Дэн Гемайнхарт

Редкая отвага

Серия «Граница детства»

Издано с разрешения SCHOLASTIC INC.

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав

Original title: SOME KIND OF COURAGE

Copyright © 2016 by Dan Gemeinhart. All rights reserved. Published by arrangement with Scholastic Inc., 557 Broadway, New York, NY 10012, USA.

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Манн, Иванов и Фербер», 2021

⁂

Посвящается моим трём ангелочкам: моим дочкам ЕВЕ, ЭЛЛЕ и КЛЭР

Глава 1

Наступило самое тёмное, самое холодное время. Ночь была тиха и спокойна, как никогда. Мама любила называть эту пору перед рассветом «часом ангелов и демонов», мол, никто другой и шагу лишнего не ступит в такое время. Не скажу, чья рука меня направляла, Бога или дьявола, но деваться было некуда и откладывать было незачем.

Я и так, кажется, целую вечность маялся на своём жалком матрасе, набитом соломой, не смыкая глаз, и ждал, пока старикан не провалится наконец в мертвецкий сон и не захрапит. Всю ночь я вынашивал план, и он грел меня изнутри, подобно тлеющим уголькам в камине, и разгонял мрак дремоты. Честно говоря, когда я крался тише мыши по грязному полу хижины к своей цели, руки у меня дрожали. Причём не только от холода, нет. Зато сердце стучало мерно, как копыта верной лошади, которая скачет домой.

Свою кожаную сумку я уже прихватил. Ещё перед тем как свернуться калачиком под одеялом, набросил её на плечо. А ботинки и не снимал. Старик был до того пьян, что даже не заметил, как я завалился на кровать в обуви.

Мне только и нужно было, что деньги. И револьвер. И не терять времени.

Банкноты лежали на полке у его кровати. Я облизнул губы и подобрался ближе, легко находя путь в полутьме. Слабый красный свет от тлеющих углей падал на дуло револьвера, который валялся на ящике под полкой, неподалёку от старика.

Едва дыша, я вытянул левую руку. Пальцы нащупали пачку грязных зелёных бумажек, и одним быстрым движением я стянул их с полки. «Это не воровство, – мысленно сказал я себе. – Они мои по праву». Не скажу, что прозвучало убедительно. Сомнения глодали меня изнутри. Впрочем, выбора не было.

Я пригнулся и повернулся к револьверу, но в ту же минуту случайно пнул пустую бутылку из-под выпивки. Она задела соседнюю, и они со звоном покатились по полу хижины.

Старик громко всхрапнул. Убрал руку от заросшего щетиной лица и уставился на меня красными глазами, растерянный, но уже злой. Он сощурился, увидев зажатые в моём кулаке деньги, и оскалился.

– Ты что творишь, малец? – спросил он высоким, писклявым голосом.

Как же я ненавидел этот голос!

Меня сковал страх, и язык словно отнялся.

Старик моргнул. Наверное, ещё не отошёл от сна и выпитого и пытался сообразить, что происходит. Он хотел было сесть, но вдруг замер. Мы оба покосились на револьвер. За это короткое, напряжённое мгновение нам обоим в голову пришло одно и то же.

Мы бросились вперёд, словно змеи на добычу. Он был ближе, а я проворнее, и назад я отступил уже с револьвером, крепко зажатым в правой руке.

Старик замер.

– Ты что творишь? – повторил он уже с заметной тревогой.

– Вы не имели права её продавать, – ответил я.

Мне было стыдно, что голос у меня дрожит. Совсем не по-мужски. Совсем не как у моего папы.

Старик поморщился, будто лимон надкусил.

– Как же, малец. Она была моя. И надо же на что-то кормить тебя, нахлебника.

Мой голодный желудок заурчал, как бы говоря, что это враньё. Я покачал головой.

– Нет, сэр. Я своё отрабатываю, и отрабатываю сполна. И лошадь была моя. Вы получили эти деньги за неё, так что они мои. И на них я собираюсь её выкупить.

Меня так и подмывало сказать, что он бы всё равно потратил их не на еду, а на бренди «Джон Голландец», но мама меня хорошо воспитывала, так что язык я прикусил.

Старик свесил ноги с кровати. Я шагнул назад.

– Давай сюда деньги и ложись спать, – приказал он. – Всё равно тебе духу не хватит меня застрелить.

Он начал подниматься, но остановился, когда я резко взвёл курок револьвера. Раздался щелчок, в тишине хижины прозвучавший так же громко, как звон церковного колокола в воскресенье.

– Хватит, – сказал я. – Ещё как хватит, мистер Гриссом. Никогда прежде ни в кого не стрелял, сэр, и надеюсь, что не придётся. Но я на всё готов, чтобы вернуть Сару, и если вы попытаетесь меня остановить – всажу вам пулю в голову, клянусь, что всажу.

Голос у меня до сих пор дрожал, как у испуганного мальчишки, но в нём чувствовалась сталь, и мистер Гриссом тоже это заметил. Я не шутил.

Он неуверенно сощурился.

– Твой папаша оставил мне тебя вместе с кобылой и…

– У него не было выбора. И он точно не хотел бы, чтобы я бросил Сару. – Я сглотнул, надеясь, что так оно и есть. Сложно сказать, чего на самом деле хотел бы папа.

– Но ствол-то мой! Не заберёшь же ты мой ствол? – заскулил старикан.

Я снова покачал головой.

– Нет, сэр, револьвер был папин. Он меня научил, как из него стрелять. Он… – Я осёкся. Ни на минуту не покидающее меня горе поднялось к горлу и сжало его удушающей хваткой. – Папа отдал бы его мне. Если надо будет во что выстрелить, у вас ещё есть ружьё.

Я спрятал деньги в сумку и попятился к двери, сколоченной из грубых досок. А потом открыл её свободной рукой, не сводя прицела с мистера Гриссома.

– Всё-то не забирай, мальчонка! У меня больше ничего нет! Я с голоду помру!

Я знал, что это неправда, но всё равно замешкался. Трудно порой разобраться, как поступить правильно. Эти деньги он выручил за продажу моей лошади, и без них мне её не выкупить. А старик наверняка спустил бы их на выпивку, а не на булочки к обеду. Я знал, что мама наблюдает за мной с небес. И папа тоже. Я хотел, чтобы они могли мной гордиться, но в этой тёмной хижине было не различить, что хорошо, а что плохо. Я стиснул зубы. «О человеке можно судить по тому, как он обращается со своими врагами», – сказал мне однажды папа.

Я сунул руку в сумку и нащупал восемь бумажек по десять долларов. Одну из них я достал и положил на ручку топора, прислонённого к двери.

– Вот, сэр. А теперь я ухожу. Больше мы с вами не увидимся.

Я уже шагнул за дверь, когда он окликнул меня своим писклявым голосом:

– Да он давно ещё уехал! Часов двенадцать назад. И верхом на лошади. Ты на своих двоих его не догонишь.

Я заскрипел зубами. Опустил дуло револьвера и посмотрел старику прямо в глаза.

– Догоню, сэр. И верну Сару.

Затворив за собой дверь, я пошёл по тёмной дороге не оглядываясь. Серое небо за холмами только-только начало светлеть. Час ангелов и демонов прошёл. Правда, я надеялся, что хоть один ангел остался за мной приглядывать.

Трава, камни, колеи на дороге – всё было покрыто белым одеялом изморози, и каждый шаг отдавался хрустом.

«Я иду к тебе, моя милая Сара», – повторял я про себя с твёрдым намерением найти и выкупить свою лошадь. Я не сомневался, что верну её. Любой ценой.

Глава 2

Я быстро шёл вдоль реки, отмахивая милю за милей. К тому времени, как солнце полностью вышло из-за горизонта, я был на полпути к Уэнатчи, где надеялся настичь того, кто купил мою лошадь.

Кроны деревьев уже окрасились в осенние цвета, и дорогу усеивали красные, жёлтые и оранжевые листья. Разве не смешно, что все ими восхищаются, а они на самом деле умирают? Хотя, по правде сказать, выглядит это красиво. Пухлые розовые облака висели у подножия гор, окружавших реку. Будь мама сейчас рядом, она прижала бы ладонь к щеке и воскликнула: «Ох, сердце замирает от такой красоты!» Я, пока шагал вниз по течению, раз-другой поднял голову, чтобы полюбоваться рассветом за маму. Только при этом держал руку на сумке, там, где выпирала рукоять револьвера. Всё-таки в жизни, как ни крути, есть не только красота.

Я всё не мог взять в толк, как мистеру Гриссому удалось продать Сару так ловко, что у меня и подозрений никаких не возникло. Следовало бы сразу догадаться, что к чему. Теперь я страшно на себя сердился – ну как можно было не заметить, что он ведёт себя странно! Шепчется с этим пришлым Эзрой Бишопом, а как я подойду – сразу рот на замок. Нет, конечно, меня это смущало, но тогда я и не думал сомневаться в мистере Гриссоме и вопросами ему докучать не хотел. А потом он меня отправил проверить его загоны для скота на горном хребте, хотя нужды в этом вовсе не было. К тому времени, как я вернулся, Эзра Бишоп и его лошади, которых он привёл с собой на привязи, давно ушли, а солнце закатилось за горизонт. Я сделал все свои дела по дому и только после ужина, когда мистер Гриссом уже выдул половину первой бутылки, вышел покормить и причесать Сару и увидел, что в стойле пусто.

Внутри у меня всё горело от бешенства. Я пинал камни, которые попадались мне на пути, чтобы хоть на чём-то выместить свою злость. Мне даже думать об этом было больно, словно ножом по сердцу резали. Милая моя Сара! Кроме неё, у меня никого не осталось. Я тряхнул головой и свернул с тропы в подлесок.

Здесь река Уэнатчи текла спокойно, тихо и мирно вливаясь в могучую Колумбию. Я присел у берега, опустившись на гладкие круглые камни, и зачерпнул воду обеими руками. До меня долетал, то приближаясь, то удаляясь, нежный плеск воды: она бурлила между камней, просачивалась через небольшие расщелины. Я как будто услышал мамины слова: «Это голос реки. Каждой живой душе она рассказывает свою историю. У неё и для тебя есть одна, Джозеф, ты только прислушайся». Сейчас я невольно гадал, о чём со мной толкует река, когда в сумке у меня револьвер, а на сердце – смертельная обида. Уж не знаю, понравился бы мне её рассказ. Или его концовка.

Я загребал воду пригоршнями, пока не напился, но она казалась не такой сладкой, как обычно. А потом я встал, развернулся обратно к дороге и заметил высокую сосну невдалеке. Она несла дозор на зелёной лужайке, усеянной валунами и деревянными крестами.

Я её чуть не проглядел. Потерялся в мыслях о прошлом и о том, что ждало меня впереди, и вот те на – чуть её не проглядел.

Передо мной лежала дорога в Уэнатчи, и я знал, что медлить нельзя. Но Эзра уехал много часов назад, и в сравнении с тем, сколько мне предстояло нагнать, несколько лишних минут ничего не решали.

А раз возвращаться сюда я не собирался, неправильно было бы уйти, не попрощавшись с папой.

Когда я добрался до маленького кладбища, злоба во мне испарилась, как утренняя роса. Могил на лужайке было всего ничего, и хоть камни и кресты стояли как попало, видно было, что ставили их с любовью.

Ноги сразу привели меня к нужной могиле, заросшей травой по колено. За те несколько месяцев, что прошли с его смерти, я выучил эту дорогу наизусть, потому что приходил сюда всякий раз, когда удавалось ускользнуть от мистера Гриссома.

На могиле стоял даже не крест, а кусок дерева в форме креста, выпиленный из старой двери. Денег на что-то получше у меня не хватило. Надпись я вырезал сам.

«Уильям Джонсон, 1855–1890» – вот что там было написано. Ни на что другое места не осталось. А мне столько всего хотелось сказать, но на эту старую деревяшку все мои слова не поместились бы. Даже целого леса досок не хватило бы, чтобы выразить всё, что переполняло мое сердце.

– Привет, пап, – прошептал я, опуская взгляд на его могилу. Ветра не было, и трава не шевелилась, так что казалось, будто она внимательно меня слушает. – Вот, хотел сказать, что ухожу. Мистер Гриссом взял и продал мою Сару, и я в лепёшку расшибусь, а выкуплю её обратно. И вряд ли когда-нибудь сюда вернусь.

Я горько вздохнул и отвёл глаза от покосившейся деревяшки. Как-то неправильно было оставлять папу здесь, под этим жалким подобием креста, где никто не положит цветы ему на могилу, никто о нём не вспомнит. Впрочем, в жизни, наверное, так и происходит: оставляешь позади могилу за могилой, пока не ляжешь в свою. Я потёр нос и всхлипнул.

– Никогда не забуду, что ты мне говорил, папа. Ты сможешь мной гордиться, обещаю. Клянусь, что сможешь.

В горле у меня встал комок. Я перевёл дыхание. Нет, с папой я попрощаюсь не как сопливый плакса. Он мой отец, и я хочу быть его достоин.

Я снова всхлипнул и кивнул.

– Да, отец. Надо делать то, что должно и как должно. Ты меня так учил. Я верну Сару, и притом по чести, как полагается.

Я наклонился и сорвал самые высокие травинки, которые закрывали его имя. Тут мне в глаза бросился круглый белый камешек, привалившийся к деревяшке. Я подобрал его и сунул в карман.

– Прощай, папа, – сказал я, развернулся и пошёл прочь.

⁂

Я знал имена всех фермеров, которые жили в этих окрестностях. Домов здесь было не так много, и стояли они довольно далеко друг от друга: одни прямо у дороги, проложенной для телег, другие чуть поодаль, у подножия холмов. Солнце уже поднялось высоко, и из многих труб клубами валил дым. До меня доносился мерный шум тяжёлой работы: кто рубил топором дрова, а кто занимался другими делами, но я не замедлял шаг и не думал останавливаться. По крайней мере, пока не добрался до Фрэнка Джеймсона. Его домишко стоял у самой дороги. Сам он сидел рядом на пеньке и что-то жевал, но меня сразу заметил.

– Утречко, Джозеф, – бодро произнёс мистер Джеймсон, когда я подошёл ближе. Он вытер ладонь о штаны и протянул мне. Я вдохнул сладкий запах оладий, которые он пожарил себе на завтрак, и у меня невольно потекли слюнки, но я прикусил язык и пожал ему руку.

– Доброе утро, мистер Джеймсон.

– Мистер Гриссом спозаранку тебя в оборот взял, а? И куда на этот раз послал?

– Сегодня я иду по своим делам, сэр. А к мистеру Гриссому уже не вернусь.

Мистер Джеймсон вскинул брови.

– Вон как? Ну, для тебя-то оно и к лучшему, чего не скажешь про него.

Солнце взбиралось всё выше, и меня звала дорога, так что я сразу перешёл к делу:

– Я ищу одного человека, сэр. Он здесь не проходил вчера вечером? Некий мистер Бишоп с лошадьми на привязи.

Мистер Джеймсон задумчиво провёл языком по внутренней стороне щеки – наверное, там прилип кусочек оладьи – и кивнул.

– Ага, за пару часов до заката. Сказал, что идёт в Уэнатчи. Спросил, нет ли у меня лошадей на продажу. – Он прищурил один глаз и вопросительно на меня глянул. – Готов поклясться, что видел среди них твою индейскую кобылку, Джозеф. Она ж у тебя рыже-пегая?

Я стиснул зубы и кивнул.

– Да, сэр. Мистер Гриссом… – Я осёкся, чтобы обуздать свой гнев и подобрать более приличные выражения. – Мистер Гриссом продал Сару без моего ведома, и я намерен догнать мистера Бишопа, чтобы выкупить её обратно.

У мистера Джеймсона желваки вздулись от злости.

– Продал? Этот старый пень продал твою лошадь?

– Да, сэр. Только я уверен, что успею найти мистера Бишопа в Уэнатчи и к обеду покончу с этим делом.

– Что ж. М-м-да. Надеюсь, так всё и будет, Джозеф.

– Спасибо, сэр. Ну, мне пора.

Я уже собирался уйти, но одна навязчивая мысль, всё утро вертевшаяся в голове, остановила меня. Запустив руку в сумку, я вытащил оттуда папин револьвер и протянул мистеру Джеймсону рукоятью вперёд.

– Можете передать это мистеру Гриссому, когда в следующий раз его увидите, сэр?

– Это разве не папани твоего ствол?

– Его, сэр. Ну, был его. Так что я решил, что он мой по праву, но… Теперь, кажется, передумал. Папа сказал, что все наши припасы и всё наше добро отойдут мистеру Гриссому, если он меня приютит. Наверное, он и револьвер имел в виду.

Я встретился взглядом с мистером Джеймсоном, стараясь не думать о папиной смерти и о том, что мне тогда пришлось услышать и увидеть. Иногда эти звуки и образы сами вторгались в моё сознание, и тогда становилось тяжело удержать себя в руках.

Я этот кошмарный день никогда не забуду. Помню, как повозка дёрнулась и перевернулась, как скатилась с того холма, как придавила папу. Он умирал на моих глазах, а я сидел рядом и ничего не мог сделать, не мог позвать врача. У папы по щекам текли слёзы, и он всё шептал хрипло: «Прости, сынок. Прости». Мистер Гриссом тогда как раз возвращался в свою жалкую хижину и проходил мимо. Надо отдать ему должное, он и правда пытался нам помочь. Только ясно было, что тут уже ничем не поможешь. Папа, собрав последние силы, стал умолять мистера Гриссома обо мне позаботиться и пообещал ему за это всё наше хозяйство. Я покачал головой, чтобы отогнать призраков прошлого.

Мистер Джеймсон выглядел сердитым, но я знал, что сердится он не на меня.

– Нет, сынок. Есть кое-что, что мне хотелось бы передать мистеру Гриссому, но уж никак не револьвер твоего папы. Он твой, Джозеф. Был папин, а теперь твой, всё по справедливости. Да и не сказал бы я, что этот пёс о тебе заботился… скорее, использовал.

Он сощурился и понизил голос:

– Послушай, сынок. Ствол тебе ещё пригодится. Мистер Бишоп спешил и к тому же ехал верхом. Вполне возможно, придётся гнаться за ним через горы. А там и медведи живут, и гремучие змеи. А тебе сколько – вроде двенадцать?

– В феврале исполнится тринадцать, сэр. Я вам не ребёнок.

Мистер Джеймсон кивнул.

– Пожалуй. Но ещё и не мужчина, согласись, а люди у нас в стране всякие встречаются, и не все из них, скажем так, приветливые. – Он вложил мне в руки мой револьвер. – Бери и ни о чём не думай. Твой папа наверняка хотел бы, чтобы он был у тебя.

Эти слова меня зацепили. Я закусил губу и спрятал оружие обратно в сумку.

– А теперь слушай, – продолжил мистер Джеймсон, – ты там поосторожнее с этим парнем, Эзрой Бишопом. Неприятный он человек, и слава о нём идёт дурная. Будь начеку и ни цента ему не давай, пока он тебе не передаст уздечку твоей кобылки.

– Да, сэр. Хорошо.

– Погоди-ка секунду. – Мистер Джеймсон зашёл в свою хижину и вернулся с небольшим узелком из носового платка. – Тут две оладьи и кусок засоленной свинины. Поешь в дороге.

Я открыл было рот, чтобы возразить, но он махнул на меня рукой.

– И не думай перечить. Я тебя голодного не отпущу.

– Спасибо вам, сэр, я очень…

– Знаю-знаю. А теперь ступай. Путь-то неблизкий.

Не успел я отойти и на пару шагов, как он меня окликнул:

– Она тебя, к слову, бросать не хотела.

– Что, сэр?

– Кобылка твоя. Как её звать?

– Сара, – ответил я, останавливаясь.

– Ага. Так вот, она всю дорогу брыкалась, натягивала верёвку – пыталась вырваться и к тебе убежать. Никогда не видел, чтобы лошадь, которую продали, так сопротивлялась. Бесилась, как дьяволица.

Его последние слова повисли в воздухе, и я почувствовал, что за ними скрывается что-то ещё. Как будто он хотел о чём-то мне сказать, но не решался. Я стиснул кулаки.

– Он её хлестал? – Голос у меня был холодный и жёсткий, как сталь на морозе. – Он хлестал мою лошадь, мистер Джеймсон?

Мистер Джеймсон облизнул губы и сощурился, а потом кивнул.

– Да, сынок. Так сильно плетью её охаживал, заставляя идти вперёд, что, продлись это до самого Уэнатчи, я не удивился бы, если бы рука у него отнялась.

Ногти впились мне в ладони, точно когти бешеного пса. Ноздри раздулись от злости. Я прикусил язык, чтобы не сказать ничего такого, за что мне стало бы стыдно перед моей покойной мамой. Эзра Бишоп хлестал мою лошадь? Мою милую Сару?

Мрачнее тучи, я резко крутанулся и поспешил в Уэнатчи, радуясь, что оставил при себе револьвер.

Глава 3

Уэнатчи был самым крупным городом в округе, если, конечно, его можно было назвать городом. Единственная улица, Миллер-роуд, выглядела как обычная пыльная тропа, петляющая между кустами шалфея и валунами. Горожане жили за пределами Уэнатчи на своих фермах среди коричневых холмов и каменистых каньонов. В самом городе стояли только гостиница, пара домов, муниципалитет, куда приходили со всякими жалобами, и тому подобные здания. Я прошёл мимо всех этих деревянных построек и остановился у торгового поста Миллер-Фрир.

Выглядел он убого. Обветшалый низкий домишко с грязными окнами и провалившейся крышей. Я покачал головой и выругался себе под нос, но не из-за жалкого вида дома. Просто сразу понял, что опоздал.

Перед постом не было привязано ни одной лошади, и загон на заднем дворе пустовал. Я обошёл другие здания этого небольшого городка, но везде встречал ту же картину.

Эзра Бишоп уехал. Вместе с моей Сарой. Сердце кольнуло, как от укуса змеи, но шаг я не замедлил, а наоборот, ускорил. Сдаваться я не собирался. Чем сильнее буду отставать от Эзры, тем дольше придётся его нагонять.

Я решительно направился к двери в торговый пост, не заметив, что прямо на земле, прислонившись к бревенчатой стене, кто-то сидит. К тому же его скрывала тень от крыши. Я отпрыгнул от неожиданности, когда он подвинул ноги, подняв облачко пыли.

– Ох, извините, я чуть… – Слова застряли у меня в горле, когда я увидел его лицо.

Это был китаец. Причём мальчишка точно не старше меня. Может, даже чуть помладше. Он сонно моргнул, и я понял, что разбудил его. Он поспешно подтянул колени к груди и отвернулся. Как будто боялся, что я его ударю.

Само собой, я и раньше встречал китайцев. У нас в стране их было полно. Когда почти все железные дороги достроили, китайцы пошли работать на шахты и мыть золото. Правда, они всегда держались особняком, и вблизи мне их видеть ещё не приходилось.

– Всё в порядке, – заверил его я. – Просто не заметил тебя здесь.

Китаец головы не повернул. Он быстро моргал и отрывисто дышал, и я видел, как он нервно сглатывает слюну. Он казался ужасно испуганным. Я окинул взглядом окрестности. Его сородичей поблизости не было.

– Извини, – повторил я и прошёл мимо него в здание.

Внутри было мрачновато, потому что свет с трудом пробивался сквозь грязные окна. Мистер Миллер сидел на бочке за грубо сколоченным прилавком. Повсюду были навалены мешки, ящики и коробки с товарами.

– Доброе утро, сэр.

Мистер Миллер сплюнул в стоявшее у его ног ведро коричневую от табака слюну и посмотрел на меня.

– Доброе.

– У вас вчера или сегодня утром останавливался человек по имени Эзра Бишоп?

Мистер Миллер кивнул, жуя табак.

– А когда он уехал?

Мистер Миллер задумчиво сощурился, а потом пожал плечами.

– М-м… Вчера вроде. Где-то перед закатом. Он ненадолго заходил. Взял кофе и муку. Про лошадей поспрашивал. И всё.

– Зачем ему лошади?

Он снова пожал плечами и наклонился сплюнуть.

– Вы не знаете, куда он поехал? В какую сторону?

Мистер Миллер дёрнул головой, показывая куда-то на юг.

– Сказал чего-то про Уолла Уоллу. Вроде в сторону Рок-Айленда поскакал.

– Уолла Уоллу?

Сердце у меня оборвалось. Это же на другом конце штата! В паре сотен миль отсюда или вроде того. Руки вспотели, и в горле встал ком. Сару уводили всё дальше и дальше, я буквально это чувствовал. Облизав губы, я переступил с ноги на ногу на грубом дощатом полу и спросил:

– Как же он туда доберётся?

Мистер Миллер был не особо разговорчив, и ему явно уже надоело чесать языком. Он нахмурился и сердито на меня посмотрел.

– Чёрт возьми, парень, ну откуда мне знать? Наверное, через перевал Колокум и вниз через Робберс Руст. Меня это не касается, да и тебя тоже. Покупать чего будешь или так, поболтать пришёл?

– Нет, сэр. Спасибо за помощь. – Я уже подошёл к двери, когда вспомнил про мальчика у входа. – А кто это сидит рядом с постом, сэр?

Мистер Миллер поморщился.

– Ты про китаёзу? Он ещё там?

Он тряхнул головой и сплюнул.

Китаёза. Однажды я так сказал где-то год назад, когда мы с мамой встретили китайцев на дороге в Якиму. Это слово снова прозвучало у меня в голове, а за ним мамин голос: «Мне оно не нравится, Джозеф. Это плохое слово. Забудь его».

Я тогда очень растерялся. Все так говорили! Я и не знал, как ещё их называть.

«Это ж не ругательство, мам», – возразил я.

Она поджала губы. «Любое слово может стать ругательством, если вложить в него недобрый смысл. А это слово все произносят с пренебрежением, Джозеф, почти все. Оно пропитано ненавистью, и мне это не нравится. Они такие же люди, как и мы. Если не в глазах людей, то в глазах Господа».

Я всегда полагался на маму, когда надо было отличить хорошее от плохого. И больше не называл их «китаёзами».

– Он же совсем ребёнок, – ответил я мистеру Миллеру. – Где те, с кем он пришёл?

– В паре футов под землёй и камнями, – небрежно бросил он. – Три дня назад притащились еле живые. Двое взрослых с ним были совсем никакие. До заката померли. Не знаю уж от чего.

Я удивлённо на него взглянул.

– Так он совсем один? Без семьи, без родных?

– Угу. И сидит уже три дня, с места не двигается. Голодный, наверное, как волк.

Внутри у меня всё похолодело.

– Он что, не ел всё это время? Вы ему ничего не давали?

– Давал?! Я просто так еду не даю, парень. А уж тем более узкоглазым. Рано или поздно в город придёт какой-нибудь китаёза, вот пусть о нём и заботится.

– А если не придёт?

Мистер Миллер посмотрел на меня так, что стало ясно: терпение его лопнуло.

– Меня это не волнует, – медленно проговорил он, растягивая слова. – И тебе пора бы научиться не совать нос в чужие дела. Ты же хочешь догнать Эзру Бишопа? Помяни моё слово: не поздоровится тебе, коли ты его догонишь. Ну что, покупать будешь чего или как?

Меня буквально раздирало изнутри. В голове и на сердце бушевала буря. Этот мальчишка – там, совсем один. Моя милая Сара – под плетью негодяя. В душе, как тяжелые камни, ворочались страхи, сомнения, одиночество. И конечно, мысли о маме и папе. Как бы они поступили на моём месте?

Я сунул руку в сумку и выудил бумажку в десять долларов.

– Буду, сэр. Что у вас есть из готовой еды?

⁂

Я вышел на улицу. Сумка оттягивала плечо. На другом плече висела жестяная фляга с завинчивающейся крышкой. Я наполнил её водой, потому что идти было ещё далеко. Китаец всё так же сидел, прислонившись к стене. Он взглянул на меня испуганно, затаив дыхание. Я опустился на колени и протянул ему печенье.

Он посмотрел на печенье, потом на меня. Губы у него были белые и потрескавшиеся. Наверное, за эти три дня бедняга ничего не пил. Я почти не сомневался, что мистер Миллер и не подумал дать ему воды.

– Бери, не бойся, – сказал я, снял жестянку с плеча и потряс ею, чтобы он услышал плеск воды. Отвинтил крышку и поставил флягу рядом с мальчиком.

Он посмотрел на меня большими глазами, схватил её и стал жадно хлебать. Остановился перевести дыхание, вытер рот рукавом и робко потянулся за печеньем. С ним он расправился за три укуса и тут же запил водой. И снова посмотрел на меня, тяжело дыша. Я улыбнулся.

– Тебе лучше?

Он моргнул.

А потом поёрзал на месте и достал что-то из кармана штанов. Я прищурился. У него на ладони лежала фигурка из чёрного блестящего камня. Какая-то птица вроде цапли или журавля. Такая крошечная, что её можно было спрятать в кулаке.

Он протянул её мне и что-то пролепетал по-китайски. Я ни черта не понял, но по его голосу и глазам ясно было, что он пытается о чём-то меня спросить.

Я беспомощно пожал плечами.

Он повторил свой вопрос уже более настойчиво и поднёс птицу к самому моему носу.

– Извини, – сказал я, мотая головой. – Не понимаю, чего ты хочешь. Ты совсем не знаешь английский?

Он снова моргнул, сжал губы и сунул птичку обратно в карман. Я заметил, что у него на глаза навернулись слёзы.

– Ладно, – мягко проговорил я. – Видно, английского ты не знаешь. Только я всё равно скажу. Мне вон туда. – Тут я показал на юг, в сторону Рок-Айленда. – Если хочешь, пойдём со мной. У меня есть еда, и по пути нам встретятся города побольше. Может, там ты найдёшь своих сородичей. Пойдёшь?

Судя по его лицу, он тоже не понял ни словечка. Я поднялся и завинтил крышку.

Он сидел неподвижный, как камень. Никогда не видел, чтобы кто-то выглядел таким испуганным, как этот китайский мальчишка. Я протянул ему руку.

– Пойдём. Нечего тебе здесь сидеть.

Он как будто застыл. Наверное, когда идти некуда, проще оставаться на месте, как бы плохо тебе там ни было.

– Ну, пойдём. Всё будет хорошо. Вот увидишь.

По его взгляду я понял, что он принял решение. Свёл брови всего на секунду, как будто готовясь спрыгнуть с дилижанса прямо на ходу, и схватил меня за руку. Я помог ему встать и, пока он отряхивал штаны от пыли, выудил из сумки ещё одно печенье.

Я отдал ему печенье, и он то ли кивнул, то ли слегка поклонился. Наверное, хотел так сказать «спасибо».

– Да не за что, – сказал я, снова протягивая ему руку. – Меня звать Джозеф Джонсон.

Он растерянно моргнул и отшатнулся, словно думал, что я его сейчас ударю.

– Джозеф, – уже громче повторил я и постучал себя по груди.

Молчание.

– Джозеф! – выкрикнул я, тыча в себя пальцем. – Джозеф!

И показал на него, чтобы он назвал своё имя.

Он снова заморгал и нахмурился.

– Слушай, идти нам с тобой далеко, надо хотя бы разобраться, как друг друга звать. – Я взял его за руку. Он вздрогнул, но руку не отдёрнул. Тогда я прижал её к своей груди. – Джозеф. Понимаешь? Джозеф. – Потом я приложил свою ладонь к его груди. И почувствовал, как быстро бьётся его сердце под тонкой чёрной рубашкой, прямо как у испуганного кролика. Я вопросительно поднял брови. – А ты? Ну? Ты?

Он молча смотрел на меня. Сердце у него бешено стучало, а лицо ничего не выражало.

Я со вздохом опустил руку.

– Ладно. Идём.

В животе у меня всё бурлило от волнения. Путь и так предстоял нелёгкий, а теперь надо было заботиться не только о себе, но и о маленьком китайце, который ни слова не знал по-английски. Зато я не сомневался, что поступил так, как хотели бы мама с папой.

Я повернулся к дороге и двинулся на юг. Мальчишка шагал за мной, намеренно держась чуть позади.

Мы шли искать дьявола, забравшего мою лошадь.

Глава 4

Мы долго шагали в полном молчании. Из Уэнатчи вела каменистая дорога, петляющая среди зарослей шалфея, фруктовых деревьев и громадных валунов размером с дом. Слева от нас сверкали синие воды Колумбии, а справа тянулись холмы, поросшие соснами. Время от времени встречались одинокие хижины и постройки. Нас обогнали два всадника, один раз пришлось уступить дорогу повозке, в остальном же зелёные просторы принадлежали только нам. Для октября погода была тёплая, и я то и дело вытирал пот со лба.

Мой спутник упорно держался в пяти-шести шагах позади меня. Я пробовал останавливаться, чтобы он меня догнал, но тогда мальчишка тоже замирал на месте и с подозрением косился на меня, выжидая, когда я снова пойду вперёд.

Вдруг дорога резко повернула вправо, к волнистой гряде холмов. Она вела через перевал Колокум к городку Элленсбергу по другую сторону гряды. Холмы были высокие, и забираться на них предстояло долго, но нам ничего не оставалось, кроме как стиснуть зубы и начать карабкаться.

Дорога через перевал показалась мне более крутой, чем прошлой весной, когда мы спускались по ней с папой. Не знаю, как мой молчаливый приятель к этому относился, но нам часто приходилось подсаживать друг друга и хватать за руку, если кто-то поскальзывался. Похоже, он всё меньше боялся моих прикосновений.

Трудно сказать, сколько часов мы карабкались по тропе, но солнце уже садилось, а перед нами вырастали всё новые и новые холмы. Зато теперь, когда я оглядывался, река выглядела далёкой и узкой, а значит, забрались мы высоко.

Стало холодать, и небо стремительно темнело. Я решил, что пора сделать привал. На одной из ближайших вершин я заметил небольшую площадку, откуда открывался вид на всю долину и где можно было укрыться под выступом скалы. На земле виднелся круг из камней со следами копоти. Похоже, мы были не первые, кто нашёл здесь приют.

Я привёл туда своего безымянного спутника и бросил сумку на утоптанную землю.

– Ну, вот он – дом, милый дом! – сказал я. По лицу маленького китайца невозможно было что-либо прочесть, и он всё ещё тяжело дышал после очередного подъёма. – Давай соберём хворост.

Я зашёл в подлесок поискать веток для костра среди низких сосен. По коже уже бегали мурашки от холода, и мне не терпелось развести огонь. Когда я вернулся в лагерь, покачиваясь под весом набранного хвороста, мальчишки там не оказалось. Я положил ветки на землю и огляделся. Тут и он появился – возник как-то неожиданно в тусклом вечернем свете и бросил свою охапку на мою. Раздался тихий стук.

– Хорошо, – выдохнул я и кивнул. – Ещё.

К тому времени, как мы набрали достаточно хвороста на ночь, в небе зажглись звёзды и само оно стало того тёмно-фиолетового оттенка, который потом очень скоро сменяется чёрным. Мы вместе подтащили к кострищу длинное бревно с плоским боком, чтобы было на чём сидеть. Я достал спички, которые купил у мистера Миллера, и стал разводить костёр.

Вскоре внутри круга из камней заплясал жёлтый огонь, радуя нас долгожданным теплом. Древесина весело потрескивала. Я опустился на бревно, а китаец сел с другого края, так далеко от меня, как только мог. В нашем убежище было уютно, и скала защищала нас от порывов ветра, налетающего внезапно и продувающего холмы насквозь. Каменная стена за нами возвращала тепло, так что нас грело с обеих сторон. Какое-то время мы молча жевали яблоки и полоски вяленого мяса.

Не знаю, почему я вдруг заговорил. Может, когда сидишь у костра, тянет на разговоры.

– Я хочу вернуть свою лошадь, – объяснил я, глядя на извивающиеся языки пламени. Мальчишка вскинул голову и покосился на меня. – Её звать Сара. Молодая кобылка, всего девять лет. Рыже-пегая, с меткой на ухе. Самая красивая из всех, что я видел. А ещё быстрая, как ветер. Наполовину индейская, так что с характером, но для меня в ней всё прекрасно. Сама поворачивает куда надо, указывать не приходится. Мама говорила, что у нас с Сарой как будто одно сердце на двоих.

Костёр потрескивал и шипел. Где-то во мраке ухнула сова. Мой молчаливый приятель надкусил яблоко. Когда я жил с мистером Гриссомом, поговорить мне было особо не с кем, и теперь накопившиеся слова лились из меня потоком:

– Па мне её подарил на четвёртый день рождения, годовалую, чтобы мы росли вместе. Сразу посадил меня ей на спину. Ездил я без седла уже к пяти годам, а в девять мы с ней перепрыгивали через изгороди. – Я взглянул на маленького китайца. – У тебя-то, наверное, лошади никогда не было?

Он нервно сглотнул, не отводя глаз от костра.

Я поднялся и бросил в костёр ещё одну толстую ветку. Постоял какое-то время у кучи с хворостом, глядя на небо. Звёзды сверкали тут и там, и каждую секунду загорались новые.

– Моя младшая сестрёнка рассказала мне кое-что забавное о звёздах, – сказал я, усаживаясь обратно. – Мол, некоторые индейцы верят, что это костры наших предков. А когда мы умрём – отправимся к ним на небо и разведём свои. – Я заметил, что стал говорить намного тише, но мой спутник всё равно ничего не понимал по-английски, а значит, это было не так важно. – Только когда поднимаешься на небо, у тебя ничего с собой нет, и спичек, конечно, тоже. Именно поэтому моя сестрёнка решила, что все огни зажигает Бог, чтобы умершие могли сидеть в тепле даже на небесах и чтобы знали, что их там ждут. Она всегда гадала, какой из костров горит для неё. – Я почувствовал, как уголки моих губ слегка поднялись, но вместе с этой слабой улыбкой глаза защипало, и я быстро заморгал, отгоняя слёзы. – Мы… мы часто глядели на звёзды и думали, которые из них наши. Выбирали свой костёр, который ждёт нас на небесах.

Я осёкся и отвернулся, чтобы он не увидел слёзы у меня на щеках. Только поток слов было уже не остановить:

– Это так нелепо. Мы с папой спустились по этой горной тропе, через грязь, и серпантин, и крутые повороты, сражаясь за каждый шаг, таща за собой бревно, чтобы не скатиться вниз. И ничего. А холм в Олд-Мишн, который его убил, ну вообще был никакой. Небольшая горка, и всё. Даже не запыхаешься по ней подниматься. Только повозка съехала в сторону, колесо застряло, и следующее, что я помню, – это как папа бросает меня вниз и я качусь по холму. А он там, под этой треклятой повозкой. – Я всхлипнул и вытер нос. – Нечестно это. Нечестно, что он вот так умер. После всего, что мы вынесли, чтобы сюда добраться. Нечестно, что я остался один, без ничего. Только с моей лошадкой.

Слёзы было больше не сдержать. Я спрятал лицо в ладонях, но плечи тряслись, а дыхание выходило сиплыми рывками. Не знаю, что меня тогда так проняло. Может, всё разом: холод, голод, одиночество, саднящая боль в сердце оттого, что Сару уводили всё дальше и дальше. Порой горе накатывает как буря, в которой легко потеряться.

Вдруг кто-то коснулся моего плеча. Я поднял взгляд и увидел размытое лицо мальчишки-китайца. Он пододвинулся ко мне, совсем близко. В его непроницаемом лице появился оттенок какого-то нового чувства. Возможно, понимания. Он протянул руку и легонько похлопал меня по спине.

А потом заговорил.

Сначала тихо. Так тихо, что я едва его слышал. Хриплым шёпотом, неуверенно, спотыкаясь на каждом слове. Он смотрел на огонь, и языки пламени отражались в его глазах. Постепенно голос мальчишки начал крепнуть. Его слова сплетались в песню, мелодии которой я не знал, песню, полную поворотов, резких взлётов и падений.

Я молча сидел и слушал, как до этого он слушал меня. И в какой-то момент вдруг заметил, что он плачет. Только голос у него не дрожал и дышал он ровно. Слёзы стекали по щекам неслышно, как тающий снег. Он ни разу не осёкся. Верно, в нём тоже много слов накопилось. Я, конечно, ничего не понимал, но подозревал, что говорит он примерно о том же, о чём и я: о семье, о потере, о доме, которого не вернуть. Может, о маме – сейчас она в тысячах миль отсюда или даже в могиле. Может, о папе, похороненном в Уэнатчи, или о брате или сестре, которых, скорее всего, никогда не увидит.

Он сунул руку в карман и вытащил блестящую чёрную птичку – фигурку, которую до этого мне показывал. И продолжил говорить, держа её на ладони. Я взял его сокровище, осторожно повертел в руках и вернул. Он убрал фигурку в карман и вытер щёки рукавом.

Я тоже легонько похлопал его по спине. Он серьёзно на меня посмотрел, а потом приложил ладонь к моей груди.

– Джозеф.

– Что-что?

– Джозеф, – торжественно повторил он и слегка наклонил голову. А потом схватил мою руку и прижал к себе. Я чувствовал, как бьётся его сердце – уже не так быстро, как у испуганного кролика. – А-Ки, – сказал он, хлопая моей рукой по своей груди. – А-Ки.

– А-Ки, – повторил я. Он кивнул, и я кивнул в ответ. И улыбнулся. Отнял руку, но оставил её висеть в воздухе между нами. А-Ки замешкался, а потом сообразил, чего я жду, и вложил в неё свою. Так мы пожали руки, сидя на бревне плечом к плечу, дрожа от ночного холода, на каменистом холме, под светом костров наших предков.

– Будем знакомы, А-Ки, – сказал я.

Глава 5

Утром, когда мы проснулись, всё вокруг покрывал иней и изо рта белыми облачками вырывался пар. Почти всю ночь мы жались друг к другу, греясь у костра. В такой холод нельзя было ни лечь, ни вытянуться, и нам приходилось то и дело вставать, чтобы подбросить хвороста в огонь.

Я бы всё отдал за бекон или яичницу, но пришлось довольствоваться печеньем и солёной свининой, такой твёрдой, что челюсть заныла уже после третьего укуса. А-Ки, правда, не жаловался. Мы снова пустились в дорогу, когда солнце ещё только показалось из-за горизонта.

Этим утром на горной тропе нам всего раз встретились другие путники. Семья поселенцев спускалась вниз на повозке с привязанным к ней бревном в качестве тормоза. Глава семейства приподнял шляпу и поздоровался с нами, но его жена с презрением взглянула на А-Ки, и они поехали дальше, не сказав больше ни слова. А так нам принадлежала вся гора – с высокой осенней травой, крутыми подъёмами, бесконечными видами на Колумбию, вьющуюся лентой далеко внизу. Чем выше мы поднимались, тем чаще нам встречались сосновые рощи, и вскоре низкие заросли шалфея сменил густой лес.

Где-то в полдень я остановился на небольшом ровном плато. По лбу тёк пот, хотя денёк выдался прохладный. А-Ки тоже тяжело дышал и явно был не против короткого привала. Я бросил сумку прямо на землю и перевёл дыхание.

– Перекусим, А-Ки? – спросил я.

Он склонил голову набок. Я сделал вид, будто подношу еду ко рту и жую. На его лице отразилось понимание, и он впервые за всё время искренне улыбнулся и энергично закивал. Наверное, когда в животе пусто, становится понятен любой язык.

Я улыбнулся в ответ и показал большим пальцем на сосны у меня за спиной.

– Мне надо, э-э, облегчиться.

Похоже, А-Ки примерно уловил, что я имел в виду, потому что кивнул и сам пошёл в другую сторону. Сойдя с дороги, я поспешил дальше между деревьев, через заросли травы и кустов. В воздухе пахло осенью, соснами и шалфеем. Солнечный свет был бледно-жёлтым, совсем не таким ярким, как летом. Вообще погодка стояла отличная.

Я уже застёгивал пуговицы на штанах, когда вдруг услышал чей-то рык.

Мои руки застыли на ремне. Кто бы это ни рычал, он был огромным. И притаился где-то поблизости.

Умиротворение от осеннего солнца, аромата шалфея и приятных видов тут же сменилось ужасом.

Я очень медленно повернулся на звук.

Ярдах в пятидесяти от меня стоял медведь, крупнее которого я в жизни не видел.

Нас разделял только узкий овраг. И зверь смотрел прямо на меня.

Хорошо, что я успел сделать свои дела, а то замарал бы сейчас штаны.

Меня испугали не столько его размеры и то, что он был совсем рядом, сколько серо-бурая, словно покрытая инеем, шерсть и горб на спине.

– Гризли, – прошептал я себе и всем ангелам, которые могли оказаться поблизости и спасти мою шкуру.

Вообще я слышал, что на этих холмах всех медведей перебили, но в пятидесяти ярдах от меня стояло живое мускулистое, клыкастое доказательство тому, что это не так. По крайней мере, один гризли в Колокуме остался. И я его встретил.

Он выпрямился, поднявшись на задние лапы, чтобы лучше меня разглядеть. Это чудище было даже выше лошади! Нет, даже выше меня, сидящего на лошади! Если бы моё сердце свободно болталось в груди, оно бы тут же выпрыгнуло и укатилось вниз по склону.

Сейчас я думал только о папином револьвере, который лежал в брошенной на тропе сумке.

Медведь снова зарычал, и этот жуткий звук быстро перешёл в рёв. Зверь опустился на все четыре лапы и побежал ко мне через овраг.

Я помчался прочь, прямо с расстёгнутым ремнём, продираясь через кусты, обратно к А-Ки и револьверу, который сейчас казался невыносимо далёким и совсем крошечным.

Медведь нёсся за мной. Он уже выбирался из оврага. Я слышал, как он громко топает, рычит и хрустит ветками. Как будто через лес ломится поезд. Зверь был уже у меня за спиной и стремительно приближался.

Мне хотелось кричать от страха, но вся сила лёгких уходила на то, чтобы дышать.

За спиной раздался хруст, а через пару секунд – ещё ближе – треск. Гризли пока отставал, но быстро меня нагонял. На последнем повороте я увидел тропу и свою сумку.

– А-Ки! – наконец выкрикнул я. – Беги! Здесь…

Вдруг я пошатнулся и грохнулся на землю. Воздух выбило из груди. Я хотел вскочить на ноги, но не мог. Ноги мне царапали острые когти.

Медведь меня схватил! Эта мысль чёрным клинком пронзила сердце. Всё потеряно. Я умру на этой горе и больше никогда не увижу мою милую Сару. Гризли вцепился мне в ноги и вот-вот вгрызётся в них и раздерёт меня на мелкие клочки. Зажмурившись от страха, я перевернулся на спину и издал душераздирающий предсмертный крик.

А когда перевёл дыхание, понял, что гризли всё ещё рычит и несётся ко мне, а вовсе не стоит надо мной. Я посмотрел вниз и понял, что споткнулся о свой же ремень – расстёгнутые штаны спустились до лодыжек. А голые ноги и зад мне царапали острые ветки, а не медвежьи когти.

Я выругался, на время забыв о том, как мама осуждала грубые выражения. Подтянул штаны, кое-как встал и помчался дальше, придерживая ремень одной рукой. Теперь я слышал каждый шаг медведя, потому что он подошёл совсем близко. Я отчаянно петлял между деревьями, пытаясь скорее добраться до револьвера.

Я поскользнулся на влажной грязи, снова упал, но подкатился как раз к своей сумке. Штаны болтались где-то у колен. Тяжело дыша и весь в крови оттого, что уже несколько раз падал на каменистую землю, я поднял взгляд и увидел, что А-Ки выбегает на тропу. Он ошалело уставился сначала на мои сползшие штаны, а потом на меня.

– Медведь! – крикнул я и вскочил на ноги, подхватив сумку.

Я показал пальцем себе за спину. А-Ки посмотрел туда как раз в то мгновение, когда гризли вышел из-за деревьев футах в пятидесяти от нас. А-Ки разинул рот, и глаза у него округлились.

– Ну же! – завопил я, подтягивая штаны и хватая его за рубашку, и потащил к огромному угловатому камню чуть дальше по дороге. Из пасти медведя вылетел угрожающий рык. Я оглянулся и увидел, как он бежит к нам по холму. Зверь был такой большой и грузный, что походил на разъярённую клыкастую телегу.

Валун был очень высокий, выше нас, с трещинами и выступами, так что вскарабкались мы на него легко. И как раз вовремя: когда мы забрались на него и выпрямились, медведь уже стоял внизу и смотрел на нас. Голова у него была огромная, с целого кабана. Он яростно взревел, обнажив ряды острых зубов. Его рёв резанул меня по ушам и сердцу.

Расслабляться было рано. Сверху валун оказался плоский, но узкий, и мы едва помещались там вдвоём. Приходилось держаться друг за друга, чтобы не упасть. Да и вообще, если бы медведь выпрямился и махнул могучей лапой, он бы легко разодрал нам ноги на кровавые лоскуты до самых коленок. Я понимал, что скоро гризли съест нас на обед.

Я вытащил из сумки револьвер и взвёл курок. Серебряный ствол блеснул на солнце, обещая верное спасение. Правда, я понимал, что проку от него будет немного и он лишь сильнее разозлит зверя, но делать было нечего. Если повезёт, удастся оставить его без глаза. Может, если он от этого и не умрёт, то хотя бы испугается и уйдёт.

Гризли ходил вокруг валуна. Наверное, прикидывал, как стащить нас вниз. Мы с А-Ки крутились, не выпуская его из виду. Я открыл барабан и проверил, заряжен ли револьвер. Перед глазами блеснули медные патроны сорок пятого калибра. Руки жутко дрожали. Я много стрелял, но только в кроликов, фазанов и другую дичь. Мне ещё не приходилось сходиться с таким крупным зверем, голодным и фунтов восемьсот весом.

А-Ки что-то прокричал на китайском. Я посмотрел на гризли и увидел, что он встал на задние лапы. Медведь огрызнулся и полоснул меня острыми, как ножи, когтями. Я не успел увернуться, и он разодрал мне правую штанину. Ногу обожгла боль, и горячая кровь закапала на сапоги.

Я завопил и чуть не ухнул вниз, но А-Ки крепко меня схватил и не дал упасть. Мы прижались друг к другу. Медведь опустился на все четыре лапы и снова стал ходить кругами. Наше время на этом валуне и вообще на земле подходило к концу. Я вернул барабан на место и положил палец на спусковой крючок, стараясь унять биение сердца и трясущиеся руки. Обхватил револьвер вспотевшими ладонями, и холод металла слегка меня успокоил. Я рискнул всего на секунду закрыть глаза. Представил папины сильные руки на моих, его тихий голос – как он учил меня стрелять.

«Расслабь плечи, сынок, но не дай рукам обмякнуть. После выстрела будет отдача, так что приготовься. Крепко держи револьвер обеими руками. Вот так. Дыши ровно, размеренно. И помни – на спусковой крючок ты нажимаешь не пальцем… Выдохни медленно, тихо и сожми его всей рукой. Скажи, как будешь готов, сынок. И тогда стреляй». Меня охватило странное спокойствие. Воспоминание о папином голосе придало мне сил.

Я открыл глаза. Медведь как раз подошёл совсем близко. Я посмотрел на него и поднял револьвер, уверенно держа его обеими руками. Расслабил плечи, но приготовился к толчку. Дышал ровно и размеренно, стараясь не обращать внимания на жгучую боль в ноге.

Гризли снова поднялся, и его голова поравнялась с моими ногами. Он грозно посмотрел на меня холодными чёрными глазами, которые на огромной морде выглядели совсем крошечными. Обнажил смертельно острые клыки, такие белые, что они аж блестели. Я прицелился в его правый глаз. Медведь заревел, и на меня нахлынула волна страха, но я снова вспомнил папин голос, и ни моё дыхание, ни руки не дрогнули.

– Я готов, папа, – прошептал я и медленно выдохнул.

Всё затихло, только в ушах отдавался стук сердца. Руки стиснули спусковой крючок.

И тут же дёрнулись вниз, но не из-за отдачи. Никакого толчка не было, потому что не было выстрела. А-Ки ударил меня по рукам до того, как я успел довести крючок до упора.

– Ты что творишь?! – завопил я. Он тоже что-то кричал на своём языке, дёргая меня за рукав. – Выхода нет, – грубо добавил я, решив, что он боится ещё сильнее рассердить медведя. Высвободив руки, я снова навёл на него револьвер. – Думаю, я смогу попасть ему в глаз.

Медведь снова занёс лапу, но не дотянулся, и чёрные когти рассекли воздух в дюйме от наших ног.

Я прицелился в кровожадный глаз зверя. А-Ки всё ещё лихорадочно тараторил на китайском. Я постарался мысленно заглушить его голос и снова услышать папин, не убирая палец с крючка.

А-Ки опять ударил меня по рукам, не дав выстрелить. Я резко развернулся, кипя от злости, но тут заметил, что он на что-то указывает пальцем. На что-то ниже по холму, среди сосен – как раз оттуда я совсем недавно выбежал.

Там стояли двое медвежат. Не сильно крупнее собак. И смотрели на нас.

Этот гризли был вовсе не медведем, а медведицей. Мамой.

Я посмотрел на А-Ки. Теперь ясно, что он хотел сказать. Чтобы я не убивал маму этих малышей. Не оставлял их сиротами.

А-Ки затих, и какое-то время мы молча стояли и глядели друг на друга. В его серьёзных глазах плескалась тревога. Мы оба тяжело дышали.

– Извини, А-Ки, – наконец прошептал я. – Ничего не поделаешь. У меня нет выбора.

Он помотал головой и что-то сказал тихо, но твёрдо. Глаза у него блестели.

– Извини, – повторил я и покачал головой. Он отпустил меня, и я, нервно сглотнув, снова приготовился стрелять. Медведица отошла влево, и я повернулся к ней. – Можешь не смотреть, если не хочешь, А-Ки, – добавил я, поднимая револьвер.

Она встала на задние лапы и положила передние на валун. Чёрные когти, длиннее моих пальцев, царапнули камень. Я прицелился в её чёрный, влажный глаз. Ритм сердца выровнялся, и я стиснул револьвер, готовый пустить пулю прямо ей в голову.

И уже собирался нажать на спусковой крючок, когда заметил: чего-то не хватает.

Никто не кричал по-китайски. Не прижимался к моему боку, не держал за плечи, не дышал мне в ухо.

Я обернулся и увидел, как А-Ки спускается с валуна и спрыгивает на землю.

Глава 6

Душа у меня ушла в пятки.

– А-Ки, ты что вообще творишь… – прошипел я, но тут же осёкся, чтобы не привлекать к нему внимание медведицы. Теперь они оба стояли на земле, только по разные стороны от валуна.

Старался я зря.

А-Ки не убежал, не попытался спрятаться – ничего подобного.

Опустив руки, он спокойно обогнул валун и подошёл прямо к медведице – к зверю с окровавленными когтями, острыми зубами и нетронутым глазом, готовому меня сожрать.

При этом он говорил. Тихо, медленно, ласково. А-Ки обращался к ней на своём родном языке.

Когда медведица его увидела, она, по-моему, удивилась не меньше моего.

Опустилась на все четыре лапы и сердито шагнула к А-Ки, издав злой, голодный рык и раскрыв пасть, в которой скоро должен был оказаться неплохой такой кусок моего спутника.

А он и не думал уходить. Стоял на месте и всё о чём-то говорил, и голос у него был ласковый, как слабое потрескивание костра. Как у реки, которая рассказывает свою историю.

Медведица тоже замерла в паре футов от маленького китайца. Она смотрела прямо ему в глаза, наверняка готовая в любой момент ударить когтистой лапой.

Я переводил взгляд с мамы-гризли на китайца-сироту. Револьвер со взведённым курком застыл у меня в руке.

Медведица заревела – грозно, низко, гневно, – но её рёв как будто закончился вопросом. И она не тронула А-Ки. А он продолжал говорить.

Потом А-Ки, не замолкая ни на секунду, вытащил что-то из кармана. Я сощурился. Это была та чёрная птичка! Он протянул фигурку медведице и стал объяснять, что это. Медведица молча слушала, принюхиваясь к ветру и глядя на явно чокнутого мальчишку.

Даже не знаю, дышал я или нет в эти долгие две минуты. И наверное, ни разу не сглотнул. А может, прошло больше времени, пока А-Ки рассказывал гризли свою историю.

Вдруг он замолк. Поклонился, быстро и неглубоко, и пошёл по дороге – в другую сторону от её детёнышей. Он поднялся чуть выше по холму и уселся на тропу лицом к медведице, сложив руки на коленях.

Вряд ли к этой старой медведице хоть раз в жизни кто-то подходил поговорить. И уж точно никто никогда не обращался к ней по-китайски. Понятия не имею, о чём она думала и что чувствовала. Посмотрев на А-Ки с минуту, она перевела взгляд на меня. Я всё ещё стоял, как дурак, направив на неё дуло револьвера. Медведица как будто что-то проворчала себе под нос и побежала к своим малышам. Они бросились к маме, и все трое скрылись в лесу.

Я перевёл дыхание, собрался с мыслями и опустил револьвер.

Мы с А-Ки посмотрели друг на друга. Его лицо ничего не выражало.

– Ты поступил очень глупо, – ошеломлённо произнёс я, – и очень храбро.

Маленький китаец в тысячах миль от родины завёл разговор с разъярённой медведицей только ради того, чтобы её малыши не стали сиротами.

– Ты бы понравился моей маме, А-Ки.

Он что-то сказал мне по-китайски. Я склонил голову набок. Он улыбнулся, очень широко, и показал пальцем куда-то мне на ноги. Я посмотрел вниз.

Во всей этой суматохе я совсем забыл про свои штаны. Они снова спустились до лодыжек и утянули за собой трусы. Я стоял на огромном камне, на самом видном месте, с револьвером в руке, в чём мать родила. Ну, по крайней мере, ниже пояса. Кожу обдувал холодный ветерок.

Тут я впервые услышал, как А-Ки рассмеялся. Щёки у меня стали краснее, чем бородка индюка, и я поспешно подтянул штаны.

⁂

Ночью мы разбили лагерь сразу за перевалом Колокум уже по другую сторону холмов. Приятно было осознавать, что карабкаться наверх больше не придётся. Тропа, извиваясь, теперь бежала вниз, в широкую долину. На этих склонах росло ещё больше деревьев, и дорога терялась в густых рощах.

Где-то там, внизу, лежал Элленсберг, город, в котором я надеялся перехватить Эзру Бишопа. Я жадно вглядывался в лесистые холмы, высматривая всадника, ведущего за собой лошадей, и среди них – чудесную рыже-пегую кобылку с меткой на ухе. Только вокруг было тихо и пусто. Солнце садилось, и сгущались сумерки. Сары я нигде не видел. Мне хотелось позвать её по имени, заорать что есть мочи в надежде, что мой крик разнесётся эхом. Если бы она меня услышала, порвала бы любую верёвку и вынесла любые удары плетью, лишь бы вернуться ко мне. Хотя на самом деле кричать, конечно, смысла не было.

Я вздохнул. По крайней мере, медведей тоже было не видать.

А-Ки шагнул ко мне.

– Всё, – сказал я, махнув рукой на открывающийся перед нами вид. – Больше не надо карабкаться вверх.

Он опёрся ладонями о колени, переводя дыхание, и кивнул. Наверное, понял, что я имел в виду. Подул ветер, жутко холодный, пробирающий до костей. Я весь покрылся мурашками.

Мы разбили лагерь между двумя большими валунами. Разговаривать не стали, но сразу сели рядом, чтобы греться друг о друга. Глубокие рваные раны от когтей гризли жгли мне ногу. Я промыл их водой из фляги, но замотать не мог, потому что у нас не было не то что бинтов, а даже обычной тряпки. Оставалось только надеяться, что в царапины не попала никакая зараза.

Утром я проснулся оттого, что меня тряс А-Ки. Я видел горькие сны: удары лопаты, запах рыхлой земли, папины тихие слёзы, когда он обнимал меня за плечи… Я не сразу сообразил, что передо мной А-Ки, а не папа, но обрадовался, что утренний мороз развеял грустное облако сна.

А-Ки то шептал, то кричал, но голос у него был скорее не испуганный, а восторженный. Я проморгался и огляделся вокруг. Что его так взбудоражило?

Снег. Он покрывал всё вокруг: камни, деревья, кусты. Не то чтобы толстым слоем, но ясно было, что это не просто изморозь. Даже наши плечи и колени слегка припорошило. Я смахнул снег и невольно улыбнулся. Меня трясло от холода, но снег я всегда любил. Он всё ещё падал, совсем слабенько. Редкие снежинки танцевали в воздухе, медленно опускаясь на землю.

– Перья ангелов, – прошептал я, любуясь снегопадом. А-Ки взглянул на меня. – Так моя сестра называла снег. Кэти. – От звука её имени, которое я целую вечность не произносил вслух, хотелось одновременно плакать и улыбаться. Я снова ощутил себя одиноким, но как-то по-новому. – Когда он шёл вот так же, по утрам, я говорил, что снег похож на сахарную пудру и за ночь весь мир покрывается глазурью. А она меня заверяла, что это перья с крыльев ангелов, которые приглядывают за нами по ночам.

А-Ки сидел рядом и внимательно меня слушал. Я выдохнул облачко пара.

– Давай разведём костёр, перекусим и пойдём дальше.

Спускаться, конечно, оказалось гораздо легче, чем подниматься. Мы быстро шли и за утро всего раз сделали привал, когда солнце палило прямо у нас над головами, а в животе урчало от голода. Запасы у нас кончились, а значит, тем более надо было спешить в Элленсберг.

Когда мы проходили через густую чащу, там, где поворачивала тропа, чуть в стороне из зарослей донёсся странный шум. Я резко застыл и выставил руку перед А-Ки, чтобы он тоже остановился. Не хотелось бы встретить очередного гризли, который ищет, чего бы поесть перед зимней спячкой. Но, по крайней мере, в этот раз штаны были на мне и ремень застёгнут.

Теперь мы с А-Ки оба услышали странный звук и повернулись в его сторону. Деревья стояли плотными рядами, и через их густые кроны ничего было не разглядеть.

Тут я понял, что футах в пятидесяти от нас, в зарослях кустов, раздаётся чей-то голос. А через пару секунд стало ясно, что говорит мальчишка, и явно чем-то встревоженный. Причём говорит не по-английски, но и не по-китайски.

Я осторожно продвигался вперёд, прислушиваясь к каждому шороху и ступая тихо. А-Ки шёл за мной.

Ветер немного улёгся, и листва слабо шелестела, так что до меня донеслось целое предложение, чёткое, хоть и непонятное. Голос точно был мальчишеский и пропитанный болью. Я замешкался. Глупо было бы подвергать себя и А-Ки опасности, тем более сейчас, когда я спешил к Саре. Но папа и мама на моём месте не прошли бы мимо.

А потом раздался другой голос. Похоже, говорила девочка, маленькая и напуганная. Я не стал ждать и помчался прямо на голоса.

Я продирался через кусты и нырял под ветками, пока не выбежал на небольшую поляну. Голоса тут же стихли.

Я резко затормозил, и А-Ки врезался в меня.

Перед нами были индейцы.

Двое. Мальчишка, старше и выше меня, с мускулистыми руками. И девчонка лет пяти-шести. Она держалась за него и испуганно на нас глядела.

Мальчишка сощурил глаза и оскалил зубы, как волчонок. Он низко прорычал что-то явно грубое на своём родном языке. Солнечный свет, пробивающийся через кроны деревьев, играл на длинном лезвии его ножа. Он пригнулся, готовый броситься на меня.

Глава 7

Я отпрыгнул назад и врезался прямо в А-Ки. Мы оба рухнули на землю. Я стал отползать спиной вперёд, А-Ки – за мной. Под ногами хрустели сосновые иголки. Вдруг я больно ударился о ствол дерева.

Я потянулся за револьвером, но тут заметил, что индеец не сдвинулся с места. Он полулежал на земле ровно там, где я его увидел. Девочка стояла рядом и испуганно на нас таращилась.

Я перевёл дыхание и медленно, осторожно поднялся. А-Ки встал подле меня. Индеец держал свою ногу обеими руками и морщился.

– Тебе больно? – спросил я и шагнул к нему. Он что-то прошипел, приподнялся на одно колено и полоснул ножом воздух. Я увидел, как его глаза горят злобой, и застыл на месте, но потом мальчишка побледнел, снова схватился за ногу и чуть не упал. Ему явно было жуть как больно.

– Не бойся, – сказал я тихим, спокойным голосом. – Мы тебе ничего плохого не сделаем.

Я снял сумку с плеча, осторожно положил на землю и снова шагнул к индейцу, подняв руки ладонями вверх, показывая ему, что я безоружен.

Он весь напрягся, но больше не ругался и не угрожал мне ножом.

– Что у тебя с ногой? – спросил я, сделал ещё два шага вперёд и ахнул. – Ничего ж себе! Да ты сломал лодыжку!

Это даже за несколько футов было видно. Она вся раздулась, как арбуз, и на коже темнели фиолетовые синяки. Ступня вывернулась под неестественным углом. Страшно подумать, как ему было больно!

Индеец всё ещё смотрел на меня, но уже не с такой яростью. Я выдержал его взгляд и кивнул, а потом показал на сломанную лодыжку.

– Это плохо. Очень плохо.

Он моргнул, но ничего не сказал.

Я подошёл ближе, и он что-то быстро проговорил девочке. Она стала медленно отходить к деревьям.

– Нет-нет, – быстро сказал я и шагнул назад. – Не убегайте. Мы оставим вас в покое.

Девочка тут же вернулась к мальчишке. Она крепко обняла его за пояс. Глаза у неё были круглые и влажные, как у моей сестрёнки Кэти, когда она сильно чего-то пугалась.

Я замешкался.

Этот индеец и двух шагов не пройдёт со сломанной лодыжкой.

Я шумно выдохнул. Нельзя было вот так вот его здесь бросить. Мама с папой это бы не одобрили.

Вот только блестящий на солнце нож выглядел не слишком-то дружелюбно.

Я лихорадочно соображал, как быть дальше. Мне вспомнились мамины слова: «Нет таких разногласий, которые не решить простым разговором». Обычно мама во всём была права, но такая житейская мудрость вряд ли поможет, если разговариваете вы на разных языках.

А потом я подумал про А-Ки и медведицу. Если её успокоила китайская речь, почему бы мне не попытаться провернуть нечто подобное с этими индейцами?

Так что я сел. Прямо на землю. Осторожно, чтобы девочка не испугалась и не убежала в лес.

– Мы спускались вниз по холму, – объяснил я, – и услышали ваши голоса. Меня зовут Джозеф, а его А-Ки. Мы идём в Элленсберг из Уэнатчи.

Индеец меня слушал. Я старался говорить будничным тоном, как будто мы тут собрались на пикник и жуём хлеб с маслом. Девочка опасливо на меня смотрела.

– Я ищу человека, который купил мою кобылку у того, кто не имел права её продавать. Мою малышку зовут Сара, и лучше лошади не сыскать. Она… – Я осёкся, удивлённый тем, как быстро на меня нахлынули чувства. Сглотнул и снова заговорил размеренно и дружелюбно: – Она очень много для меня значит. И я готов пойти куда угодно и сделать что угодно, лишь бы её вернуть!

Мальчишка всё ещё смотрел на меня с подозрением, но казался намного спокойнее.

– Вижу, ты сломал лодыжку, – сказал я, махнув на его ногу. – Еды у нас нет, и мы не врачи – ну я, по крайней мере, точно, – но мы могли бы помочь тебе дойти до дома, если это не очень далеко.

Конечно, индеец ни слова не понимал из того, что я говорил, но всё-таки мама, пожалуй, была права: он поверил, что мы ничего плохого ему не сделаем.

Он ненадолго задумался, а потом убрал клинок в кожаные ножны на поясе, кивнул и что-то произнёс на своём языке, но я всё понял. Поэтому встал, подобрал сумку, подошёл к мальчишке и помог ему встать.

А-Ки стоял у края поляны, с подозрением за нами наблюдая. Я положил руку индейца себе на плечо, чтобы он мог на меня опереться. Девчонка держалась поодаль и глядела на нас так же насторожённо, как А-Ки.

– Пойдём, А-Ки. – Я поманил его рукой. Он неуверенно подошёл и поддержал мальчишку с другого бока. – Ну что, – добавил я, посмотрев индейцу в глаза, – куда идти?

Он наморщил лоб, как будто пытался сообразить, о чём я ему говорю. Я махнул рукой на чащу.

– Куда нам?

Его лицо просветлело, и он что-то сказал девочке. Она с сомнением на него посмотрела, но всё-таки пошла к тропе. Мы с А-Ки последовали за ней, придерживая хромающего парнишку.

Говорил я спокойно, но сердце у меня бешено колотилось в груди. Я шёл рядом с настоящим индейцем. Да, он ослаб, но всё равно в его мышцах чувствовалась недюжинная сила. И о ножнах на поясе я не забывал. Мне приходилось слышать много кошмарных историй о кровожадных индейцах. Если он вдруг передумает и решит снять с меня скальп, я, наверное, даже папин револьвер достать не успею.

Мы долго плелись по дороге вниз, пока девочка не вывела нас к истоптанной тропке, убегавшей на юг. Спина и плечи у меня с трудом выдерживали вес индейца, и мы с А-Ки иногда останавливались отдохнуть и перевести дыхание, а потом менялись местами. Мы поднимались по крутому склону небольшого холма, заросшего шалфеем и высокими соснами, когда с его вершины до нас донеслись крики, ржание и цокот копыт. Было в этом что-то дикое. Мне хотелось идти медленнее, но, видно, знакомые звуки придали индейцу сил, и он резко ускорил шаг. Девочка тоже взбодрилась и побежала наверх. Её чёрные косички весело подпрыгивали.

А-Ки взглянул на меня и произнёс длиннющее предложение тревожным, напряжённым голосом.

– Не переживай, А-Ки, – ответил я, стараясь говорить уверенно.

Мы поднялись на вершину и остановились перевести дыхание и осмотреться. Под нами лежала долина, окружённая холмами, и в ней кипела жизнь. Повсюду виднелись вигвамы, костры и лошади, а между ними группками стояли индейцы. Я насчитал их больше сотни. Дети бегали по полю, играя и весело крича.

Поодаль я увидел прямую полосу сухой земли, похоже приготовленную для скачек. Длиной, наверное, в четверть мили. В начале и в конце кучковались индейцы и, похоже, о чём-то переговаривались. А потом все вдруг затихли. Через несколько секунд ожидания на скаковую дорожку выбежали две лошади со всадниками и помчались к финишу, да так стремительно, словно за ними гнался сам дьявол. Индейцы ехали без сёдел, припав к лошадям, и их длинные волосы трепал ветер. Они хлопали по бокам своих скакунов ладонями, понукая их нестись ещё быстрее. Толпа снова зашлась ободряющими криками и воплями. Лошади бежали бешеным галопом, и казалось, что они сливаются со всадниками воедино. Да, зрелище было невероятное! Индейцы быстро преодолели четверть мили, и один обогнал другого, хотя совсем ненамного. Лошади перешли на шаг. Первый индеец вскинул руки к небу и издал победный крик, а второй опустил голову в знак поражения. Одни зрители ликовали, а другие стонали от разочарования – смотря кто на какую лошадь поставил.

– Ну что, А-Ки, – сказал я, вытирая пот со лба, – похоже, мы попали на индейские скачки.

Я и раньше о них слышал и знал, что для индейцев это большое событие. Состязания могут продолжаться дня два, и зрители ставят на наездников шкуры, одеяла и ножи. Не ожидал, что доведётся такое увидеть собственными глазами. Мы с А-Ки перевели дух и пошли вниз, прямо к скаковой дорожке.

Мы уже спустились с холма и были на полпути к ближайшему вигваму, когда к нам подошли трое взрослых индейцев. Девочка семенила за ними, едва поспевая. Их лица казались убийственно серьёзными, словно вырезанными из тёмного камня. У самого крупного, с большим носом, я заметил седину в волосах. Он сказал нам пару коротких, отрывистых слов. Звучали они не очень-то дружелюбно.

Я, конечно, промолчал, а мальчишка ответил ему очень длинно. На середине рассказа он показал свою опухшую лодыжку в фиолетовых синяках. На лице старшего индейца ничего не отразилось, но он перевёл взгляд с его сломанной ступни на меня, затем на А-Ки и обратно на мальчишку. А потом кивнул и вместе с двумя другими взрослыми направился к лагерю. Наш индеец махнул туда же рукой и что-то обнадёживающе пробормотал, и мы втроём двинулись за ними.

Среди вигвамов бурлила жизнь. Повсюду ходили люди, смеялись и окликали друг друга. От костров валил дым, младенцы ревели, и в воздухе витал запах незнакомых блюд. Этот индейский лагерь у скаковой дорожки дышал жизнью. Мы дошли до центрального вигвама, когда к нам подбежали женщины. Цокая языками и что-то быстро тараторя, они увели мальчика с больной ногой в хижину. Мы с А-Ки растерянно переглянулись.

Трое взрослых индейцев, которые привели нас сюда, стояли перед нами, и по их лицам ничего нельзя было прочесть. Я попробовал улыбнуться, но быстро сообразил, что смысла нет. Вокруг собиралась толпа любопытных. Они перешёптывались между собой. Дети опасливо выглядывали из-за спин родителей.

– Хороший ход – спасти сына вождя! – сказал кто-то.

Я оглянулся и заметил ковбоя на крупной лошади цвета корицы. Он был тощий, высокий, в куртке из оленьей кожи с бахромой и в потёртой ковбойской шляпе. Странно было видеть белого в индейском лагере.

– Сэр?

– Мальчишка, которого вы спасли, – сын одного из вождей, Джорджа. Он охотился на оленя вместе с сестрой. Его ждали ещё вчера вечером. Конечно, все очень обрадовались, когда вы сегодня с ним заявились.

Ковбой спрыгнул с лошади, и кожаное седло тихо скрипнуло. Он крепко пожал мне руку.

– Меня зовут Строун.

– Джек Строун? – удивился я.

Он вскинул бровь.

– Мы знакомы?

– Нет, сэр. Ну, то есть вы меня не знаете. А вот я о вас много слышал.

Джек Строун в наших краях был очень известен. Он одним из первых среди белых людей перешёл через перевал Колокум в долину Уэнатчи и чем только ни занимался: искал золото, ловил пушного зверя, вёл торговлю с индейцами. Конечно, он не герой и не персонаж легенды, но всё же не последний человек в наших местах, и за те несколько месяцев, что я провёл в Уэнатчи, я часто слышал его имя в торговом посту и от жителей нашего небольшого городка. Его все знали.

– Вот как. Ну, надеюсь, слухи добрые. – Он покосился на А-Ки и снова посмотрел на меня. – Где твои спутники?

Я оглянулся на холмы.

– Со мной только А-Ки. Мы идём в Элленсберг из Уэнатчи.

К нам подтягивались зеваки. Трое старших индейцев – наверное, вождей? – всё так же молча смотрели на нас с А-Ки.

Мистер Строун тихо присвистнул.

– Пешком вы туда долго будете добираться. Зачем тебе в Элленсберг, сынок?

– Я кое-кого ищу. Эзру Бишопа.

По толпе пронёсся мрачный ропот. Мои слова их сильно разозлили. Похоже, они знали Эзру Бишопа. И, видно, очень его не любили.

Джек Строун, хотя выглядел вроде спокойным, облизал губы и покосился на индейцев. Он посмотрел на меня и спросил ровным, но очень серьёзным тоном:

– Это твой друг, сынок?

– Друг? Нет, сэр. Я хочу его догнать и забрать лошадь, которая по праву моя.

Он явно расслабился. А потом обратился к вождям на их родном языке. По толпе пробежала волна облегчения. Ковбой снова повернулся ко мне.

– Хорошо, сынок. Тогда тебе здесь рады.

– Почему так, сэр?

– Эзра Бишоп уехал отсюда сегодня утром после дня скачек и торговли и забрал много лошадей. Пожалуй, больше, чем ему причиталось. Индейцев это, конечно, порядком рассердило.

– Он украл их лошадей?

Джек Строун почесал шею.

– Эзра Бишоп умеет всё провернуть так, что его сложно сразу в чём-то обвинить. Он тот ещё хитрец. Скользкий тип. Он обманывал, врал, наседал. И сбежал до того, как всё всплыло. Украл ли он лошадок? Нет, но всё-таки получил их нечестным путём. И уже не в первый раз.

Я вспомнил, как мистер Бишоп шептался с мистером Гриссомом. Он дождался, пока я уйду, купил Сару и тут же смылся. Наверное, о чём-то похожем Джек Строун и говорил.

– Он уехал сегодня утром, сэр? Рано?

– Боюсь, что да. Продавать он никаких лошадок не продавал, так что твоя, верно, ещё у него.

– Вы её не видели, мистер Строун? Рыже-пегая кобылка, наполовину индейская.

Его глаза расширились.

– С меткой на ухе?

– Да, сэр! Так видели?

– Сынок, мы все её видели! На скачках она выиграла для мистера Бишопа несколько лошадей и гору мехов. Он заплатил мальчишке, чтобы тот на ней ездил. Она ни разу не проиграла.

Он обернулся на индейцев, что-то им сказал на их языке, и все тут же принялись шептаться.

Один из вождей выступил вперёд и произнёс пару слов. Джек Строун кивнул и повернулся ко мне.

– Шеф Джордж очень надеется, что ты заберёшь эту лошадку у мистера Бишопа. Он желает тебе удачи.

Я кивнул и задумчиво огляделся вокруг. Повсюду стояли лошади. Эзра Бишоп уехал верхом вниз по холму ещё много часов назад. Как мне его нагнать на своих двоих, да ещё уставшему и раненому? От суровой правды свело живот. Нет, пешком мне до него не добраться.

Я посмотрел мистеру Строуну прямо в глаза.

– Спасибо, сэр, но мне нужна не удача, а лошадь.

Он облизнул губы и тихо ответил:

– Да, пожалуй.

Я посмотрел на суровых индейцев.

– Есть у меня шанс, сэр?

– На что?

– На то, чтобы одолжить лошадь.

– Одолжить лошадь?! У тех, кого совсем недавно обвёл вокруг пальца белый мошенник? – Он невесело усмехнулся и сплюнул на землю. – Даже если не брать в расчёт мистера Бишопа, представь, сколько всего отняли у этого народа белые люди! Нет, ты скорее сможешь отрастить крылья и полететь за своей кобылкой, чем одолжить здесь лошадь!

Тут на скаковой дорожке начался новый забег. В уши ударили крики, вопли и грохот копыт. Мне в голову, словно пылающая стрела, влетела внезапная мысль. Отчаянная, но и положение моё было отчаянным.

– А если я выиграю?

– Что-что, сынок?

– Если бы я победил в скачках, мне бы одолжили лошадь? Я сам выберу скакуна. Они выберут соперника. Если проиграю – отдам свой револьвер.

Мистер Строун покачал головой.

– Лошадь-то ценнее ствола.

– Я её только одолжу, сэр. А они мой револьвер смогут забрать насовсем. Если приду первым, возьму лошадь – только до Элленсберга.

Он поджал губы.

– Ну, в Элленсберге есть честный посредник, который ведёт дела с индейцами. Они ему доверяют. Наверное, сможешь оставить лошадь у него. – Он повернулся к вождям, поговорил с ними и снова обратился ко мне: – Да, сынок. Они согласны.

Глава 8

Меня подвели к индейским лошадям. Они стояли все вместе, стреноженные, чтобы не разбежались. Джек Строун спрыгнул на землю и встал рядом со мной. А-Ки тоже держался подле меня. Наверное, он не понимал, что вообще происходит.

– Без седла ездить умеешь? – спросил мистер Строун.

– Да, сэр. С пяти лет так езжу.

– Отлично. Ну что, сынок. Выбирай скакуна.

Я обошёл стадо, разглядывая круп, ноги, копыта и глаза каждой лошади. Далеко я не смотрел – самые боевые точно стояли впереди всех.

И тут я увидел его. Молодого жеребца, сильного, но небольшого. Бурого, с чёрной гривой и хвостом. Он бил копытами землю и мотал головой, напрягая мышцы. Его глаза горели бешеным огнём.

Я шагнул к нему.

Он посмотрел на меня и фыркнул. Вены на его шее надулись, словно змеи.

– Возьму его, – сказал я.

Индейцы рассмеялись и бросили пару слов мистеру Строуну.

– Подумай ещё, сынок. Он почти не приручён. Считай, совсем дикий.

– Да, – тихо ответил я, больше обращаясь не к нему, а к бурому жеребцу. – Зато быстрый. И ему хочется бежать.

Я хотел положить ладонь ему на шею, но не успел его коснуться, как он заржал и отдёрнул голову. Только я руку не убрал и стал тихо с ним разговаривать, спокойно и ласково. Он резко выдохнул и с подозрением на меня взглянул, готовый встать на дыбы. И всё-таки, когда я вытянул руку, позволил до себя дотронуться.

Я почувствовал мощное биение гордого сердца. Оно вибрациями отдавалось у меня в кисти. Я посмотрел в его горящие глаза. Он в ответ посмотрел в мои. Мне вспомнилась моя милая Сара, её дикий нрав, её быстрые ноги и верное сердце.

– Возьму его, – повторил я, потому что это точно был конь для меня.

Скаковая дорожка – длинная прямая полоса земли, вытоптанная за много лет, – была узкой, всего на двух лошадей.

Я подвёл своего жеребца – он всё пытался вырваться и становился на дыбы, что очень забавляло собравшихся индейцев, – к ближайшему краю дорожки. В соперники мне выбрали парня лет восемнадцати – девятнадцати. Он уже ждал меня, сидя верхом на красивой вороной лошади, которая была заметно выше моего горячего скакуна.

Мой соперник презрительно усмехнулся, взглянул на меня свысока и бросил мне несколько слов на своём языке, судя по интонации, грубых и нелестных. Зрители зашлись хохотом.

– Тебе тоже удачи, – ответил я.

Над моими словами засмеялся только мистер Строун.

А-Ки перевёл взгляд с меня на молодого индейца, а потом на скаковую дорожку. Он наконец сообразил, что происходит, и что-то закричал мне по-китайски, показывая на толпу у финиша. Я кивнул. У него округлились глаза. Он выкрикнул ещё пару слов и помчался туда. Я мрачно улыбнулся. Даже если проиграю – по крайней мере, у финиша меня будет ждать друг.

– Садись на лошадь, сынок, – сказал мистер Строун, доставая револьвер из кобуры.

Я помотал головой, еле сдерживая своего жеребца.

– Нет, ещё рано. Он не будет стоять и ждать, пока мы начнём.

Мистер Строун кивнул:

– Знаешь что? Забирайся, когда будешь готов. Я выстрелю, как только ты сядешь.

Я перевёл дыхание и убедился, что конь смотрит куда надо. Подобрался, готовясь к забегу. Одним резким движением сорвал верёвку с его ног, схватил жеребца за гриву и запрыгнул ему на спину. Я прижал ноги к его бокам и вцепился в чёрную гриву мёртвой хваткой.

Он вскинул голову и громко заржал.

Мистер Строун выстрелил.

Индеец на вороном скакуне помчался вперёд.

Я со всей силы хлопнул своего коня по боку.

И он полетел, словно ядро из пушки.

Вот только пушка эта смотрела вбок. И ядро в неё сунули как-то второпях.

Да, жеребец был сильный телом и духом, но всё-таки необузданный, как и говорили индейцы.

Он нёсся быстрее ветра, но бежал неровно, зигзагами. И дёргал задними ногами, а ещё иногда резко тормозил, всё пытаясь меня стряхнуть. Мы двигались в нужную сторону, но вороная лошадь быстро от нас удалялась.

– Ну же! – закричал я и даже рискнул хлопнуть своего скакуна по боку, убрав одну руку с гривы. – Быстрее!

Я ударил его сильнее и вдавил колени в круп. Он ускорился и побежал ровнее, но я чувствовал, что дикий конь в нём ещё далеко не усмирён.

Теперь он бежал почти по прямой, но ещё не нагонял нашего соперника, и, хоть я мог легко соскользнуть с его влажной шкуры, мне ничего не оставалось, кроме как приподняться и заорать ему прямо в ухо:

– Но-о-о-о-о-о!

Это был дикий крик, необузданный, как и мой конь. И сердце у меня яростно стучало, шепча его сердцу: «Беги, беги! Покажи, на что ты способен!»

И его сердце услышало моё.

Он больше не замедлялся, его мышцы напряглись, как тетива лука. Дёрганая рысь перешла в горячий, бешеный галоп.

Моя Сара быстра, как молния.

Никогда бы не подумал, что можно быть ещё быстрее.

А этот жеребец заставил меня сомневаться.

Мы вбежали в облако пыли от копыт бегущей перед нами лошади. Я подался вперёд, сливаясь со своим скакуном в единое существо с одним дыханием на двоих.

Мистер Строун пошутил, что мне надо отрастить крылья, если я хочу нагнать мистера Бишопа. Так вот, в эту минуту казалось, что они у меня и правда выросли.

Мы отставали футов на семь. Потом на три. Финишная прямая неумолимо приближалась. Я не знал, успеем мы обогнать нашего соперника или нет. Мой жеребец с каждым рывком дышал всё тяжелее. Я дышал вместе с ним.

Его морда поравнялась с хвостом вороной лошади. Потом с коленями наездника. Индеец удивлённо оглянулся, заметив, что мы уже рядом. Он сдвинул брови и стал громче кричать и сильнее хлопать по боку свою лошадь.

Поздно.

Мой жеребец нацелился на победу, а значит, её никто уже не мог у него отнять. Он был совсем как моя Сара.

Когда мы промчались мимо ликующей толпы, голова вороной лошади была на уровне моей головы, прижатой к шее моего жеребца. Мы обогнали её на расстояние вытянутой руки, вот так.

А-Ки прыгал на месте, крича от радости и широко улыбаясь.

Я смог наконец расслабиться и дал жеребцу набегаться вдоволь среди сосен и зарослей шалфея. А потом, когда он выбился из сил, повернул его обратно, и мы усталым шагом направились к скаковой дорожке. Меня окружила толпа индейцев. Они улыбались и одобрительно хлопали взмыленного жеребца по шее.

Я заработал себе лошадь – правда, ненадолго. Что я на самом деле получил – так это шанс вернуть свою родную кобылку.

⁂

Индейцы просили, чтобы мы остались отметить победу. Предлагали еду: копчёного лосося, вяленое мясо бизонов, корни, приготовленные на пару. Выглядело всё очень аппетитно.

Вот только А-Ки не хотел задерживаться.

Когда он смекнул, что нам говорил мистер Строун, то решительно замотал головой, показал пальцем на дорогу и затараторил что-то на китайском.

А потом подошёл к мистеру Строуну и стоявшим рядом с ним индейцам. Достал чёрную фигурку и протянул им на ладони, отчаянно задавая загадочные вопросы и умоляюще заглядывая им в глаза.

Они озадаченно на него смотрели и качали головами. А-Ки поник и сунул птичку в карман. Он с грустным видом повернулся ко мне и снова показал на дорогу.

– Ладно, – сказал я, быстро кивнув. – Не будем оставаться.

– Что он ищет? – спросил мистер Строун.

– Не знаю, но для него это явно очень важно.

– Как для тебя Сара.

Я посмотрел на мистера Строуна.

– Да. Пожалуй.

С собой индейцы дали мне другую лошадь – более крупную, подходящую для двух седоков, и далеко не такую дикую, как тот жеребец. Джек Строун проводил нас до главной дороги, которая вела к Элленсбергу. Вместе с ним пошли несколько индейцев и та девочка с косичками. Её брата нигде не было видно, а вот она сама застенчиво глядела на нас из-за спин взрослых. Я ей улыбнулся и помахал. Она покраснела и робко помахала в ответ.

– Надеюсь, ты найдёшь мистера Бишопа, сынок, – сказал мистер Строун. – Только лучше бы ты его не находил.

– То есть как, сэр?

Мистер Строун сплюнул на землю.

– Ты мальчонка хороший, а вот Эзра Бишоп – тот ещё проходимец. Страшно опасный. Наживёшь себе неприятностей.

– Я просто хочу вернуть свою лошадь.

– Ясно. У тебя с собой больше денег, чем он за неё выложил?

Я отвёл взгляд.

– Нет, сэр. Меньше.

Мистер Строун сощурился. Пару секунд он молчал, а потом медленно проговорил:

– Сынок, я очень рад, что револьвер остался при тебе. Потому что свою кобылку ты у него выкупишь разве что свинцом. И не теряй головы, понял?

Я не знал, что на это ответить, поэтому только пожал ему руку и забрался на лошадь.

Перед нами лежала дорога в Элленсберг, и я знал, что она ведёт к моей Саре. Ещё немного, и мы с ней встретимся. На лошади мы с А-Ки быстро домчимся до города. Я уже представлял, как прижимаюсь щекой к шее своей любимой кобылки, и буквально слышал её тихое ржание, видел, как она мне радуется. Сара стоила любых препятствий. Любой опасности.

Тут я вспомнил про А-Ки и повернулся.

– Хватайся за меня. Удержишься без седла?

Он растерянно моргнул. Я наклонился и протянул ему руку.

– Ну, скоро узнаем.

Глава 9

Мы быстро выяснили, что ехать без седла, держась за меня, А-Ки не может.

Хорошо, что мистер Строун и индейцы уже нас не видели, когда он в первый раз свалился прямо в жидкую грязь с глухим хлюпаньем. По крайней мере, я надеялся, что это просто грязь. Всё-таки по дороге недавно прошло много лошадей.

– Ты в порядке? – крикнул я ему.

Он сердито тявкнул что-то в ответ, тщетно пытаясь отряхнуть штаны. Не знаю, есть в китайском бранные слова или нет, но если есть – ими он меня сейчас и осыпал, как пить дать.

Я снова усадил его на лошадь, но не проехали мы и четверти мили, как А-Ки снова ухнул вниз. Лошадь, конечно, была не виновата. Просто индейские лошадки невысокие, маленькие. А-Ки съезжал с её скользкой, узкой спины и не успевал оглянуться, как уже целовал землю. Зато обратно он запрыгивал ловко, так что мы всё равно быстро оставляли позади милю за милей. Я старался не слишком гнать лошадь, чтобы А-Ки пореже с неё падал, но всё-таки не давал ей замедлять бег. Элленсберг и моя милая Сара становились всё ближе и ближе.

А потом – после того как А-Ки упал раз в четвёртый или пятый – нам пришлось остановиться. Он, ещё не поднявшись с земли, нахмурился и стал хлопать себя по карманам. Его глаза расширились, он ахнул и принялся что-то бормотать страшно встревоженным голосом. Я не сразу сообразил, в чём дело.

– Что такое?

Он вскочил, снова похлопал себя по карманам и протянул мне пустую ладонь. Тут я всё понял.

Его фигурка. Чёрная птичка. У меня защемило сердце. Я знал, как много она значит для А-Ки.

Я оглянулся на горную тропу.

– Проклятье, А-Ки, мне очень жаль. Ты мог где угодно её выронить. Ты же столько раз падал.

Видно, он догадался, о чём я говорю, потому что стал мотать головой, говорить ещё надрывнее и тыкать пальцем туда, откуда мы приехали. Я заметил, что он вот-вот заплачет, и выругался. Впереди меня ждала Сара, а позади лежала дорога с вязкими лужами, в которых успел искупаться А-Ки. Мне хотелось вернуть свою лошадку. Только и всего. Но казалось, весь мир сговорился этому помешать. Я посмотрел на А-Ки, измазанного в грязи и со слезами на глазах. Ясно было, что сделали бы папа и мама на моём месте. У него же, наверное, больше ничего не осталось, кроме этой птички.

Я развернул лошадь и протянул ему руку.

– Залезай. Найдём мы твою фигурку. Только потом держись как следует, чтобы мы больше время не теряли.

С ближайшей лужей грязи нам не повезло, но мы могли и проглядеть маленькую чёрную фигурку в этой коричневой жиже. Со второй – тоже, зато её мы осмотрели быстро, потому что она была совсем высохшая.

В третью, на холмике, поросшем чахлыми кустами, мы залезли на четвереньках и долго водили в ней руками. Солнце с каждой секундой опускалось всё ниже. Мне отчаянно не хотелось разбивать лагерь и оставаться здесь на ночь. Мы и так сильно отставали от Эзры Бишопа. Если успеем в город к закату и если нам повезёт, я заберу Сару ещё до ужина. В горле у меня встал ком.

Как раз в эту минуту я увидел блестящую чёрную птичку под колючим кустом. Точно – А-Ки в него закатился, когда упал здесь с лошади.

– А-Ки! А-Ки!

Я поднял фигурку и протянул ему. Он прыгнул на меня, как ягуар, выхватил своё сокровище и быстрыми пальцами ощупал птичку со всех сторон, словно проверяя, она это или нет. А потом взглянул на меня и обнял так крепко, что я плюхнулся на зад.

– Ну-ну, потише! – Я рассмеялся. Мне было тяжело дышать, так сильно он меня сжимал. – Хватит, А-Ки.

Он ещё разок меня стиснул, отстранился и стал любоваться на свою птичку. Я подумал и достал из кармана белый камешек с папиной могилы.

И показал его А-Ки.

– Смотри, А-Ки. Мы оба носим с собой то, что нам дорого. – Я потёр большим пальцем гладкую поверхность камня. – Наверное, для нас обоих они хранят светлые воспоминания.

А-Ки произнёс пару фраз тихим, но сильным голосом. Хотелось бы знать, что это значило. Звучало здорово. Как-то значительно, что ли. Хотя я подозревал, о чём он.

– Ага. Хорошо, когда есть воспоминания, за которые можешь держаться.

Он вытянул руку с птичкой, а я – с камешком, и мы ими чокнулись, прямо как стаканами за ужином в День благодарения.

– Ладно, – сказал я, вставая. – Теперь надо скорее спуститься с этой горы. У меня есть ещё одно сокровище – моя кобылка, и она, надеюсь, ждёт меня в Элленсберге. Держись за меня крепче, когда будем на лошади. Сжимай так же сильно, как пару секунд назад. Ну, готов?

Он кивнул, и мы по очереди помогли друг другу забраться на индейскую лошадку. А-Ки обхватил меня за пояс, и мы помчались вниз по дороге, пытаясь обогнать солнце на пути к горизонту.

Свои сокровища мы держали зажатыми в кулаках, больше не смея доверить такую ценность карманам.

⁂

Элленсберг постепенно окутывали сумерки. В окнах уже горел свет, почти из всех труб валил дым. Мы с А-Ки въехали в город по раскисшей главной дороге. Солнце село совсем недавно, и небо ещё покрывали оранжевые и фиолетовые полосы угасающего дня.

Элленсберг был значительно больше Уэнатчи и мало изменился с тех пор, как я последний раз его видел. Прошло меньше года, а казалось, будто целая вечность. Столько всего произошло с того момента, как мы въехали в Элленсберг на повозке всей семьёй. Теперь я был на индейской лошадке, взятой взаймы, а сзади сидел мальчишка-китаец и держался за меня мёртвой хваткой. К счастью, он больше не падал, и мы быстро покрывали милю за милей.

Времени я не терял, потому что надеялся найти на одном из постоялых дворов Эзру Бишопа, а с ним – в конюшне – свою лошадь.

Я стал расспрашивать народ, но никто не знал мистера Бишопа. Ну, или не хотел говорить, где он. Некоторые вообще бросали презрительный взгляд на А-Ки и уходили, ничего не ответив.

Вдруг А-Ки ахнул. Он отпустил меня и упал на землю, только на этот раз намеренно. Потряс пальцем, что-то торопливо проговорил и забежал в ближайший магазинчик. Ещё открытый, ярко освещённый масляными лампами.

Я посмотрел на вывеску, и внутри у меня всё похолодело. Китайская прачечная. У грубой стойки я увидел взрослого китайца. Дверь закрылась за А-Ки.

Он нашёл своих.

Конечно, ничего удивительного, и, вообще, для этого я его с собой и взял, но, если честно, я к нему привязался. И мне не хотелось снова оставаться одному. Я тихо выругался.

И уже собирался погнать лошадь дальше, но всё-таки посмотрел в последний раз в окно. А-Ки разговаривал со взрослым китайцем и что-то ему показывал. Я сощурился. Стекло в магазинчике было жутко мутное. Он опять достал ту фигурку! Китаец что-то ему ответил, помотал головой и пожал плечами.

К моему удивлению, А-Ки развернулся и вышел на улицу.

Вид у него был разочарованный. Он протянул мне руку, чтобы я помог ему взобраться на лошадь.

– Поедешь дальше со мной? – спросил я. Прозвучало это как-то слишком радостно. – Не останешься здесь, со своим народом?

Он молча стоял с вытянутой рукой. Понурый, весь в засохшей грязи.

– Понятия не имею, что ты ищешь, А-Ки, – сказал я, поднимая его на спину лошади и усаживая за собой, – но очень надеюсь, что скоро найдёшь.

Мы доехали до торгового поста, где располагался и небольшой магазин со всякими товарами. Свет там не горел. Владелец как раз запирал дверь, когда мы подошли.

– Извините, сэр, – окликнул его я. – Мы ищем одного человека. Может, вы знаете, где он?

Владелец смерил нас взглядом. Он ёжился от ночного холода и явно спешил домой – ну, или в салун.

– Как его звать?

– Эзра Бишоп, сэр. Он вроде как торговец лошадьми.

Тот поморщился.

– Конечно, как же не знать. Заходил ко мне сегодня, пытался загнать меха втридорога. Сейчас его здесь уже нет, ясное дело.

У меня сдавило грудь от разочарования, и я чуть не выругался вслух. Вечно оказываюсь там, откуда Эзра Бишоп только недавно уехал! Тело и разум уже устали от этой гонки, но сердце тянуло меня к Саре, будто ездовая собака.

– Вот как… Спасибо, сэр. Вы не видели, в какую сторону он направился?

Он показал на тающий свет солнца.

– Вон туда.

– На запад? Через горы в Сиэтл?

Сердце у меня оборвалось. Я поклялся вернуть Сару, чего бы мне это ни стоило. А цена всё росла. Теперь придётся перебираться холодным октябрём через Каскадные горы.

– Сиэтл? Нет, сынок. Всего-то в салун «Логово разбойника», в трёх домах отсюда. Завёл в конюшню лошадей, а сам остался на ночлег в небольшой пристройке. Вроде он всё ещё там.

Я вскинул голову. Сердце забилось быстрее. Сара совсем рядом! Наверное, даже услышит меня, если я её позову. Три дня мы бродили по извилистым горным тропам, ночевали под открытым небом, встретили медведицу гризли, побывали на индейских скачках – и вот до моей лошадки рукой подать!

– Спасибо, сэр, – быстро проговорил я. – Спасибо большое.

Сердце колотилось в груди, и мне всё казалось, что наша лошадка мчится недостаточно быстро. В Элленсберге даже в сумерки приходилось лавировать между всадниками, телегами и пешеходами. Наконец мы увидели масляные лампы в окнах и грубо сколоченную табличку над дверью с кривоватой надписью «Логово разбойника».

Мы подъехали ближе, и я вытянул шею. Да, конюшня здесь была, и её уже закрыли на ночь. А за ней – маленькая покосившаяся хижина. Из трубы валил дым, а через стекло я разглядел тёмный силуэт здоровяка перед камином.

Это был Эзра Бишоп – тот, кого я искал.

А в стойле милая Сара ждала, пока я её найду, обниму и заберу к себе.

Руки у меня дрожали от нетерпения. Больше всего на свете мне хотелось пробраться в конюшню и отыскать там Сару. Наверное, никто бы не заметил, если бы я выехал оттуда на лошади, которая по праву принадлежала мне, и умчался на ней в ночь.

Вот только я не мог так поступить. Я же не вор. Папа точно этого бы не одобрил. И вообще, никто не уважает тех, кто крадёт лошадей. И мне не поздоровится, если меня поймают. Двенадцатилетнего мальчишку вряд ли повесят, хотя, наверное, могут. В любом случае Сару я уже никогда не увижу.

Эзра Бишоп честно за неё заплатил. Не его вина, что продавец был обманщик. Значит, и я должен вернуть её по-честному.

Я направил лошадь в переулок между салуном и соседним зданием, за конюшню. До меня донеслось тихое ржание, и я чуть не выкрикнул имя моей кобылки. Вдруг это она, Сара, всего в паре дюймов от меня? Я заставил себя собраться с мыслями и всё как следует обдумать. Ситуация, конечно, была непростая.

Я остановил лошадку и задумался, как лучше поступить.

– Ладно, слезаем, – прошептал я А-Ки через плечо. – Только тихо.

Он кивнул, и мы бесшумно спустились на землю. А-Ки вопросительно на меня посмотрел. Жалко, я не мог всё ему объяснить. Он же ничего не знал про мою Сару и уж тем более про то, что сейчас она в руках негодяя, который и не подумает продавать её дешевле, чем купил, и наверняка попытается меня одурачить.

Хижина была маленькая и тёмная, с небольшим крытым крыльцом. Я отвёл А-Ки в сторону, в самую густую тень. Там валялись какие-то инструменты.

– Жди здесь, – попросил я, показывая ему, чтобы он пригнулся и не двигался. Я не знал, как мистер Бишоп относится к китайцам, но заметил, что обычно белые их не жалуют. Мне не хотелось, чтобы из-за А-Ки сорвалась сделка или чтобы ему как-то навредили. – Я скоро вернусь, и мы с тобой уедем отсюда на лучшей лошади на свете.

Конечно, А-Ки ни слова не понимал, но я говорил это всё больше для себя, чем для него. Честно говоря, живот у меня сводило от страха и к горлу подкатывала тошнота.

А-Ки не понравилось, что я оставляю его одного. Не знаю только, за кого он больше переживал – может, и за меня. Мы через многое прошли вместе, и мне очень его не хватало, когда я поднимался на крыльцо хижины, дрожа от волнения.

Там я ненадолго задержался и посмотрел на покосившуюся дверь. Изнутри слышались тяжёлые шаги. Несмотря на ночную прохладу, подмышки и ладони у меня вспотели, как в жаркое лето.

В голове прозвучал папин голос: «Если надо что-то сделать, лучше засучить рукава и постараться как следует».

А ещё мамин: «Если ты сильный духом и у тебя верное сердце, то сможешь преодолеть любые препятствия».

Я не знал, сильный я духом или не очень, зато сердце моё было верно лошади, которую мне купил папа и имя которой дала мама. Моей лошади. И я собирался её вернуть, чего бы мне это ни стоило.

Набравшись смелости, я трижды постучал.

Послышался скрип половиц, и дверь резко распахнулась. Тёмную крупную фигуру освещал лишь огонь из каменного камина. Всё равно я, кажется, узнал широкие плечи и густую чёрную бороду, которая доставала аж до второй пуговицы на рубашке.

– Эзра Бишоп? – уточнил я на всякий случай.

– Кто спрашивает? – рявкнул он, пьяный и уже злой.

Глава 10

Тёмная фигура покачивалась из стороны в сторону. Из хижины пахнуло виски и перегаром. Я хорошо знал этот запах по жизни с треклятым мистером Гриссомом.

– Меня звать Джозеф Джонсон, сэр. У вас должно быть то, что по праву принадлежит мне.

– Прости? У меня? Что-то твоё? Ты вообще о чём, парень?

Я тут же осознал свою ошибку. Получалось так, будто я его обвинил в воровстве.

– Нет, сэр, – поспешно исправился я. – Я имел в виду, что хочу кое-что у вас купить. Лошадь, сэр. Я хочу выкупить её обратно.

Он шагнул ко мне, и я увидел его рябое лицо с бисерными чёрными глазками, лицо, которое стояло у меня перед глазами всё время с той самой минуты, когда я узнал, что Сара пропала. Мистер Бишоп оказался ещё крупнее, чем я его помнил. Его мощная фигура закрывала собой весь проход. Он был большой, как бык, с грудью колесом, но с толстыми щеками и животом, которые выдавали в нём любителя выпивки и бекона.

Он шлёпнул губами и перекатился с пятки на носок.

– Деньги принёс, малец?

– Да, сэр. – Я похлопал по сумке, висевшей у меня на плече. – Я готов вам заплатить. Всё по-честному.

Он тут же преобразился. Взгляд просветлел, челюсть сжалась. От ленивой расслабленности не осталось и следа.

Когда мы ещё жили в Миссури, у наших соседей был пёс. Вечно вилял хвостом, лизал руки, ластился – но только к людям. Собак он на дух не переносил. Нападал без предупреждения, дрался до последнего и убил не одного несчастного пса, которому не повезло попасться ему на глаза. Помню, как-то в солнечный денёк он лежал на пыльной земле и тяжело дышал, вполне довольный жизнью, а я его гладил. Вдруг он увидел какую-то собаку на дороге. Взгляд у него тут же стал сосредоточенный, злой, шерсть встала дыбом, язык он убрал, весь напрягся и оскалил белые зубы. Он замер, готовый к бою, словно взведённый курок. Он жаждал крови.

То же самое случилось и с мистером Бишопом. Услышав про деньги, он тут же протрезвел. И наверное, готов был показать зубы.

– Ну, тогда заходи, – сказал он, развернулся и пошёл в комнату. – Обсудим дельце.

Я украдкой кинул взгляд за крыльцо. А-Ки посматривал на нас из-за угла. Я быстро ему кивнул, собрал волю в кулак и шагнул в тёплую хижину. Правда, дверь оставил открытой. Когда заходишь в логово грозного медведя, лучше оставить себе путь к отступлению.

Внутри царил беспорядок. На грязном дощатом полу валялись одежда, яблочные огрызки, пустые бутылки и всякая всячина. В нос ударил резкий запах. Видно, где-то в углу стоял ночной горшок. Здесь было ещё хуже, чем у мистера Гриссома. Я и не знал, что такое возможно. В камине плясал огонь, так что в комнате оказалось жарко и душно. Я снова начал обливаться потом.

Эзра Бишоп плюхнулся на стул, и тот скрипнул под его тяжестью. Он махнул рукой на табуретку рядом с собой.

– Садись.

– Спасибо, сэр. Я лучше постою.

Было в нём что-то такое, отчего мне не хотелось к нему приближаться.

– Как хошь. – Он вынул пробку из бутылки с глухим «чпок» и протянул мне. – Я всегда пью, когда обсуждаю дела. Сразу и обмоем.

Мистер Бишоп протянул мне бутылку. Я на неё взглянул. Блики огня падали на мутное стекло. Внутри плескалась коричневая жидкость.

Мне никто раньше не предлагал виски. Как бы я ни сердился, когда меня держали за ребёнка, это предложение мне тоже не польстило. Я вдруг почувствовал себя в ловушке. Мне было жарко и страшно, этот громила не вызывал ни доверия, ни симпатии, поэтому я хотел как можно скорее со всем покончить. Боюсь, мой голос меня выдал:

– Нет, сэр. Давайте сразу перейдём к делу.

Он сощурился.

– Чего я тебе сделал, малец? Чего ты нарываешься?

Голос у него был низкий и тихий и в то же время резкий и злой. Мистер Бишоп поднялся на ноги, возвышаясь надо мной.

– Где-то я тебя уже видел, – с подозрением проворчал он. – Ты не от тех краснокожих с перевала Колокум, которых я надул?

– Нет, сэр.

– А, чёрт, значит, ты из этих, энтиэтов? Всё ещё не простили мне ту сделку?

– Нет, сэр, – ответил я, гадая, сколько же врагов Эзра Бишоп нажил за эту поездку.

Тут он ткнул в меня жирным пальцем.

– А, точно! Вспомнил! Ты тот сиротка из Олд-Мишн!

– Никакой я вам не сиротка.

– Это я твою кобылку купил, да? Упрямую, наполовину индейскую?

Мне пришлось подавить свой гнев. Против Эзры Бишопа у меня не было шансов, и я это понимал.

– Да, сэр. Конечно, вы этого не знали, но мистер Гриссом не имел права её продавать. Она моя, и я пришёл её выкупить.

– Эта твоя кобылка – жутко норовистая. И вверх и вниз по склону её плетью охаживал, всё упрямилась.

Я так стиснул зубы, что испугался, как бы они не раскрошились.

– Ну, тогда вы, наверное, будете только рады от неё избавиться, сэр, – ответил я, сжимая кулаки, чтобы успокоиться.

Эзра Бишоп громко отхлебнул виски. Выглядело это слишком нарочито. Как будто он играл роль. Пил не просто чтобы выпить, а чтобы отвлечь внимание. Я нервно сглотнул. Теперь он казался не пьяным и расслабленным, а расчётливым и хитрым. И опасным.

– Да, с ней сложно было справиться, – проговорил он.

– Было, сэр?

Его острый, как костыли на железной дороге, взгляд метнулся к моей сумке.

– Говоришь, деньги принёс? Сколько?

Я облизнул губы. Этого момента я и боялся – ещё с тех пор, как вышел из торгового поста в Уэнатчи.

– Ну, сэр, я готов отдать вам шестьдесят два доллара пятьдесят центов за свою лошадь.

– Она стала моей лошадью, когда я её купил, парень. Причём заплатил ровно восемьдесят долларов и ни центом меньше.

Голос у него был напряжённый, гулкий. И таил в себе такую же опасность, как угрожающий треск гремучей змеи. Он жил обманом, грязными сделками. А как перехитрить его самого, я понятия не имел.

– Знаю, сэр, но я был вынужден немало потратиться, пока пытался вас догнать. – Я применил все заумные слова, какие знал, в надежде его впечатлить. Может, не зря мама заставляла меня читать газеты?

– Потратиться?

– Да, сэр. На еду и всё такое. К тому же я слышал, что вы победили на скачках с моей кобылкой. Выиграли меха и индейских лошадок. Выходит, уже получили с неё какую-то выгоду.

– Это у тебя так выходит. А как по мне, тут всё просто. Лошадь. Не. Твоя. И сорока долларов не хватает.

– Сорока?! Вы заплатили восемьдесят и…

– И я протащил её сорок миль, и рука у меня устала её хлестать. Плати мне за время и силы, что я на это потратил. По доллару за милю.

Надежда угасала, но я старался не сдаваться. Папа ждал бы от меня силы характера, и я не мог вот так просто бросить Сару.

– У меня больше нет денег, сэр, но я мог бы отработать эти сорок долларов или…

– Как ты меня догнал?

– Что, сэр?

– Ехал-то я быстро. А ты отстал всего на день.

– По большей части я шёл пешком, сэр, но индейцы у перевала Колокум одолжили мне лошадь, а уж она быстро меня домчала до Элленсберга.

Мистер Бишоп вскинул брови.

– Что ж ты не сказал, что у тебя есть индейская лошадка? Давай её к своим шестидесяти долларам с мелочью, и мы в расчёте.

– Не могу, сэр. Она не моя.

– Покажи-ка мне деньги, мальчишка.

Он шагнул вперёд. Его голос мне совсем не нравился. Я вспомнил предупреждение Фрэнка Джеймсона: «Будь начеку и ни цента ему не давай, пока он тебе не передаст уздечку твоей кобылки».

– Сперва вы покажите мне мою лошадь, сэр.

– Да не твоя эта чёртова лошадь! – завопил он и подошёл ещё ближе. – Гони деньги, и я тебе дам кобылу взамен на ту индейскую лошадку, на которой ты сюда приехал.

В голове у меня как будто взорвался фейерверк на четвёртое июля. Я понял, что мистер Бишоп явно чего-то недоговаривал.

– Мне нужна не любая кобыла, сэр, а моя лошадь. И я хочу её увидеть. Прямо сейчас.

Он сделал ещё два шага вперёд, уронив табурет, на который до этого предлагал мне сесть.

Я поспешно отступил к двери.

– У вас её нет, да? У вас нет моей лошади.

– Чёрт возьми, мальчишка, да не твоя это лошадь!

Я посмотрел прямо в его дьявольские глаза и стальным голосом ответил:

– Нет, моя. И всегда будет моей, что бы ни случилось.

Теперь мистер Бишоп шипел, как разъярённый голодный ягуар. Он шагнул ко мне, а я – к двери.

– Давай деньги и получишь лошадь – как договорились.

– Ни о чём мы не договаривались, сэр. Где моя лошадь?

Он стоял слишком близко, и я не успел бы вытащить из сумки револьвер. Мистер Бишоп перехватил бы мою руку, к тому же он был раз в сто сильнее. Я бы и до спускового крючка не дотянулся, а он уже выхватил бы у меня и деньги, и папин револьвер.

Я замер, отчаянно гадая, как выкрутиться из этой переделки. Вдруг Эзра Бишоп зарычал и бросился на меня. Не поворачиваясь к нему спиной, я попятился быстро как мог вон из хижины, споткнулся на крыльце и рухнул навзничь прямо в грязь. Он выбежал вслед за мной и остановился в дверном проёме, щурясь в ночную тьму.

И тут я увидел А-Ки. Он стоял за дверью, прижавшись спиной к стене хижины. В руках он держал лопату. Металл блеснул в голубоватом свете луны. А-Ки смотрел на Эзру Бишопа, напряжённый, готовый к выпаду.

– Нет! – завопил я. – Не надо!

Ровно в эту минуту Эзра Бишоп шагнул через порог.

– Надо! – заревел он, думая, что я обращаюсь к нему. – Мы заключили сделку!

Он вышел на крыльцо, под свет луны.

А-Ки с силой взмахнул лопатой. Она разрезала воздух и ударила Эзру Бишопа плоской стороной по лицу с противным глухим звуком, который разнёсся эхом и растаял в ночном воздухе за «Логовом разбойника».

Эзра Бишоп рухнул на землю, как мешок гнилого лука.

Жадно хватая ртом воздух, я уставился на потрясённого А-Ки, который всё ещё держал в руках лопату, а потом перевёл взгляд на обмякшую тушу мистера Бишопа и прошептал:

– Сделка отменяется.

Глава 11

С улицы доносились только смех и приглушённые голоса.

Ни встревоженных криков. Ни быстрых шагов.

Я выждал ещё минуту, почти не дыша.

Эзра Бишоп лежал лицом вниз и не двигался. Я тоже замер на месте. Сердце бешено стучало. А-Ки так и застыл с лопатой в руках.

Прямо картинка из дешёвого приключенческого романа, залитая лунным светом. Только всё взаправду.

– Плохо дело, А-Ки, – сказал я.

Он опустил лопату. Мне было слышно, как тяжело он дышит.

Я медленно поднялся с земли и подошёл к Эзре Бишопу, готовясь к худшему, но его спина вздымалась и опускалась.

– Слава богу, – прошептал я. – Живой. Правда, как очнётся, придёт в ярость.

Я посмотрел на спящего великана.

– А-Ки, он же нам этого не простит! А ты ещё и китаец, ну… чёрт побери, он не постесняется тебя повесить на ближайшей…

Я посмотрел на испуганное лицо А-Ки и осёкся. Он ничего не понимал, но наверняка видел, что я встревожен и расстроен. Я подумал о том, как это выглядело с его стороны. Он услышал мой крик и выбрался из своего укрытия, вооружившись лопатой. Чтобы спасти меня, А-Ки готов был рискнуть своей шкурой. И в итоге сохранил мне деньги, возможность вернуть Сару и, чего уж там, наверное, и жизнь. Кто знает, на что способен человек вроде мистера Бишопа?

Я подошёл к А-Ки, забрал у него лопату и отставил в сторону, а потом протянул ему руку. Он на секунду замешкался, но быстро сообразил, что от него требуется, и пожал её.

– Спасибо, А-Ки, – сказал я, и он немного расслабился. – Ты очень храбро поступил. Хотя, конечно, с медведицей это не сравнится, но впечатляет не меньше.

Мистер Бишоп что-то промычал и дёрнулся, а потом снова замер.

Неподалёку скрипнула дверь. Кто-то вышел на улицу. Я затаил дыхание. Послышались ворчание, звон стекла, и дверь снова закрылась. Всё стихло. Только с улицы доносились крики и стук колёс.

– Ладно, А-Ки. Надо занести его внутрь, пока никто не увидел. Ты хватаешь одну ногу, я – вторую.

Ничего тяжелее я в жизни не перетаскивал. Поднять такого здоровяка мы не могли, даже вдвоём. Эту тушу и тащить-то было сложно. Мы взяли мистера Бишопа за громадные ножищи и потянули через крыльцо в хижину, прилагая нечеловеческие усилия. Руки волочились у него за головой, как будто кто-то держал его на прицеле. Он зацепился плечами о дверную раму, и А-Ки по инерции отлетел вперёд на кучу верёвок, брошенных на полу.

Я стоял, тяжело дыша, и ждал, пока А-Ки выпутается и поднимется на ноги.

Он постоял секунду, а потом скривился и как начал ругаться по-китайски сдавленным, тонким голосом.

– Что такое? – прошептал я, пытаясь его успокоить.

Он протянул мне какой-то предмет. В свете огня из камина я увидел, что это сапог Эзры Бишопа.

– Так, и что… – Тут мне в нос ударила жуткая вонь, и к горлу подкатила тошнота. – Ничего ж себе! – Я закашлялся и прикрыл нос ладонью. – Хуже запаха я не припомню, а мне приходилось чистить туалет мистера Гриссома!

А-Ки всё ещё заходился китайской бранью, морщил нос и жмурился.

– Натяни его обратно на ногу, А-Ки! Скорее! – Стараясь не дышать, я показал на ногу Эзры Бишопа. Из дыры в носке выглядывал толстый волосатый палец.

А-Ки, ворча и кряхтя от отвращения, надел на него сапог, мы затащили здоровяка в хижину и притворили дверь. Он уже начинал шевелиться и стонать. Надо было срочно что-то придумать.

Мне на глаза попались верёвки, на которые плюхнулся А-Ки. Я огляделся и увидел крепкий столб посреди комнаты, который поддерживал балку на потолке.

Папа много чему меня научил, в том числе завязывать узлы. «Мужчина должен разбираться в узлах и верёвках», – говорил он, и сейчас я был ему за это очень благодарен.

Мы поспешно перетянули мистера Бишопа к столбу и усадили. Он теперь стонал без перерыва, и голова у него моталась из стороны в сторону. Времени оставалось мало. Я быстро связал ему руки за спиной и примотал верёвкой к столбу. И ещё на всякий случай обмотал его за пояс и связал ноги, чтобы он не мог ёрзать и пинаться.

Я не сомневался в узлах, которым меня научил папа: Эзра Бишоп из них не выпутается.

Он должен был очнуться с минуты на минуту, но я решил сначала кое-что проверить.

– Жди здесь, – сказал я А-Ки и побежал к двери. Ему явно не хотелось оставаться наедине с Эзрой Бишопом, пусть и связанным, но я пообещал скоро вернуться.

Я подбежал к конюшне и распахнул дверь. Мои страхи подтвердились.

Там стояли две лошади. Крепкую гнедую я узнал – на ней мистер Бишоп приехал в Олд-Мишн. А вторая, серая кобыла, была совсем старая, с прогнутой спиной. Даже в темноте было видно, что ей недолго осталось. Наверняка её и собирался мне всучить Эзра Бишоп, если бы я согласился на его предложение. Грязный обманщик.

Когда я вернулся в хижину, он всё ещё был без сознания. А-Ки держался как можно дальше от нашего пленника. Он забрал с крыльца лопату и крепко сжимал в руках, готовый к бою.

– Отлично, – с улыбкой сказал я и закрыл за собой дверь, лихорадочно соображая, как поступить. Когда Эзра Бишоп очнётся, он будет злее целого роя ос, но мне до смерти надо было кое-что из него вытянуть. – Что для него важнее всего? – проговорил я, размышляя вслух. Ответ пришёл почти сразу. Я бросился искать по захламлённой хижине то, ради чего Эзра Бишоп наверняка был готов сделать всё что угодно.

И нашёл – в большом кожаном чехле в седельной сумке под кроватью.

Деньги. Я их посчитал. Поездка мистера Бишопа удалась на славу. На покупке и продаже лошадей он заработал больше шестисот долларов. Бумажки были всякие, от одного доллара до нескольких хрустящих сотен.

Я пододвинул табурет к камину и уселся лицом к мистеру Бишопу, положив кожаный чехол себе на колени. А на него – папин револьвер. И стал ждать. А-Ки поставил рядом стул и сел, не выпуская лопату. Из нас получилась та ещё парочка. Мы сидели в полной тишине перед жутким здоровяком с лоснящейся чёрной бородой, жирным пузом и начинающим проявляться синяком в форме лопаты на лице. И ждали, когда он очнётся.

И он очнулся.

Не медленно, как я ожидал.

А резко дёрнулся, дрыгнул ногами и распахнул глаза.

И растерянно заморгал, отрывисто дыша через нос.

– Что, чёрт возьми, здесь происходит?! – закричал он, поморщился и добавил уже тише: – Ох, боже, моя голова!

– Много времени это не займёт, сэр. Мы ничего вам не сделаем, по крайней мере без причины. Просто скажите, где моя лошадь.

– С какой это радости? – проворчал он, щурясь от головной боли и не повышая голоса.

– С такой, что я вежливо вас спрашиваю, сэр, и вам незачем это скрывать. Скажите, где она, и мы уйдём.

– Интересные у тебя понятия о вежливости, малец. Я сижу тут связанный, башка трещит так, что и бизон бы не выдержал. Что мне мешает закричать на всю улицу и позвать на помощь?

Я взял револьвер и поднял руку, держа его спокойно и как будто немного небрежно. Не то чтобы я прямо целился в Эзру Бишопа, но беспощадное дуло всё же смотрело в сторону его вонючего тела.

– Вот это, сэр.

– Брешешь. Ты не…

– Знаю-знаю, сэр, – перебил его я. – Сейчас вы скажете, что я не посмею выстрелить. Что я всего лишь мальчишка и всё такое. Я это уже слышал. Был уже один до вас, который ошибался, и вы тоже ошибаетесь. – Глаза мистера Бишопа расширились, а я нервно сглотнул. Приходилось блефовать и нельзя было дать ему поймать меня на лжи. – Вы вор и обманщик, сэр. Забрали мою кобылку, обхитрили индейцев, меня хотели обвести вокруг пальца. Вряд ли кто расстроится, если вас найдут с пулей во лбу. А ребёнка не станут обвинять в том, что он пытался защититься от жестокого негодяя. Всегда можно сказать, что вы мне угрожали. – Я понизил голос и смерил мистера Бишопа, как мне представлялось, холодным и кровожадным взглядом. – На вашем месте я бы не повторял ошибки мистера Гриссома, который без спросу продал мою лошадку. Он тоже мне не верил.

По моим словам можно было подумать, будто я застрелил мистера Гриссома, и это оказалось мне только на руку. Пусть Эзра Бишоп решит, что я уже убивал.

Он сощурился и кивнул на А-Ки.

– А это ещё кто?

– Мой приятель, А-Ки. С ним шутки плохи, сразу предупреждаю. Вы и сами уже на себе испытали его отменное владение лопатой. – Я вытянул ногу и показал ему разодранную штанину и запёкшуюся кровь. – Это меня медведица у перевала Колокум хватанула. Я уж думал, мне конец, а тут подоспел А-Ки. Теперь эта гризли никому не докучает. А-Ки у нас знает тайные боевые искусства Востока, и ему лучше не переходить дорогу.

Мистер Бишоп побледнел. На лицо ему падали отблески огня из камина. Его взгляд метался между А-Ки и царапинами на моей ноге.

– Гризли, говоришь?

– Верно. Так что, где моя лошадь?

Он прокашлялся.

– Ну, малец, я так сразу не вспомню. Сильно вы меня по голове прихватили. Может, парочка зелёных помогла бы…

Видно, мистер Бишоп был такой человек, что пытался получить выгоду в любой ситуации, когда его, связанного, держали на мушке двое жестоких малолетних убийц. Я помолчал пару секунд и ответил:

– Да, может, деньги нам и правда помогут.

Эзра Бишоп жадно улыбнулся и облизал губы, но улыбка тут же погасла, когда я приподнял его же собственный кожаный чехол.

– Это моё! – завопил он, тут же сморщился от боли и добавил уже тише: – Это моё. Не станешь же ты забирать мои деньги?

– Нет, сэр. Уж вора из меня мама точно не вырастила. Ни цента у вас не возьму. – Я выудил из чехла пять долларов и небрежно поднёс к камину. – Только вот я очень неуклюжий. Мало ли, вдруг случайно уроню ваши трудом и потом заработанные денежки в огонь?

– Ты не посмеешь.

Я дёрнул запястьем и выпустил бумажку из пальцев. Она упорхнула к языкам пламени, но упала с краю, на мерцающие угольки. Края загнулись и почернели, и сама банкнота начала медленно темнеть.

– Маленький мерзавец, – прошипел Эзра Бишоп.

– Что вы сделали с моей лошадью, мистер Бишоп?

– Ты и твой грязный дьяволёнок вломились ко мне…

Он осёкся, когда однодолларовая купюра влетела прямо в огонь и тут же обратилась в пепел.

– Это за то, что вы нагрубили А-Ки. Я здесь вижу только одного дьявола, и он, к счастью, крепко связан. – Я достал десять долларов и показал ему. – Ну что, мистер Бишоп, вы собираетесь отвечать?

Он закусил щёку изнутри, так сильно, что я бы не удивился, если бы у него по подбородку потекла струйка крови. Взгляд у него теперь был вдвое более яростный и злой, чем у мамы-гризли. Я отчаянно молился, чтобы узлы выдержали и мне не пришлось стрелять.

– Продал я её, – процедил Эзра Бишоп сквозь зубы.

– Когда?

– Сегодня после полудня.

– Кому?

– Одному мужику.

– Я и сам догадался, что это был мужчина. Назовите имя, мистер Бишоп. – Я поднёс бумажку в десять долларов ближе к огню.

– Джон Кэмпбелл! Его звать Джон Кэмпбелл!

– Отлично. Где он живёт?

– Да чёрт его знает!

Я смял банкноту в кулаке и занёс руку для броска.

– Нет! Не знаю я, где он живёт! Он тоже торгует лошадьми, долго на одном месте не задерживается. Я всех ему и продал!

Я скрипнул зубами. Ну конечно. Опять спешка, опять погоня, опять я упустил свою милую Сару.

– Хорошо, сэр. И куда этот мистер Кэмпбелл направляется?

– Ну хватит, парень, не могу же я посадить ему на хвост двух диких зверёнышей. Пострадает моя репутация!

– Ваша репутация воняет сильнее ваших носков, мистер Бишоп. Вы бы лучше беспокоились о деньгах. – Десятидолларовая бумажка влетела в огонь, как обречённая зелёная птица. Эзра Бишоп взвыл, будто его полоснули ножом.

– Ладно-ладно, хватит уже! Я всё скажу! Он едет в Уолла Уоллу через Якиму, собирается продать весь табун Карлу Расмуссену. Расмуссен регулярно отправляет западных и индейских лошадей на поезде на восток. Выручка там с них что надо. Кэмпбелл должен встретиться с ним в Уолла Уолле через семь дней.

Меня словно обдало зимним ветром. Чтобы мою милую Сару затолкали в тесный вагон и увезли за много миль отсюда?! Это уже слишком.

Я выпрямился, и чехол с деньгами плюхнулся на пол. Мистер Бишоп ошалело и злобно взглянул на меня.

Я подобрал с пола какую-то тряпку и подошёл к нему.

– Нехорошо выйдет, если вы начнёте вопить, как только мы шагнём за порог. Открывайте рот, сэр.

– Ты собираешься мне его заткнуть?! Ну ты и подлый, бессердечный…

– Нет, сэр. Будь я подлым и бессердечным, я бы взял ваш носок.

– Но мне надо в туалет и…

– Уж вы извините, – ответил я, впихивая тряпку ему между зубами, – но, думаю, денег на новые штаны у вас хватит.

Я начал завязывать узел ему на затылке, когда А-Ки что-то торопливо проговорил.

Он встал и медленно подошёл к мистеру Бишопу, держа в руках лопату.

Тот выплюнул тряпку и прохрипел:

– Чего ему надо?

Я не ответил, потому что сам не знал.

А-Ки опустился на колени, пристально глядя мистеру Бишопу в глаза, и перехватил лопату. Пленник вздрогнул, но лопата мирно приземлилась у его ног. А-Ки выудил из кармана свою чёрную птичку. И снова, вот уже в пятый раз, протянул на ладони и стал тихо что-то рассказывать. И, как всегда, этот рассказ закончился таинственным вопросом.

– Боже, о чём это он? – пробормотал мистер Бишоп.

Я, конечно, и сам понятия не имел. И многое бы отдал, чтобы узнать, о чём говорит мой друг. Очевидно, он тоже что-то искал. И ради этого готов был даже опуститься на колени рядом с дьяволом. Вот только цель его оставалась для меня такой же неясной, как его слова.

Не получив ответа, А-Ки спрятал птичку обратно в карман, взял лопату и отошёл в сторону.

Я снова заткнул мистеру Бишопу рот кляпом и завязал концы на затылке.

Он сердито что-то проворчал. Я сел перед ним и посмотрел ему в глаза.

– Знаю, сэр, вы очень злитесь, но всё-таки при вас остались и жизнь, и деньги. Бьюсь об заклад, на моём месте вы бы не были так щедры.

Он угрюмо на меня посмотрел, и я продолжил:

– Дров в камине на ночь хватит, и мы пошлём кого-нибудь вас развязать, когда будем уезжать из города. Считайте, что вам повезло, и даже не думайте нас преследовать. Во второй раз вы так легко не отделаетесь, клянусь. Сегодня я сдержал А-Ки, но эту гремучую змею сложно долго не подпускать к добыче. Страшно подумать, что он с вами сотворит, если снова увидит.

Эзра Бишоп посмотрел на А-Ки и лопату, и у него на лбу выступили бисеринки пота. А-Ки понял, что мы говорим о нём. Он растерянно перевёл взгляд с меня на здоровяка и одарил нас неуверенной, робкой улыбкой, которую в неверном свете огня из камина вполне можно было принять за оскал ягуара, особенно когда страх застилает глаза.

– Боже, – прошептал я, – сердце у него холодное и чёрное, как остывшая головешка. Он уже представляет себе, как с вами расправится. – Эзра Бишоп поёжился. Я похлопал его по плечу и прошептал ему на ухо: – Лучше держитесь от него подальше, сэр.

А потом выпрямился и повернулся к А-Ки.

– Пойдём, А-Ки. Нам пора.

Он бросил лопату, и она с грохотом упала на дощатый пол. Эзра Бишоп аж подпрыгнул и торопливо поджал колени к груди.

Индейская лошадка стояла снаружи, залитая лунным светом. Она подошла ко входу в хижину. Наверное, потеряла нас. Я огляделся и увидел на крыльце тёмную тонкую плеть. Она лежала на бочке, словно свернувшаяся в клубочек змея. Наверняка ею этот дьявол мистер Бишоп хлестал мою Сару. И кто знает, сколько ещё беззащитных лошадок! Я забрал её и намотал на плечо.

А-Ки посмотрел на меня, и я пожал плечами.

– Иногда сам Бог велит забрать то, что другим наносит вред.

Мама с папой точно со мной согласились бы.

Я вздохнул. Тело ломило от усталости. Всё это время я думал, что догоню Эзру Бишопа – и на этом моё путешествие закончится. А теперь, после всего, что мне пришлось пережить, выяснилось, что это ещё не конец. Надо пройти ещё много миль и отыскать другого торговца лошадьми.

Конечно, этим меня не остановишь. Всё-таки моей целью было найти не Эзру Бишопа, а Сару. И я готов был хоть в ад спуститься, лишь бы вернуть свою кобылку.

Я похлопал А-Ки по плечу и шагнул к индейской лошадке.

– Поехали. Нагоним мистера Кэмпбелла на пути к Уолла Уолле.

Глава 12

Мы ехали по главной дороге Элленсберга, и мыслями я был уже на полпути к Уолла Уолле, когда вдруг вспомнил, что лошадь-то не наша. Я выругался себе под нос и остановился. Конечно, легко сбежать из города ночью на этой крепкой индейской лошадке. Меня не найдут, и никто ничего не узнает. Только в голове эхом отдавался голос мистера Строуна: «Сколько всего отняли у этого народа белые люди!»

– Простите, сэр? – окликнул я прохожего в крепких сапогах и широкополой шляпе шахтёра. – Вы не знаете, где контора индейского посредника?

– Индейского? – протянул он с пьяной улыбкой. – Тебе бы китайский не помешал! – Он ткнул пальцем в А-Ки и расхохотался.

Я прикусил язык, чтобы не наговорить ему чего не следовало.

– Да, сэр, но, может, вы всё-таки знаете, где индейский?

Он рыгнул и почесал живот.

– Знаю, а как же. Это тебе Джед Холкомб нужен. Ты правильно едешь. Так дальше и езжай до поворота направо и к последнему зданию перед выездом из города.

– Спасибо, сэр.

Контора индейского посредника располагалась в отдельном деревянном домишке на самом краю Элленсберга, вместе с загоном для лошадей и конюшней. Свет в окнах не горел, и стояла полная тишина, но я всё равно постучал. Послышался шорох, и дверь распахнул дядька с подкрученными чёрными усами и в красном комбинезоне, который закрывал всё тело от шеи до лодыжек. В руке он держал шипящую масляную лампу.

– Извините, что стучим среди ночи, сэр. Я Джозеф Джонсон. А вы, наверное, Джед Холкомб, индейский посредник?

– Вроде с утра им был. А тебе чего надо, сынок? Я уже собрался ложиться.

– Я обещал вождю Джорджу оставить у вас его индейскую лошадку. Он мне её одолжил до Элленсберга и приедет забрать через пару дней.

– Джордж одолжил тебе лошадь?

– Да, сэр, на время. Если вы сейчас не можете, я сам поставлю её в стойло и пойду дальше своей дорогой.

Джед Холкомб склонил голову набок и почесал усы.

– С чего это старик Джордж так расщедрился? Он мой друг, и я знаю, что сердце у него большое, но он не из тех, кто раздаёт лошадей незнакомцам, и уж тем более детям.

– Долгая история, сэр.

Он шагнул в дом и поманил меня рукой.

– Подозреваю, что интересная. Заходи, расскажешь.

– Я не один, сэр, – ответил я, не сдвинувшись с места. Мне уже порядком надоело, что все смотрят сверху вниз на А-Ки. – Только оставлю вам лошадь – и уйду.

Он заглянул мне за плечо и увидел А-Ки – тот стоял рядом с нашей лошадкой, – но его лицо не потеряло дружелюбного выражения.

– Да он ещё меньше тебя! Думаешь, у меня места для вас не найдётся? Оставьте лошадку в загоне и проходите в дом.

Через пару минут мы с А-Ки уже сидели на чурбаках у камина и жевали тушёную картошку с мясом, оставшуюся у мистера Холкомба с ужина. Мясо было жёсткое, и разжевать его удавалось только раза с пятого, но мой пустой желудок обрадовался и такому.

– Большое вам спасибо, сэр, – сказал я. – Мы уже несколько дней почти ничего не ели.

– Не за что, сынок. Ну так что, как ты заполучил у Джорджа эту лошадку?

Я рассказал ему всё по порядку, начиная с мистера Гриссома в Олд-Мишн. Только не стал упоминать, как у меня штаны съехали и как А-Ки падал с лошади в грязь. История получилась, честно говоря, довольно захватывающая. Когда я дошёл до части с Эзрой Бишопом, тоже опустил пару деталей: лопату, револьвер, верёвки и кляп. Сказал только, как узнал от мистера Бишопа, что он продал мою кобылку мистеру Кэмпбеллу, а тот теперь едет с ней в Уолла Уоллу через Якиму.

Джед Холкомб присвистнул.

– Да, насыщенные у вас выдались деньки. – Он серьёзно на меня посмотрел. В его глазах отражалось пламя камина. – Эта лошадка много для тебя значит, да?

Я сглотнул комок в горле.

– Словами не передать, как много, сэр. У меня никого нет, кроме неё.

– Понимаю, сынок. Уверен, Джон Кэмпбелл тоже поймёт. Душа у него добрая. Человек он честный и индейцев никогда не обманывает. Расскажи ему свою историю, и он продаст тебе твою лошадь. Для тебя сейчас главное – успеть перехватить его в Якиме. И я, пожалуй, знаю как. Отправишься прямо с утра.

– С утра? Я хотел пойти уже сегодня.

Мистер Холкомб помотал головой.

– А смысла нет, сынок. Мистер Кэмпбелл уже далеко. Пешком, да ещё в темноте, ты его не нагонишь. Есть у меня идейка, как тебе в сто раз быстрее добраться до Якимы. Ещё успеешь выспаться и позавтракать.

Он встал и забрал наши пустые миски.

– Кровать у меня одна, но вы можете лечь в конюшне. Свежее сено даже мягче моего старого матраса, и одеял я вам принесу, так что не замёрзнете.

Я собирался возразить, что хочу сразу побежать в Якиму, за Сарой – она была так близко, что я буквально чувствовал, как меня зовёт её сердце, но слова «сон» и «одеяло» умерили мой пыл, и я уже готов был растечься по мягкому сену. Да и слово «завтрак» пришлось по вкусу моему желудку.

– Спасибо, сэр. Мы очень вам благодарны.

Мистер Холкомб махнул рукой на А-Ки, который молча сидел на бревне.

– Он вообще разговаривает?

– Только с медведями, сэр.

Мистер Холкомб улыбнулся.

– Ясно. Ну что, идите спать. Завтра вас ждёт то ещё приключение.

⁂

Утро наступило рано и встретило нас холодом. Когда мистер Холкомб пришёл нас будить, нам с А-Ки совсем не хотелось вставать, но мы понимали, что пора. Солнце едва показалось из-за гор, когда мы пустились в путь, наскоро позавтракав. Только Джед Холкомб повёл нас не вверх по холму, куда бежала дорога в Якиму. Покинув Элленсберг, мы свернули на тропу для повозок с двумя колеями – она шла через зелёное пастбище. Мы бодро шагали, выдыхая серебристые облачка пара.

– Кэмпбелла вам уже не догнать ни пешком, ни на лошади, – говорил мистер Холкомб. – Дорога почти всё время в гору, и местность такая – чёрт ногу сломит. Вон она огибает горы Тинауэй, видите? Но вы идёте налегке, а значит, можете срезать путь. Доберётесь до Якимы прямо через горы. По реке.

– По реке, сэр?

– Уж поверь мне. Напрямую, через каньон Якима. Река быстрая, но не слишком бурная. А я как раз знаю, где достать лодку.

– Хорошо, сэр. Спаси… – Слова благодарности застряли у меня в горле, и я резко затормозил. А-Ки – он шёл за мной – врезался мне в спину и охнул.

Мистер Холкомб обернулся.

– Что такое, сынок?

Я показал пальцем на одинокую рощицу чуть в стороне от дороги. Голос у меня дрожал и звучал слабо, совсем не по-взрослому, но сейчас меня это не беспокоило.

– Вон там… Это же кладбище?

– Да, да, небольшое. Для поселенцев и тех, кто был у нас проездом и умер в Элленсберге.

Я сглотнул. В утреннем полумраке я не сразу понял, где мы. С тех печальных дней прошло около года, и воспоминания остались смутные, обрывочные. А теперь я узнал это место. Вот уже во второй раз за эти четыре дня пустынное кладбище заставило меня ненадолго прервать погоню.

– Вы идите вперёд, – тихо произнёс я. – Я вас догоню. Только сбегаю туда на минутку.

– Там могила кого-то из твоих, сынок?

– Да, сэр. – Я шагнул с дороги в высокую траву. – Две.

Я быстро их нашёл. На могилах были не простые доски, как у бедного папы. А ровные, красивые камни. Даже с гравировкой. Папа чуть ли не все оставшиеся деньги на это потратил.

На одном было написано: «Аделаида Джонсон. 1860–1889. Любимая мать и жена».

А на соседнем: «Кэти Энн Джонсон. 1883–1889. Нежная дочь и сестра».

Я упал перед ними на колени.

Перед мамой с её реками, рассказывающими истории.

Перед Кэти с её снегом из перьев ангелов и кострами в небе.

Как и на папиной могиле, я ничего им не сказал. Моё горе было слишком велико. Перед глазами пронеслись воспоминания. Безграничная мамина доброта. Её родной, дорогой сердцу запах. Ощущение того, как она водит кончиками пальцев по моей спине. Кладёт влажную тряпку на мой горячий лоб. Поёт колыбельную тёмными вечерами.

А моя милая сестрёнка, моя нежная Кэти! Её солнечная улыбка. Её тонкий голосок, тихое пение. Её крепкие, душевные объятия. Казалось, я слышал, как она зовёт меня по имени. Видел её блестящие ярко-голубые глаза. Малышка Кэти никогда не стеснялась повторять, как сильно меня любит. До самого конца.

Тиф забрал их быстро. Мы остановились здесь, в Элленсберге, в надежде, что они отдохнут и выздоровеют, но лучше им не становилось. Только хуже. Папа места себе не находил. Неделю почти не спал, всё ухаживал за ними. А меня просил не подходить, чтобы я не заразился. Хотя, конечно, меня было не удержать. Тем более когда я слышал, как Кэти шепчет моё имя. Мы всегда спали вместе, и без меня она не могла уснуть. Так что я ложился рядом с ней, такой маленькой, дрожащей, измотанной, и позволял ласково щипать мне шею – это помогало ей скорее забыться сном.

– Я люблю тебя, мой Джозеф, – хрипло шептала она.

– И я тебя, сестрёнка, – отвечал я, глядя, как её веки медленно закрываются.

А одной ночью мы сказали друг другу ровно те же самые слова, и она ровно так же задремала, но утром не проснулась. Папа, весь в слезах, поспешно унёс её, завернутую в одеяльце, из повозки, чтобы мама не успела увидеть. Наружу выбивались её светлые кудри. Я тогда сидел у костра. А когда их увидел, понял, что это моя милая Кэти, мёртвая, холодная, и закричал, и заплакал.

А следующей ночью умерла мама. У неё весь день держался жар, она бредила, была почти в беспамятстве – потому так и не узнала, что Кэти больше нет. И счастье, что не узнала. Так ей, наверное, легче было уйти. Мы с папой остались одни. Только я и почерневший от горя отец. И конечно, наша любимая лошадка. Которой мама дала имя Сара. Которая вставала на дыбы перед чужаками и терпеть не могла сёдла, но вела себя смирно, как овечка, когда на неё сажали Кэти. Которой Кэти плела венки из полевых цветов и надевала на шею. Только я, папа и Сара.

А потом – только мы с Сарой.

А потом – только я один.

Плечи у меня задрожали, и я зашёлся рыданиями, стоя на коленях перед своей семьёй.

Сзади послышались шаги. Я попытался взять себя в руки. Вытер глаза и обернулся. Там стоял А-Ки, неподвижный, словно статуя, со сжатыми губами.

Я прокашлялся, всхлипнул и отвернулся, чтобы он не увидел, как я плачу.

– А-Ки, – сказал я хриплым, дрожащим голосом. – Это моя сестрёнка, Кэти.

А-Ки шагнул вперёд, и краем глаза я заметил, как он торжественно, медленно поклонился.

– А вот здесь… – Мне было тяжело продолжать, но если ты должен что-то сделать, то лучше не медлить и сразу за это взяться. – Здесь лежит моя мама.

– Мама, – эхом отозвался А-Ки.

Видно, это слово он знал. Услышал где-нибудь. Он произнёс его тихо и с лёгкой грустью, как будто вкладывая в него и что-то своё.

А-Ки снова поклонился, на этот раз ниже.

– Мама, – повторил он и произнёс небольшую речь на китайском.

У его языка было забавное свойство – слова как бы скакали вверх и вниз, ускорялись и замедлялись. Где-то в середине я разобрал своё имя – Джозеф. Хотя ясно было, что обращается он не ко мне, а к моей маме. Не знаю, о чём именно он вещал, но голос у него звучал тихо, мягко, и говорил он с уважением.

Вот тогда я особенно его полюбил за те добрые слова для моей мамы, уж что бы он там ни говорил. А-Ки умолк, отвесил ещё один поклон и шагнул назад. Я вытер нос и подошёл к нему. Так мы стояли рядом и смотрели на два надгробия.

Когда мама и сестра умерли, моё детство закончилось. Папа был убит горем, и никто обо мне не заботился так, как мама. Пришлось заботиться о себе самому. И о Саре. Я очень изменился с тех пор и сейчас особенно сильно это ощущал. Хотя в то же время в чём-то я остался прежним. Да, потеря мамы и Кэти сделала меня взрослее и жёстче, но доброта, которую они воспитали в моём сердце, никуда не исчезла. И моё сердце шептало, что я должен вернуть Сару. Она не только моя лошадь, но и их тоже. Вся семья, что у меня осталась. А родные должны стоять друг за друга.

Я наклонился и поцеловал камень на маминой могиле. Он был шершавый, но нагретый утренним солнцем.

– Пока, мама, – прошептал я и провёл пальцами по выгравированным словам «любимая мать».

Потом шагнул в сторону и поцеловал надгробную плиту Кэти. Она тоже была тёплой. Я нащупал два слова: «нежная» и «сестра».

– Пока, Кэти. Я люблю тебя, сестрёнка.

⁂

Джед Холкомб ждал нас у реки с угловатым старым каноэ длиннее повозки, в которой наша семья приехала на запад. Он уже стащил нос в воду и сам уселся на него.

Мистер Холкомб наверняка заметил, что глаза у меня красные, но из вежливости ничего не сказал.

– Вот твой шанс вернуть лошадь, – произнёс он, указывая на лодку.

Я подошёл и окинул её взглядом. Это было индейское каноэ, вырезанное, выдолбленное и выжженное из крепкого ствола. На дне лежали вёсла. Я с сомнением посмотрел на мистера Холкомба.

– Знаю, эти долблёные каноэ выглядят ненадёжно, но они прочнее речных камней, – успокоил он меня. – На нём вы легко спуститесь вниз по реке, не бойся.

– Чьё оно?

– Об этом тоже не переживай. Оно тут много лет собирает листья и крысиные гнёзда.

Наверное, он заметил мою неуверенность, потому что встал и посмотрел мне прямо в глаза.

– Ты хороший мальчик, сынок. Даю тебе слово – это не воровство.

Я ему верил. Он был, похоже, человек добрый. Папа таких любил. Я достал вёсла и протянул одно А-Ки.

– И как этим управлять?

– Управлять? Садишься в лодку и ведёшь её вниз по течению. Помогаешь вёслами. Где сложнее – пригибаешься ко дну и держишься крепче. Об остальном река сама позаботится. Только осторожнее со сплавными заторами. Это сплошные островки из брёвен. Их обходите. Если попадёте в такой затор, вас утянет под воду, и даже на помощь позвать не успеете.

Я залез в каноэ и сел спереди, опустившись на колени. А-Ки устроился за мной. Я никогда не видел его таким напуганным. Даже с медведицей и Эзрой Бишопом он выглядел спокойнее.

– Плавать умеешь? – спросил я.

Он, конечно, только поморгал в ответ.

– А ты? – уточнил Джед Холкомб.

– Нет, сэр.

Он скривил рот.

– Что ж… тогда постарайся не выпадать из лодки, сынок. Держи нос так, чтобы он смотрел вниз по течению, и беспокоиться будет не о чем. В основном река, насколько я знаю, смирная и мелкая. Через пару часов уже будешь в Якиме со своей лошадкой.

– Спасибо, сэр. Я вам очень обязан.

– Ничем ты мне не обязан! Знаешь, в детстве у меня тоже была лошадь. Крупный рыжий жеребец. Я его назвал Грантом, в честь генерала. Был мне как брат. Если бы Гранта у меня украли, тоже всё бы сделал, чтобы его вернуть. Такому мальчишке, как ты, нужна хорошая лошадь. А хорошей лошади нужен такой мальчишка, как ты. Надеюсь, у тебя всё получится. Удачи!

Он уже хотел спустить нас на воду, когда я вдруг кое-что вспомнил.

– Подождите, сэр! Эзра Бишоп! Вы должны его освободить!

– Освободить? Ты это о чём?

Я торопливо всё ему объяснил и добавил:

– Так что не могли бы вы к нему сходить? У него там ни еды, ничего, и связал я его крепко.

Мистер Холкомб посмотрел на меня, и под его большими чёрными усами заиграла улыбка.

– Сынок, я с радостью посмотрю на Эзру Бишопа с кляпом во рту и связанного по рукам и ногам. Честное слово, у меня уйма времени уходит на то, чтобы улаживать его конфликты с индейцами. Он вечно их обманывает, пристаёт к их женщинам, а юнцам наливает виски. Буду только рад разобраться с твоим пленником. Правда вот… – Он задумчиво почесал подбородок. – Я обещал заглянуть к одному другу на обед. И о той индейской лошадке надо позаботиться. Боюсь, раньше ужина я до него не дойду. – В его глазах мелькнул озорной огонёк, и он заговорщически мне подмигнул. – Ну, в любом случае никуда он не денется, а?

С этими словами Джед Холкомб столкнул нашу лодку на воду. Каноэ угрожающе накренилось, но не перевернулось. Я взялся за весло, чтобы направить нос вниз по течению.

И каноэ, покачиваясь из стороны в сторону и подпрыгивая на волнах, понесло нас вниз по реке к моей лошадке.

Деревья на берегу уже нарядились в великолепную осеннюю листву. Вода бурлила и нашёптывала нам историю о надежде и приключениях. На верхушках гор сверкал снег. Может, там тоже летали ангелы?

Впервые за долгое время я смог немного расслабиться.

Впервые за долгое время я почувствовал, что приближаюсь к своей милой Саре.

Глава 13

Да, долблёное индейское каноэ было прочным, тут не поспоришь, но плыть на нём оказалось непросто. Оно всё время дёргалось и подпрыгивало на воде, как ему вздумается. Казалось, не мы им, а оно нами управляет, а нам остаётся только держаться крепче.

Красивее каньона Якима я ничего в жизни не видал. По обеим сторонам возвышались холмы, и река неслась прямо между ними, извиваясь по узкой долине. В некоторых местах, где подножия холмов входили прямо в воду, она сужалась, в других, наоборот, расширялась, и на её берегах стояли хижины и усадьбы. Повсюду росли деревья, самые разные: дрожащие осины, широколистные клёны с красно-оранжевыми кронами, мощные сосны с вечнозелёными иголками. За изгибом русла нам встретилось стадо коричневых лосей. Они переходили реку и, увидев нашу лодку размером с целый ствол, поспешили скрыться.

– Это местечко прямо рай земной, – сказал я, поворачиваясь к А-Ки.

Он посмотрел на меня и вопросительно склонил голову набок. Тогда я развёл руки, словно хотел обнять весь мир, и широко ему улыбнулся. Он всё понял. Улыбнулся в ответ, кивнул и произнёс пару слов на китайском.

Лучше бы мы с папой попытались осесть здесь, в каньоне Якима. Тогда не было бы никакой поездки через холмы и перевал Колокум, повозка не перевернулась бы и не раздавила папу. Мы бы жили здесь, в раю, и часто навещали могилы мамы и Кэти. От этих печальных мыслей мне стало очень тяжело, и я отбросил их в реку. Может, она расскажет эту историю кому-нибудь ещё, кому та не покажется такой грустной, потому что он не узнает, как всё было на самом деле.

Каноэ быстро неслось вниз по течению. У меня уже болела шея оттого, что я постоянно крутил головой, любуясь прекрасными видами. А сердце радостно стучало и наполнялось надеждой, ведь мили, разделявшие меня и Сару, таяли на глазах.

Первый порог неслабо напугал нас с А-Ки. Мы услышали рокот ещё издалека. А потом река превратилась в грозный хаос белой воды и чёрных камней. Каноэ ударилось об один камень, о другой и так резко дёрнулось, что я чуть не вылетел. На нас плеснула вода, дико ледяная. Она попала мне в глаза, промочила до нитки. Лодка начала разворачиваться боком, замедляясь. Я вспомнил совет Джеда Холкомба – держать нос по течению. Теперь мне стал ясен его смысл: если мы врежемся в камень или застрянем вот так посреди реки, точно скоро окажемся под водой.

– Прямо! – крикнул я. – Надо держать лодку прямо!

Я взмахнул рукой, показывая, куда должен смотреть нос. А-Ки кивнул, что-то прокричал в ответ, и мы оба взялись за вёсла, пытаясь провести наше каноэ через порог. Оно брыкалось, словно дикая лошадь, то поднимаясь, то резко ныряя вниз. Я с трудом удерживался на коленях, и мне приходилось то цепляться за борт, то снова хватать весло, когда лодку начинало заносить.

Наконец мы вернулись в спокойные воды и мирный солнечный пейзаж. Я поёжился и перевёл дыхание, а потом оглянулся проверить, здесь ли А-Ки.

Его лицо выражало все мои чувства одновременно: испуг, облегчение, восторг. И видно было, что он тоже продрог до костей.

Он улыбнулся, обнажив зубы, так широко, что глаза у него превратились в две узкие щёлки. Победно вскинул весло и что-то радостно прокричал.

Я рассмеялся и протёр глаза.

– Ага. Да уж, весело было. Я бы, правда, обошёлся без этого веселья.

Мы прошли ещё несколько порогов, и с каждым разом у нас получалось всё лучше. Я бы сказал, что мы более или менее освоились. Было такое, что на мелководье дно каноэ царапали камни, и тогда нам приходилось выпрыгивать и толкать его. Из-за этого и фонтанов брызг мы промокли с головы до ног и особенно остро ощущали холодный октябрьский ветер с гор. Вдруг я снова услышал рокот воды, но более глубокий, мощный, нарастающий. И выпрямился, чтобы разглядеть, что там. Белая пена плевалась и шипела среди камней, а дальше река обрывалась, и конца её не было видно. В груди отдавался грозный рёв высокого порога.

Грести было бессмысленно. Мы отдались на милость реки, а она вовсе не выглядела милостивой. Я бросил весло на дно каноэ, схватил борта обеими руками и взмолился, чтобы А-Ки повторил за мной.

– А-Ки! – завопил я что было мочи. – Готовься! Готовься!

И мы влетели в бурный поток, так стремительно, что мои мысли и чувства не поспевали за происходящим.

Нас швыряло из стороны в сторону, подбрасывало и трясло. Я ничего не слышал и не видел, кроме рокота и брызг. А потом каноэ врезалось в большой камень и опасно накренилось. Оно чуть не перевернулось. Пальцы у меня жгло от того, как сильно я впился в край лодки. Моё лицо висело в паре дюймов от чёрной голодной воды. Я завопил от ужаса. А-Ки тоже кричал. Наконец каноэ выровнялось, и мы с дикой скоростью понеслись дальше вниз по течению. Я рискнул оглянуться на А-Ки. Он сидел позади меня, весь мокрый, с широко раскрытыми глазами и побелевшими костяшками.

Бешеный поток не давал нам передохнуть ни на секунду, и сердце отчаянно билось от страха и волнения, готовое в любой момент остановиться. Река крепко сжимала нашу лодку в водяном кулаке и трясла, словно игральный кубик.

К счастью, терпеть осталось недолго. Нос лодки взлетел, и я увидел впереди спокойные воды, лениво бегущие через каньон. Оставался всего один коварный порог, но мне он совсем не нравился. Там яростно бурлила белая вода, падая между двух высоких валунов, а на дне прятались острые камни. За валунами дорогу к желанной гладкой воде преграждал громадный затор из брёвен, шириной чуть ли не во всю реку. Как раз о таком нас предупреждал Джед Холкомб.

– Готов, А-Ки? – крикнул я. – Держись кре…

Мои слова потонули в рокоте воды.

Если сравнивать предыдущие пороги с дикой лошадью, этот больше походил на разъярённое стадо бизонов.

У нас не было шансов.

Мы отлетели в одну сторону, потом в другую. Каноэ поднесло к обрыву между валунами, и нос повис на краю. На секунду мы замерли посреди всеобщего хаоса, а потом ухнули вниз. Уступ был очень крутой, почти отвесный. Нос нырнул обратно и застрял, как стрела в дереве, а мы с А-Ки кубарем полетели в ледяную воду и плюхнулись друг на друга.

Не успели мы оглянуться, как нас понесло вниз по течению. Ноги и руки сплелись, голова то выныривала, то снова уходила под воду. Меня отбросило назад, и я больно врезался спиной в камень. А-Ки закричал, но тут же захлебнулся, и его крик оборвался.

Сумка тяжело висела на шее и тянула меня вниз, но я ни за что бы её не бросил. Там лежали все деньги, на которые я собирался выкупить Сару. Я молотил руками и ногами как мог, но река текла слишком быстро, а у меня уже всё онемело от холода. Я выплюнул воду, набрал полную грудь воздуха и снова ушёл вниз, и меня понесло дальше.

Где-то в круговороте ледяной черноты в меня врезался А-Ки. Он обмяк и совсем не двигался. Я задрожал всем телом, вынырнул и заорал.

Тогда он как будто ожил и вцепился руками в мою куртку, а я схватился за него, и мы помчались вместе вниз по течению этой зверской реки, кашляя и отчаянно хватая ртом воздух. Вдруг, к моему удивлению, мои ноги коснулись дна, и я, всё ещё сжимая А-Ки, замер на месте. И так несколько секунд стоял твёрдо и почти ровно, пока нас не сбило что-то большое и тяжёлое, как вагон поезда. Во мне всё взорвалось болью, нас утянуло под воду, и что-то длинное и тяжёлое придавило меня и не давало всплыть на поверхность. Я догадался, что это нас нагнало индейское каноэ.

Я всплыл сбоку от него и схватился рукой за борт, радуясь, что теперь есть за что держаться. Жадно и отрывисто дыша, я обернулся и увидел А-Ки. Его голова то появлялась, то пропадала чуть впереди и сбоку от меня. Он легко держался на воде – видно, всё-таки умел плавать. Моё дыхание замедлилось, как и стук сердца. Я решил, что самое страшное позади.

И вдруг вспомнил про сплавной затор. Я вытянул шею. Он стремительно приближался. Реку буквально перерезали уродливые ветви и брёвна, а ещё корни деревьев, растущих на берегу. Они напоминали острые кривые зубы. Если застрять между этих зубов, живым уже не выберешься. Только в самой середине я заметил узкую лазейку, и моя лодка мчалась прямо к ней. А вот А-Ки уносило навстречу верной смерти. Он смотрел на меня и поэтому ни о чём не подозревал.

– А-Ки! А-Ки! – завопил я.

Он улыбнулся и помахал мне, явно радуясь тому, что порог остался позади, – как и я ещё пару секунд назад.

– Нет! – закричал я, тыча пальцем ему за спину. – Плыви, А-Ки! Плыви!

Он обернулся, увидел, что ему грозит, и стал усердно, неуклюже грести к берегу, но река его не пускала и несла к брёвнам, готовая поглотить целиком.

– Нет! Сюда, А-Ки! – Я махнул ему свободной рукой. – Плыви на середину! Ко мне!

Он отчаянно взглянул на меня и развернулся, пытаясь подплыть ко мне, пока ещё не поздно.

Только было уже поздно. Я в ужасе понял, что А-Ки неизбежно врежется в брёвна и я его потеряю.

И вдруг вспомнил кое о чём ужасном, но в эту минуту спасительном: о плети Эзры Бишопа.

Она всё ещё была накручена у меня на плечо. Я снял её через шею и вцепился холодной, как у мертвеца, рукой в рукоять.

– Хватайся! – крикнул я и хлестнул чёрным кожаным змеем по воде. Плеть оказалась довольно длинной, футов пятнадцать.

Она упала совсем рядом с А-Ки. Одним отчаянным рывком он ухватился за конец обеими руками. Я дёрнул плеть на себя изо всех сил, которых почти уже не осталось, и стал подтягивать А-Ки к лодке.

Он и сам, перехватывая плеть то одной, то другой рукой, подбирался всё ближе и ближе.

Я видел, что брёвна уже почти касаются его, видел его испуганное, напряжённое лицо, слышал жадный плеск воды, мечтающей затащить нас на глубину, и так яростно дёрнул плеть, что А-Ки выбросило из воды вперёд, ко мне.

Я верил, что у нас всё получится. Правда верил.

Думал, что оттащил его достаточно, что он попадёт не в брёвна, а в узкий проход между ними.

Оказалось, недостаточно.

А-Ки был уже у самой лодки, когда его зацепила подлая коряга. Всё произошло так быстро – я не успел ничего сделать и пронёсся мимо, по узкой полоске чистой воды.

А-Ки остался возле белого пня. Он окликнул меня, а в следующее мгновение я исчез у него из вида.

– Нет! – заорал я.

Плеть натянулась и поднялась над водой, тугая, словно провод. Меня чуть не оторвало от каноэ, но я крепко держался и за борт, и за рукоять. А-Ки издал последний отчаянный вопль и ушёл под брёвна. Под воду.

Я подождал ещё немного. Плеть тянула меня вверх по течению, а лодка – вниз, чуть не разрывая пополам.

А потом плеть обмякла.

Лодка прошла через брёвна и пороги и теперь покачивалась на спокойной воде. Я висел на ней, еле дыша, забыв о том, как мне холодно и мокро. Я думал только о чёрной реке и обмякшей плети, которая больше ни с кем меня не связывала.

До меня донеслись крики диких гусей. Они летели по небу неровным клином.

На берегу горели осенние листья, упавшие с деревьев, умирающие.

По щекам потекли жгучие слёзы.

– Боже… – прошептал я, и меня стал бить озноб. – Боже, я…

Вдруг из воды вынырнул А-Ки, и его шумный, жадный вдох разрезал жуткую, давящую тишину вокруг.

– А-Ки! – взревел я. – А-Ки!

И зашёлся криком радости, таким диким и громким, какой ещё никогда не вылетал из моей груди.

А-Ки плевался, кашлял и глотал воздух. Я дрыгал ногами, пытаясь замедлить лодку. Он подплыл ко мне, схватился за борт и откинул голову назад, закрыв глаза и открыв рот для сладкого воздуха, дарующего жизнь. Я сжал его в объятиях, стараясь при этом не потопить А-Ки и не отпустить каноэ. Я уж думал, что больше никогда его не увижу. Не знаю, как бы я справился с очередной потерей.

Я бросил плеть на дно лодки, в эту минуту безмерно благодарный судьбе за то, что Эзра Бишоп – жестокий негодяй, стегающий лошадей, а я – вор, укравший плеть, и мы с А-Ки начали толкать каноэ к берегу. Когда ноги стали доставать до дна, мы вытащили нос на твёрдую землю, так, чтобы каноэ точно не унесло течением. Я вовремя заметил, что одно весло уплывает, схватил и бросил в лодку. Второе пропало с концами, но я был очень рад, что мы выбрались целыми из этой передряги и не потеряли ничего, кроме весла.

Мы с А-Ки стояли на берегу, дрожа от холода. Река текла перед нами, ни капли не встревоженная тем, что в ней чуть не произошла трагедия. Я открыл промокшую сумку, всё ещё висевшую у меня на плече. Папин револьвер придётся почистить, зато деньги на месте. Как и нож и полоски вяленой лосятины, которые нам дал с собой Джед Холкомб. Я вытащил коробок со спичками. С него капала вода, и было ясно, что спичкам конец.

– Надо как-то высушиться, – сказал я А-Ки, стуча зубами. – А не то простудимся и помрём из-за этой мокрой одежды.

Я отвернулся от реки и окинул взглядом лес. Он выглядел диким и негостеприимным, но потом я заметил столб дыма.

– Идём, А-Ки, это недалеко, – позвал я и побежал туда.

Мы нашли лесную тропу, которая вилась между деревьями, и пошли по ней вдоль реки, а потом свернули на совсем узкую неровную тропку, ведущую наверх, к тому месту, откуда поднимался дым.

Мы вышли на широкую лужайку и увидели бревенчатую хижину, симпатичную и крепкую, с аккуратным крылечком и запасом дров у боковой стены. Маленький ручеёк бежал мимо неё к реке. За домом я разглядел конюшню и загон, по которому гуляла корова. Она безразлично посмотрела на нас, продолжая мирно жевать жвачку. Красиво это было – хижина на лужайке, горы вдали. Такую картину потом вспоминаешь, когда охватывает тоска по дому, даже если видел её всего раз. Нас с А-Ки трясло от холода, и я очень надеялся, что в этой милой хижине живут такие же милые люди.

Я выжал рубашку прямо на себе и постучал в дверь.

Она тут же распахнулась, и я аж отпрыгнул.

На пороге стоял перепуганный ребёнок. Лет пяти, не больше. Казалось, он вот-вот заплачет.

– Вы врач? – выкрикнул он, переводя взгляд с меня на А-Ки и обратно.

– Врач? – переспросил я. Посмотрел на ошарашенного А-Ки. На себя, промокшего до нитки, дрожащего двенадцатилетнего парнишку. – Нет, малыш. Вовсе нет.

– Ну вот! – взвыл мальчишка.

Он хлюпнул носом, и по щекам у него ручьём потекли слёзы. Плечи тряслись от рыданий.

– Что случилось? – спросил я, шагнув к нему. – Что такое?

Он всхлипнул и поднял на меня взгляд. Вид у него был совсем несчастный.

– Мама, – выдохнул он. – Ей плохо! Моя мамочка умирает!

Что ж. Я не собирался больше смотреть, как мамы умирают. И не стал терять время.

– Где она?

Мальчонка шагнул в сторону. Я поспешно стянул грязные сапоги и зашёл в дом.

– Мама! Мама! – горячо прошептал он. – Смотри, кого я привёл!

Я сделал ещё пару неуверенных шагов, дожидаясь, пока глаза привыкнут к полумраку. А-Ки последовал за мной.

Внутри было уютно. Я разглядел каменный камин, стол, плиту, простую мебель. Пол был хороший, дощатый. Ровный и чистый. В углу виднелась широкая кровать из сосны, а на ней лежала, очевидно, больная мама. Лицо у неё было бледное, глаза тусклые и усталые, а прямые каштановые волосы – мокрые от пота, но всё равно я заметил, что она очень красивая.

Она сощурилась, увидела нас и растерянно наморщила лоб. Ей явно было очень больно, но она устало нам улыбнулась.

– О… – Голос у неё был слабый, но она старалась говорить дружелюбно. – Здравствуйте. Кто… вы?

Я стоял посреди комнаты, тяжело дыша, с моей одежды стекала вода, и я не знал, как ответить на такой вопрос.

– Меня зовут Джозеф, мэм. А это А-Ки. Ваш сын говорит, вам плохо?

– Плохо? – Она поморщилась от боли и выждала несколько секунд. – Это не самое подходящее слово. – Она стиснула зубы и снова сделала паузу. – Понимаете, я жду ребёнка. С минуты на минуту.

Глава 14

– Ребёнка? – нервно и немного с надрывом переспросил я.

В списке того, о чём я не имел представления, помощь при родах стояла бы одной из первых.

– Да. Уже дня два всё никак не рожу. Сегодня утром муж поехал за врачом, и… – Её голос оборвался. Она ахнула, выгнула спину, стиснула зубы и зажмурилась от боли.

– Мама! – закричал мальчик, подбежал к ней и взял за руку.

Я застыл, не зная, как быть. С одежды на пол капала вода. Наверное, нам лучше было выйти и не мешаться? Я повернулся к А-Ки, но он в эту же минуту проскользнул мимо и поспешил к кровати.

Я уставился на него разинув рот.

А-Ки подошёл прямо к несчастной и заговорил с ней тем же голосом, каким обращался к медведице, спокойным и умиротворяющим. Мама и сын растерянно за ним наблюдали. Договорив, А-Ки слегка поклонился роженице.

– Что он сказал? – спросила она.

– Понятия не имею, мэм, – честно признался я.

А-Ки огляделся по сторонам, взял со стола кувшин с водой и тряпку и вернулся к кровати. Он намочил тряпку, выжал и положил бедняжке на лоб.

Она немного расслабилась, закрыла глаза и улыбнулась.

– Спасибо.

В эту же секунду её опять пронзила боль, и она застонала сквозь сжатые зубы. Мальчонка снова заплакал, почти беззвучно – только шумно дышал через нос и по щекам катились слёзы.

А-Ки повернулся ко мне и рявкнул что-то на китайском.

Я помотал головой и пожал плечами.

Он показал на котёл у камина, потом на ведро у двери, и я всё понял. Скоро в котле уже грелась вода. А-Ки собрал все тряпки, полотенца и одеяла, какие нашёл в доме, и положил роженице под спину, чтобы её приподнять.

– Джозеф? – прошептала она, пока А-Ки суетился у огня. – Он знает, что делает?

Я постарался изобразить уверенность, чтобы успокоить ее.

– Мэм, мы с ним путешествуем вместе вот уже несколько дней и прошли много миль. Единственное, что у него не получалось, – это держаться на лошади. Так что, думаю, он точно знает, что делает.

Она кивнула и снова зажмурилась от резкой боли. На лбу у неё выступили капельки пота. Она схватила меня за руку и так сильно сжала, что я бы не удивился, если бы у меня треснули кости. Потом ей полегчало, и она виновато мне улыбнулась белыми губами, всё ещё тяжело дыша.

– Кстати, меня зовут Энн. Энн Дэвидсон. А моего сына – Джастин.

Джастин робко протянул мне руку, и я её пожал.

– Наверное… надо вас спросить… – Из-за приступов боли миссис Дэвидсон говорила обрывками. – Откуда… вы здесь…

Я уже собирался рассказать ей всю нашу безумную историю – о Саре, о мистере Гриссоме, Эзре Бишопе, дороге через Колокум, мистере Кэмпбелле и реке, по которой мы хотели доплыть до Якимы, но тут миссис Дэвидсон снова сжала мою руку и громко вскрикнула, и я понял, что это подождёт. Всё подождёт. Даже мы с Сарой.

Когда боль улеглась, я сказал:

– Мэм, мы пытаемся нагнать мою Сару, но сейчас это не так важно. Мы постараемся вам помочь как сможем, а остальное обсудим потом.

– Ваши родители вас не потеряют?

Я закусил губу.

– Нет, мэм. Не потеряют. И мы с А-Ки никуда не уйдём, пока вам не полегчает.

Мне не было нужды прислушиваться к словам мамы и папы в своём сердце. Я и так знал, что поступаю правильно.

В этот раз миссис Дэвидсон сжала мне руку не от боли, а из чувства благодарности.

– Спасибо, – прошептала она.

А потом её снова прихватило. И снова. И долго не отпускало.

Она всё мучилась и мучилась. Я никогда не видел, чтобы кто-то страдал так, как миссис Дэвидсон, и надеялся, что больше не увижу.

После особенно тяжёлой схватки она посмотрела мне в глаза и прошептала:

– Никак не идёт, Джозеф. Поговори со мной. Это меня отвлечёт.

Я прокашлялся и облизал губы, гадая, что бы ей рассказать.

– Моя… моя мама говорила, что меня сложно было рожать. Она три дня маялась. Думала, что уже не выдержит. Меня из-за этого жутко совесть мучила. А потом она сказала, что тем детям, которые с трудом приходят в наш мир, особенно радуешься и именно такие дети, когда вырастают, творят великие дела. – Я помолчал, глядя, как по её лицу стекает пот. – Так что ваш, наверное, станет президентом.

Она слабо улыбнулась.

– Спасибо! Расскажи ещё что-нибудь, пожалуйста.

Утро незаметно перетекло в день, потом пейзаж за окном окрасился в золотые вечерние тона, и вскоре наступила ночь. Мы с Джастином не отходили от миссис Дэвидсон, держали её за руки, прикладывали ей ко лбу холодные влажные тряпки и делали всё, о чём нас просил А-Ки. Я рассказывал историю за историей, пока не охрип. О том, как мы жили до отъезда на запад. О том, как родилась малышка Кэти: тогда выпал снег, и повозки не могли проехать, так что мама рожала без врача. О том, как мы с Кэти нашли мешок с сахаром и наелись до боли в животе, да ещё нам потом за это влетело. О том, как папа хотел удивить маму и приготовить ей на день рождения кукурузный хлеб, а в итоге спалил его, и нам пришлось есть на улице, потому что дома стоял дым. О том, как я научился ездить верхом на Саре и как учил сестру. Я поведал миссис Дэвидсон всё о своей жизни и семье.

Ну, почти всё. О грустном я умолчал, чтобы не омрачать такое радостное событие, как рождение ребёнка. Я не сказал, чем закончились истории Кэти, папы и мамы. Я оставил их при себе.

А-Ки всё это время трудился, как настоящий ангел. Даже когда наступила ночь и все мы порядком вымотались, он не останавливался ни на секунду. Его голос оставался ровным, а взгляд – спокойным. И он всегда улыбался Энн Дэвидсон в самый подходящий момент.

Не знаю, где он научился принимать роды. Может, его мама была повитухой в Китае и брала его с собой на работу. Может, в китайских поселениях в Америке не было врачей, и роженицам помогали все кто мог. Не знаю. Наверное, никогда и не узнаю. А вот А-Ки прекрасно знал, что делать, от начала до самого конца. И у него всё получилось.

Всё-таки удивительный это был паренёк!

Когда наконец настал решающий момент, казалось, в нём сошлись все чудеса мира. Миссис Дэвидсон сжимала мою руку, тужилась и вскрикивала от боли, а на шее у неё пульсировали вены. Джастин держал её за другую руку, широко распахнув влажные, полные отчаяния глаза.

За окном было темно, зато у нас мерцал огонь в камине, и масляная лампа дарила ровный свет. А тихий уверенный голос А-Ки придавал нам сил. Скоро мы услышали первый крик новорождённого.

Тут, как-то совсем неожиданно, у меня на глаза набежали крупные горячие слёзы и потекли по щекам. Они шли из глубины моего сердца, и их было не остановить.

Может, мне вдруг вспомнилось, как появилась на свет моя милая Кэти, как она впервые заплакала, как я увидел её крошечное красное тельце и осознал, что стал старшим братом. Может, я плакал от облегчения, что все эти утомительные и тревожные часы наконец так счастливо закончились. Или меня тронула улыбка Энн Дэвидсон, пережившей несколько дней боли, пота и терзаний, улыбка усталая, но полная удовлетворения, гордости, радости и нежной, горячей любви. Материнской. Ни с чем не сравнимой. Любви, которой мне ужасно не хватало. Я лишился её навсегда. Так или иначе, мне не было стыдно за свои обильные, но счастливые слёзы. Я плакал о ребёнке и о маме, о всех малышах и всех мамах. И о своей тоже.

А-Ки протянул миссис Дэвидсон младенца, завёрнутого в полотенце.

– О, моя крошка, – прошептала она, нежно поглаживая пальцем маленькую щёчку. – Солнышко моё. – Ребёнок тихо лежал на её руках, закрыв глаза.

– Кто это, мама? – спросил Джастин, еле дыша и заворожённо глядя на крохотное личико.

– Девочка, Джастин.

– Сестрёнка? Ух ты!

– Как она тебе, мой хороший? Тебе нравится твоя сестрёнка?

Они говорили тихо, словно обсуждали тайну, тёплым, особым тоном, предназначенным только для членов семьи. Как будто нас с А-Ки здесь не было.

– Да, мама. Очень нравится.

Хотя, судя по его дрожащему голосу, сестра ему не просто нравилась – он был от неё в восторге.

Вдруг в хижине стало как-то слишком душно. И тесно.

Я сказал, что скоро вернусь, и вышел в прохладу ночи.

Воздух леденил кожу. Чувствовалось, что скоро на смену осени придёт зима. Почти полная луна лила серебристый свет на холмы с заснеженными вершинами, на сосны и траву на лужайке. Вдали рокотала река, бегущая в Якиму.

Я стоял один в темноте. Правда, не полной – благодаря свету луны. А вот моё одиночество было самым что ни на есть полным.

В эту минуту мне особенно захотелось скорее вернуть свою лошадь.

Глава 15

В утреннем свете лезвие топора сияло, как пуля. Оно опасно сверкнуло, когда я его занёс одним лёгким взмахом, и резко опустилось, мелькнув перед глазами. Я удовлетворённо хмыкнул. Полено раскололось ровно посередине, и одинаковые половинки упали на землю.

Я остановился перевести дыхание и поглядел на дрова, которые уже наколол и сложил сбоку от хижины. Теперь солнце висело высоко в безоблачном синем небе. Наши с А-Ки рубашки и штаны сушились на верёвке, а мы позаимствовали одежду мистера Дэвидсона, который до сих пор не вернулся. Близился полдень, и живот уже просил обеда. Я бросил в кучу последние два полена, взял корзину и ведро, которые оставил у двери, и зашёл в дом.

Миссис Дэвидсон лежала в кровати и кормила ребёнка.

– Хватит работать, Джозеф. Ты уже и животных покормил, и прибрался, и дров наколол. Пора отдохнуть. Иди сюда, поговори со мной, – тихо сказала она.

А-Ки и Джастин ещё спали – Джастин в своей кроватке, А-Ки – на горе одеял, брошенных на пол, до смерти уставший после тяжёлых родов миссис Дэвидсон. Я проснулся рано с каким-то тревожным чувством и с тех пор не мог усидеть на месте, видимо пытаясь его заглушить. Я подошёл к миссис Дэвидсон и сел на стул у её кровати.

– Уже выбрали имя?

Она улыбнулась.

– Да, пожалуй. Клэр. Клэр Мэри Дэвидсон. Мою маму звали Клэр. Как тебе?

– Красивое.

– Хочешь её подержать?

Я сглотнул и посмотрел на малышку, теперь уже спящую у матери на коленях. И подумал о своей Кэти, какой она была хрупкой и невесомой.

– Конечно, мэм. Можно немного.

– Ты когда-нибудь брал на руки младенца?

– Да, мэм. Мою сестрёнку.

Миссис Дэвидсон протянула мне Клэр, и я осторожно, но крепко взял на руки тёплый комочек.

– Ах да, конечно. Сколько ей сейчас, Джозеф?

– Ей было шесть, мэм.

– Было?

– Она умерла в прошлом году. От тифа. – Я старался говорить спокойно, чтобы не потревожить малышку. – И моя мама тоже.

Я чувствовал, что миссис Дэвидсон смотрит на меня, но не смел поднять взгляд. Я боялся пошевелиться, чтобы не разбудить Клэр.

Прошло несколько секунд, и она снова заговорила:

– У тебя есть ещё братья и сёстры? Или вы с папой одни?

– Нет, мэм. Папа умер этой весной, – прошептал я, не сводя глаз с малышки. – Я один остался.

Не знаю почему, но это казалось грязным, позорным секретом. Почему-то я боялся, что из-за этого миссис Дэвидсон сразу попросит меня уйти. Может, это нормальные мысли для сироты. После того как папы не стало, я везде ощущал себя чужим. Где бы и с кем я ни был, меня не оставляло чувство, что мне там не место. И наверное, я боялся, что другие тоже так считают.

– Мы с А-Ки уйдём сразу, как он проснётся, – сказал я. – Не будем вам мешать заботиться о ребёнке.

Я не смотрел на неё. Не знал, что увижу в её глазах.

– Нет, – ответила она. – Нет, Джозеф, никуда вы не пойдёте. Вы пришли ко мне как ангелы – как ангелы, Джозеф, явились в ответ на мои молитвы. Оставайтесь на ужин и на ночь, а если хотите – навсегда.

«Навсегда» звучало по-особенному. По-особенному приятно. У меня сдавило горло, и я не сразу смог ответить.

– Спасибо, мэм, но мы не можем остаться.

– Почему? – Мы с миссис Дэвидсон вздрогнули и обернулись на Джастина. Он сел в своей кроватке, спустил ноги на пол и подошёл к нам, сонно потирая глаза.

– Оставайся с нами! – добавил он. – Почему ты не хочешь?

Я вздохнул. Это долгая история, но, видимо, придётся всю её рассказать.

– Ну, – начал я, – мне надо вернуть свою лошадь…

К тому времени, как я добрался до последней части, где мы еле выбрались на берег, промокшие и замёрзшие, А-Ки уже проснулся и слушал историю вместе со всеми, улыбаясь всякий раз, когда я произносил его имя. Я ему кивнул. Он достал свою чёрную птичку и показал миссис Дэвидсон и её сыну.

– Вот и всё, – закончил я. – Сара сейчас в Якиме, и чем скорее мы до неё доберёмся, тем лучше. И А-Ки тоже, знаю, ищет что-то важное.

Миссис Дэвидсон и Джастин выглядели ошеломленными.

– Ну и история! – воскликнула миссис Дэвидсон.

– Есть такое, мэм.

– Надеюсь, ты вернёшь свою лошадку, – сказал Джастин.

Я тепло ему улыбнулся.

– Спасибо. Я тоже. Так что лучше не засиживаться.

– Ты уже уходишь?! – вскрикнул Джастин.

– Да, я…

– Но папа ещё не приехал! Ты оставишь нас одних?!

Я посмотрел в его большие испуганные глаза.

– Ну-ну, Джастин. Ты же понимаешь, что он спешит. Мы с тобой и вдвоём со всем справимся.

Джастин не слушал маму. Он вцепился мне в ногу.

– Пожалуйста, Джозеф, не уходи! Не оставляй нас одних!

Я закусил губу. Джастин крепко держал меня за ногу, а Клэр сладко спала на моей груди. И я слишком хорошо знал, каково это – когда тебя оставляют одного.

– Ладно, – наконец сказал я. – Один день ничего не решает. Уйдём завтра рано с утра.

Джастин радостно вскрикнул и широко-широко улыбнулся. Он с такой любовью обнял меня, что я подумал: оно того стоило.

⁂

Днём вернулся мистер Дэвидсон, совершенно измотанный и снедаемый тревогой. Он бежал к дому, ведя за собой лошадь, шкура которой лоснилась от пота. Глаза у мистера Дэвидсона провалились от бессонных ночей, лицо было бледным и осунувшимся. Даже не обратив внимания на нас с А-Ки, он бросился к своей жене. Она лежала в кровати и кормила малышку грудью. Мы вошли было за ним, но из вежливости остались на пороге.

– Доктора Фоулера не было на месте, – сказал он, падая на колени. – Пришлось отправиться в Якиму.

– Всё в порядке, Джон, – тихо произнесла миссис Дэвидсон.

– Но этот проклятый врач не хотел ехать так далеко! Он отказался! – продолжал мистер Дэвидсон, как будто не слыша её. Он покачал головой. – А потом старик Бакк потерял подкову и сильно порезал копыто. Пришлось всю обратную дорогу идти пешком, ведя его в поводу.

– Всё в порядке, Джон, – повторила миссис Дэвидсон, развернула простынку и показала ему личико дочери. – Я в порядке. И она тоже.

Мистер Дэвидсон осторожно, легко коснулся мягкой щёчки. Это было драгоценное мгновение, когда папа встретил свою дочку, а дочка – папу.

– Она чудо, – хрипло проговорил он.

– Да.

– И с ней правда всё хорошо?

– Да. – Миссис Дэвидсон улыбнулась и кивнула на нас с А-Ки. – Благодаря им.

Мистер Дэвидсон повернулся к нам и устало, растерянно сощурился. Миссис Дэвидсон ласковым голосом, почти нараспев, рассказала ему о том, как мы появились, как помогли ей, как А-Ки героически принял роды.

Выслушав её, мистер Дэвидсон поднялся с пола и подошёл к нам. Открытым, ясным взглядом посмотрел в глаза мне и А-Ки, пожал нам руки и твёрдо, искренне поблагодарил.

Мне понравилось, что он отнёсся к нам одинаково. Что смотрел на А-Ки с уважением. Возможно, это и мелочь, но многие из тех, кто встречался нам на пути, отказывали А-Ки и в ней.

– Вы, друзья мои, – начал он, и мне стало приятно, что нас не назвали мальчишками или детьми, – можете оставаться у нас столько, сколько захотите.

– Спасибо, сэр, – ответил я, – но мы уйдём завтра утром. Нас ждут дела.

Мистер Дэвидсон пристально посмотрел на нас, потрёпанных и уставших от долгого пути.

– Дела? Чувствую, за этим стоит целая история. Расскажете за ужином?

⁂

Так я заново пересказал всю историю, подкрепляясь тёплой солёной ветчиной и вполне съедобным печеньем, которое мистер Дэвидсон испёк сам.

– Ты скучаешь по сестре? – спросил Джастин, когда я закончил.

При этом он смотрел на малышку Клэр.

– Джастин, – укорила его миссис Дэвидсон.

– Ничего страшного, мэм. – Я повернулся к мальчонке. – Конечно скучаю. Жутко её не хватает. Мы с ней были очень близки. Не разлей вода. Она… она меня звала «мой Джозеф». Не знаю почему, но я всегда был «её Джозефом». – Я осёкся и молча встал из-за стола.

Джастин нахмурился.

– А чей ты теперь Джозеф?

Я оглянулся на него.

– Не знаю… Наверное, ничей.

Наступила тяжёлая, напряжённая тишина. Как наливающийся соками плод на дереве.

– Можешь быть моим Джозефом, если хочешь, – наконец предложил он.

Я сглотнул комок в горле.

– Спасибо. Звучит здорово.

⁂

Джастин настоял на том, чтобы я лёг вместе с ним. Мы как раз помещались вдвоём на его кроватке, только приходилось тесно прижиматься друг к другу. Так когда-то лежали мы с Кэти. И тоже шептались в темноте.

– Почему ты так сильно хочешь вернуть свою лошадку, Джозеф?

Я задумался.

– Попробую объяснить. Вот… что для тебя дороже всего на свете? Кого ты любишь больше всего?

Он наморщил лоб.

– Наверное, Клэр. Это хороший ответ?

Я улыбнулся, подумав о своей милой Кэти, но в моём голосе всё равно проскользнула грусть.

– Конечно. Даже отличный. Так вот, если бы Клэр забрали и увозили всё дальше и дальше и никто, кроме тебя, не мог бы её найти и спасти, ты бы пошёл за ней?

– А как же! Я бы хоть весь мир обошёл!

– Так я и думал. Моя лошадка тоже много для меня значит. Как для тебя Клэр. И, кроме неё, у меня никого не осталось. Понимаешь?

Он кивнул.

– Надеюсь, я её отыщу, – добавил я. – Надеюсь, получится её вернуть.

Джастин приподнялся и положил голову мне на грудь. Так он лежал пару секунд, а потом сказал:

– Получится. Я знаю, что получится.

– Откуда?

– Из твоего сердца. Оно бьётся неправильно. Обычно сердца стучат так – «ту-тум», «ту-тум». А в твоём слышно только «тум», без «ту». Половины твоего сердца не хватает – её увезла твоя лошадка. Так что ты должен её найти, чтобы оно снова стало целым. Я точно это знаю.

Не скажу, улыбнулся я тогда или нет. Иногда бывает сложно понять в темноте. Так или иначе, слова его мне понравились. Слышалась в них, пожалуй, доля истины.

⁂

В самый тёмный час перед рассветом, в час ангелов и демонов, мы с А-Ки уже стояли у лодки вместе с мистером Дэвидсоном. Миссис Дэвидсон, Джастин и Клэр ещё спали. Стало прохладно, но солнце обещало скоро согреть этот мир.

Мистер Дэвидсон был человек хороший. Я это сразу понял. Тихий, спокойный, но со стержнем. Чем-то похожий на моего папу.

Перед тем как мы с А-Ки сели в каноэ, мистер Дэвидсон положил руку мне на плечо.

– Ты отличный парень, сынок. Вырастешь в мужчину что надо. Твои мама и папа страшно бы тобой гордились. Даже не сомневайся.

У меня защипало глаза, и я отвернулся.

– Помни, что здесь тебе всегда рады. Когда выкупишь свою лошадь или даже если ничего не выйдет, знай: ты можешь вернуться и остаться у нас. Ты и работы не чураешься, и с животными ладишь. Помогал бы нам по хозяйству. Для А-Ки, само собой, двери тоже всегда открыты. Наш дом мог бы стать и твоим, Джозеф.

Я кивнул. Вчера миссис Дэвидсон сказала мне то же самое.

Перед глазами встала их маленькая уютная хижина в лесу между холмами и рекой, с дровами на зиму, с ласковой мамой, чудесной малышкой, нежным мальчонкой и этим добрым человеком со стержнем, который стоял сейчас передо мной. Лучше дома и не придумаешь. Он засел у меня в сердце, как птица в гнезде.

К сожалению, жизнь так устроена, что мы не сами выбираем себе дом.

– Спасибо, сэр. Я правда очень вам благодарен. Только ещё не знаю, куда судьба меня занесёт. Может, дом – это вообще не для меня.

Он стиснул моё плечо. А потом пожал руку мне и А-Ки.

Меня пробрал холодок. Утренний мороз пощипывал щёки.

Мистер Дэвидсон это заметил и сощурился.

– Знаете, надо бы вам что-нибудь подарить в знак благодарности, – сказал он. Я хотел было возразить, но он строго на меня посмотрел. – Понимаю, денег вы не возьмёте. Честно говоря, у меня их особо и нет. Зато есть вот это.

Мистер Дэвидсон снял чёрный шарф, который повязал на шею, когда мы выходили. Не очень длинный, зато плотный и тёплый, из грубой шерсти.

– Это моя мама связала, – объяснил он, протягивая его мне. – Он тебя согреет, и я уверен, что она бы это одобрила.

– Спасибо, – ответил я, оборачивая шарф вокруг шеи.

Потом он снял с головы тёмно-зелёную вязаную шапку, мягкую и узкую.

– Её связала Энн. – С этими словами он вручил шапку А-Ки. – Теперь она твоя. Спасибо тебе за всё.

А-Ки поклонился и надел шапку. Уверен, мы оба были очень благодарны и за эти подарки, и за то тепло, которым они нас окружили. Мистер Дэвидсон снова кивнул и помог нам забраться в лодку.

Он посмотрел на нас, как мы сидим в каноэ в утренних сумерках, и улыбнулся.

– У вас обоих в сердце есть редкая отвага. Да, да. Она поможет вам найти то, что вы ищете.

Мистер Дэвидсон оттолкнул лодку от берега и крикнул нам вслед:

– Удачи вам, друзья!

Нас подхватило течением и понесло навстречу рассвету.

Глава 16

Было грустно покидать этот милый дом, прощаться с тем, чего мне так не хватало, – с теплом семейного очага. И в то же время приятно было снова пуститься в путь, любоваться растущими вдоль реки деревьями, смотреть в сторону нашей цели и двигаться к ней.

Солнце поднималось над каменными стенами каньона, заливая светом разноцветные кроны, птицы выводили утренние трели. Мир вокруг нас просыпался, и мы – надеюсь – приближались к моей милой Саре.

Пороги больше не вытряхивали из нас душу, и в воду мы не падали. Да, нам встретилась парочка заторов из брёвен, но мы обошли их, усердно работая веслом. Да, несколько раз нам пришлось, вцепившись в борта лодки, молиться, чтобы её не перевернуло, но по большому счёту сегодня утром река была на нашей стороне. Она несла нас через каньон в широкую солнечную долину.

Сам город Якима был довольно крупным. По крайней мере, по моим меркам. Мы проплывали под его мостами и слышали грохот колёс, цокот копыт и шум шагов. Уже наступил сезон урожая, и все спешили собрать и отвезти на рынок яблоки и груши из садов. От центра с его высокими кирпичными зданиями расползались деревянные дома и лавки. До нас доносились голоса, ржание лошадей, шипение и рокот то ли отъезжающего, то ли прибывающего поезда.

Я сжал челюсти. В таком большом городе сложно будет найти одну лошадь или одного торговца лошадьми. А мы ещё и задержались на сутки. Постепенно солнечный свет поблёк и небо затянули облака. Задул холодный ветер, пробираясь под мою потрёпанную одежду. Похоже, собирался сильный ливень.

Мы подвели лодку к берегу, оставили её под деревьями и отправились в город.

Грязные улицы кишели лошадьми, людьми и телегами. Мы добрались до центра – пересечения двух дорог, окружённых высокими кирпичными зданиями, – и встали там столбом, не зная, куда идти дальше.

А-Ки держался подле меня и тоже ошалело глазел на оживлённые улицы. Он казался даже меньше и несчастнее, чем я себя ощущал. Я наклонился к нему и ободряюще улыбнулся. Он кивнул, и я решил, что пора переходить к делу.

– Извините, сэр? – окликнул я первого попавшегося прохожего с газетой под мышкой. – Вы не знаете, где найти торговца лошадьми, мистера Кэмпбелла?

Он нахмурился, а когда увидел А-Ки, его лицо и вовсе стало сердитым, и он прошёл мимо, не сказав ни слова.

Мама всегда говорила, что на зло нельзя отвечать злом. Надо дарить миру хоть лучик добра, чтобы сохранить равновесие.

Я посмотрел на А-Ки, а он на меня. Тогда я постарался как мог передразнить грубого дядьку и скорчил противную, сердитую рожу. Сначала А-Ки растерялся, а через секунду сообразил, что к чему, и залился смехом. Вот, пожалуй, и лучик добра.

Сдаваться мы не собирались. Я спрашивал всех подряд, не знают ли они мистера Кэмпбелла. Некоторые смотрели на нас исподлобья или даже грубили, но в основном просто отвечали, что не знают ни самого мистера Кэмпбелла, ни где его найти. Закрапал холодный дождик, и улицы почти опустели. Я чувствовал, что моя лошадка ускользает от меня.

Наконец нам повезло.

Опрятный господин в костюме, спешащий в одно из кирпичных зданий, сказал:

– Кэмпбелл? Нет, сынок, извини. Не знаю. – Я уже хотел его поблагодарить и отправиться дальше, когда он добавил: – Зато тут неподалёку, если пойдёшь в том направлении, есть лавка Смитсона. Он сам кузнец и торговец лошадьми, пожалуй самый известный в Якиме. Если этот ваш Кэмпбелл сюда приезжал, наверняка Смитсон знает, где его найти.

– Спасибо, сэр! Спасибо!

Я схватил А-Ки за руку, и мы побежали по улице под колючим дождём.

Вскоре мне попалась на глаза большая вывеска с надписью: «Седло и хомут Смитсона – подковы, покупка и продажа лошадей». Здание было деревянное, с большой конюшней и загоном и со стеклянной витриной, на которой лежали сёдла и уздечки.

Я поспешил внутрь лавки прямо к плечистому дядьке в дальнем углу. Он рылся в каких-то ящиках под стойкой, и на нём был тяжёлый фартук кузнеца.

– Мистер Смитсон, сэр?

– Да?

– Извините, что вас беспокою, но мне очень нужен мистер Кэмпбелл. Торговец лошадьми. Он должен сейчас быть в Якиме. Вы его знаете, сэр?

– А как же! – ответил он гулким, низким голосом и почесал свою широкую грудь. – Только вчера ему пару лошадок продал.

Моё сердце тут же наполнилось сладостной надеждой.

– Вы можете мне сказать, где он остановился, сэр? Где его найти?

– Ну, из Якимы он уже уехал.

Видимо, мистер Смитсон заметил, как я сник, потому что сразу добавил:

– Только сегодня утром, сынок. Мы с ним вместе завтракали. Прошло не больше часа. Он поехал в Уолла Уоллу.

Не больше часа! Впервые за все эти дни странствий и переживаний я настолько близко подобрался к своей цели. Дыхание сбилось, как будто я уже бежал к Саре.

– Он забрал с собой лошадей?

– Конечно. Целый табун, голов пятьдесят. Вряд ли он сильно спешит. Думаю, ты легко его догонишь на дороге к Уолла Уолле. Проглядеть ты его точно не проглядишь. С ним все эти лошади, три-четыре помощника и крытая повозка.

– Спасибо, сэр! – бросил я, выбегая из лавки.

А на улице схватил А-Ки за плечи и дрожащим голосом закричал:

– Мы успеем её догнать, А-Ки! Сегодня! Надеюсь, ты готов бежать? Силы в ногах ещё остались?

А-Ки внимательно смотрел мне в глаза, пытаясь понять, о чём это я ору ему в лицо, а потом вдруг уставился на что-то за моей спиной. Ахнул и шагнул вперёд.

Он выкрикнул одно слово на китайском. И ещё одно. И голос у него, если такое вообще возможно, звучал ещё надрывнее моего.

Я обернулся.

И увидел китайцев, человек десять – пятнадцать. Они шли по дороге с мешками и тюками, рядом с парочкой мулов, которые тащили тяжёлый груз.

Они посмотрели на А-Ки, и один китаец резко остановился. Он отделился от группы и поспешил к нам. Свои тюки он бросил прямо на мокрую землю. Вид у него был потрясённый.

– А-Ки? – выдохнул он. А потом закричал, как человек, который долго пытался намыть золото в реке и наконец нашёл его. – А-Ки! А-Ки!

А-Ки побежал навстречу этому китайцу и бросился ему на шею.

Глава 17

Они долго обнимались, плакали и лопотали по-китайски посреди грязной улицы Якимы. Я стоял под дождём и смотрел на них.

Остальные китайцы тоже побросали тюки и окружили А-Ки. Его засыпали вопросами и что-то сами рассказывали, и все ему радовались. Через пару минут А-Ки повернулся и помахал мне рукой.

– Джозеф! Джозеф!

Я ещё не слышал, чтобы у него был такой счастливый голос.

Я робко к ним приблизился, ступая по влажной грязи. Все смотрели на меня.

Один из китайцев, самый высокий, шагнул вперёд, обменялся парой слов с А-Ки и повернулся ко мне. Я очень удивился, когда он заговорил со мной на ломаном, но вполне понятном английском:

– А-Ки говорить, вы долго ходить вместе.

Я кивнул:

– Да, сэр. Мы с ним много миль прошли.

– Он говорить, ты его спасать. Он один, ты брать с собой. Мы все очень тебя благодарить.

– Ну, я тоже был один, так что мы, наверное, взяли с собой друг друга.

Я прокашлялся и посмотрел на А-Ки. Он всё ещё обнимался с тем, другим китайцем. Казалось, они не хотели друг друга отпускать. Потом А-Ки отстранился и достал из кармана чёрную каменную птичку, которую показывал всем, кого мы встречали, даже медведице. Старший китаец выудил из своего кармана точно такую же фигурку. Птички коснулись друг друга. Пара воссоединилась.

И тут я понял.

Конечно, с самого начала было ясно, что А-Ки путешествовал со мной не просто за компанию. Он тоже кого-то искал. Но в эту минуту я наконец догадался кого. И этот кто-то был важнее даже любимой лошади.

Я обратился к высокому китайцу. Мой голос звучал хрипло и сдавленно:

– Это папа А-Ки, да?

– Да. Он давно искать сына.

Я кивнул и всхлипнул.

– Да, сэр. Понимаю. А-Ки тоже его искал.

Они подошли ко мне. Я протянул его отцу руку, и он её пожал, а затем поклонился.

– Мы уходить в Сиэтл, – продолжил высокий. – Много работа. Много китайцы.

– О… – Я показал на дорогу в Уолла Уоллу, по которой увели Сару. – Мы с А-Ки собирались… – Тут я осёкся. Меня как копытом в грудь ударило.

А-Ки со мной не пойдёт.

Само собой. Удивительным образом звёзды так сошлись, что мы столкнулись с его семьёй. Его народом. Здесь его место. Не с каким-то бедным сиротой, который гонится за лошадью. Это было ясно как день, но у меня всё равно перехватило дыхание. Все слова застряли в горле.

А-Ки отпустил папу и шагнул ко мне. Он задал какой-то вопрос спокойным, тихим голосом, каким говорил с медведицей и с миссис Дэвидсон, но в глазах у него стояли слёзы.

– А-Ки спрашивать… – Высокий замялся, подбирая нужные слова. – Он тебе нужный? Нужный идти с тобой?

У меня защипало глаза от горячих слёз.

А-Ки был готов бросить семью. Остаться без родных в чужой стране. Только ради меня. Я моргнул и смущённо опустил взгляд. Все на меня смотрели. Я старался не плакать, но получалось не очень. Лучше уж скорее с этим покончить. Я вскинул голову.

– Нет, А-Ки, – сказал я твёрдо и помотал головой, чтобы мой ответ не пришлось переводить. – Нет. Иди со своими. Со своей семьёй.

Он всхлипнул и кивнул. И сказал что-то ещё.

– А-Ки говорить, ты хороший друг.

– Он тоже. Очень хороший.

Слёзы уже вовсю бежали по щекам, и я даже не пытался их остановить. А-Ки добавил ещё пару слов, и высокий перевёл:

– Он говорить, ты гордость? Гордость отца и матери.

Я сглотнул саднящий ком в горле.

– Надеюсь. Передайте А-Ки, что его родители тоже могут им гордиться.

Он передал, и А-Ки шагнул ко мне. И вынул из кармана чёрную птичку. Каменное воспоминание, которое всегда носил с собой. Память об отце, которого он потерял и вот сейчас вновь обрёл. И положил мне в руку.

Я хотел возразить, но его жест был такой уверенный, что я не стал. Он крепко сжал мои пальцы, собрав их в кулак вокруг птички, и серьёзно кивнул, глядя мне прямо в глаза.

Тогда я достал белый камешек с папиной могилы и вложил его в ладонь А-Ки.

С минуту мы смотрели друг на друга, а потом спрятали наши воспоминания каждый себе в карман. Они были новыми, но крепко-накрепко связанными со старыми. Наверное, такая это штука – воспоминания. Идёшь по жизни и собираешь их, не отпуская самые дорогие, но оставляя в сердце место для новых.

Я пожал ему руку, и мы оба поклонились.

Дождь становился сильнее и превращался в настоящий ливень. На грязной земле собирались лужи. Волосы налипли мне на лоб.

– Прощай, А-Ки. Я буду скучать, – с трудом выдавил я.

Он вернулся к папе, и я шагнул назад, в ту сторону, куда мне было надо.

Вдруг А-Ки задал ещё один вопрос.

– Что ты искать? – перевёл высокий.

Я чуть не рассмеялся. Сколько миль, сколько трудностей мы преодолели вместе, а ведь бедный А-Ки даже не знал, за чем мы так гонимся!

– Лошадь. Свою лошадь.

Услышав ответ, А-Ки растерянно склонил голову набок.

– Это была наша лошадь, нашей семьи. Мне её подарил папа. Мама и сестра очень её любили. Я один остался. И должен её вернуть.

Высокий очень внимательно меня выслушал и всё передал А-Ки по-китайски.

А-Ки вскинул брови. Уголки его губ опустились. А потом он посмотрел на меня и произнёс всего несколько слов.

– Он надеяться, ты её находить. Он думать, ты точно её находить.

– Спасибо, – ответил я, глядя на А-Ки.

Он сказал что-то ещё. Высокий удивился и переспросил его. А-Ки кивнул и жестом попросил передать мне эти слова.

– А-Ки говорить… чтобы ты не терять больше штаны.

Я рассмеялся. Искренне, от души. Вытер щёки рукавом и ответил:

– Хорошо. А вы ему скажите, чтобы научился сидеть на лошади.

А-Ки тоже засмеялся. А потом мы разошлись. В разные стороны.

Я оглянулся. Он тоже. Его народ шёл дальше, сгибась под тяжёлой ношей. А-Ки тоже взял какой-то тюк. Он поднял руку и помахал мне.

Я помахал в ответ, щурясь сквозь пелену дождя. Одежда промокла и леденила кожу. И пошёл дальше, увязая в грязи, один в целом свете.

– Снова остались только я и ты, Сара, – прошептал я. – Я иду к тебе.

⁂

Сапоги хлюпали и чавкали в грязных лужах. Кирпичные здания Якимы остались позади. Я шёл по окраине, где стояли только сараи и редкие домишки. С одной стороны тянулась железная дорога. Ливень хлестал всё сильнее, грязь прилипала к сапогам, засасывала их, и каждый шаг давался с трудом. Я тяжело дышал, а сердце бешено стучало в груди. При этом казалось, что я топчусь на одном месте.

В третий раз за сегодня к глазам подступили слёзы. Я пытался их подавить, но они меня пересилили. Лицо всё равно было мокрое от дождя. Слёзы смешивались с ним и терялись. Я и сам не знал, отчего плачу: от грусти, обиды, одиночества или отчаяния. Наверное, от горькой смеси всего сразу. Слёзы застилали глаза, и я ничего перед собой не видел. По холму я поднимался, увязая в липкой жиже, и на каждый шаг вперёд приходилось два назад из-за того, что я соскальзывал. Наконец ноги у меня подкосились, и я рухнул в грязь, увязнув до запястий, замарав рубашку и штаны.

Я поднялся на колени, но дальше идти не мог. Так и сидел, едва сдерживая свежие слёзы.

Какой же я дурак. Совсем мальчишка, брожу по незнакомым местам, ищу лошадь, на которую у меня даже не хватит денег. Да и если я догоню и выкуплю Сару – что потом? У меня нет ни дома, ни семьи. Ни близких, ни места, куда я могу вернуться. Ни стойла, ни сена. Я остался один на свете, и Сара этого не изменит, как бы я её ни любил. Больше нет ни мамы, ни папы, ни Кэти. Даже А-Ки нет. Одиночество сжимало меня в своих крепких, холодных тисках.

Только жизнь – штука забавная. Она продолжается несмотря ни на что.

Через несколько минут моё дыхание выровнялось. Ливень превратился в лениво накрапывающий дождик. Неподалёку вспорхнула птица, села на обочину дороги футах в десяти – пятнадцати от меня и принялась прыгать туда-сюда, кося глазами. А потом ударила в землю клювом, вытащила жирного, склизкого червя и улетела вместе с добычей.

Я огляделся. Вдалеке петляла по долине, извиваясь и сверкая, река Якима. Голос её сюда не доносился, и я не слышал историю, которую она рассказывала. Из города Якимы у меня за спиной, шипя и пыхтя, выезжал паровоз, из его трубы вылетали чёрные клубы угольного дыма. Он двигался в мою сторону, по рельсам, проложенным вдоль дороги.

И вот, когда я стоял на коленях в мокрой грязи, меня словно пронзило. Да, я остался один. И перенёс немало испытаний. С тех пор как мамы и Кэти не стало, ничего радостного в моей жизни не происходило.

И всё же вот он я. Чувствую, как воздух наполняет мои лёгкие. Кровь бежит по моим венам. Воспоминания и голоса живут в моём сердце. Добрые, родные. А вокруг бурлит жизнь. Со мной или без меня – она продолжается.

Вопрос не в том, бежит ли жизнь вперёд. Она всегда бежит вперёд. Вопрос в том, готов ли я подняться на ноги и решить, какую роль мне предстоит в ней сыграть.

Я из тех, кто легко сдаётся? Или нет? Я такой, каким меня хотели вырастить мама с папой? Или нет?

Я выпрямился и постарался счистить грязь с одежды.

– Сара всё равно станет чьей-то лошадью, – сказал я себе. – И я в лепёшку расшибусь, чтобы она стала моей.

Я отважно шагнул вперёд и едва не шлёпнулся обратно на землю. В своей вновь обретённой решимости действовать я совсем забыл про грязь. Я-то готов был двигаться вперёд, но грязь меня не пускала.

За спиной засвистел поезд.

В голове сверкнула мысль, словно метнувшаяся к мухе форель.

Я оглянулся на поезд. Он двигался медленно, но постепенно набирал скорость. Нас разделяла всего четверть мили.

Я собрался с силами и бросился вверх по холму, ругаясь и проклиная всю эту грязь и слякоть. А на вершине отдышался и вгляделся в размытый дождём пейзаж.

Рельсы бежали параллельно дороге, далеко-далеко, насколько хватало глаз.

Я оглянулся на ускоряющийся поезд. Скоро он со мной поравняется. Я закусил щёку изнутри.

Цепляться за поезд – это преступление. Если кто-то из работников железной дороги увидит, что ты прыгаешь на поезд без билета, огреет древком топора. Если тебя поймают, могут даже упечь за решётку.

Только выбора у меня не оставалось. Нас с Сарой разделяла всего пара часов. Наверняка мистера Кэмпбелла тоже задержали дождь и слякоть. А вот когда закончится ливень, мне их будет уже не нагнать. Это мой последний шанс. Иначе Сару увезут на восток, и я больше её не увижу. А пока она здесь, я готов на всё, лишь бы её вернуть.

Я сбежал с дороги в заросли кустарников. Как раз рядом с путями росла раскидистая дикая маслина. Я спрятался за ней. Стальные рельсы гудели и дрожали, предвещая приближение поезда.

Я сунул птичку А-Ки в сумку и проверил, что она крепко застёгнута и плотно сидит на плече. В ней лежали папин револьвер, деньги на Сару и память о друге, и я не хотел ничего из этого потерять. Тяжёлую плеть проклятого Эзры Бишопа я отбросил в кусты, надеясь, что её никогда не найдут – а если и найдут, будут не лошадей ею стегать, а спасать утопающих.

Я сидел скрючившись под моросящим дождём, ждал поезд и думал о Саре. Вспоминал, как, бывало, свистел ей в утренних сумерках и она бежала ко мне по лугу. Сначала слышался лишь стук её копыт, потом в темноте проявлялись белые пятна, и наконец она оказывалась совсем рядом, тычась гладкой мордой мне в шею.

Я думал не о дожде, не о дороге или одиночестве. А о том, что мы теряем, за что держимся и за что готовы сражаться.

Я вытер руки о рубашку, отыскав место, где она была не так измазана в грязи, и начал произносить молитву – не знаю, маме или Господу, – но тут свист поезда перешёл в оглушительный рёв, и все слова вылетели у меня из головы.

Он поравнялся со мной, обдав паром, выбившим воздух из лёгких, а от грохота заложило уши. Я стиснул зубы и зажмурился, пытаясь удержать свою решимость, не дать поезду вышибить её из меня.

Долго стоять с закрытыми глазами было нельзя. Поезд ускорялся. Если он пройдёт мимо – я его не догоню.

Я выглянул из-за кустарника. До тормозного вагона оставалось ещё пять. Зато прямо перед ним шёл грузовой. С металлической лестницей сбоку, привинченной болтами.

Я облизнул губы, размял ноги и приготовился. Стоял и ждал, затаив дыхание.

Три. Два. Один.

Я помчался вдоль поезда. Подошвы сапог стучали по гравию железной дороги. Поезд ускорялся, но я не отставал. Когда грузовой вагон почти поравнялся со мной, я поднял взгляд.

До лестницы оставалось футов десять, и она стремительно приближалась. Ноги у меня одеревенели, а лёгкие готовы были разорваться.

Я посмотрел вперёд и оторопел. Там стоял деревянный столб с каким-то знаком для машиниста. Прямо у меня на пути. Времени на размышления не было.

Я прыгнул.

Высоко и немного в сторону. Чтобы ухватиться за лестницу.

Вот она! Я вытянул руку. Железо ударило меня по ладони, и мои пальцы сомкнулись на балке, как пасть капкана на бобре. Нога нашла перекладину, но меня мотало туда-сюда и грозило оторвать от поезда, поскольку я держался только одной рукой и ногой. Железнодорожный знак приближался, готовый размозжить мне череп.

Я издал дикий вопль и c невероятным усилием подтянулся к лестнице, схватился за неё второй рукой и вжался в стенку вагона. Знак просвистел мимо, царапнув мою куртку, но пожалев меня.

Я припал к холодному железу, хватая ртом воздух, как только что вытащенный из воды утопающий.

Теперь я двигался вперёд – и очень быстро.

Жизнь по своему обыкновению неслась дальше – но и я вместе с ней. И мчался я в нужном направлении.

Глава 18

Земля так быстро мелькала под ногами, что у меня в животе всё переворачивалось. Пришлось зажмуриться, чтобы не попрощаться со своим завтраком. Я вцепился в стойку изо всех сил, поставив обе ноги на перекладину, и прижался к этой лестнице, как к родной матери.

Переведя дыхание, я немного расслабился. Ровно настолько, чтобы открыть глаза и посмотреть вперёд. Сбоку от меня тянулась дорога – раскисшая от слякоти тропа через холмы. Я впился в неё глазами. Нельзя было проглядеть мистера Кэмпбелла и мою лошадку.

Несмотря на липкий страх, по моему лицу расползлась улыбка. Мир буквально пролетал мимо. На своих двоих я бы не сумел мчаться так быстро. Даже бегом. И лошадь не угналась бы за поездом – по крайней мере, по такой грязи. Я становился всё ближе к своей Саре.

Я понимал, что нас разделяет ещё не одна миля, но всё равно не сводил глаз с дороги. Порой она опасно отдалялась от меня и почти терялась вдалеке, но всё равно я не прозевал бы пятьдесят лошадей и крытую повозку.

Секунды бежали, складываясь в минуты. Кажется, прошёл целый час. Страх постепенно перешёл в радостное нетерпение, затем в скуку и, наконец, тревогу. Вдруг я их всё-таки пропустил? Или они поехали по другой дороге? Живот сводило от волнения. Конечно, скорость – это здорово, но нестись не в ту сторону ещё хуже, чем просто стоять на месте.

В конце концов тревога сменилась жуткой усталостью. Пальцы немели, и приходилось менять руки, держась то одной, то другой, чтобы дать им немного отдохнуть. Спина болела, а узкая металлическая перекладина врезалась в ступни, как пила.

Я приседал, пытаясь размять затёкшие ноги, когда вдруг увидел его. Всадника на лошади. Он на всех парах мчался обратно в Якиму. Я резко выпрямился и пригляделся. Он казался испуганным. Даже слишком. Хлопал лошадь по боку шляпой и гнал быстрее, чем стоило бы по этой грязи. Я мрачно сглотнул. Если он так мчится в дождь и слякоть, ничего хорошего это не сулит. От чего бы он ни убегал, я спешил именно туда, а моя Сара уже была там.

Я бросил приседать и крепко вцепился в лестницу обеими руками, не обращая внимания на протесты измученного тела. Я стоял прямо и неотрывно глядел на дорогу.

И увидел. Под серым небом, среди голых холмов. Округлый белый верх крытой повозки. Я затаил дыхание и вытянул шею. Вскоре я понял, что вокруг повозки лошади. Целый табун. Среди них были и пятнистые. Я задышал быстро и отрывисто.

Мистер Кэмпбелл. И Сара. Моя Сара. Наконец-то.

Я ослабил хватку и подался назад, готовый прыгать, но поезд давно разогнался и теперь мчался как молния. Это всё равно что прыгать с лошади, несущейся галопом, на каменистую землю.

Только выбора у меня не было. Не мог же я проехать мимо своей Сары!

Я всмотрелся в полотно дождя и увидел, что мы приближаемся к большому кусту. Он рос недалеко от путей. По крайней мере, так мне казалось. Нужно было только как следует оттолкнуться. Может, он не такой уж и мягкий, но точно лучше камней.

Долго размышлять времени не было. Вот он, куст, совсем близко. Я пригнулся и напряг ноги, готовый к прыжку. Убрал одну руку с лестницы и откинулся в поток воздуха.

На секунду я вспомнил А-Ки и подумал, как было бы здорово, если бы он прыгал сейчас вместе со мной.

Наконец я поравнялся с кустом и резко оттолкнулся от поезда обеими ногами, отпустив лестницу.

Я пронзил воздух, как пущенная стрела. Куст приближался быстрее, чем я ожидал. Я успел только зажмуриться и закрыть лицо руками. Раздался хруст, треск веток и глухой удар. И вот я уже лежал на твёрдой земле, чуть дыша, весь исцарапанный и с листьями во рту.

Не знаю, как они туда попали. Наверное, я орал, но от испуга сам этого не заметил. Я тряхнул головой и выплюнул листья.

Я быстренько себя оглядел, отряхнулся, пошевелил пальцами на руках и ногах и резво вскочил с земли. Кое-где кожу саднило, но в целом всё обошлось.

Я вытер кровь с поцарапанного лба и побежал к лошадям и крытой повозке.

Душа у меня пела. В животе щекотало, как в утро Рождества. Скоро я увижу Сару, поглажу ей шею, загляну в её нежные карие глаза!

Я выбежал из кустов на раскисшую дорогу, футах в двадцати от повозки, и сразу понял: что-то не так. Меня охватило недоброе предчувствие.

Повозка стояла на месте. Лошади нервно переступали с ноги на ногу и мотали головами. Они окружали повозку, стреноженные группками. Сары среди них я пока не заметил.

Зато увидел людей, которые столпились в одном месте и глядели в одну точку.

Там лежало тело. И оно не шевелилось.

Все смотрели на него, сняв шляпы.

Я медленно подошёл.

Двое стояли, а один склонился над телом. Они услышали мои шаги и обернулись.

Лица у них были мрачные. Все молчали. Дождь тихо барабанил по земле.

– Что случилось? – спросил я.

– Опять этот проклятый Калеб Фоуни – вот что случилось! – низким, хриплым голосом ответил один из них.

Кровь у меня застыла в жилах. Я не в первый раз слышал это имя. Калеб Фоуни был известным преступником, и за его голову давно назначили щедрую награду. Кажется, он убил человек одиннадцать. Я посмотрел на труп на дороге. Значит, это был двенадцатый.

Совсем молодой, на вид не старше двадцати, с чисто выбритым лицом и ямочкой на подбородке. Его пустые глаза смотрели в небо, лицо было мокрое от дождя. В вытянутой руке лежал револьвер.

– Он нас тут поджидал, – продолжал всё тот же, хрипатый. – Забрал все деньги и оружие. – Он вздохнул и плюнул на землю. – Трэвис, дурак, потянулся за своим стволом. Тут Фоуни его и пристрелил, даже глазом не моргнул. Вскочил на самую быструю из наших лошадок и помчался вон по той тропе. Мы отправили Джеймса в Якиму за шерифом и его отрядом, но им всё равно уже не догнать Фоуни.

Я всё ещё пялился на мертвеца, когда до меня дошёл смысл его слов.

– Самую быструю? – Я окинул взглядом лошадей. Гнедые, вороные, в яблоках – каких здесь только не было. А вот индейской рыже-пегой с меткой на ухе я среди них не видел. – Рыже-пегую? Которую вы купили у Эзры Бишопа?

Он склонил голову набок.

– Как ты догадался?

– Вы же мистер Кэмпбелл?

– Да, – насторожённо ответил он.

– Меня звать Джозеф Джонсон, сэр. Эта лошадка – моя, и её продали без моего ведома. Я иду за ней из Олд-Мишн, городка в долине Уэнатчи.

– Мне жаль, сынок, но здесь твоё путешествие заканчивается. У Калеба Фоуни ты свою кобылку не заберёшь.

Я вытер залитые дождём глаза мокрым рукавом.

– Нет, сэр. Не заканчивается. Я не сдамся, пока не получу назад свою Сару. – Я посмотрел на встревоженных лошадей. – Можно мне одолжить одну из ваших, сэр?

– Одну из моих… – растерянно повторил мистер Кэмпбелл.

– Да, сэр. Я догоню мистера Фоуни и верну Сару. Может, и ваши деньги тоже. Так что мне срочно нужна быстрая лошадь.

– Не горячись, сынок. Такого негодяя, как Фоуни, голыми руками не возьмёшь. Почему, думаешь, мы тут стоим?

Я выудил из сумки папин револьвер и поднял, направив дуло в небо.

– Не голыми руками, сэр. Так или иначе я попытаюсь его догнать, но верхом у меня будет больше шансов. Вы мне очень поможете, если разрешите взять лошадь.

Мистер Кэмпбелл шагнул ко мне, разведя руки в стороны.

– Ну-ну, сынок, всё это очень благородно с твоей стороны, но… – Подойдя ближе, он заглянул мне в глаза и осёкся. – Господи, ты и правда собираешься за ним погнаться?

– Да, сэр.

Мистер Кэмпбелл почесал шею и огляделся.

– Слушай, закон и дамы мне не простят, если я отпущу зелёного мальчонку в погоню за Фоуни. Наведи на меня свой револьвер, сынок.

– Простите?..

– Ну же. Прицелься в меня.

Он говорил на полном серьёзе, и я нехотя поднял револьвер, направив его в сторону мистера Кэмпбелла.

Мистер Кэмпбелл вскинул руки вверх.

– Чёрт побери, друзья, он не оставил мне выбора! Не сделаю же я своих детей сиротами – если они когда-нибудь у меня будут! Ладно, сынок, бери лошадь. Я бы посоветовал вон того серого жеребца, уже осёдланного. Он быстрый, послушный и не поскользнётся на этой грязи.

Я улыбнулся.

– Спасибо, сэр. Я приведу его назад, а сам буду сидеть уже на своей лошади.

– Надеюсь.

Я забрался на серого жеребца, и мистер Кэмпбелл меня окликнул:

– Будь начеку, Джозеф Джонсон! Калеб Фоуни – человек пропащий. Он сразу в тебя выстрелит – и думать не станет. Не будет ни выделываться, ни сомневаться. Так что и ты не медли.

Я кивнул. Мой конь нетерпеливо топтал землю. В одной руке я держал поводья, в другой – папин револьвер.

– Да, сэр. Кто-то должен это сделать. Я не буду колебаться.

Тропа, на которую показал мистер Кэмпбелл, шла в сторону от дороги, через холм. Я закусил поводья, чтобы ухватиться за рожок седла, и пнул жеребца по крупу ногой. Он тут же помчался вверх по холму.

Наверху я увидел тропу. Она бежала ровно и прямо через заросли шалфея, а потом резко обрывалась и пропадала из вида. Я слегка замедлился, только чтобы проверить, есть ли патроны в барабане, и взять в руки поводья. Я хлестнул ими по шее жеребца, ударил его обеими пятками, и мы помчались за преступником и убийцей, укравшим мою лошадь.

Мы неслись под дождём, и мокрая грязь вылетала из-под копыт моего коня. Мне то и дело приходилось вытирать глаза рукавом, потому что их застилал дождь. Зато моя твёрдая решимость вытеснила страх.

У склона я прищурился и приготовил руку с револьвером, но тропа впереди была пуста. Мы спустились и поехали по лощине. Стук копыт и моё тяжёлое дыхание терялись в шуме дождя.

Тёмные облака затянули небо, почти не пропуская солнечный свет, и на холмы лёг густой туман, так что полдень теперь больше походил на сумерки, а от холодного воздуха по коже бежали мурашки. Я вглядывался в даль, готовый в любую минуту увидеть свою лошадь и её жестокого всадника.

Тропу душили кусты и деревья. Склоны лощины были низкие, а сама она – очень узкая. Я мог бы перебросить камень с одного склона на другой. Здесь оказалось темно и тесно. Неподходящее местечко для встречи с вооружённым преступником.

– Я иду за тобой, Сара, – приговаривал я в такт стуку копыт. – Я иду…

Тут тропа сделала резкий поворот, и я увидел его.

Калеб Фоуни копал землю под деревом, опустившись на колени.

А рядом с ним, привязанная к дереву, стояла моя лошадка. Она навострила уши и посмотрела прямо на меня. Её рыже-пегий окрас выделялся на фоне серой скалы. Моя милая Сара. Моя малышка.

Моё сердце запело, готовое лопнуть от переполнявших его чувств. Мне хотелось спрыгнуть на землю, бросить револьвер и помчаться к Саре, обнять её за шею, зарыться носом ей в гриву и выплакать все свои горькие слёзы.

Только умом я понимал: сначала надо сделать то, чего никто другой за меня не сделает.

Калеб Фоуни заметил меня и вскочил на ноги. Не успел он потянуться к висевшей на поясе кобуре, как я крикнул:

– Стоять! Руки вверх! Попытаетесь достать револьвер – вам конец!

Голос у меня не дрожал, как у мальчишки, и не звучал слабо или пискляво. Нет, он был сильным, как мой жеребец, и твёрдым, как револьвер в моей руке.

Калеб Фоуни застыл. Всего мгновение, один отчаянный удар сердца, он решал, как ему поступить. Я дёрнул поводья, чтобы мой конь остановился, и навёл дуло на человека, которого готов был убить, если потребуется.

Глава 19

Калеб Фоуни медленно поднял руки над головой.

– И не опускайте их, – сказал я и, не сводя с него глаз и прицела, слез с лошади. И шагнул к нему. Он сощурился, а потом разинул рот.

– Да ты всего лишь мальчишка! – воскликнул он, заметно расслабившись.

– Мальчишка с револьвером, – уточнил я. – Спусковому крючку без разницы, сколько лет тому, кто на него нажимает. Если надо будет, я выстрелю! Можете не сомневаться.

Сара громко заржала и натянула верёвку. Она стремилась ко мне и нетерпеливо топтала землю. Я усмирил своё сердце и не отвёл взгляда от человека, которому не мог доверять.

– Ты что, помощник шерифа? Вот кого здесь посылают ловить преступников?

– Я не ловлю преступников. Мне нужна моя лошадь, а она у вас.

Калеб Фоуни покосился на Сару.

– Что, эта кобылка? Так ты здесь из-за неё?

– Да, сэр. По праву она моя, и я её верну. – Я задумался. Мне не хотелось подходить к нему слишком близко. – Отвяжите её и пустите ко мне.

– С чего бы мне отдавать свою лошадь?

Я стиснул зубы.

– Она не ваша. А что до причины, по-моему, этого револьвера, который смотрит вам в грудь, достаточно.

Он облизал губы.

– Откуда у тебя ствол, малец? Чей он?

Мне совсем не нравился его небрежный тон. Он как будто тянул время, выжидая подходящего момента.

Я посмотрел ему прямо в глаза и произнёс жёстким, как молот, голосом:

– Был моего папы, а теперь мой. И я вас застрелю, если потянетесь за своим, сэр.

– Ладно-ладно, – сказал Калеб Фоуни, махнув руками. – Твоя взяла. Только не пойму, зачем тебе эта лошадка, когда ты уже при коне, и неплохом.

– Это моя лошадь, – ответил я. – Мне её подарил папа и научил ездить на ней верхом, когда я ещё и ходить-то толком не умел. Она возила мою маму, когда у неё в животе была моя сестрёнка. И я катал на ней свою сестрёнку, чтобы она не боялась сидеть на лошади. Папа всегда говорил, что мой долг – заботиться о Саре, это я и делаю.

Фоуни лукаво улыбнулся.

– Почему это мальчишка в одиночку гонится за отпетым убийцей? Где твои мама и папа?

– Моего папу раздавила повозка. А до него вместе с моей сестрёнкой от тифа умерла мама. Я один остался. Не считая Сары. Она – вся семья, что у меня есть, сэр. – Я осёкся и отвёл взгляд, а подавив слёзы, тут же повернулся обратно. – Единственное, что от неё осталось.

Улыбка Калеба Фоуни погасла.

– Так ты сирота.

– Нет, сэр.

– Ну, родных-то у тебя нет.

– Есть, сэр. Просто они мертвы, но всё равно мы семья. Так что я не сирота. Я до сих пор сын и брат, и я верну свою лошадку.

Какое-то время тишину разрезал только шум дождя и стук копыт Сары, рвущейся ко мне.

Потом Фоуни заговорил:

– Хорошо, малец. Забирай её. Ты только не стреляй. Сейчас я её отвяжу.

Я уверенной рукой держал револьвер, не сводя его с Фоуни, пока он шёл к моей Саре. Он двигался медленно и осторожно, внимательно следя за каждым моим движением. Я держал палец на крючке, готовый нажать на него в любую секунду.

Калеб Фоуни боком приблизился к Саре, нагнулся и протянул руку к уздечке, привязанной к нижней ветке. Он ловко справился с узлом, и кожаный ремешок соскользнул вниз. Фоуни дёрнул запястьем, и верёвка упала на землю, освободив мою Сару.

Она тряхнула гривой и побежала ко мне.

Я еле сдержался, чтобы не броситься ей навстречу, и отошёл в сторону, чтобы она не оказалась между мной и Фоуни. Его цепкий взгляд следил за мной, моим револьвером, моей лошадью. Я понимал, что он как гремучая змея, которая свернулась клубком и тихо выжидает удачный момент для броска.

А потом Сара подбежала ко мне. Моя милая, потерянная Сара, она нашлась, она вернулась, она была совсем рядом. Бодала меня, чуть не валя с ног. Мне даже пришлось шагнуть назад, чтобы удержать равновесие. Она потёрлась шеей о мой висок. Сара, моя милая, потерянная Сара – снова со мной. А я с ней. С моей любимой лошадкой.

Глаза опасно заволокло слезами. Я быстро их сморгнул, не переставая смотреть на Фоуни, не отводя револьвера. Сара ласкалась ко мне, и мои уши обдавало её нежным дыханием. Я приобнял её свободной рукой и крепко прижал к себе. Она положила морду мне на плечо, и в этот чудесный момент осколки моего сердца склеились воедино.

– Господи, – прошептал Калеб Фоуни. – А она и впрямь сильно тебя любит.

Я промолчал, потому что боялся, что голос у меня дрогнет.

– Ну хорошо, – сказал он. – Давай сюда этого серого, и поедем каждый своей дорогой. У меня нет времени языком тут чесать.

Я сглотнул, понимая, что мой ответ ему не понравится и поставит меня в опасное положение. Я не убрал руку с лошади и не отвёл дуло.

– Не могу, сэр. Он не мой.

Фоуни нахмурился. Расслабленным он больше не выглядел. Он размял пальцы. Лицо приобрело выражение смертельного спокойствия.

– Что-что? Ты оставишь меня без лошади? Когда за мной наверняка уже гонятся? После того как я отдал тебе то, за чем ты пришёл?

– Нет, сэр. – Я держал палец на крючке и смотрел на Фоуни внимательно и твёрдо. – Я вообще вас не оставлю. Я видел невинного человека, который лежит мёртвый в грязи. А папа учил меня поступать правильно, как бы тяжело это ни давалось.

Калеб Фоуни молча смотрел на меня, не шевелясь и не мигая. Сердце у меня стучало как бешеное.

Я кивнул на яму, которую он копал, когда я подъехал. В ней лежал мешок. Верно, с деньгами мистера Кэмпбелла.

– Возьмите этот мешок, сэр. Медленно. Вы украли эти деньги, и я верну их законному владельцу.

Калеб Фоуни неспешно, лениво моргнул. Мне совсем не нравилось его холодное спокойствие. Как будто к такой ситуации он привык и прекрасно знал, что делать. А я нет. Как будто он был змеёй, а я – мышью.

– Ну нет, малец, ты же сам понимаешь – на это я не соглашусь. Если пойду с тобой, меня повесят на дереве. Думаешь, мне этого хочется?

Он осторожно шагнул в сторону, чтобы Сара оказалась между нами. Голос у него был холодный, как январский снег, падающий за ворот рубашки.

– Вас будут судить справедливо, как полагается, – пообещал я, молясь про себя, чтобы всё это закончилось не так, как я опасался. И я тоже не стоял на месте, стараясь держать его под прицелом, но так, чтобы под пулей не оказалась Сара.

– Возможно, – сказал он, – но честный суд всё равно закончится петлёй. Убери ствол, малец. Я не хочу тебя убивать.

– Я вас тоже, сэр. Не опускайте руки. И не двигайтесь!

Дождь перешёл в ливень. Он колотил по листьям деревьев. Стекал по лбу мне в глаза. Я не смел вытереть их рукавом. Калебу Фоуни вполне хватило бы этой пары секунд, чтобы вытащить револьвер и всадить в меня пулю. Его самого от дождя защищала шляпа, и лицо преступника оставалось сухим и холодным.

– Мы с тобой очень похожи, – сказал он, шагая в сторону. Я шагнул за ним и чуть не споткнулся о корень, но удержался на ногах. – Я ведь, знаешь, тоже сирота… но мой папаша учил меня только пьянству и подлости.

– Стойте на месте!

Калеб Фоуни меня не слушал. Пришлось снова подвинуться в сторону, чтобы оставить его под прицелом и не подвести под дуло револьвера Сару.

– Зато он научил меня тому, что человек должен понимать, когда его время пришло.

И я увидел.

В его глазах, широко открытых и внимательных.

В его дыхании – оно сперва ускорилось, а потом выжидающе затихло.

Во всём его теле – в том, как он весь напрягся и как будто сжался, словно пружина.

Всё это было едва уловимо, но я это увидел и за одну ужасную секунду понял, что Калеб Фоуни вот-вот выхватит свой пистолет.

– Нет! – закричал я.

Мне совсем не хотелось нажимать на курок, но рука Фоуни уже метнулась к кобуре, словно чёрная молния.

Я выждал всего один вздох, один удар сердца, один взмах ресниц, отчаянно желая, чтобы ничего этого не произошло.

А потом он поднял блестящий чёрный револьвер.

И я нажал на безжалостный спусковой крючок.

Папин револьвер грохнул и дёрнулся в моей дрожащей руке.

Глава 20

В это мгновение всё замерло.

Моё дыхание.

Моё сердце.

Даже ливень как будто прекратился.

Калеб Фоуни глядел на меня, держа в руке револьвер, который не успел поднять, и дуло смотрело мне в ноги.

Он моргнул. А потом его лицо расползлось в некоем подобии улыбки.

Я промахнулся! Меня это скорее обрадовало. Даже хорошо, что пуля пролетела мимо и Калеб Фоуни всё ещё стоял передо мной.

А потом он рухнул на землю, спиной в мокрую грязь.

Я всё стоял. Снова пошёл дождь. Я нервно втянул в себя воздух и почувствовал, как сердце вновь толкнуло кровь по моим жилам.

Калеб Фоуни тяжело вздохнул, глядя в облака. Падая, он выронил револьвер, зато голова его опустилась точно на бревно. Даже шляпа не слетела. Да и вообще выглядел он так, будто просто прилёг отдохнуть.

Я медленно к нему приблизился. Живот свело от неприятного волнения. На всякий случай я отбросил ногой его револьвер. А свой всё ещё направлял на него, хотя в этом уже не было нужды.

Я глянул на него сверху вниз. Бешеный стук сердца отдавался в висках.

– Чёрт подери, малец, – процедил он сквозь сжатые зубы. – Ты меня застрелил.

Он прижимал руки к животу, пониже сердца, и под ними расползалось тёмное пятно. Мои плечи дико затряслись. К горлу подкатила тошнота.

– Мне жаль, – выдавил я из себя срывающимся голосом.

Не взрослым, а тонким детским голосом мальчишки, который только что застрелил мужчину.

Он зажмурился и скривился от боли, обнажив зубы, словно волк, попавший в стальные тиски капкана. Потом застонал, судорожно глотнул воздух и приоткрыл глаза.

– Уходи, – выдохнул он. Его голос звучал так, будто он нёс что-то очень тяжёлое и его покидали последние силы. – Дай мне помереть спокойно.

– Я… я приведу… врача.

Я дышал быстро и прерывисто, словно долго-долго бежал.

Фоуни помотал головой, с его губ сорвался то ли кашель, то ли смешок.

– Мне конец, парень. Ты попал в живот. Кровь уже не остановишь. Ещё немного, и я откинусь.

Ливень не унимался, и мы оба уже промокли до нитки.

– Не хочу вас оставлять, – сказал я. – Совсем одного.

Он снова помотал головой.

– Я всегда был один. Иди уже. Не хочу, чтобы кто-то пялился на меня, когда я отдаю богу душу.

Я стоял, переминаясь с ноги на ногу. Дождь стекал по лицу и спине.

– Есть… одна… просьба, – сказал он. Его голос становился всё тише, а слова короче. И каждое слово давалось ему с огромным трудом.

– Да, сэр.

– У меня в кармане… фляжка. Дай я её достану.

Я крепче стиснул револьвер.

– Хорошо.

Его залитая кровью рука скользнула в карман, откуда он выудил серую оловянную флягу. Дышал он быстро и отрывисто.

Фоули протянул флягу мне.

– Открой.

Я шагнул вперёд и осторожно забрал флягу, наведя на него револьвер, который подрагивал в моей трясущейся руке. Отвинтив кое-как крышку одной рукой, я вернул флягу мистеру Фоуни. Тот поднёс её к губам и сделал большой глоток. А потом снова протянул мне.

– Выпей.

Я сглотнул.

– Нет, спасибо, сэр. Я… я не пью.

Он поморщился и закрыл глаза. Выдохнул и снова открыл.

– Выпей. Я умираю. Хочу выпить напоследок. И не в одиночку.

Не знаю, что бы сказали на это мама с папой. Алкоголь они не одобряли, но мама всегда говорила, что в мире не хватает человечности и милосердия.

Я взял флягу. Она была липкая от крови и тёплая. Секунду я колебался, а потом чуть-чуть глотнул. Жидкость оказалась жгучая, и я закашлялся. Горло у меня горело.

Дрожащей рукой я вернул ему флягу.

– Ну, иди, – сказал Фоуни. – Двигай отсюда и дай помереть спокойно.

Я ступил назад и вдруг вспомнил про его чёрный ствол, который валялся в паре шагов от меня.

– Я не могу оставить вам ваш револьвер.

– Это ещё почему? – проворчал он, покосившись на меня одним глазом. – За мной гонятся, а ты бросишь меня тут с голыми руками?

– Да, сэр. Извините. Наверняка в отряде шерифа есть добрые люди. Я не хочу, чтобы они пострадали.

Калеб Фоуни горько, устало улыбнулся.

– Ты не поверишь, как преображаются «добрые люди», когда жаждут твоей крови.

– Может быть, но всё равно я не оставлю вам оружие. Если хотите, я что-нибудь ещё для вас сделаю. Перед тем как уйти.

– Не-а. Оставь меня в покое. Не мешай помирать.

Я отошёл назад, подобрал его револьвер и спрятал в сумку.

Сара подбежала ко мне и ткнулась мордой в затылок. Я обернулся и погладил её по щеке. Моё растерянное сердце сжималось одновременно и от радости, и от грусти.

Я зарылся носом в гриву Сары, ненадолго отведя взгляд от Калеба Фоуни. Вдохнул родной лошадиный запах и вытер слёзы.

– Малец! – окликнул меня Фоуни.

Я резко вскинул голову, готовый увидеть, как он стоит с другим револьвером в руке, но Фоуни всё так же лежал в грязи, обмякший и неподвижный.

– Ты правильно сделал, что убил меня. Пусть тебя совесть не мучает. Я собирался выстрелить. Ты меня опередил и не промазал. И правильно сделал. Всё равно один бы из нас умер. Так уж вышло, что это оказался я.

Он снял шляпу и бросил мне. Она закружилась в воздухе и приземлилась в слякоть у моих ног.

– Вот, возьми. Шляпа хорошая. Чего ей пропадать? Защитит от дождя. – С каждой секундой его голос звучал всё тише и слабее.

Я посмотрел на шляпу, нагнулся и поднял. А потом надел на голову и оглянулся на Калеба Фоуни. Холодные капли барабанили по её широким полям.

Грудь Фоуни быстро поднималась и опускалась.

Стыдно признаться, но мне не хотелось оставаться и смотреть, как он умирает. Правда, не хотелось.

Я подошёл к Саре. На ней была только уздечка. Мистер Фоуни, как и я, ездил без седла. Пришлось отвернуться от него и опустить револьвер, чтобы забраться на Сару, но меня это больше не тревожило. Я понимал, что он мне уже ничего не сделает.

С силой оттолкнувшись, я ловко запрыгнул на свою лошадку и вцепился в её гриву свободной рукой. Я чувствовал, как она дышит подо мной. На левой руке осталась кровь Фоуни, и хотя я снова сидел на своей милой Саре, ребёнком себя больше не чувствовал. Правда, всё же убрал револьвер в сумку. Пока что с меня хватит быть взрослым.

Ливень усиливался. Он мерно барабанил по моей шляпе. Из-за тёмных облаков, затянувших небо, казалось, что уже наступила ночь.

– Мистер Фоуни, – сказал я, – как бы там ни было, я не верю, что вы совсем уж пропащий.

Он застонал, и его лицо исказила гримаса боли.

– Из нас двоих ты один так думаешь. Давай уже, убирайся отсюда.

Я нежно сжал мою Сару. Её не надо было понукать и говорить, куда идти. Мы с ней были как единое целое. Она сама повернулась и побежала туда, откуда я приехал.

– Умница, – прошептал я, наклонившись к ней и гладя по её сильной шее. – Умница моя.

Жеребец мистера Кэмпбелла, весь мокрый от дождя, оказавшийся вдали от знакомых лиц, с готовностью последовал за нами. Его копыта стучали у нас за спиной, пока мы неслись по тропе.

Я не оглянулся на Калеба Фоуни, умирающего в грязи от пули, которую я в него всадил. Не оглянулся, потому что не нашёл в себе сил.

Густой серый туман заволакивал всё вокруг и пробирался под одежду. По коже у меня бегали мурашки.

Сердце нестерпимо ныло. Я убил человека. Застрелил и оставил умирать под дождём. И от этого мне было холодно, страшно и одиноко.

Так мы мчались галопом во мгле, и моё сердце говорило с Сарой. Не произнося ни слова, я рассказывал ей о своём путешествии. Об А-Ки, о гризли с Колокума, о небольшом поселении индейцев. Об уже знакомом ей Эзре Бишопе, о том, как мы с А-Ки чуть не утонули в реке Якиме. О мальчике и младенце в хижине у каньона. О прощании с другом и о том, как я зацепился за поезд. О том, кого оставил умирать в грязи. О взрослом мальчишке, который вернул любимую лошадь. И в то же время мы рассказывали друг другу нашу общую историю. О маме и папе, их сыне и сестре. О рыже-пегой индейской лошадке. О доме. О семье.

Наконец мы снова были вместе. Как и назначено нам судьбой. Я и моя милая Сара.

Шляпа мистера Фоуни защищала лицо от дождя, но по щекам всё равно текли слёзы. Они были как река и тоже нашёптывали свою историю.

Мы выехали из лощины на ровную, прямую дорогу. Сара прочла мои мысли и побежала быстрее. Мы мчались галопом по зелёным просторам. Я позволил Саре бежать свободно и стремительно, так, как она сама хочет, унося меня от крови, которую я пролил, от человека, которого отправил в могилу.

Ветер хлестал в лицо. Сквозь полотно тумана, мрака и дождя ничего не было видно, но главное, что я чувствовал и видел Сару.

Вдруг она резко дёрнулась и пошатнулась. Раздался глухой звук, будто её ударили палкой.

Мы только что парили от счастья, а теперь падали вниз.

И за мгновение до того, как моё тело ударилось о твёрдую, беспощадную землю, я услышал эхо выстрела.

За мгновение до того, как мы рухнули в мокрую грязь, я с леденящей душу ясностью понял, что произошло.

В неё выстрелили.

Мою Сару, мою милую Сару буквально выбили из-под меня.

Глава 21

Я лежал, оглушённый, лицом в грязи. Из меня словно вышибло дух и все мысли. Я моргнул и застонал, пытаясь вернуться к реальности.

А потом услышал Сару. Позади меня. Когда мы падали, я перелетел через её голову. Она дышала тяжело, с хрипом. И, судя по всему, всё ещё лежала на земле. А это плохо, очень плохо, когда лошадь сразу не поднимается.

Я вскочил на ноги, не обращая внимания на ломоту во всём теле, и подошёл к ней, чуть прихрамывая. Глаза она открыла, но закатывала так, что видны были только белки. Мышцы дрожали и пульсировали. Я упал на колени подле неё и обхватил за шею.

– Сара! – закричал я. – Сара!

Её большое сердце громко стучало. Из ноздрей один за другим вылетали облачка пара.

По руке потекло что-то тёплое. Я сел в грязь, отпустив Сару.

Пуля вошла ей в шею. Прямо посередине, между плечом и головой.

Из раны, как нефть из скважины, била кровь. Она налипала на гриву и окрашивала белые пятна на шерсти в красный.

– О, Сара, – прошептал я сквозь слёзы. Она дышала всё медленнее. И мне совсем не нравилось, как у неё открыт рот и язык свешивается в грязь.

Моя Сара, моя милая лошадка. Моя память, семья, дом. Я прошёл много миль, преодолел столько испытаний, и всё ради того, чтобы её вернуть. А теперь снова терял.

К нам быстро приближался яростный стук копыт, но я даже головы не поднял. Мои глаза и моё сердце были обращены на одну лишь несчастную Сару.

– Руки вверх! – выкрикнул кто-то, но я держал руки только на моей бедной лошадке. Она должна была понимать, что я здесь, рядом. Правда, хоть руки я и не поднял, голову всё-таки вскинул и посмотрел в сторону, откуда шёл голос, сквозь жгучие слёзы.

– Вы застрелили мою лошадь, – сдавленно проговорил я. На крупном вороном коне сидел шериф, высокий и худой, с густыми седоватыми усами и сжатыми тонкими губами. На его груди сияла серебряная звезда. Он целился в меня из ружья. За ним ехал его отряд, и все блестящие стволы были направлены прямо на меня.

Шериф прищурился, силясь разглядеть меня сквозь сумрак и пелену дождя. А разглядев, раскрыл рот от изумления, опустил ружьё и выругался.

– Это не Фоуни, – бросил он остальным, и они тут же убрали оружие. – Это какой-то мальчишка. Всего лишь мальчишка. – Он снова выругался.

– Вы застрелили мою лошадь, – повторил я.

Шериф посмотрел на истекающую кровью Сару.

– Прости, сынок. Ты бежал прямо на нас. Без седла, на рыже-пегой лошадке, в этой шляпе. Мы приняли тебя за Калеба Фоуни.

Он спрыгнул с коня, скрипнув кожаным седлом, и подошёл ко мне. Посмотрел на Сару, вздохнул и взвёл курок.

– Отойди, сынок.

Я резко обернулся и увидел, что он держит палец на спусковом крючке.

– Что вы делаете? – вскрикнул я.

Лицо у него было мрачное, а глаза печальные.

– Хочу избавить твою лошадку от мучений.

– Нет! Не убивайте её!

Он глубоко, тяжело вздохнул.

– Боюсь, я это уже сделал. Она страдает. Давай, отходи, надо быстрее с этим покончить.

– Я не дам её застрелить!

Он посмотрел на меня. Глаза у него были тёмные и хмурые, но не злые. Как у папы, когда умерли мама и Кэти.

– Послушай, сынок, ты её только мучаешь. Пуля попала в шею. Ты посмотри, сколько крови. Надо дать ей уйти. Отпустить её. Прервать эту боль. Это не жестокость, сынок… это милосердие.

Я посмотрел на него, тяжело дыша. Глаза жгло от слёз. Сколько чувств. Сколько воспоминаний. О папе, маме, Кэти. Я пытался дотянуться до них в своём сердце, услышать их голоса. Посоветоваться с ними, чтобы понять, как мне поступить.

И я понял. Я знал. Знал, как будет правильно. Папа наказал заботиться о Саре, как бы тяжело мне ни было. Даже когда кажется, что хуже ничего быть не может. И мама ждала от меня в первую очередь доброты, даже если это больно. А Кэти не выдержала бы страданий нашей милой Сары.

Я дрожал, и зубы у меня стучали из-за холодного дождя.

– Хорошо, – прохрипел я. – Хорошо.

Я повернулся к моей Саре. Она дышала уже спокойнее и ровнее.

– О, малышка, – сдавленно проговорил я, поглаживая её по шее и проводя пальцами по гриве. – Моя хорошая. – Я прижался грудью к шее Сары, и наши головы соприкоснулись. Мои слёзы стекали ей на шерсть, а кровь из раны стекала на грязную землю.

Они все были здесь, со мной. Все. Мои воспоминания, самые ранние воспоминания о том, как я ездил на ней верхом, как любил её. Воспоминания о Саре, обо мне, папе и маме. И Кэти. Кэти, которая души не чаяла в нашей милой лошадке. Нежной, ласковой. И при этом сильной, упрямой. Я вспомнил о том, что Эзра Бишоп хлестал её плетью, потому что она не хотела от меня уходить.

– Ты лучшая лошадь на свете, – прошептал я ей в гриву. – Самая-самая. – Она дышала неровно, прерывисто. Я стиснул её в объятиях, пытаясь удержать здесь, в мире живых. – Я люблю тебя.

Я искренне с ней прощался. Сжимал крепко-крепко, но при этом готов был отпустить навсегда.

Я думал о закатах и листьях, о том, что они красивее, когда умирают.

Через мою рубашку, через дождь и тёплую кровь я чувствовал биение её сердца.

Только билось оно неправильно.

Как будто наполовину.

А вторая половина отдавалась в моей груди.

Наши сердца стучали вместе – ту-тум, ту-тум, ту-тум – гулко и сильно, перекрывая стук дождя по листьям, грязи, шляпам и лошадям.

Мы лежали на земле, наши сердца бились в унисон.

Я чувствовал сердце моей милой Сары, чувствовал, как оно колотится в её груди. Но не чувствовал, что она умирает. Совсем нет.

Я отстранился и посмотрел ей в глаза. В них читалось доверие. И любовь. Спокойствие и железная сила.

– Хорошо, – прошептал я и приподнялся.

– Ну, сынок, отходи. Можешь отвернуться, если хочешь.

– Нет. Я готов был с ней попрощаться, сэр, но она не готова. Пока нет. Она ещё поживёт.

– Что ты, сынок, у неё пуля в шее…

– В Якиме есть коновал? – перебил я его.

– Да, конечно, – растерянно ответил шериф. – Только док Стивенс не поедет сюда осматривать лошадь, которой жить-то осталось всего ничего.

– А если я отведу Сару к нему?

– Тогда, конечно, осмотрит, но ты сам на неё глянь! Не дойдёт она до Якимы. Да она и не встанет.

– Нет. Встанет. Если я попрошу.

Я склонился над ней, и мы посмотрели друг другу в глаза.

– Готова, малышка? – спросил я.

Она моргнула.

Я погладил её вытянутую морду и взялся за уздечку.

– Вставай, Сара. Давай.

Она подняла голову. Потом шею. Я медленно поднимался вместе с ней, придерживая руками и не сводя с неё глаз. Она выпрямила передние ноги и села, тяжело дыша.

– Умница. Хорошая моя.

А потом с кряхтением, с неимоверным усилием и наверняка с помощью ангелов моя Сара встала на все четыре копыта. Она стояла, тяжело дыша и опустив голову, но всё же стояла.

– Вот это да, – выдохнул шериф.

– Док Стивенс, говорите, так его зовут? Он из Якимы?

– Да. В основном лечит людей, но и лошадей может.

– Спасибо, сэр. Это за вами отправил мистер Кэмпбелл?

– Да, сынок. Я шериф Маклири и собрал этот отряд, чтобы отправиться в погоню за преступником Калебом Фоуни.

Я вытащил из своей сумки мешок денег и протянул ему.

– Вот то, что он украл. Этот серый – тоже мистера Кэмпбелла. – Я кивнул на жеребца. – Буду очень благодарен, если вы и его вернёте. – Потом я выудил чёрный ствол и отдал шерифу. – А вот револьвер мистера Фоуни.

Шериф молча всё забрал, изумлённо подняв брови.

– Мистера Фоуни вы найдёте дальше по тропе, ярдах в двухстах отсюда, в узкой лощине, – продолжил я. – Он сильно ранен, но, когда я уходил, был ещё жив.

Шериф удивлённо присвистнул.

– Он с лошади упал или что?

– Нет, сэр. Я его застрелил.

Шериф разинул рот. Он явно потерял дар речи. Просто стоял и молча смотрел на меня.

– Ладно, мне надо скорее отвести мою лошадку к коновалу, – добавил я. Подобрал с земли шляпу мистера Фоуни, надел на голову и прошёл мимо конного отряда, ведя свою бедную Сару за собой.

Глава 22

Врач в Якиме сказал, что не может ничего сделать.

– Мне жаль, – добавил он, сжав губы и покачав головой.

– Сэр, – ответил я, – мы прошли пять миль по грязи под дождём, чтобы до вас добраться. В ней есть силы. Если вы согласитесь её лечить, она выживет.

– У неё пуля в шее! Она еле стоит! – возразил он. – Извини, сынок, но это невозможно. Надо вынуть пулю. Промыть рану. Зашить. Ни одна лошадь не станет это терпеть. Её не заставишь стоять спокойно даже львиной дозой виски или морфия.

– Я её успокою, сэр, и буду придерживать. Пожалуйста!

– Она должна вытерпеть всё, от начала до конца. А ей совсем не понравится, когда я буду вытаскивать пулю или накладывать швы. Не будет она стоять смирно.

– Будет, сэр. Ради меня. Если я попрошу. Пожалуйста.

Когда мы к нему постучали, док Стивенс обедал. Он вышел к нам во двор перед домом. Сара держалась подле меня, склонив голову. Выглядела моя лошадка, конечно, жалко. Бок, на который она упала, был весь в грязи. На другом запеклась тёмная кровь.

Врач покачал головой. Перевёл взгляд с неё на меня. Тяжело вздохнул.

– Ладно. Я сделаю что могу. Если будешь держать её крепко, чтобы она не брыкалась.

– Спасибо, сэр! Спасибо!

Он поднял руку.

– Не благодари, сынок. Я уверен, что твоя лошадка не выживет. Она потеряла много крови и потеряет ещё больше. Хотя, конечно, я постараюсь ей помочь. Отведи её в конюшню за домом. Я схожу за инструментами.

В конюшне было тесно, темно и пахло плесенью. Похоже, ею редко пользовались. Врач принёс масляную лампу, в которой слабо мигал жёлтый огонь, и повесил на крючок.

– Ну что, – сказал он, расстёгивая чёрную кожаную сумку и доставая из неё разные металлические инструменты, – начнём. Только учти, я остановлюсь сразу, как она начнёт бить копытами и вставать на дыбы. Тогда придётся её усыпить. Будет слишком жестоко дальше её мучить.

Я сглотнул. Моё разбитое сердце сжалось от его слов, но голос остался твёрдым.

– Да, сэр. Понимаю.

Я встал прямо перед Сарой, совсем близко, положил ладони ей на морду и заглянул в большие карие глаза. Её дыхание стало более размеренным. Так мы стояли, глядя друг на друга.

– Держись, Сара, – прошептал я её сердцу. – Не бросай меня.

Врач подошёл к кровоточащей ране и поднял щипцы. Он выдержал паузу, и краем глаза я заметил, что он смотрит на меня.

– Готов, сынок?

Я закрыл глаза и прижался лбом ко лбу Сары, крепко держа её голову. Я коснулся губами жёсткой шерсти на носу. Я повторял все молитвы, которые говорил раньше и мог сказать в будущем, не произнося ни слова. Я нащупал её сердце ладонями, накрыл, и его биение слилось с моим. Мы были вместе.

– Да, сэр. Мы готовы.

Док Стивенс вздохнул, перевёл дыхание и взялся за дело.

Сара вся сжалась. Мышцы напряглись, и она начала было поднимать голову, но мои руки крепко, уверенно её сжимали. Я посмотрел ей в глаза.

– Ну-ну, – прошептал я. – Тише, малышка. Потерпи немного.

Сара закатила глаза, её ноздри раздулись, и дыхание выходило горячо и быстро, но она держалась молодцом. Не стала брыкаться. Она ощерилась и открыла рот, но всё вытерпела.

– Вот так, умница, – прошептал я, не убирая тёплых ладоней, и нежно её погладил.

– Отлично, – сказал врач, отходя и вытирая лоб рукавом. – Пулю вынули. Теперь надо промыть рану. Жечь будет ужасно. Ну а потом зашить.

– Хорошо, сэр. Мы готовы.

Он похрустел костяшками пальцев, взял следующий инструмент и какую-то бутылочку.

– Поехали.

Сара ударила копытом о пол и дёрнула головой, но я её удержал. Она жалобно, тоненько заржала, но осталась стоять смирно. Я сморгнул набежавшие на глаза слёзы.

– Всё в порядке, Сара. Потерпи немного. – Я зажмурился и прижался к ней. Горькие слёзы стекали через мои ресницы по её щекам. – Всё в порядке, моя хорошая.

Я слышал, как док Стивенс трудится над ней, как тяжело дышит и облизывает губы. Он явно старался сделать всё как можно быстрее, и за это я был ему очень благодарен.

– Почти, – сказал он.

Я ослабил хватку и стал медленно, ласково гладить шею и морду Сары. Я шептал ей слова утешения, слова памяти и надежды. Медленно моргал, взглядом успокаивая её, и она моргала в ответ. Мы стояли вместе. Мы держались вместе, Сара и я, в этом большом мире.

– Готово, – объявил врач, и на моём измученном лице расплылась улыбка.

Я смеялся и плакал и вытирал слёзы о шерсть Сары. Док Стивенс отошёл назад и провёл рукавом по лбу. Потом опустил руки и покачал головой.

– Сынок, – сказал он, – честное слово, такого на моей памяти не случалось. Чтобы лошадь спокойно вытерпела все эти процедуры! Не брыкаясь, не пинаясь, ничего. Поразительно.

– Вы просто ещё не встречали такую лошадь, как моя Сара.

– Нет, почему же. Каких только лошадей я не встречал за свой век! Вот чего я не видел, так это такой пары, как вы.

Он опустился на табурет у стены. Пот стекал у него по шее под рубашку. Я прижался к Саре щекой и улыбнулся.

– Так, сынок. Пулю мы вынули. И лошадка твоя ещё стоит. Но на этом пока всё. Скажем так, я бы не поставил денег на то, что до утра она доживёт. Так что ты не радуйся раньше времени. Скорее всего, ей не выкарабкаться.

– Нет, – спокойно ответил я. – Она не умрёт.

Он пожал плечами.

– Что ж, посмотрим. Заходи в дом. Поешь чего-нибудь.

– Нет, спасибо, сэр. Я останусь с ней, если можно.

Он снова пожал плечами.

– Как хочешь. Овёс вон в той корзине, колодец за конюшней. Если сумеешь её покормить – будет просто отлично. Я вас проведаю вечером.

– Спасибо, сэр. Спасибо вам огромное.

– Не за что. – Он похлопал Сару по крупу. – Удачи, лошадка.

⁂

Я не отходил от Сары остаток дня. И ночь провёл с ней, хотя в конюшне было холодно. Добрый врач принёс мне одеяло и немного еды. А спал я прямо на полу, на куче соломы, вместе со своей лошадью. И вспоминал, как папа всё время проводил у постелей мамы и Кэти. Как А-Ки заботился о миссис Дэвидсон. Наверное, это в нашей природе. Это всё, что мы можем. Быть рядом. И порой этого достаточно.

Я не спал всю эту длинную ночь, то и дело вставал и проверял, как Сара, не лежит ли она. Она стояла.

Наверное, под утро я всё-таки заснул, потому что меня разбудил скрип двери и в глаза ударил яркий свет. Я тут же вскочил на ноги.

Сара всё ещё стояла рядом, но опустив голову и тяжело дыша.

– Ничего себе, – сказал врач, легонько хлопая Сару по крупу. – Смотрите-ка, кто тут у нас. Рад, что опять в тебе ошибся, лошадка. – Он посмотрел на меня. Я протёр глаза и сонно зевнул. – Тебя кое-кто хочет видеть.

В конюшню зашёл шериф и приветливо мне кивнул. Его высокая фигура закрыла весь дверной проём, загородив свет с улицы.

– Доброе утро, сынок, – сказал он, протягивая мне руку.

Я её пожал и кивнул в ответ.

– Доброе, сэр.

Шериф удивлённо взглянул на Сару и вскинул брови.

– Вижу, твоя лошадка ещё дышит, – заметил он с полуулыбкой. – Оставила старика в дураках.

Я широко улыбнулся.

– Что вы, сэр. Просто она не хочет меня подвести.

Он усмехнулся и протянул мне конверт.

Я взял его и открыл. И ахнул. Внутри лежали деньги. Много.

– Что это, сэр?

– Твоя награда, выданная федеральным маршалом и штатом Вашингтон. За поимку Калеба Фоуни. Двести пятьдесят долларов. Ни центом меньше. Док свидетель.

Я моргнул, сглотнул и посмотрел на него.

Он нахмурился.

– А я-то думал, ты обрадуешься. Сумма очень даже неплохая.

– Да, сэр. Просто… меня смущает то, за что она. Я никогда никого не убивал. И уж точно не ожидал, что мне за это заплатят.

– Ах вот оно что. Ну, если тебе от этого станет легче, Калеба Фоуни ты не убил.

– Он выжил?

– Нет. Ничего подобного. Только умер он, скажем так, от своей руки. Застрелился, когда мы к нему подъехали. Конечно, твой выстрел тоже был серьёзный, но смертельная пуля прилетела из его собственного револьвера.

– Я забрал его револьвер!

– Похоже, у него был ещё один. Карманный, короткоствольный. В любом случае всё это твоя заслуга, так что и награда твоя. Поздравляю, сынок.

Я задумчиво посмотрел на конверт. Всё это время у Фоуни был запасной револьвер. Он мог его вытащить и застрелить меня в отместку или ради попытки удрать. Вместо этого он выпил со мной, пожелал удачи и подарил шляпу.

Я сглотнул комок в горле.

– Я должен мистеру Кэмпбеллу. За мою лошадку.

Шериф помотал головой.

– Он уже на полпути к Уолла Уолле. Просил передать тебе искреннюю благодарность за то, что ты вернул его деньги. Это скорее он тебе обязан, а не ты ему. Лошадка, он сказал, и так уже твоя. Его очень восхитила твоя отвага, и он желает тебе и твоей лошадке всего наилучшего.

– Спасибо, – тихо ответил я. Наклонился и спрятал конверт в сумку.

– Где твой дом, сынок?

Я опустил взгляд на земляной пол конюшни. Дома у меня не было. Ничего не было, кроме Сары. Я коснулся её ладонью. Она опустила голову и нежно уткнулась мордой мне в плечо.

– Вот, – сказал я, – мой дом там, где Сара.

Шериф нахмурился.

– Тебе некуда идти? – мрачно спросил он. – У тебя нет семьи?

Я промолчал. Не знал, что ответить. Я не сводил глаз со своей лошади и не убирал рук.

– Можешь оставаться у меня сколько хочешь, – сказал врач.

– Спасибо. Я очень это ценю, сэр, – поблагодарил я, по-прежнему глядя на Сару.

– Тогда зайдёшь в дом позавтракать?

– Нет, сэр. Спасибо. Лучше останусь с Сарой.

– Так я и думал. Я тебе что-нибудь принесу. И вот что, Джозеф… ты пока не расслабляйся. Она ещё держится, но ничего не ест, и ей от этого становится только хуже. Так что будь готов ко всему. Она сражается за жизнь – вы оба сражаетесь, – но шансов на победу пока мало. Понимаешь?

Я кивнул, не поднимая глаз.

Шериф пожал мне руку и пожелал удачи. Они оба ушли.

Я остался с Сарой. А она – со мной. Она потёрлась мордой о моё плечо.

Я погладил ей гриву и прошептал:

– Не бросай меня, малышка. У нас же с тобой ничего больше нет, кроме друг друга.

⁂

Док Стивенс приносил еду мне в конюшню – завтрак, обед и ужин, – но меня больше волновал аппетит Сары, чем собственный желудок.

Наконец, когда солнце село и пришла ночная прохлада, Сара сунула морду в торбу, которую я ей протягивал каждый час, и стала жевать овёс. Моё сердце застучало быстрее. Не знаю, наполовину оно билось или нет, но его точно переполняло счастье.

Мне хотелось петь и танцевать, но надо было придерживать торбу.

– Молодец, – напевал я шёпотом. – Ешь, моя хорошая! Ешь!

Сара умяла весь овёс в торбе и жадно выпила ведро воды, которое я ей принёс.

Я расплакался, но – впервые за долгое время – от счастья.

Я кормил её всю ночь. Всякий раз, когда просыпался в темноте, звал Сару по имени, протягивал ей торбу с овсом и держал, пока она ела.

Утром, когда к нам заглянул док Стивенс, я сразу вскочил на ноги и выкрикнул:

– Она ест, док! Она всю ночь ела овёс!

Он вскинул брови.

– Много съела?

Я поднял руку с торбой.

– Три такие! И три ведра воды выпила!

Он посмотрел на Сару. Она явно выглядела лучше. Голову держала выше. Уши стояли прямо. Глаза почти сияли. Врач улыбнулся.

– Надо же, – пробормотал он и покачал головой. – Прямо не верится.

– Так она выздоровеет? Она выкарабкается?

Док Стивенс задумчиво погладил её по боку.

– Пожалуй, да. – Он коротко рассмеялся. – Да, сынок. Так ты наконец выйдешь из конюшни хоть ненадолго?

Я обнял Сару за шею. В моей улыбке отразилось спокойствие, наполнившее моё сердце.

– Нет, док. Пожалуй, нет.

– Ясно. Наверное, на твоём месте я поступил бы так же.

Врач проверил рану под бинтами. Он сказал, что надо подождать ещё пару дней, прежде чем нам с Сарой можно будет куда-либо отправиться.

Когда он ушёл, я сел на солому спиной к стене. Значит, через пару дней я буду волен пойти куда вздумается. Не надо ни за кем гнаться, выплачивать долг, никого искать. Только идти-то некуда.

У меня была лошадь. Деньги. Папин револьвер. Чёрная птичка. И шляпа преступника. Вот и всё.

Не хватало дома.

Правда, появилась у меня одна идея.

Глава 23

С деревьев опала почти вся листва, и голые ветви смотрелись одиноко на фоне тусклого неба. Оставшиеся листья горели яркими, завораживающими красками заката.

Моя милая Сара шла ровно и уверенно по пустой дороге вдоль реки, я мерно покачивался в такт её поступи. Сумерки окутали нас холодным покрывалом. В воздухе растворялись белые облачка от нашего дыхания. Воду у самого берега сковал тонкий кружевной лёд.

Я свернул с главной дороги на знакомую тропу. Темнота сгущалась, но я знал, куда еду.

Вскоре я увидел тёплый, манящий свет. В окне уютной хижины плясал огонь, и дым поднимался из каменной печной трубы.

Пошёл мягкий снег. Крупные пушистые хлопья кружились в воздухе и неслышно опускались на землю. Я поднял глаза, наблюдая за тем, как они летят. То тут, то там между облаками в небе проглядывали звёзды. Они только-только загорались и слабо мерцали.

Я чувствовал, что улыбаюсь, но не назвал бы себя счастливым. Да, пожалуй, я был счастлив, но в то же время меня переполняли и другие чувства. Наверное, так будет всегда.

У меня за спиной нашёптывала свою историю река. И я узнавал её голос. В этом рассказе плескалось много печали, но не весь он был пропитан грустью. Читались в нём и любовь, и поддержка, и немало радости в конце. Хорошая была история. Хорошая.

Высоко надо мной горели костры. Костры тех, кто ушёл на небо раньше меня. Теперь они собрались вместе и приглядывали за мной. Вместе. А это уже что-то. Прекрасное что-то. Я смотрел на них, не стесняясь того, что перед глазами у меня всё расплывалось. Наверное, они тоже улыбались. Конечно, я по ним скучал, сильно, невыносимо, но любовь во мне была сильнее горечи.

В воздухе кружились перья ангелов. Они ложились мне на плечи и на поля шляпы. Ангелы точно не оставляли меня на протяжении всего пути. Казалось, я слышал голос Кэти, когда смотрел на эти перья. Наверное, так будет всегда.

А в кармане у меня лежала чёрная каменная фигурка, маленькая птичка. Воспоминание, которое я всегда буду носить с собой. Память о друге.

И со мной была моя лошадь. Лошадь, с которой мы делили одно сердце на двоих. Через что я только ни прошёл, чтобы её вернуть! Но мой папа говорил, что, если надо что-то сделать, лучше засучить рукава и постараться как следует. Так я и поступал. Как хотел бы мой папа. И вернул её. Мою Сару. Мою милую Сару.

В окне виднелся силуэт. Кажется, женщины с ребёнком. Просто силуэт у золотого огня из камина, в ночной темноте каньона. Он исчез, и дверь хижины отворилась.

Энн Дэвидсон стояла на пороге, выглядывая меня в густых сумерках.

– Джозеф, – позвала она.

– Миссис Дэвидсон, – откликнулся я. Похлопал Сару по шее и соскользнул на землю.

Из-за её спины выбежал мальчонка, прямо под падающий снег. Он бросился ко мне с разбега, чуть не сбив с ног, крепко обвил меня руками и закричал:

– Джозеф! Джозеф, ты вернулся!

Я нежно стиснул его в объятиях.

– Джастин. Мой Джастин.

Миссис Дэвидсон шагнула ко мне, плотнее заворачивая малышку в одеяльце. В дверном проёме появился мистер Дэвидсон. Он вышел вслед за женой.

– Так это та лошадь? – спросила она. – Твоя Сара?

– Да, мэм. Это она.

– Хорошая лошадка, – заметил мистер Дэвидсон.

Я кивнул.

– Да, это точно.

– Мы очень тебе рады, Джозеф, – добавила миссис Дэвидсон, заглядывая мне в глаза, и тихо спросила: – Ты опять просто проходишь мимо?

Я убрал одну руку со спины Джастина и погладил свою милую Сару, которая стояла рядом. Посмотрел на звёзды, на падающий снег и прислушался к шёпоту реки. Пожалуй, мы всё-таки можем выбирать себе дом.

– Нет, мэм, – ответил я, переводя взгляд на Энн Дэвидсон. – Я не прохожу мимо. Я возвращаюсь домой.

Благодарности

К счастью, мне много кто помогал в создании этой и других книг.

Огромное спасибо моему редактору Нику, а ещё Джеффри, Джереми, Саре, Бесс, Чарли, Трейси, Никки, Сью, Шейле Мари, Лизетт и вообще всем, кто работает в издательстве Scholastic. Мне очень с вами повезло. Отдельное спасибо Нине за очередную великолепную обложку.

Спасибо моему агенту Пэм и Бобу Дифорио за помощь и поддержку.

Спасибо местному обществу писателей Write on the River и всем авторам из моей группы – здорово, когда есть с кем поделиться идеями.

Спасибо Fearless Fifteeners – один год позади, а впереди ждёт ещё множество! С вами мне было намного веселее в этом безумном, насыщенном событиями году.

Спасибо за улыбки и поддержку персоналу и ученикам из начальной школы Mission View. Мне очень повезло, что я занимаюсь работой, которую люблю и которая меня радует. И это всё благодаря вам.

Спасибо моим друзьям, старым и новым, но одинаково потрясающим, которые меня поддерживали и подбадривали. Огромное вам спасибо.

И наконец, я безмерно благодарен своим родным. По сути, это книга о семье… и именно вы вдохновили меня на лучшие её отрывки.

Об авторе

Дэн Гемайнхарт – автор The Honest Truth («Истинная правда»), попавшей в списки лучших книг редакторов New York Times, ассоциации Indie Next List и получившей звание лучшей книги месяца на сайте Amazon.com. Учитель, библиотекарь, отец трёх дочерей, он живёт со своей семьёй в штате Вашингтон.

Его страничка в интернете: www.dangemeinhart.com.

Content

Дэн Гемайнхарт
Редкая отвага

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Благодарности

Об авторе