Кармен Мария Мачадо

Дом иллюзий

Оригинальное название:

IN THE DREAM HOUSE: A MEMOIR

Издано с разрешения Carmen Maria Machado acting in association with The Friedrich Agency и The Van Lear Agency LLC c/o Agentstvo Van Lear LLC

Редакция посчитала необходимым оставить в тексте перевода сцены упоминания запрещенных веществ, так как они важны для раскрытия сюжета и характера героев, а также по той причине, что их упоминание негативно окрашено и не может являться пропагандой.

Все права защищены.

Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав

© 2019 by Carmen Maria Machado

This edition is published by arrangement with The Friedrich Agency and The Van Lear Agency

© Перевод на русский язык, издание на русском языке, оформление. ООО «Манн, Иванов и Фербер», 2021

* * *

Если тебе нужна эта книга, она – для тебя

Мы нагромождаем ассоциации, словно кирпичи. Память сама – разновидность архитектуры.

Луиза Буржуа[1]

Промолчи о своей боли – тебя убьют и скажут, что ты наслаждалась ею.

Зора Ниэл Хёрстон[2]

Твой разум устал. Твой разум так устал, что не в силах больше работать. Ты не думаешь. Ты погружаешься в сон. Видишь сны – день напролет. Все это тебе снится. Бесконечное, терзающее сновидение. Разве ты еще этого не поняла?

Патрик Гамильтон. Улица ангела[3]

Дом иллюзий как увертюра

Я никогда не читаю прологи. По-моему, они скучны. Если хочешь сказать что-то важное, зачем помещать это в паратекст? Что автор пытается там скрыть?

Дом иллюзий как пролог

В эссе «Венера в двух актах», рассуждая о скудости свидетельств самих африканцев о рабстве, Саидия Хартман[4] говорит о «насилии архивов». Эта концепция (также называемая «молчанием архивов») передает одну из самых неудобоваримых для человечества истин: порой историю уничтожают, а порой она изначально остается нерассказанной – так или иначе, в нашей совокупной истории непоправимо отсутствуют некие крупные части.

Слово «архив», сообщает нам Жак Деррида, происходит от древнегреческого ἀρχεῖον (читается «архейон», означает «дом правителя»). Когда я впервые узнала этимологию этого слова, меня восхитило, что в нем присутствует «дом» (я обожаю сюжеты, где есть дом с привидениями, архитектурные метафоры – моя слабость), но все же самый значимый элемент этого слова – «правитель», «власть», «авторитет». Поместить что-то в архив или не поместить – политическое решение, определяемое хранителем архива и политическим контекстом. Это справедливо и тогда, когда родители решают, что запечатлеть из раннего детства ребенка, и тогда, когда целый континент публично производит расчет со своим прошлым, как Европа и ее Stolpersteine, «камни преткновения»[5]: Здесь маленький Себастьян впервые пошел, переступая пухлыми ножонками, – здесь дом, где жила Юдит, откуда мы увели ее на смерть.

Порой свидетельство вовсе не попадает в архив – либо его не сочли достаточно существенным, чтобы записать, либо, если и записали, не сочли достаточно важным, чтобы хранить. Порой документы уничтожают умышленно, как наиболее откровенную часть переписки между Элеонорой Рузвельт и Лореной Хикок: эти письма Лорена сожгла именно из-за их недостаточной осмотрительности. Почти наверняка они были эротическими, адски-лесбийскими, особенно с учетом того, что уцелело («Я изголодалась по тебе»[6]).

Недавно умерший квир-теоретик Хосе Эстебан Муньос[7] подчеркивал: «У квир-людей особенно сложные отношения с прошлым… Когда историк пытается документировать квир-опыт прошлого, зачастую на пути у него стоит страж, представляющий традиционное настоящее». Что при этом упускают? Возникают лакуны, где людям не дано увидеть себя или найти информацию о себе. Прорехи, мешающие человеку осмыслить собственный контекст. Расщелины, куда человек падает – в непроницаемое молчание.

Архив без лакун – миф, он возможен лишь в теории, где-то во «Всемирной библиотеке» Борхеса, зарытый среди полной истории будущего, его снов и полуснов на рассвете 14 августа 1934 года. Но мы хотя бы попытаемся. «Как рассказывать недоступные истории?» – спрашивает Хартман и предлагает несколько подходов: «выдвинуть ряд теоретических рассуждений», «исследовать возможности сослагательного наклонения (грамматические формы, выражающие допущения, сомнения и пожелания)», написать историю «с архивом и вопреки архиву», «вообразить то, что невозможно верифицировать».

Насилие над женщинами так же старо, как наша способность к психологической манипуляции и жестокости в отношениях, но общепринятая концепция этого насилия сложилась не более чем полвека тому назад. Разговор о домашнем насилии в однополых и квир-сообществах начался еще позже, и об этом широкой публике известно еще меньше. По мере того как мы осмысляем формы, которые принимает нынче насилие в интимной жизни, появляются все новые понятия: мужчина-жертва, женщина-насильница, квир-жертвы и квир-насильники – очередные призраки, всегда обитавшие здесь, в доме правителя. Современные ученые, писатели, мыслители обладают новыми инструментами для проникновения в тайны архивов, подобно тому, как историки и другие специалисты уже сумели применить к прошлым векам современное понимание квир-сексуальности. Задумаемся: какова же топография лакун? Где они находятся? Какой путь приведет нас к цельности? Как воздать справедливость людям, пострадавшим в прошлом, если не осталось материальных доказательств их мучений? Как направить нашу архивную работу к справедливому воздаянию?

Мемуары в основе своей – акт воскрешения. Пишущий воссоздает прошлое, реконструирует диалоги. Выжимает смысл из давно забытых событий. Месит глину воспоминаний и записей, фактов и истолкований, лепит из них единый ком, раскатывает в плоский блин. Манипулирует временем, воскрешает умерших. Помещает себя и других в необходимый контекст.

Вот что я вношу в архив: домашнее насилие среди партнеров с общей гендерной идентичностью вполне возможно и не так уж редко, и оно может выглядеть, например, так. Я говорю в тишину. Я бросаю камень своего рассказа в глубокую расселину, измеряю ее глубину тихим отголоском падения.

Часть I

Эрос вновь меня мучит истомчивый –

Горько-сладостный,

Необоримый змей[8].

Сапфо

Дом иллюзий как не-метафора

Полагаю, о Доме иллюзий слышали все. Ведь он существует на самом деле. Высится неподалеку от леса, на краю лужайки. У него и фундамент есть, хотя слухи, будто в фундаменте погребены мертвецы, почти наверняка ложь. Когда-то с крепкой ветки дерева свисали качели, но теперь болтается лишь одинокая петля. Возможно, вы слышали и рассказы о хозяине дома, но, уверяю вас, это вымысел. Хозяин – не отдельный человек, а весь университет. Целый городок хозяев! Можете себе представить?

Большинство ваших предположений вполне точны. Есть и пол, и стены, и окна, и крыша. Если вы считаете, что в доме две спальни, вы одновременно и правы, и нет. Кто может утверждать, что спален всего две? Любая комната может служить спальней, достаточно поставить кровать. А порой и кровати не нужно, главное, чтобы здесь ночевали. Назначение комнаты придумывает ее обитатель. Его действия важнее замыслов архитектора.

Я затрагиваю этот вопрос потому, что важно помнить: Дом иллюзий материален. Он материален так же, как книга, которую вы держите в руках, а пугает куда меньше, чем она. Стоит мне захотеть, и я дала бы вам адрес, чтобы вы поехали туда, посидели в машине перед Домом иллюзий, попытались вообразить, что происходило внутри. Ездить туда я не советую – но вы можете. Никто вас не остановит.

Дом иллюзий как плутовской роман

До встречи с женщиной из Дома иллюзий я жила в крошечной трехкомнатной квартирке в Айове. Дом был в ужасном состоянии: развалюха для бедноты, собрание эклектичных, кошмарных деталей. Внизу было помещение – мы с соседями именовали его «комнатой убийцы»: кроваво-красные стены, пол и потолок, а в довершение потайной люк и онемевший стационарный телефон. А еще в цокольном этаже располагалась поистине лавкрафтова система отопления, простиравшая длинные щупальца во все концы дома. В сырую погоду парадная дверь набухала, словно подбитый глаз, и не желала открываться. Огромный двор был обрамлен ядовитым плющом, деревьями, подгнившим забором. Посреди чернело кострище.

Я жила с Джоном, Лорой и их котом Токио. Они были парой – бледные и длинноногие экс-жители Флориды, которые вместе учились в каком-то хипповском колледже и приехали в Айову писать дипломы. Воплощение флоридской аффектированности, эксцентричности и – в итоге – единственное, что после Дома иллюзий поможет мне не вовсе разлюбить этот штат.

Лора была похожа на кинозвезду из старых фильмов: эфирное создание, широко распахнутые глаза. Суховатая, высокомерная, с потрясающим чувством юмора, она писала стихи и собиралась получить диплом по библиотечному делу. Она и правда казалась настоящим библиотекарем, мудрым проводником общественного знания, который укажет тебе путь, куда бы ты ни шел. А Джон выглядел как помесь рокера с нашедшим Бога профессором не от мира сего. Он закручивал кимчхи и кислую капусту в огромных банках и выставлял их на кухонном столе, следя за ними, как безумный ботаник; однажды он битый час пересказывал мне сюжет романа «Наоборот»[9] во всех подробностях, включая его любимый эпизод, в котором эксцентричный и злобный антигерой инкрустирует панцирь черепахи драгоценными камнями и несчастное создание, «не в силах нести на себе вес этой ослепительной роскоши», умирает под ее бременем. При первой встрече Джон сказал мне:

– Хочешь посмотреть мою татуировку?

Я ответила:

– Да.

Тогда он сказал:

– Ладно, будет похоже, будто я показываю тебе член, но на самом деле нет, честное слово.

Он высоко задрал штанину шорт, и почти в самом паху обнаружилась сделанная без машинки татуировка перевернутой церкви.

– Это перевернутая церковь? – спросила я.

Он улыбнулся и пошевелил бровями – не похотливо, но с искренним лукавством – и уточнил:

– Это как посмотреть.

Однажды, когда Лора вышла из их комнаты в обрезанных джинсах и лифчике от купальника, Джон поглядел на нее с подлинной, незамутненной любовью и произнес:

– Ох, девонька, я бы вырыл тебе яму для водопоя.

Как полагается герою плутовского романа, достигнув совершеннолетия, я пустилась скакать из города в город, всюду обретая родственные души, большую группу опекунов, заботившихся обо мне (нежные опекуны, сердечные опекуны). Аманда, подруга из колледжа, с которой я делила кров до двадцати двух лет, – ее острый, логический ум, ровный нрав и спокойный юмор сопутствовали моему превращению из запутавшегося подростка в запутавшуюся, не вполне взрослую женщину. Анна из команды регби, красящая волосы в розовый цвет, первая вегетарианка и лесбиянка среди моих знакомых, которая способствовала моему каминг-ауту, словно благосклонная ЛГБТ-богиня. Лесли, после первого ужасного разрыва утешавшая меня сыром бри, двухдолларовым вином и общением с ее любимцами: плотно сбитая коричневая питбульша Молли облизывала мне лицо, когда я в очередной раз впадала в истерику. Все, кто читал и комментировал мой Живой Журнал, который я прилежно вела с пятнадцати до двадцати пяти лет, выворачивая кишки наизнанку перед пестрым сбродом поэтов, квиров, чудиков, программистов, фанатов компьютерных ролевиков и авторов фанфиков.

К числу таких опекунов принадлежали и Джон с Лорой. Они всегда были рядом, близки друг с другом на один лад, со мной – на другой, как с любимой сестренкой. Не то чтобы они присматривали за мной – они были героями собственной истории.

А эта история – моя.

Дом иллюзий как перпетуум-мобиле

В восемь лет во время уроков физкультуры, когда меня на бейсбольном матче отправляли в аутфилд, я играла в такую игру: устраивалась так далеко от всех, что ни один из мячей, пущенных одноклассниками, не долетал до меня, а учительница вроде не замечала, что я сижу, раздвинув ноги, в высокой траве.

Учительница, мисс Лили, была приземистой и коренастой, стриглась очень коротко, и кто-то из ребят в классе назвал ее лесбиянкой. Я тогда понятия не имела, что это значит (не уверена, что и тот мальчик знал). Шел 1994 год. Мисс Лили носила мешковатые тренировочные штаны, ярко-зеленые и лиловые пятна сливались на них в абстрактный, выколи глаз, узор. (Когда в воскресной школе мы читали историю Иосифа и его многоцветного плаща, на ум мне лезло это одеяние мисс Лили.) Синтетическая ткань шуршала на ходу, всегда можно было издали заслышать приближение учительницы. Ясно помню, как она пыталась научить нас работать с разными группами мышц – она провела линию, рассекая надвое свое тело от головы и до паха. Когда рука достигла низа, детишки захихикали. Далее она показала нам, где у нас правая и где левая сторона, как включать каждую независимо, а затем в тандеме. Завращала руками, словно карусель.

– Зарядка! – твердила она, касаясь правой рукой носка левой ноги, затем левой рукой носка правой. – У вас одно лишь тело, на всю жизнь! Берегите его.

Может, она и вправду была лесбиянкой.

Сидя в траве во время бейсбольных матчей, я вырывала все сорняки в поле зрения, после чего руки пахли грязью и диким луком. Я ломала стебли одуванчиков, дивясь липкому молочно-белому соку. Суть игры: берешь одуванчик и трешь с силой под подбородком – прямо над тонким белым шрамом, который остался после того, как я, совсем маленькая, упала в ванной, – трешь, пока цветок не начнет рассыпаться, и если подбородок пожелтеет, значит, ты влюблена.

В восемь лет я была тощая, как тростинка, и тревожная. Обычно слишком на взводе, чтобы предаться мечтам, но сидение в траве приносило мне своего рода покой. Во время уроков физкультуры я всегда брала оторванную головку одуванчика и терла ею подбородок, пока цветок не превращался в мокрый горячий шар, больше похожий на еще не распустившийся бутон.

Фокус – или шутка – в том, что желтизна всегда переходит на кожу. Одуванчик всегда отдает свой цвет. У него нет тайн, капризов, чувства самосохранения. И потому уже в детстве мы понимаем то, чего еще не можем сформулировать: диагноз не меняется. Мы всегда будем ощущать голод, всегда будем хотеть. Наши тела и умы всегда будут тянуться к чему-то – признаем мы это или нет, все равно.

И как гибель одуванчика сообщает нам нечто о нас самих, так сообщает и наша собственная гибель: наши тела – экосистемы, они отбрасывают частицы себя, замещают их и восстанавливают, покуда мы не умрем. А когда умрем, наши тела накормят голодную землю, наши клетки станут частью других клеток, и в мире живых, где мы пребывали прежде, люди будут целоваться, держаться за руки, влюбляться, трахаться, смеяться, плакать, обижать друг друга, исцелять разбитые сердца, начинать войны, вытаскивать спящих детей из автокресел, орать друг на друга. Если б кто обуздал эту энергию – этот вечный, гложущий голод – мог бы с ее помощью творить чудеса. Мог бы толкать Землю, дюйм за дюймом, сквозь космос, пока планета не налетит сердцем на Солнце.

Дом иллюзий как точка зрения (упражнение)

Ты не всегда была Ты. Я была целой – симбиоз моих лучших и худших частей – а потом раскололась (в одном из смыслов этого слова): аккуратно отрезанная половина приняла форму первого лица – уверенная в себе женщина, детектив, искательница приключений – и другая, вечно вздрюченная и дрожащая, как мелкая собачонка.

Я уехала и просто жила: перебралась на Восточное побережье, написала книгу, поселилась с красивой женщиной, вступила в брак, обитала в залитой солнцем квартире, всерьез подумывала завести собаку. Многое узнала: как делать «Манхэттен», использовать в соусе крахмалистую воду из-под спагетти и рисовать – типа того.

А ты. Ты взялась за работу – проверять стандартизированные тесты. Раз в две недели на протяжении года ты ездила в Индиану – семь часов в один конец. Вторая половина твоей диссертации на степень магистра искусств – по большей части мусор. Ты рыдала на глазах у многих людей, ты пропускала чтения, вечеринки, суперлуния. Ты пыталась рассказать свою историю людям, неспособным слушать. Ты выставляла себя дурой – на все лады.

Я думала, ты умерла, но сейчас, когда я пишу, я в этом не уверена.

Дом иллюзий как завязка

Ты видишь ее будним вечером, ужиная с общей знакомой в Айова-Сити в закусочной – стены там сплошь стеклянные. Она потная, только что из спортзала, светлые, почти белые волосы стянуты на затылке в короткий пучок. Ослепительная улыбка, хрипловатый голос – словно тележка ползет по щебню. Эта смесь мужественности и женственности сводит тебя с ума.

Вы со знакомой рассуждаете о телевидении. Когда она вошла, ты как раз жаловалась на сюжеты о мужчинах – сплошь мужские истории, только мужские истории нам и показывают. Она смеется и подтверждает это. Говорит тебе, мол, только что перебралась из Нью-Йорка, получает пособие по безработице и подается в магистратуру по искусству. Она тоже писательница.

Каждый раз, когда она открывает рот, что-то внутри тебя рушится. Ты почти ничего не запомнишь об этом ужине, только одно: под конец тебе так хотелось его продлить, что ты заказала чай, подумать только. Ты пьешь его – глоток кипятка и трав обжигает нёбо – и пытаешься не таращиться на нее, быть очаровательной и непринужденной, в то время как желание охватывает все твое тело. Прежде нравившиеся тебе женщины проплывали мимо, недоступные, а она дотрагивается до твоей руки и смотрит прямо на тебя, и ты чувствуешь себя как ребенок, впервые покупающий что-то за собственные деньги.

Дом иллюзий как мемориальный дворец

С улицы виден дом. Вот парадная дверь, но ты никогда не входишь через парадную дверь.

И вот вдоль дорожки все те мальчики, что обожали тебя в детстве. Колин, сын дантиста, сказавший тебе полушепотом, что у тебя красивое платье. Ты глянула вниз, проверяя, и потом весело ускакала прочь. (Кокетка, уже тогда! Твоя мать рассказала тебе эту историю: ты была так мала, что сама ее не запомнила.) Сет, который в шестом классе купил тебе новенькую книгу «Аниморфов»[10] – ту, где Кэсси на обложке превращается в бабочку, – и уговорил свою маму отвезти его к тебе домой, чтобы вручить подарок. Адам, твой любимый друг, он работал в местном кинотеатре и приносил домой мусорные пакеты, полные вчерашнего попкорна, и показывал тебе фильмы, которые родители никогда бы не позволили тебе смотреть: «Помни», «Танцующая в темноте», «Криминальное чтиво», «Малхолланд Драйв» и Y Tu Mamá También[11]. Адам записал тебе столько дисков. Некоторые казались тебе нелепыми. Там была группа, уничтожавшая свои инструменты перед микрофоном. Ты закатила глаза: «Какая ерунда». Но потом мама Адама взяла вас обоих в Филадельфию в январе на концерт Godspeed You! Black Emperor[12]. Ожидание затянулось допоздна, вы съежились вместе под одной кофтой с капюшоном. Музыка была витиеватой, калейдоскопической, невыразимо прекрасной. Ты не знала, какими словами обсуждать смесь записи и живого звука и как гармония волной перекатывается через тебя, заставляя вибрировать каждую часть тела. Ты не знала, что делать с любовью Адама, с ее постоянством и нетребовательностью. А потом Трейси, у него был брат-близнец Тимми. Они мормоны, очень милые, и ты влюбилась в Тимми, а Трейси влюбился в тебя. Однажды ты заказала в интернете бесплатную «Книгу мормона» и в итоге два часа проговорила с молодым парнем – очень красивым, судя по голосу, – который позвонил из Солт-Лейк-Сити выяснить, откуда у тебя интерес к их религии. Ты не могла ответить: «Я заказала эту книгу, потому что влюбилась в одного из близнецов-мормонов, а второй влюбился в меня». Вместо этого ты два часа что-то бормотала про богословие, пока с сожалением не положила трубку. Но что касается близнецов – к их чувствам ты относилась подозрительно, потому что не видела причины любить тебя – ни твое тело, ни твои мысли. Столько нежности было тобой отвергнуто. Чего ты искала?

Задний двор: университет. Столько непрошенных влюбленностей и – наконец – худший на свете секс. Однажды посреди зимы ты проехала через четыре штата, чтобы переспать с мужчиной в сельской части Нью-Йорка. Было так холодно, что молочко для лица замерзло в тюбике. Секс, разумеется, вышел скверный, но особенно отчетливо ты помнишь, чего хотела от той ночи. Ты хотела так распалиться желанием, чтобы проехать через четыре штата. Хотела, чтобы кто-то был тобой одержим. Как осуществить это? Всю ночь ты не спала, мешал фонарь на парковке за окном его спальни. И почему у мужчин никогда не бывает занавесок? Как добиться, чтобы тот, кого ты хочешь, захотел тебя? Почему тебя никто не любит?

Кухня: сайты свиданий – OkCupid, объявления на Craigslist. Жила в Калифорнии, пыталась встречаться с женщинами, но не получилось, потому что лесбиянки в Области залива Сан-Франциско[13] подозрительно относятся к бисексуальности как таковой. А значит – длинная цепочка мужчин, милых, ужасных и старших годами. Студентов и тех, кто уже окончил университет. Астрофизик, несколько программистов. Один парень с яхтой в марине Беркли. Потом переехала в Айову, там куча отвратительных знакомств, включая мужчину, на которого ты потом натыкалась в приемной своего психотерапевта. Он играл на пианино. Возможно, учился на врача? Поди вспомни.

Гостиная, кабинет, ванная: бойфренды или почти бойфренды. Кейси, Пол, Эл. Кейси – худший из всех. Эл – самый добрый. Пол – сногсшибательное совершенство: он и трахал тебя, и кормил тебя, и пытался научить любви к Калифорнии. Он был так хорош. Ты любила пушок на его заднице, неожиданно мягкую щетину подбородка, сильные руки. Мечтала заползти внутрь него и чтобы он заполз внутрь тебя. С ним ты чувствовала себя и умной, и желанной, и сексуальной. Он порвал с тобой, потому что не любил тебя – вполне достаточная причина для разрыва, хоть в ту пору ты и мечтала умереть.

Спальня: туда не ходи.

Дом иллюзий как путешествие во времени

Один из преследовавших тебя вопросов: знание сделало бы тебя умнее – или тупее? Если бы однажды в твоей спальне замерцал млечно портал и вошла ты, но старше, и сообщила тебе то, что ты знаешь теперь, – стала бы ты слушать? Ты уверяешь себя, что стала бы слушать, но, скорее всего, врешь: ты же не слушала никого из умных и мудрых друзей, когда они признавались, что боятся за тебя, так с чего бы тебе слушать своего двойника, протиснувшегося каким-то образом из утробы времени, как протискиваются новорожденные?

Есть теория о путешествиях во времени, принцип самосогласованности Новикова: Новиков утверждает, что, будь даже путешествия во времени возможны, все равно не получилось бы возвратиться вспять и изменить уже произошедшие события. Если бы нынешняя ты могла вернуться в прошлое, ты могла бы сделать некие новые наблюдения – наблюдения, имеющие преимущества знания задним числом в режиме реального времени, – однако ты не смогла бы, к примеру, воспрепятствовать знакомству твоих родителей, потому что оно уже, по определению, произошло. Сделать это так же невозможно, утверждает Новиков, как пройти сквозь кирпичную стену. Время – его сюжет – зафиксировано.

Новиковский путешественник во времени – жалкий идиот, слишком поздно осознавший, что путешествие в прошлое раз и навсегда скрепило ту самую судьбу, которой хотелось избежать. Может быть, ты приняла голос будущей тебя, кричащей сквозь стены, за что-то иное: за стук сердца, ускоряющийся от желания, неистовый – а потом мурчанье.

Дом иллюзий как В город прибывает незнакомка

Однажды она пишет тебе эсэмэс, просит отвезти ее в аэропорт Сидар-Рапидс, где она встречает подругу. Разумеется, ты соглашаешься. Ради красивой женщины ты была готова практически на все. (Много лет назад, когда ты жила в Калифорнии, твоя потрясающе красивая коллега позвонила в семь утра, потому что ей требовалось «прикурить» от чужого аккумулятора. Десять минут – и ты выскочила из постели и уже мчалась туда, а когда открыла капот ее машины, еще и принялась внимательно рассматривать все эти механизмы, как будто в чем-то разбиралась.)

В машине ты, заболтавшись, пропускаешь съезд, проносишься мимо стриптиз-клуба, магазина мужской косметики и знака, указывающего путь в аэропорт. Добравшись наконец и припарковавшись, ты отправляешься в зал получения багажа и видишь, как эти две изящные красавицы бегут навстречу друг другу. Одна – брюнетка, другая – блондинка, словно Джейн Рассел и Мэрилин Монро. Блондинка садится, брюнетка устраивается у нее на коленях, они смеются и целуются (вот бы посмотреть такой вариант «Джентльмены предпочитают блондинок»). Ты отворачиваешься и рассматриваешь рекламу Университета Айовы.

В машине брюнетка весело, искренне смеется всем твоим шуткам. Ты незаметно поглядываешь на нее в зеркало заднего вида. Высаживаешь их в городе.

Несколько дней спустя ты говоришь с общей знакомой.

– По-моему, ты ей нравишься, – замечает она.

– Горячая штучка, – признаешь ты. – Но у нее есть пара. Я только что – буквально – забирала ее подружку из аэропорта.

– Ну да, – отвечает общая знакомая, – но у них свободные отношения. Так она мне говорила. Я просто передаю, – она вскидывает руки, изображая непричастность. – Она частенько тебя упоминает.

Твое сердце бьется в грудной клетке, словно зверек.

Дом иллюзий как лесбийская культовая классика

Вы договорились провести вечер у нее дома. Собираетесь смотреть «Отважный маленький тостер»[14], мультфильм, который ты в последний раз видела в детстве, но помнишь, как ты его любила и как он тебя пугал.

Вы сидите в нескольких сантиметрах друг от друга на зеленом бархатном диване, на журнальном столике потеют стаканы. Когда начинается твоя любимая сцена – сданные в утиль машины жалобно поют о прежней своей жизни, и ты понимаешь, что теперь они сделались бесполезными и вот-вот умрут, – ее указательный палец скользит по твоей ладони, и спазм желания пронзает тебя. Ты знаешь этот прием. Ты сама столько раз пускала его в ход: мол, я очень стесняюсь, не смею повернуться к тебе и сказать, чего я хочу, притворюсь, будто не вполне контролирую один-единственный блуждающий палец. Фильм заканчивается, и вы обе сидите в темноте. Нервничая, ты пускаешься болтать о пустяках:

– Знаешь, этот фильм снят по книге, которая получила «Небьюлу»? Премию…

Она целует тебя.

Наверху падаете на ее кровать. Она никогда не целует дважды в одно место. Потом спрашивает:

– Мне бы хотелось снять с тебя блузку – можно?

Ты киваешь, она делает это. Ее рука продвигается к застежке твоего бюстгальтера.

– Это тоже можно? – спрашивает она.

Комната пахнет лавандой, или тебе так запомнилось, потому что лавандовым было ее одеяло. Каждый раз, перемещая руку, она спрашивает: «Можно?», и ты с восторгом повторяешь: «Да», как будто волна тебя накрывает с головой и ты бы радостно так и захлебнулась – все позволяя.

Дом иллюзий как знаменитые последние слова

– Мы можем трахаться, – говорит она, – но влюбляться друг в друга нам нельзя[15].

Дом иллюзий как исповедь

Она была малорослая, бледная, худая как жердь, андрогин, и невероятно гордилась своими дивными светлыми волосами. Голубые глаза, непринужденная улыбка. Теперь уже неловко признаваться, что ты восхищалась ей на странный, старомодный манер. Родом она была из Флориды, однако казалась истинной аристократкой из Новой Англии. Училась в Гарварде, щегольски выглядела в блейзерах, а уж более стильного аксессуара, чем ее обтянутая кожей набедренная фляга, тебе не доводилось видеть.

Ты всегда подозревала, что в области желаний ты не слишком изощренна, и вот оно: все эти факторы вывернули твой мозг наизнанку, вагина превратилась в желе. Может быть, ты всегда была такой, гедонистка-плюс-карьеристка, плюс-плюсовна, только не догадывалась.

Вы ровесницы, но тебе казалось, что она старше: мудрее, опытнее, более светская. Она успела поработать в издательстве, путешествовала за границей, свободно говорила по-французски. Она живала в Нью-Йорке и организовывала корпоративы для литературных журналов. И, как выяснилось, питала слабость к фигуристым – даже пухленьким – очкастым брюнеткам. Сама Богиня не подобрала бы пару удачнее!

Дом иллюзий как воплощенная мечта

Тебе нравится писать, сидя напротив нее; вы обе с азартом стучите по клавиатуре, иногда переглядываетесь, перегибаясь через мониторы ноутбуков, и забавно гримасничаете. За ужином в ресторане она заказывает сашими из тунца и кладет дольку тебе на язык. Плотный, словно губа, кусочек. Постепенно тает. Она берет мартини с водкой, тебе начинает нравиться его солоноватый вкус. Она читает твои рассказы, восхищается красотой твоих фраз. Тебе она читает вслух старый очерк – о том, как родители запрещали ей есть сладкие хлопья. Ты твердишь ей, очень часто, какая она забавная, до колик.

Дом иллюзий как удача в чистом виде

Проблема еще и в том, что ты чувствовала себя незаслуженно удачливой – ты, толстая девица со странностями. Она сделала то, чего бы ты хотела от миллиона других: не задерживаясь на случайных маркерах социальной валюты, разглядела сразу твой ум, мощнейший талант, остроумие и умение дать отпор засранцам.

Когда ты начала писать об ожирении – давным-давно, еще в Живом Журнале, – какой-то комментатор сообщил, что ты, конечно, мила, умна и прелестна, вот только, пока не схуднешь, перебирать любовников особо не надейся. Ты помнишь, как сначала возмутилась, а потом приняла реальность, практический смысл его слов. Ты так злилась на весь свет.

И когда появилась она, ты гадала, случается ли подобное с большинством людей – чтоб прямиком от нужды к удовлетворению, чтобы вот так желание обнаружило себя и было удовлетворено в разумной последовательности. Раньше такого не было, всегда выходило криво. Сколько раз ты говорила себе: «Если б я выглядела чуточку иначе, я бы утопала в любви»? И вот ты утопаешь в любви, и не пришлось менять в себе ни единой клеточки. Повезло тебе.

Дом иллюзий как путешествие в Саванну

Это была твоя идея – поехать в Джорджию на весенние каникулы. Ты никогда не бывала на юге, не бывала по-настоящему, и как раз начала писать о Джульетт Гордон Лоу[16] и ее доме в Саванне. Двенадцать часов езды, пустяки. К тому же март, холод, зима затянулась. Тебе хочется на солнышко. И ты спрашиваешь ее, не поедет ли она за компанию. Она говорит «да». В торговом центре ты покупаешь новое белье.

Она садится за руль твоего автомобиля, и вы выезжаете из Айовы еще до восхода солнца. Ты почти сразу засыпаешь, а когда просыпаешься, идет снег, и она гонит на большой скорости. Ты выпрямляешься, протираешь глаза. Дорожный знак предупреждает, что полоса заканчивается, нужно вливаться в поток. Она опоздала и, пытаясь повернуть, влетает в выбоину. Взрывается шина.

Вы чуть-чуть не доехали до Сент-Луиса. Она сворачивает на обочину, ты вызываешь аварийную службу. Приезжает мастер, ставит докатку, объясняет, где по пути можно купить новую шину. Ты делаешь все так, как он посоветовал, и затем она снова садится за руль, но через несколько миль, уже на автостраде, новая шина тоже спускает. Ты заезжаешь в ремонт, предназначенный для большегрузов; ужасно смешно смотрится среди этих махин твой маленький «хёндэ» со всеми этими либеральными наклейками на бампере. Начало 2011 года, тема однополых браков тлеет, разгорается в некоторых штатах, в других искру заливают водой. Министерство юстиции заявило, что больше не будет настаивать на соблюдении Акта о защите брака[17]. Что-то меняется.

Вы сидите и ждете. Ты заплакала – от стыда, что твой автомобильчик подвел вас в самом начале путешествия. Она извиняется, говорит, это ее вина, ты возражаешь – нет, не ее. «Машинка фиговая», поясняешь ты.

Она смеется.

– По-моему, это тоже приключение. То ли еще будет!

Механик, похоже, обратил на вас внимание. То есть обратил внимание на вашу, как он бы сказал, извращенность, она ведь зашкаливала – ваша внешность, близость ваших тел, сочетание этих признаков и наклеек на бампере, а может, он обладает шестым чувством – но, по крайней мере, обо всем этом он ничего не говорит, спасибо ему. А говорит он, что тебе продали шину всю в огромных, не заделать, дырках. Он бы поставил новую, вот только у твоего автомобиля необычные шины, редкий размер, поищите, мол, такие в большом городе. Он снова устанавливает докатку. Теперь за руль садишься ты. Где-то в Иллинойсе удается наконец найти подходящую шину.

Ты останавливаешься на парковке перед отелем, и она, перегнувшись через спинку сиденья, целует тебя. Целует верхнюю губу, потом нижнюю, как будто каждая из них заслуживает особой нежности. Потом откидывается на спинку сиденья и смотрит на тебя – пристально, задумчиво, как на картину. Гладит твое запястье – внутреннюю сторону, где кожа тоньше. Ты чувствуешь, как твое сердце бьется где-то далеко, словно за стеклом.

– Не могу поверить, что ты выбрала меня, – говорит она.

В номере она стаскивает с тебя новые трусы и зарывается лицом промеж твоих бедер.

Саванна – теплая, душистая. На деревьях испанский мох, в фонтанах вода подкрашена зеленым ко Дню святого Патрика. Дом Джульетт Гордон Лоу – красивый, беспорядочно выстроенный особняк, наполненный антиквариатом.

Под вывеской у входа «Здесь родилась Джульетт Гордон Лоу» она обжимается с тобой во все более забавных позах, и, входя внутрь, вы обе хихикаете. Пожилые женщины-смотрительницы, все накрашенные, словно трансвеститы, с подведенными глазами, в глухом молчании выслушивают ваши восклицания – как, мол, вам нравится сама идея герлскаутов.

Экскурсия потрясающая. Джульетт, думаешь ты, видимо, была лесби. Гид рассказывает, что она терпеть не могла свой дом – мебель, ворота – и взялась сама их переделывать. Научилась ковать железо. Почему ты принимаешь за лесби всех женщин с характером, которые не желают подчиняться правилам? Психиатр повеселился бы от души, выявляя причину твоих иллюзий (впрочем, в твою пользу говорит ее портрет на стене – в мужской рубашке с пуговицами на воротнике и в шляпе егеря она уж точно выглядит самой заправской лесби).

Потом вы гуляете вдвоем по старому кладбищу. Она целует тебя за склепом, пытается уговорить тебя на секс прямо тут. Ты противишься из уважения к мертвым, но она так красива. Откуда-то возникает смотритель кладбища, вы поспешно приводите себя в порядок и уходите, хохоча.

Вы едете в Тайби-Айленд и заказываете морепродукты – едите одни только морепродукты, вскрывая раков и подгребая гребешки. Полный рот масла, воды, соли и волокон. Поев, вы идете на пляж, забредаете в воду. Видите дельфинов.

Время от времени ее телефон звонит, она улыбается и отходит немного в сторону, чтобы рассказать Вэл об этом путешествии. Исчезая вдали, она не перестает махать тебе рукой.

В последний день в городе посреди улицы на тебя набрасывается пьяница. Вы держитесь за руки, и тут он подходит, хватает тебя. Она орет:

– Отпусти ее! – И боевым приемом выкручивает ему руку. Мужчина пятится, удивленный, посылает вас обеих на хрен и бредет прочь.

Ты долго не можешь унять дрожь. На пути к машине она извиняется, еще и еще раз, за то, что не вмешалась раньше.

– Раньше, чем в ту же секунду? – переспрашиваешь ты.

– Я за милю видела, как он к нам приближается. Видела, что у него на уме, – поясняет она. – Для тебя это ново, но я-то встречалась с женщинами. Это входит в правила игры. Это риск, которого следует ожидать.

Поездка домой – безумная, почти бредовая. Полстраны – из Северной Каролины до Чикаго – за один день, словно сбрендили. Так бы и ехала, думаешь ты, вечно, вперед и вперед, лишь бы она была рядом.

Дом иллюзий как любовный роман

Через неделю после возвращения из Саванны вы трахаетесь на твоей постели, ты кончаешь, и она говорит: «Я люблю тебя». Вы обе вспотели, силиконовый страпон все еще остается в тебе (когда ты встречалась с мужчинами, тебе нравилось ощущать, как после всего член обмякает в тебе, а теперь ты задыхаешься у нее на груди, потом сдвигаешься в сторону, и он выскакивает обратно, как был, прямой, гладкий, и все же утомленный).

Ты смотришь на нее сверху вниз, спазмы оргазма смягчают твою растерянность[18].

Она зажимает рукой рот.

– Извини, – говорит она.

– Ты правда хотела это сказать? – спрашиваешь ты.

– Я не хотела прямо сейчас, – отвечает она, – но да, я хотела это сказать.

Долгая пауза. Потом ты говоришь:

– Я тоже тебя люблю.

Это как-то до глупости, до ужаса правильно, ты даже не понимаешь, почему не осознала этого до сих пор.

– Что же мне делать, если я не попаду в программу Айовы? – бормочет она. – Я хочу остаться здесь с тобой. Только этого и хочу.

Дом иллюзий как Déjà Vu

Она любит тебя. Она видит твои сложные, невыразимые нюансы. Ты для нее единственная во всем мире. Она тебе доверяет. Она старается беречь тебя. Она хочет, чтобы вы состарились вместе. Она считает тебя красивой. Она считает тебя сексуальной. Порой ты заглядываешь в телефон, а она послала тебе нечто ошеломительно грязное, и желание бьет тебя промеж ног. Порой, поймав на себе ее взгляд, ты чувствуешь себя счастливейшим человеком во Вселенной.

Дом иллюзий как роман воспитания

Я не ходила на свидания в том возрасте, когда большинство людей это делает. Когда прочая молодежь выясняла, что такое хорошие и плохие отношения, я была отчаянной чудачкой: много молилась и хранила целомудрие.

В тринадцать лет у костра в летнем христианском лагере я была спасена. Основную часть лагерной недели я плела пластиковые ремешки и лазала по деревьям, но тут вожатые – сами двадцати с небольшим лет – раздали нам смор[19] и призвали подумать обо всем дурном, что мы сделали в жизни. Утром мне выдали «Свидетельство рожденной заново», напечатанное на тонкой шероховатой бумаге. В нем был указан точный момент духовного преображения: 22.20, намного позже отбоя.

С этого момента я стала антихипстером, я восприняла Благую весть со всей серьезностью, на какую была способна. Разгуливала с наклейкой на ранце: «Спроси меня, почему я христианка». Носила кольцо со словами «Истинная любовь ждет». Ходила в церковь, и мне это нравилось. Я верила, что Иисус мой спаситель, что мое спасение – его личная забота, столь же личная, как любовь моих родителей ко мне.

Когда мне было шестнадцать, в нашу Объединенную методистскую церковь назначили нового помощника пастора, Джоэла Джонса. Когда он знакомился с приходской молодежью, я почувствовала удар глубоко в паху. Он был красив, с эспаньолкой и рыжеватыми прямыми волосами, падавшими ему на лоб. Немного пухловат, но самую малость. На пальце – обручальное кольцо. Пожимая руку, он пристально посмотрел мне в глаза.

Джоэл много времени проводил с нами. Помимо обычных церковных обязанностей, участвовал в молодежных мероприятиях. Он читал умные, прогрессивные с политической точки зрения проповеди, сеявшие среди старшего поколения паствы хаос и возмущение, а меня это приводило в восторг. Иногда я задерживалась после службы. Он всегда разговаривал со мной как со взрослой, не путал мое имя.

Когда я училась в выпускном классе, наша церковь установила контакт с методистской общиной Лихтенбурга, что в Южной Африке, где собирались устроить молодежный лагерь. Группа взрослых – в их числе был и Джоэл – решила осмотреться на местности, и меня пригласили в эту поездку.

Мы вылетели из промозглой зимы американского северо-востока и попали в разгар лета в южном полушарии. Лагерь раскинулся на большой ферме за городом. Роскошно обустроенная усадьба с бассейном, большим белым фонтаном; вдоль дороги – забор. Ребята – от моего возраста, то есть семнадцати лет, до девяти – жили в переоборудованном сарае. Я вела кружок ремесел. Мы собирались у костра. Играли на гитаре и спонтанно исповедовались друг другу.

Повсюду бегали бурбули – африканская порода огромных псов, похожих на мастифов. С ними носилась вприпрыжку недавно ощенившаяся сука с оттянутыми сосками, ее крупные малыши лезли друг другу на голову, тыкались носами нам в руки. Владелец фермы выращивал подсолнухи, чьи светящиеся головки всегда поворачивались вслед за солнцем – однажды он завез нас на середину поля показать, как они следуют за путем солнца по небу. Земля вокруг была такая ровная, что, поглядев в любую сторону, ты различал там черную, пронизанную молниями тучу где-то на горизонте – до нас гроза никогда не доходила. Впервые я оказалась так далеко от дома.

Каждый вечер, когда весь лагерь засыпал, я садилась поболтать с Джоэлом. Он открыто и честно говорил о своей вере и о том, как боролся со своими грехами: гордыней, ревностью и – тут его голос становился тише – похотью.

– Я должен служить Богу, – сказал он однажды вечером, когда комары жалили наши конечности в темноте. – Но я так слаб. Каждый день я борюсь со своими инстинктами, и нередко инстинкты побеждают.

Он закрыл лицо ладонями. Я потянулась к нему, дотронулась до его руки, и он не отшатнулся. Когда он заговорил снова, я пальцами чувствовала вибрацию его голоса.

– Я должен вести всех этих людей и быть им примером, но порой я сомневаюсь, гожусь ли для этого дела. Возможно, тут нужен человек лучше меня.

Никогда я не слышала, чтобы кто-то так отзывался о себе.

– Я не знаю, чего Бог хочет от меня, – сказал он наконец. – Как от служителя и как от мужчины.

Мне хотелось плакать. Я задумалась над собственными изъянами и похотями и над тем, как моя жизнь разваливается на куски. Родители все время ссорились. Прошло много лет с тех пор, как на меня напали, но это все еще вторгалось в мои сны, и я напрягалась, если ко мне притрагивались. Я часто думала о сексе и страшилась. Я постоянно плакала, ничего не могла понять. Чего же Бог хочет от такой, как я?

Однажды ночью мы с Джоэлом вытащили спальные мешки наружу и устроились друг подле друга под звездами. Я никогда не видела небо вот так, без примеси городского света. Млечный Путь сиял ошеломляюще ярко, вещество звезд размазалось по черноте. Здесь, в нижней части глобуса, были другие созвездия. Сверкали планеты, проносились по небу спутники. Проснувшись, я увидела в нескольких сантиметрах от своего носа навозного жука, он катил по траве маленький коричневый шарик. Обычно я до смерти боюсь насекомых, но в тот момент я была открыта, готова удивляться всему. Упорное, медленное продвижение жука показалось мне неописуемым чудом.

Проснулся и Джоэл, мы пошли к бассейну и уставились на кромку неподвижной, стеклянной воды. Он снял рубашку. К животу его была прикреплена прямоугольная инсулиновая помпа, и эта его уязвимость задела какую-то неведомую ниточку внутри меня. Он снял помпу и повернулся ко мне, широко раскинул руки, приглашая столкнуть его с бортика. Вынырнув из синевы, он ухватил меня за лодыжку и утащил за собой. Мы кружили в воде, играя, мои одежды невесомо парили рядом с моим телом, и лишь выбравшись часом позже из бассейна, я увидела, что натворила: ткань промокла, слегла полиняла и стала тяжелее свинца.

Потом мы вернулись в Штаты, и я стала после уроков приезжать в церковь, сидела у него в кабинете часами. Джоэл держал дверь закрытой.

Мы разговаривали. Мы разговаривали о Боге, этике, истории, школе, о его браке, о сексуальном насилии, которому я подверглась в первый год старшей школы и которое никак не могла забыть. Он позволил мне ругаться при нем, и я пользовалась этим разрешением на полную катушку. «Мать-перемать, – орала я, впервые дорвавшись до мата. – Говнюк. Говнюк засранный». Джоэл задумчиво наблюдал за мной, покачиваясь в офисном кресле. Однажды я села на пол, он опустился рядом, и наши колени соприкоснулись.

– Иногда нужно всего лишь изменить ракурс, – пояснил он.

Постепенно он уговорил меня встречаться не на работе. Он дал мне номер своего мобильного, и, стоило мне позвонить, он ехал туда, куда я предлагала. Такой поворот событий доставил мне странное удовольствие. Мы ушли от привычных церковных декораций. У себя в кабинете он беседовал с прихожанами и тогда оставлял дверь открытой. Но со мной он встречался в забегаловках в два часа ночи, и я смотрела на отражение его лица в темной витрине. Я подъезжала к его дому, ждала, пока он оденется, и мы отправлялись. Если жены дома не было, он одевался при открытой двери, и я смотрела и не смотрела. Мы ехали в ресторанчик по соседству, он покупал мне жареные пельмени или гренки с сыром на гриле, а я старалась плакать потише. Однажды я заснула в кабинке закусочной, и он ждал, пока я проснусь.

Маме не нравилось, что я зову Джоэла по имени. «Это неприлично, – говорила она, – следует называть его пастор Джонс». Но я же не могла ей объяснить – я и сама-то едва ли это понимала, – что Джоэл для меня не только пастор. Границы, отделявшие священнослужителя от юной девицы из его паствы, рухнули. Мы стали друзьями. Самыми настоящими друзьями, а у меня их было не то чтобы в избытке.

Джоэл редко упоминал мой возраст, но когда он это делал, я видела разделявшую нас бездну времени и ужасалась. Я твердила его слова, как мантру. Все будет хорошо. Это не твоя вина. Ты не плохой человек. Бог тебя любит. Бог любит тебя, хоть ты и не идеальна. Я люблю тебя.

И я хотела его. Ко всему прочему я еще и хотела его. Я знала, что он женат, но это вроде бы не имело значения. Он говорил мне, что жена не может забеременеть и в итоге они вовсе перестали заниматься сексом. Может быть, это я и ощущала в нем: что-то подавленное, неосуществившееся. Он излучал желание. Я хотела его поцеловать. Хотела, чтобы он обнял меня. Хотела, чтобы секс обрел другой смысл, помимо страха и чувства вины. Хотела, чтобы он встряхнул мою жизнь, чтобы из той, кем я была, я стала кем-то новым.

В эти месяцы, одуревшая от недостатка сна, снедаемая тревогой, я была словно калькулятор, в котором чей-то палец заслонил солнечную батарейку – мерцала и в любой момент могла отключиться. А Джоэл, похоже, мог нестись не уставая, подгоняемый собственным голодом. Я хотела быть такой.

Я плакала, прощаясь с ним. Уезжала в университет. Не хотела расставаться. Он уверял меня, что он рядом, стоит только позвонить.

– Округ Колумбия не так уж далеко, – сказал он. – Наверное, я приеду в гости.

В университете – первый поцелуй, первые обжимания в темноте. Потом я чувствовала себя странно: восторг, и грусть, и удовлетворение, и я стала взрослой. Когда все закончилось, я вернулась в свою комнату в общежитии. Было за полночь. Я вышла вместе с телефоном в коридор, чтобы соседка не подслушивала, и позвонила Джоэлу. Он спросил, что случилось. Я рассказала ему, останавливаясь на каждой подробности, и он меня не перебивал, дослушал до конца, пока я не умолкла.

– Что мне делать? – спросила я, вопрос сам соскользнул с языка, я не успела вовремя закрыть рот. До той минуты я втайне была взволнована и ободрена новизной – мужской щетиной, тершейся о мое лицо, руками, которые перемещались туда, куда я их звала. Но молчание Джоэла, отдававшее упреком, напомнило мне, что это грех.

Впервые он не знал, что ответить. Там, где я всегда находила готовый совет, правильный, хороший и понятный, теперь – молчание. Сомнение.

– Проси Господа простить тебя, – сказал он наконец.

Через несколько недель Джоэл перестал брать трубку.

Я жила обычной жизнью, но его молчание давило на меня. Он рассержен моим легкомыслием? Или… ревнует? Я впала в панику. Может быть, он утратил ко мне интерес. Может быть, я пересекла невидимую черту, совершила нечто непростительное. Я отправила ему несколько электронных писем, с разумными, как мне казалось, интервалами между ними. Он не ответил.

Прошло еще несколько недель. Я сидела у себя в комнате на коричневом вельветовом покрывале, соображала, пора ли идти в столовую, и тут зазвонил телефон. Я сказала соседкам, чтобы шли без меня, я их догоню.

Голос мамы был сдержанным, слегка прохладным.

– Пастора Джонса уволили из прихода, – сообщила мама.

– Как же так?

– Говорят, он связался с прихожанкой, – сказала она, – с женщиной, которая приходила к нему консультироваться о своем браке.

Я закончила разговор, позвонила Джоэлу. Гудки. Гудки. Я поверить не могла, что он так поступил, а потом рассердилась на себя за то, что смею его судить. И пока в трубке бубнил автоответчик, ревнивая девочка во мне спрашивала жалобно: если он именно этого хотел – почему же не выбрал меня? Я была рядом. Мы были так близки. Он мог проделать все это со мной, я была бы только рада.

– Перезвони мне, – сказала я, следя, чтобы голос не дрогнул. – Пожалуйста. Надо поговорить.

Я села на поезд и поехала домой. Добралась до его дома. Там было темно, но я все равно постучала в дверь. Джоэл не откликнулся. Я вернулась домой и снова написала ему электронное письмо.

«Пожалуйста, – писала я, – пожалуйста, не отгораживайся от меня. Или, если так нужно, хотя бы скажи мне, скажи об этом, чтобы я не ждала напрасно. Ты был рядом и спас меня, когда рушился мой мир. Позволь мне сделать то же для тебя, пожалуйста, позволь!»

Он ответил несколько часов спустя: «Кармен, у меня все в порядке, просто немного запутался. Мне пора, библиотека закрывается. Джоэл». И больше я никогда о нем не слышала.

К тому времени, как я начала с кем-то встречаться, я состояла из капельки отчаяния, капельки желания и из смятения – в изрядном количестве. Я совершенно ничего не понимала. И тут, в Доме иллюзий, я стала совершеннолетней, мудрость нахлынула на меня с такой силой, что чуть не удушила во сне. У всего был привкус откровения.

Дом иллюзий как классификация волшебных сказок

В сказке Ганса Христиана Андерсена у русалочки вырезают язык[20]. В другой сказке, «Дикие лебеди», королева Эльза молчит семь лет, пока плетет из крапивы рубашки для своих братьев, превращенных в птиц, по которым и названа сказка[21]. Еще была Гусятница, у которой злая камеристка украла имя, титул и мужа (и под страхом смерти запретила рассказывать об этом преступлении[22]).

Страдания русалочки на том не закончились. Когда у нее росли ноги, было так больно, словно хвост ей рассекли ножом. Она прекрасно танцевала, но каждый шаг причинял ей мучительную боль. А принц все равно не полюбил ее. Под конец она подумывала убить его, чтобы спасти свою жизнь, но предпочла умереть сама, и ее унесли ангелы (страданиями она заслужила душу)[23]. Но в самом начале ведьма ухватила ее за язык и прорезала кожу и мышцы. Если вы когда-нибудь разделывали свиную отбивную паршивым ножом из «ИКЕА», то знаете, каково это: пилишь туда-сюда, мышца скользкая, скрипит под ножом, проступает белый, в прожилках, жир.

А вот Эльзе повезло. Ну, более-менее повезло. Больше, чем Русалочке. Крапива жалила руки, собирать ее следовало на кладбище. И молчать семь лет напролет, молчать, пока плела рубашки и на руках лопались волдыри, молчать, когда мужчина влюбился в нее и просил стать его женой, молчать, когда ее решили сжечь как ведьму. Закончив работу, она упала в обморок, так и не заговорив, и братьям пришлось рассказать ее историю за нее.

А Гусятница? О, она выжила. Она-то выжила. Подменная принцесса обезглавила ее говорящего коня и повесила его голову над воротами всем в устрашение. И Гусятнице пришлось смотреть, как фальшивая принцесса носит ее имя и титул, словно заемный костюм, а сама она не смеет сказать то, что следовало. Но в конце концов с помощью доброго короля и мальчика-пастушонка истина вышла на свет. Гусятница обвенчалась со своим принцем, правила милостиво и была счастлива до конца жизни.

Иногда у тебя отрезают язык, иногда молчишь сама, по своей воле. Иногда удается выжить, иногда умираешь. Иногда у тебя остается имя, иногда тебя именуют по тому, чем ты стала, а не кто ты есть. Сюжет всегда немного отличается в зависимости от того, кто рассказывает историю.

У индейцев кечуа есть загадка: El que me nombra, me rompe. Кто меня называет, меня убивает. Ответ, конечно же, «молчание». Но правда в том, что любой, кто назовет твое имя, может этим тебя убить[24].

Дом иллюзий как бродячий зверинец

Черта перейдена: вы влюбились друг в друга.

– Я должна поговорить с Вэл, – говорит она. – Должна ей рассказать. Должна разобраться с этим. Мы были вместе три года, – поясняет она, и, хотя все идет так прекрасно, ты чувствуешь невольный укол вины. Ведь так и устроены эмоции, верно? Сложные, перепутанные? Они живут своей жизнью, да? Пытаться управлять ими – все равно что управлять дикими животными: как их ни дрессируй, они себе на уме. Да, у них есть собственный ум. В том-то и красота дикого существа.

Дом иллюзий как обреченные влюбленные

Однажды приходит письмо. Ее не приняли в аспирантуру по курсу писательского мастерства в Университет Айовы, но приняли в Университет Индианы. Она горестно сообщает тебе об этом по телефону, хотя от дома до дома нет и мили.

Ты плачешь одна у себя в спальне. Иначе и быть не могло, думаешь ты. Это было прекрасно, но это завершилось.

Несколько часов спустя она стучится в дверь. В твоей спальне она целует тебя и рассказывает свой план: Вэл переедет из Нью-Йорка к ней в Индиану, а ты будешь приезжать в гости, вы продолжите встречаться.

– Вэл считает, стоит попробовать, – говорит она. – И я – я думаю, я всегда была полиаморна, и это выглядит вполне разумно. Я хочу быть и с ней, и с тобой. Хочу, чтобы у нас получилось. Это глупо?

– Нет, – отвечаешь ты, утирая слезы с очков, – давай поскорее попробуем.

Дом иллюзий как сон наяву

Она отправляется вместе с Вэл в Блумингтон подбирать себе дом, и обе хотят, чтобы ты поехала с ними.

Незадолго до отъезда из Айовы тебе попадается на распродаже винтажная фотография. Черно-белая: три смеющиеся женщины, у одной на руках младенец. Сороковых годов, наверное, но это лишь догадка. Ты покупаешь по дешевке рамочку и берешь фотографию с собой.

В Индиане вы вместе смотрите дома. Ты за рулем; твоя подруга на пассажирском сиденье, Вэл на заднем. Формально они парочка, а ты – подруга с машиной, но в любом доме вы все озабочены распределением спален. Нужны ли вам две спальни, одна для тебя и для нее, другая для нее и Вэл? А футон в кабинете? Вы все хохочете, набиваясь в комнаты. Если у хозяев есть вопросы, вслух они их не высказывают. Ты думаешь: они и представить себе не могут совершенство и роскошь наших отношений.

Один дом волшебный – таится под деревьями, внутри – сплошь дерево и грубый камень, а комнат больше, чем вы в состоянии заполнить, как ни старайтесь. Запомнилась причудливая конфигурация окон, словно этот дом проглотил другой, поменьше. Еще один дом в веселом разгроме, на кухне повсюду сохнут отмытые рюмки: дом, где все время проходили вечеринки, но по крайней мере один его обитатель на удивление щепетилен. Пахнет подростками: потом, спреем с отдушкой, кукурузными чипсами.

В длительном перерыве между осмотром двух домов вы наведываетесь в зоомагазин и видите стайку хорьков, которые спят, уткнувшись друг в друга, в своем гнезде. Ты говоришь за них смешными голосочками, рассказываешь, что как-то летом работала у женщины, которая предложила показать тебе фотографию своих деток и вытащила снимок с хорьками. Выходите на улицу и все ржете в голос.

Последний дом – идеальный. Владельцы – красивая молодая пара, оба рыжеволосые, дети тоже выходят на крыльцо и дергают за юбку мать, которая на ходу взбивает в миске тесто. Словно в волшебной сказке. Во дворе что-то клюют куры, красивый длиннолапый пес спит на крыльце. Дом обогревается дровяной печкой. Ты понимаешь, как это непрактично – слишком далеко от города, слишком тут все деревенское – но дом нравится тебе до сердечной боли. И здесь, стоя под сенью дерев, глядя, как твоя подружка беседует с хозяином, ты впервые позволяешь себе тешиться фантазией: однажды V-образная структура вашего трио рухнет, и вы будете вместе – все трое[25].

Вы провожаете Вэл на самолет и вдвоем едете в Айову. Мимо проносятся сельские пейзажи, и ты воображаешь себе совсем другую жизнь, идеальное сочетание гедонизма и чистоты: консервировать, мариновать, писать у камина, потом все трое вместе в постели. Будете спорить с учителями ваших детей. Будете объяснять своим детям, что, хотя ваша семья устроена иначе, чем другие, это не значит, что в ней что-то не так. Да любой ребенок счастлив был бы иметь трех мам.

Ты замечаешь, что уже начинаешь тосковать. Оглядываешься на нее.

– Давай как-нибудь еще прокатимся по стране, – говорит она.

Дом иллюзий как эротика

Поздней весной ты неожиданно для самой себя просишь ее зажать тебе рот, когда ты кончаешь. Она кладет твердую ладонь на твои губы, пресекая нарастающий вопль, и словно забивает звук обратно в твое тело, так что он пропитывает каждую твою молекулу. Ты бьешься и тщетно пытаешься вдохнуть, и тогда она отпускает тебя, и ты чувствуешь медлящее на губах покалывание не-речи.

После этого ты просишь ее разговаривать с тобой, пока вы занимаетесь любовью, и она изливается тихим, шелестящим потоком, без зазора переходя с английского на французский и обратно, бормоча о своем члене и как он наполняет тебя, обхватывая ладонью твое лицо, сжимая твою челюсть, поворачивая ее так и эдак. Она гладко бреет пизду, и та сияет, словно внутренность ракушки. Она любит надевать упряжь, и ты сосешь ее, и она кончает, словно член настоящий, дергаясь и подскакивая на постели.

Ты не знаешь, чему больше дивиться: ее телу или ее любви к твоему телу. Тебя преследуют эротические образы. Вы обе все время влажные. Вы трахаетесь, кажется, повсюду: на кроватях, на столах, на полу и по телефону. Когда вы лежите вплотную, она любит сравнивать ваши тела и радоваться различиям: ее кожа бледна, как снятое молоко, а твоя смуглая, у нее соски розовые, у тебя коричневые.

– У тебя все темнее, – говорит она.

Ты бы позволила ей проглотить тебя целиком, будь это в ее власти.

Дом иллюзий как предзнаменование

Для дополнительного заработка вы обе устраиваетесь в «Пирсон»[26] проверять школьные тесты. Длинное приземистое здание расположено в принадлежащем компании парке у границы Айова-Сити, там, где город растворяется в кукурузных полях. Это напоминает ту работу, что была у тебя в девятнадцать лет, – телемаркетинг, как это пышно именовалось, то есть ты обзванивала домовладельцев в Лихай-Вэлли и уговаривала их сменить окна.

Теперь у тебя есть рабочее место перед компьютером. Ты бы рада выставлять оценки за сочинения, но в основном занимаешься проверкой математических задач, от которых тебя саму трясло в старших классах, и смеешься вслух, натыкаясь на работы нахальных деток, которые оставляют рисунки или шуточки или вместо ответа пишут «ни хрена не знаю». Зубодробительная скука, но существенный для вас доход, и вы сдружились с женщиной, с которой вместе обедаете, а в конце рабочего дня подвозите ее домой.

Работа затягивается, перерывы слишком короткие, под конец ты лопаешь кукурузные чипсы из автомата и чувствуешь, как тебя раздувает и вроде бы ты даже пропиталась консервантами. Часто выходишь в туалет, главным образом чтобы разогнать кровь и не уснуть.

Однажды в туалете ты слышишь, как в соседней, предназначенной для инвалидов кабинке кто-то всхлипывает. Ты писаешь – но ты писала за полчаса до того, так что на этот раз выжимаешь три капли – моешь руки и негромко стучишь в ту дверь. Спрашиваешь, все ли в порядке. Она открывает дверь, слегка икая, – невысокая худенькая женщина с огромными темными глазами. Говорит, что у нее травматический эпизод. Ты предлагаешь выйти на улицу, она соглашается, вы вместе устраиваетесь на клочке травы перед офисом. Женщина рассказывает, что ее изнасиловали много лет назад и она никак не могла добиться, чтобы ей поверили. Ты, как и почти все женщины, тоже столкнулась с сексуальным насилием, и вы разговариваете – вернее, она говорит, а ты в основном слушаешь и киваешь.

День идет. Ты думаешь, в какой-то момент начальник заметит твое отсутствие, выйдет и наорет на тебя – но он то ли не замечает, то ли его это не волнует. Ты бы хотела проверить, который час, но боишься вытащить телефон, чтобы не прервать монолог той женщины.

Когда же ты наконец достаешь мобильник, то обнаруживаешь две вещи: ты провела вне офиса почти два часа – и твоя подруга звонила и послала по меньшей мере полдюжины эсэмэс. Где ты где ты где ты, спрашивает она, и как только ты подносишь телефон к уху, чтобы ей позвонить, дверь офиса распахивается – и выходят разом несколько экзаменаторов, она среди них. Ты диктуешь той женщине свой номер, просишь звонить, если ей что-то понадобится, и почти бежишь через лужайку.

Твоя подруга бросает на тебя злой взгляд. Ваша общая приятельница поспешает рядом с ней, выглядит немного встревоженной, запыхалась. Поднажала и добегает первой.

– Она просто волновалась за тебя, – говорит она так озабоченно, что ты слегка пугаешься. Вы втроем садитесь в машину, твоя подруга пышет гневом. Молча вы доезжаете до дома вашей коллеги. Ей как будто не хочется выходить из машины, и, даже выйдя, она еще медлит, словно что-то хочет сказать, но потом уходит в дом. Как только вы отъезжаете, твоя подруга со всей силы бьет кулаком по приборной доске.

– Где ты шлялась?

Ты рассказываешь о женщине в туалете, что она тебе говорила, почему ты не могла ответить на эсэмэс, пока она говорила, не хотела ее перебивать. Ты уверена, что такое объяснение рассеет ее гнев, ты даже рассчитываешь на извинения, но почему-то она злится еще больше и снова и снова лупит по приборной доске:

– В жизни не встречала таких эгоистичных сук, как ты, да как ты вообще посмела уйти, не предупредив?

Всякий раз, как ты упоминаешь ту женщину, она орет в голос. За несколько кварталов до своего дома ты притормаживаешь.

– Не говори со мной так, – просишь ты и, к собственному ужасу, ударяешься в слезы. – Я должна была сделать выбор, и я уверена, что решила правильно.

Она расстегивает ремень безопасности и наклоняется к самому твоему уху.

– Я запрещаю тебе писать об этом, – говорит она. – Никогда не смей об этом писать. Поняла, сука?

Ты не знаешь, касается ли запрет той женщины или ее поведения, но ты киваешь.

Нас всех делает лжецами страх[27].

Дом иллюзий как нуар

Это не первая твоя влюбленность в женщину, и не первый поцелуй с женщиной, и даже не первая твоя любовница. Но впервые женщина хочет тебя так – впервые желание доходит до одержимости. И она – первая женщина, кто соединяет себя с тобой и именует себя твоей «подружкой» – видимо, с гордостью. Поэтому, когда она входит к тебе в кабинет и говорит, что вот так и бывает, когда встречаешься с женщиной, ты соглашаешься. Как же иначе? Ведь ты доверяешь ей и у тебя нет иного опыта. Всю жизнь ты слушала рассуждения отца о женских эмоциях, женской чувствительности. Он говорил беззлобно – однако это отличие всегда подразумевалось. И вдруг ты задумываешься, не обрушились ли тебе на голову доказательства его правоты. Столько лет ты твердила ему, что все это вздор, что ему пора очистить свой разум, избавиться от гендерных предрассудков – и вот ты узнаешь, что лесбийские отношения и вправду особенные: они интенсивнее и прекраснее, но в то же время они изменчивы и причиняют боль, потому что все это женщинам тоже свойственно. Возможно, ты и вправду уже веришь, что женщины – другие. Возможно, придется извиниться перед отцом. Бабы, что с них взять.

Дом иллюзий как квир-злодейство

Я много думаю о квир-злодеях, об их проблемах, их дерзости и наслаждениях.

Мне бы следовало держаться на этот счет весьма определенной политической позиции. Я понимаю, к примеру, что обязана возмущаться линейкой тщеславных, изнеженных подлецов-неудачников Диснея (Шрам, Джафар), его зловещими трансвеститами (Урсула, Круэлла) и зажатыми мужененавистницами, одержимыми властью лесбухами (леди Тремейн, Малефисента). Я должна прийти в ярость при виде подлого дворецкого-гея в «Аббатстве Даунтон» и при виде исступленной, стремящейся все контролировать героини «Подруги»[28]; у меня должны вызывать негодование «Ребекка», «Незнакомцы в поезде», «Лора», «Террор», «Все о Еве» и прочие классические и современные изображения фатоватых, лукавых, плаксивых, жестоких, неулыбчивых, испорченных, подлых, безумных гомосексуалов на большом и малом экране.

Но, хотя на интеллектуальном уровне я вижу проблему – систему кодов, в которой квир и злодейство оказываются тесно связаны, – я невольно влюбляюсь в вымышленных квир-злодеев. Я влюбляюсь в их избыточную эстетику и театральный блеск, в их аффектированность, их беспощадность и силу. Они всегда – самые интересные персонажи на экране. В конце концов, они ведь живут в мире, который их ненавидит. И они приспособились, научились скрывать свою тайну. Они выжили.

В фильме Алена Гироди «Незнакомец у озера» молодой протагонист, Франк, видит, как мужчина постарше, Мишель, топит своего дружка в озере, где местные любят кататься на яхтах. Вскоре у него начинается роман с Мишелем. Тело утопленника обнаружено, местная гей-община, обитающая на берегу озера, взбудоражена, однако продолжает жить как жила. Пронырливый инспектор ищет ответ. Франк лжет, покрывая возлюбленного и стараясь сблизиться с ним.

Решение Франка остаться вместе со своим дружком-убийцей лишь самую малость преувеличивает вполне знакомую проблему: невозможность найти рациональные опоры, когда тебя смывает волна похоти, любви, одиночества. Мишель не отличается избыточной аффектированностью большинства квир-злодеев, и потому он во многих отношениях гораздо опаснее. Ужасающий – харизматичный – лишенный морали. Мы понятия не имеем ни о его прошлом, ни о причинах, побудивших его убить: фильм не дает нам ни единой подсказки.

Возникает мучительный вопрос в связи с этими квир-злодеями, вопрос непропорциональной репрезентации: поскольку на экране появляется не так уж много геев, избыточное количество злодеев среди них не может не казаться подозрительным. Перефразируя Чимаманду Нгози Адичи[29]: рассказывается единственная история, и на реальную жизнь переносятся ассоциации между гендерной ориентацией и преступлением. Не то чтобы некорректно указывать художнику, что с его выбором героев и злодеев сопряжена определенная ответственность, но все же дело это непростое.

К тому же выясняется, что квир-злодеи выходят наиболее интересными, в отличие от прочих гей-персонажей, как внутри конкретного проекта, так и во Вселенной и духе времени в целом. Это крупнейшие звезды в созвездии: они задают контекст. И это волнует – более того, освобождает, поскольку, экстраполируя репрезентацию, мы позволяем квир-людям – и в вымысле, и в реальности – быть живыми. Они не обязаны служить метафорами испорченности и извращенности или иконами послушания и конформизма[30]. Они могут быть теми, кто они есть. Мы заслуживаем того, чтобы наши злодеяния были представлены столь же полно, сколь наши подвиги, ведь если мы отказываем группе людей в самой возможности злодейства, то мы отказываем им в человеческой природе. Иными словами, квир-люди – реальные – достойны репрезентации, защиты и полноты прав не потому, что они морально чисты[31]. Они достойны всего этого потому, что они люди, и этого довольно.

Под конец «Незнакомца у озера» инспектор, уезжая с берега, сталкивается с Франком. Франк буквально мечется в лучах фар, и по мере того как развивается разговор, развивается и метафора выведения правды на свет. «Не странно ли – мы только что выловили тело, а два дня спустя все вновь рассекают по озеру, будто ничего и не случилось?» – спрашивает инспектор.

Инспектор пробуждает во Франке сострадание к погибшему и заклинает его самого быть осторожнее – и Франк реагирует взрывом горя[32], но в то же время не утрачивает ясность зрения: «Жизнь не может остановиться», – говорит он.

Жизнь не может остановиться. То есть мы должны жить, а это, в свою очередь, значит, что мы живые, мы люди и обладаем человеческой природой; среди нас есть недобрые, и растерянные, и те, кто спит с тем, с кем не следовало бы, и кто-то из нас принимает неверные решения, а кто-то убивает. Мысль ужасная, но освобождающая: квир не значит хороший, чистый или всегда правый. Это просто состояние, которое, подвластное политическим и социальным силам, входит в более сложные нарративы и моральные проблемы любого рода. Так что подавайте нам и квир-злодеев, и квир-героев, квир-помощников и второстепенных персонажей, протагонистов и камео. Можно их набрать целую труппу. Дайте им свободу выбора – и вперед.

Дом иллюзий как путешествие куда угодно

Июль. В июле Айова – сплошная драма: влажная жара, метеорологи предупреждают о торнадо, грозы столь неистовы, что приходится останавливать автомобиль на обочине. Облепляют комары, утоляют свою нужду, так что у тебя распухают ноги.

Вы планируете поездку: из Айовы в Бостон, из Бостона в Нью-Йорк. В Бостоне она покажет тебе свои любимые места; в Нью-Йорке вы проведете время с Вэл. Дальше в Аллентаун, познакомить ее с твоими родителями. Из Аллентауна – в округ Колумбия, повидать твоих университетских друзей, из округа Колумбия – в Северную Вирджинию, на свадьбу твоей давней подруги, и, наконец, во Флориду, знакомиться с ее родителями. Предчувствие дальних дорог бодрит. Ты всегда любила ездить по стране – единственный доступный тебе вид патриотизма.

Ее родители не хотят, чтобы вы ехали на машине. Боятся аварий, просят вас обеих лететь на самолете. В итоге компромисс: вы доедете до Вашингтона, а оттуда вместе полетите во Флориду. Они оплачивают вам билеты.

Каждый этап путешествия и сладок и горек. За рулем ты суешь руку промеж ее ног, доводишь ее до оргазма, проносясь мимо кукурузных полей и замерших грузовиков (она горяча, а ты глупа). Неподалеку от привала в Иллинойсе вы ссоритесь – подумать только, из-за песни Бейонсе («Если бы в ней говорилось о том, что миром правят мужчины, – заявляет она тебе, – ты бы возмущалась этой песней»). Она целует тебя на парковке у Макдоналдса в Индиане, и, подняв глаза, вы обе видите группу мужчин – опасных мужчин, убийственных мужчин, – которые стоят и таращатся, смеются, тычут пальцами. Один из них делает такой жест – пропихивает язык сквозь пальцы, – какой при тебе никто не делал в реальной жизни. Вы мигом уезжаете оттуда, ты даже ремень не пристегнула, пока не вернулась на федеральное шоссе.

Дом иллюзий как случайность

В Бостоне твой друг Сэм – ты все еще мысленно зовешь его университетским прозвищем Большой Сэм – слышит, как она доводит тебя до слез, и с этого момента держится с ней холодно и отстраненно, хотя ты бы предпочла, чтобы он притворился, будто ничего не слышал.

Дом иллюзий как честолюбие

Она везет тебя в Гарвард, где ты никогда не бывала, и ты погружаешься в какую-то пугающую ретроспективную фантазию. Когда она показывает тебе студенческую столовую, вылитый Хогвартс, ты твердишь себе: может быть, мне следовало поступать в Гарвард? Может быть, следовало подать документы? Ты все думаешь о том, почему подавала документы в другие университеты, и впервые за много лет понимаешь, что выбирала место учебы фактически наугад. Хотела уехать из Пенсильвании и оказаться в большом городе, вот и все критерии. О, как передать мучительное, до костей пронзающее чувство, когда идешь по этому кампусу и слишком поздно осознаешь, что недостаток честолюбия пустил под откос всю твою жизнь! Что ты такое? Никто и ничто.

Она берет тебя за руку, шагая от здания к зданию, как будто ты могла быть здешней, как будто ты здешняя, вроде нее самой.

Дом иллюзий как человек в сравнении с природой

В Нью-Йорке вы заходите в магазин, продающий природные и научные сувениры. Оленьи черепа в прозрачной упаковке, окаменевшие куски дерева, скелеты летучих мышей – проступает каждая косточка – в банках, жеоды с аметистами ростом с ребенка, чучела мышей, трилобиты, орнитологические справочники в кожаных переплетах. Обстановка гипнотизирует. Хочется провести здесь весь день, потратить тысячи и тысячи долларов. Похоже на магазин, где ты бывала ребенком, – лавку природных чудес, ныне канувшую в Лету, – ты чувствовала себя там Элли Сэттлер пополам с Ларой Крофт[33].

В ту ночь, лежа рядом с ней на футоне, ты пересказываешь ей свою фантазию:

«У нас прекрасный дом, такой, знаешь, с отдельной библиотекой, полной книг и всяких штучек, которые любящие ученость джентльмены коллекционировали в начале ХХ века. Мы устраиваем роскошную вечеринку; собирается множество народа, смех, выпивка, вкусная еда. Я в красивом платье с облегающим лифом и пышной юбкой по моде пятидесятых, ты в костюме с галстуком. В какой-то момент, когда все уже немножко выпили, ты затаскиваешь меня в укромный угол маленькой комнаты и суешь руку мне под юбку, шепчешь о том, что будет между нами, когда гости разойдутся. А потом, поцеловав в щеку последнего из гостей и заперев дверь, мы, спотыкаясь, бредем в библиотеку, и там ты толкаешь меня на роскошную красную оттоманку, я развязываю твой галстук и расстегиваю твою рубашку, и там, среди книг, картин и окаменелостей, ты засовываешь в меня руку и покусываешь меня за шею, а после того как я кончаю, я помогаю кончить тебе, и все эти мертвые чучела глядят на нас». Фантазия родилась столь полной и оформленной, словно все это и впрямь произошло давным-давно, словно ты ее не выдумала, а лишь выловила из варева истории и воспоминаний.

– Да, – говорит она, – да.

Дом иллюзий как укуренная комедия

В Нью-Йорке лето, жара навалилась, как животное, и не слезает. Вы в квартире ее подруги в Краун-Хайтс, и ты, и она, и Вэл курите травку – много. Ты никогда особо не любила марихуану, по правде говоря, в смысле наркотиков ты дура дурой, ты чувствуешь себя идиоткой, даже когда произносишь вслух это слово, но теперь смолишь, потому что смолит она и потому что она рассердится, если ты не присоединишься («Считаешь себя выше этого?» – поинтересовалась она однажды, когда ты попыталась отказаться, и с тех пор ты не отказываешься). Ты кашляешь, все время кашляешь, потому что так и не привыкла к дыму.

И ты удалбываешься – случайно. Удалбываешься так, что из поездки на Брайтон-Бич, в «маленькую Россию», на тамошний пляж, не запоминаешь почти ничего, кроме ярких разрозненных фрагментов. Как зашли в аптеку и тебе показалось, что тебя принесут в жертву Минотавру. Горячий песок. Как она мазала твою раскаленную спину холодным кремом. (Сохранились фотографии вас втроем, доказательство твоего присутствия там. Ты улыбаешься, и вид у тебя невыносимо нежный.)

Потом – твой день рождения. Вечеринка. Ты опять под кайфом и не держишься на ногах, поэтому садишься. Ноги раздвинуты, голова отяжелела, спиной прислоняешься к плите. Гости все подходят. Садятся рядом с тобой, болтают, и ты всякий раз соображаешь – запоздало, текуче – что они беспокоятся о тебе. Ты твердишь, что ты в полном порядке, в полном порядке, просто под кайфом, но, что бы ты ни говорила, тебе верят не до конца.

Вэл плюхается на пол рядом с тобой, принесла тебе сыру. Ты суешь кусочек в рот, раздумываешь о том, как гладкий сыр касается нёба, о его ореховой сладости. Она – Вэл – тебе так нравится. Добрая, искренняя, ее стойкость заслуживает уважения. Еще кусочек, этот соленый и крошится, так приятно разваливается во рту. Повезло же тебе обрести всех этих новых друзей. Следом – свежая моцарелла, Вэл помогает тебе подняться на ноги, ты думаешь про себя – моцарелла, по сути, сыр из сыворотки, а потом ты уходишь в другую комнату и засыпаешь.

Дом иллюзий как знакомство с родителями

В машине по пути из Нью-Йорка твоя подруга обкурена и молчалива. От нее пахнет травкой, а предстоит знакомство с твоими родителями. Ты сердишься, как никогда еще на нее не сердилась.

– Через час мы встретимся с моими родителями, ты что, не понимаешь? Зачем ты это сделала, уму непостижимо.

– Тебе никогда не приходилось знакомиться с родителями в качестве первой девушки их дочери, – рявкает она в ответ. – Они будут смотреть вот эдак, и это нестерпимо.

Ты молчишь.

– Про травку они не догадаются, – говорит она.

– Но ты не можешь теперь сесть за руль, – говоришь ты. – Мне придется одной рулить всю дорогу.

И так вы едете сквозь штат Нью-Йорк, машина заполняется глухим волнообразным жаром вашего взаимного гнева.

В Аллентауне твои родители принимают ее очень любезно.

Дом иллюзий как появление невесты

В округе Колумбия она знакомится с твоими университетскими друзьями, и одни принимают ее взволнованно и ласково, а другие – сдержанно (Сэм успел пообщаться с ними, соображаешь ты в панике. Ты не сумела проконтролировать ситуацию).

В Вирджинии вы катаетесь на лошадях в лесу и любуетесь закатом над горами Шенандоа. Свадьба прекрасна. Вы большой компанией забились в фотоавтомат. Ты в перчатках. При тебе монокль. Ты подносишь к губам трубку. Ты пьешь, танцуешь. Ты в восторге от того, как она отплясывает – танец, полный телесной радости. После свадьбы тебе приходится сдирать с нее маленькое черное платье, потому что молнию заело, а вы обе пьяны, и обкурены, и вас одолел смех.

На следующий день, распростившись с друзьями, ты садишься в автомобиль, и она говорит: твои друзья ненавидят меня, твои друзья ревнуют. Час спустя ты все еще там, залитое слезами лицо склонилось к боковому окну. Мимо проходит новобрачная, замечает вас в машине. Ты видишь, как она замедляет шаг, смотрит озадаченно и с тревогой. Ты слегка покачиваешь головой, и она, глянув неуверенно, идет дальше, спасибо ей, и ты можешь без помех вытерпеть свое наказание до конца. К тому времени, как из гор вы выбираетесь на шоссе, пламя ссоры чуть угасает: так лед разбавляет виски.

Дом иллюзий как дом во Флориде

Вы приезжаете в дом ее родителей на южной оконечности Флориды. Всю дорогу вы ссоритесь, в ресторане в аэропорту имени Даллеса она доводит тебя до слез, и какие-то посторонние люди смотрят с осуждением, когда ты прижимаешь к губам салфетку, точно чахоточная, так что, попав в дом ее родителей, ты чувствуешь некоторое облегчение.

Ее старая кошка тут же пытается тебя укусить. Ее мама худая, как птичка, и тебе становится тревожно – за нее и за себя. Отец появляется чуть позже, наливает себе изрядную порцию коктейля. Ее родители и забавны, и злы. Совсем не такие, как твои родичи, никогда не ценившие, теперь-то ты понимаешь, твой ум. И она у родителей одна, и ты завидуешь, иначе это не назовешь.

Они кормят вас курицей и израильским кускусом, коржиками, греческими оливками и фасолевым салатом с большим количеством укропа. Морепродуктами, ризотто и свежими фруктами. Ты смеешься. «Может, нам перебраться сюда», – говоришь ты, и ее мать широко улыбается, и на миг это похоже на сцену из фильма, когда юношу покоряют кулинарные таланты будущей тещи. Ее мать и кусочка в рот не берет – при тебе ни разу.

– Если пойдете гулять, – говорит отец, допивая третий мартини, – не забывайте про аллигаторов.

– Аллигаторов? – тревожно повторяешь ты.

– Может, на вас и не нападут, – говорит он. Его стакан мгновенно опустел. – Может быть.

На следующий день вы ссоритесь из-за сущих пустяков, сидя на ее детской кровати. Ты решаешь уйти, посидеть в кухне. «Я почитаю», – говоришь ты и в самом деле читаешь, почти час напролет. Ее мама стоит у стола, режет что-то душистое и бодро болтает с тобой.

Твоя подруга выходит в кухню и спрашивает, обхватив пальцами твое предплечье:

– Что ты читаешь?

– Я… – пытаешься ответить ты, и она сдавливает твою руку.

Мать, все так же орудуя ножом, говорит:

– На пляж потом пойдете, девочки?

Нож стучит по доске с пугающей ритмичностью. Пальцы сжимаются сильнее, причиняя боль. Ты не понимаешь, ты настолько ничего не понимаешь, что разум спотыкается, оскальзывается, пятится. Ты тихонько вздыхаешь – очень, очень тихо. Впервые ее прикосновение не говорит о любви, и ты не знаешь, как быть. Это ненормально, ненормально, ненормально. Твой разум мечется в поисках объяснения, руке все больнее, мир вокруг замер. Мысли сводит судорога тревоги, ты погрузилась в себя и не слышишь, что она отвечает матери.

Час спустя вы обе на пляже, только вдвоем.

– Пошли в воду, – зовет она.

Ты идешь следом – что еще делать? Океан во Флориде непохож ни на что тебе знакомое – в нем тепло, как в ванне, но, как ни странно, полно угроз. В ледяных океанах твоего детства, казалось, не водилась никакая жизнь, а в этой красивой прохладной воде может таиться все что угодно. Вы заходите в воду по шею.

– Давай я буду тебя держать, – предлагает она.

Ты смотришь на нее в изумлении.

– Чего ты злишься? – спрашивает она. – Ты ведешь себя так с той самой минуты, как мы вышли из дому.

– Надо поговорить, – отвечаешь ты. – Когда ты схватила меня за руку – тогда, – это меня очень напугало. Ты дотронулась до меня без любви, без ласки. Ты дотронулась до меня с гневом.

Произнося эти слова, чувствуешь себя дурацкой хиппушкой, но нет другого языка, чтобы выразить это – паническую барабанную дробь твоего сердца.

– Ты сжимала пальцы все сильнее и… – Ты высовываешь из воды руку и показываешь едва заметные синяки. – Зачем ты это сделала?

На миг ее лицо становится непроницаемым, потом у нее начинает дрожать подбородок.

– Прости, – говорит она. – Я не хотела. Ты же знаешь, я тебя люблю. Знаешь?

Дальше визит к родителям проходит гладко, за исключением одного вечера под конец. Вы обе надеваете купальники, собираясь перед ужином окунуться в бассейн во дворе. Ты как раз упихиваешь грудь в бикини, когда раздаются с нарастающей громкостью голоса. Проходя через кухню, вы видите, как ее отец подступает к матери. В руках у него стакан, отец орет – о чем-то. Мать прижимается к кухонному столу. Твоя подруга шагает мимо не останавливаясь, но ты замираешь и смотришь на них. Ее мать бросает на тебя быстрый взгляд, потом вскидывает подбородок и заявляет мужу:

– У меня еще дел полно, – и поворачивается к нему спиной.

Опасность явственно сгущалась, но этот миг прошел, и мужчина оставил жену в покое.

В бассейне тебя бьет дрожь. Давление падает: приближается гроза. Твоя подружка плавает рядом.

– Не хочу стать похожей на него, – говорит она, – только порой мне кажется, я такая же.

Непохоже, что она обращается к тебе.

Раскат грома, словно пушечный залп. Хлынул дождь.

Дом иллюзий как Синяя Борода

Главная ложь Синей Бороды – будто существует лишь одно правило: очередная жена вправе делать что угодно – совершенно что угодно, – лишь бы не нарушала (единственный, произвольный) запрет, не совала этот маленький, никакого значения не имеющий ключик в тот маленький, не имеющий никакого значения замок[34].

Но всем нам известно, что это лишь начало, проверка. Жена этот запрет нарушила (и выжила, и смогла рассказать свою историю, как и я), но даже если бы она прошла испытание, если бы во всем послушалась мужа, за этой просьбой последовала бы другая, чуть более трудная, чуть более странная, и если бы она продолжала в том же духе, позволила себя дрессировать, словно любительница корсетов, затягивающая талию все туже и туже, – настал бы момент, когда Синяя Борода пустился бы перед ней в пляс с гниющими трупами прежних жен, а новая жена сидела бы молча, подавляя нарастающий страх, глотая рвотный ком, собирающийся повыше грудины. А потом еще одна сцена, когда он совершал бы немыслимые надругательства над телами (над женщинами, они же когда-то были женщинами), а она бы немо глядела перед собой в поисках бессловесного чистилища, где могла бы провести вечность.

(Некоторые ученые думают, будто синяя борода Синей Бороды – символ его сверхъестественной природы, ведь легче принять такое, чем признать, что женщину подчинил своей воле простой мужчина. Но не в том ли и суть? Он может быть простым, и он необязательно мужчина.)

Поскольку она не возражала против ключика и сопутствующих ему условий, глазом не моргнула, когда муж сказал, что она чересчур тяжело ступает, не возмутилась, когда он трахал ее плачущую, не возразила, когда он запретил ей разговаривать с другими людьми, ни слова не сказала, когда он наставил синяков ей на руках, не обижалась, когда он разговаривал с ней как с маленьким ребенком или собакой, не бежала с воплями прочь от замка в ближайшую деревню, зовя на помощь на помощь на помощь, – вполне логичное следствие: она сидела и смотрела, как он вращает в танце труп жены номер четыре, разлагающаяся голова болтается на тонком ремешке плоти.

Это нужно, чтобы укрепить дух, уговаривала себя новая жена. Так проявляется упорство любви, ее гибкая сила, ее долговечность. Ты подвергаешься испытанию, и ты проходишь испытание, милая девочка. Очень милая, смотри, какая ты хорошая, какая преданная, как ты любима.

Часть II

Молоко было таким горячим, что она сначала едва могла прикоснуться к нему губами. Крошечные глотки растекались внутри рта и наполняли его смешением органических привкусов и ароматов. В молоке ей чудился вкус кости и крови, теплой плоти или волос, оно было пресное, как мел, но вместе с тем живое, как растущий эмбрион. Оно было насквозь горячим, сверху и до самого донышка чашки, и Терез выпила его залпом, как в сказках пьют волшебное зелье, чтобы преобразиться, или как ни о чем не подозревающий воин выпивает кубок с ядом, который его убьет.

Патриция Хайсмит[35]

Дом иллюзий как тепловая смерть Вселенной

Сколько себя помню, я всегда была одержима границами, пределами в пространстве и времени. Начало и конец. Первый и последний. Рубеж.

Однажды, еще ребенком, я стояла на чудесном песке у кромки прилива – на песке, что бывает влажным и податливым или становится жестким, как сырой крахмал, – и орала родителям, мол, я стою на линии с географической карты. Они не поняли, и я пояснила: на карте проведена отчетливая граница между сушей и водой, и вот я стою точно на ней.

Много лет спустя мы с братом плавали с маской у южных берегов Кубы. Поныряв среди прибрежных коралловых рифов, брат попросил хозяина лодки – загорелого, обнаженного по пояс хиппи-фридайвера по имени Ролло – отвезти нас подальше. И вот мы вышли в открытое море. Там, если расслабиться на воде, океан будет качать тебя взад-вперед, весь океан, даже слегка подступает морская болезнь. Ролло отвез нас туда, где кончался шельф. Только что я видела песчаное дно – и вдруг глубочайшая иссиня-черная пустота. Мы все втроем плюхнулись в воду, Ролло предложил мне посмотреть на него – и стал погружаться, все дальше и дальше, пока тьма не поглотила его.

Хотя я оставалась в безопасности – спиной чувствовала солнечный жар и кислород был под рукой – я, чуть не задохнувшись, выдернула голову из воды. «Что такое? – всполошился брат. – Что случилось?» Я попыталась объяснить, но не смогла. Несколько мгновений спустя Ролло вынырнул, ухмыляясь. «Видала?» – спросил он.

Теория конца всего – тепловой смерти Вселенной. Энтропия овладеет миром, материя рассыплется, и больше ничего не будет.

Дом иллюзий как место назначения

Ты везешь ее в Блумингтон, потому что ты ее любишь и хочешь доставить в целости и сохранности. Самолеты не скажут ей о том, как она любима, – им ты не доверяешь.

Дом иллюзий выглядит точно так, как тебе запомнилось. Контейнер с ее вещами прибыл и торчит посреди двора, словно сарай. Когда ты вскрываешь его, думаешь, что в таком можно бы и поселиться. Микроквартирка. Потом ты думаешь о Нарнии: как Люси вошла в платяной шкаф, протиснулась среди меховых шуб и оказалась на заснеженной равнине, а там фонарь и целый новый мир, который Белая Колдунья оцепенила жестокой зимой.

Ты разгружаешь контейнер под бдительными взглядами ее родителей – они наблюдают, как ты приподнимаешь ее миниатюрную фигурку, чтобы она смогла отвязать с потолка матрас. Потом она скажет тебе, что они с восторгом смотрели, как легко ты ее вскинула – словно лихой паренек, похваляющийся молодыми силенками.

А потом вы все идете ужинать, а потом ты падаешь на постель и плачешь, и восхищаешься – все разом.

Дом иллюзий как утопия

Блумингтон – само имя города звучит как обещание[36] (живое, мягко развертывающееся у тебя во рту).

Дом иллюзий как двойник

Когда мобильный звонит под вечер, ты, не успев взять трубку, понимаешь, в чем дело. Ты не признаешь телепатию, и все же ты вполне уверена.

– Я должна знать, что это серьезно, – говорит она, когда ты отвечаешь на звонок. – Я должна знать, что для тебя это серьезно.

– Так и есть. Так и есть!

– Я только что порвала с Вэл, – сказала она. – Стало ясно – совершенно ясно по всему, что происходило с тех пор, как она переехала, – что у нас ничего не получится. Разумеется, мы останемся подругами и тебя она обожает. Но она возвращается на Восточное побережье.

Ты пишешь Вэл по электронной почте, чувствуя себя немного странно. Она пишет в ответ: «Надеюсь, со временем мы по-настоящему сдружимся. Я хочу надолго остаться в жизни вас обеих».

После этого ты чувствуешь себя счастливой. Потом чувствуешь себя виноватой за то, что чувствовала себя счастливой, потом снова счастлива. Ты выиграла. Ты не знала, что участвуешь в игре, и все-таки ты выиграла.

Отныне только ты и женщина в Доме иллюзий[37]. Только ты и она, вместе[38].

Дом иллюзий как эпическое фэнтези

После этого все меняется. Сначала так, как и должно бы: подтверждаются все хоть раз в жизни мелькавшие у тебя подозрения о собственной ценности. Тебе повезло познакомиться с этой женщиной. Ты не больная на всю голову и не безнадежная. Ты желанна. Более того – ты нужна. Ты чья-то судьба. Ты необходимая деталь огромного замысла, который развернется на много лет, много царств, много томов.

Дом иллюзий как энтомология

– Пока я была с Вэл, у нас были открытые отношения, полиамория, – говорит она, – а вот тебя я ни с кем делить не стану. Я так тебя люблю. Давай заключим соглашение о моногамии?

Ты смеешься, киваешь и целуешь ее, словно ее любовь острием пришпилила тебя к стене.

Дом иллюзий как лесбийское чтиво

Обложка сообщает все, что требуется знать. Извращение. Соблазн. Распутные лесби, большегрудые заманухи. Любовь, которая назвать себя не смеет.

Нужно проскочить цензуру, а потому трагический исход заведомо известен. Он был вписан в ДНК Дома иллюзий, возможно, еще тогда, когда это был всего лишь дом, или даже тогда, когда это был просто Блумингтон, штат Индиана, или просто Северо-Западная территория[39], или еще не подвергшиеся колонизации владения племени майами. Или прежде чем здесь появились люди, когда это были дикие и безымянные земли.

Ты гадаешь: могло ли в какой-то давний момент некое существо пробежать там, где много эпох спустя появится гостиная, и остановиться, повернуть голову, прислушиваясь к призракам звука: воплю, плачу. К призракам еще не свершившегося будущего.

Дом иллюзий как усвоенный урок

У тебя есть рыжеволосая тетка, самая близкая матери сестра. В детстве ты (не так уж тайно) именовала ее «тетя Жуть», потому что она в любой момент могла впасть в ярость и чаще всего эти вспышки гнева были обращены на тебя[40]. Ты боялась ежегодных поездок в Висконсин, потому что они предполагали постоянное общение с женщиной, которая откровенно тебя ненавидела и до смешного этого не скрывала. Это была борьба за власть, что странно, ведь у тебя никакой власти не было. Ты не могла припомнить разговор с ней, в котором ты не была бы напряжена, не пыталась обойти на цыпочках невидимые мины.

Вот что на твоей памяти вызывало ее гнев: когда ты вместе с двоюродной сестрой жарила попкорн, посыпав его пармезаном; и когда вместе с двоюродной сестрой, гостя у бабушки, попыталась сделать акварельные краски из цветочных лепестков; и когда ты принялась пересказывать двоюродной сестре фильм «Возвращение в страну Оз». (Слишком страшный, якобы, сюжет, хотя эта же самая кузина прочла и накануне ночью пересказала тебе во всех ужасающих подробностях «Нужные вещи»[41], а ты таращилась на нее в темноте, прижимая к себе плюшевую собачку.) В средних классах, когда ты то и дело ссорилась с матерью, тетя написала тебе в мессенджер: «Если родители разойдутся, это будет твоя вина» – а заодно пригрозила отрезать папе яйца. (Годы спустя, когда патологический, мучительный брак родителей наконец завершился, ты вспомнила тот момент – момент, когда ты впервые ощутила самую капельку сочувствия к тете, прошедшей через развод и никогда больше не бывавшей замужем.)

Твоя мама приводила ряд фактов в оправдание сестры. Твоя тетя – мать-одиночка, говорила она, медсестра, из кожи вон лезла, чтобы обеспечить детей. У нее был эндометриоз, часто причинявший ей боль. (Годы спустя, когда этот же недуг расцвел в твоем теле, ты сумела пройти через самое худшее, ни разу не накричав на маленького ребенка и вообще ни на кого не накричав.)

Твоя тетя увиделась с женщиной из Дома иллюзий – однажды. Твоя двоюродная сестра, ее дочь, окончила университет в соседнем городе на Среднем Западе, и вы вместе пришли на вечеринку в ее честь. Тетя держалась вежливо и формально, кузина была в восторге. Потом тебя настигло уродское сожаление: почему из всех подружек ты привезла в Висконсин ту, которая могла лишь подкрепить все страхи твоей консервативной католической родни насчет квир-женщин?

Позже, когда умерла бабушка, ты ехала в машине вместе с мамой, тетей Жутью и еще одной, и тетя Жуть сказала ни с того ни с сего: «Я не признаю существование этих однополых», и ты – укрепившаяся сознанием своей взрослости – ответила с заднего сиденья: «Ничего. Зато мы признаем ваше существование». Мама промолчала[42].

Дом иллюзий как миростроительство

В книге место никогда не бывает просто местом. Если такое случается, значит, автор не справился с задачей. Окружающая обстановка не инертна. Точка зрения активизирует ее.

Позднее ты усвоишь общую черту домашнего насилия – «переезд». То есть жертва только что перебралась на новое место, оказалась в незнакомой языковой среде или еще каким-то образом оторвалась от своей системы поддержки, родных и друзей, от привычных форм коммуникации. Обстоятельства – изоляция – сделали ее уязвимой. Единственный союзник – тот самый, кто учиняет над ней насилие, иными словами, союзников у нее нет вовсе. Приходится бороться против неподатливых условий, которые созданы не более не менее как самим временем; с домом, который слишком велик, чтобы справиться вручную, с ситуацией, которая слишком сложна и мучительна – в одиночку не совладать. Обстановка делает свое дело.

С тем же успехом это мог быть остров, окруженный неодолимыми водами. С одной стороны – поле для гольфа – собственность университета, как и дом, – и там бродят, словно зомби, силуэтами на холме пьяные студенты. По другую сторону – роща, выглядит так, словно за ней загадочный, пронизанный тьмой и таинственной дикой жизнью лес. По соседству живут незнакомые люди, они либо ничего не слышат, либо не хотят вмешиваться. И наконец, дорога, но такая, которая ведет к другой дороге, пошире. Неудобная для пешеходов. И переходить ее не следует. А до городского центра – мили и мили.

Дом иллюзий никогда не сводился только к дому иллюзий. Поочередно он становился то обителью надежды (огород, вино, писать, сидя за столом друг напротив друга), то логовом разврата (трахаться с открытыми окнами, просыпаясь, впиваться устами в уста, настойчиво шептать фантазии), то домом с привидениями (нет, этого не может происходить на самом деле), тюрьмой (выбраться, выбраться, выбраться!) и, наконец, превратился в темницу памяти. Во снах ты видишь зеленую дверь, и это непонятно: дверь не была зеленой.

Дом иллюзий как декорации

Занавес поднимается: ничем не примечательный дом в предместье Блумингтона, Индиана, несколько лет после завершения нулевых. Пригород, но граничащий с дикой природой: животные забредают на участок, словно тут никто не живет. Парадная дверь выходит на улицу, но эту дверь никто никогда не открывает. Подъездная дорожка вьется неторопливо, как ручей, по левой стороне участка, и вместо устья у нее почтовый ящик. Черепица грязно-белая, единственное яркое пятно – красная труба. За домом большое дерево, с низкой его ветви свисают деревянные качели. Напротив дерева – единственная дверь, которую используют жильцы: черный ход прямо в кухню.

Кухня, как и весь дом, заставлена тяжелой и темной деревянной мебелью, которую ты помогала стащить со ступенек предыдущего ее местожительства, и сломанными разрозненными предметами, оставленными прежним владельцем. Торшер с потертым электрическим шнуром, маленький кухонный стол, скрипящий диван, пружины – точно горошины под перинами принцессы. Функционально дом – замкнутый круг: кухня открывается в гостиную, гостиная в коридор с дверьми в спальню и ванную, который ведет в кабинет, а тот загибается обратно в кухню. В спальне – горы одежды, стопки книг, ярко-лиловый вибратор, флакон мужского одеколона в форме торса без головы (Le Male Жан-Поля Готье), наполовину опустошенный. В кухне: бамбуковая солонка для морской соли кустарного производства, тревожно-тусклые ножи.

И повсюду в доме картонные коробки. Не новые: мягкие и пахнут как пропитанные жиром упаковки из кафе «Пицца Хат» (как Зверь Анджелы Картер в «Невесте тигра»[43]: «Дворец был в запустении, словно владелец собирался вот-вот съехать или так и не обосновался в нем: Зверь пожелал поселиться в необитаемом месте»). Причудливая смесь дорогих вещей и хлама, будто имущество разорившихся аристократов. Отчаянием веет от дома, как будто некий призрак пытается дать о себе знать, но не может и падает ничком на ковер, задыхаясь, и пахнет плесенью.

Занавес поднимается: две женщины сидят друг напротив друга. Кармен, двадцати с чем-то лет, полная женщина смешанной расы, ужасно сутулится. Она торопливо печатает на компьютере. Напротив – женщина в Доме иллюзий, субтильная, мальчиковатая, тоже печатает, решительно сжав зубы. А вокруг дом вдыхает, выдыхает, снова вдыхает.

Дом иллюзий как фильм ужасов

Ты спустилась в подвал ровно один раз – там пауки, так и кишат. Что за разновидность, ты не знаешь, но такие крупные, что можно рассмотреть в подробностях их тела – их лица! их паучьи лица! – даже при тусклом свете. Ты бросаешь корзину с бельем, мчишься наверх и умоляешь ее взять на себя стирку. Она соглашается.

Дом иллюзий как американская готика

Чтобы превратиться в готический роман, сюжету требуются две вещи. Первая – «женщина плюс место обитания». «Ужас, – пишет кинокритик Мэри Энн Доан, – который в норме должен быть внешним по отношению к человеческому жилью, проникает в дом». Дом вроде бы не участвует в домашнем насилии, но, черт возьми, он пособничает: частное пространство, где частные драмы разыгрываются, что называется, за закрытыми дверями – да и окна не пропускают звук, шторы опущены, выключен телефон. Дом вовсе не «вне политики». Он задуман, построен, заселен и управляем людьми, у которых есть власть, потребности, страхи. Твой стеклоочиститель не вне политики. И благовония, которые ты жжешь, чтобы скрыть запах ссоры, – тоже.

Второй необходимый элемент – «брак с незнакомцем». Фемтеоретик кино Дайана Уолдмен напоминает, что тема незнакомца усилилась в сороковые, в золотые денечки готических шедевров вроде «Ребекки», «Драгонвика» и «Подозрения»[44], когда мужчины возвращались с войны, превратившись в незнакомцев для тех, с кем расстались.

«Пик поспешных предвоенных браков (и последовавший затем самый высокий уровень разводов в 1946-м), рост ранних браков в 1940-е, – пишет Уолдмен, – разлуки и воссоединения военной поры придали готическому сюжету конкретное историческое измерение». «Готическая героиня, – утверждает историк кино Таня Модлески, – пытается убедить себя в необоснованности своих подозрений: мол, она должна доверять тому, кого полюбила, а если не верит в него всей душой, значит, не состоялась как женщина».

Разумеется, с готическим сюжетом есть одна неустранимая проблема: по природе своей он обычно гетеросексуален. Примечательное исключение – «Кармилла» Шеридана Ле Фаню, с мощным лесбийским притяжением между невинной героиней и коварной вампиршей, чье имя вынесено в название повести. («Ты сочтешь меня жестокой, очень эгоистичной, но любовь всегда эгоистична, – говорит Кармилла Лоре. – Ты себе представить не можешь, насколько я ревнива. Ты должна пойти со мной и любить меня до самой смерти – или же возненавидеть меня и все-таки пойти со мной, и любить меня и в смерти, и после»).

Мы не были женаты, она – не загадочный брюнет. И дом – не ветхий фамильный замок, а просто коттедж на одну семью, построенный в начале Великой депрессии. Никаких болот, разве что поле для гольфа. Но – «женщина плюс место обитания», и она была незнакомкой. Это, пожалуй, самая подлинная и готическая деталь: да, мы встретились не в пору войны, и на наших свиданиях не присутствовали дуэньи, но я ее не знала, не знала по-настоящему – пока не узнала. Она была незнакомкой, потому что важную часть себя она скрывала, выпускала разве что по капле, пока не хлынул поток – поток того, что, как выяснилось, я себе вовсе не представляла[45]. Потом я буду оплакивать ее как умершую, потому что нечто в самом деле умерло: то, что мы создали вместе.

Дом иллюзий как идиома

Я всегда считала, что выражение «как за каменной стеной» подразумевает, что дом – самое безопасное место. Чудесная картинка: например, бежишь домой, и августовская гроза гонится за тобой по пятам. Дом ждет тебя – каменная стена, которая оградит от природы, от пристальных взглядов, от людей. Стоишь у окна и смотришь, как небо, разыгравшись, колотит сестричку-землю.

Но всякие связанные с домом идиомы и их варианты зачастую означают противоположность безопасности и надежности. Например, карточный домик – нечто хрупкое, то, что легко разрушить. И если мы не бросаем камни в стеклянный дом, так потому, что он возведен из лицемерия и лжи, легко разобьется. Все это – метафоры слабости, неизбежного провала.

«Как за каменной стеной» скорее значит, что каменная стена всегда возьмет верх. Это не общее жилище, обеспечивающее безопасность всем: тот, кто тут главный, тот и в безопасности, а остальным есть чего опасаться.

Дом иллюзий как предостережение

За несколько месяцев до того, как твоя подруга превратилась в Женщину в Доме иллюзий, в Блумингтоне пропала юная, изящная студентка-блондинка из зажиточной семьи, Лорен Шпирер. Родители Женщины в Доме иллюзий были на грани инфаркта: хоть она уже не студентка, но еще молода и тоже принадлежит к зажиточному классу, и худенькая, светловолосая – вполне может стать очередной жертвой неведомого чудовища, которое унесло с лица земли Лорен.

(Годы спустя ты узнала, что тогда же исчезла еще одна девушка. Ее семья, в отличие от семьи Лорен, была небогата. Звали ее Кристал Грабб. Родители с трудом добились внимания публики, в итоге девушку нашли задушенной на кукурузном поле. Это ведь не новость, что одни люди обладают в нашем мире большей ценностью, чем другие.)

Вы обе остро ощущали в те первые месяцы неприсутствие Лорен. По всему городу установили и развесили огромные плакаты: голова чуть наклонена вбок, на макушке – солнечные очки. Каждый раз, выходя на улицу, ты вспоминала о Лорен, которую в последний раз видели душной июньской ночью, она шла по улице босиком. Куда она шла? От чего уходила?

Дом иллюзий как аппетит

Почти в самом начале ты допускаешь ошибку, но в тот момент этого не понимаешь. Ты признаешься ей, что постоянно слегка влюбляешься во множество появляющихся в твоей жизни людей. Ничего не происходит, просто они кажутся тебе привлекательными, ты изо всех сил стараешься обзавестись умными и забавными знакомыми, и в результате возникают такие милые, уютные отношения где-то между филией и эросом. Ты была такой всегда, сколько себя помнишь. Ты всегда видела в этой своей особенности всего лишь особенность, и она смеется и говорит, что это очаровательно.

По мере того как ваши отношения будут развиваться, она обвинит тебя в том, что ты трахаешься или хочешь трахаться со следующими людьми: с соседкой по квартире, подругой соседки, десятками твоих друзей, соучениками из творческой мастерской «Клэрион», десятками ее друзей, немалым числом ее коллег из Университета Индианы, ее бывшей подругой, ее бывшим парнем, твоими бывшими парнями, несколькими твоими учителями, руководителем твоей магистерской программы, несколькими твоими студентами, твоим гастроэнтерологом и – наверное, это самый безумный эпизод во всей цепочке – ее отцом. А еще нескончаемый перечень незнакомцев: в метро и в кофейнях, официанты, продавцы, кассиры в супермаркетах, библиотекари, билетеры, швейцары, посетители музеев и спящие на пляже.

Проблема в том, что отрицание она считает признанием, а потому бремя доказательства возложено на тебя.

Чтобы доказать, что ты не трахалась со всеми этими людьми, ты предоставляешь свой телефон для обыска – вот же, я ни с кем не общалась. Перестаешь разговаривать с перспективным студентом в одной из групп, потому что она убедила себя, будто ты влюблена в девятнадцатилетнего мальчика, только-только научившегося уравновешивать экспозицию и сцену.

Однажды она потирает пальцами твой клитор, ты зажмуриваешься от наслаждения, и она хватает тебя за лицо, с силой поворачивает к себе. Придвинулась так, что ты ощущаешь отдающее чем-то кислым дыхание. «О ком ты думаешь», – говорит она. Выглядит как вопрос, но это не вопрос. Твои губы шевелятся, но не издают ни звука, а она сильнее стискивает твою челюсть: «Смотри на меня, когда я тебя трахаю», – велит она. Ты притворяешься, будто кончила.

Дом иллюзий как святая святых

Я часто думаю о собственном доме. У меня его нет, пока нет, но я все же думаю о том, как важно детям иметь отдельные комнаты, о священной необходимости личного пространства (для тела и разума). В этом смысле, говорят мои друзья, я типичный Рак: люблю обустраиваться, вить гнездо.

В детстве у меня была отдельная комната, но мама всегда напоминала, что комната не моя, мне лишь позволено ее занимать. Она, разумеется, имела в виду, что все там куплено на родительские деньги, а мне это пространство было выделено в пользование, и хотя технически это верно, я все еще поражаюсь тому, какой ущерб причинила эта темная мысль: мое существование в детстве было своего рода кредитом, и я не могла иметь ничего своего, даже самого малого. Не было подлинного личного пространства, и все мое в любой момент могло быть отнято по чьей-то прихоти.

Однажды, чтобы спрятаться от родителей после ссоры, я закрыла дверь в свою комнату и заперлась. Мама велела отцу выдернуть ручку вместе с замком. И хотя им, конечно же, этот ужасный момент запомнился принципиально иначе, я-то запомнила озноб во всем теле, когда дверная ручка – идеальный маленький механизм, верно и беспристрастно исполнявший свою работу, – отделилась от своей опоры, стоило выпасть винтикам. Запомнила полумесяц света, когда ручка сдвинулась набок. И когда она отвалилась, я увидела, что она состояла из двух частей – такая маленькая штучка, удерживавшая на месте дверь моей комнаты.

Тогда мне повезло, что взломанная дверь означала только уничтожение моей автономии, личных границ – но никто не покушался на мою безопасность. Дверь распахнулась, но больше ничего не произошло. Всего лишь напоминание: мне ничего не принадлежит, даже четыре стены вокруг моего тела.

Дом иллюзий как дом в Айове

На Хэллоуин она приезжает к тебе в Айова-Сити и решает изображать далека[46]. Тебя это чрезвычайно удивляет, ведь она презирает самые основные элементы «культуры ботанов» – по причинам, которые тебе так и остались неясны. Она не видела ни серии «Доктора Кто». Когда ты говоришь, что будешь плачущим ангелом (нашла в меннонитской благотворительной лавочке идеальную ночную рубаху – божественную, падающую складками на манер греческой туники, нежного, почти невидимого голубого цвета), тебе приходится объяснять, кто есть кто. Но она хочет быть далеком и хочет сама смастерить костюм, так что отправляется в город, делает покупки, начинает что-то сооружать. Выходит неплохо. Она режет картонные коробки, делит пополам шарики из пенополистирола, чтобы получить фирменный материал далеков. Покупает баллончик с золотой краской. Твой подвал наполняется запахами.

Вечером перед Хэллоуином твоя подруга непременно желает приготовить сложный ужин – стейки из тунца, слегка прихватившиеся с обеих сторон, ризотто с мускатной тыквой. Костюм так и не доделан – краска только что высохла, а еще приклеивать полушария. Ты пытаешься осторожно ее поторопить, она огрызается, и ты начинаешь пока облачаться в свой костюм – ночная рубашка, раскрашенные крылья, а на лицо, шею и грудь – бело-голубой грим. Последний акт занимает намного больше времени, чем ты рассчитывала, – ты неверно оценила площадь поверхности человека вообще или же конкретно своего тела? Ты стоишь перед зеркалом и размазываешь краску по лицу, а она швыряет вещи и расхаживает по дому с топотом, негодуя, что ее костюм не готов. Время от времени ты порыкиваешь в зеркало.

Каждый раз, проходя мимо двери ванной, она выкрикивает адресованный тебе вопрос. С чего тебе приспичило есть на ужин непременно тунца? (Не было такого.) Почему ты не отговорила ее от дурацкой затеи с далеком? (Ты не отвечаешь.) Так кем ты решила выступить, черт побери? (Древней инопланетной формой жизни, которая прикидывается статуей плачущего ангела. Эти инопланетяне отправляют своих жертв обратно во времени и питаются потенциальной энергией жизни, которая обрывается в настоящем. Жуткая антисмерть.)

– Что-что?

– Статуя, – говоришь ты. – Просто статуя[47].

Вы отправляетесь на вечеринку, ночь – почти что само совершенство: чуть покалывает морозец, воздух дымный и колкий, поперек твоего пути скользят, уносятся вбок осенние листья. Вы попадаете в гости так поздно, что вечеринка успевает миновать светскую стадию и стадию полного разгара и наступает более пугающее, темное настроение. Ты натыкаешься на подругу, смешавшую алкоголь с чем-то еще, говоришь ей «привет», а она смотрит пустыми, мертвыми глазами.

Все то и дело спрашивают, кто ты. Ухмыляясь, ты заслоняешь ладонями глаза, знаменитый жест плачущего ангела. Никто не опознает.

– А она кто? – указывает кто-то на твою подружку.

– Далек.

– Что за хрень?

– Ужаснейшие инопланетяне во вселенной «Доктора Кто». Они пытаются истребить Повелителей времени, а те устраивают им геноцид. Практически подчистую друг друга уничтожили.

Ты явно самая отстойная за всю историю этой магистерской программы.

Женщина из Дома иллюзий не может протиснуться в костюме далека сквозь толпу – все на него натыкаются[48]. Ты хочешь пошутить: «Крикни им "уничтожить!" – и они расступятся», – но она все равно не поймет. Ты видишь, как она выпивает первый стакан, второй.

Час спустя она шагает домой, пьяная и обозленная. Ты идешь следом, квартал за кварталом, смотришь, как она пошатывается, и не знаешь, что делать. Потому что ключи у тебя. У нее на голове дуршлаг, как у конспиролога – буквально шапочка из фольги. Тебе и раньше случалось сердиться на нее, но есть что-то особенно уязвимое, нежное в том, как взрослая женщина в распадающемся на части костюме из сериала, который она не смотрит, топает домой, качаясь в пьяном гневе. Из этого, думаешь ты, выйдет хороший рассказ – однажды.

На пути попадается обдолбанный студент. «Привидение, – говорит он, глаза его расширяются. – Привидение!»[49] Он пытается дотронуться до тебя. Ты посылаешь его на хрен, уклоняешься от его рук, и – в отличие от того, как было в Саванне, – она не спешит спасать тебя.

Подойдя к дому, она принимается пинать дверь. В траву сыплются детали костюма далека. Ты нагоняешь ее и говоришь устало:

– Ключи у меня!

Она подпрыгивает и орет в голос:

– Зачем ты меня пугаешь? Совсем рехнулась, что ли?

В доме она продолжает орать на тебя:

– Зачем тебе понадобился такой изысканный ужин? – попрекает она. – Ты все испортила, ты испортила весь вечер. У нас только эти выходные и были, а ты все испортила.

Она орет на тебя и тогда, когда ты принимаешься отмывать лицо и из-под грима пятнами проступает кожа.

– Какого хрена ты из себя изображаешь?

Она все еще орет, когда ты стоишь в душе, одноразовая краска для волос густыми завитками стекает в слив. Она все еще орет, когда ты надеваешь пижаму. В постели она говорит: «Я хочу трахаться», – а ты отвечаешь: «Может, завтра» – и утыкаешься в подушку. Может, следующий Хэллоуин выйдет лучше.

Дом иллюзий как трудности перевода

Как истолковать ее холодность? Она чем-то озабочена. Ей плохо. Ей плохо с тобой. Ты что-то сделала, и теперь ей плохо, и ты должна понять, в чем дело, чтобы ей не было больше плохо. Ты говоришь с ней. Говоришь внятно. Ты уверена, что говоришь внятно. Ты говоришь то, что думаешь, говоришь после того, как хорошенько обдумала, и все же, когда она возвращает тебе твои слова, в них нет никакого смысла. Ты сказала такое? В самом деле? Ты не помнишь, чтобы говорила или хотя бы думала такое, но она настаивает: это было сказано и ты точно имела в виду именно это.

Дом иллюзий как река Лета

Под конец той осени она приглашает тебя посмотреть футбольный матч между Гарвардом и Йелем. Это ее любимая традиция, она летит специально на матч, но ей нужно вернуться в Индиану раньше, чем она собиралась. «Если поедешь на машине, сможешь отвезти меня обратно», – говорит она. Ты едешь из Айовы в Коннектикут, чтобы там встретиться с ней.

И вот, после дня на осеннем холоде, глотков горячительного из фляги, толпы в мехах, бутылок из-под дорогого шампанского, перекатывавшихся на земле, точно банки «Будвайзера», ты падаешь и засыпаешь на жесткой гостиничной кровати. Назавтра – после отсрочек, позднего завтрака с друзьями и новых проволочек – готовишься в путь. Она безответственный водитель. С той поездки в Саванну ничего не изменилось, так что ты, не уточняя, садишься за руль своей машины.

Ты выезжаешь из Нью-Хейвена, в машине то звучит радио, то завязывается разговор, то повисает молчание. Ты проносишься через Коннектикут и Нью-Йорк. В Пенсильвании свет гаснет рано, и тротуар блестит от дождя. Где-то посреди этого бесконечного холмистого штата, в котором ты выросла, она перебивает саму себя на полуслове.

– Почему ты не пускаешь меня за руль? – спрашивает она. Голос ровный, напряженный, как собачий хвост: вроде бы ничего не происходит, но что-то не так.

– Мне не трудно, – говоришь ты, страх шевелится между лопаток.

– Ты устала, – говорит она. – Слишком устала, чтобы вести машину.

– Вовсе нет, – говоришь ты. И правда, не устала.

– Ты слишком устала, ты нас обеих убьешь, – говорит она, тембр ее голоса не изменился. – Ты ненавидишь меня. Хочешь, чтобы я умерла.

– Я вовсе тебя не ненавижу, – говоришь ты. – Вовсе не хочу, чтобы ты умерла.

– Ты меня ненавидишь – повторяет она, и голос ее с каждым слогом забирается на пол-октавы выше. – Ты убьешь нас, и тебе наплевать, сука эгоистичная.

– Я…

– Сука эгоистичная! – она принимается колотить кулаками по приборной доске. – Сука эгоистичная, сука эгоистичная, сука…

Ты сворачиваешь на ближайшем съезде с шоссе, паркуешься на заправке. Она распахивает дверь прежде, чем машина успевает остановиться, расхаживает по парковке, словно подросток, пытающийся успокоиться, чтобы не разбить кулаки о стену. Ты сидишь за рулем и смотришь, как она расхаживает туда-сюда. Хочется плакать, но это чувство существует отдельно от тебя: ты словно под кайфом. Когда она поворачивает обратно к машине, глядя в упор на тебя, ты поспешно расстегиваешь ремень и мчишься к пассажирской дверце. Боишься, что она уедет без тебя – она вполне на это способна.

Дальше путь идет через влажные темные горы. Ты вспоминаешь, как перед прошлым Рождеством ехала через Пенсильванию и видела на обочине этой же дороги перевернувшиеся фуры, их почерневшие, опаленные огнем двигатели. И легковушки на обочинах, порой еще горящие. Она гонит восемьдесят, девяносто миль в час, ты заставляешь себя отвести глаза от скачущей стрелки. Тени оленей скользят перед вами в пелене дождя. Я умру, думаешь ты. Молишься о том, чтобы коп остановил вас, высматриваешь в зеркале заднего вида промельк синего и красного, но так и не видишь. Ты цепляешься за ручку двери, когда она прибавляет скорость и автомобиль невесомо переваливает через гору.

– Прекрати, – говорит она и еще прибавляет: – Спи! – велит она, но ты не можешь заснуть.

Наступает полночь[50]. Вы въезжаете в Огайо – раньше дорога через этот штат казалась тебе до крайности скучной, но сейчас руки, сжатые на коленях, трясутся от прилива адреналина. Конечно же, он в какой-то момент закончится, но пока что нет. Вы проезжаете мимо десятков мертвых животных – енотов, разорванных торопливыми шинами, оленей, чьи мускулистые тела исковерканы, словно у рухнувших танцоров.

Дождь затихает, прекращается, вы въезжаете в Индиану.

На последнем отрезке, когда она сворачивает с шоссе на двухполосную сельскую дорогу к югу, в Блумингтон, автомобиль заносит влево, он наезжает на двойную сплошную, пересекает ее, потом его заносит вправо, и дверца едва не царапает металлическое ограждение. Ты вскидываешь глаза – ее затылок касается подголовника, веки сомкнуты. Ты выкрикиваешь ее имя, и курс выравнивается.

– Теперь ты слишком устала, – говоришь ты. – Ты засыпаешь. Давай остаток пути поведу я. Мы почти приехали.

Ты бодра, как никогда.

– Я в полном порядке, – говорит она. – Мое тело – моя рабыня. Что прикажу, то она и делает.

– Пожалуйста, пожалуйста, остановись!

Она кривит губы, ничего больше не говорит – и не останавливается. Время от времени автомобиль пьяно заносит в сторону. Вы проезжаете религиозный плакат, вопрошающий, знаешь ли ты, куда отправишься после смерти. При свете дня ты бы закатила глаза от таких манипуляций, но сейчас они затрагивают твои детские страхи, ты тихо вскрикиваешь и не успеваешь подавить этот звук.

Когда вы впервые приехали в Блумингтон – когда ты помогла ей найти Дом иллюзий, – свет был нестерпимо ярок. Стояла поздняя весна, и деревья в молодой, блестящей зеленой листве выглядели потрясающе. Теперь листья горят оранжевым и красным, а коричневые, кружась, слетают наземь. Год умирает, и ты тоже умрешь, точно умрешь. Этой же ночью.

Машина останавливается на подъездной дорожке примерно в четыре часа утра и затихает. Тошнота подкатывает к горлу. На капот падают листья, ветер с бумажным шорохом уносит их прочь. Наконец она протягивает руку и отстегивает ремень, но ты все еще не сводишь глаз с лужайки. Два темных силуэта пересекают ее – похожи на собак, но не совсем. Койоты? Дикая природа прекрасна всегда, но после ужасов этой ночи два темных силуэта кажутся столь чудесными, что у тебя горят щеки.

– Смотри, – говоришь ты негромко, указываешь пальцем.

Она дергается, словно ты ее ударила. Потом смотрит в ту же сторону. Ты ждешь, что она умиленно заворкует.

– Твою ж мать, – говорит она. Подается ближе к тебе, говорит прямо в ухо: – Ты сказала «смотри» и ничего не объяснила, я, блин, думала, ты увидела кого-то, кто нас убить хочет. Сейчас ночь. Ты совсем сбрендила?

Пинком она распахивает дверцу, койоты опрометью кидаются в лес. Ты видишь, как она врывается в Дом иллюзий. Ее силуэт проступает на фоне поочередно вспыхивающих окон – кухня, ванная, спальня – потом все окна гаснут.

Ты выходишь из машины и садишься под стеной дома, откидываешь полы зимнего пальто назад, словно это смокинг. Чуть погодя койоты возвращаются, трусят небрежно по лужайке. И олени, и лисы, и никто не обращает на тебя внимания, словно ты часть пейзажа, словно тебя тут вовсе нет.

Ты могла бы тоже лечь в постель. Или сесть за кухонный стол и любоваться животными через оконное стекло. Но это, думаешь ты, все равно что сдать эту ночь в музей – отделить ее от себя и слишком быстро забыть. Посиди, подумай, говоришь ты себе. Не забывай о том, что происходит. Завтра ты наверняка оттолкнешь это от себя. Но пока ты здесь – помни.

Задница онемела от влажной травы. По лужайке, точно по сцене, бродят дикие звери. Твой автомобильчик, словно крепкий жеребчик, стоит на подъездной дорожке, молчаливый и светлый, остывает после долгого пути. Птицы передают рассветную морзянку. На краю поля для гольфа по гребню холма плетется группка пьяных студентов, останавливается, смотрит на тебя – возможно, принимает тебя за привидение, – потом спускается с холма на дорогу. «Будем ли мы брести, мечтая о потерянной Америке любви, – писал Аллен Гинзберг[51], – минуя голубые автомобили в проездах между домами, по дороге домой к нашему немому коттеджу?»[52]

И подобно тому, как запястье проворачивается чуть быстрее, когда дверная ручка готова поддаться, так и движение ночи к рассвету чуть ускоряется перед наступлением дня. И хотя тебе не освободиться от нее вплоть до летнего солнцестояния, хотя тебе предстоит падать во тьму вместе с зимой, вместе с твоей подругой, сейчас свет просачивается в небе, и ты присутствуешь здесь телом и душой, и ты не забываешь.

Утром женщина, запугавшая тебя до недуга, варит кофе, пошучивает, целует тебя, нежно массирует тебе голову, будто ничего и не было. Будто ты выспалась и начался новый день.

Дом иллюзий как шпионский роман

Никто не знает твоей тайны. Все, что ты делаешь (проводишь большим пальцем по подбородку в поисках колких светлых волосков, застегиваешь молнию на жестком сапоге, поворачиваешь высокий стакан, проходясь по нему влажной губкой, хлопаешь по раскаленному, воняющему чернилами принтеру, взмахиваешь на пороге дома черной бутылкой вина, оттягиваешь на груди потную футболку, замедляя ритм беговой дорожки, раскрываешь бумажник, чтобы заплатить за брокколи и прокладки, греешь спину у огня, скрещиваешь руки на груди, выступая перед аудиторией, плотным почерком пишешь конспект, пока другие болтают, смеешься этим твоим блеющим смехом, вынуждающим людей обернуться), – все окрашено тем, что ты знаешь, а они – все эти обычные люди – не знают.

Дом иллюзий как коттедж в Вашингтоне

Много лет спустя я писала часть этой книги в коттедже на острове неподалеку от побережья в штате Вашингтон. Если бы потребовалось описать остров одним словом, это слово было бы: влажный. Или: первобытный. Скользкие толстые слизни на траве, на дорожке, у меня на крыльце. Добравшись до океана, я наблюдала, как соколы ныряют в воду и выдергивают извивающуюся рыбу. Когда я пересекала лагуну с соленой водой, тучи кровососов следовали за мной, словно я – королева проклятых. По ночам я спала с открытым окном и слышала столько существ: сов, лягушек, однажды кто-то свистел, как цуг-флейта. Я подобрала улитку, чтобы получше рассмотреть, и случайно ее уронила. Снова подняла – ракушка раскололась, из трещины лезла белая пена. Меня ужаснула чудовищность моего проступка, его чистая, неукротимая бездумность. Я проехала такой путь до этого острова, чтобы написать книгу о страдании – и так жестоко обошлась с безобидным обитателем этого острова.

Однажды я болтала с другим писателем, любуясь видом на гору Рейнир, как вдруг оба мы услышали пронзительный вопль. Мы смолкли, переглянулись, вопль раздался снова, и мы кинулись в лес, выкрикивая имена других гостей. Тишину прерывало только наше пыхтение.

– Может быть, животное? – спросила я, хотя очень в этом сомневалась.

В ночь накануне отъезда мы все собрались у костра и услышали снова – три вопля, завершившиеся несомненным женским визгом. Мы вздрогнули, но тут же сошлись на том, что это животное, рысь или кто-то еще. Однако этот ответ не рассеял озноб, вызванный ужасным звуком – безусловным, горестным кличем страха.

Дом иллюзий как дом № 9 по Торнтон-сквер

Прежде чем приобрести переносное значение, слово «газлайтинг» имело конкретный смысл. Освещение газовыми лампами. В 1938 году появилась пьеса «Улица ангела», в 1940-м – фильм «Газовый свет», а в 1944-м – второй, снятый Джорджем Кьюкором, с неподражаемой, ошеломляющей, низвергающейся в безумие Ингрид Бергман в главной роли.

Коварный супруг подтачивает душевное равновесие жены, перемещая в доме предметы – брошь, картину, письмо, – вынуждая жену признать себя сумасшедшей, чтобы отправить ее в психушку. В итоге его план разоблачен: когда-то, когда его будущая жена была еще ребенком, он убил ее тетю, а годы спустя затеял головокружительный роман и женился на новой своей жертве лишь затем, чтобы вернуться в тот дом и найти недостающие драгоценности. По ночам Грегори – его играет вкрадчивый, харизматичный Шарль Буайе – втайне от жены пробирается на чердак и разыскивает вожделенную добычу. Газовый свет, вынесенный в название фильма, – одна из причин, по которой героиня и вправду верит, что сходит с ума: лампы меркнут у нее на глазах, словно где-то в другой части дома кто-то зажег в этот момент свет – но ведь никто этого не делал?

Пола в исполнении Ингрид Бергман впадает в отчаяние тем стремительнее, чем глубже верит в собственную забывчивость, слабость, а там и умопомешательство. Все, что составляет ее личность, разрушено психологическим насилием: из некогда веселой, жизнерадостной женщины она превращается в затравленную истеричку. В финале от нее остается лишь оболочка, что бродит, как призрак, по роскошному лондонскому особняку. Муж не запирает ее ни в комнате, ни в доме: в этом нет необходимости. Он превратил ее собственный разум в темницу.

Пока смотришь фильм, проникаешься глубоким сочувствием к Поле, хоть она и не реальный человек, хоть ее страдание – всего лишь отпечаток на целлулоидной пленке. Смотришь фильм снова и снова в темноте, восхищаешься тем, как уловлены трепещущие тени обоих персонажей на фоне вычурной викторианской мебели и декора, подмечаешь сокрушенное выражение ее лица, влажные дрожащие губы, близость обморока.

Ингрид Бергман – высокая, крепкая, как гора, но в этом фильме она истончается, точно песчаная дюна. Грегори доводит ее до слез прилюдно, на концерте, а потом дома, в присутствии двух служанок. Ему подходит любая аудитория, самая малочисленная. «Не унижай меня на глазах у прислуги», – всхлипывает Пола. Но даже если бы эти женщины не вошли и не увидели то, что они увидели, мы-то здесь. Она могла бы с тем же успехом взмолиться: «Не унижай меня при кинозрителях». Ведь в любом случае мы – слуги, кинозрители – лишь беспомощные свидетели.

Люди, не видевшие «Газовый свет» или читавшие лишь описания фильма, часто предполагают, что единственная задача Грегори – зачем он заставляет лампы мигать и т. д. – свести Полу с ума. Как будто в этом и заключается его цель. И это значит, что главный аспект сюжета остается незамеченным. Все действия Грегори имеют вполне разумное объяснение: присутствие Полы мешает ему искать драгоценности. Мигание газовых ламп – лишь побочный эффект его поисков, и даже его манипуляции, подталкивающие жену к безумию, способствуют достижению этой вполне здравой цели. Тем не менее эти манипуляции совершенно явно доставляют ему удовольствие. Подмечаешь, как по его лицу мелькает эта специфическая гримаска, когда он импровизирует, терзает, обдумывает планы. Он получает наслаждение и извлекает пользу – двойное удовольствие.

То есть мотивация Грегори вполне объяснима. И убийственно практична – продиктована алчностью, умножена жаждой контроля и пронизана кошачьим инстинктом поиграть с жертвой. Полезное напоминание: абьюзеры вовсе необязательно гогочущие маньяки и редко таковыми бывают. Достаточно, чтобы человек чего-то хотел и готов был заполучить это любым способом.

Дом иллюзий как цикл

Известно, что Кьюкор терзал своих актрис, добиваясь, чтобы их игра соответствовала «реальности». Один из биографов пишет, что Кьюкор «чуть не до экстаза доходил, изводя Джуди Гарленд перед сценами, где она должна была дать волю эмоциям… Он напоминал ей о ее безрадостном детстве, о провалах в карьере, о неудачных браках… и хронической неуверенности в себе». Гримерша, работавшая на съемках фильма «Звезда родилась», рассказывала: «Он знал, как больнее задеть женщину, и неоднократно пользовался этим знанием, чтобы заставить актрису плакать перед камерой». Снимая знаменитую сцену, в которой героиня Гарленд, Эстер Блоджетт, рыдает перед директором студии, «Кьюкор предварительно так поиздевался над Гарленд, что ей стало плохо, ее буквально тошнило», пишет биограф. «Но хотя он и мучил Гарленд… он делал это ради искусства».

В том эпизоде Эстер между съемками сидит у себя в гримерке. На актрисе нелепая соломенная шляпа, вишневый кардиган в тон помаде, глаза густо накрашены. На щеках нарисованы преувеличенно крупные веснушки. В комнате полно отражающих поверхностей – хрусталь, зеркала, хромированное железо, серебристо-розовый целлофан, в который обернут букет белых цветов. Когда Оливер Найлз интересуется ее мужем, алкоголиком, стремительно катящимся по наклонной, оживление слетает с ее лица, она словно проваливается в страшный сон. Встает, что-то суетливо подправляет, снова садится. Продолжает разговор, заикаясь, часто и резко вздыхает между словами, запрокидывает голову, удерживая слезы. Взгляд мечется, ни на чем не может остановиться, разве что случайно на какой-то точке позади камеры. Она горестно всхлипывает. Зажимает рот ладонью, словно вдруг вспомнила что-то, в чем не желает признаваться. С силой растирает щеки, смазывает нарисованные веснушки. «Неважно, как бы сильно ты ни любила, – завершает она, голос пропитан отчаянием и смирением, – но как жить дальше?»

Сцена тревожная, опустошающая, очень эффектная. Если бы мне не казались этически спорными подробности ее создания, я бы не нашлась с доводами против результата: героиня, как и Пола из «Газового света», предъявляет нам совершенно правдоподобную картину нервного срыва (и, в отличие от «Газового света», здесь сама актриса близка к такой катастрофе). Когда съемки закончились и Кьюкор получил желаемое, «к нему вернулись юмор и доброта». Он похлопал актрису по плечу и сказал: «Джуди, Марджори Мэйн не справилась бы лучше».

Сцена близится к завершению, Эстер восстанавливает веснушки на щеках, собирается, возвращается на съемочную площадку. И там, перед столькими людьми, она подхватывает эпизод ровно на том месте, где прервалась, – широко раскинув руки, поет.

Дом иллюзий как неверный урок

Снимая в 1944 году ту версию «Газового света», что получила «Оскар», студия MGM не удовлетворилась ремейком. Она купила права на фильм 1940 года, «сожгла негатив и постаралась уничтожить все существующие пленки». Разумеется, это ей не удалось – первый фильм сохранился, его и сейчас можно посмотреть. Но какое странное, какое дикое желание – не просто снять фильм заново, а стереть память о первом, словно его никогда и не было.

Дом иллюзий как Déjà Vu

Она говорит, что любит тебя. Она говорит, что видит твои тонкие, неуловимые черты. Она говорит, ты для нее единственная в целом мире. Она говорит, что доверяет тебе. Она говорит, что хочет тебя беречь. Она говорит, что хочет состариться вместе с тобой. Она говорит, что считает тебя красивой. Она говорит, что считает тебя сексуальной. Иногда ты заглядываешь в телефон, она прислала тебе зловеще-двусмысленное сообщение, и разряд тревоги пронизывает твои легкие. Иногда ты ловишь на себе ее взгляд, и тебе кажется, никого в мире так пристально не изучают.

Дом иллюзий как квартира в Филадельфии

Много лет спустя я писала часть этой книги в своей квартире в Филадельфии, где живу с женой. Прежде мы жили поблизости, в темном, жутком здании с мышами и тараканами. Приходилось ставить ловушки. Однажды утром я вышла из спальни, чтобы сварить кофе, и обнаружила мышь, распростертую на клеевой ловушке, похожую на авантюриста, забравшегося в запретный храм и наполовину растворенного кислотой. Мышь ужасно верещала. Я погуглила: «что делать с мышью в клеевой ловушке», нашла статью с советами. Засунула мышь вместе с ловушкой в пластиковый пакет, вынесла их во двор, как была, в пижаме, изо всех сил наступила на пакет ногой и вышвырнула его в помойку.

Что же касается тараканов, они доводили меня до безумия, до черты трансцендентности, к которой подступала героиня романа «Страсть словами Г. Х.»[53]. Поначалу я скрупулезно отрывала бумажное полотенце, чтобы сквозь него раздавить их, шныряющих по кухонному столику. Потом в один прекрасный день они залезли в электронные часы микроволновки, я видела их силуэты внутри. В прозрачном сиянии личинки сбрасывали кожу, оставляли там частицу себя. После того я действовала решительно и спокойно, как киношный киллер. Я стала убивать их голыми руками.

Дом иллюзий как олицетворение

Она, женщина в Доме иллюзий, всегда покупала чересчур много продуктов. Ты никогда не могла понять, зачем так набивать холодильник, – на каждой полке дыбятся зеленые листья, торчат крепкие стебли, толстые корни, округлые клубни, совершенно скрывая чистые современные линии агрегата. В этом изобилии чудилось нечто чувственное, почти эротическое – пока все не начинало портиться. Когда ты открывала холодильник, запах с каждым разом все больше напоминал запах сада (грязь, дождь, жизнь), а затем вонь помойки и, наконец, запах смерти.

Однажды ты заговорила об этом, но она опять сделала это – повторила несколько раз твои же слова, с каждым разом все более саркастически, и вынудила тебя извиниться, хотя ты и не понимала, за что просишь прощения. Но, в конце концов, это ее деньги, да, это ее холодильник. Ее гниль.

Дом иллюзий как первый День благодарения

Ты приезжаешь в Блумингтон незадолго до праздника и узнаешь, что она пригласила на День благодарения всю свою университетскую группу[54]. Ты смотришь на нее в недоумении.

– Всех? – спрашиваешь ты. Мысленно производишь подсчет.

– Но у тебя всего два стула, – говоришь ты. – Стол один, и тот маленький. Ты же еще и вещи не распаковала.

Она ничего не отвечает.

– Ты их предупредила, что это будет вскладчину, да? Они принесут закуски и гарниры, а мы, например, запечем индейку?

– Нет, – говорит она, – нет. Это было бы грубо. Мы должны позаботиться о своих гостях.

– А о нас кто позаботится? – спрашиваешь ты. – У меня плохо с деньгами.

– Не будь такой стервой, – говорит она.

Так ты оказалась в 11 часов вечера в «Крогере», ты складываешь в тележку товары и пытаешься понять, как сюда попала. Ты платишь за все покупки.

Дома ты обнаруживаешь, что и кастрюль, и сковородок у нее мало, и когда ты разморозила корнуэльских цыплят и смазала их маслом с солью и перцем, тебе пришлось резать их пополам. Обычно ты без особой брезгливости разделываешь мясо, но необходимость прорубать грудины и потом вжимать блестящих от масла курят в фольгу тебя смущает.

– Помоги мне, – просишь ты.

Она снимает рубашку и лифчик, режет цыплят кухонными ножницами. Лезвия распарывают каждую птицу от бедер до шеи. Ужасный звук. Вспоминаешь тот случай в Южной Африке, когда в нескольких метрах от тебя лев сдирал шкуру с ноги зебры, а пещерная часть твоего мозга вопила: БЕГИ БЕГИ БЕГИ.

Она растягивает хребты и переворачивает птиц, вдавливает в сковородку, словно открытые книги.

Ты все еще возишься с готовкой, когда появляются гости, все еще возишься, когда они смеются и едят стоя, с бумажных тарелок, а на тебя и не смотрят.

Дом иллюзий как диагноз

Есть ли причины для беспокойства? У тебя почти постоянно нелады с желудком, от малейшего движения – тошнота[55]. И кишечник полыхает огнем, его сводят спазмы – наверное, повышенная кислотность, только бы не рак. Руки стали трястись, в пищеводе неприятное такое ощущение – как будто он сжимается.

Ты плачешь без повода. Не можешь кончить. Не можешь смотреть ей в глаза, не можешь пойти в очередной бар. Спина тоже начала болеть, и ноги, врач без обиняков говорит – пора сбросить лишнее. Ты рыдаешь взахлеб и пропускаешь заключительную фразу, в которой вся соль: сбросить лишние 110 фунтов, ту блондинку, что ждет тебя в приемной, раздраженно кривя лицо.

Дом иллюзий как «Я люблю Люси»[56]

В «Я люблю Люси» есть эпизод, когда Люси встречается с Шарлем Буайе, тем самым актером, который играл коварного мужа в «Газовом свете». Опасаясь, как бы страстная влюбленность Люси в Буайе не породила какой-нибудь безумный план и неизбежную катастрофу, Рикки упрашивает Буайе притвориться кем-то другим. Буайе соглашается подыграть, называется вымышленным именем, но (разумеется) все равно разбушевался хаос, а в итоге Люси прознала про обман.

Когда я смотрела эту серию, я вполне могла оценить и юмор, и аффектированность. Широко раскрытые глаза Люси, гримасы на камеру, фантастические интриги и неуправляемый хаос – все рассчитано на пошловато-примитивное удовольствие от фильма. Но за всем этим – он говорит «я не он», такая игра, и Люси уверена и в то же время не уверена. «Я не он»: вроде бы забавный розыгрыш, но розыгрыш основан на обмане.

«Это был грязный трюк», – возмущается Люси, узнав правду. Рикки хихикает.

Даже сейчас мне нелегко смотреть телесериалы, эпизоды, где в основе сюжета – ошибка относительно личности персонажа или намеренная подмена. Мне неуютно от того, как начинает ускользать реальность благодаря комическому приему недоразумений и ошибок вокруг чьей-то не-ошибки. Когда я смотрела эту серию, я видела лишь эхо домашнего насилия в «Газовом свете» – ревность, разговор на повышенных тонах, приказы. «Это личное дело» – «Ты моя, моя и только моя». Все это с налетом фарса, холодного юмора. Разве не смешно? Это же смешно! Это же так смешно! Ну правда же, смешно! Однажды мы над этим посмеемся. Ведь правда?

Дом иллюзий как мюзикл

Ты не замечала, как много поешь, пока она не приказала тебе перестать[57]. Оказывается, ты поешь всюду – в душе, и когда моешь посуду, и когда одеваешься. Ты поешь арии из мюзиклов, псалмы, песни, знакомые с детства (церковные, школьные, скаутские). Ты еще и сочиняешь песни про все, что происходит в эту минуту. Она подпевает музыке в машине, но только если включить музыку. Ты просишь ее петь для тебя, без музыки, но она отказывается.

В редкие моменты ясности ты говоришь ей дерзко: если она отвергает твое пение, то, наверное, и тебя саму отвергает. Это же шутка – ну, вроде того – но шутку никто не оценил. «Наверное», – отвечает она, и голос ее холоден как лед.

Дом иллюзий как поучительная история

Однажды в будний день, возвращаясь из Дома иллюзий, на границе Иллинойса и Айовы ты обнаруживаешь, что у тебя маловато бензина. Навигатор сообщает, что ближайшая заправка – на пустующей, продуваемой ветрами боковой шоссейке, но, едва съехав туда, ты понимаешь, что сделала это напрасно. Типичный проселок, сплошь кукурузные поля, изредка дома и сараи. Ты едешь: должна же где-то на горизонте появиться заправка? Но каждый раз, перевалив через очередной холм, ты видишь лишь разбегающиеся сельские дороги. Повернуть назад? Или заправка обнаружится вот-вот, за ближайшим поворотом? Уже сгущаются сумерки, внезапно пейзаж уплощается, и тьма поглощает его.

Ты останавливаешься на обочине и хочешь проконсультироваться со смартфоном: сигнала нет. Ты сидишь, делаешь глубокие вдохи. Что бы сказал в такой ситуации твой папа? Как бы любой человек поступил в такой ситуации в эпоху до мобильных? Пойти пешком? Постучаться к кому-то в дверь? Как хочется поскорее оказаться дома!

Ты орешь во весь голос с минуту, прежде чем осознаешь это. Ты колотишь кулаком по рулю – бедная машина, она всегда лишь выполняла твою волю, больше ничего, – воешь: «Мать твою, мать, мать!», ты не знаешь, отчего плачешь. Заблудиться – такое с каждым случается.

Дом иллюзий как восхищение

В детстве ты читала «Оставленных»[58], книгу за книгой, и даже посмотрела картонный, бессвязный фильм с Кирком Кэмероном. Дешевый триллер с апокалиптическим сюжетом и библейской праведностью – что лучше подходило тебе в отрочестве?

Ты была одержима идеей восхищения, хотя твои родители никогда не ходили в церкви, прихожане которых верили, будто их возьмут живыми на небеса. Тебя эта идея и пьянила, и держала в узде: Он может явиться в любой момент. Он явится и заберет верующих с собой, надо быть наготове. Дрожать, готовиться, всегда на краю, в ожидании той минуты. Ведь если Он придет, а ты провалишь испытание – Иисус заглянет в самые тайные уголки твоего сердца, ему не солжешь, – ты останешься здесь, когда апокалипсис расколет мир надвое, с неверующими (сжимающими в объятиях опустевшие одеяния своих ушедших с Иисусом любимых). Потом ты узнала, что «восхищение» означает также высшую степень восторга, и сразу же поняла: надо жить в непреходящем страхе и удерживать улыбку на лице.

Дом иллюзий как упражнение в сослагательном наклонении

Да, в подвале пауки, да, полы неровные настолько, что, если пробежать слишком быстро из комнаты в комнату, правая нога словно вбивается в туловище, и да, она так и не распаковала вещи, и вместо мебели у нее высокие картонные коробки, набитые всем подряд, и да, диван такой старый, что пружины впиваются в спину, и да, она собирается выращивать в подвале марихуану, и да, теперь уже с каждой комнатой связаны дурные воспоминания, но, конечно же, конечно, вы сможете вместе воспитывать здесь детей.

Дом иллюзий как фантазия

По-моему, фантазия – определяющее клише женской квир-сексуальности. Неудивительно, что на втором свидании мы начинаем шутить насчет трейлеров с прицепом[59]. Обрести желание, любовь, ежедневную радость без сопутствующего мужского вздора – вполне годное рабочее определение рая.

Литература о домашнем квир-насилии кишит упоминаниями об этой[60] разрушенной[61] мечте[62], которая сама по себе оказывается таким же насилием, как фонарь под глазом или вывихнутое запястье. Даже привычный символ ЛГБТ – радуга – был обещанием капризного и мстительного бога не повторять акт крайней жестокости: «Я больше не затоплю весь мир. Это было только один раз, клянусь. Вы должны мне верить». (И следом угроза: в следующий раз, засранцы, это будет не вода, а огонь.) Признавать несостоятельность такого идеализма почти так же мучительно, как признавать, что в этом отношении мы ничем не отличаемся от традиционной ориентации: мы так же замараны, как все прочие. Сама фантазия – проявление высшего оптимизма или, если судить строже, высокомерия.

Возможно, когда-нибудь это изменится. Возможно, когда-нибудь квир настолько войдет в норму, что осознание его в себе будет ощущаться не как обретение рая, а, скорее, как обретение собственного тела: несовершенного, но своего.

Дом иллюзий как инвентаризация

Она заставляет тебя проговаривать, что с тобой не так. Ее любимое занятие, даже более любимое, чем самой объяснять тебе, что с тобой не так. Прошли годы, а от этой привычки тебе все еще трудно избавиться.

Ты – завзятый сноб. Ты ценишь интеллект и остроумие превыше других, куда более замечательных качеств. Ты ненавидишь слушать глупости. У тебя завышена самооценка, ты уверена, что хорошо справляешься с тем, что ты делаешь. У тебя неврозы. Тревожность. Ты зациклена на себе. Ты теряешь терпение, если кто-то соображает не так быстро, как ты. Ты понаделала немало глупостей из-за похоти – неверные решения, поступки, которых следует стыдиться. Ты осрамилась перед людьми, и не раз. Ты втайне мечтала бы родиться мужчиной, и не потому, что сомневаешься в своей гендерной идентичности, но потому, что хочешь, чтобы тебя воспринимали всерьез. Ты любишь выдавливать прыщи. Большинству занятий ты предпочитаешь оргазм. Иногда – и зачастую без предупреждения – твоя готовность вникать в чьи бы то ни было дела падает буквально до нуля, и от тебя никакой пользы человеку, которому ты нужна. Ты представляешь, как трахаешься с большинством своих друзей. Ты хочешь, чтобы тебя называли гением. Ты жульничаешь в настольных играх. Однажды на Рождество ты отправилась в пункт первой помощи, вообразив, что у тебя герпес, а это был всего лишь прыщ. В детстве ты была ябедой, да и сейчас настаиваешь на строгом соблюдении всех правил. Особенно к наркотикам ты относишься как последняя ханжа. Ты ипохондрик. Чтобы сосредоточиться во время длительной медитации, ты представляешь себе оргию. Ты обожаешь сcориться.

Дом иллюзий как трагедия общин[63]

Она всегда пытается взять верх.

Ты хочешь сказать ей: мы ни к чему не придем вместе, если ты будешь так себя вести. Любовь – это не выигрыш и не проигрыш, в отношениях не ведется подсчет очков. Мы партнеры, двое против всего мира. Мы не преуспеем, если будем бороться друг с другом.

Вместо этого ты говоришь: «Почему ты не хочешь понять? Неужели ты не понимаешь? Ты все понимаешь? Тогда чего не понимаю я?»

Дом иллюзий как откровение

Большинство разновидностей домашнего насилия абсолютно легальны.

Дом иллюзий как наследие

Она уезжает с родителями кататься на лыжах в Колорадо. Тебя не зовет.

Она звонит тебе из «охотничьего домика»; ты у себя, пишешь.

– Я принимаю горячую ванну, – говорит она. – Пью джин с тоником. Думаю о тебе. Собираюсь мастурбировать. Скучаю по тебе.

– И я по тебе скучаю, – говоришь ты.

– Давай дрочить вместе? – предлагает она.

Соблазнительно – пизда рефлекторно сжимается, пульсирует – но соседи по квартире сейчас на кухне, в двух шагах от твоей комнаты, а ты не умеешь тихо.

– Мне сейчас не очень удобно.

– Знаешь, – голос ее струится из трубки, словно ядовитый газ, – если я тебя не возбуждаю, так бы и сказала.

– О чем ты?

– Если ты не находишь меня привлекательной, с какой стати нам быть вместе?

Ты резко выпрямляешься – все еще сидя.

– Ты решила меня бросить?

– Я одно говорю: тяжело быть с человеком, который тобой не увлечен, и не думаю, что мне следует оставаться в таких отношениях.

– Ты меня бросаешь.

Что-то раздувается у тебя в груди, одновременно и паника, и восторг. Ты вешаешь трубку. Она сразу перезванивает, и ты сбрасываешь звонок. И еще раз, и еще. Ты начинаешь всхлипывать, в комнату входит твой сосед Джон, спрашивает, что стряслось.

– Кажется, она меня бросила, – говоришь ты.

Телефон снова тренькает. Джон осторожно вынимает его у тебя из рук.

– Давай-ка его выключим, – советует он. Ты пытаешься нажать нужную кнопку, но забыла, которую, так что снимаешь заднюю крышку и вынимаешь батарею. Экран меркнет, наступает милосердное молчание. Ты всхлипываешь снова, не веря тому, что произошло; все тело болит от такого оборота обычного разговора. Джон крепко обнимает тебя, садится рядом.

Час спустя ты вставляешь батарейку в телефон. Почти сразу же он звонит. Ты отвечаешь. Она рыдает.

– Почему ты не брала трубку? – хлюпает она.

– Ты же только что меня бросила, – говоришь ты.

– Ничего я не бросила, – она почти воет.

И тут издали ты слышишь голос ее отца, разъяренный:

– Это та чертова стерва? Выключи проклятый телефон. Я сказал!

И она орет на него, требуя, чтобы он отстал, а телефон глохнет. Джон смотрит на тебя, но ничего не говорит.

Со временем ты собьешься со счета: сколько раз она вот так рвет с тобой.

Дом иллюзий как математическая задача

Итак, ладно, дана женщина, она живет в городе Айова, а потом переезжает в Блумингтон, штат Индиана, за 408 миль. И ее подружка, которая по уши в нее влюблена, соглашается продолжать отношения на расстоянии. Она даже на миг не усомнилась, это же пара пустяков (каламбур насчет пары в тот момент не был расслышан). Весь второй год аспирантуры она носится то в Блумингтон, то из Блумингтона. Она делает это с радостью. В дороге она успевает прослушать 75 % аудио-книги. Если она едет со скоростью 65 миль в час, а средняя длина аудиокниги составляет 10 часов, сколько месяцев пройдет, прежде чем она осознает, что половину своей аспирантуры провела, ездя в гости к подруге, чтобы там на нее орали пять дней подряд? Сколько месяцев понадобится, прежде чем она примирится с фактом, что сама себе это устроила?

Часть III

И поскольку ты той же породы, дом тебя

узнает. Когда ты вскрикиваешь,

свет мерцает призрачно-голубым, зазубренным.

Когда она велит тебе вырубиться,

выключатели кивают маленькими белыми

головками. Плитка скрипит, поддакивая ее

указам, – что-то дурное случилось с тобой,

сделало тебя такой, что ты не хочешь ее. Но окна

дребезжат, возражая. В их медовом слепом свете они видят – дурное

происходит сейчас.

Лия Хорлик[64]

Дом иллюзий как внутренний конфликт

У твоей мамы когда-то была мелкая дрожащая собачонка Грета, шнудель[65]. Она спасла ее – ты тогда училась в университете. Грета была серая, кругленькая, и более невротичной собаки, с приступами то скуки, то тревожности, ты не встречала. Когда умер другой семейный пес, Джибби, помесь пуделя с кокер-спаниелем – заглотил пластиковый пакет – Грета выражала свою скорбь, таская по дому целые кучи мягких игрушек, иные превосходили ее размерами. «Она все еще их таскает», – кротко отвечала мама, когда ты спрашивала ее, как поживает собака.

Однажды тебе довелось пожить с Гретой, когда мама была в отъезде, и тебя не на шутку напугала ее апатия: большую часть дня собака лежала, распростершись на диване, не трогаясь с места, вжимаясь мордой в покрывало, – но не спала, темные глаза были открыты и глядели в пустоту. С виду совершенно дохлая. Если ты пыталась ее подвинуть, она обвисала, если ты ставила ее на пол, она поджимала лапы. Ты вывела ее из дома справить нужду, она воткнулась в ближайший угол и, не сводя с тебя глаз, стала писать – так утомленно, ты за все старшие классы не чувствовала такой усталости. Если же ты выводила ее на поводке, она укладывалась на землю и не трогалась с места, приходилось нести ее домой на руках.

Однажды ты подняла ее, поднесла к выходу, распахнула дверь.

– Грета! – сказала ты. – Вперед! Ты свободна! Беги!

Она посмотрела на тебя с таким печальным, таким скорбным выражением.

Ничто ей не мешало. Дверь была открыта. Но она словно и не понимала, что видит перед собой.

Дом иллюзий как современное искусство

В ту зиму вы идете в Бруклинский музей на выставку под названием «Игра в прятки». В городе ты против воли. Ты не хотела ехать в Нью-Йорк даже на несколько дней, но она настояла. Ты соглашаешься пойти в музей, потому что искусство всегда тебя успокаивало, напоминало, что ты состоишь не только из тела и сопутствующих ему скорбей.

Внутри музея ты уходишь вперед, далеко вперед, чтобы ее присутствие не давило на тебя, словно подушка на лицо. Ты нашла «Без названия (Портрет Росса в Л. А.)» Феликса Гонзалеса-Торреса, американского художника родом с Кубы. Сначала при виде инсталляции – горки завернутых в разноцветные фантики, сваленных в угол леденцов – ты чуть не рассмеялась. Вроде бы они совсем не к месту в музее. Но потом ты подходишь вплотную, читаешь описание и понимаешь: так художник зафиксировал вес последнего возлюбленного, когда тот начал умирать от СПИДа. Посетители могут взять по леденцу, гласит надпись, горку потом пополнят. Ее пополняют с 1991 года.

В 1991 году тебе было пять лет. Ты еще не знала, что ты квир. Ты жила в пенсильванском пригороде и слыхом не слыхала про СПИД, ты рассказывала самой себе истории. Ты ревновала к младшему брату, и у тебя только что появилась сестра – к младенцу ты тоже ревновала. Ты так боялась воздушных шариков, что изобрела приспособление из бутылки из-под газировки и соломинки, чтобы латексный пузырь не сумел проникнуть в твои легкие. Ты была пленницей своего ума, тревожность была топливом, на котором ты двигалась, твоей кровью. Ты была маленькой. Ты не знала, что ум может быть и призом, и тюрьмой, и кто-то может овладеть им, обратить его власть против тебя.

В один из первых дней 2012 года, стоя перед грудой леденцов, ты всем сердцем сопереживаешь воплощенной в этой инсталляции безнадежности, ярости, скорби. Ты читаешь надпись: «Причастие». Выбираешь конфету, разворачиваешь фантик, кладешь леденец в рот.

И тут она возникает рядом с тобой.

– Что ты делаешь? – шипит она.

Ты рукой указываешь на надпись, пояснение. Она даже не смотрит. Придвигается так близко, словно собирается поцеловать тебя в ухо, но вместо этого принимается шепотом тебя поносить, поливает потоком злобы и непристойности, а со стороны может показаться – шепчет милые пустячки. Ты не можешь взглянуть ей в лицо. Не можешь отвести взгляд от Росса, Безымянного мертвого, вечно живого бессмертного. Сосешь-сосешь-сосешь леденец, никакого вкуса, просто сахар, а она продолжает твердить, какая ты скверная, хуже не бывает, она поверить не может, что притащила тебя сюда (на выставку? в музей? в город? в свою постель? ты так и не узнаешь, что она имела в виду). Леденец из камушка превращается в осколок льда, а потом исчезает – еще один шажок к окончательному исчезновению Росса. Еще один шажок к воскресению.

Дом иллюзий как второй шанс

Однажды вы обе отсыпаетесь в Доме иллюзий с похмелья, и вдруг она поворачивается к тебе, совершенно проснувшаяся – ты и не ожидала, что она уже полностью проснулась.

– Что скажешь, не подать ли мне снова заявление в Айове? – спрашивает она. – Вернусь туда, буду все время с тобой.

Трудно определить ощущение, возникшее в твоей груди: прыжок восторга, тут же одернутый поводком паники. Ты поспешно улыбаешься, но она успела что-то разглядеть на твоем лице и недовольно хмурится.

– Думаешь, не возьмут, недостаточно хороша? Или тебе я там не нужна?

– Нет, просто – ты же потратила столько времени и денег, чтобы перебраться в Блумингтон. Тебе здесь нравится. У тебя здесь друзья – зачем же тебе уезжать? И программа замечательная. Мне кажется, у нас вполне получается, несмотря на расстояние, а ты как считаешь?

Она резко выталкивает себя из постели и уходит. До конца дня она больше не разговаривает с тобой. До тех пор пока, призвав на помощь всю свою нежность, ты не предлагаешь ей помочь:

– Хоть бы ты поскорее оказалась там, со мной, – говоришь ты и больше не подвергаешь сомнению ее резоны.

Но ты знаешь. Ты знаешь – в глубине души – на самом деле речь тут вовсе не о тебе.

Ты помогаешь ей редактировать рассказы, которые она подает вместе с заявлением в аспирантуру. Один из них – о мужчине, настолько властном и ревнивом, что он рушит все отношения. Довольно хороший рассказ.

Дом иллюзий как ружье у Чехова

Ты поселяешься в Доме иллюзий на несколько рождественских недель – без машины, без забот. Не следовало тебе терять осмотрительность: предостерегающие знаки были уже налицо, но перспектива трахаться день напролет на лавандовой постели, предаваться гастрономическому разврату и все время быть с ней казалась слишком соблазнительной. Ты всегда была гедонистом, и вот она тут, чтобы услаждать тебя, и ее хищный голод равен твоему.

В последнюю неделю вы отправляетесь в местный боулинг с ней и ее друзьями-писателями. Едете туда на ее машине – изящный, роскошный подарок ее родителей – и трезвым водителем, в кои-то веки, как подразумевается, будет она. А ты вволю пьешь светлое пиво – так-то ты его не употребляешь, но тебе давно не представлялась возможность напиться в ее присутствии, и ты жаждешь почувствовать, как расслабляется все тело. Она берет единственную кружку пива, прихлебывает по глоточку, улыбается тебе. Ты играешь как всегда: чаще всего не выбиваешь ни единой кегли, потому что перевозбуждаешься, и шар уходит в канавку. Но время от времени – страйк, такой прекрасный, все сметающий удар, что возникает иллюзия, будто ты в чем-то хороша, и пробивает озноб уверенности. Ты поворачиваешь шар в руке, персиковый, жемчужный, швыряешь его на дорожку и слышишь это прекрасное бум-вжик.

Она сидит там, выглядит мужиковато, похлопывает себя по коленям. Ты садишься. Парней и девушек в твоем прошлом было не так уж много, и никто из них – и уж тем более никто из просто заигрывавших – не приглашал тебя таким жестом. Ты вполне спокойна, всем довольна, чуточку пьяна. Просто девушка, сидящая на коленях у своей девушки.

Ее руки поднимаются к твоей груди прежде, чем ты успеваешь помешать. Ты сжимаешь ее ладони своими и осторожно их опускаешь. Она возвращает их на прежнее место. Снова убирая их, ты ощущаешь ее гнев, лица ее ты не видишь, но запах этой перемены – как вонь дешевого кухонного полотенца, забытого на включенной электроплитке. Она захлопывается вокруг тебя, как венерина мухоловка, прижимает твои руки к твоему телу.

Наклоняется к твоему уху.

– Что это ты делаешь, – говорит она. Звучит не как слова, не как вопрос – как мурчанье.

– Не надо, – говоришь ты.

Она крепче сжимает твои руки.

– Ненавижу тебя, – говорит она, и голос ее внезапно звучит как у пьяной, хотя ты же следила за ней и знаешь, что она выпила всего одно пиво. Но ты тоже пила пиво и теперь не понимаешь, что делать.

– Ненавижу тебя, – повторяет она. Звуки боулинга отодвинулись далеко-далеко, тебе кажется, сердце сейчас остановится. У тебя нет детей – никто никогда не заявлял тебе, что тебя ненавидит.

Ты встаешь, в растерянности оглядываешься на остальных, они старательно отводят глаза.

– Думаю, нам пора, – говоришь ты. – Наверное…

Но тут и она встает и действительно выглядит пьяной. Как же вы доберетесь домой? Ты достаешь бумажник, но у тебя нет при себе наличных. Минуту спустя к тебе подходит один из поэтов.

– Мне очень жаль, очень жаль, – заплетающимся языком твердит он, не поясняя, за что извиняется, и сует тебе в руку двадцать долларов на такси. Ты обещаешь вернуть деньги, но, кажется, ты так их и не вернула.

Такси отъезжает от боулинга, ты оглядываешься на ее роскошный автомобиль, мерцающий на парковке, – хоть бы до утра не эвакуировали! На заднем сиденье такси она закрывает глаза, принимается бормотать, ее монолог длится весь обратный путь. Ебаная пизда ненавижу тебя еб твою мать проклятая Кармен мать твою мать твою ебать ебать все пизда проклятая блядина проклятая еб твою мать ебать…

Снимать одеяло с кровати – так ужасно. Ты решила спать на диване. Так люди поступают, когда сердятся на человека, с которым обычно спят вместе. Ты никогда так раньше не делала, но слыхала об этом. Видела такое в кино. Не можешь найти пижаму. Уходишь в гостиную, раздеваешься до трусов и сворачиваешься на сломанном диване, пружины впиваются в бок. Закутываешься в одеяло. Такая мягкая, легко растягивающаяся ткань джерси. У тебя такое же было в студенческие годы.

Она сдирает с тебя одеяло, тебя пробирает дрожь[66].

– Что это ты делаешь? – вопрошает она, склонившись над тобой.

Сначала ты ничего не говоришь. Она не двигается, и тогда ты объясняешь:

– Я обижена и хочу сегодня спать одна – ладно?

Она опускается на колени возле дивана, словно молящийся с подношением. Ты думаешь, наверное, она хочет целоваться, или трахаться, но ты не позволишь ей, ты не позволишь ей ты не позволишь ей не позволишь…

Она склоняется ближе и начинает кричать прямо тебе в ухо, словно льет в него кислоту из своего рта. Ты пытаешься отодвинуться, но она наваливается на тебя, завывая, как раненое животное, как древнее божество (как древнее животное, как раненое божество).

Словно что-то неведомое вырвалось на волю. Ты скатываешься с дивана, встаешь, бросаешься в дальний угол комнаты. Она на миг скрывается в спальне и возвращается с твоим чемоданом. С жутким воплем швыряет его через всю гостиную, чемодан врезается в стену. Она наклоняется и подбирает что-то с пола – твои дорогущие ботинки, впервые в жизни ты позволила себе истратить столько на обувь – и бросает один из них тебе в голову. Он падает, не попав в тебя. Она бросает второй и снова промахивается, но сшибает со стены картину в раме, и потом ты пытаешься сообразить, почему она промахнулась: ты ли успела увернуться или она не сумела прицелиться – но так и не приходишь к однозначному выводу.

Она наклоняется за новым снарядом, и ты проваливаешься в глубокий колодезь детства – играючи, бежишь, за тобой гонится братик, хочет намазать тебе голову какой-то гадостью. Все комнаты в Доме иллюзий соединены по кругу, ты бежишь, она гонится за тобой, как гнался братик, когда ему было семь, ты проносишься через кабинет и по коридору в ванную. Ты захлопываешь дверь, запираешься и только успеваешь отдернуть руку, как дверь сотрясается, словно твоя подруга всем телом шваркнулась о дерево. Она все еще орет – без слов, чистый звук. Ты отшатываешься к противоположной стене, а она, судя по грохоту, вновь и вновь колотится в дверь.

Ты торчишь там довольно долго – мобильника при себе нет, ты не можешь посмотреть, сколько прошло времени. Наконец звук стихает. Наступает пугающая тишина. Ты поднимаешься, отпираешь дверь. Выходишь, плача, дрожа. Она сидит на диване, словно кукла – глядит в пустоту. Оборачивается и безучастно смотрит на тебя.

– Что случилось? – спрашивает она. – Чем ты так расстроена?

В ту ночь над камином повесили ружье. Разумеется, это метафора. Будь там настоящее ружье, тебя, возможно, не было бы в живых.

Дом иллюзий как запах женских чернил

Норман Мейлер однажды сказал: «Женские чернила всегда…» – помимо прочего – «…отдают психованными лесбиянками». Иными словами, женское творчество безумно, а творчество женщины, которая любит женщин, безумно вдвойне. Истерия и гомосексуальные извращения умножаются, как проценты на вечно возрастающий долг. Судя по формулировке, Мейлер воспринимает отсутствие интереса к своему члену как аспект психоза.

Истории о душевных расстройствах лесбиянок всегда отдают гомофобией.

Помню, как я смотрела в университете «Подругу» – редкий для Болливуда фильм о женщине-квир: размахивающая гаечным ключом лесбиянка соблазняет очень женственную красотку, но потом красотка уходит от нее и влюбляется в парня, и та лесби сходит с ума, терзается ревностью, ударяется в насилие и в итоге погибает, выпав из окна.

Я встретила совершеннолетие в обществе, где однополые браки из комической невозможности превратились в нечто естественное, а потом и были узаконены. Я уже почти десять лет не скрываю свою ориентацию. И все же меня непостижимо тревожил призрак чокнутой лесбиянки. Я не хотела, чтобы мою возлюбленную терзало психическое заболевание или какое-то расстройство личности или чтобы она не умела контролировать гнев. Я не хотела, чтобы она действовала импульсивно и иррационально. Не хотела сталкиваться с ревностью или жестокостью. Годы спустя, если б я могла вернуться и что-то ей сказать, я бы сказала: «Черт побери, перестань нас позорить».

Дом иллюзий как дом с призраками

Что такое дом с призраками? Все мы интуитивно понимаем: это место, где произошла трагедия. По меньшей мере, там кто-то умер, но смерти могут предшествовать всякие ужасные вещи, и очевидно, что некоторые из них способны вызвать аналогичные последствия. Ты столько времени дрожала в стенах Дома иллюзий, одержимо приспосабливаясь к положению ее тела относительно твоего. Ты толком не спала, вслушивалась в звук ее шагов, в презрение, вдруг прокрадывающееся в ее голос, ты смотрела пустым взглядом на какие-то вещи, не веря, что тебе довелось с ними столкнуться.

Что же это значит? Это значит, что метафоры изобилуют, что пространство существует в четырех измерениях, что, если достаточно часто возвращаться в какое-то место, оно пропитается твоей энергией, что прошлое никогда не оставляет нас в покое, что всегда надо принимать во внимание ауру места[67], что воздух можно ранить точно так же, как ранят плоть.

В этом смысле Дом иллюзий был замком призраков. Ты стала внезапным, неподготовленным обитателем места, где уже происходили страшные вещи. И однажды, стоя в гостиной, ты соображаешь, что ты и есть призрак этого дома[68], ты и блуждаешь здесь из комнаты в комнату без цели, таращишься на коробки, которые так и не были разобраны, толком не понимая, чего от тебя ждут. Нет необходимости умереть, чтобы оставить след психической боли. Если сейчас в Доме иллюзий кто-то живет, этот человек, вполне вероятно, слышит твои отголоски.

Дом иллюзий как выстрел у Чехова

Через несколько дней после эпизода в боулинге, накануне твоего возвращения в Айову, она предлагает пойти на концерт в местный бар. Тебе не хочется – ты давно разлюбила живую музыку, ее притязания на твое тело и на часы, предназначенные для сна, – но боишься в этом признаться и едешь вместе с ней. Первая ошибка того дня. В баре вы встречаете друзей. Ты берешь пиво, но лишь понемногу отхлебываешь, потому что хочешь быть наготове, сесть в ее машину и уехать при первой возможности. Играет группа из Чикаго, JC Brooks & the Uptown Sound, вообще-то вполне приличная. Ты отсидела первую часть программы, пока не почувствовала усталость. Дотянуть до усталости – вторая ошибка.

– Мне пора домой, – тихо говоришь ты, наклонясь к ее уху. – Я очень устала, а рано утром мне на самолет.

Она с виду расслабленная, сочувственная.

– Хочешь, я поеду домой вместе с тобой? – спрашивает она.

Ты тоже расслабляешься – ее реакция кажется вполне нормальной. И это уже третья ошибка.

– Мне все равно, – говоришь ты. – Если тебе тут хорошо, я возьму твою машину, а тебе оставлю деньги на такси. Или поехали вместе. Решай сама, любимая.

– Тебе все равно? – повторяет она.

– Да, – говоришь ты. – Меня оба варианта устраивают.

– Значит, тебе на меня наплевать. Тебе все равно, поеду я с тобой или нет.

– Я не это хотела сказать. Я хотела сказать…

– Тебе все равно, жива я или померла, – говорит она.

Внутри тебя что-то скатывается на край обрыва, срывается.

Подойдя к машине, она требует, чтобы ты пустила ее за руль.

– Нет, – говоришь ты. – Нет, ты пьяна. Я не могу допустить…

– Ключи давай, или я тебя прикончу.

– Если я дам тебе ключи, ты прикончишь нас обеих.

Она садится на пассажирское место, и всю дорогу домой ты так и ждешь, что она кинется на тебя и выхватит руль.

Но она закрывает глаза.

Ты входишь в дом, она визжит тебе в спину. Сейчас ты спокойна. Прошлый раз многому тебя научил. Ты стала сильнее.

В спальне ты раздеваешься, идешь в ванную, запираешь дверь. Душ обжигает. Ты сразу же согреваешься, вода шумит, как дождь.

Потом в ванную входит она. То ли сломала замок, то ли ты толком не заперла или вовсе не заперла – а она все еще орет. Она рывком отдергивает занавеску душа. Ты пятишься. Очков на тебе нет, она – расплывшаяся бледная масса с красной дырой рта.

Между вами падает вода.

– Я тебя ненавижу, – говорит она. – Я всегда тебя ненавидела.

– Знаю, – говоришь ты.

– Убирайся из моего дома сию минуту.

– Не могу. У меня нет машины. Самолет завтра.

– Убирайся, или я тебя выгоню.

– Я посплю на полу. Ты даже не заметишь моего присутствия.

Ты сползаешь на пол ванной, рыдая, и она выходит.

Ты сидишь там, пока вода, поливающая твое тело, не становится ледяной. Вытерпев несколько минут, ты тянешь руку вверх и, дрожа, выключаешь кран.

Она снова заходит в ванную. Когда она подходит к тебе вплотную, протягивает руку, ты понимаешь, что она раздета догола.

– Почему ты плачешь? – спрашивает она так нежно, что сердце твое раскалывается, словно перезрелый персик.

Дом иллюзий как мыльная опера

Она ничего не помнит, говорит она тебе перед сном. Помнит, как вы были в баре, а потом, как голая склонилась над тобой, тоже голой. Между тем моментом и этим – тьма.

Дом иллюзий как комедия ошибок

На следующий день ты просыпаешься рядом с ней. Ты пакуешь чемодан и пытаешься ее поторопить, потому что у нее – машина, а у тебя – самолет, на который нельзя опаздывать. Она угрюма, сердита, огрызается, когда ты напоминаешь, что до аэропорта ехать больше часа. Она не торопится. Накладывает макияж. Впервые в жизни едет очень, очень медленно.

Вы приезжаете в аэропорт, огромная очередь на досмотр, офицер забирает твою металлическую флягу для воды, ты забыла выпить ее содержимое. Ты тащишь тяжелый чемодан по аэропорту и плачешь из-за того, что отняли флягу, то есть, конечно, не из-за фляги, и добрая сотрудница с химической завивкой – и это в 2012 году! – останавливается и спрашивает, чем тебе помочь. Тебе ужасно стыдно, что ты мысленно критиковала ее прическу, и тебе даже хочется ее обнять. И ты плачешь и объясняешь, что на досмотре у тебя отняли любимую флягу, а могли бы позволить выпить ее содержимое, наверное, офицер решил, что во фляге ингредиенты для бомбы и, выпив жидкость, ты сама превратишься в бомбу, или просто он хотел показать, кто здесь главный, потому что застывшее выражение его лица не менялось, когда ты умоляла его отдать тебе твою собственность, а еще ты боишься, что опоздаешь на самолет, потому что твоя подружка нынче утром долго возилась, «делала себе лицо» – раньше это выражение казалось тебе забавным и немного сексистским, но сейчас ты видишь, как оно ужасающе точно, ведь оно означает, что у нее есть одно лицо, но поверх него ей требуется надевать другое, а первое, внутреннее, ты видела прошлой ночью, когда ты съежилась, перепуганная, а она орала, и ты пряталась от нее, пряталась от женщины, которая раньше говорила, что любит тебя и хочет растить вместе с тобой детей, и называла тебя самой красивой, самой сексуальной и талантливой женщиной в своей жизни, а теперь тебе приходится прятаться от нее в ванной и запирать дверь, и если твои родные узнают, они сочтут, что подтвердились их худшие представления насчет лесбиянок, и ты бы хотела, чтобы она была мужчиной, – по крайней мере, это подтвердило бы представления многих людей о мужчинах, и, наверное, она этого не понимает, но ведь меньше всего квир-женщинам требуется дурная реклама – и тут тебе снова стало стыдно, потому что эта служащая аэропорта вполне могла быть квир, вполне могла понять.

Ты падаешь на сиденье самолета, едва успела, последней вбежала в самолет. Ты вся вспотела от гонки, ты плачешь, втягивая носом сопли. Рядом с тобой сидит бизнесмен в угольно-сером костюме, явно сожалеет, что не перебрался в первый класс, все посматривает на тебя. Земля отодвигается все дальше, и ты даешь себе зарок: ты расскажешь кому-нибудь, как скверно все обернулось, ты перестанешь притворяться, будто ничего не происходит, но к тому времени, как в иллюминаторе снова появляется земля, ты уже принимаешься приукрашивать свой сюжет.

Дом иллюзий как одержимость бесами

Тебя всегда интересовали истории о демонах и одержимости, какими бы глупыми или нелепыми они ни были. Идеальное совпадение твоей тяги к страшному и остатков религиозного воспитания, напоминание о поре, когда ты верила во всякое такое.

После того как она списала свои вспышки на амнезию, ты занялась исследованием вопроса. Она бродит вокруг. Ей так плохо, так стыдно, твердит она. Ты видишь ее раскаяние – искреннее раскаяние, – а порой ловишь ее в тот момент, когда она старательно придает лицу нужное выражение. Ты гуглишь «потеря памяти», «приступы гнева», «спонтанное насилие». Интернет ничего не выдает, лишь одну статью о том, что избыточное потребление марихуаны теоретически может спровоцировать шизофрению при условии, что генетически она уже была заложена. Тебя это ужасает, ты глубоко ей сочувствуешь. Ты пытаешься излагать ей разные теории, но она крысится в ответ. Никогда она много не курила, говорит она. И шизофренией не страдает. Она отметает все это с таким пренебрежением, что ты задумываешься, не преувеличиваешь ли ты рождественские ссоры, не подводит ли тебя память.

Нет, ты, конечно, не рассматриваешь всерьез версию одержимости бесами. Ты современная женщина, не веришь в Бога и сопутствующую мифологию. Но разве не поразительно в историях об одержимости, что жертва способна совершать и говорить самые ужасные вещи, а наутро получить полное прощение. «Что я натворила? Ублажала себя распятием? Плюнула в попа?» Ты же этого и хочешь. Ты хочешь объяснения, которое освободит ее от ответственности, позволит сохранить ваши отношения как есть. Ты хочешь иметь возможность и другим рассказывать о ее поступках и не видеть гримасу ужаса на лицах собеседников. «Но все дело в том, что она одержима» – «А, ну да, такое с каждым случается время от времени».

Ночью ты лежишь рядом с ней и смотришь, как она спит. Что там таится внутри?

Дом иллюзий как именование животных

Одно занятие у Адама точно было. Бог сказал: «Видишь ту пушистую зверюгу? И вон ту, с чешуей, в воде? И пернатых, летающих в воздухе? Ты должен дать им всем имена. Я сотворил мир за неделю и здорово устал. Сообщи мне, что решишь».

Адам устроился поудобнее. Дело-то непростое, верно? Это сейчас нам известно, что вот это – белка, вот то – рыба, а вон то – птица, но откуда было Адаму это знать? Он был даже не новорожденным, а только что сотворенным, не имел многолетнего опыта для столь творческой работы, и некому было его научить. Когда я представляю себе, как он сидел, подперев своим только что сотворенным кулаком свой только что сотворенный подбородок, слегка озадаченный, слегка встревоженный и напуганный, мне его очень жаль. Создать язык для того, для чего у тебя нет языка, – нет, это совсем не легкая задача.

Дом иллюзий как двусмысленность

В статье, вошедшей в сборник «Именование насилия» – первую антологию квир-женщин о домашнем насилии в их сообществе, активистка Линда Джерачи приводит слова подруги-лесбиянки, которые та, переиначив афоризм Пэт Паркер, сказала своей знакомой традиционной ориентации: «Если хочешь быть моим другом, соблюдай два правила. Во-первых, забудь, что я лесбиянка. Во-вторых, никогда не забывай, что я лесбиянка»[69]. Таково бремя квир-женщины – вечная ее пограничность. В тебе два аспекта, а может, и больше – и ты не то и не другое.

Гетеросексуалы никогда не понимали, как обращаться с квир-людьми, даже если задумывались об их существовании. Особенно это касается женщин – с одной стороны, теоретически предполагается, что они совершают смертный грех, а с другой стороны, как они, ну, знаете, проделывают это без пениса? Непонимание принимало множество форм, включая глухое отрицание самой возможности секса между женщинами. В 1811 году, когда перед судом предстали две шотландские учительницы, обвиняемые в любовном сношении, судья лорд Мидоубэнк заявил, что их гениталии «не имеют той формы, чтобы проникнуть друг в друга, а без проникновения плотский оргазм последовать не может». В 1921 году британский парламент отверг билль, который поставил бы вне закона «акты непристойного поведения между особами женского пола». С чего это в начале двадцатого века власти оказались столь прогрессивными? «Современные историки истолковывают решение парламента в том смысле, – пишет исследовательница Джанис Ристок, – что лесбиянство считалось не только невыразимо мерзким, но и юридически немыслимым».

Но у неспособности вообразить себе лесбиянство имелась и темная сторона. Когда в 1892 году Алиса Митчелл перерезала в карете на пыльной улице Мемфиса горло своей возлюбленной Фреде Уорд (поскольку Фреда, поддавшись настояниям родных, разорвала эту связь), газеты не знали, как об этом писать. В книге «Сафические убийцы» Лайза Дагген рассказывает: «У журналистов не выходил ни последовательный сюжет, ни отчетливый моральный приговор – считать ли Алису несчастной жертвой психического недуга или же это была женщина-чудовище во власти мужского эротизма и мужских агрессивных порывов?.. Преступление страсти, в котором задействованы две женщины, оказалось загадочным и сбивающим с толку сюжетом, спутавшим гендерные роли злодея и жертвы»[70]. В этой истории все вызывало омерзение – но вместе с тем и интерес. Они что, были помолвлены? Алиса вручила Фреде кольцо, обещала ей любовь, преданность и материальную поддержку. Казнить ее за убийство или поместить в лечебницу, сочтя ее противоестественную страсть болезнью? Была ли она отвергнутой любовницей или сумасшедшей? Но чтобы считать ее отвергнутой любовницей, она должна была – они должны были…

«Я решила убить Фреду, поскольку так сильно ее любила, что хотела, чтобы она умерла, любя меня», – написала Алиса в заявлении, которое ее адвокаты представили прессе: оно ничем не отличается от излияний ревнивого бойфренда из документального фильма на канале «Лайфтайм». «Теперь, когда она умерла, я знаю, что она любила меня больше всех на свете. Я взяла отцовскую бритву, приняла решение убить Фреду и теперь знаю, что она счастлива».

Присяжные предпочли из всех аспектов этой женщины выбрать сумасшедшую, и остаток жизни Алиса провела в психиатрической больнице в Боливаре, штат Теннесси.

Даже когда секс между женщинами был в какой-то форме признан, он отчасти разлучал женщин с их гендером. Лесбиянка вела себя как мужчина, хотя и оставалась женщиной – но при этом отрекалась от чего-то существенно женского. Разговор о насилии в однополых отношениях между женщинами активизировался в квир-сообществе уже в начале 1980-х, но лишь в 1989 году, когда Аннет Грин застрелила свою подругу-абьюзера в Уэст-Палм-Бич после вечеринки в честь Хэллоуина, вопрос о том, возможно ли такое явление в принципе, был вынесен на рассмотрение присяжных и принял юридический характер.

Грин оказалась одной из первых квир-людей, кто в свое оправдание сослался на «синдром избитой женщины». Сама идея синдрома избитой женщины[71] была еще нова, термин появился в семидесятые, но до того момента понятия «домашнее насилие» и «подвергшаяся насилию» имели строго определенные рамки: физическое насилие и белая гетеросексуальная женщина (Грин – латиноамериканка) соответственно. Озадаченный судья в итоге разрешил использовать такую аргументацию при защите Грин, однако настоял на изменении термина – «синдром избитого человека» – несмотря на то, что и насильница, и подвергшаяся насилию были женщинами. И в любом случае защита не имела успеха: Грин осудили за умышленное убийство при смягчающих обстоятельствах (помощник ее адвоката сказал репортеру, что, «будь это гетеросексуальные отношения», ее бы оправдали).

Совершенно иначе развиваются истории о подвергшихся насилию гетеросексуальных (и чаще всего белых) женщинах. Когда в 1992 году внимание общественности привлекла Фрэмингемская восьмерка – группа женщин, сидевших в тюрьме за убийство склонных к насилию партнеров, – органы правосудия точно так же не могли определиться, как поступить с Деброй Рейд, чернокожей и единственной в этой группе лесбиянкой. Когда присяжные заседатели собрались выслушать истории этих женщин и обсудить, возможно ли смягчить приговор, адвокаты Дебры решили сыграть на убеждениях и предрассудках присяжных, представив ее как «женщину» в этой паре: она готовила, убирала, заботилась о детях. Адвокаты ясно видели необходимость втиснуть Дебру в общепонятный традиционный нарратив домашнего насилия: та, что подвергается насилию, должна быть «женственной», то есть слабой, гетеросексуальной и белой, а насильником непременно мужчина[72]. Черный цвет кожи Дебры опять-таки не укладывался в стереотип и потому служил лишним доводом против нее. (В другом давнем случае домашнего насилия между лесбиянками, сводившемся к паре фонарей под глазами, прокурор признала, что хоть она и рада обвинительному приговору и благодарна за него, но считает, что готовности присяжных осудить насильницу поспособствовал черный цвет ее кожи и «мужская» роль, которую она играла в отношениях.)

Гендерная идентичность квир-женщины хрупка, и та или иная группа традиционной ориентации в любой момент может покуситься на эту идентичность. Когда такое случается, результат печально предсказуем. Большинство женщин из Фрэмингемской восьмерки были помилованы или иным образом вышли на свободу, но только не Дебра. (Присяжные пришли к выводу, что она и ее подруга «состояли во взаимно абьюзивных отношениях» – обычный предрассудок относительно домашнего насилия в квир-сообществе – хотя в суде никаких доказательств такой «взаимности» не предъявлялось.) Дебра вышла по УДО в 1994 году – предпоследней из восьмерки получила в какой-то степени свободу. В репортаже программы «Прайм-тайм» телеканала ABC об этой группе Дебре почти не уделяется времени, по сравнению с другими женщинами, ни чтобы сказать о ней, ни чтобы дать ей слово. Получивший премию Киноакадемии короткометражный документальный фильм «Защищая свою жизнь» вовсе обошелся без Дебры.

Разумеется, такое насилие, с каким столкнулись Аннет и Дебра, подвергавшиеся физическому избиению, и тем более Фреда, которая была убита, существенно превосходило то, что пришлось пережить мне. Возможно, упоминать этих женщин в контексте моего опыта странно и даже нечестно. Возможно, то, что я перечисляю здесь столько жертв домашнего насилия, которые убили своих мучителей, вызовет подозрения. А как же, спросите вы, подвергшиеся насилию квир-женщины, которые не зарезали и не застрелили своих возлюбленных? (Уверяю, нас таких много.) Но природа архивного молчания такова, что история поглощает нарративы конкретных людей со всеми их нюансами, а мы видим лишь то, что бросается в глаза, что достаточно заметно и привлекает внимание большинства.

И еще один простой и страшный факт: юридическая система не обеспечивает защиту против большинства видов насилия – вербального, эмоционального, психологического – и хуже того, она не дает контекста для его осмысления. Она не принимает во внимание определенные типы жертв. «Выделяя физическое насилие из ряда прочих аспектов проблемы "избитой жены", – писал в 2004 году профессор права Ли Гудмарк, – юридическая система задает стандарт, по которому оценивают истории подвергшихся насилию женщин. Если отсутствует [юридически признаваемое] нападение, женщина не считается жертвой, каким бы мучительным ни был ее опыт, сколь полной ни была бы ее изоляция и сколь бы ужасному эмоциональному насилию она ни подвергалась. Такого рода близорукость насчет природы домашнего насилия приводит к величайшей несправедливости по отношению к жертвам».

В конце концов, в «Газовом свете» реальные преступления Грегори – убийство тети Полы и попытка похитить ее собственность. Происходящее на экране внушает такой ужас именно потому, что мы видим беспощадное домашнее насилие, но насилие эмоциональное и психологическое, а значит – совершенно не вмещающееся в рамки закона. Та же проблема и с нарративами абьюза в квир-парах – как с физическим абьюзом, так и с другими его формами. Чрезвычайно трудно разыскать и истории насилия, особенно те, которые не привели к крайним проявлениям жестокости. Наша культура вовсе не заинтересована в том, чтобы помочь квир-людям осмыслить свой опыт.

В десятом классе[73] в моей группе по литературе оказалась девочка с яркими серо-зелеными глазами и легкой россыпью веснушек на носу. Она была несколько развязна и мужеподобна, но любила те же фильмы, что и я: «Мулен Руж!» и «Жареные зеленые помидоры». Мы сидели наискосок друг от друга и каждый день болтали, так что в конце концов учительница пригрозила нас рассадить.

Она так мне нравилась, что я волновалась, идя на урок, хотя не понимала почему. Она была таким славным другом и такой умницей, что мне хотелось вскочить с места, схватить ее за руку, крикнуть: «Нафиг Хемингуэя» – и уволочь ее из класса. Куда и зачем, я не могла себе представить. Я косилась на ее веснушки и воображала, как буду целовать ее в губы. Думая о ней, я смущалась и страдала. Что же это значило?

Я была влюблена. Вот что. Не так уж сложно понять. Но я не осознавала свою влюбленность, потому что дело было в начале 2000-х годов и я была всего лишь девочкой из пригорода, где толком не работал интернет. Я не знала ни одного квир-человека. Я не понимала себя. Я не знала, что означает желание поцеловать девочку.

Прошли годы. С этим я разобралась. Но я еще не знала, что значит страх перед другой женщиной.

Теперь ты знаешь? Теперь ты поняла?

Дом иллюзий как нежить

Я часто думаю о Дебре Рейд – в тюрьме, не дождавшейся помилования, – какую она, должно быть, ощущала беспомощность. Даже после смерти Джеки она не освободилась от нее. Когда Дебру судили за убийство, брат привез ей платье, надеть на слушания, и первой ее мыслью было: «Если бы Джеки увидела меня в этом, она бы меня убила».

Дом иллюзий как убежище

В ту ночь, когда она гналась за мной по Дому иллюзий и я заперлась в ванной, помню, как сидела, прижавшись спиной к стене и молила Вселенную, чтобы у нее не нашлось инструментов или умения вывернуть ручку из двери. Ее техническая неуклюжесть – мое везение, и мое везение заключалось в том, что я могла сидеть внутри и следить, как дверь прогибается с каждым ударом под весом ее тела. Я могла сидеть там, плакать и говорить, что вздумается, потому что в тот момент это было мое собственное малое пространство, пусть даже после этого оно никогда уже не будет моим. Впредь и до конца пребывания в Доме иллюзий мое тело будет пронзать тревога всякий раз, как я войду в эту ванную, но в тот момент это было настолько безопасное место, насколько вообще для меня доступна была безопасность.

Когда Дебра Рейд вышла по УДО, ей пришлось задержаться в тюрьме, поскольку одним из условий освобождения было найти место проживания, а с этим у нее были проблемы. Она сказала репортеру: «Мне бы только найти жилье, где я могла бы повернуть ручку, запереть дверь собственной ванной и есть еду, которую сама приготовлю».

Я все время думаю о Дебре и этой дверной ручке. Надеюсь, в итоге Дебре удалось найти то, в чем она нуждалась.

Дом иллюзий как двойная игра

И вот самое худшее в этой истории: мир враждебен к вам обеим.

Ваши тела всегда были отверженными. Вы упали за борт этого мира, вместе забрались на какой-то плавучий обломок, и после неизбежного периода безопасности и наслаждений она попыталась тебя утопить. Так что ты не просто злишься или переживаешь: ты страдаешь от предательства.

Дом иллюзий как ненадежный рассказчик

Когда я была ребенком, мои родители, а вслед за ними и братья-сестры частенько рассуждали о том, что я «вечно все преувеличиваю, как в мелодраме» или, того хуже, «веду себя как капризная примадонна». Эти упреки сначала сбивали меня с толку, потом злили. Да, я все переживала глубоко, и вопиющая несправедливость мира вызывала у меня патетический и поэтический ответ, но если подобный отклик умилял в малышке, ни то, ни другое – ни мои переживания, ни моя реакция на эти переживания – не приличествовало подросшей девице. Позднее, когда я рассказывала об этой ситуации невесте, психотерапевту, случайному другу, меня захлестывал ярый гнев. «Почему мы приучаем девочек к мысли, что их взгляд на мир изначально неверен?» – орала я. Я готова была вернуть себе то прежнее клеймо – в конце концов, слово «мелодрама» происходит от «мелос» – «музыка», «мед», да и «капризная примадонна» все-таки примадонна, как ни крути, – но эти клички все еще обжигали.

Вот к чему я все время возвращаюсь: как люди решают, какой рассказчик заслуживает доверия, а какой нет. И после того как решение принято – что нам делать с людьми, которые пытаются сформировать собственное представление о справедливости?

Дом иллюзий как поп-сингл

За год до моего рождения группа 'Til Tuesday с вокалисткой Эйми Манн выпустила сингл Voices Carry («Голос выдаст»). Задышливая, неотвязная повесть про абьюзивные отношения вошла в первую десятку хитов Америки. В видеоклипе, весьма популярном в ту раннюю эпоху MTV, бойфренд ведет себя – за отсутствием лучшего слова – нелепо. Качок в золотых цепях и обтягивающей бицепсы футболке, он подает свои банально-агрессивные реплики с тупостью героя подросткового сериала.

От начала до конца клипа он шаг за шагом усиливает давление на Эйми. Сначала он хвалит ее музыку и ее новую прическу – окрашенные в платиновый цвет волосы с длинным тонким хвостиком. Потом, в ресторане (декорации словно позаимствованы из ситкома), он вынимает из ее уха сложную интересную серьгу и заменяет более традиционной, затем игриво щекочет свою девушку под подбородком. Дальше мы видим, как Эйми в отчаянии вжимается лицом в тюлевую занавеску; смена кадра – девушка собирается и уходит на репетицию. Дружок сталкивается с ней на ступеньках их дома, хватает футляр с гитарой, Эйми вырывается.

Когда она возвращается, он ругает ее за опоздание. «Знаешь ли, твое увлечение музыкой зашло слишком далеко. Сделай наконец что-то и для меня, а?» Она впервые открывает рот: «Например?» – спрашивает она, вызывающе задрав подбородок, – и он бросается на нее, толкает к стене, целует против ее воли.

В конце клипа они сидят в зрительном зале Карнеги-холла. Парень обнимает «пообтесавшуюся» подружку, та сидит тихо, горло обмотано жемчужным ожерельем – но тут парень натыкается на ее «крысиный хвостик» и кривит недовольно губы. Манн начинает петь, сперва тихо, потом все громче, срывает с головы стильную шляпку и уже во весь голос кричит: «Он говорил – заткнись! Он говорил – заткнись!» – и весь зал оборачивается к ней. Финал, как годы спустя сказала Манн в интервью, подсказан фильмом Хичкока «Человек, который слишком много знал» – персонаж Дорис Дэй во время симфонического концерта испускает душераздирающий вопль, чтобы воспрепятствовать убийству.

А через много лет после выхода клипа, в 1999-м, прозвучало и признание продюсера: в демо-версии все местоимения были женского рода. В оригинальной версии Эйми Манн пела о подруге. «Естественно, такой текст звукозаписывающую компанию не устроил, – писал продюсер, – поскольку песня вышла сильная, с хорошим коммерческим потенциалом, и им требовалось, чтобы все ее элементы соответствовали мейнстриму. Я не знал, как отнестись к такому требованию изменить пол возлюбленного, но потом подумал, что на восприятии песни это никак не отразится. Поспособствовала бы квазилесбийская песня освобождению тех гомосексуалов, которые и тогда, как и сейчас, отставали на несколько шагов от геев на трудном пути к широкому социальному признанию? Не думаю, а в ту пору было трудно оценить такую возможность… И поскольку никакого улучшения в общественном мнении не последовало бы, – продолжает он, – не было смысла рисковать: слушатели упустили бы основную идею песни, их могло сбить с толку нечто второстепенное для их восприятия. Лучше уж привлечь их внимание исподволь, как это умеет делать лучшая поп-музыка. Сколько людей научилось сочувствовать проблемам квир-людей, потому что прислушивались к артистам-геям, которые не размахивали флагом, но выражали общечеловеческие, внятные всем чувства? Мы прежде всего реагируем на человеческое в песне, и это главное».

Двадцать семь лет спустя, после долгой сольной карьеры, Манн отказалась от этой уловки. Она выпустила альбом Charmer («Чаровница»), включив туда песню Labrador («Лабрадор»). Видеоклип кадр за кадром воспроизводил Voices Carry, банальность сцен подчеркивалась ради комического эффекта. Особенно забавно вступление – глуповатый звукорежиссер признается, что вовлек Манн в эту затею с ремейком против ее воли. Но сама песня так же печальна, как и первая версия, или даже печальнее: героиня все равно возвращается к своей любовнице-насильнице, снова и снова, как побитая собака.

«Я вернулась снова получить трепку, – поет Манн, – и ты смеялась мне в лицо, и ты напоминала мне об этом, потому что я лабрадор, и когда снова звучит выстрел, я снова бегу за голубем». Песня открывается посвящением некой Дейзи.

При всем том – присущей 1990-м клишированной «жути» и замалчивании гей-темы – сингл Voices Carry ясно и доступно передавал вербальное и психологическое насилие. Маниакальность насилия – экстремальные перепады настроения, пресловутый маниакальный цикл – составляет самую суть музыки. Окрашенная минором лирика без отчетливой тональности разрешается в мерцающий мажорный припев и снова сникает. Это не иронически-бодрая прелесть «Он ударил меня, и это было как поцелуй» The Crystals – в записи той песни в 1963 году участвовал Фил Спектор, а потом он же убил актрису Лану Кларксон за то, что она его отвергла – это иная музыкальная метафора. Обе песни, несмотря на мрачный сюжет, легко запоминаются и поются.

И я тоже. В смысле я тоже постоянно их пою. Каждый раз, когда я перечитывала эту главу, работая над книгой, Voices Carry звучала в моей голове – и моим голосом – еще много дней. Работая над финальной версией книги, я взяла отпуск и съездила на пляж в Рио-де-Жанейро посмотреть, как сине-зеленые волны, кренясь, набегают на берег. Вокруг люди играли в футбол, собаки носились в пене прибоя, ловя палки, лился мягкий, янтарный свет, и я заметила, что снова пою – тише, тише, пела я, ни к кому не обращаясь, приглуши это, скрой.

Дом иллюзий как полбалла

В детстве отец говорил, что если у меня возникнут затруднения при ответе на вопрос контрольной или теста, то надо писать все, что я знаю по теме. Я следовала его совету. Если в чем-то сомневалась, заполняла отведенное для ответа место всем, что помнила, что знала как факт, что могла сказать. Поэтически передавала те эпизоды романа, которые вставали у меня перед глазами, вместо того чтобы пытаться вытащить из памяти упущенные. Сообщала все, что знала о конкретном лабораторном эксперименте, если не получалось правильно составить уравнение. Если я не могла пояснить, какие именно события изменили ход истории, я записывала небольшие запомнившиеся мне детали. Так что нельзя сказать, будто я не старалась.

Дом иллюзий как стилистическое упражнение

Было бы естественно, если бы от того, что творилось в Доме иллюзий, страдала твоя работа. Как же иначе? Ты была несчастна, суммарно ты неделями, а то и месяцами рыдала, сморкалась и выла в агонии.

Но нет, тебя обуревало вдохновение. Идеи так и распирали, их было столько, что в последний семестр ты записалась на шесть семинаров. Ты начала экспериментировать с фрагментарным письмом. Возможно, «экспериментировать» – преувеличение, ты просто не можешь сосредоточиться и нанизать нормальный сюжет. Каждый твой текст разбивается на куски и втискивается в рамки искусственных ограничений, влажная мечта УЛИПО[74] – списки, синопсисы телесериала, и еще один со сценами, перепутанными и нанизанными в обратном порядке. Ты чувствуешь, как легко перескочить от одной идеи к другой в поисках совокупного смысла. Ты знаешь: если сломать сюжеты, переставить, размотать, вынуть шестеренки, ты сможешь добраться до скрытых истин, которые прежде не были тебе доступны. Столь многого можно добиться, если развернуть гештальт. Повернись на 180 градусов, скоси глаза. Там что-то есть.

Ближайшие годы писательской карьеры ты будешь выдумывать сложные оправдания для запутанной структуры рассказов, написанных в то время, обращаясь к юным читателям в аудитории и к покупателям в книжных магазинах, а однажды – перед кадровой комиссией, решавшей вопрос о твоем назначении на преподавательскую работу в университет. Ты говоришь: «Если рассказывать только одним способом, то мы упустим самую суть». Ты не в силах высказать то, что у тебя на уме: «Я поломала эти истории, потому что ломалась сама и не видела иного выхода».

Traumhaus как липограмма[75]

Трудно рассказывать историю без какого-то существенного элемента. Думаешь, что сможешь сказать то, что хочешь и как хочешь, но с одним ограничением. Обойтись без конкретного символа или знака – ничего себе положение. Серьезное положение. Это не просто машина плохо покрашена, или трещина в лампе, или скисшее молоко – это автомобиль без тормозов. Лампа искрит. Дерьмо в молоке. Женщина утаила эту вещь, мою вещь, не могу ее найти. Вот как это ощущаю. Не могу найти недостающее. Не знаю, чего лишилась. Стараюсь. Стараюсь и не могу. Терплю поражение, убываю. Обращаюсь в труху, древесину, червей.

Ужасно, когда недостает одной буквы. Многие это понимают. Многие могут подпеть песенке. Многим знакомы эти раны, кожа содрана. Они ничего не скажут – но: почему ты не ушла? Почему ты не бежала? Почему ничего не говорила?

(Так почему же ты не ушла?)

Пытаюсь сказать, но ничего не выходит – снова, и снова, и снова. Вот что не было тебе ведомо прежде: ограничение – это клеймо. Это отрава, день и ночь, пока не сбежала, пила отраву, пила.

Дом иллюзий как ипохондрия

Ты просишь ее обратиться за помощью, или ты уйдешь. Она угрюмо соглашается.

И ходит к психотерапевту – какое-то время. В первое утро ты варишь ей кофе, готовишь завтрак, чтобы она могла выйти в мир. Чувствуешь себя матерью, впервые отправляющей ребенка в школу. Сидишь в халате поверх нижнего белья, любуешься зимним утром сквозь зеркальное окно ее кухни.

Она возвращается, веселая, снова пьет кофе; нос и кончики ушей горят с мороза.

– Что сказал врач? – спрашиваешь ты. – Знаю, мне не полагается задавать этот вопрос. Но я подумала…

– Мы пока только знакомимся, – говорит она. – Еще рано судить.

На некоторое время жизнь налаживается. Правда налаживается. Она внимательна, добра, терпелива. Она приносит тебе угощение – всякие мелочи, вкусности, то, что ты любишь, – оставляет, чтобы ты обнаружила их, когда проснешься. Несколько недель спустя она сообщает тебе по телефону, что больше не будет ходить к врачу.

– Слишком много времени трачу, – говорит она, – я чертовски занята.

– Всего-то час в неделю, – растерянно отвечаешь ты.

– К тому же он сказал, у меня все в полном порядке, – говорит она. – Он сам сказал, что мне терапия не требуется[76].

– Ты бросала в меня вещи, – говоришь ты, – загнала меня в ванную. Все вокруг сломала. И ты ничего этого не помнишь. Тебя это не тревожит?[77] Она умолкает. А потом говорит:

– У меня полно дел. Ты знать не знаешь, как я много работаю.

Ты вспоминаешь свою угрозу – уйти, если она не обратится за помощью. Но настаивать не решаешься. И больше вы к этому не возвращаетесь.

Дом иллюзий как грязное белье

Однажды она спрашивает: «Кто знает о нас?» Это превращается в рефрен. Так странно – несколько поколений назад этот вопрос мог иметь множество значений. Кто знает, что мы вместе? Кто знает, что мы любовницы? Кто знает, что мы лесбиянки? Но когда этот вопрос задает она, невысказанный подтекст ужасен, лишен благородства и романтики: кто знает, что я ору на тебя? Кто в курсе инцидента на Рождество?

Разумеется, она никогда не произносит вслух эти слова, она всего лишь хочет знать, с кем ты общаешься, кого ей следует избегать, кого даже не пытаться очаровать. Любой ответ приводит ее в ярость. Говоришь: «Никто», она обвиняет тебя во лжи. Говоришь: «Только соседи по квартире», глаза ее становятся плоскими и твердыми, словно кремень.

Дом иллюзий как пять ламп

В шестом сезоне «Звездного пути» – «Следующее поколение» – капитан Жан-Люк Пикар во время секретной миссии на Келтрис III попадает в плен к кардассианцам. В начале второй серии этого двухсерийного фильма кардассианцы допрашивают Пикара о подробностях его задания, применяя сыворотку правды.

Гал Мадред добивается сотрудничества: требует информацию о стратегии обороны планетарной системы Минос Корва. Не получив желаемых результатов с помощью сыворотки, он вставляет в тело Пикара устройство, которое при активации вызывает нестерпимую боль. «Отныне я буду именовать тебя просто "человек", – предупреждает Мадред, – другой личности у тебя нет».

Они раздевают Пикара догола, подвешивают за запястья и оставляют в таком положении на ночь.

Утром Мадред сдержан, безупречно вежлив, медоточив. Словно усталый чиновник, пьет что-то из сосуда, похожего на термос с кофе. Включает над головой ряд ламп, заливая Пикара ярким светом. Пикар дергается, пытается прикрыться руками, как раненый велоцираптор. Мадред спрашивает его, сколько он видит ламп.

– Четыре, – отвечает Пикар.

– Нет, – возражает Мадред, – их пять.

– Вы уверены? – спрашивает Пикар.

Мадред нажимает кнопку пульта. Пикар сгибается пополам, шатается, падает в корчах наземь. Эта сцена – аллюзия на «1984», но некоторые моменты заимствованы, очень тонко, из «Принцессы-невесты»[78]. Мадред чрезвычайно гордится своим устройством. Пока он использовал минимальную мощность.

– Я ничего не знаю о Минос Корва, – говорит Пикар.

– Но я же сказал, что верю вам. Я и не спрашиваю больше о Минос Корва. Я спрашиваю, сколько вы видите ламп.

Пикар смотрит вверх, щурится:

– Четыре лампы.

Гал Мадред вздыхает, как отец, разочарованный поведением ребенка:

– Не понимаю, как вы можете так ошибаться.

Пикар щурится от света и спрашивает:

– Каких ламп?

Судорога боли сбрасывает его со стула, он рушится на пол.

Лежа на полу, Пикар шепотом поет французскую народную песенку, запомнившуюся с детства: Sur le pont d'Avignon, on y danse, on y danse. «На Авиньонском мосту все танцуют, все танцуют».

– Где вы? – спрашивает Мадред.

– Дома. Воскресный ужин. Потом мы все будем петь.

Мадред открывает дверь и говорит Пикару, что тот свободен. Но когда Пикар собирается уходить, Мадред предупреждает, что вместо него будет пытать доктора Крашер. Пикар возвращается на место.

– Решили остаться со мной? – интересуется Мадред.

Пикар молчит.

– Прекрасно, – произносит Мадред. – Передать не могу, как меня это радует.

Позже Мадред угощает Пикара вареным яйцом таспар, «деликатесом», как он говорит. Разбитое яйцо представляет собой колышущуюся желеобразную массу с глазом в центре. Пикар высасывает содержимое из скорлупы. Мадред тоже обедает и делится историями из своего детства – уличного мальчишки в Лакате, столице кардассианцев.

– Несмотря на все, что вы мне причинили, – с замечательной откровенностью говорит Пикар, – мне вас жаль.

Балагурство Мадреда как ветром сдуло.

– Как устроена оборона Минос Корва? – кричит он.

– Здесь четыре лампы, – отвечает Пикар.

Гал Мадред включает прибор, Пикар корчится в муках.

– А сколько сейчас?

Пикар кричит, плачет, поет: «На Авиньонском мосту все танцуют, все танцуют».

Тем временем на «Энтерпрайзе» экипаж ведет переговоры об освобождении Пикара. В заключительной сцене между Пикаром и Мадредом Пикар хватает пульт, управляющий болью, и разбивает его о стол. Мадред спокойно информирует его о том, что таких приборов у него еще предостаточно.

– И все же, – говорит Пикар, – это было приятно.

– Наслаждайтесь, пока можете. Вряд ли вам еще много удовольствий предстоит. – Мадред поясняет, что битва уже началась и «Энтерпрайз» «горит в космосе». Все решат, что Пикар сгорел вместе с экипажем, так что он останется здесь навсегда. – Но у вас есть выбор, – продолжает Мадред. – Можете жить, страдая, в плену, жертвой моих причуд. Или же будете жить в комфорте, хорошо есть, тепло одеваться. Женщины, каких пожелаете. Можете продолжить изучение философии и истории. Я охотно буду дискутировать с вами: у вас острый ум. Решать вам. Приятная, интеллектуально насыщенная жизнь. Или вот это.

– И что от меня требуется? – уточняет Пикар.

– Пустяки, в сущности, – говорит Мадред. Он поднимает голову, как человек, который, собираясь выйти из-под навеса, проверяет, не идет ли дождь. – Скажите мне… сколько здесь ламп?

Пикар тоже поднимает голову. Он растрепан, небрит, на лбу пленка пота. На лице быстро сменяются выражения растерянности и отрицания, испуга и боли.

– Сколько? Сколько ламп? – твердит Мадред. Невидимая нам, за пределами экрана открывается дверь, и на лице Мадреда проступает безумие. – Это последний шанс. Идут стражи. Не упорствуйте, глупец! Сколько ламп?

Впервые он обнаруживает слабость, обнаруживает отчаянную нужду.

Лицо Пикара словно раскалывается. Он пронзительно кричит:

– Здесь – четыре – лампы!

Каждый раз при виде этой кульминации что-то внутри меня скрежещет, словно обломками разбитой неглазированной кружки скребут друг о друга. Это не крик торжества, это надорванный крик, крик унижения. Голос срывается, как у подростка. Последнее слово – «лампы» – трудно разобрать.

Позднее, в безопасности на «Энтерпрайзе», Пикар обсуждает произошедшее с советником Трой.

– Я не включил в отчет, – признается он, – что в последний момент он предоставил мне выбор между комфортной жизнью и продолжением пыток. Только и требовалось: сказать, что я вижу пять ламп, когда на самом деле их было четыре.

– И ты этого не сказал? – спрашивает Трой.

– Нет, нет, – отвечает он. – Но хотел. Я сказал бы ему что угодно. Что угодно. И более того, я уже верил, что смогу увидеть пять ламп.

Он устремляет взгляд вдаль.

Дом иллюзий как космический кошмар

«Страшный» – могущественное слово. Произнеси его – и почувствуешь дурной вкус: металла, неправды. Но какое еще слово можно применить к человеку, из-за которого чувствуешь себя совершенно беспомощной?

Множество людей в этом мире вызывали у тебя ощущение беспомощности: заправлявшие школой громилы, оба твоих родителя и большинство взрослых твоего детства; каменноликие чиновники из Управления автомобильным транспортом и отделения почты. Врач, не желавший поверить, что тебе плохо, примерно за две минуты до того, как фонтан твоей рвоты забрызгал стену. Стая медсестер, удерживавшая твои руки, чтобы взять кровь, когда у тебя подозревали рак. (Рака не обнаружилось, и так и осталось невыясненным, почему в детстве ты то и дело загибалась от боли.)

Но получал ли кто-нибудь из них удовольствие от этого? Заставлял ли тебя почувствовать себя виновницей своих страданий? Ты переросла родителей и школьных врагов.

Ты хваталась за друзей, противостояла повседневным тиранам; ты бранила врача, когда твоя слюна длинной нитью свисала на пол; ты билась с теми медсестрами так, словно они пытались тебя убить.

«Больной» – более уместное слово, но и у него скверный вкус. Слишком близко к «ненормальный», как определила тебя, когда ты ей открылась, первая, самая дорогая тебе подруга, сделавшаяся после школы чрезвычайно религиозной. Диалог происходил по электронной почте, но тебя все равно передернуло, и, не дойдя до конца следующего абзаца, в котором она выражала облегчение оттого, что ты, по крайней мере, не призналась в любви к ней, ты уже заливалась слезами.

Дом иллюзий как сарай под Нью-Йорком

Много лет спустя я писала часть этой книги в сарае на территории усадьбы покойной Эдны Сент-Винсент Миллей[79]. Тогда я не знала, что пишу книгу: понадобится еще два лета, чтобы распознать книгу о доме, который не был домом, и о мечте, которая вовсе не была мечтой. Но я зарисовывала сцены, набрасывала записи и основательно рылась в своем мозгу, таращась на стену сарая.

На третьей или четвертой неделе этой работы, гуляя в лесу, я наткнулась на что-то похожее на кучу мусора. Подойдя ближе, я рассмотрела, чем это было на самом деле: огромной горой выброшенных, разбитых бутылок из-под джина и морфия. Бывшая экономка Эдны вынесла их сюда и тут оставила.

Что-то ужасное было в этой горе стекла. Я только что дочитала биографию Эдны и выяснила, что через несколько недель после смерти мужа она разбилась насмерть, упав с лестницы в собственном доме, по-видимому, в алкогольном или наркотическом тумане. Был ли то несчастный случай или самоубийство? У каждого имеется своя теория на этот счет.

Чтение биографии меня разозлило. Эдна обращалась со своими возлюбленными мужского и женского пола весьма жестоко. Талантливая, но заносчивая, блистательная, но эгоистичная до мозга костей.

И все же тут, среди деревьев, при виде масштаба ее боли, ее проблем, меня кольнуло сочувствие. Состоять с ней в браке было нелегко, но и быть ею – тоже нелегко.

Однажды птица влетела в стекло моей студии. Я в тот момент сидела на мяче для йоги и в испуге повалилась на спину. Почти на каждом писательском выездном семинаре, где я побывала с тех пор, я натыкалась как минимум на одну оглушенную, распростертую на земле птицу. Вот что я узнала: они не могут разглядеть стекло. Они видят в нем отражение неба.

Дом иллюзий как кораблекрушение

Той зимой в Нью-Йорке ты идешь слишком медленно (на ее взгляд), и она оставляет тебя в Бруклине возле склада ярмарки ремесел. Ты стоишь там с чемоданом, в пуховике, а она, шагая вперед, советует тебе вернуться к родителям в Аллентаун, раз большой город не по тебе.

(Это, как ты потом сообразишь, модель поведения: она будет уходить от тебя в тех местах, где ты никого не знаешь, чувствуешь себя беспомощной, где ты не можешь просто развернуться и куда-нибудь пойти. За время ваших отношений она бросит тебя вот так в Нью-Йорке в совокупности семь раз.)

Ты садишься на скамью и тупо пытаешься купить автобусный билет в интернете, но память смартфона забита, и экран не реагирует толком на прикосновение пальца. Ты поднимаешь глаза, а она уже скрылась, и ты впадаешь в панику, потому что не знаешь Нью-Йорк, и не только не знаешь – ты ненавидишь Нью-Йорк, у тебя слишком много вещей и нет денег на такси, ты даже не знаешь, где центр, где окраина. Повсюду во все стороны шагают нью-йоркцы, такие уверенные, граждане мира. Таких людей подружки не бросают на жалкой ярмарке ремесел.

Ты плачешь так отчаянно, что из склада выходит высокая женщина с дредами и направляется к тебе. Она садится на скамью рядом с тобой, обнимает тебя за плечи и спрашивает, чем тебе помочь. Ты икаешь, вытираешь нос рукой и говоришь: нет, нет, просто неудачный день выдался. Она возвращается на склад, хочет что-то принести.

Вернувшись, она протягивает тебе крошечную коробочку с благовониями и деревянную резную подставку для них.

– На новый год твоей жизни, – говорит она, и ты хочешь ей верить – верить, что, вопреки страданиям, которые кажутся вечными и неумолимыми, новый год полон надежды и он скоро наступит.

Дом иллюзий как мистическая беременность

В любом телесериале, какой ты смотрела в двадцать с чем-то лет, случалась того или иного рода мистическая беременность. Каждому интересному персонажу женского пола требовалась таковая (или на этом настаивали продюсеры). Вампиры рожали смертных со сверхспособностями, женщины в коме давали жизнь богам, а чуткие офицеры звездного флота испускали сгустки мистической энергии. Перемещающиеся во времени спутники обнаруживали, что уже много месяцев рядом находится аватар из плоти, а реальное тело где-то далеко и готовится к родам. Одна женщина проснулась в день собственной свадьбы и обнаружила, что давным-давно беременна от инопланетянина.

Ты вспоминаешь все эти примеры, когда в Доме иллюзий у тебя появляются признаки беременности. Тебя рвет в туалете, у тебя отеки, портится настроение. Вы так давно говорите о ребенке, о маленькой девочке Клементине, и чтоб волосы пушистые, как у Q-Tip[80], как у нее, – и сейчас всякой логике вопреки ты задаешься вопросом, уж не беременна ли ты в самом деле. Вы так много занимались сексом, и интенсивность взаимного проникновения кажется реальней реального. Ты подумываешь, не сказать ли ей: «Ха! Меня тошнит, словно я беременна – чудно, правда?» – и в то же время ты страшишься тех радикальных перемен в теле, которые несет беременность, рисков деторождения, беспощадных требований материнства и – главное – предвидишь, в чем она тебя обвинит и что сотворит после этого.

Ты пьешь имбирный эль, подолгу отлеживаешься, отказываешься от ужина, соврав, что успела перекусить, – вот уж чего не было. Ты не можешь быть беременна, ты не можешь быть беременна, абсолютно, буквально, ни при каких обстоятельствах ты не могла забеременеть[81]. И все же, как распоследняя идиотка, делаешь тест, разумеется, результат отрицательный, ведь рядом с тобой пенис не появлялся уже много лет. Ты боишься, что она обнаружит тест, поэтому, после того как она уходит на занятия, прячешь полоску в застегивающийся пакет и выбрасываешь в чужой контейнер для мусора.

Дом иллюзий как «Выбери приключение»

Ты просыпаешься, воздух млечен и светел. Комната мерцает бодрящей обустроенностью – и это несмотря на коробки, одежки, тарелки. Говоришь себе: к такому утру я могла бы привыкнуть.

Когда ты переворачиваешься, она пристально глядит на тебя. Солнечная невинность света створаживается у тебя в животе. Никогда еще ты не переходила мгновенно от пробуждения – к ужасу.

– Ты всю ночь вертелась, – говорит она. – Тыкала в меня руками, локтями. Не давала спать.

Если ты многословно извиняешься, перейди на страницу №…

Если просишь разбудить тебя в следующий раз, как ты во сне заденешь ее локтем, перейди на страницу №…

Если посоветуешь ей остыть, перейди на страницу №…

– Прости, мне очень жаль, – говоришь ты. – Я же не нарочно. Я всегда машу во сне руками. – Ты пытаешься свести все к шутке. – Знаешь, мой папа то же самое делает. Спящая красавица. Так чудно. Должно быть, я…

– Ты действительно сожалеешь? – спрашивает она. – Что-то непохоже.

– Очень, – уверяешь ты, мечтая вернуть первоначальные ощущения этого утра, его свежесть и свет. – Мне очень жаль.

– Докажи.

– Как?

– Прекрати махать руками.

– Я же объясняю, это не от меня зависит.

– Пошла нахрен, – говорит она и встает. Ты плетешься за ней в кухню…

Перейди на страницу №…

– Лапонька, если я когда-нибудь снова тебя толкну, разбуди меня, и я переберусь на диван, честное слово. Я же правда не нарочно. Я потом и помнить не помню, что вертелась. Я не могу контролировать движения во сне.

– Пизда несчастная, – говорит она, – никогда и ни за что не берешь на себя ответственность.

– Ты только меня разбуди, – твердишь ты, и неуправляемое отчаяние молнией прошивает твой череп. – Разбуди и скажи, чтобы я подвинулась или ушла на диван, я так и сделаю, клянусь тебе.

– Пошла нахрен, – говорит она и встает. Ты плетешься за ней в кухню…

Перейди на страницу №…

И вот ты здесь, на странице, куда лучше бы не попадать. Прямым путем сюда не попадешь, только смошенничав. Ну как, рада, что смошенничала и попала сюда? Что же ты за человек? Или ты чудовище? Возможно, ты чудовище.

КОНЕЦ. Перейди на страницу №…

Смеешься, что ли? Этого ты никогда не сделаешь. Не пытайся убедить хоть кого-то, что ты способна постоять за себя даже секундочку. Пошла вон.

КОНЕЦ. Перейди на страницу №…

Ты не должна быть на этой странице. Ты никак не могла попасть сюда, исходя из предложенного тебе выбора. Ты перелистнула наугад, устав от порочного круга. Хотела выбраться. Ты оказалась умнее, чем я.

Перейди на страницу №…

Завтрак. Ты жаришь яичницу, делаешь тосты. Она ест машинально, оставляет грязную тарелку на столе.

– Прибери, – командует она и уходит в комнату одеваться.

Если ты выполнишь приказ, перейди на страницу №…

Если скажешь ей – пусть сама моет посуду, перейди на страницу №…

Если тупо уставишься на грязную тарелку и сможешь думать только о Кларе Бартон, феминистской иконе твоей юности, Кларе пришлось выучиться на медсестру и подвергаться оскорблениям мужчин, которые только и делали, что отдавали команды, и ты вспомнишь, как ты рассердилась и побежала к родителям спросить, неужели и сейчас женщинам говорят, как им поступать и что им прилично, и твоя мама ответила «да», а папа ответил «нет», и ты впервые догадалась, как сложен и страшен мир, – перейди на страницу №…

Моя посуду, ты прикидываешь: может, как-то привязать руку к телу? Или кнопку ко лбу приклеить? Наверное, я должна быть лучше, заботливее.

Перейди на страницу №…

Ты не должна быть на этой странице. Ты никак не могла попасть сюда, исходя из предложенного тебе выбора. Думала, читая главу насквозь, достигнешь облегчения? Неужто не понимаешь? Все это дерьмо уже случилось, и ты не можешь сделать так, чтобы его не было, как ни бейся.

Хочешь картинку олененка? Это поможет? Ладно. Вот тебе олененок. Маленькая лань, пятнистая, ноги разъезжаются. Она слышит какой-то звук, замирает, потом срывается с места. Она знает, что надо делать. Знает, что где-то есть более безопасное для нее место.

Перейди на страницу №…

В ту ночь она трахает тебя, а ты лежишь молча, молясь, чтобы все поскорее закончилось, молясь, чтобы она не заметила, как ты сбежала. Ты уже столько раз уходила из собственного тела, что это стало привычкой, рефлексом, как вздох: это напоминает тебе о том, как первый бойфренд трахал тебя и одновременно смотрел порно, как он пахал и пахал, время от времени брал в руки пульт, чтобы перемотать невидимые тебе кадры. (Однажды ты повернула голову так, чтобы глянуть через изголовье, и увидела сплетенье перевернутых вверх ногами конечностей, твой мозг не сумел составить картинку, и больше ты туда не глядела.) Ты просто лежала молча, наблюдая, как его лицо движется над тобой. Как будто в детстве поворачиваешься кругом под сводом планетария: ускоряется вращение Земли, над головой плывут звезды, созвездия возникают и исчезают, а далекий бестелесный голос рассказывает какую-то древнюю историю, которая должна придать всему этому смысл. Потом – дрожь и точно рассчитанный стон. Она выключает свет. Ты следишь за темнотой, пока тьма не покидает тебя – или ты ее.

Чтобы уснуть, перейди на страницу №…

Чтобы увидеть сны о прошлом, перейди на страницу №…

Чтобы увидеть сны о настоящем, перейди на страницу №…

Чтобы увидеть сны о будущем, перейди на страницу №…

Когда это случилось впервые – в первый раз она заорала на тебя так, что через полминуты после пробуждения ты уже рыдала, – она сказала: «В первые десять минут после пробуждения я не отвечаю за свои слова». Тебе это показалось поэтическим. Ты даже записала эту фразу в уверенности, что найдешь ей подходящее место – может быть, в книге.

Перейди на страницу №…

Все будет хорошо. Придет день, и жена будет ласково убирать твою руку, если рука заденет ее во сне, будет ее нежно выпрямлять, целуя тебя при этом. Порой ты проснешься и успеешь это заметить, в другой раз она расскажет тебе об этом только утром. К таким утрам ты сможешь привыкнуть.

Перейди на страницу №…

Тебе здесь не место, но так и быть. Это же сон. Здесь она тебя не найдет. Через минуту ты проснешься, и все вроде бы пойдет как обычно, но на самом деле все будет по-другому. Выход есть. Ты меня слышишь? Не вздумай забыть об этом, когда проснешься. Не вздумай…

Перейди на страницу №…

Ты просыпаешься, воздух млечен и светел. Комната мерцает бодрящей обустроенностью – и это несмотря на коробки, одежки, тарелки. Говоришь себе: к такому утру я могла бы привыкнуть.

Когда ты переворачиваешься, она пристально глядит на тебя. Солнечная невинность света створаживается у тебя в животе. Никогда еще ты не переходила мгновенно от пробуждения – к ужасу.

– Ты всю ночь вертелась, – говорит она. – Тыкала в меня руками, локтями. Не давала спать.

Если ты многословно извиняешься, перейди на страницу №…

Если просишь разбудить тебя в следующий раз, когда ты во сне заденешь ее локтем, перейди на страницу №…

Если отбрасываешь одеяло, резко спрыгиваешь на пол, проносишься по дому, как на бычьих бегах в Памплоне, уже на подъездной дорожке зажимаешь в руке ключи от машины и отъезжаешь, драматически взвизгнув шинами, с твердым намерением не возвращаться – перейди на страницу №…

На самом деле вышло не так, но да что уж. Можно же притвориться. Один раз я тебе это позволю.

Перейди на страницу №…

Дом иллюзий как L'appel du Vide[82]

В худшие дни ты фантазируешь о смерти. Споткнуться на тротуаре и упасть прямо под несущийся автомобиль. Утечка газа бесшумно покончит с тобой во сне. Размахивающий мачете маньяк в общественном транспорте. Рухнуть с лестницы – только предварительно напиться и свалиться, руки-ноги перепутаны, словно у сломанной марионетки, а боли нет. Что угодно, лишь бы положить этому конец. Ты забыла, что есть и такая опция – расстаться.

Дом иллюзий как либретто

Школьный учитель музыки показал в классе «Кармен», знаменитый фильм с Хулией Мигенес, которая во время «Хабанеры» все время задирает на себе юбку. Вероятно, он лишь пытался привить детишкам малость культуры, но все, что мои одноклассники усвоили из фильма и продолжали обсуждать, так это что Кармен была шлюхой и не брила подмышки, из чего с присущей тринадцатилетним логикой вытекало, что и я тоже шлюха с небритыми подмышками. Они спрашивали меня об этом снова, и снова, и снова. К тому времени меня уже десяток лет доставали шуточками о Кармен Сандиего[83], и я была готова сменить имя нафиг. В арии Кармен предупреждает толпящихся вокруг мужчин, как опасна любовь – берегитесь! Дон Хосе отдается ей целиком, теряя себя. Когда под конец она его бросает, он молит возлюбленную не уходить. Она отвечает, что родилась свободной, свободной и умрет.

И тогда он вонзает в нее нож, и она умирает.

Исповедуясь в своем преступлении перед сбежавшейся толпой, он падает на труп Кармен и завывает: «Ах, Кармен! Обожаемая Кармен!» – словно это не он только что зарезал ее собственной рукой.

Дом иллюзий как фантастический триллер

Однажды вечером Джон и Лора приглашают тебя посмотреть фильм «Коматозники». Джулия Робертс, Кифер Сазерленд, Оливер Платт, Кевин Бейкон: студенты медики резвятся на краю смерти. Ты даже разволновалась: вспоминаешь, как смотрела этот фильм по телевизору в отрочестве, готовишься к дозе ностальгии. Вы приготовили напитки и сели рядом.

Как только фильм начинается, ты засыпаешь, перекинув ноги через бортик дивана.

Ты устала. Ты устала, а в комнате темно и тепло, и здесь Джон и Лора, дышат негромко возле тебя. Ты вспоминаешь начало – силуэты на фоне заката и потрясающее, драматическое вступление хора, и Кифер Сазерленд заявляет: это подходящий день, чтобы умереть. И ты отключаешься. Спишь без сновидений. Просыпаешься, а фильм уже закончился, ты пропустила его целиком. И все же ты чувствуешь себя такой счастливой в этом месте, в миг после пробуждения – пока не вспоминаешь про свой мобильник.

Несешься в свою комнату – вот он лежит, подключенный к зарядке. Тихий предатель. Ты хватаешь его, видишь пропущенные звонки, текстовые сообщения. Ты отзваниваешься ей дрожа, мышцы внутри тревожно сжимаются в кулаки.

– Привет! – ее голос плавится от гнева.

– Извини, – начинаешь ты бормотать, задыхаясь. – Мы тут только…

– С кем ты трахалась?

Ты чувствуешь, как грудь прогибается вовнутрь.

– Ни с кем, – говоришь ты. – Погоди, – говоришь ты, – погоди, погоди, я же могу…

Ты бежишь в общую гостиную, где Джон и Лора уютно свернулись, довольные, точно сытые кошки. Джон бросает на тебя взгляд и встает.

– Я могу доказать, – твердишь ты в телефон, – здесь Джон и Лора, я могу дать им трубку, они тебе скажут, они подтвердят, что ни с кем я не была, мы просто смотрели фильм.

Если будешь жить вечно, если доживешь до поры, когда солнце обрушится на землю, и тогда не забудешь выражение лица Джона и как твой друг ссутулился, словно под грузом скорби. Он почти незаметно покачал головой, отказываясь то ли свидетельствовать, то ли признавать реальность, где от него требуют такое свидетельство.

– Нет, – говорит она, и гарь в ее голосе уже рассеялась. – Нет, не нужно.

После этого вы еще о чем-то говорите, конечно же, но ты напрочь забыла о чем. Момент, когда ты проснулась на диване – и до того, как вспомнила про телефон, вспомнила про всю свою жизнь, – был одним из лучших в тот год. Крошечная пазуха безопасности и беззаботности. Виски, дыхание, теплые тела. Титры пол-зут по экрану в темноте.

Дом иллюзий как Déjà Vu

Она говорит, что любит тебя, иногда. Она видит твои качества, и тебе следовало бы их стыдиться. Если бы только ты была для нее единственной. Она бы берегла тебя, она бы состарилась с тобой вместе, если бы могла тебе доверять. Ты несексуальна, но она будет заниматься с тобой сексом. Иногда ты заглядываешь в телефон – а она написала тебе что-то чудовищно жестокое, – и страх пронзает тебя между лопаток. Иногда, поймав на себе ее взгляд, ты понимаешь: она обдумывает наилучший способ разъять тебя на части.

Дом иллюзий как загадочное убийство

Вспышка молнии, гаснет свет, а когда электричество включается вновь, одна из сотрапезниц уткнулась лицом в десерт, в спине торчит кинжал. Рукоять кинжала инкрустирована драгоценными камнями, но с головы жертвы пропала диадема. Когда детектив под прикрытием называет себя – разумеется, это отважная репортерша! – тайна усугубляется: стоимость драгоценностей в рукояти кинжала намного превышает стоимость украденной диадемы с фальшивыми бриллиантами-стекляшками. Кто же в этой компании пожертвовал уникальным оружием, чтобы приобрести никчемную вещицу? Да еще так дерзко, перед носом у стольких людей.

Отважная репортерша расхаживает по персидскому ковру перед рядом подозреваемых. Может быть, это сделал Хитклифф, дюжий докер, ставший главарем банды? Или Итан, сноб, карьерист, в глазах которого словно мерцает сияние далекого Марса? Самсон, художник-аукционист с темным, загадочным прошлым? Репортерша десятки раз проходит мимо изящной блондинки в углу, но не включает ее в свой список. Блондинка откинулась на спинку стула и хладнокровно созерцает происходящее. Она кивает, слушает, время от времени оборачивается к отважной репортерше и ослепительно улыбается.

Отважная репортерша указывает на Самсона дрожащим, затянутым в перчатку пальцем. Самсон поднимается, пытается оправдаться. Итан разражается криком, Хитклифф злобно скалится. И никто не обращает внимания на блондинку, а та встает и подходит к телу убитой гостьи. Обеими руками хватается за кинжал и вытаскивает его, словно король Артур – меч из камня.

Тело заколотой – глаза ее широко раскрыты и увлажнены осознанием предательства – приподнимается вместе с кинжалом, а затем обрушивается на парадное блюдо, расплющив грудью лимонный торт. Блондинка вытирает кровь с кинжала о платье убитой и прячет оружие в сумочку. Спор замирает, а убийца выходит через парадную дверь – в ночь.

Часть IV

Не стоит показывать людям худшее в тебе – не потому, что они это запомнят, но потому, что это запомнишь ты.

Сара Мангусо[84]

Дом иллюзий как временная мера

Она сумела-таки попасть на магистерскую программу и перебирается из Дома иллюзий в Айову. Предполагает жить с тобой. Ты восторженно мурлычешь в трубку, но, закончив разговор, чувствуешь себя как в детстве, когда брат угодил тебе в нос бейсбольным мячом: теплая кровь заливается в глотку, вкус молока и металла.

Дом иллюзий как апокалипсис

Согласно некоторым специалистам по эсхатологии, на 2012 год намечался конец света. И в некотором смысле конец наступил.

Но не в виде огня или потопа. Сверкающая комета не поразила Землю. Не перелетал с континента на континент вирус, оставляя распростертые на улицах тела. Флора не разрослась, захватив наши здания. Не закончился кислород. Мы не исчезли, не обратились в прах. Мы не обнаружили, проснувшись, что подушка под головой пропитана кровью. Луч инопланетного корабля не выжигал рвы в земной коре. Мы не обратились в животных. Мы не голодали и не остались без запасов питьевой воды. Мы не спровоцировали наступление очередного ледникового периода и не замерзли насмерть. Мы не задохнулись в рукотворном смоге. Нас не засосало в кротовую нору[85]. Солнце не изжарило нас.

Под конец света в парке было хорошо, жарко. Траву пора бы косить. На ветках деревьев – птицы.

Дом иллюзий как внезапный конец

– Я влюбилась в другую, – говорит она. Вы сидите в парке Айова-Сити рядом с бейсбольной площадкой после вечеринки в честь вашей подруги, которая скоро должна родить, и ты не понимаешь, с чего она завела речь об этом. В траве теснятся одуванчики, и ты вдруг вспоминаешь ту детскую игру, выжелченный подбородок, признак влюбленности.

– Что? – спрашиваешь ты.

– В Эмбер, – говорит она.

Ты представляешь себе Эмбер, ее сокурсницу в Индиане, тоненькую как тростинка, рыжеволосую, с голосом тихим, как у мышки.

– Мы однажды целовались по пьяни, и я поняла, что люблю ее.

Ты таращишься на нее, в голове стремительно прокручиваются кадры, как она набрасывалась на тебя с обвинениями, стоило тебе не так на кого-то посмотреть. На миг она встречается с тобой взглядом, потом отводит глаза. Закидывает руку на спинку скамейки, словно собирается тебя обнять. Но не делает этого.

Ты садишься в машину, доезжаешь до какой-то далекой улицы, паркуешься у тротуара. Нет в мозгу такого места, чтобы заплакать. Ты заглядываешь в телефон и видишь, что отдают бесплатно каталожные карточки из закрывающейся библиотеки. Ты едешь в местную пекарню и забираешь стопку карточек у очень милой женщины, которая, наверное, гадает, почему ты выглядишь так, словно тебя под дулом пистолета заставили наесться собачьего дерьма. Дома ты спокойно добавляешь стопку карточек к своей коллекции бумажного мусора, ведь ты подумываешь сделать коллаж.

В очень поздний час твоя подруга – подруга ли? – является в твое жилище и заявляет, что ей надо вернуться в Блумингтон. Где она была так долго? Она не отвечает, а просто целует тебя.

– Так, наверное, задумано – чтобы нам пришлось пройти через это, – говорит она. – Не расстраивайся. Обещай мне, что не будешь расстраиваться.

Дом иллюзий как стихийное бедствие

У меня появляется сильная изжога. Причина – «Золофт», который слегка приглушает тревогу, но тянет за собой множество неприятных побочных эффектов, все равно как добрый друг, который никак не избавится от неподходящей любовницы. Каждый раз, как я принимаю на ночь лекарства, через несколько минут мне в пищевод суют раскаленную кочергу. Я жую антациды и ползу в ванную. Зачастую меня рвет – от боли или под действием нейтрализующих кислоту лекарств. С функциональной точки зрения я как раз гожусь для школьной ярмарки научных проектов.

Склоняясь над унитазом, я размышляю о том, что мое сердце подобно вулкану, как о том говорится у Халиля Джебрана[86]. Глупо, но меня этот образ растрогал – сдвинул мои тектонические плиты – я записала его на листочке и наклеила у себя над рабочим столом: «Если твое сердце подобно вулкану, напрасно ждать, что у тебя в руках расцветут цветы». Листок так и висел над столом вплоть до дурного дня, когда, работая над этой книгой, я вдруг возненавидела этот афоризм каждым угольком души. Смяла его и выбросила.

Помнишь ли, читатель, тот нелепый фильм «Вулкан» с Томми Ли Джонсом? Помнишь, как удалось остановить извержение в самом центре Лос-Анджелеса? Заслонили лаве путь бетонными блоками, поливали из пожарных шлангов, направили лаву в океан, и все обошлось. Дражайший читатель, лава движется не так. Тебе это любой человек скажет. Вот правда: я все жду, чтобы мой гнев улегся, но он не унимается. Я все жду, чтобы кто-нибудь перенаправил мой гнев в океан, но никто не может этого сделать. Мое сердце ближе к пику Данте в «Пике Данте»[87]. Мой гнев растворяет старушек в кислотных озерах, засыпает пеплом причудливые городки Тихоокеанского Северо-Запада, забивает сажей двигатели самолетов. Лава просачивается и течет по моим склонам. Надо было слушать специалистов. Надо было вовремя эвакуироваться.

Итак, Халиль Джебран. Я знаю, о чем он говорит, но он неправ, даже с точки зрения риторики. На самом деле люди селятся возле вулканов именно потому, что удобренная пеплом почва чрезвычайно плодородна. В этих опасных местах колосится высокая пшеница, фрукты наливаются сладким соком, цветы лучистее. Урожай богаче. Правда в том, что лучше всего жить в тени прекрасного и яростного вулкана.

Дом иллюзий как озеро слез

Вы общаетесь по телефону, но вскоре она перестает брать трубку, перестает отвечать на текстовые сообщения.

– Если ты хочешь, чтобы я не расстраивалась, – говоришь ты, когда она наконец отвечает, – если хочешь, чтобы я успокоилась, веди себя как-то иначе.

Собственное тело кажется огромным, распухшим, как будто торс вдавлен в угол комнаты, а ноги вот-вот свесятся из окна,

– Мне плевать, – говорит она так мягко, что ты понимаешь – это правда.

– Ты все еще встречаешься с ней? – спрашиваешь ты.

Ты плачешь и не можешь остановиться[88]. Ты плачешь в телефон, заливаешь его соленой водой. Телефон ломается[89]. В итоге она рвет с тобой отношения по скайпу. Лицо ее жалобно морщится.

– Я хочу, чтобы мы остались друзьями, – говорит она.

Все кончено. Ты смотришь на померкший, мертвый телефон, прямоугольник черного стекла. Он растет в твоей руке, становится больше – нет, это ты съеживаешься. Пока ты успела это понять, росту в тебе осталось всего три фута. Один фут. Шесть дюймов. И вот соленая вода подступает ко рту. Ты думаешь, уж не упала ли ты в океан. А если так, говоришь ты себе, никто не придет мне на помощь. Но потом соображаешь, что оказалась в озере слез, которое сама же и наплакала, когда в тебе было девять футов росту[90].

– Зачем же я так много плакала! – сокрушаешься ты, плавая в этой луже и пытаясь найти берег. Теперь я за это поплачусь, утону, видимо, в собственных слезах. Это будет очень странно, конечно! Но сегодня и так все становится страньше и страньше[91]!

Дом иллюзий как «Миссис Дэллоуэй»[92]

Вечером того дня, когда она с тобой порвала, ты должна была устроить прием для одной из твоих преподавательниц после ее лекции.

Чтобы развесить в столовой рождественские гирлянды, ты подтаскиваешь к стене купленный на распродаже стеллаж и карабкаешься на него. Ты тянешься вверх, вверх и слышишь, как поддается ДСП. Ты падаешь не с полки, а сквозь полки, и в таком виде тебя застают Джон и Лора: стоишь на обломках стеллажа, по ногам струится кровь, ты громко всхлипываешь[93] (у твоих ног простирается океан, мимо проплывает Додо[94], приветливо тебе машет). Тебе неловко, что ты сглупила, вообразила, будто дешевая конструкция из дерьма и палок выдержит твой вес; тебе неловко, потому что по ногам течет кровь, такая красная, просто выливается из тебя, пренебрегая чувствами окружающих. Тебе неловко, что в таком состоянии ты организуешь вечеринку, неловко, что ты вообще жива.

– Что случилось? – спрашивает Джон и, не получив ответ, повторяет вопрос, а затем ведет тебя к дивану и просит Лору принести бинты. Лора поднимает штанины твоих легинсов и прижигает ссадины перекисью водорода. Джон садится рядом с тобой, опускает широкую ладонь промеж твоих лопаток, якорь для твоего сотрясающегося скелета.

Джон звонит одному другу, тот другому, и вскоре все эти люди, которым ты полтора года ни в чем не признавалась, появляются на твоем пороге. Они застают тебя распростертой на диване и принимаются за работу, как мышки в «Золушке» – подметают, чистят, составляют списки покупок.

Кто-то спрашивает, успела ли ты поесть, кто-то другой отвечает за тебя («не-а»), и кто-то третий заказывает пиццу. Ты сидишь со стаканом воды в руке, а они все носятся перед тобой, и ты думаешь: ты не заслужила такой доброты.

Дребезжит дверной звонок. Кто-то расплачивается за пиццу, и вдруг водоворот света, и цвета, и что-то маленькое, теплое у тебя на коленях. Это щенок, крошечный, извивающийся щенок гончей с массивными лапами, так и бьет хвостом. Ты понимаешь, что это собака твоего соседа, он же, вот совпадение, твой психотерапевт (это Айова-Сити!). Ты подхватываешь щенка, девчонка вертится от невыразимой радости, плоский язык вылизывает твое лицо, покрывает слюнявыми поцелуями. Ты плачешь и несешь собачку на улицу, там ты слышишь, как психотерапевт и его жена кличут ее по имени. Ты подходишь к забору, твой психотерапевт извиняется – они загружали машину, и тут собачонка удрала. Он ни слова не говорит о твоем красном, блестящем носе и залитом слезами лице. «Увидимся на следующей неделе», – шепчешь ты, передавая вибрирующего зверика поверх забора. Щенок целует тебя напоследок и перемахивает через ограждение, как тайный возлюбленный.

Ты оправилась достаточно, чтобы одеться и зажечь к ужину свечи. Вокруг гудит вечеринка, этот механизм работает сам по себе и в тебе не нуждается. Потрясающий успех.

Дом иллюзий как неожиданная доброта

У тебя есть настоящий дядюшка-республиканец Ник. Прямо такой совсем-совсем республиканец. На журнальном столике – книги Энн Коултер[95], в гостиной изрыгает многоцветную паранойю «Фокс Ньюс», плюс огромная коллекция оружия, которую он непременно должен тебе продемонстрировать, потому что знает, что тебе становится не по себе. (Ты так и не смогла признаться ему, что перепугалась насмерть в тот единственный раз, когда выстрелила: мужчина постарше, в которого ты была влюблена, повез тебя на стрельбище, и вы оба с помощью «глока» отправляли старые жесткие диски в грязь. Ты попробовала «глок», потому что он сказал: «Почти все женщины слишком малы и хрупки, чтобы выдержать такую отдачу, но ты крепкая, сильная, так что держи». Ты взяла пистолет, потому что тебе польстили его слова, потому что ты хотела переспать с этим мужчиной, потому что феминизм – но тут же об этом пожалела. Ты перепугалась, тебе казалось, пистолет вот-вот взорвется у тебя в руках, убьет вас обоих, и после этого ты поклялась, что никогда больше в руки не возьмешь огнестрельное оружие. Простреленный кусок железа долго еще лежал у тебя на подоконнике, солнечный свет струился сквозь пулевое отверстие. Но при переезде ты выбросила этот артефакт.)

Ник живет в Висконсине, и, бывая на Среднем Западе, ты время от времени с ним видишься. Он нравится тебе несмотря ни на что – да, он воплощает все, что тебе ненавистно с политической точки зрения, но он такой огромный плюшевый мишка и всегда говорит, что ты его «любимый демократ», хотя последний раз ты называла себя «демократкой» еще в колледже.

Через день после того, как женщина из Дома иллюзий порвала с тобой в первый раз, позвонил Ник. Голос его звучал по телефону весело: он, мол, по делу заедет в город, так заскочит ненадолго в гости?

Ты говоришь «конечно», а повесив трубку, жестоко себя ругаешь. Мало того что ты не уклонилась от встречи с человеком, который восторгается Биллом О'Райли[96], но ты сейчас сама не своя. Уже который день не принимала душ. Ты носишься по дому, торопясь привести себя в порядок, и через час его огромный, уничтожающий природу автомобиль грохочет на твоей улице. Дядя выходит, машет тебе, идет по дорожке к дому. Он уже в двух шагах, и тут ты начинаешь безудержно всхлипывать. У него вытягивается лицо.

– Что случилось? – встревоженно спрашивает он.

– Дядя Ник, – говоришь ты, – я лесбиянка, и моя подруга только что со мной порвала. – Шаровой таран разбивает дамбу, и ты рыдаешь в голос.

– О-о-о-ох! – говорит он. – О-о-о-ох!

Он крепко тебя обнимает.

– Твое сердце разбито, это я понимаю. Все сердца разбиваются одинаково.

Сердца разбиваются неодинаково, но ты понимаешь, о чем он говорит. Вы вместе входите в дом, устраиваетесь на диване. На протяжении часа он рассказывает тебе истории своих разрывов – он был женат три раза – и дает советы.

– Вступи в какой-нибудь клуб, – говорит он. – Обзаведись новым хобби. Как насчет гребли? Любишь ли ты лодочки?

Ты смеешься – более того, впервые, кажется, за год – ты улыбаешься.

Дом иллюзий как квартира в Чикаго

Вы с друзьями решили выбраться из города – ты организуешь поездку в Чикаго. Сломанный телефон оставляешь дома, но все равно привычно дотрагиваешься до кармана, тревожась, не пытается ли она тебе дозвониться.

Даже сквозь свое горе ты наслаждаешься этой поездкой, спишь на диване в снятой совместно квартире и просыпаешься лишь оттого, что Тони осторожно тянет тебя за ногу, высунувшуюся из-под одеяла. Оглядев комнату, ты видишь, что все твои друзья спят, прижавшись друг к другу, словно котята, и тебе хотелось бы заползти в общую кучу.

И все-таки ты плачешь за едой, плачешь на улице. Вы разбиваетесь на небольшие группы, кто куда идет, и ты присоединяешься к Бену и Беннетт. Ты любишь их обоих, особенно за то, что они не дают воли чувствам и не пристают к тебе с вопросом, как ты себя чувствуешь. Вы идете в Чикагский институт искусств и проводите много времени в двух местах: в комнатах миниатюр Торна и у инсталляции Айвена Олбрайта «То, что мне следовало сделать, я не сделал (Дверь)». И там, и там ты переживаешь странный восторг, и там, и там плачешь. При виде миниатюр ты чувствуешь себя бессмертной, богоподобной, словно путешествующий во времени дух, заглядывающий в английские гостиные девятнадцатого века, и французские спальни шестнадцатого века, и американские столовые восемнадцатого века, подсматривающий за жизнью смертных, представленной в миниатюрной диораме. «Дверь», напротив, заставила тебя умалиться, словно ты простиралась перед мерцающим покровом смерти. Меньше, все меньше и меньше, и вскоре ты вновь плавала в озере своих слез.

Тут ты слышишь какой-то плеск неподалеку, плывешь туда, чтобы узнать, кто это там плещется. Сначала ты думаешь, что это морж или гиппопотам, но потом вспоминаешь, какая ты теперь крошка, и, вглядевшись, видишь всего лишь мышь, которая, видно, также упала в воду.

«Заговорить с ней или нет?» – думаешь ты. Возможно, это кубинская мышь, перебравшаяся сюда во время Десятилетней войны (хоть ты и гордишься своим знанием истории, ты не очень ясно представляешь себе, что когда происходило). И ты начинаешь: «¿Dоnde está el gato malo?»[97] – первая фраза на испанском, которая приходит тебе в голову.

Мышь рванулась из воды и вся затрепетала от ужаса.

– Простите! – быстро говоришь ты, видя, что обидела бедного зверька. – Я забыла, что вы не любите кошек.

– Не люблю кошек? – вскрикивает пронзительно Мышь. – А ты бы их на моем месте любила?

– Наверно, нет, – пытаешься успокоить ее ты. – Прошу вас, не сердитесь! Жаль, что я не могу показать вам мою кошку. Если б вы только ее увидели, вы бы, мне кажется, полюбили кошек. Она такая милая, такая спокойная, – задумчиво продолжаете вы, лениво плавая в соленой воде. – Сидит себе у камина, мурлычет и умывается. И такая мягкая, так и хочется погладить! А как она ловит мышей! Ах, простите! Простите, пожалуйста! – кричишь ты.

Мышь изо всех сил плывет прочь, по воде даже волны пошли.

– Мышка, милая! – ласково кричишь ты ей вслед. – Прошу вас, вернитесь. Если кошки вам не по душе, я о них больше ни слова не скажу!

Услышав это, Мышь поворачивает и медленно плывет назад. Она страшно побледнела. («От гнева!» – думаешь ты.)

– Вылезем на берег, – говорит Мышь тихим дрожащим голосом, – и я расскажу тебе мою историю. Тогда ты поймешь, за что я ненавижу кошек.

И в самом деле надо вылезать. В луже становится все теснее от всяких птиц и зверей, упавших в нее. Там были Робин Гусь, Птица Додо («истребленная доверчивая птица» Эми Паркер), Попугайчик Лори, Орленок, и рядом с ними гребут все те, кто хоть однажды видел, как ты ревешь на людях. Ты отворачиваешься от их жалости, плывешь вперед, и все тянутся за тобой к берегу[98]. На краю лужи странные создания и незнакомцы расходятся, рассеиваются по улицам Чикаго.

Ты приезжаешь домой и обнаруживаешь в ящике «Входящие» сообщение: «Я ошиблась».

Дом иллюзий как Содом

Подобно жене Лота, ты оглянулась, подобно жене Лота, превратилась в соляной столп[99], но, в отличие от жены Лота, Бог дал тебе второй шанс и вновь превратил тебя в человека, а потом ты снова оглянулась и снова стала солью, и тогда Бог пожалел тебя и дал тебе третий шанс, и снова и снова ты проходишь этот цикл проступков и прощений, застываешь на миг, а в следующий – снова на ходу, нежные члены движутся, и тело продирается сквозь грязь, потом вновь неподвижна, как древесный ствол в облаке пыли, потом несешься по дороге, и льющийся с неба огонь гонится по пятам; ты мультяшка, а не женщина – вечные превращения из животного в минерал и обратно.

Дом иллюзий как номер гостиницы в Айова-Сити

Она пишет тебе на электронную почту: она остановилась в гостинице в Айова-Сити, приезжай повидаться. Ты отвечаешь «нет», а потом все равно едешь.

Она говорит, что приехала в город специально, чтобы повидаться с тобой, она хочет быть с тобой, а ты привезла коробку ее вещей, чтобы ей отдать, а вместо этого осталась сама. Ты кричишь на нее и плачешь. В какой-то момент в дверь стучат. Ты открываешь – за дверью квадратноголовый, медленноречивый айовский парень. У него странная пугающая улыбка. Он говорит, что вам обеим стоит присоединиться к его тусовке, придете? У них там и выпивка, и кое-что еще. Ты так и не выяснила, что за «кое-что еще», – захлопнула дверь. Постояла минутку и задвинула засов.

Она подходит сзади, хочет тебя обнять. Ты отшатываешься так резко, что налетаешь на дверь. Поворачиваешься, сползаешь на пол, она говорит «шшш, шшш», ты просишь ее не прикасаться к тебе, а она все равно прикасается. Нюхает твою голову:

– Шампунь сменила? – спрашивает она, и ты киваешь, потому что она угадала. Ты занимаешься с ней сексом, потому что не умеешь по-другому, единственный доступный тебе язык – отдаться.

– Все получится, – говорит она, дотрагиваясь до тебя. – Эмбер для меня ничто. Меня тошнит при одной мысли о ней. Все получится, честное слово. Я так тебя люблю.

На следующее утро ты заходишь в ресторан неподалеку. За столиком по соседству гулит очаровательный младенец, и ты плачешь, плачешь так горестно, что официантка пишет синей ручкой на пластиковой коробке с остатками, которую вручает тебе: «Хорошего дня! Мария». Ты удивлена, потому что Мария – твое второе имя, и тебе кажется, будто официантка оставила тебе личное сообщение: ты не сразу соображаешь, что ее попросту так зовут. Ты кладешь коробку с вещами твоей подруги обратно в свою машину, едешь домой.

Неделю спустя ты случайно натыкаешься на знакомую, которая спрашивает, нашла ли твоя подруга себе жилье, она ведь приезжала в город специально что-то подыскать. Ты теряешься, но когда в тот же день, ближе к вечеру, приятельница передает тебе слух, распространившийся в кругу аспирантов – твоя подружка там, в Индиане, встречается с Эмбер, – ты разом понимаешь все: она не собирается переезжать к тебе. Ты приняла неверное решение.

Ты звонишь ей и говоришь, что тебе все известно. Даже теперь, попавшись на неопровержимых уликах, она выкручивается очень ловко, ты едва замечаешь, как она извивается. Просто все несколько осложнилось, поясняет она. Просто у нее в жизни совпало разом столько прекрасного, трудно разобраться. «Я не смогу быть внимательной подругой, пока я влюблена в другую», – говорит она в итоге, и на этом все кончено навсегда.

Дом иллюзий как двойные стандарты

В рассказе Дороти Эллисон «Насилие над женщинами начинается дома» группа лесбиянок собирается выпить и обсудить местные сплетни: в дом одной женщины недавно ворвалась пара женщин, которые все там разнесли, разбили окна и посуду, уничтожили ее искусство, объявив его порнографическим. Фразу, ставшую названием рассказа, они вывели струей из баллончика на стене ее дома. Подруги обсуждают, следует ли привлечь полицию или медиаторов для улаживания конфликта внутри сообщества, но под конец рассказа, когда они прощаются, проблема кристаллизуется в кратком обмене репликами.

– Послушай, может, мы могли бы устроить вечеринку в пользу Джеки, собрать ей деньги на ремонт?

Пола глянула сердито, принялась собирать свои вещи:

– По-моему, нам не следует вмешиваться. Во всяком случае, пока идет разбирательство об ущербе. К тому же этой весной нам придется собирать деньги на столько важных вещей – важных для сообщества.

– Джеки – часть сообщества, – услышала я собственный голос.

– Разумеется. – Пола поднялась. – Как и мы все.

Ее взгляд заставил меня усомниться, в самом ли деле она так считает, но она ушла прежде, чем я успела что-то еще сказать.

В квир-сообществе люди тоже подводят друг друга. Кажется банальностью: ведь не сюрприз для небелых квир-людей или для транс-квиров, что лояльность внутри сообщества заходит не слишком далеко, особенно когда приходится противостоять гегемонии государства. Но даже при, казалось бы, очевидной динамике желание сохранить лицо, предъявить миру нарратив с едиными принципами может затмить все прочие интересы.

Квир-сообщество издавна использует риторику гендерных ролей с целью снять с квир-женщин ответственность за домашнее насилие. Правда, активисты и исследователи не прекращают работать с этой проблемой. Когда в начале 1980-х зашел разговор о домашнем насилии в квир-среде, активисты стали представлять на конференциях и слетах таблицы данных, пытаясь развеять мифы о насилии (или его отсутствии) среди квиров[100]. Исследователи проводили опросы, чтобы понять масштаб проблемы[101]. На страницах квир-журналов вспыхивали ожесточенные споры.

Но часть лесбиянок предпочитала применять термин «насилие» исключительно к поступкам мужчин. Лесбиянки, бравшие на себя роль мужей, могли обижать своих жен, но лишь потому, что усваивали такую гендерную модель. Насильницы использовали «привилегию мужчин». (Как сформулировала критик-лесбиянка Андреа Лонг Чу[102], они были виновны в том, что «внедрили патриархат в лесбийскую утопию».) Кое-кто предполагал, что часть случаев возникает из садомазохистских практик по обоюдному согласию. Настоящие женщины не обижают своих подруг, настоящие лесбиянки никогда ничего подобного не делают[103]. Была и другая версия: все, попросту говоря, запутанно. Давление традиционно ориентированного общества! Лесбиянки учиняют насилие друг над другом!

Многие считают, что проблему следует решать внутри сообщества. Немало чернил было пролито для того, чтобы маргинализировать жертв, а насильники зачастую орудовали безнаказанно. На одном из первых судов по делу о домашнем насилии в паре лесбиянок адвокат отметила странное, пугающее обстоятельство: при совещании за закрытыми дверями больше всего времени ушло – вопреки первоначальным опасениям адвоката – на спор одиннадцати присяжных с единственной в их составе лесбиянкой. Никак не удавалось ее убедить в виновности подсудимой.

Позже эта присяжная пояснила адвокату, что «не хотела засадить в тюрьму сестру», как будто подвергавшаяся насилию подружка не была такой же сестрой, женщиной и квир-женщиной.

Так они и кружили на месте, обходя ключевые истины, на которые никто не желал смотреть в упор, как не смотрят в упор на солнце: женщины могут совершать насилие над другими женщинами. Женщины совершают насилие над другими женщинами. И квир-сообществу следует отнестись к этой проблеме всерьез, потому что больше никто ею не займется.

Дом иллюзий как королева и кальмар

Вот история, которую я услышала от кальмара.

Жила-была королева, и она вновь была одинока. Тогда она созвала советников, а те созвали всех жителей страны, чтобы королева выбрала себе пару по душе.

Советники долго размышляли и, просидев три дня за закрытыми дверями, наконец с большой помпой вынесли кальмара. Королева пришла в восторг. Кальмар оказался именно таким, о каком она всегда мечтала: влажный, переливающийся, мускулистый, умный. И кальмар – вернее, кальмарша – тоже была в восторге от такого поворота судьбы. Она издали обожала королеву и едва могла поверить, что королева выбрала ее.

Поначалу это была великолепная дружба. Вместе они путешествовали к границам королевства, и кальмарша приносила своей повелительнице красивые камушки из крошечных прибрежных пещер. Королева брала с собой кальмаршу, отправляясь с визитом к вельможам, по ночам они забредали в темный зал в поисках перекуса. В этих отношениях царила нежность, и обе стороны были невыразимо счастливы.

Но со временем королеве прискучила ее подружка. Настала тяжелая пора. Иногда королева запиралась в своем кабинете, а кальмарша оставалась сидеть на холодных сухих камнях и могла лишь молиться, чтобы ее вовремя вернули в аквариум – прежде, чем кожа ее высохнет и истончится, как бумага. Даже когда королева допускала к себе кальмаршу, она вела себя отчужденно, а порой и грубо. Могла перевернуть кальмаршу и забрасывать кусочки мусора в ее разинутый клюв. Протирала все поверхности, до которых дотрагивалась кальмарша, и ругала ее за беспорядок. (У кальмаров, как известно, три сердца, и все три разбивала вновь и вновь жестокая королева.)

Однажды, когда королева уснула, кальмарша решила погулять по дворцу. Она уселась в ведро на колесиках и покатила по коридорам, радуясь тишине. Так она добралась до конца коридора и уперлась в очень странную, очень плотную дверь. Она уже хотела развернуться и ехать обратно, но тут послышался какой-то звук.

Кальмарша открыла дверь и проскользнула в сумрачную комнату.

Ужасная вонь. Не органический запах смерти, но темное вино скорби – густое, горькое. И звуки – кальмарша никогда ничего подобного не слышала. Тихий стон воды, вытекающей из ванны, пронзительные вопли, мечущиеся по комнате, как спугнутые птицы.

Большие глаза кальмарши постепенно приспособились к свету. Когда она поняла, что она видит, поспешно развернула ведро и помчалась по коридору обратно к королевской спальне.

Чуть погодя кальмарша выглянула в окно и увидела, как королева забавляется с медведицей. Животное было красиво: большое, мохнатое, шерсть так и блестела. Сердце кальмарши было разбито: она понимала, что такой сопернице заведомо проиграет. Когда королева и медведица отбыли на пикник, кальмарша попросила служанку отвезти ее в город.

Обнаружив, что кальмарша ее покинула, королева прогневалась. Но, когда ее гнев поутих, сообразила, что надо делать: она села и написала кальмарше письмо.

«Обожаемая, – писала она, – прежде чем перейти к сути, я вынуждена просить тебя отнестись к моему посланию непредвзято, с открытым умом и сердцем. Я люблю тебя и всегда буду тебя любить. При мысли, что ты откажешься вернуться в мои покои хотя бы как подруга, если не как возлюбленная, у меня останавливается сердце.

Ты, кажется, считаешь, что, если наша любовь пришла к концу, нам не следует сохранять и свою близость, – заклинаю тебя отказаться от этой мысли. Я многих существ любила за свою жизнь – и козу, и пчелу, и сову – и, хотя наша любовь оказалась недолговечной, я продолжаю регулярно с ними видеться. Мы остались друзьями. Лишь потому, что я обрела счастье в объятиях медведицы, то время, когда мы с тобой были вместе, не должно обратиться в ничто.

Мне жаль, что у нас с тобой не получилось. Надеюсь, ты согласишься, что я вела себя честно и безупречно. Сейчас меня преисполняют скорбь и печаль оттого, что ты не признаешь дружеских расставаний. Я-то думала, что ты – столь разумное существо! – лучше в этом разбираешься.

По правде говоря, ты появилась в моей жизни в очень трудный период, и мне жаль, что я не всегда могла вести себя наилучшим образом. Но такова любовь! То, что существует между нами, переживет эти неурядицы, и мы навсегда останемся в жизни друг друга. Неужели это тебя не радует? Никакой ревности, никаких измен: лишь дружба, основанная на взаимном доверии. Я надеюсь в один прекрасный день встретиться с тобой в каком-то нейтральном месте, когда наша боль растворится в понимании и все это останется позади. С надеждой жду твоего ответа».

Кальмарша не ответила, и королева написала второе письмо:

«Любезная моя кальмарша! Ошибки, что я совершила, исчисляются тысячами. Все эти дни я провела в посте и размышлениях, воздерживаясь от алкоголя, и теперь осознаю глубину моего предательства по отношению к тебе. Вот истина: ты мое прошлое и мое будущее. Я тоскую по тебе. Я хочу сосать твои щупальца, целовать твою холодную мантию и чтобы мы путешествовали вместе, как прежде. Прости меня за медведицу. Медведица очень красива, и на свой лад она тоже особенная, но совсем не такая, как ты. Она все еще здесь, во дворце, но каждый раз, проходя рядом с ней, я ощущаю острое желание развернуться и бежать прочь. Только ты нужна мне, маленькая моя капустка. Нет-нет, я не собираюсь тебя есть, ха-ха! Но я хочу, чтобы ты угнездилась у меня в животе – навеки. Пожалуйста, вернись. Вернись ко мне, и я поклянусь тебе в верности и свяжу себя обязательствами, как мне давно уже следовало сделать. Я была дурой, но, пожалуйста, помоги мне, чтобы я больше так не глупила. Будь моей женой. А когда мы умрем, наши тела рассеются в небесах двойным созвездием, королева подле кальмарши, и никто не будет так счастлив, как мы. Я люблю тебя, я люблю тебя, сладкая моя, драгоценная! Я люблю тебя.

Искренне и преданно, твоя королева».

Получив это последнее письмо, кальмарша принялась сочинять ответ. Долгие часы она писала и рвала черновики, с некоторыми справлялась быстро, с другими пришлось повозиться. Она горевала, что приходится тратить свои чернила на столь изнурительное и бесцельное дело. Наконец она подобрала слова, которые ее удовлетворили. Она отправила письмо с гонцом, а сама поспешила к жившему по соседству фермеру и отдала ему монеты за коня и водонепроницаемый пузырь, который можно было подвесить к седлу. Кальмарша скользнула в этот пузырь и распрощалась с городом, где вынесла столько страданий.

Письмо пришло, и королева дрожащими руками вскрыла его.

«Моя королева, – гласило письмо, – слова ваши сладки, но они не могут заставить меня позабыть простой факт: я видела ваш зверинец».

А вот история, которую мне рассказала медведица.

Жила-была королева – и она вновь была одинока.

Дом иллюзий как спасибо, Обама

Прямо перед нашим разрывом в Айова-Сити приезжает Барак Обама. Он посещает университет, собираясь поговорить о кредитах на образование, и, поскольку ты тоже студент и кредитов набрала изрядно, ты отправляешься на эту встречу. Сердце – как ссадина, с которой содрали корочку: проникла инфекция, поднялась температура. Ты добираешься до университета слишком поздно, тебя направляют в переполненный зал, где выступление президента можно будет посмотреть на экране. Ты злишься на себя за опоздание, расстраиваешься, что придется сидеть не в основном зале. Это кажется знаком, как почти всё в эти дни.

А потом, перед самым началом речи, Обама заходит в зал, где ты паришься. Зал забит под завязку, но осталось место на верхней ступеньке, куда тебе не попасть, слишком высоко, и позади пустота. Твои друзья – сильные ребята – забираются туда и помогают тебе залезть. Ты смотришь поверх голов и видишь президента – твоего президента, – как он расхаживает перед собравшимися. Ты никогда прежде не видела его так близко. Он машет рукой, улыбается, начинает говорить, и в воздухе перед тобой мерцают экраны смартфонов.

Ты закрываешь глаза. Ты чувствуешь, как слегка прогибается под ногами металлическая ступенька, словно камертон, и напоминаешь себе, что до пола два с лишним метра. Так легко умереть: краткий миг головокружения. Тело ненадолго отрешится от оцепенения. На футболке у стоящего впереди мужчины надпись: «Обама-2008! Он пойдет дальше!», и ты говоришь себе: и она тоже пойдет дальше.

В день вашего последнего и окончательного разрыва Обама публично заявляет о поддержке однополых браков. Май 2012 года, среда, в этот день твоему младшему брату исполняется двадцать три года. Несколькими днями ранее Джо Байден без подготовки, сумбурно выразил поддержку этой идее.

– В определенный момент я просто пришел к выводу, что мне – лично мне – важно сделать следующий шаг и подтвердить, что, с моей точки зрения, однополые пары должны иметь возможность вступать в брак, – говорит Обама в той вдумчивой, обаятельной манере профессионального политика, которая до смерти тебя злит и вместе с тем тебе хочется его обнять.

Когда ты впервые голосовала за него в 2008 году, проснувшись, ты услышала одновременно две новости: он победил, а штат Калифорния лишил тебя возможности вступать в брак с женщиной. Утро и сладостное, и печальное: сквозь похмельный туман ты вместе с соседкой смотрела его победное выступление. «Мне жаль, что Восьмая[104] прошла», – сказала она мягко. Ты пожала плечами. Ты все равно была за этого кандидата, несмотря на его позицию по гей-бракам, потому что в тот момент он был наилучшим выбором: неидеален как раз в тех вопросах, которые затрагивали тебя, но в целом, для всего мира, хорош. Ты не верила, что эта битва завершится при твоей жизни, и готовилась жить в этом неустойчивом пространстве, где твое человеческое достоинство и права открыто обсуждали и оспаривали в теленовостях и для победы на выборах не требовалось быть их защитником. Ты уже была женщиной, так что знала это. Твое предназначение – обосноваться в этом месте, черт возьми.

Годы спустя, несчастная, разбитая, ты смеешься, услышав это новое заявление, – а что еще делать? «Супер выбрал момент, – бормочешь ты в экран ноутбука, – прямо спасибо тебе».

Но ты справляешься: принимаешь «Ксанакс» и спишь дни напролет.

Дом иллюзий как бездна

Трудно описать пустоту, которая воцарилась в твоей жизни после ее ухода. Ты силой заставляешь себя не брать с собой телефон: нужно тренироваться, научиться о нем забывать. Ты твердишь себе, что больше ни перед кем не отчитываешься. Ты пытаешься вообразить секс с другими, никак не можешь увидеть картинку, мастурбировать не получается[105]. Ты уже не уверена, сумеешь ли когда-нибудь позволить кому-то дотронуться до тебя, сумеешь ли воссоединить мозг и тело или они так и останутся по разные стороны внезапной чудовищной расселины.

Дом иллюзий как воспоминание

В месяц после разрыва ты проходишь неофициальный тренинг по кроссфиту под руководством Кристы – она чудесная, добрая и подбадривает тебя. «Ты прирожденная спортсменка», – снова и снова повторяет она с восторгом. Смешно слушать. Ты такая толстая, какая уж из тебя прирожденная спортсменка, но события этого года заострили твою требовательность к себе, и ты в самом деле совершенствуешься: уже без особого труда и передышек пробегаешь милю и поднимаешь штангу под сто килограммов.

Однажды, дотащившись (все тело болит) до раздевалки, ты обнаруживаешь, что пропустила шестнадцать звонков. Все от нее, от женщины из Дома иллюзий, а вдобавок есть и голосовые сообщения. Прямо у тебя в руках телефон начинает вибрировать, как обезумевшее насекомое, ты его чуть не выронила. Несешься на парковку. Всю дорогу до дома телефон звонит, звонит. Ты вбегаешь в дом – Джон сидит там и читает – и показываешь ему телефон. Уже более двадцати пропущенных звонков.

Он сразу же начинает действовать: подсоединяет компьютер к сложной системе колонок, которую заранее установил у тебя, и включает какой-то хаотичный нойз-металл. Носится вокруг, как Микки-Маус в «Ученике чародея», дополняет этот шум собственной энергией: «Держись, Кармен, держись!» – кричит он, барабанит кулаками по кухонному столу, стучит деревянными ложками по кастрюлям и доводит громкость музыки до максимума.

(В «Улице ангела», когда сержант полиции наконец встречается с измученной газлайтингом женщиной, он сурово говорит ей: «Вы переживаете самый ужасный момент своей жизни, и все ваше будущее зависит от того, как вы себя поведете в ближайшие часы. Не более и не менее. Вы должны сражаться за свою свободу – прямо сейчас, – потому что второй такой момент может и не наступить».)

Внезапно тебя охватывает дух противоречия, и ты орешь на телефон (который всего лишь исполняет назначенные ему функции): «Да пошел ты», – а потом пытаешься понять, как заблокировать ее номер. В итоге ищешь совет в гугле, и вот оно – телефон смолкает. Но остались голосовые сообщения, и ты просишь Джона убавить звук.

Все сообщения немного отличаются друг от друга. Одни пронизаны скорбью: «Я тебя люблю. Я по тебе тоскую». Другие угрожают: «Пизда чертова, сейчас же возьми трубку» (словно она забыла, что у тебя мобильный телефон, а не стационарный и ты не торчишь в кухне, выслушивая ее приказы на автоответчике). Эта чудовищная непоследовательность так выбивает тебя из колеи – ты словно смотришь скверный, оскорбительный фильм о женщине, страдающей раздвоением личности, – что ты пытаешься вообразить, как она отправляла тебе эти слова, из какой части Дома иллюзий. Тебе мерещится, как она произносит угрозы в спальне, рыдает от тоски в гостиной, клянется в вечной любви в кабинете. Вроде бы эта фантазия должна тебя защитить – но нет, становится только хуже.

Ты сохраняешь голосовые сообщения на случай, если придется обратиться в суд за охранным ордером. Несколько месяцев спустя ты обзаведешься новым телефоном, а эти сообщения пропадут.

Дом иллюзий как развязка

Ты запланировала разговор с Вэл между барбекю по случаю окончания семестра и домашней вечеринкой. Барбекю затянулось, и когда Вэл позвонила, ты паркуешься на тенистой улице. Так странно слышать ее голос в трубке, мягкий, ласковый. Первые минуты вы нервно болтаете, потом каша взаимных извинений и слез.

– Поверить не могу, что ты согласилась на открытые отношения, – говоришь ты.

– Она была увлечена тобой, – отвечает она. – Мне казалось, у меня нет другого выбора.

– А раньше?

– О чем ты?

– Когда я с ней познакомилась, она уже была в открытых отношениях.

На том конце линии долгое, заторможенное молчание.

– Что ты такое говоришь? – спрашивает она.

Когда ты добираешься до вечеринки, все друзья оборачиваются и спрашивают, что с тобой случилось.

– Мне надо выпить, – говоришь ты. – А потом – рассказать вам одну историю.

Дом иллюзий как кот Шрёдингера

Была ли то «траектория Вселенной»[106]? Естественный результат веков, тысячелетий политических заблуждений? Была ли она специально подготовлена, чтобы найти тебя, или ты – чтобы оказаться найденной? Была ли ты уже отбита, как свиной эскалоп, тем, что никогда не влюблялась по-настоящему, тем, что тебе объясняли: радуйся всему, что удается ухватить, толстуха, тем, что ты усвоила пугающую мысль, будто отношения – это и есть споры и ссоры? Тем, что тебе тогда разбили сердце и ты отчаянно хотела, чтобы его исцелили? Тем, что ты наконец оказалась цельной, когда тебя полюбили? Что ты попросту наслаждалась, желая и будучи желанной и так часто кончая? Что ты подсела на ее запах, ее голос, ее тело? Что ты вообразила, будто именно этого ты достойна? Более чем предсказуемый результат религии, которая ничего не говорит об отношениях и превращает в патологию секс? Отсутствие сексуального образования? Неудачный момент?

Тебе кажется, будто существует ящик и в нем спрятан правильный ответ – но, пока крышка закрыта, верны все эти ответы, все разом.

Дом иллюзий как яблоко Ньютона

В начале лета тот парень пишет тебе. Когда ты впервые попала в Айову, он прилетел в город, и вы провели выходные в постели, это было славное завершение нескольких лет легкого интернет-флирта. Сейчас выясняется, что он приехал на конференцию и интересуется, не хочешь ли ты вместе поужинать. Ты соглашаешься, хотя тебе не особо улыбается встречаться с ним. Ты даже соглашаешься по его просьбе заехать за ним в гостиницу, хотя и это тебе не слишком по душе.

Даже по дороге в отель ты размышляешь о том, почему ты делаешь все, о чем бы он ни попросил, в точности как делала для той женщины из Дома иллюзий, а ведь он просто случайный знакомый. Ты думаешь об этом, паркуясь у входа, думаешь, пока везешь его в ресторан. Он болтает с тобой. И пока ты отвечаешь, пока выбираешь блюда в меню и светски общаешься, ты продолжаешь удивляться тому, что его пол – сам факт мужского пола – действует на тебя так же, как тщательно выпестованные долгосрочные абьюзивные отношения. Словно один ученый десятилетиями разрабатывал систему, толкающую предметы вниз, чтобы заставить яблоко упасть на землю, а другой просто воспользовался законом всемирного тяготения. Результат один, а масштабы усилий несравнимы. Ты отказываешься от алкоголя, ковыряешься в еде. Он платит за ужин. Ты везешь его обратно в гостиницу. Останавливаешься у входа, и он улыбается тебе.

– Припаркуйся – и мы попрощаемся как следует, – предлагает он.

Ты заезжаешь на парковку за углом.

– Проводи меня в фойе, – продолжает он. – Там красивый бассейн с рыбками.

И правда. От взмывающего вверх купола захватывает дух. Никогда ты не останавливалась в таких замечательных отелях. Перегнувшись через перила мостика, ты следишь за рыбками, их мускулистые тела окрашены в цвет предостережения. Было бы куда легче взять и переспать с ним, думаешь ты. Он вовсе не худший из парней. А на сопротивление уходит столько сил.

– Мне пора, – говоришь ты. – У меня одно дело в восемь.

Он прищелкивает языком, улыбается.

– Поднимешься в номер? – говорит он.

– Мне пора, – повторяешь ты.

Он провожает тебя к машине и, пока ты нащупываешь в кармане ключи, целует тебя. Длит поцелуй – хватает тебя за руки, пропихивает язык тебе в рот. Твое тело каменеет. Ты не сопротивляешься, но и не поддаешься. Ненадолго вылетаешь за пределы собственного тела и видишь себя, почти комедию ваших несовпадающих либидо. Потом он отпускает тебя, кажется, так и не заметив, что ты ничего не чувствуешь. Вручает тебе карточку, отпирающую дверь, и сообщает, в каком номере остановился, – на случай, если ты передумаешь.

Ты доезжаешь до ближайшей парковки, вываливаешься на клочок травы. Падаешь наземь в позе эмбриона, глубоко, со свистом втягиваешь в себя воздух. Твоя машина мигает аварийкой, медный отблеск мечется по траве: вот он есть, и вот его нет.

Дом иллюзий как секс и смерть

В июне ты едешь из Айовы в Сан-Диего, в Калифорнийский университет, на семинар по литературным жанрам. По пути останавливаешься в Беркли, где когда-то жила. Оставляешь чемодан у подруги и идешь ужинать с бывшим бойфрендом.

Подвыпив, рассказываешь ему о ней и о Доме иллюзий. Он слушает внимательно, взгляд его мягок и добр. Так приятно снова встретиться с этим парнем – до боли в сердце. Ты понимаешь, что тосковала по нему, потому что причины вашей неудачи как пары так просты, так ограниченны. Даже колоссальная боль расставания была нормальной (пусть и грустной) частью жизни, как сломанная нога или увольнение с работы.

Ближе к концу ужина ты предлагаешь пойти куда-нибудь выпить, но, выйдя на улицу, вспоминаешь, что в этих местах бары закрываются очень рано.

– У меня полно бухла дома, – говорит он. Интонация сдержанная, но краешком губ он улыбается тебе. Сердце и вагина пульсируют в унисон.

Ты отправляешь текстовое сообщение подруге, у которой остановилась. «Все понятно, – пишет она в ответ. – Веселись. Позавтракаем утром вместе?»

Бывший бойфренд жестом приглашает тебя в автомобиль, дожидавшийся на улице: до смешного маленький кабриолет. Ты смеешься от удовольствия.

– У тебя кабриолет? – вышло как-то неправильно, и ты повторяешь эту фразу несколько раз, меняя интонацию: – У тебя кабриолет? У тебя кабриолет?

Наверное, ты уже немножко пьяна.

– Опустить верх? – спрашивает он.

– Ну да, – говоришь ты.

Он заводит машину, ты откидываешься вместе со спинкой сиденья и из этой позиции любуешься Беркли, а потом Оклендом: верхние здания попадают в поле зрения, и тучи на небе, и звезды в разрывах между ними. Машина мчится так быстро, что тебя охватывает восторг, ты могла бы умереть прямо сейчас, и это было бы чудесно. Ты слышишь собственный смех – и твой спутник давит на газ.

У него дома ты чешешь голову его кошки. Он наливает вам обоим выпить, и вы усаживаетесь друг напротив друга.

– Я скучал по тебе, – говорит он.

Я сама по себе скучала, готова ты сказать. Но не говоришь.

– Я тоже скучала по тебе, – говоришь ты. – В смысле, обычно я по мужчинам не скучаю, но по тебе – да. Я рада, что мы были вместе.

Ты седлаешь его, целуешь, потом, когда ты стоишь в ванной и пытаешься отмыть волосы от спермы, он что-то говорит из-за двери.

– Что? – спрашиваешь ты, открывая дверь.

– Все будет хорошо, – говорит он. – У тебя все будет хорошо.

Ты называешь его чудаком и возвращаешься к раковине. Суешь голову под кран. Но когда ты снова смотришь в зеркало, слегка улыбаешься.

Ты завтракаешь с подругой, у которой собиралась остановиться, рассказываешь ей про эту ночь. Тебе так хорошо, говоришь ты. Как будто ты теперь в ладу с собой, что-то в этом роде. На следующий день огонь дотла выжигает ее дом. Твоя подруга цела, но гостья одной из ее соседок погибла. По пути из города, на юг, через Калифорнийскую долину, ты представляешь себе, как пожарные инспекторы извлекали бы твои горячие косточки из пепла. Воздух сух, на шоссе сплошная пробка, зато на мили и мили простираются сады. Льется золотой свет.

Дом иллюзий как поворот сюжета

В Сан-Диего ты пишешь, пьешь скотч, подолгу прогуливаешься вдоль берега и вылавливаешь длинные, точно кнуты из телячьей кожи, ламинарии. Регулярно, через день, общаешься с Вэл. Однажды она спрашивает, можно ли присоединиться к тебе, когда ты поедешь обратно в Айову.

Ты забираешь ее в Лос-Анджелесе. Она прекрасна, ее волосы треплет ветер, вы обе садитесь в машину и едете. Ты включаешь Бейонсе – «Лучшее, чего у меня никогда не было» – и мчишь к Большому каньону. Вы добираетесь туда почти на закате, ты ведешь ее к самому краю, вы говорите о древности и сути всего этого. Сделанный там снимок – из твоих любимых: Вэл смотрит в огромную расселину, которую дюйм за дюймом прорубали в земле вода, ветер и время. Ее рот широко раскрыт, темные кудри развеваются вокруг лица.

Через несколько дней на раскладном диване в доме подруги в Нью-Мексико вы тянетесь друг к другу в темноте. Вэл просит разрешения поцеловать тебя, и ты соглашаешься. Каждый день вы в дороге, и вы говорите о женщине из Дома иллюзий. По ночам вы обнимаете друг друга.

Вы посещаете все туристические места в Розуэлле, штат Нью-Мексико. Спите в убогом мотеле в Южном Колорадо, в соседнем номере немолодая пара курит дурь, дым сочится сквозь хлипкую стену между комнатами, а еще на дороге знаки предупреждают насчет медведей. Вы поднимаетесь на гору в национальном парке Роки-Маунтин, твой автомобильчик петляет по узким тропам, резким поворотам, пока серпантин не выводит к самому пику. Ты навещаешь в Небраске кузину, она только что родила ребенка, макушка у младенца лиловая от антисептического раствора.

Вы говорите о ней, о женщине из Дома иллюзий, но говорите и о том, кем вы были до нее и кем надеетесь стать после.

В итоге ты и Вэл сумеете полюбить друг друга вне этого сюжета. Вы поселитесь вместе, обручитесь, поженитесь. Но в начале именно это сближало вас – знание, что были не только вы две.

Часть V

Я твердо знаю две-три вещи, и вот одна из них: рассказать историю целиком, от начала до конца, – это акт любви.

Дороти Эллисон

Дом иллюзий как «Кошмар на улице Вязов»

Прошло шесть лет, и мне все еще снится это, хотя с тех пор я сменила четыре дома, трех возлюбленных, два штата, обзавелась женой, и эти сны не слишком отличаются от тех, какие были у меня в детстве, тех, в которых я слышала отдаленную поступь незримых чудовищ.

Шаги никогда не ускорялись и не замедлялись, жутко, ужасно мерные, и когда я пыталась спрятаться (ведь только и оставалось, что прятаться, не было во сне возможности открыть дверь и выйти в мир за пределами дома), другие твари преграждали мне путь: скелет под кроватью, кукла чревовещателя за занавеской душа, зомби в кладовке. И хотя эти существа были страшны и во сне я чувствовала, что с ними нельзя разделить убежище, я также понимала, что они прячутся от страха, эти меньшие чудовища, напуганные тем огромным и невидимым, и пока я носилась из комнаты в комнату, ровная поступь того, приближающегося, ни на миг не замирала. И вот шесть лет подряд мне все еще кажется: если я заставлю себя проснуться (как я научилась насильно просыпаться в детстве), она выйдет из сна и проникнет в мир бодрствования, где я в безопасности, так далеко от нее.

Дом иллюзий как талисман

Когда мы с Вэл начали встречаться, я училась на последнем курсе аспирантуры в Айова-Сити и часто натыкалась на женщину из Дома иллюзий на улицах и в книжных магазинах: она осваивала город. Я еще не приучила тело подавлять приступ паники и тошноты при виде нее, и Вэл привезла мне из Сейлема пузырек с корнем дягиля. На вид – опилки, пахли пряно и противно. Я купила медальон на длинной отполированной цепочке и засунула в него кусочки корня.

– Я в это не верю, – сказала я.

– Носи, не снимай, – сказала Вэл. – Подожди, пока подействует.

Я послушалась. Не знаю, отвращал ли талисман силы зла, но вот что он несомненно делал: стучал по моей грудине и вонял, как дешевое благовоние. Время от времени застежка раскрывалась, и щепочки сыпались мне на грудь или забивались в бюстгальтер. Раздеваясь перед сном, я обнаруживала, что медальон раскрыт и ждет, чтобы его вновь наполнили. Это напоминало о том, как Вэл заботится обо мне, – а также о том, что ничто не может уберечь.

Дом иллюзий как миф

Позже, когда ты пыталась поговорить о Доме иллюзий, одни слушали. Другие вежливо кивали, осторожно прикрывая дверцу позади своих глаз, – с тем же успехом ты могла бы проповедовать свидетелю Иеговы или разносчику энциклопедий[107]. Тебе они отвечали мягко, но то, что они говорили за твоей спиной, потом возвращалось к тебе: откуда нам знать, в самом ли деле все так скверно. Женщина из Дома иллюзий кажется совершенно нормальной, даже милой. Может, и правда было плохо, но с тех пор та женщина изменилась. С отношениями такое бывает, верно? Любовь непростая штука[108]. Обиды, конечно, были, но чтобы насилие? Что вообще обозначает это слово? И разве такое возможно?

Слыша все это, ты доходила до отчаяния, чувствовала себя запутавшейся и отверженной. Однажды на вечеринке подвыпившая женщина коснулась твоего локтя и прямо в ухо шепнула: «Я вам верю», и ты безудержно разрыдалась, пришлось уйти. Ты брела домой в темноте через пешеходный мост и увидела толстого енота, который вперевалку шагал по берегу реки.

Енот – оборотень, это всем известно. Он не поднял голову, не заговорил с тобой, просто шел. Но шел так, словно заговорил с тобой. Ты слышишь: он говорит, что эта борьба предстоит тебе до конца твоих дней.

Дом иллюзий как жажда смерти

Потом – когда она не оставляет попыток заговорить и не перестает посылать тебе по электронной почте в Йом Кипур цветочные открытки с извинениями и когда люди не верят тому, что ты рассказываешь о ней и о Доме иллюзий, ты уже жалеешь, что она тебя не избивала. Избивала до синяков, очевидно гротескно, так, чтобы ты могла запечатлеть побои на снимках, так сильно, чтобы ты могла обратиться к копам, так сильно, чтобы ты могла получить судебный ордер, как и мечтала. Достаточно сильно, чтобы вколотить в тебя здравый смысл, который покинул тебя на все время твоего пребывания в Доме иллюзий. Тебя преследует фантазия, идиотская фантазия: как ты вытаскиваешь смартфон и делаешь эти ужасные снимки, глаза слепые, остекленевшие, синяк, пульсируя, расползается на пол-лица. Идиотизм, говоришь ты себе: миллионы людей, кому прилетает в лицо кулак партнера, каждый день, а то и каждый час молят о том, чтобы этого с ними не происходило, и запускать во Вселенную твое желание – безумие или даже извращение.

И все-таки ты об этом думаешь. Ясность – тоже своего рода наркотик, а ты обходилась без нее почти два года, ты верила, что сходишь с ума, верила, что ты чудовище, и теперь ты жаждешь простоты, черного и белого – жаждешь так, как не жаждала ничего в жизни.

Дом иллюзий как доказательство

Так много клеток моего тела умерло и регенерировалось со времен Дома иллюзий. Кровь, вкусовые рецепторы и кожа давно уже воссозданы заново. Мой жир все еще помнит, но слабо – через несколько лет полностью сменится и он. И кости тоже.

Но нервная система помнит. Хрусталики моих глаз. Мозговая кора, отделы, отвечающие за память, сознание, язык. Они – вечны или по крайней мере живут так же долго, как я. Они все еще могут выступить свидетелями. Моя память может кое-что рассказать о том, как травма изменила ДНК моего тела – словно древний вирус.

Я много думаю о том, какие доказательства, если бы они были получены и сохранены, помогли бы мне доказать свою правоту. Не в государственном суде, поскольку многое, случившееся между нами, остается за пределами даже самой совершенной юридической системы. Но перед судом других людей, перед судом тела, перед судом квир-истории.

В книге «Круиз по утопии: "там" и "тогда" квир-фантазий о будущем» Хосе Эстебан Муньос пишет: «Ключ к поискам квир-свидетельств и их прочтению заключается в концепции эфемерности. Представьте себе эфемерные свидетельства – следы, остатки, немного уцелевшее, висящее в воздухе, как слух».

Эфемерное: на одной оси записанные звуковые волны ее голоса, на другой – точное измерение колебаний адреналина и кортизола в моем теле. Показания посторонних людей, с тревогой поглядывавших на нас в общественных местах. Фотография из Флориды, где она вцепилась в мою руку, точные замеры теней, указывающие, насколько глубоко впились пальцы, уравнение, вычисляющее давление на мою кожу. Спрятанная в волосы прослушка, улавливающая ее шипение. Пронзительная вонь гнева. Металлический привкус страха у меня во рту.

Ничего этого не существует. У вас нет ни малейшей причины верить мне.

«Эфемерные свидетельства редко бывают убедительными, – говорит Муньос, – потому что не выдерживают яркого света общепринятой очевидности и потенциальной тирании факта».

Какова ценность доказательства? Что делает то или иное событие подлинным? Если дерево падает в лесу, раздавив дрозда, и птица кричит и кричит, но никто ее не слышит – кричала ли она? Страдала ли? Кто ответит?

Дом иллюзий как пиар

И разве мужчины не терзали женщин, не избивали любовниц, не запугивали подружек, не убивали жен на всем протяжении человеческой истории? И разве эта жестокость не оставалась всего лишь примечанием под основным текстом, допустимым побочным эффектом? Дэвид Фостер Уоллес[109] швырнул в Мэри Карр журнальный столик и вытолкнул ее на ходу из машины, но об этом никто даже не заговорил. Карл Андре почти наверняка выбросил Ану Мендьету из окна квартиры на тридцать четвертом этаже в Гринич-Виллидж, и ему это сошло с рук[110]. В Мексике Уильям Берроуз выстрелил в голову Джоан Воллмер[111]; потом он говорил, что ее смерть сделала его писателем. Эти истории столь обычны, что уже не вызывают существенного шока – больше удивляешься, когда нет никаких свидетельств, что какой-то талантливый мужчина хоть кому-то причинил боль (признаться, в такое я не совсем верю, просто предполагаю, что эти мужчины лучше других заметают следы).

Я потратила годы в поисках отголосков моего личного опыта в истории квир-женщин. Читала книгу за книгой о квир-женщинах прошлого, держа наготове ручку и бумагу и гадая, что могло бы произойти, если бы они попытались дать миру знать, что другая женщина, обладающая такой же малой властью, как они сами, сумела их уничтожить. Не оборачивалось ли психологической пыткой кокетство Сьюзен Энтони? Что на самом деле говорила Элизабет Бишоп Лоте де Маседо Соареш, когда та пила? Слышалась ли в их голосах ревность? Швырялись ли они чернильницами и фарфоровыми фигурками? Случалось ли женщинам осторожно ощупывать свои синяки, понимая, что другим это не объяснишь? Задумывались они о том, имеет ли название то, что происходит с ними, и если да, то какое?

Никогда не забуду, как у меня перехватило дыхание, когда одна из первых лесбийских пар, поженившихся в Массачусетсе, пять лет спустя развелась – смятение, паника. Я только что окончила университет, недавно признала свою ориентацию, пыталась встречаться с женщинами в Беркли. Меня обуял ужас – словно разводы не происходили на каждом шагу, словно это не был привычный пустяк. Но это и есть «тревожность меньшинств», верно? Стоит забыть об осторожности, и кто-то заметит, как ты или люди с такой же, как у тебя, идентичностью совершаете обычный человеческий поступок – и это обратят против тебя. Проблема, конечно, в том, что квир-людям нужен хороший пиар, чтобы бороться за права, которых у нас пока нет, и удерживать те, что мы имеем. Но при этом мы же все время старались доказать, что мы в точности такие, как вы все.

Позвольте уж заметить: люди на обочине вынуждены быть лучше, чем мейнстрим, им приходится стараться вдвойне. Когда пытаешься доказать всем свою человеческую природу, раскрываешь именно ее: свою человеческую природу. Сложную. Проблемную, противоречивую природу. Все заложенные в нас уникальные и ужасные пути к падению. Но людям трудно в это вникать. Так после фильма «В поисках Немо» люди, ничего не понимавшие в рыбках, кинулись покупать рыбок-клоунов, и рыбки дохли. Люди пленяются идеей, даже если знать не знают, как с ней обращаться. Даже если умеют лишь все портить.

Дом иллюзий как хижина в лесу

Я поехала в Яддо[112], чтобы плотно заняться этой книгой. И несколько недель спустя застала саму себя смеющейся за общим ужином – впервые за, казалось, века услышала себя. В юности я бы все отдала, чтобы обрести такую уверенность. Я светская львица, я ведьма. Я носила юбки годе, шелковые комбинезоны, элегантные, в пол, платья с блестками, накидки из искусственного меха, черные платья, серьги, сверкающие хрусталем. Я не держала свое мнение при себе. Я пила за ужином вино, просила добавки и важно прогуливалась по имению. Я спала в паре метров от письменного стола, в хижине в лесу. На долгих прогулках я ловила покемонов и билась за контроль над единственным в том месте спортзалом (он размещался, поразительно, в грандиозном фонтане у подножия холма, на котором стоял главный дом) с игроком по прозвищу Стояк. Осень, облетали листья, с сосен осыпались иглы, все время приходилось вытряхивать мелкий мусор из бюстгальтера. То холодало, то теплело, то опять холодало. Пошел снег, а на следующий день растаял. Вместе с группой писателей я съездила в Вермонт на хэллоуинские чтения, на обратном пути пробила шину на темной деревенской дороге, и пока ждали в машине спасателей, мы рассказывали друг другу анекдоты про худшую работу в своей жизни.

В главном доме мебель была сдвинута в центр зала, накрыта простынями. Я увидела картину – мертвые, одетые в черное дети. Мне показалось, кто-то шепнул мое имя – обернулась, а там никого. «Здесь звук распространяется очень странно», – пояснил мне один из гостей. Комнаты – то монашеские, то помпезные. Я была слегка влюблена в сценариста и в автора научно-популярных книг, в обоих, я закатывала глаза при виде скульптора, с большой нежностью относилась к ершистым акционисткам, которые еще до моего рождения пробивались в клуб изящных искусств только для мальчиков. Я говорила с художником о БАДах и утешала композитора.

Дональд Трамп был избран президентом. Люди плакали прямо за ужином. Ближе к концу пребывания я рассказала историю про Дом иллюзий, забавный ее вариант: ту версию, в которой на первом плане оказались мои отношения с Вэл и всеобщий опыт неудачных бывших. И я смотрела в оба: вдруг олень, вдруг призраки.

Дом иллюзий как дилемма заключенного[113]

Много лет спустя, засунув в свою зеркалку карточку памяти, ты обнаруживаешь десятки снимков обнаженной женщины из Дома иллюзий. Ты невольно отшатываешься, когда первый снимок возникает на экране предварительного просмотра.

Ты так отчетливо помнишь тот день: мягкий, косой естественный свет сочился в комнату, и она – обнаженная, бледная, распростертая, а ее пизда багровела, наливаясь кровью (либо прямо перед совокуплением, либо сразу после). Ты опустилась промеж ее коленей и сделала множество снимков, любуясь переливающимися оттенками, от белого к розовому и дальше к лиловому. Это воспоминание не окрашено сексом – оно так дистанцированно, словно ты смотришь фильм о чьей-то чужой жизни.

Ты некоторое время сидишь неподвижно, думаешь о фотографиях. Можно их сохранить, но на то нет никакой причины, ни хорошей, ни дурной. Ты не собираешься ни шантажировать ее, ни мстить – для чего они могли бы пригодиться, – и эротическими эти фотографии тебе тоже больше не кажутся. (Как быстро прокисло желание, стоило увидеть, кто она есть на самом деле: как та сцена в «Сиянии»[114], когда Николсон вырывается из объятий соблазнительной женщины, видит вместо нее разлагающуюся тварь.) Это просто воспоминания, и, форматируя карту памяти, стирая их навсегда, ты ощущаешь – иррационально – утрату.

Дом иллюзий как параллельная Вселенная

Порой ты праздно размышляешь о том, как все могло бы сложиться правильно. Сложиться – не лучшее слово, оно предполагает, что никто ничего не контролировал, исход зависел лишь от судьбы или теории хаоса. Но если бы она была нормальной, если бы не втыкала нож в твои уязвимые места, если бы не была до самого ядра пропитана дымящимся ядом – что было бы тогда? Всякое могло быть. Например, ты, она и Вэл остались бы вместе, успешная история полиамории. Или вы бы расстались, но добрыми друзьями, ваши жизни до самой старости шли бы бок о бок. Или все равно вышла бы печаль и сердечная смута. Иногда ты жалеешь о том, что не было шанса это узнать.

Дом иллюзий как бестселлер по психологической самопомощи

Когда все это начиналось, я верила, что я особенная. Ужасно было осознание: я заурядна и все, что случилось со мной – этот опустошающий и прозрачный пейзаж, сквозь который я брела босиком, – детально описано в книгах, отчетах, статистике. Это было ужасно, ведь мне, как и всем нам, хотелось верить, что моя любовь уникальна и моя боль уникальна. («Теперь, подробно изложив мое фиаско с профессором, – пишет Терри Кастл[115], – признаюсь, я несколько ошеломлена полной банальностью истории: как я изображала удобную мишень, как точно укладывается в хрестоматийные примеры черствость моего соблазнителя».) Но я читала книгу за книгой о насилии среди лесбиянок и видела, как скрытые под псевдонимами женщины изрыгают все то, что случилось со мной. Есть даже диаграмма, которая отражает все, что было со мной в эти годы. Диаграмма!

Первая книга о насилии в среде лесбиянок была опубликована в год моего рождения. К древнейшим наукам эти исследования не причтешь, но все-таки они существуют не со вчерашнего дня. Почему же никто не сказал мне? Но кто бы мог мне сказать? Я знала так мало квир-людей, в основном сверстников, которые сами еще ни в чем толком не разобрались. Я воображаю, как придет время и я буду приглашать юных принцесс, угощать чаем и сыром, буду давать им советы и скажу: вам могут причинить боль люди, которые выглядят в точности как вы сами. И это не просто может случиться – это вполне вероятно случится, потому что мир полон травмированных людей, которые, в свою очередь, травмируют других. Даже если господствующая культура относит вас к маргиналам, это вовсе не значит, что вы и ваша история не окажутся заурядными, зауряднее грязи под ногами.

Дом иллюзий как клише

Клише кажутся скучными и предсказуемыми, а на самом деле они чрезвычайно опасны. Наш мозг не умеет правильно обрабатывать клише, он проскакивает мимо такой фразы или мысли, не останавливаясь и не задумываясь. При описании насилия почти обязательно возникают клише: «Если ты не достанешься мне, никому не достанешься»; «Кто тебе поверит?»; «Сначала было хорошо, потом плохо, потом снова хорошо»; «Если бы я осталась, я была бы уже мертва». Жуткие фразы, расчеловечивающие фразы, но при этом абсолютно типичные.

Обыденность, предсказуемость уплощает и делает на редкость скучным определивший тебя ужасный опыт.

И пока я пробиралась от одного отчета о домашнем насилии среди квир-людей к другому, начали проступать некоторые детали. Вот та, что особенно меня поразила.

Женщина по имени Анна Франклин опубликовала в 1984 году в «Новостях гей-сообщества» статью о том, как подвергалась насилию. Ее возлюбленная, светловолосая, женственная – целительница, лечившая массажем и составлявшая гороскопы, до знакомства с ней собиравшаяся стать монахиней, – однажды на пляже во Франции принялась швырять в нее камни. «Понимаю, это звучит неправдоподобно, – писала Анна, – словно сцена из мультфильма». Чтобы спастись, ей пришлось заплыть в море[116].

(Побиение камнями. Этот образ долго меня преследовал: женщина, которую Анна любила, подвергла ее древнему – и поныне порой применяемому – наказанию за гомосексуальность. Ей пришлось заплыть в океан. Камни. Каменная баба. Каменная стена. Истории квир-людей инкрустированы камнями, словно украшения.)

«Впоследствии, – пишет Анна, – мы обе над этим смеялись». Смеялись над тем, как ее чуть не побили камнями на французском пляже. Как она убегала в воду, все глубже, словно хронику высадки союзников запустили в обратную сторону.

Дом иллюзий как звуконепроницаемая камера

Однажды в Айова-Сити ты отправилась в спрятанную глубоко под землей звуконепроницаемую камеру. С тобой пошла подруга, и когда вы спускались по ступенькам, ты подумала о сходстве с началом «Бочонка амонтильядо»[117]. Проводник завел вас в камеру и захлопнул тяжелую дверь. Вы обе улеглись навзничь на металлической платформе, подвешенной в воздухе.

Здесь и только здесь все производило звук: шорох и прибой крови, и когда ты сглатывала слюну, и даже когда проводила языком по верхней кромке губы – словно мебель тащили по гравию. Ты всегда подозревала, что твое тело гротескно – так и оказалось. Здесь ты не мертва, но все вокруг, возможно, мертво.

Галлюцинаций нет, за исключением странного жужжания на самом краю слышимости: словно цикады в разгар лета, замечает твоя спутница. На самом деле, конечно, никто не жужжит – это мозг так интерпретирует тишину. Если остаться здесь надолго, можно и с ума сойти, думаешь ты. Твой разум начнет заполнять лакуны и прорехи, и один бог знает, чем именно он их заполнит.

Что происходит, когда в этой подземной пещере нет эха?

Ты хлопаешь в ладоши, снова и снова. Но ответа нет.

Дом иллюзий как корабль поколений[118]

Со временем все забывают. И это, вероятно, самое ужасное. Так много времени прошло с тех пор, как хоть кто-то из них видел Землю, с тех пор, как первый экипаж забрался в корабль, оставив позади возлюбленную планету, окутанную дымом и льдом. Им необходимо было выбраться – они знали это, все знали, но им еще и повезло найти корабль.

Они устанавливают курс КУДА-НИБУДЬ и обустраиваются на корабле. У них рождаются дети, они рассказывают детям истории о том, как жили раньше. Наверное, о самом плохом умалчивают. Потому что сейчас, среди хромированной стали, стекла и звезд, острая боль от предательства планеты притупилась. Со временем они умирают, а корабль все летит прочь, и дети детей первого экипажа сохраняют лишь самые отдаленные представления о том, Как Это Было. Пока они доберутся КУДА-НИБУДЬ (до прекрасной планеты с поющими камнями, лимонно-желтыми деревьями, почвой, которая пахнет тмином, и водой, по которой можно ступать), уже никто не вспомнит, что вообще заставило их покинуть Землю.

«Наверное, что-то ужасное, – неуверенно говорят они друг другу. – Мы столько сил положили на то, чтобы сбежать. Наверное, это было самое скверное место во Вселенной».

Но их преследует сомнение, столь настойчивое, что они в итоге дают ему имя:

Ностальгия (существительное).

1. Тревожное ощущение недоступности прошлого: как только событие остается позади, какие-то его существенные качества утрачиваются навеки.

2. Напоминание о необходимости помнить: даже если острота скорби притупилась, из этого не следует, что когда-то она не была ужасной. Это означает лишь, что время и пространство, с их бесконечной протяженностью и нежностью, встали между вами и прошлым и теперь защищают вас, а раньше не могли.

Дом иллюзий как L'esprit de L'escalier[119]

Собираясь с братом на Кубу посмотреть дом предков, я выяснила, что Санта-Клара – город, где мой дед родился и вырос и где его заставили съесть бульон из его любимого ручного петуха, – город-побратим Блумингтона в Индиане. Как это могло случиться? Почему из всех городов мира именно эти два соединены такой произвольной пуповиной?

Из аэропорта Гаваны мы поехали на машине с кондиционером в Варадеро, а оттуда в жарком и пахучем автобусе – в Санта-Клару. Я почти не знаю испанского, но мой брат говорит на этом языке и уже бывал там раньше. Он был очень мил со мной и внимателен, и хотя сам сильно переживал, но обо мне заботился. Желудок откликнулся на стресс, мне стало плохо, очень плохо, и однажды в водянистом свете утра я блевала четыре часа подряд, пока не заболела диафрагма, в десяти шагах от дома, где мой дед провел детство. Потом владелица casa particular[120] сняла с меня сглаз: прочла какую-то непонятную молитву, используя при этом портновский сантиметр, и изгнала мое несварение (такой она поставила диагноз). «Это делаю не я, – сказала она, – я лишь проводник Бога». И она заставила меня выпить целую бутылку тоника, которого я никогда прежде не потребляла без джина.

Прогулка по Санта-Кларе была прекрасной и странной; я все представляла себе, как дедушка ходил по тем же улицам. И одновременно воображала, как мы ходим по карте-двойнику в Блумингтоне, штат Индиана. Вот как устроены города-побратимы: я могла гулять разом по обоим, разделенным лишь тонкой таинственной ширмой, и если бы попала в нужный момент в нужное место, смогла бы из одного города заглянуть в другой. Я могла отдернуть краешек занавески возле вон того цыпленка и увидеть Дом иллюзий и тех, кто жил в нем теперь.

Улицы кишели людьми, такси на велосипедной или гужевой тяге, машинами, выпущенными в середине века и разваливающимися – каждая на свой лад. Знаменитый отель на площади был раскрашен так же, как прежний дом бабушки и дедушки в Мэриленде.

Мы подошли к школе, из нее толпой выходили одетые в форму дети.

– Дедушка учился здесь, – сказал брат. – Прямо тут.

Он указал на банк, стоящий на той же площади.

– Когда дедушка привез меня сюда, – продолжал он, – он рассказал мне, как однажды вышел из школы и хлынул такой дождь, что он кинулся под навес банка, переждать. Подъехал роскошный автомобиль, опустилось окно. Там сидел богатый белый кубинец. Он помахал рукой, подзывая деда.

– Зачем?

– Не знаю. Наверное, он подумал: я запросто могу отправить этого смуглого мальчишку под дождем выполнять мое поручение – и он все сделает, чего бы я ни захотел. Но дед не трогался с места, а тот все махал рукой, и наконец дед послал его в жопу.

Так мой брат рассказал эту историю. Я не очень-то могу себе представить, чтобы мой дед – веселый и добродушный человек, покинувший навсегда и Санта-Клару, и Кубу, обожавший магазины электроники, бесплатные ручки и часы, возившийся с техникой и мастеривший птицам кормушки, дед, который оставался в США и постепенно сползал в деменцию, – чтобы он послал кого-то в жопу, и все же я узнала своего деда и в таком портрете: он никогда не просил прощения, не унижался, не ныл.

Мы с братом пили водянистые коктейли в кафе поблизости от банка под гобеленом с лицом Че, и я катала на языке это энергичное выражение – «Иди в жопу» – вот как надо было ответить годы тому назад.

Дом иллюзий как вакцина

В детстве мне объяснили: когда болезнь бушует в твоем теле, ты приобретаешь иммунитет. Твое тело гениальнее тебя. Оно не только исцеляется – оно еще и учится. Запоминает (разумеется, если при этом вирус тебя не убьет).

После Дома иллюзий у меня появилось шестое чувство. Оно включается непредсказуемо при виде нового сокурсника, коллеги, новой девушки моей подруги, незнакомца на вечеринке. Физическое отвращение, возникающее из ниоткуда, немного похожее на внезапный кислый вкус во рту, предшествующий рвоте. Это порой мешает или раздражает, но это очень полезно: мое гениальное тело научилось меня предостерегать.

Дом иллюзий как конец истории

Утверждение, будто у всего есть отчетливый конец, – обычная ложь автобиографий. Надо решиться и где-то поставить точку. Отпустить читателя.

На чем же остановиться в этой истории? На жарком июньском дне, когда мы с Вэл поженились? На удачно вписывающемся в нарратив столкновении с женщиной из Дома иллюзий? Если ухватить историю за верхушку и тянуть, будет ли резкий рвущийся звук сигналом, что поддались уже и корни? И что же останется в почве?

Нужно ли закольцевать рассказ, вернуться к какому-то воспоминанию из Дома иллюзий? К приятному? Даст ли это нужный эффект – контраст между тем, что могло быть и что стало? Например, воспоминание о том, как мы вернулись из винного магазина по соседству, прихлебываем пряный «Зинфандель», мажем на хлебцы фету и рассказываем какую-то историю?

Когда-нибудь женщина из Дома иллюзий умрет, и я умру, и Вэл, и Джон и Лора, и мой брат, и мои родители, и ее родители тоже умрут, и все, с кем мы были знакомы, умрут. Будет ли это концом истории? Бездумное, громыхающее, однонаправленное движение времени?

Есть панамская сказка, завершающаяся словами: «Моя история доходит только досюда, она заканчивается, и ветер ее уносит». Только такая концовка и может быть. Иногда нужно рассказать историю – и на чем-то ее нужно закончить.

Дом иллюзий как эпилог

Большую часть книги я написала в сельской местности в Восточном Орегоне[121]. Я жила в хижине у берега, озеро летом почти целиком пересыхало. Эта часть страны – высокогорная пустыня, ночью холодно, днем жара. Воздух настолько сухой, что я каждый час пила воду и не могла утолить жажду. Однажды утром на мой стол шлепнулась капля крови, я пошла в ванную, попыталась сделать фитиль из туалетной бумаги и унять кровотечение. На обратном пути я заметила, что оставляю за собой кровавый след на полу – кап-кап-кап.

День напролет я сидела и смотрела, как на дальнем берегу бывшего озера взбрыкивают пыльные вихри[122]. Мне говорили, что в озере где-то еще осталась вода, но до нее четыре мили пути. Инопланетный пейзаж вроде солончаков Юты или старых серий «Звездного пути». Я добиралась до пещер, где гнездились орлы, и земля под их жилищами была усыпана ошметками шерсти и костей. Сова бросила у меня на пороге полтушки кролика, утром какое-то другое существо уволокло тушку, оставив кровавое пятно.

После ужина я ходила на берег с другими участниками творческого семинара. Сначала мы брели через мягкое, колышущееся поле сухой травы, доходившей нам до плеч. Потом – корочка земли, тонкая, словно глазурь на торте, – точно ступаешь по лунной пыли. Потом земля становилась твердой и трескалась на тысячи, миллионы осколков – дивные геометрические узоры. А мы шли дальше, и теперь земля приятно похрустывала под ногами. Когда мы достаточно далеко уходили от дома, почва становилась мягкой и рыхлой, похожей на резиновое покрытие детской игровой площадки. Чуть погодя запах менялся: теперь он отдавал серой и отбеливателем, запах липы, безошибочно узнаваемый (как я сказала спутникам и пожалела об этом в тот же миг, когда слово выскользнуло из моего рта) запах спермы. Со мной никто не согласился или согласился, но промолчал. Я наклонилась, подняла комок сухой земли. Почва под ним оказалась влажной – воспоминание об озере.

На невысокой горе, которую мы видели на горизонте, вспыхнул лесной пожар. Я однажды проезжала мимо и смотрела, как до невозможности оранжевое пламя пролагает себе путь, облизывая склон и оставляя за собой глянцевые обгорелые стволы, и все еще полыхающие столбы ограды, и необъяснимо уцелевшие прогалины, где кому-то удалось выжить. Вертолет кружил и нырял, как стрекоза, ронял наземь мерцающие полотна воды.

Я отправилась в город посидеть в библиотеке под кондиционером. Библиотекарь заговорила со мной о пожаре. Сказала, что лесные пожары опасны для коров и быков, но не для оленей. «После такого никогда не обнаруживаются оленьи скелеты, – сказала она. – Олени знают, как спастись. А вот коров и быков с места не сдвинешь. Огонь уже тут, а они просто не соображают, как им быть».

На обратном пути я видела, как плывет поверх солнца ядовитый янтарный дым. В ту ночь пожар продолжался. Я вышла на крыльцо посмотреть и, хотя комары тут же слетелись на угощение, не смогла оторваться от этого зрелища: почти полная луна подсвечивала стремительные облака, а вдали на горе золотом пульсировало пламя, разгораясь, точно второй восход.

На следующее утро, когда я писала, что-то вынырнуло из травы у самого моего окна: молодой олень с бархатистыми рожками, забавными, длинными и выразительными ушами. Он как будто не заметил меня, удобно устроился в тени дерева. Я смотрела на него как зачарованная – недаром я в детстве так любила лошадей. Я вынесла ему несколько морковок, чтобы показать, я ему не враг, но он есть не стал, и за считаные часы морковки высохли на воздухе, превратились в сморщенные белые палочки.

Стоило мне пошевелиться, олешек поворачивался, следил за мной черными глазами. Когда я замирала и становилась незаметной – читала или писала какое-то время не прерываясь, – он успокаивался, насколько олень вообще способен успокоиться. Лениво моргал, щипал траву, отгонял мух, прядая ушами и помахивая хвостом. Однажды я даже видела, как он облизнулся и зевнул. Такая близость, такое доверие стали бы невыносимы, если бы я приняла это за доверие.

Раз я прошла мимо окна – а их там уже двое, два оленя пристроились под деревом. Мех мягкий с виду, они отдувались от жары, словно большие красивые псы. Но тут половица скрипнула под моими ногами, и они утекли в высокую траву. В полумиле от дома они все еще продолжали бег.

Несколько дней спустя взошла полная луна – кроваво-красная в дыму – и я пошла к озеру погулять. Луна поднималась все выше, выше, она вырвалась из дыма и сделалась яркой монетой посреди неба. Каждая черта потрескавшейся почвы выделялась с сюрреалистической отчетливостью, провалы были темны и глубоки. Вот бы все в жизни обладало подобной ясностью. Мне хотелось, чтобы я всегда, изначально жила в этом теле, и чтобы ты жила здесь, со мной, и я бы сказала тебе: все в порядке, все будет хорошо.

Я развернулась: моя темно-серебряная лунная тень шагала передо мной обратно к берегу.

Моя история доходит только досюда, она заканчивается, и ветер ее уносит.

Послесловие

В эссе о книге Джоанны Расс «Как подавлять женское творчество» (How to Suppress Women’s Writing) Брит Мандело говорит, что вся история женской литературы «написана на песке». Мне это кажется самой подходящей метафорой для процесса собирания этой книги, поиска текстов о квир-людях и домашнем насилии, о двух темах, о которых исторически мало говорилось, которые скрывались. Порой мне казалось, что я вовсе и не пишу, а, словно метко метнув нож, пришпиливаю фрагменты истории, прежде чем они сдвинутся или растают.

Примечание о языке: мне пришлось на всем протяжении книги принимать лингвистические и риторические решения, выбирая термины и обозначения. Здесь я в основном говорю о лесбиянках и квир-женщинах, не упоминая специально геев и квир-мужчин, а также гендерно неконформных людей, хотя они тоже подвергаются домашнему насилию. Такое решение я приняла по нескольким причинам. Во-первых, я более-менее цисгендерная квир-женщина и мне удобнее, когда я пишу, смотреть с этого ракурса. Во-вторых, значительная часть исторического материала, который я нашла и использовала, была в основном посвящена цисгендерным лесбиянкам и их сообществам. В-третьих, было бы утомительно приводить на каждой странице примеры, включающие все возможные типы квир-людей, но вовсе немыслимо было бы утверждать, будто истории, опыт, страдания любых квир-людей взаимозаменимы – абсолютно нет. Если на этих страницах обнаружатся какие-то упущения, вина за них лежит исключительно на мне.

«Дом иллюзий» ни в коей мере не задумывался как всеохватывающий обзор современных исследований в области домашнего насилия среди однополых людей или как обзор истории такого насилия. Такая книга, насколько я могу судить, еще не написана. Однажды – когда и если она будет написана – я надеюсь, что моя очень приблизительная попытка создания канона пригодится в качестве ресурса, как сейчас она отдает должное той работе, что была проделана до нее.

О домашнем и сексуальном насилии в квир-среде написано пока немного. Но то, что я нашла, подталкивало меня вперед. Я прочла душераздирающее эссе Коннера Хабиба «Если бы ты когда-нибудь написал обо мне, я хотел бы, чтобы ты рассказал о любви» сразу после пережитого мной абьюза, и этот текст выпотрошил меня и вместе с тем дал мне опору. Несколько лет спустя пронзительный рассказ Джейн Итон Гамильтон «Не говори, что я не дарила тебе цветы» подсказал мне новые подходы к тому, что случилось со мной. Когда я пыталась закончить этот роман-воспоминание, великолепный и мучительный поэтический сборник Лии Хорлик «Для твоего же блага» сразил меня своей красотой. «Оставь меня» Мелиссы Фебос откровенно и блестяще раскрывает травму квир-отношений. Глава из антологии Сойера Ловетта «Ретроспектива: антология любимых эксцентрических фэнзинов Тейзуэлла» – «Привет…» – попала мне в руки в тот самый момент, когда я в этом нуждалась. Над «Профессором» Терри Кастл я не раз смеялась вслух, что довольно странно, когда пишешь такую книгу.

Вот полный список использованных мной книг и источников (за исключением названных выше): Naming the Violence: Speaking Out About Lesbian Battering, edited by Kerry Lobel (Seal Press, 1986); Building a Second Closet: Third Party Responses to Victims of Lesbian Partner Abuse by Claire M. Renzetti (Family Relations, 1989); Lavender Bruises: Intra-Lesbian Violence, Law and Lesbian Legal Theory by Ruthann Robson (Golden Gate University Law Review, 1990); Prosecutorial Activism: Confronting Heterosexism in a Lesbian Battering Case by Angela West (Harvard Women’s Law Journal, 1992); Boots of Leather, Slippers of Gold: The History of a Lesbian Community by Elizabeth Lapovsky Kennedy and Madeline Davis (Routledge, 1993); Lesbian Choices by Claudia Card (Columbia University Press, 1995); Describing without Circumscribing: Questioning the Construction of Gender in the Discourse of Intimate Violence by Phyllis Goldfarb (Boston College Law School, 1996); Toward a Black Lesbian Jurisprudence by Theresa Raffaele Jefferson (Boston College Third World Law Journal, 1998); Same-Sex Domestic Violence: Strategies for Change, edited by Beth Leventhal and Sandra E. Lundy (Sage Publications, 1999); Taking Back Our Lives: A Call to Action for the Feminist Movement by Ann Russo (Routledge, 2001); Sapphic Slashers: Sex, Violence, and American Modernity by Lisa Duggan (Duke University Press, 2001); No More Secrets: Violence in Lesbian Relationships by Janice L. Ristock (Routledge, 2002); The Closet becomes Darker for the Abused: A Perspective on Lesbian Partner Abuse by Marnie J. Franklin (Cardozo Women’s Law Journal, 2003); Constructing the Battered Woman by Michelle VanNatta (Feminist Studies, 2005); When Is a Battered Woman Not a Battered Woman? When She Fights Back by Leigh Goodmark (Yale Journal of Law & Feminism, 2008).

Мне также посчастливилось иметь доступ к неиссякаемому богатству периодических изданий, выпускаемых геями, лесбиянками и феминистками, к накопленным за десятилетия статьям на волновавшую меня тему. В особенности я изучала Sinister Wisdom, Gay Community News, Off Our Backs, Lesbian Connection, Matrix Magazine, и the Network News: The Newsletter of the Network for Battered Lesbians.

Всем писателям, ученым, хранителям архивов, публикаторам, издателям: спасибо за ваш активизм, ваши исследования и за вашу мудрость.

Благодарности

Эта книга не была бы написана без поддержки и ресурсов, предоставленных университетом Пенсильвании, Архивом лесбийской истории (Lesbian Herstory archives), Специальным собранием и университетским архивом университета Орегона, «Яддо», «Плаей», фондом Хелен Вурлитцер и Бард-колледжем. Огромная благодарность Трейси Фонтил за скрупулезное исследование и фонду Бассими, который оплатил ее стажировку.

Особую мою благодарность заслужили: Дороти Эллисон за мудрость; Эллиот Бэттзекек и Сойер Ловетт из Big Blue Marble Bookstore за проницательные советы; Джейн Мари из Hairpin за то, что опубликовала мой первый текст на эту тему; Джен Вонг и Джесс Роу за музыкальные познания; Кендра Алберт за то, что указала мне источники молчания архивов; Кевин Брокмейер за то, что прочел ранний набросок романа-воспоминания и ободрил меня, Лори Фрибер за мудрые юридические советы; Марк Майер за точную редактуру и ласковое ободрение, Мишель Хьюневен за вдумчивую работу с эссе «Руководство девушки по сексуальному целомудрию», которое было опубликовано в Los Angeles Review of Books; Никки Глудеман за редактирование «Газового света» для Medium и Мэтт Хиггинсон за то, что одобрил публикацию; Сэм Чан за ее всесторонний талант и за то, что посоветовала мне книгу Терри Кастла; София Саматар за то, что указала на радикальные возможности нон-фикшн; Тед Чанг за то, что объяснил мне путешествия во времени; Юка Игараши в Catapult за редактирование и публикацию «Луны над рекой Летой» и стервятники, сидевшие на дереве над моей головой, когда я дописывала книгу, – за то, что убрали гнилье.

Я, как всегда, в долгу перед моими редакторами Итаном Носовски и Яной Макува (книга стала неизмеримо лучше после их внимательного прочтения), моим блистательным и пугающе эффективным агентом Кентом Вольфом и всей командой Graywolf за неустанную помощь, безграничную веру и неизменно хорошее настроение.

Я глубоко благодарна Эми, Э. Дж., Ивэну, Джону, Лоре, Ребекке, Ребеке и Тони за любовь, дружбу и укрепляющее присутствие в те дни; Крис, Эмме, Ларе и Сэм, которые готовы были выслушать меня, когда боль была еще свежа и невыразима; Одри, РК и всем остальным членам причудливого и гомосексуального Клуба первых жен, которые доверили мне свои истории, и Маргарет, которая помогла соединить части в целое.

И, разумеется, величайшая благодарность моей жене Вэл – моему повороту сюжета, моей судьбе, счастливому концу, волшебной сказке – той, кто бросает мне вызов, утешает меня и позволяет рассказывать все подробности нашей жизни. Я бы согласилась и еще раз пройти через все это – этот путь привел меня к тебе.

Об авторе

КАРМЕН МАРИЯ МАЧАДО стала финалистом Национальной книжной премии (National Book Award) с дебютным сборником рассказов «Ее тело и другие»; этот же сборник был номинирован на Kirkus Prize, LA Times Book Prize, Art Seidenbaum Award for First Fiction, the Dylan Thomas Prize, и the PEN/Robert W. Bingham Prize for Debut Fiction, был отмечен премией Бард-колледжа за художественную прозу, the Lambda Literary Award for Lesbian Fiction, the Shirley Jackson Award и the National Book Critics Circle’s John Leonard Prize. В 2018 New York Times включила «Ее тело и другие» в список «Нового авангарда» как «одну из 15 выдающихся книг, написанных женщинами и определяющих наш подход к чтению и восприятию книг в XXI веке».

Ее эссе, проза и рецензии публиковались в журнале New Yorker, газете New York Times, журналах Granta, Tin House, VQR, McSweeney’s Quarterly Concern, Believer, Guernica, Best American Science Fiction & Fantasy, Best American Nonrequired Reading и других. Кармен Мачадо получила степень магистра искусств в творческом объединении писателей Айовы. Ее приглашали читать лекции или провести творческий отпуск Американское общество Коперника, Фонд Элизабет Джордж, фонд CINTAS, творческие резиденции «Яддо», «Хеджбрук» и резиденция Эдны Милле.

В настоящее время она преподает в университете Пенсильвании и проживает с женой в Филадельфии.

Над книгой работали

Ответственный редактор Надежда Молитвина

Литературный редактор Юлия Полещук

Арт-директор Алексей Богомолов

Дизайн обложки Татьяна Россоленко (студия «Космос»)

Верстка Радик Садыков

Корректор Елена Гурьева

ООО «Манн, Иванов и Фербер»

mann-ivanov-ferber.ru

Примечания

1

Луиза Буржуа (1911–2010) – американская художница родом из Франции. В основе ее творчества – травматический опыт детства.

2

Зора Ниэл Хёрстон (1891–1960) – американская писательница и антрополог афроамериканского происхождения.

3

Энтони Уолтер Патрик Гамильтон (1904–1962) – британский писатель, драматург. Его пьеса «Газовый свет» (1938) легла в основу одноименного триллера. В США пьеса шла под названием «Улица ангела».

4

Саидия Хартман (р. 1960) – американская писательница, специалист по афроамериканским исследованиям.

5

Камни преткновения (таблички с именами уничтоженных евреев) врезают в мостовые многих европейских городов. В России схожий проект – таблички «Последнего адреса» на домах репрессированных.

6

Элеонора Рузвельт – Лорене Хикок. 17 ноября 1933.

7

Хосе Эстебан Муньос (1967–2013) – американский ученый кубинского происхождения, исследователь визуальной культуры, квир-теории и пр.

8

Перевод В. Вересаева.

9

«Наоборот» (A rebours, 1884; в английском переводе «Против природы») – роман французского писателя Жориса Карла Гюисманса, «библия декаданса».

10

В серии книг Кэтрин Эпплгейт, выходивших в 1996-2001 гг., пятеро ребят и один инопланетянин, умеющие превращаться в животных, противостоят паразитам-йеркам.

11

«Помни» (2000) – триллер режиссера Кристофера Нолана, в котором главный герой, борясь с амнезией, ищет убийц своей жены; потерей памяти страдает и героиня фильма «Малхолланд Драйв» (2001); главные герои фильма «Танцующая в темноте» (2000) – слепнущие мать и сын; «И твою маму тоже» (2001) – история первого подросткового секса.

12

Канадская пост-рок-группа, основана в 1994 году.

13

Область залива Сан-Франциско – крупная агломерация, в которую входят в том числе города Сан-Франциско и Сан-Хосе, множество малых городов, Кремниевая долина; население около восьми миллионов человек.

14

«Отважный маленький тостер» (1987) – мультфильм о приключениях бытовых приборов в поисках мальчика-хозяина.

15

Стит Томпсон. Указатель мотивов фольклорной литературы: классификация нарративных элементов народных сказок, баллад, мифов, басен, средневековых романов, притч, фаблио, сборников анекдотов и местных легенд (Блумингтон: Издательство Университета Индианы, 1955–1958). Тип Т3. Знамения в любовных историях.

16

Джульетт Гордон Лоу (1860–1971) создала американскую организацию девочек-скаутов.

17

Этот подписанный президентом Клинтоном федеральный закон определял брак как союз мужчины и женщины и давал право штатам не признавать однополые браки, заключенные в других штатах или государствах, где они допускались. Акт окончательно отменен в 2013 году.

18

Томпсон. Указатель мотивов. Тип C942.3. Слабость при виде обнаженной женщины (феи).

19

Смор – традиционное американское лакомство из крекера, шоколада и маршмеллоу.

20

Томпсон. Тип S163. Увечье: отрезание (вырывание) языка.

21

Аарне – Томпсон. Тип 451. Девушка, ищущая своих братьев.

22

Аарне – Томпсон. Тип 533. Подмененная невеста.

23

Томпсон. Тип Q172. Награда: попасть на небеса.

24

Томпсон. Тип С432.1. Угадать имя сверхъестественного существа и получить власть над ним.

25

Томпсон. Тип Т92.1. Треугольник и способы его разрешения.

26

Британская образовательная и издательская компания, проводящая множество стандартизированных тестов.

27

Томпсон. Тип 420.2. Табу: запрет упоминать определенное событие.

28

Вероятно, речь идет об индийском фильме 2004 года, героиня которого влюблена в свою подругу и пытается отбить ее у жениха.

29

Чимаманда Нгози Адичи (р. 1977) – нигерийская писательница, феминистка. Одна из самых известных ее речей – «Опасность единственной истории».

30

Клише, возникшее из необходимого зла: борьбы за права. Как и в случае с расой, и гендером, и физическим здоровьем, образ святого и самоотверженного меньшинства приходит на смену прежней беспримесной ненависти (и столь же опасен, хотя по другим причинам).

31

Это типичное представление было полезно во время борьбы за равное право на брак в США, но у него хватает изъянов. Так, неслучайно у людей не укладывалась в голове история Дженнифер и Сары Хант, белой пары лесбиянок, которые морили голодом шестерых приемных чернокожих детей, а в итоге в 2018 году умышленно рухнули вместе с ними в автомобиле с утеса в Калифорнии. И также неслучайно людям трудно себе представить, чтобы квир-женщина была способна на сексуальное нападение или домашнее насилие. (И в этом отказе представить себе подобное немало сексизма. Помните загадку Лиззи Борден? «Кто же способен на столь немыслимую жестокость?»)

32

Другая, не столь значимая деталь этой сцены выбивает опору у меня из-под ног. Инспектор спрашивает Франка: «А вдруг здесь рыщет маньяк-гомофоб?» Инспектор не знает, что убийца и сам гей, но, поскольку жертва принадлежит к уязвимому меньшинству, он предполагает, что эта принадлежность и стала причиной ее гибели. Однако я задумалась: если убийца-гей убивает лишь геев, не значит ли это, что он и сам гомофоб? Немножко похоже на змею, кусающую себя за хвост, и я никак не могла отделаться от этой мысли.

33

Доктор Элли Сэттлер – персонаж фильма «Парк Юрского периода», палеоботаник. Лара Крофт из «Расхитительницы гробниц» – археолог, героиня комиксов, мультсериала, фильмов и компьютерных игр.

34

Томпсон. Типы C610 и C611. Запретное место (запретная комната).

35

«Цена соли» (1952) Патриции Хайсмит – культовый лесбийский роман (перевод В. Барштейн).

36

Вероятно, из-за созвучия со словом bloom – «цветение».

37

Томпсон. Тип T92.4. Девушка по ошибке сбегает с подставным возлюбленным.

38

Томпсон. Тип P427.7.2.1.1. Сродство поэтов и дураков.

39

Северо-Западная территория была образована в 1787 году. Затем из нее выделились и вошли в состав США штаты Огайо и Индиана. Индейцы майами были коренными обитателями этих земель.

40

Томпсон. Тип S72. Жестокая тетя.

41

Роман Стивена Кинга (1991).

42

Томпсон. Тип S12.2.2. Мать бросает детей в огонь.

43

«Невеста тигра» (1979) – фантастический рассказ, вариация на тему Красавицы и Чудовища (с тем отличием, что в финале Красавица охотно превращается в Чудовище).

44

«Ребекка» (1940) – осуществленная Альфредом Хичкоком экранизация романа Дафны Дюморье, классический сюжет о муже с роковой тайной; «Драгонвик» (1946) – молодая женщина приглашена гувернанткой в семью богатого родственника, где происходит что-то таинственное и страшное; «Подозрение» (1941) – психодрама Альфреда Хичкока, молодая женщина уверена, что муж задумал ее убить.

45

Томпсон. Тип T11. Влюбиться в того, кого никогда не видел.

46

Далеки – мутанты-инопланетяне из сериала «Доктор Кто»; плачущие ангелы – хищные существа из того же сериала.

47

Томпсон. Тип C961.2. Обращение в камень за нарушение табу.

48

Однажды в средних классах школы ты отправилась на Хэллоуин в образе пластинки жвачки. Этот костюм ты соорудила сама из картона, фольги и розовой краски, сделав прорези для рук и лица. Щеки были герметично зажаты кольцом слишком маленького отверстия, словно ты сунула голову в декорацию для фото на каком-нибудь курорте. Надпись «Оригинальный вкус» была намалевана вертикально вдоль всего тела. Великолепный костюм. Большой, забавный, но, забравшись в школьный автобус, ты поняла, что сесть в нем не сможешь. Пришлось стоять на коленях. И весь школьный день на каждом уроке ты стояла на коленях – спасибо учителям, не делали замечаний. За обедом ребята хлопали тебя по спине, однако, с трудом обернувшись, ты уже не успевала поймать того, кто это сделал. На последней перемене, когда ты пробиралась в туалет, незнакомая учительница остановила тебя в коридоре. «Поздравляю! – сказала она. – Ты выиграла конкурс костюмов». Она дала тебе крошечную пачку абонементов в кино. Было приятно, хотя прежде ты не знала о конкурсе. Вроде как все усилия окупились.

49

Томпсон. Тип C462. Табу: смеяться при виде призраков.

50

Томпсон. Тип C752.1. Табу: делать что-то после заката (после наступления ночи).

51

Аллен Гинзберг (1926–1997) – американский поэт, знаменитый представитель битников, участник антивоенного движения, открытый гей.

52

Строки из стихотворения «Супермаркет в Калифорнии» (A Supermarket in California), перевод А. Грицмана.

53

«Страсть словами Г. Х.» (1964) – роман бразильской писательницы Клариси Лиспектор (1920–1977). Героиня, убив таракана, утрачивает ощущение себя как отдельной личности и сливается с безликим процессом всеобщего биологического существования.

54

Томпсон. Тип C745. Табу: привечать чужаков.

55

Томпсон. Тип C940. Болезнь или слабость в наказание за нарушение табу.

56

«Я люблю Люси» (1951–1957) – сериал о домохозяйке, прорывающейся в мир шоу-бизнеса.

57

Томпсон. Тип C481. Табу: пение.

58

Цикл романов Тима ЛаХэя и Джерри Дженкинса о конце света. Опираясь на пророчества апостола Иоанна, авторы описывают, как праведников живыми «восхищают на небо», а оставшимся на земле предстоит битва с Антихристом.

59

Стереотипная шутка насчет склонности лесбиянок закреплять отношения вскоре после знакомства, мол, на второе же свидание они приезжают в трейлере, который служит передвижным домом, и предлагают поселиться вместе.

60

«Ночью я засыпаю в объятиях моей любовницы. Мечтая о лесбийском рае. Какой же кошмар – открыть глаза в реальность лесбийских избиений. Кошмарны и усилия поговорить об этом, словно я бреду в тумане, он давит на грудь, забивает горло… Мы так умеем праздновать нашу любовь. И нам так тяжело бывает услышать, что некоторые лесбиянки живут не в раю, но в аду страха и насилия». Лайза Шапиро, комментарий в Off Our Backs, 1991.

61

«Что станется с нашими лесбийскими мечтами об утопии, если признать существование такого насилия?» Эми Эджингтон, отчет о Первой конференции по физическому насилию в лесбийских парах, Литл-Рок, 1988.

62

Из рецензии на «За шторами», пьесу 1987 года, посвященную лесбийскому насилию: «Написав эту пьесу, изобразив и радости и муки нашей жизни, Маргарет Нэш уничтожила почти инстинктивное заблуждение, будто лесбиянкам удалось преодолеть недостатки общества, в котором мы родились, выйти за его пределы и оказаться в некой мистической утопии». Трэйси Макдональдс в Off Our Backs, 1987.

63

Трагедия общин (или Трагедия общих ресурсов) – истощение общих ресурсов из-за эгоизма индивидуальных пользователей.

64

Лия Хорлик (р. 1988) – канадская поэтесса, лауреат премии Дэйна Огилви для ЛГБТ-писателей. В ее книгах отразился опыт сексуального насилия, которому Лия подвергалась со стороны своей подруги.

65

Помесь шнауцера с пуделем, в зависимости от размеров родителей бывает и мелким, и довольно крупным.

66

Томпсон. Тип E279.3. Призрак стаскивает со спящего покрывало.

67

Твой друг Беннет Симс написал чудесный ужастик «Присматривая за домом». Ты навсегда запомнила: «Ты же не суеверна, говоришь ты себе. Это просто здравый смысл. Это же все равно что спать в доме, где вырезали целую семью, – веришь ты в привидений или нет, надо принимать во внимание ауру». Ты соглашаешься с этой мыслью – ты, агностик, способная тем не менее уловить неправильную ауру замкнутого пространства.

68

Томпсон. Типы E402.1.1.1. Призрак зовет; E402.1.1.2. Призрак стонет; E402.1.1.3. Призрак плачет и вопит; E402.1.1.4. Призрак поет; E402.1.1.5. Призрак храпит; E402.1.1.6. Призрак всхлипывает.

69

Правовед Рутэнн Робсон называет это «дуальным теоретическим требованием» и добавляет: «Разумеется, во многих случаях требование более чем дуально. Чернокожая поэтесса-лесбиянка Пэт Паркер в стихотворении “К белому человеку, который хочет знать, как быть моим другом” разъясняет: “Во-первых, забудь, что я черная, во-вторых, никогда не забывай, что я черная”».

70

Следует отметить, что случай Алисы Митчелл – отнюдь не первый пример общественного смятения, вызванного как «несвойственной ее полу» страстью, так и учиненным насилием. В 1879 году, когда Лайли Дуэр застрелила свою бывшую подругу Эллу Хирн, заголовок в «Нейшнл полис газет» гласил: «Женщина-Ромео: чудовищное влечение к избранной подруге ее собственного предполагаемого пола (курсив мой) переросло в страсть». Незадолго до убийства при свидетеле состоялся такой разговор. Лайли спросила: «Элла, не хочешь со мной прогуляться? Или ты меня не любишь?» – «Нет, я тебя люблю, – ответила Элла, – но я тебя боюсь».

71

Следует отметить, что эпитет «избитая» («избитая жена», «избитая женщина», «избитая лесбиянка»), прискорбно неточный, охватывающий лишь малую часть спектра насилия, в ту пору был основным. Разумеется, это был специфический юридический термин со специфическими юридическими значениями, так что я никогда не думала о себе как об избитом ком бы то ни было. Сам факт, что это выражение оставалось так долго в ходу, хотя в лесбийском сообществе давно уже обсуждали множество видов нефизического насилия, – хороший пример того, насколько неадекватным было это обсуждение, в котором отсутствовали необходимые нюансы. (В других аспектах публичное обсуждение остается неадекватным: обесценивается опыт небелых жертв, недостаточно принимается в расчет немоносексуальность, а также редко учитываются нецисгендерные люди.)

72

В 1991 году в статье о белой лесбиянке, которая на суде в Бойсе (Айдахо) успешно прибегла к аргументу «избитой жены» после убийства своей подруги, подчеркивалось, что обвиняемая была «миниатюрной, ростом метр сорок семь». Прокурор высказал предположение, что основной причиной оправдательного приговора стало то, что жертва «выглядела более гетеросексуальной», а насильница «была больше похожа на лесбиянку».

73

Всего в американской школе 12 классов.

74

УЛИПО – творческое объединение писателей и математиков, создававших экспериментальные тексты, применяя определенные литературные приемы или ставя себе жесткие ограничения (например, не использовать одну из букв алфавита).

75

Дом иллюзий (нем.).

76

Томпсон. Тип X905.4. Лжец. «Сегодня мне лгать некогда» – и все равно лжет.

77

Томпсон. Тип C411.1. Табу. Интересоваться причиной необычного поступка.

78

«Принцесса-невеста» (1987) – приключенческий фильм-сказка. Герцог Рюген исследует боль, ставя опыты в Яме отчаяния.

79

Эдна Сент-Винсент Миллей (1892–1950) – американская поэтесса.

80

Камаль ибн Джон Фарид, он же Джонатан Уильям Дэвис (р. 1970), – американский рэпер.

81

Томпсон. Типы T511.1.3. Зачатие от поедания манго; T511.1.5. Зачатие от поедания лимона; T511.2.1. Зачатие от поедания мандрагоры; T511.2.2. Зачатие от поедания кресс-салата; T511.3.1.Зачатие от поедания зерен перца; T511.3.2. Зачатие от поедания шпината; T511.4.1. Зачатие от поедания розы; T511.5.2. Зачатие от проглоченного (вместе с водой) червя; T511.5.3. Зачатие от поедания вшей; T511.6.1. Зачатие от поедания женского сердца; T511.6.2. Зачатие от поедания косточек пальцев; T511.7.1. Зачатие от поедания меда, подаренного возлюбленным; T511.8.6. Зачатие от проглоченной жемчужины; T512.4. Зачатие от выпитых слез святого; T512.7. Зачатие от выпитой росы; T513.1. Зачатие по желанию другого человека; Т514. Зачатие от взаимного желания; T515.1. Зачатие от похотливого взгляда; T516. Зачатие от сна; T517. Зачатие от сверхъестественного сношения; T521. Зачатие от солнечного света; T521.1. Зачатие от лунного света; T521.2. Зачатие от радуги; T522. Зачатие от дождя; T523. Зачатие при купании; T524. Зачатие от ветра; T525. Зачатие от падучей звезды; T525.2. Осеменение кометой; T528. Осеменение громом (молнией); T532.1.3. Осеменение листом латука; T532.1.4. Зачатие от запаха вареного сердца дракона; T532.1.4.1. Зачатие после вдыхания размолотой костной муки; T532.2. Зачатие из-за того, что наступила на животное; T532.3. Зачатие от брошенного и попавшего в грудь плода; T532.5. Зачатие из-за того, что надела чужой кушак; T532.10. Зачатие от шипения кобры; T533. Зачатие от слюны; T534. Зачатие от крови; T535. Зачатие от огня; T536. Зачатие от упавших на женщину перьев; T539.2. Зачатие от плача.

82

Зов пустоты (франц.).

83

Главная героиня мультсериала, профессиональная воровка.

84

Сара Мангусо (р. 1974) – американская писательница и поэтесса.

85

Кротовая нора – тоннель, соединяющий две отдаленные точки пространства или разных пространств, пространства и времени. Такие порталы активно используются в фантастической литературе.

86

Халиль Джебран (1883–1931) – американский поэт и философ родом из Ливана.

87

«Пик Данте» (1997) – фильм-катастрофа. Извержение одноименного вулкана грозит уничтожить Землю.

88

Томпсон. Тип C482. Табу: плакать.

89

Томпсон. Тип C967. Ценный предмет становится бесполезным из-за нарушения табу.

90

Томпсон. Тип A1012.1. Потоп слез.

91

«Страньше и страньше» – слова героини «Алисы в Стране Чудес». К сюжету этой знаменитой детской книги Кармен Мария Мачадо обратится чуть позже.

92

«Миссис Дэллоуэй» (1925) – роман Вирджинии Вулф, сюжетом которого является подготовка званого вечера.

93

Томпсон. Тип С949.4. Кровотечение в наказание за нарушенное табу.

94

Додо – персонаж сказки «Алиса в Стране Чудес», тема которой (уменьшающийся рост, озеро слез) задана в предыдущей главе и достигнет кульминации в главе «Квартира в Чикаго».

95

Энн Коултер (р. 1961) – американская журналистка, крайний консерватор.

96

Билл О’Райли (р. 1949) – политический обозреватель, консерватор, обвинялся в сексуальных домогательствах.

97

«Где злая кошка?» (исп.). В «Алисе в Стране Чудес» героиня вспомнила французскую фразу из учебника – тоже о кошке.

98

Кэрролл Л. Алиса в Стране Чудес. Перевод Н. Демуровой, переписанный в соответствии с внесенными автором изменениями.

99

Томпсон. Тип C961.1. Превращение в соляной столп за нарушение табу.

100

Среди мифов, разоблаченных Содружеством обучения женщин самозащите Санта-Крус: «Миф: эмоциональное или психологическое насилие не считается»; «Миф: я справлюсь, в отличие от ее трех последних партнеров!»; «Миф: самое главное – держаться вместе, и все уладится»; «Миф: мы обратились к психотерапевту, теперь все под контролем».

101

Конкретные вопросы из анкеты, составленной исследовательницей Элис Маккинзи: «Присутствует ли на этом празднике та, что совершает над вами насилие? Если она присутствует на празднике, присутствует ли она, когда вы заполняете анкету? Если она не присутствует при заполнении анкеты, известно ли ей, что вы заполняете эту анкету? Если ответ на предыдущий вопрос НЕТ, собираетесь ли позже ей об этом сказать?»

102

Андреа Лонг Чу – американский литературный критик, транс-теоретик, автор книги «Женский пол».

103

Эта известная погрешность в рассуждении («Все шотландцы лжецы») может искажать нарратив в любую сторону. Возникает подвижная веха, которая позволяет бесконечно перекладывать ответственность. В рассказе от первого лица о пережитом насилии, написанном для «Новостей гей-сообщества» в 1988 году, жертва вспоминала: «Я общалась с лесбиянками с ранней юности, и, хотя у некоторых отношения были непростые, я слыхом не слыхала об избиениях и цеплялась за успокоительный миф, будто лесбиянки не прибегают к насилию. Много позже, когда я настолько признала свою ориентацию, что смогла посещать гей-бары в городе, где к ним относились терпимо, я убедилась, что некоторые лесбиянки все же дерутся. Тем не менее я решила, что драчуньи принадлежат к определенным типам – это пьяницы, мужеподобные сексистки или асоциальные лесбиянки – а значит, лесбиянки-феминистки ничего подобного не делают». Активистка Энн Руссо более сжато сформулировала это в книге «Вернуть себе свою жизнь»: «Оказалось трудно определить насилие в лесбийских отношениях как социальную проблему со структурными корнями».

104

То есть поправка, разрешавшая штатам по своему усмотрению не признавать однополые браки, в том числе заключенные в других штатах.

105

Томпсон. Тип C947. Магическая сила утрачена из-за нарушения табу.

106

Выражение из речи Мартина Лютера Кинга: «Мы победим, потому что, как ни длинна траектория Вселенной, она ведет к справедливости».

107

Томпсон. Тип C423.3. Табу: раскрывать опыт, полученный в другом мире.

108

«Испытать на себе заурядную жестокость любви не значит стать жертвой. Это значит стать взрослой», – писала Морин Доуд по поводу воспоминаний Джойс Мэйнард, поведавшей о том, как старший на несколько десятилетий Сэлинджер соблазнил ее, дурно с ней обращался, а потом от нее избавился – ей было тогда восемнадцать. Что же Морин считает заурядным? Жестокость? Любовь?

109

Дэвид Фостер Уоллес (1962–2008) – американский писатель, представитель «новой искренности». В 1990-е у него был роман с поэтессой Мэри Карр.

110

Андре предстал перед судом и был оправдан. Набрав 911, Андре сообщил оператору: «Моя жена художник, и я художник, мы поссорились из-за того, что меня, э, публика знает лучше, чем ее. И она пошла в спальню, а я за ней, и она вышла в окно». После этого все выставки Андре сопровождались протестами. Женщины выкладывали на земле очертание тела, словно упавшего с большой высоты. Размазывали на тротуаре внутренности животных. И повторяли вопрос: «¿Dondé está Ana Mendieta?» («Где Ана Мендьета?»)

111

6 сентября 1951 года Уильям Берроуз под воздействием наркотиков случайно застрелил свою жену Джоан Воллмер (хотел продемонстрировать меткость и разбить пулей стакан у нее на голове).

112

Усадьба Яддо в Саратога-Спрингс, штат Нью-Йорк, принимает творческих людей, предоставляя им условия для работы и общения.

113

Модель поведения в теории игр: двое заключенных должны выбрать – предать другого или промолчать, не зная при этом, как поступит другой. Чаще всего совершается выбор в пользу предательства.

114

«Сияние» (1980) – фильм ужасов по роману Стивена Кинга.

115

Терри Кастл (р. 1953) – литературный критик, составительница антологии «Лесбийская литература».

116

Я думаю об этом, потому что квир-насилие ощущается как гомофобия и на самом деле ею является. Точно так же, как в гетеросексуальных отношениях насилие ощущается и представляет собой сексизм. «Я делаю это, потому что мне это сойдет с рук, мне это сойдет с рук, потому что мы существуем на культурной обочине, на периферии общества».

117

Рассказ Эдгара По, в котором жертву заманивают в глубокий погреб и там замуровывают.

118

Звездолет, рассчитанный на долгое космическое путешествие, в течение которого первые астронавты умрут, а цели достигнут их потомки.

119

«Остроумие на лестнице», задний ум (франц.).

120

Частный дом (исп.).

121

Томпсон. Тип 2161 3.6.1. Магическое восстановление отрезанного языка.

122

Томпсон. Типы A920.1.5. Водоем слез; A133.1. Бог-великан выпивает озеро.

Content

Кармен Мария Мачадо
Дом иллюзий

Дом иллюзий как увертюра

Дом иллюзий как пролог

Часть I

Дом иллюзий как не-метафора

Дом иллюзий как плутовской роман

Дом иллюзий как перпетуум-мобиле

Дом иллюзий как точка зрения (упражнение)

Дом иллюзий как завязка

Дом иллюзий как мемориальный дворец

Дом иллюзий как путешествие во времени

Дом иллюзий как В город прибывает незнакомка

Дом иллюзий как лесбийская культовая классика

Дом иллюзий как знаменитые последние слова

Дом иллюзий как исповедь

Дом иллюзий как воплощенная мечта

Дом иллюзий как удача в чистом виде

Дом иллюзий как путешествие в Саванну

Дом иллюзий как любовный роман

Дом иллюзий как Déjà Vu

Дом иллюзий как роман воспитания

Дом иллюзий как классификация волшебных сказок

Дом иллюзий как бродячий зверинец

Дом иллюзий как обреченные влюбленные

Дом иллюзий как сон наяву

Дом иллюзий как эротика

Дом иллюзий как предзнаменование

Дом иллюзий как нуар

Дом иллюзий как квир-злодейство

Дом иллюзий как путешествие куда угодно

Дом иллюзий как случайность

Дом иллюзий как честолюбие

Дом иллюзий как человек в сравнении с природой

Дом иллюзий как укуренная комедия

Дом иллюзий как знакомство с родителями

Дом иллюзий как появление невесты

Дом иллюзий как дом во Флориде

Дом иллюзий как Синяя Борода

Часть II

Дом иллюзий как тепловая смерть Вселенной

Дом иллюзий как место назначения

Дом иллюзий как утопия

Дом иллюзий как двойник

Дом иллюзий как эпическое фэнтези

Дом иллюзий как энтомология

Дом иллюзий как лесбийское чтиво

Дом иллюзий как усвоенный урок

Дом иллюзий как миростроительство

Дом иллюзий как декорации

Дом иллюзий как фильм ужасов

Дом иллюзий как американская готика

Дом иллюзий как идиома

Дом иллюзий как предостережение

Дом иллюзий как аппетит

Дом иллюзий как святая святых

Дом иллюзий как дом в Айове

Дом иллюзий как трудности перевода

Дом иллюзий как река Лета

Дом иллюзий как шпионский роман

Дом иллюзий как коттедж в Вашингтоне

Дом иллюзий как дом № 9 по Торнтон-сквер

Дом иллюзий как цикл

Дом иллюзий как неверный урок

Дом иллюзий как Déjà Vu

Дом иллюзий как квартира в Филадельфии

Дом иллюзий как олицетворение

Дом иллюзий как первый День благодарения

Дом иллюзий как диагноз

Дом иллюзий как «Я люблю Люси»

Дом иллюзий как мюзикл

Дом иллюзий как поучительная история

Дом иллюзий как восхищение

Дом иллюзий как упражнение в сослагательном наклонении

Дом иллюзий как фантазия

Дом иллюзий как инвентаризация

Дом иллюзий как трагедия общин

Дом иллюзий как откровение

Дом иллюзий как наследие

Дом иллюзий как математическая задача

Часть III

Дом иллюзий как внутренний конфликт

Дом иллюзий как современное искусство

Дом иллюзий как второй шанс

Дом иллюзий как ружье у Чехова

Дом иллюзий как запах женских чернил

Дом иллюзий как дом с призраками

Дом иллюзий как выстрел у Чехова

Дом иллюзий как мыльная опера

Дом иллюзий как комедия ошибок

Дом иллюзий как одержимость бесами

Дом иллюзий как именование животных

Дом иллюзий как двусмысленность

Дом иллюзий как нежить

Дом иллюзий как убежище

Дом иллюзий как двойная игра

Дом иллюзий как ненадежный рассказчик

Дом иллюзий как поп-сингл

Дом иллюзий как полбалла

Дом иллюзий как стилистическое упражнение

Traumhaus как липограмма

Дом иллюзий как ипохондрия

Дом иллюзий как грязное белье

Дом иллюзий как пять ламп

Дом иллюзий как космический кошмар

Дом иллюзий как сарай под Нью-Йорком

Дом иллюзий как кораблекрушение

Дом иллюзий как мистическая беременность

Дом иллюзий как «Выбери приключение»

Дом иллюзий как L'appel du Vide

Дом иллюзий как либретто

Дом иллюзий как фантастический триллер

Дом иллюзий как Déjà Vu

Дом иллюзий как загадочное убийство

Часть IV

Дом иллюзий как временная мера

Дом иллюзий как апокалипсис

Дом иллюзий как внезапный конец

Дом иллюзий как стихийное бедствие

Дом иллюзий как озеро слез

Дом иллюзий как «Миссис Дэллоуэй»

Дом иллюзий как неожиданная доброта

Дом иллюзий как квартира в Чикаго

Дом иллюзий как Содом

Дом иллюзий как номер гостиницы в Айова-Сити

Дом иллюзий как двойные стандарты

Дом иллюзий как королева и кальмар

Дом иллюзий как спасибо, Обама

Дом иллюзий как бездна

Дом иллюзий как воспоминание

Дом иллюзий как развязка

Дом иллюзий как кот Шрёдингера

Дом иллюзий как яблоко Ньютона

Дом иллюзий как секс и смерть

Дом иллюзий как поворот сюжета

Часть V

Дом иллюзий как «Кошмар на улице Вязов»

Дом иллюзий как талисман

Дом иллюзий как миф

Дом иллюзий как жажда смерти

Дом иллюзий как доказательство

Дом иллюзий как пиар

Дом иллюзий как хижина в лесу

Дом иллюзий как дилемма заключенного

Дом иллюзий как параллельная Вселенная

Дом иллюзий как бестселлер по психологической самопомощи

Дом иллюзий как клише

Дом иллюзий как звуконепроницаемая камера

Дом иллюзий как корабль поколений

Дом иллюзий как L'esprit de L'escalier

Дом иллюзий как вакцина

Дом иллюзий как конец истории

Дом иллюзий как эпилог

Послесловие

Благодарности

Об авторе

Над книгой работали

Примечания