Катлейн Верейкен

Всё будет хорошо, обязательно

Серия «Граница детства»

Эта книга публикуется при поддержке Фламандского литературного фонда.

This book was published with the support of Flanders Literature (www.flandersliterature.be)

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

Original title: Alles komt goed, altijd

© 2018, Lannoo Publishers. For the original edition.

Original title: Alles komt goed, altijd. Translated from the Dutch language www.lannoo.com

© 2020, Mann, Ivanov and Ferber. For the Russian edition

© Издание, перевод. ООО «Манн, Иванов и Фербер», 2021

* * *

Амбер

Коко и Мингусу

1.

Это был лучший в мире подарок, и нам он достался просто так.

Это был сам мир.

Жестяной шар размером с футбольный мяч, с нанесёнными на него очертаниями всех стран и континентов.

– А почему тут так много синего? – спросила Клара.

– Это море, – объяснила Роза.

– Столько моря…

Слова Клары прозвучали, точно вздох.

Я встряхнула шар. Внутри что-то стукнуло. Я попыталась разнять половинки. Но руки у меня были слишком маленькие, чтобы ухватиться за гладкий шар, и слишком слабые. Пальцы соскользнули по России и Африке.

К счастью, на помощь пришли папины руки. Большие, сильные, грубые и ласковые. Руки столяра. Он зажал шар между ладонями и повернул половинки. С силой, но при этом осторожно – так же, как он делал всегда и всё. Таким был и он сам.

– Конфеты! – закричала Клара.

Нам пятерым разрешили взять по штуке. Первой выбирала пятилетняя Клара, самая младшая из всей оравы. После неё Жюль и я. И наконец, Роза.

Наша умница-разумница, наша взрослая Роза.

Потом Клара отнесла полушарие с конфетами Оскару, сидевшему за столом на кухне. Он читал газету, на которой лежал толстый кусок бекона. Оскар очень много читал. Клара потянула его за рукав.

– Возьми конфету!

Оскар покачал головой и улыбнулся. Глядя краешком глаза на Клару, достал из кармана пачку табака и папиросную бумагу[1].

– А мне когда можно будет? – спросил Жюль.

Под щекой у него вздулась большая шишка. Потом исчезла и показалась на другой щеке.

– Сначала пусть тебе исполнится хотя бы восемнадцать, а там посмотрим, – сказал папа.

– Сначала поработай, как я, – добавил Оскар, помогавший папе в столярной мастерской.

– Фу, как воняет, – поморщилась Клара.

Я обрадовалась, когда шар закрыли и мир снова стал цельным. Мне хотелось смотреть и изучать. Я всё крутила и крутила этот шар. И наконец нашла жёлтое пятнышко, называвшееся Бельгией. Ткнула в него указательным пальцем, и оно полностью скрылось под подушечкой.

– Вот где мы живём.

– Не может быть, это ж такое маленькое пятнышко, – сказала Клара.

– Но так и есть.

– Нидерланды тоже маленькое пятнышко, – показала Роза. – А Германия и Франция смотри, какие большие.

– Германция, – сказала Клара.

– Как ты говоришь?

– Франция, Германция.

– Она права, – улыбнулся Жюль.

– А здесь, в море, находится Англия, – продолжала Роза.

Клара посмотрела вверх и замотала головой. От негодования у неё надулись губки.

– Ангелия находится на небе.

У нас за спиной тихонько рассмеялась мама. Клара протянула к ней руки, мама подняла её и прижала к себе.

– Расскажи, Клара, – попросила мама, – почему Англия находится на небе.

– Потому что там живут ангелы.

Мы все расхохотались. И хохотали слишком громко, так, что Клара уткнулась лицом маме в шею. Мне были видны кусочек её щеки и краешек уха, красные, как маков цвет.

– Не плачь, Клара.

Роза погладила её по спине.

– Я не плачу, я злюсь! – послышался её сдавленный ответ.

А я всё глядела и глядела на жестяной шар. Всё крутила его и крутила, не могла оторвать взгляд.

– Смотри, Клара, – сказала я, – какие яркие цвета! Смотри, какой красивый мир!

2.

Воздух стал тёплым и нежным – мы все понимали, что это значит.

К нам приближалась процессия. Торжественно-чинно вышагивали мальчики, одетые в чёрное, и девочки, все в белом, точно принцессы.

Нам полагалось молиться, да, конечно. Молиться за тех, кого мы любим. За тех, кто болен. За тех, кто беден. Молиться за всех, кто нуждается в нашей молитве. У меня это не всегда получалось, потому что время от времени приходили другие мысли. О колбасе и яблочном пюре, которые мы скоро будем есть на обед. О том, как здорово Жюль умеет сворачивать язык в трубочку, а я так не могу. О большом родимом пятне на верхней губе у жены нашего мясника, которое смешно двигалось, когда она говорила. А говорила она много и громко, поэтому пятно так и прыгало. Но больше всего я думала о том, чего мы ждали с таким нетерпением. О ярмарке, самой большой и красивой в наших краях. И главное, самое главное, – о ярмарочных аттракционах.

Мы с Йоханной мечтали о них уже несколько недель. «А вот когда будет ярмарка…» – говорили мы друг другу. Каждый день. Фразу можно было не заканчивать: мы и так знали, о чём обе думаем. Мы улыбались друг другу, словно у нас была какая-то общая тайна. Йоханна улыбалась чуть-чуть, только уголками губ, а я во весь рот. Иногда, против моей воли, у меня вырывался и смех. Но я тотчас сдерживалась, и со стороны казалось, будто пискнула мышка.

Так улыбаться друг другу, так смеяться и молчать можно было только с Йоханной. Только с лучшей подругой.

На шкафу стояла копилка. Мы уже много недель подряд бросали туда каждый цент, который удавалось сэкономить. У нас будет праздник, мы славно повеселимся!

Мы радовались жизни. Хотя это было, пожалуй, не совсем так. Мы старались веселиться. Мы смеялись чуть громче, разговаривали немного больше обычного. Чтобы не слышать того, о чём все думали. Чтобы не думать о том, чего боялись.

Я об этом знала, хоть мне и не полагалось знать. Я слышала это в страшных историях мальчишек с нашей улицы. И в дыхании Оскара, когда он поднимал голову от газеты. И в молчании родителей, обрывавших разговор, едва я входила. В комнате повисала тишина, от которой воздух становился тяжёлым. Тишина, весившая больше, чем рюкзак, набитый камнями.

Разумеется, я не входила в комнату просто так. Я научилась красться, ждать у двери, чтобы услышать тихий разговор родителей. Хотя от того, о чём они говорили, сердце моё билось учащённо, а во рту пересыхало. Особенно от слова, произносимого каждый день: война.

Сын нашего булочника Паулюс утверждал, что знает, в чём дело. Причиной всему – убийство. В какой-то стране за сотни километров от нас совершено преступление, причём убит не один человек, а сразу двое. Потому-то и началась война.

Что такое война? – спрашивали мы у него. Что люди делают, когда война?

Сражаются, объяснял он. Поджигают дома. Сбрасывают бомбы. И убивают других.

Но я-то хотела услышать, отчего всё это происходит. Потому что я, честное слово, ну никак не понимала.

Я всё крутила и крутила мой жестяной глобус. Но нигде не могла найти ту далёкую страну. Папа показал мне её намного позднее. Фиолетовое пятнышко. Безобидное фиолетовое пятнышко, не больше Бельгии. И всего сантиметрах в двух от нас.

3.

С приездом Тантанны всё изменилось. Но ненадолго.

– Надо говорить «тант Анна»[2], это два слова, – поправляла нас Роза.

Она так делала каждый год, а мы каждый год над ней смеялись:

– Как-как? Тантанна?

И зачем только мы подшучивали над Розой? Уж над ней-то точно было незачем. Но мы не могли не смеяться, потому что она всегда так серьёзно рассуждала. А нам хотелось веселиться. Смеяться надо всем серьёзным. Так была у меня устроена голова. От серьёзных вещей разбирал смех. Не знаю почему. Так получалось само собой. Когда учитель очень сердился и долго молчал, глядя мне в глаза. Когда подружка рассказывала мне, что у неё умерла бабушка. Когда человек спотыкался и старался как можно скорее встать, чтобы никто не заметил его падения. Я всегда хохотала, хотя и знала, что другому может быть больно. И тем более не следовало смеяться над смертью бабушки, особенно если это была любимая бабушка. Иногда на меня сердились. Иногда из-за меня плакали, и я краснела от стыда. Но ничего не могла с собой поделать. Хохотала, и всё.

Как-то раз, незадолго до ярмарки, в очень жаркий день Тантанна приехала к нам в гости. По всему дому тотчас разлился аромат ландыша. Так могло пахнуть только от Тантанны. Это был запах весны и радости. Тантанна сняла голубую шляпу с перьями, положила на низкий шкафчик и поправила локоны. Кружевным платочком промокнула потный лоб и верхнюю губу. Весело засмеялась и достала для всех подарки. Обняла Клару, которая чуть не задохнулась, уткнувшись в Тантаннин бюст. Жюля она погладила по голове, меня ущипнула за щёку, а Розе подмигнула. Оскара и родителей расцеловала в обе щёки по три раза, причём по-настоящему, а не просто чмокая воздух рядом с ухом.

Она не успела сказать ни одного слова, но нам уже стало так хорошо!

Тантанна знала очень много. Больше нас и больше всех других. Потому что она жила в Брюсселе, а ведь этот город находится в самом центре Бельгии. Все новости приходили к нам из Брюсселя. И новости, которые приносила Тантанна, были хорошими.

– Ну как, Анна? – тихонько спросила мама.

Тантанна улыбнулась и замотала головой.

– Войны не будет, – сказала она, и мы ей тотчас поверили.

Папа выпрямил спину и огляделся.

– Ты права, Анна. У нас здесь самый безопасный уголок во всей Бельгии. А может быть, и во всём мире.

Я хотела ему сказать, что мир круглый. Что у шара нет углов. Но промолчала и засмеялась вместе со всеми.

– Всё будет хорошо, – сказала мама со вздохом. – Всё будет хорошо. Обязательно.

Мы сели за стол. Пили кофе и ели сливовый пирог. А Тантанна всё рассказывала и рассказывала о Брюсселе, о магазинах, о широких бульварах и проспектах, по которым ездило множество автомобилей. Ходить по улице пешком теперь уже не принято. Мы слушали разинув рот и видели, как румянец на её щеках всё разгорался и опускался до самой шеи.

Потом она замолчала и сказала, что хочет отдохнуть.

В тот вечер я легла спать с двумя большими кусками пирога в животе. Но чувствовала себя легко как никогда.

Я не видела, что в последующие дни у наших родителей замедлились все движения. Что их улыбки стали натянутыми, а потом и вовсе исчезли. Я не видела, как они подолгу шептались с другими взрослыми.

Не видела, как Тантанна снова мотала головой, но теперь уже прикусив губу. И без улыбки на лице.

Разумеется, я всё это заметила.

Но не хотела видеть.

Началась ярмарка. Яблоки в слоёном тесте были такие же сладкие, как в прежние годы, и шарманка при карусели играла так же громко и так же фальшиво. Мы с Йоханной, как всегда, ходили повсюду рука об руку. Смеясь и напевая, мы разгуливали среди каруселей и ярмарочных киосков. Мы так долго катались на воздушной карусели, что закружилась голова, и съели столько сладостей, что заболел живот. Мы знали, что сами виноваты и в том и в другом, но ничуть не расстроились. Мы вместе убежали в поле с часовенкой, нарвали цветов, которые вскоре увяли в наших потных ладошках. Когда к нам присоединились Роза, Жюль и Клара, мы принялись гоняться друг за другом со смехом и криками. Я убежала прочь от других как можно дальше. Убежала далеко-далеко, потому что поле было бесконечное и зелёное. Но Йоханна догнала меня, обо что-то споткнулась и упала. Падая, она схватила меня за ногу. Я тоже упала, прямо животом на землю. Мне было больно, но я смеялась. Смеялась до колик.

Мы лежали рядом в траве и смотрели, как голубое небо постепенно окрашивалось в оранжевый цвет. Облака стали прозрачные и нежные, точно кудри на головах у ангелов.

– Как же так? – вслух спросила я сама у себя.

– Что как так?

– Как же так, что мы все – это только жёлтое пятнышко на земном шаре? Ведь всё такое большое!!!

Йоханна не ответила. Я закрыла глаза и услышала вдали гул ярмарки.

– Ты не боишься? – спросила меня Йоханна. – Что будет война?

Теперь уже я не ответила. Оранжевый цвет перешёл в розовый.

Распрямила руку и дотянулась до её ладони. Она слегка сжала пальцы.

Я готова была вот так лежать и лежать. И думать, что так будет всегда. Всегда будут лето, ярмарка, запах травы и полевых цветов вокруг нас. И мы вдвоём, рука в руке, будем смотреть на небо с цветными облаками.

Когда шум ярмарки затих, у меня в голове продолжал звучать только мамин голос, говоривший, что всё будет хорошо. Обязательно.

Но тут мамин голос зазвучал на самом деле.

Мама звала меня, потому что было уже поздно. И пора спать.

Надо было идти домой.

Я посмотрела по сторонам и попрощалась с Йоханной.

На следующий день уехала Тантанна.

У нас в доме опять запахло жареным луком и зелёным мылом, как обычно. Всё было в порядке, но чего-то недоставало. Думаю, мы все скучали по аромату ландыша, окружавшему Тантанну. Словно знали, что это был её последний приезд.

4.

Они везли тележки, полные горшков и кастрюль, одеял и матрасов. Мужчины, женщины, дети. Они шли из тех мест, куда уже докатилась война. Некоторые вели на верёвке корову или козу.

Я слышала названия городов, о которых знала только по урокам в школе.

Льеж. Лёвен. Антверпен.

Точки на карте Бельгии, висевшей рядом с классной доской. На моём глобусе их вообще не найти. Но эти города охватил огонь, рассказывали беженцы. И виноваты были немцы.

Они поджигали дома и убивали людей. Даже детей. Бежать было менее опасно, чем оставаться. Вот беженцы к нам сюда и пришли.

В тот последний кусочек Бельгии, который ещё не заняли немцы. Самый безопасный уголок мира.

Понятно, почему они оказались у нас. Я бы на их месте тоже пришла именно сюда.

От этой мысли мне становилось спокойно. Пока прибывают беженцы, мы точно знаем, что у нас хорошо.

А разговаривали они на очень-очень странном языке. Некоторые, я слышала, говорили по-французски. Но фламандцы удивляли намного больше. Господи, как они коверкали звуки! Вроде бы говорили на том же языке, что и мы, но совсем по-другому. Ещё более странно, чем валлоны. Вместо «соль» – «силь». Вместо «хлеб» – «хлэб». Но это ещё ладно, это я хотя бы понимала, а многие другие слова было вообще не разобрать.

Стоя у дороги, мы смотрели на вереницу беженцев. На женщин с озабоченными лицами, на измождённых мужчин. На детей, таких испуганных, будто они заблудились и боялись, что уже не найдут дорогу домой.

Мне когда-то приснилось, что я не могу найти наш дом. Соседские дома были на месте. А наш исчез. И вообще исчезло понятие «мы». Меня никто не узнавал. И никто не слышал о моих родителях. Я была одна, я потерялась. Вот так, наверное, и чувствовали себя эти дети. Как в страшном сне, но только на самом деле.

– Всё будет хорошо, – сказала мама.

Не знаю, обращалась ли она к идущей по дороге усталой женщине или к нам. А может быть, она сказала это самой себе.

Папа обнял её за плечи. Погладил по руке и поцеловал, как всегда, в голову сбоку. Над ухом, где начинаются волосы.

– В конце концов всё будет в порядке, – сказал он.

На одной тачке поверх груды вещей сидела девочка с тёмными кудрявыми волосами. Её лицо и одежда были перепачканы дорожной грязью. Она держала на руках младенца.

Её отец толкал тачку, мама шла рядом, держа за руку маленького мальчика. Я обратила внимание на девочку в тачке, потому что она отличалась от людей вокруг. Думаю, дело было в её осанке: она сидела очень прямо, совсем не сутулясь. И выражение лица у неё было не как у других. Она не казалась заблудившейся. Она выглядела спокойной и сильной.

Я всё смотрела и смотрела на неё, потому что не могла отвести глаза.

И вдруг она повернула голову и через плечо взглянула на меня.

Солнце и ветер играли её кудрями. Ветер смешно их вздыбил, так что они стали похожи на шапочку, излучавшую свет. Я почувствовала, что вот-вот засмеюсь, но мой смех был больше похож на вздох, вырвавшийся из груди.

Девочка улыбнулась в ответ и помахала мне. Очень осторожно, одной рукой. А потом снова обхватила младенца обеими руками и устремила взгляд вперёд.

5.

Мы по-прежнему ходили в школу, но не знали, сколько это ещё продлится.

Учитель продолжал вести уроки и водил указкой по доске. Мы хором повторяли таблицу умножения, делали разные упражнения в тетрадках, писали, высунув кончик языка, диктанты и сочинения и молились каждое утро дольше обычного. И только карты висели на стенах без дела. Мы видели, как учитель иногда бросал на них взгляд, полный сомнения. Мы перестали изучать географию. Мы перестали изучать историю. Потому что история – это в основном про войну.

Казалось, учитель решил, что теперь это не имеет смысла. Потому что очень может быть, что в ближайшее время всё изменится.

В воскресенье священник, как всегда, читал проповедь. Его слушали ещё внимательнее, чем обычно. Когда он закончил приготовленную заранее речь, все продолжали неотрывно глядеть на него. И он смотрел на прихожан, а губы его оставались плотно сжатыми. В церкви повисла тишина. Но потом он набрал в лёгкие воздуха и заговорил.

– Идёт война, – сказал он. – Мы не знаем, сколько она продлится. Мы не знаем, докатится ли она до наших мест. Но давайте просто-напросто жить дальше. Это единственное, что я могу посоветовать. Давайте всё делать как всегда.

Выйдя из церкви, я долго размышляла о его словах. Как это – просто-напросто жить дальше? Разве мы живём в каком-то направлении? А жить просто-напросто – это, наверное, не учиться в школе, а играть?

– Мы будем играть как всегда? – спросила я у Йоханны.

– Мы будем играть, будто всё делаем как всегда, – сказала она.

– А что мы будем делать?

– Не знаю.

Мы молча шагали рядом. Как всегда. А потом расхохотались, потому что пришли к выводу, что жить куда-то дальше – это полная ерунда.

Но как-то раз в начале октября, когда мы все вместе возвращались из школы, увидели две попы, торчавшие к небу прямо посреди улицы. Это булочник Мон с сыном Паулюсом стояли на коленях, приложив ухо к булыжной мостовой. Жюль подбежал к ним и в шутку замахнулся ногой, как будто хотел дать им под зад.

– Жюль! – сказала Роза с упрёком.

Жюль пожал плечами, а я прыснула со смеху.

Мы все остановились.

– Тсс! – поднял палец Мон, хотя никто из нас не произносил ни слова.

Мон медленно разогнул спину, затем распрямился и Паулюс. Мон поправил на голове кепку. Со вздохом отряхнул брюки.

– Ты слышал? – спросил он у Паулюса.

Тот кивнул.

– А что вы слышали? – спросила Роза.

– Войну, детка. Войну.

– Слышно, как от пушек земля гудит! – в возбуждении сказал Паулюс.

– Да, именно так, – подтвердил Мон.

И они ушли. Мон ступал медленно, тяжёло, Паулюс – вприпрыжку, словно скоро будет ярмарка.

Клара встала на колени. Я перестала смеяться и тоже опустилась на землю, Йоханна рядом со мной. Нашему примеру последовали Роза с Жюлем. Пять поп, обращённых к небу, пять ушей, приложенных к булыжникам.

– Я ничего не слышу, – сказала Клара.

– Тсс! – шикнул Жюль.

Когда от камней у нас заболели колени, мы встали на ноги.

Переглянулись, пожали плечами и покачали головой.

– Никакой войны! – сказал Жюль.

– Ни-ка-кой вой-ныыыы! – пропела Клара.

Она трясла Розу за руки, словно качала воду насосом.

Мы пошли дальше, в ритм Клариной песенке.

В тот день всё небо было закрыто серыми тучами. Но с наступлением темноты горизонт окрасился в оранжевый цвет. Клара даже подпрыгнула, широко раскрыв глаза, и показала в ту сторону.

– Как красиво!

– Но почему? – воскликнула я, села на стул задом наперёд и сунула голову под занавеску на окне. – Ведь солнце уже зашло!

Мне никто не ответил. Я обернулась. Оскар стоял, опустив руки в карманы. С потухшей самокруткой во рту. И не говорил ни слова. Мама прикрыла рот ладонью. Отец нахмурился и посадил Клару себе на колени.

– Это не солнце, – сказала Роза. – Это война.

6.

Беженцам все очень сочувствовали. Точнее, почти все. Кто чем-то мог с ними поделиться – хлебом, молоком, шпиком, – всегда делились. Но поток людей не прекращался, и в лицах наших соседей что-то начало меняться. Глаза сощурились, губы плотно сжались. Сколько же можно! Эти хилятики нас объедают, слышала я разговоры на улице. К тому же отбирают нашу работу. Так нечестно, рассуждала соседка. Они норовят поживиться за наш счёт, утверждали женщины в мясной лавке. Их действительно многовато, но всё равно мы им должны помогать чем можем, говорила мама. Нам повезло больше. Об этом нельзя забывать.

Да, нам повезло. Поэтому время от времени мама варила большую кастрюлю супа. И мы кормили супом какую-нибудь семью, чтобы порадовать людей. Хоть немножко.

О том, что нам и самим придётся бежать от войны, мы не думали. Вернее, не обсуждали вслух. Ведь нам повезло.

Иногда, когда родители не могли нас услышать, мы с Жюлем играли в беженцев.

– У тебя на сборы есть только час. Что ты возьмёшь с собой? – спрашивала я.

– Тёплый свитер. Тёплые ботинки. Тёплое одеяло. Горячий суп. Мешочек с шариками-книккерами[3].

– И куда ты отправишься?

Прежде чем он успевал ответить, я брала в руки мой земной шар.

– Подкинь его не глядя. А потом ткни куда-нибудь пальцем.

Мы сидели на лугу за часовней. Если Жюль уронит шар, тот упадёт в мягкую траву.

Жюль закрыл глаза, подбросил глобус довольно высоко и ловко поймал. Его палец уткнулся в Гренландию.

– Молодец, правильно вещи собрал, всё тёплое, – похвалила я.

Потому что знала, что в Гренландии живут эскимосы. А эскимосы – это среди людей, так сказать, полярные медведи.

– Теперь ты, – произнёс Жюль.

Я закрыла глаза и задумалась.

– Розино платье. Самое красивое, с голубым бантом. И её сапожки. И большой кусок брезента, от дождя и от солнца. И фотографию, на которой мы все вместе. И вот его.

Я открыла глаза и подняла глобус вверх.

– А почему Розино платье и Розины сапожки?

– Потому что я расту.

– Война не будет такой долгой.

– Да, конечно. Но ведь я расту очень быстро.

– А что же станет носить Роза?

– Мамину одежду.

– А мама?

– Подожди, Жюль! Мне ещё надо подбросить шар!

Я снова закрыла глаза и бросила глобус вверх. Он упал на траву. Я отвернулась, чтобы казалось, будто я играю по-честному. Провела рукой по шару, нащупала шов между двумя половинками и ткнула в него пальцем. Я хотела на экватор. Туда, где всегда тепло. Мы проходили экватор в школе, и с тех пор я считала, что это самое красивое слово на свете. Экватор.

Когда-нибудь я туда поеду вместе с Йоханной. Мы поселимся в домике на морском побережье, обязательно.

– Бултых! – сказал Жюль. – Не забудь взять с собой купальник.

Я открыла глаза. Вокруг моего пальца – всё только синее. Океан.

– Попробуй ещё раз, – предложил Жюль.

Во второй раз я уже не жульничала. Мой палец уткнулся в Бразилию.

– Как далеко, – сказал Жюль.

– Зато тепло, – ответила я.

– А разве мы побежим от войны не все вместе?

– Да ну тебя, Жюль! Никуда мы не побежим. Мы останемся здесь.

Тут к нам приблизилась Йоханна, толкавшая перед собой отцовскую тачку. Я залезла в тачку, Жюль покатил её по тропинке, а Йоханна пошла рядом.

– Мама, нам ещё далеко? – спросила я плачущим голосом.

– Никто не знает, детка, – ответила Йоханна.

– Я устала, я хочу есть… – хныкала я.

– Тихо ты, – сказал Жюль, – если будешь капризничать, продам тебя немцам.

Мне пришлось замолчать.

7.

– Ну ты, сосед, и счастливчик по сравнению с другими, – сказала Флор нашему отцу. – Дочерей у тебя больше, чем сыновей, и мальчики ещё не достигли призывного возраста.

У Флор было четверо сыновей. Старшему двадцать семь, младшему двадцать.

Вскоре после этого разговора к нашему дому на велосипедах подъехали двое из добровольной народной гвардии. Двое спокойных мужчин в тёмной форме.

Мы испугались. Подумали, что они пришли за папой, чтобы забрать его в армию. Или за Оскаром. До сих пор мы считали, что этого не будет, что папа слишком старый, а Оскар слишком молодой. Но оказалось, гвардейцы ошиблись адресом. Им надо было к Флор. В тот день армия пополнилась четырьмя солдатами.

Когда гвардейцы уезжали на велосипедах, мы стояли на улице перед нашим домом. А Флор тотчас ушла к себе и закрыла дверь. Оскар провожал взглядом людей в форме, удалявшихся на своих велосипедах по нашей улице. И когда они исчезли из виду, он всё ещё смотрел им вслед.

– В следующий раз они приедут за мной, – сказал он.

Я замотала головой. Он взглянул на меня, но ничего больше не добавил. Я не хотела слышать ни слова. Кроме, разумеется, маминой фразы, что всё будет хорошо. Но мама стояла поодаль и разговаривала с соседкой. А Оскар молчал, потому что читал газету, в которую заворачивали шпик.

Наша булыжная мостовая вся дрожала.

По ней снова текла людская река, но теперь это были не беженцы. Мы услышали их раньше, чем увидели. В воздухе висел туман, скрывавший всё, что было вдали. Пелена тумана становилась всё тоньше, и постепенно показалась колонна из молчаливых людей и лошадей. Люди шагали по улице, грохоча каблуками. Немецкие солдаты. Некоторые выглядели более важными, чем другие. Некоторые сидели верхом, в шинелях с капюшоном. И держали в руках хлыстики, готовясь пустить их в ход, если потребуется. Я почувствовала себя маленькой-маленькой и спрятала руки за спину, стараясь не думать о том, что мне однажды рассказал Паулюс. Про то, как немцы отрубают людям кисти рук. Я старалась забыть этот рассказ, очень-очень старалась. Но в голове у меня так и летали отрубленные руки, а в запястьях я ощущала зуд.

Пешие солдаты маршировали. Переваливались с боку на бок, как гуси, но точно попадали в ритм. Одни надели меховые шапки, хотя было совсем не холодно. Другие носили шлемы с острыми пиками на макушке. Я подумала, что немцы, наверное, умеют убивать людей совершенно особым способом. Возможно, они нападают, как быки или олени, наклонив голову и выставив вперёд пику? Но вслух я этот вопрос не задала.

Чем дольше они шли, тем яснее становилось, что немецкая армия очень большая. Прямо как целый город. Мимо проехала походная кухня с поварами, мешавшими суп в огромных котлах. За ней штук пять санитарных повозок. А потом телега, на которой сидел сапожник и чинил сапоги. У них было всё-всё.

Часть марширующих солдат пела, но их пение не было радостным. На три счёта они пели, затем на три счёта просто шагали. А после всё повторялось снова. Звучало так, будто они уже выиграли войну.

Родители уводили детей по домам. С шумом захлопывали двери, задвигали засовы. В домах вдоль центральной улицы шевелились занавески на всех окнах. Мы с Жюлем тоже сунули головы под занавеску, чтобы видеть. Остальные, как обычно, разместились за столом и оттуда прислушивались к грохоту марширующих сапог и цоканью лошадиных копыт.

Пора было ужинать, но мама и не думала доставать из буфета хлеб с сыром, а мы с Розой не накрывали на стол. Папа не напоминал нам о наших обязанностях, Оскар не притрагивался к шпику. Жюль и Клара не ныли, что хотят есть. Казалось, желудки у нас полны.

Мы продолжали сидеть, надеясь, что колонна скоро закончится. Что солдаты пройдут мимо и мы их никогда больше не увидим. Мы поговорим о них, как о грозе, пролетевшей над городом, и навсегда забудем. Но уже стемнело, а мостовая всё ещё дрожала у них под ногами.

Мы легли спать ровно в то же время, что и всегда.

Но сон не шёл.

Клара забралась в кровать к родителям. Мы с Жюлем легли в постель к Розе. Прижавшись друг к другу, мы смотрели в темноту широко открытыми глазами.

Колонна военных прошла мимо нашего дома только к утру.

Булыжники были покрыты коричневой кашицей.

Пахло лошадьми.

Мы с Жюлем вышли на середину дороги. Медленно двинулись в сторону рыночной площади. Там и сям на тротуаре лежало битое стекло, особенно около магазинов.

Жанна, жена Мона, качала головой, глядя на разбитую витрину их булочной. В витрине не осталось ни одной буханки. Несколько мешков с мукой были просто так вспороты и перевёрнуты. Как будто в булочной недавно шёл снег. Но все были живы.

Мы слышали рассказы о том, что ещё они натворили. Срубили фруктовые деревья на дрова. Значит, станет ещё труднее с пропитанием. Во многих кафе разбили зеркала. И ещё забили несколько совершенно здоровых домашних животных.

– У нас здесь настоящей войны не будет, правда? – спросил Жюль.

– Конечно, – ответила я. – Они прошли мимо нас во Францию.

Я говорила то, что думала. Мне очень хотелось так думать.

– Значит, нам повезло, – сказал Жюль.

– Нам очень повезло.

После воскресной службы мы с несколькими ребятами с нашей улицы играли в войну на лугу у часовни. Паулюсу, сыну Мона, недавно на день рождения подарили бельгийскую солдатскую форму и деревянный штык. Размахивая этим штыком, он стоял напротив нас. Потом рукой показал на меня.

– Ты будешь немцем, – сказал он.

– Она не может быть немцем, она девочка, – возразил Жюль.

– Я могу изобразить немца, но не хочу.

– Тогда будешь медсестрой, – предложил Паулюс.

– Значит, мне придётся всё время сидеть в стороне и смотреть, как вы сражаетесь. Лучше я буду шотландским солдатом.

Паулюс размахивал своим штыком во все стороны.

– Девочки носят юбки, поэтому легко могут быть шотландцами!

– А я хочу быть медсестрой! – сказала Роза.

Паулюс немного приутих, плечи у него опустились. Взглянул на Жюля:

– Будешь немцем?

– Ни за какие коврижки! – ответил Жюль.

Паулюс похлопал штыком по земле. При этом от штыка отломился кусочек.

Казалось, мальчик вот-вот заплачет, но вместо этого вдруг разозлился. Я с трудом удержалась от смеха.

– Но без немцев же игры не будет!

– И войны тоже, – сказала я.

Клара запрыгала на одной ножке и пропела:

– Ни-ка-кой вой-ныыыы!

– Компания придурков, – мрачно сказал Паулюс.

Теперь уже я расхохоталась.

– Не слушай нас, Паулюс! Война будет!

Сказала – и сразу смолкла, потому что все посмотрели на меня так, словно я немец.

8.

Еды становилось всё меньше.

Проходя через наш городок, немцы разграбили магазины. Во всей округе не осталось ни единой курицы. А если бы хоть одна осталась, мама бы её ни за что не забила. Яйца были на вес золота. Но мы нашли одну мёртвую курицу. Мама её ощипала и разрезала на куски. Собрала вытекшую из неё кровь – совсем немного! – и смешала с мукой. Мы ели курицу, приготовленную с луком. Мы ели её два дня, всемером. Но всё равно были голодны так, что сосало под ложечкой и болел желудок. На третий день мама сделала из муки с куриной кровью колбасу. Она отрезала от неё тонкие кружочки и жарила на сковородке.

С луком, конечно. Вкусно это не было, но все съедали свою порцию до конца. Даже Клара. И теперь нам разрешали после еды облизывать тарелки.

– Может быть, всё-таки стоит перебраться куда-нибудь в другую местность, – как-то раз сказала мама. – Так, ненадолго, на месяц-другой. До конца войны. До тех пор, пока все солдаты отсюда не уйдут и всё не станет по-прежнему.

На следующий день мы ели одну картошку с луком. В какой-то момент папа перестал жевать и посмотрел в глаза каждому из нас по очереди.

– Придётся отсюда уехать.

– Куда? – спросил Жюль.

– Туда, где безопасно? – спросила я.

Папа ответил не сразу.

– Да, мама? – обратилась я к маме.

– Да, Алиса, туда, где безопаснее!

Я задумалась о том, что значит безопаснее и достаточно ли это безопасно. Ведь опасно – это безопаснее, чем очень опасно.

– И когда мы отправляемся?

– Сегодня ночью.

Я стояла в глубине сада, и мне казалось, что война далеко-далеко. Я стояла под яблоней и смотрела вверх. Листики дрожали на ветру. Время от времени солнце заглядывало мне в глаза, словно пыталось подразнить.

Я попробовала вонзить лопату в землю под яблоней. Вскочила на неё обеими ногами. Попрыгала, но это не помогло. Я слишком мало весила. Когда лопата сильно наклонилась, я отскочила в сторону.

– Что ты делаешь?

Это был Оскар. Он подошёл ко мне, и я думала, что он сейчас засмеётся. Но нет.

– Хочу вырыть яму и спрятать вещи. Чтобы они сохранились до нашего возвращения.

– Какие вещи?

Я подняла джутовый мешок, лежавший у ствола, и протянула Оскару. Оскар открыл мешок. Я-то, разумеется, знала наизусть, что там лежит.

Платье Розы. Небесно-голубое, с бантом на спине.

Кукла, с которой я уже давно не играла. Но всё-таки.

Книга сказок с самыми красивыми на свете картинками.

Земной шар.

А внутри земного шара – письма от Йоханны. И фотография всей нашей семьи, сделанная в прошлом году.

Я немного смущалась, не знаю почему. Оскар невесело улыбнулся и положил мешок на землю. Протянул руку и взял у меня лопату. За пять минут вырыл для меня идеальную яму.

– Вот, яма твоей мечты, – сказал он.

Оскар ушёл, и я осталась наедине с ямой и всем тем, что мне так хотелось сохранить.

Я ещё раз осмотрела свои сокровища. Открыла книгу со сказками на той странице, где была изображена девочка со спичками. Оглянулась, не смотрит ли кто, и поцеловала куклу. Свернула платье в колбаску, чтобы оно как можно меньше смялось. Погладила глобус и с трудом разняла половинки. Прочитала последнее письмо от Йоханны, но в нём речь шла только о лете. Об играх, и о веселье, и о том, как было жарко. Сейчас лето казалось таким далёким!

Дочитав письмо, я посмотрела на фотографию. Какие мы все серьёзные! Как будто знали, что нас ожидает. Незадолго до того, как фотограф нас снял, мы все очень смеялись над Кларой, которая нечаянно пукнула в полной тишине. Фотограф тогда рассердился. Хотя лица на фотографии были серьёзные, глядя на неё, я вспоминала, как мы смеялись. Над тем, как Клара пукнула.

Такими я и хотела запомнить всех нас.

9.

Мы отправились в путь.

Не на юг и не на восток, потому что оттуда пришли немецкие солдаты. Не на запад, потому что там мы никого не знали. Мы решили двинуться на север, в Руселаре.

Там жил дядя Жеф, брат нашего отца.

Ночь теперь стала безопаснее, чем день. Поэтому мы не легли спать в положенное время. Обычно не ложиться спать в положенное время – это праздник. Но сейчас это не было праздником. Нам предстояло всю ночь идти пешком.

Мы взяли с собой тачку, наполненную пожитками. «Наполненную» звучит так, как будто там лежало много всего, но это было неверно. Только одеяла, полотенца, несколько кастрюль. Все, кроме Клары, несли по тючку с собственными вещами. Чтобы поменьше тащить, я надела два платья, одно поверх другого, и два свитера. Жаль, что невозможно сделать то же с обувью. Пальто на мне еле застегнулось.

Фонарь лучше с собой не брать, сказал папа. Другие семьи, покидавшие насиженные места одновременно с нами, тоже шли без фонарей. К счастью, появилась луна. Большая и круглая, она светила на нас с неба. Облака не заслоняли её, в этом нам повезло. И дождя тоже не было. Двойное везение.

Оскар толкал тачку. Они с папой будут подменять друг друга. Мама несла на спине Клару. Я шла рядом с папой.

– А дядя Жеф знает, что мы к ним идём?

– Нет.

– А у них хватит для нас места?

– Придётся им потесниться. Мы же родственники.

У меня устали ноги, а мы ещё так мало прошли. Дорога казалась бесконечной. Мы очень давно не виделись с дядей Жефом! Я вспоминала о какой-то ссоре по забытому поводу. Может быть, он не захочет нас приютить. Тогда придётся идти дальше.

Беженцы – это люди, которые спасаются от чего-то. Они немного похожи на путешественников, только не знают, каков конечный пункт их путешествия. Никто нас не ждёт. Никто нам не обрадуется. После этой долгой ночи нас никто не накормит и не уложит в тёплую кровать. Может быть, нас вообще не пустят в дом. И нам придётся снова отправиться в путь. От одной этой мысли я почувствовала такую усталость! А как же Йоханна, вдруг подумала я. Ведь я её даже не предупредила, что мы уходим. Вдруг она придёт утром к нашему дому, но ей никто не откроет дверь. И никто не расскажет, куда мы все делись. Наверняка она будет волноваться. Я понятия не имела о том, собирается ли её семья остаться в Ипре. Возможно, они тоже спасаются бегством. Прячутся в лесу. Или бродят туда-сюда по берегу моря, потому что море преградило им путь. А что, если Йоханна в западне между немцами и морем? От этой мысли у меня засосало под ложечкой. Вероятно, я больше никогда её не увижу.

Неожиданно я почувствовала у себя на спине папину руку. Я очень любила, когда он вот так ко мне прикасался. От его ладони всегда исходило чудесное тепло. Но сейчас я тепла не чувствовала, оно застряло в моих толстых одёжках. Я ощущала только прикосновение, но мечтала услышать слова, которые папа мне обычно говорил. Слова, которые успокоят меня не меньше, чем тепло его ладони. Что не надо бояться, что мы найдём себе пристанище. Что дядя Жеф раскроет нам свои объятия и двери своего дома. Что всё будет хорошо, обязательно. Но папа, разумеется, молчал.

Собственно, ничего другого я и не ждала. Теперь даже мама ничего больше не говорила.

Двигались мы медленно, но тем не менее мне было жарко под всеми слоями одежды. Я расстегнула пальто, но лучше бы этого не делала: узел с моими вещами теперь сползал с плеча. Я попыталась снова застегнуть пальто, и у меня оторвалась пуговица. Я наклонилась, чтобы её поднять, но луна, только что светившая так ярко, зашла за тучи.

– Алиса, не останавливайся! – сказала мама.

Её голос звучал устало и глухо. Она еле держала Клару на руках, голова спящей малышки то и дело съезжала с маминого плеча. Потом мама и сама остановилась.

– Не могу больше идти, – прошептала она.

Папа взял у неё Клару и заботливо положил девочку на одеяло в тачке. Дальше папа с Жюлем стали толкать тачку вместе, каждый за свою ручку. Я обернулась к Мариетте, женщине, шагавшей за мной следом. У неё был большой-большой живот, ребёнок мог родиться в любой момент. Похоже, у неё тоже закончились силы. Но поблизости не оказалось ни тачки, ни тележки, на которую она могла бы сесть. Ноги мои болели всё сильнее и сильнее. А потом я перестала что-либо чувствовать, кроме ног. На пятке образовалась большая водяная мозоль, но останавливаться было нельзя. А что, если попробовать не замечать боль? Просто не думать о ней – и всё. Вдруг это поможет? Я постаралась не думать о боли. Но чем больше старалась, тем больше думала.

Мне было жарко, ужасно жарко. Я вся взмокла под своими одёжками. Люди, вместе с которыми мы отправились в путь ночью, рассеялись и отстали. Из плотного облака мы превратились в длинную полосу тумана. Рядом с нами остались только Мариетта и её муж Фонс.

Никто не разговаривал, слышались только звук шагов и скрип колёс нашей тачки. И вдруг я уткнулась в папину спину. Хотела спросить, в чём дело, но папа приложил палец к губам: тсс. Те, кто шёл за нами, тоже остановились. Вдали показался огонёк, он двигался в нашу сторону. Вот донёсся какой-то гул. Мы всматривались и вслушивались изо всех сил.

– Уходим с дороги, быстро! – скомандовал папа как можно чётче и как можно тише. – Все в кусты!

Клара чуть не вывалилась из тачки и, проснувшись, заплакала.

– Тише, Клара, – прошептала Роза. – Там немецкие солдаты, нельзя, чтобы они нас заметили.

Клара замолчала, сунув в рот большой палец. Вообще-то ей не разрешали сосать палец, но сейчас никто ничего не сказал. Её глазёнки сердито блестели при свете луны.

Огонёк приближался, гул превратился в топот сапог. Я задержала дыхание, зажмурилась. Если я их не вижу, то и они меня не видят. Я знала, что это чушь. Но иногда чушь помогает от страха. Вот они прошли мимо нас и скрылись вдали. Мы поднялись с земли. Ноги мои горели огнём. Казалось, что ботинки вдруг стали мне ужасно малы. Нос и губы жгло, потому что я оцарапалась, прячась в колючих кустах. Я облизала верхнюю губу, во рту появился вкус железа.

– Мы сейчас где-то у Пашендейля, – сказал папа. – Подождём здесь до рассвета.

Когда небо из чёрного стало серым, мы подошли к Пашендейлю. Остановились у крестьянского двора с большим сараем. Из дома вышло несколько человек, один из них закурил. Оскар, который толкал нашу тачку последний час, упёрся руками в бока, распрямил спину и подвигал плечами. Было видно, что ему больно.

Тут из кухни вышла хозяйка и замахала на нас руками. Мама вся съёжилась.

– Нет у меня для вас места, – сказала хозяйка. – Весь сарай полон беженцев.

Но лицо её не было сердитым.

– Мы ненадолго, – сказал папа, – нам бы хоть чуть-чуть отдохнуть.

Клара проснулась и села в своей тачке. Хозяйка посмотрела на её спутанные светлые волосы, на разрумянившиеся во сне щёки. И главное, заглянула ей в глаза. А потом заметила, что Мариетта беременна. Мариетта обхватила руками живот – казалось, она еле стоит на ногах.

– Ладно, отдыхайте, только не очень долго, – сказала хозяйка. – Принесу вам кофе и хлеба.

Она пустила нас в сарай. На полу лежало много одеял. Здесь и там из-под одеял виднелись лица с закрытыми глазами или взъерошенные затылки. Между спящими взрослыми ходили дети. Все места у стен были заняты, поэтому мы опустились на пол прямо посередине сарая. Фонс расстелил одеяло для Мариетты и помог ей сесть. Мариетта расплакалась, Фонс устроился рядом, обнял её и стал тихонько покачивать. Мама погладила её по плечу.

– Сейчас ты поешь, Мариетта, – сказала мама, – а потом ненадолго заснёшь. Всё будет хорошо.

– Какой у меня живот твёрдый, – тихонько простонала Мариетта. – Никак не отпускает…

У мамы в глазах мелькнул испуг. Они с Фонсом посмотрели друг на друга, но ничего не сказали.

Хозяйка принесла бутерброды. А чуть позже кастрюлю, полную кофе, и кружки. Вдобавок она дала нам целую плитку шоколада. Я чуть не расплакалась от счастья.

– Англичане нам очень помогают, – сказала хозяйка. – Пропитания хватает!

Мама обхватила её руку обеими ладонями.

– Мы вам так благодарны! Спасибо! Спасибо!

Хозяйка улыбнулась.

– Ладно, оставайтесь подольше. Что-нибудь придумаем.

Тут уже расплакалась мама.

Я сняла с себя верхнюю одежду, но быстро замёрзла. Потому что платье и всё, что под ним, было влажным от пота. Я залезла под одеяло, и сразу стало теплее. Звуки вокруг затихли, голоса теперь доносились откуда-то издалека. Меня словно окружил слой ваты, а через минуту я уже вообще ничего не слышала.

Мне приснилось, что я бегу по полю битвы. Будто мы играли в войнушку, но тут началась настоящая война. Паулюс, изображавший немца, бежал за мной следом. И непрерывно что-то кричал мне, чтобы испугать. «Беги-беги, я всё равно тебя догоню! Из-под земли достану!» И всякий раз, когда мне казалось, что я от него избавилась, он снова выныривал у меня под носом и кричал: «Вот видишь! Вот видишь!» Я опять бросалась наутёк. Мне хотелось взлететь, и в какой-то момент я и правда взлетела. Тут Паулюс превратился в настоящего немца и выстрелил в меня. Он стрелял и стрелял, а я летела всё быстрее и быстрее.

Я проснулась, потому что услышала настоящие выстрелы. Вылезла из-под одеяла и прижалась к папе. Вскоре мы все слиплись в один большой комок, как леденцы, полежавшие на солнце. За спиной послышался крик, явно женский. Мариетта сидела на полу, прижимая руку к животу. Солома под ней была совершенно мокрая. Её лицо исказилось от боли.

– Но это слишком рано, – простонала Мариетта.

– Девочка моя! – воскликнул Фонс. Он сел у неё за спиной, широко расставив ноги, обнял сзади и снова стал её как бы баюкать.

– Не надо! – сказала она. – От этого сильнее болит спина.

Фонс перестал покачиваться и шепнул ей что-то на ухо. Она кивнула и застонала теперь уже громко.

– Не бойся, Мариетта, я тебе помогу, – сказала мама и поправила ей волосы, прилипшие к потному лбу.

– А ты кому-нибудь уже помогала? – спросила Мариетта, еле переводя дыхание.

Лицо у неё было испуганное.

Мама ответила не сразу.

– Я несколько раз была на твоём месте, – сказала она, – и знаю, как это бывает.

– Но здесь так много народу, – охнула Мариетта. – Слишком много. И столько мужчин.

– Что поделаешь, Мариетта, мы не можем прогнать их на улицу, ведь там стреляют.

С улицы донёсся громкий выстрел. Я втянула голову в плечи, точно черепаха. А Мариетта выглядела так, будто пуля попала ей в живот. Стонала и тяжело дышала, пот лил с неё градом, словно в жаркий летний день. Мужчины отошли вглубь сарая. И дети тоже. Даже Роза, которая уже была взрослой. А я не ушла. Я хотела всё видеть, хотя мама и велела мне присоединиться к другим.

На коленях у Мариетты лежало большое полотенце, так что нам не было видно, откуда появится младенец. Мне всегда говорили, что детей находят в капусте. Больше меня не обманете! Я своими глазами видела, что ребёнок вот-вот родится из живота. Я совершенно точно знала, что дети появляются из дырочки, которая при этом становится всё больше и больше: из пупка. Мама сидела, сунув голову под полотенце, а Мариетта пыхтела и стонала. Я взяла её за руку. И сразу пожалела об этом: она так сжала мне ладонь, что у меня захрустели пальцы. В тот самый миг, когда мне показалось, что пальцы у меня уже точно сломаются, Мариетта испустила особенно громкий стон, и рука её разжалась. Мама достала из-под полотенца малюсенького ребёночка. Ребёночек был весь в крови и слизи. У меня широко открылся рот, я запыхтела носом. И не могла ничего сказать. Мама осторожно промокнула живот и спинку ребёночка другим полотенцем и передала малыша Мариетте.

– Вытащи грудь, Мариетта. Прижми дочь к телу, чтобы ей было тепло. Фонс, накрой же их обеих.

– У меня девочка? – спросила Мариетта со слезами на глазах.

– Да, дочка, – сказал Фонс и поцеловал Мариетту.

– Какая красивая, – расплакалась Мариетта.

– Очень, очень красивая девочка, – подтвердила мама.

Я посмотрела на маму испуганно, не понимая, как можно так врать. Но ничего не сказала. Я знала, что люди, глядя на одно и то же, часто видят совершенно разное. Я считаю оранжевый цвет восхитительным, а Йоханна считает его некрасивым. Хотя цвет тот же самый. Тут я задумалась. Засомневалась, правильно ли рассуждаю. Может быть, Йоханна видит другой цвет, хотя мы обе называем его оранжевым?

– Слышишь? – спросил Фонс, прижавшись лбом ко лбу Мариетты.

Та кивнула.

– Да, кончили стрелять.

Потом она посмотрела на маму и спросила:

– Можно мы назовём её в твою честь?

Мама немного покраснела. Улыбнулась и едва заметно кивнула.

– Да, конечно. Если вам нравится имя Мария. Меня же зовут Мария.

Мариетта засмеялась.

– Да уж знаем! Мы назовём её Мари.

– Мари – красивая девочка, – сказала мама.

– Да, очень! – воскликнула Мариетта и поцеловала дочку в головку.

Я еле удержалась, чтобы не возразить. Фонс с Мариеттой выглядели такими счастливыми!

От этого меня наполнило тёплое оранжевое чувство.

10.

Руселаре казался сейчас дальше, чем когда-либо. Мы узнали, что немцы наступают и в этом направлении. Там тоже стало опасно. И там тоже! Возможно, дядя Жеф уже бежал оттуда.

Нам некуда было идти.

Папа, мама и Оскар предложили нашим хозяевам помогать им на ферме. Работать в качестве платы за жильё. Но хозяйка сказала, что это невозможно. На ферме и без нас было слишком много народу. Она разрешила нам остаться ещё на одну ночь, но после этого поискать другое пристанище. Вопрос только где.

В ту ночь я проснулась от лошадиного ржания и коровьего мычания. А ещё я услышала крики людей. Дверь нашего сарая распахнулась: Оскар выбежал на улицу. Через дверной проём я увидела оранжевое зарево. Я вскочила и бросилась на улицу. От того, что я увидела, у меня подкосились ноги. Я зажала рот рукой. В сотне метров от нас, на соседней ферме, горел сарай.

Пожар – штука странная. Днём огонь обжигает точно так же, как ночью. И не менее опасен. Но ночью пламя кажется гораздо ярче, гораздо ужаснее. Ночью видишь только его и ничего больше.

Меня бросило в дрожь – не знаю, от холода или от волнения. Я съёжилась, обхватив саму себя руками. Может, так я перестану дрожать. Я смотрела и смотрела, хотя мама пыталась увести меня с улицы. Пламя было оранжевое. Это был опасный оранжевый цвет, но всё равно красивый. Разумеется, я не стала говорить об этом вслух. А то на меня бы рассердились.

– Надо пойти помочь, – сказал папа Оскару.

– Будьте осторожны! – попросила мама, но удерживать не стала.

Через два часа пожар погасили. Никто из людей не погиб. Но лошадь и три коровы сгорели. От этой мысли мне стало больно. А им-то как было страшно! Они-то как мучились в огне! Когда-то давным-давно я обожглась об печку. От боли я кричала и плакала. Хотя обожгла всего лишь руку. Я помотала головой, чтобы выкинуть мысли. Странно, иногда животных мне жалко больше, чем людей.

– Тут немногим безопаснее, чем дома. У нас здесь ничего нет, и мы никому не нужны.

– Что же мы будем делать? – спросила я.

Папа взглянул на маму. Мама кивнула.

– Пойдём дальше, – сказал папа. – Где-нибудь же найдётся для нас местечко!

Я слишком устала, чтобы расплакаться. Наверное, мы все слишком устали, чтобы плакать или возражать. Даже Клара. Мы собрали наши пожитки. Их было совсем немного. И снова тронулись в путь.

11.

По полю с высокой болотистой травой текла узкая речушка. На берегу стояло в ряд несколько домиков, в которых никто не жил. В одном из них мы могли на время поселиться, так нам сказал сельский священник.

Папа открыл дверь нашего нового дома. В ноздри сразу же ударил запах плесени. На полу валялось много джутовых мешков. Они будут служить нам постелью – неизвестно, как долго.

Папа с Оскаром время от времени ходили работать на ферме, а мама топила печку и, главное, готовила еду. Роза ей помогала, как всегда, наша умница-разумница. Дом оказался слишком маленький, и всем вместе нам было слишком тесно. Поэтому мы с Жюлем и Кларой ходили играть в большой сарай. Там было холодно, а с внезапными заморозками стало ещё холоднее. Зима в тот год началась прямо в середине осени.

– Клара, не стой на месте! – говорила я.

Потому что от холода Клара совсем притихла и не хотела двигаться, а я знала, что это плохо.

– Давай прыгать!

Я взмахнула руками и несколько раз подпрыгнула как можно выше. Но Клара стояла неподвижно, с посиневшими губами, зубы её стучали.

– Давай вместе!

Я взяла её за обе руки, холодные как ледышки, и стала прыгать. Но Клара начала двигаться только после того, как подошёл Жюль и мы втроём встали в кружок.

Напрыгавшись до устали, мы шли домой греть руки. Лучшее тепло исходило от мамы. Она обхватывала наши ладони своими и растирала. Причём так сильно и нежно, что согревались не только руки, но и всё тело.

– Давай я тоже потру тебе руки! – предложила Роза.

Я хотела ответить, что это незачем, потому что мне достаточно маминого тепла. Но Роза уже взяла меня за руки и начала их растирать. Она очень старалась, а я очень старалась получить удовольствие. Постепенно это вошло в привычку: Роза стала часто растирать мне руки. Думаю, благодаря этому я ещё больше полюбила её.

Дороги вокруг деревни утратили всякое сходство с дорогами. Так их разворотили. По ним уже много месяцев ездили тяжёлые грузовики, хотя колеи предназначались для телег, запряжённых лошадьми.

Когда в сарай вселились французские солдаты, нам запретили в нём играть. Мы бродили, потерянные, между речушкой и нашим затхлым домишкой. Но дня через два солдаты двинулись дальше, а в сарае после них остались настоящие сокровища. Кошелёк с французскими деньгами, пули для винтовок и перочинный нож. Жюль сунул нож в карман. Клара сложила пули в мешочек, чтобы потом с ними можно было играть. А я пообещала отдать кошелёк маме. Так я и поступила, но сначала достала из него несколько монеток. Не знаю, зачем я это сделала. Может быть, потому что подумала: когда-нибудь они мне пригодятся. Я чувствовала, что поступаю нехорошо, но встряхнула головой, чтобы прогнать это ощущение. Мама ведь так обрадовалась кошельку! Даже очень! Вряд ли она обрадовалась бы сильнее, если бы там было на несколько монет больше.

Война снова подбиралась к нам. В несколько домов неподалёку попали бомбы. Мы часто слышали пушечную канонаду. Но сколько бы солдат ни погибло, на их место, казалось, всё прибывали и прибывали новые.

В этом малюсеньком домишке мы не прожили и недели. Но успели полностью пропитаться его затхлым запахом. Ещё немножко – и превратились бы в грибы. Но тут пришло известие о том, что немцы заняли Руселаре. Как там дядя Жеф, думали мы. Особенно беспокоился папа. Мы слышали рассказы о множестве погибших, но соревновались в молчании.

– Какой смысл нам здесь оставаться? – спросила мама.

Так и получилось, что мы решили вернуться. Потому что здесь стало не менее опасно, чем дома.

Я боялась радоваться.

12.

– Надо было прислушаться к словам того солдата, – сказал папа.

Я взглянула на него, но ни о чём не спросила.

– Он говорил, что как бы ни было страшно дома, бежать – ещё хуже.

С этим я не могла не согласиться – пока что. Наш дом ждал нас, среди родных стен я чувствовала себя в безопасности.

На лугах, превратившихся в поле битвы, стояли пушки. Тишина ушла из нашей жизни. По улице под нашими окнами катились телеги с окровавленными солдатами. Я делала щёлочку между двумя пальцами и через неё смотрела на мир. Я видела столько же, сколько увидела бы и широко открытыми глазами, но всё-таки это было не так страшно. Некоторые солдаты шевелились, и я понимала, что они ещё живы. Другие лежали неподвижно. Замерев навек.

Осень покрасила краешки листьев на деревьях жёлтой, оранжевой и коричневой краской.

Большая перемена закончилась. Мы сидели в классе, разрумянившись после игр во дворе, на холодном воздухе. В желудке было пусто, зато мы находились дома и Йоханна сидела со мной рядом. Всё казалось почти обычным. Учитель рассказывал о спряжении глаголов и водил указкой по словам на доске. Выше висели портреты короля и королевы. У короля было серьёзное и мужественное лицо, шею скрывал жёсткий, шитый золотом воротник. Королева смотрела на нас ласково. Белое платье, пышная причёска облачком. Казалось, королева чуть-чуть улыбается. Возможно, знает, что всё будет хорошо, как говорит мама. Задумавшись, я крутила пуговицу на школьном платье, но тут загрохотали пушки. Пуговица осталась у меня в руке. Мгновение спустя я уже мчалась по улице вместе со всеми.

– Не разбегайтесь! – услышала я голос учителя, твёрдый, но чуть выше обычного.

Он бежал за нами, как овчарка за овцами, и тщетно пытался удержать весь класс вместе. Йоханна неслась рядом со мной. Я схватила её за руку и уже не отпускала, пока мы мчались, задыхаясь, к Рыночной площади. Да и прибежав на площадь, мы продолжали держаться за руки. Я смотрела вокруг, надеясь увидеть Клару, Жюля или Розу, а то и маму с папой. Но видела только спины и чувствовала локти сгрудившихся на площади людей. Тем, кто был высокого роста, повезло меньше. Голову, возвышавшуюся над толпой, легко могло снести снарядом. Я дрожала и прижималась к Йоханне. Глаза у неё были круглые-круглые, рот приоткрылся.

– Ты боишься? – спросила я у неё.

Я надеялась, что она скажет «нет», потому что тогда бы и мне стало менее страшно. Но она кивнула, а глаза её продолжали обшаривать небо. Мы слышали, как разрываются снаряды, и с каждым новым взрывом съёживались всё сильнее. А потом грохот стих. Здесь и там причитали женщины, плакали дети.

– Зачем ты всё время дёргаешь меня за руку? – спросила я у Йоханны.

– Ничего я не дёргаю. Это меня так трясёт.

Я сильно ущипнула её. Чем дольше длилась тишина, тем меньше дрожала её рука. Толпа вокруг нас рассеялась. Люди расходились по домам. Некоторые быстрым шагом, некоторые едва переставляя ноги. Одним хотелось как можно скорее оценить разрушения, другим этого, наоборот, очень не хотелось.

Мы с Йоханной всё ещё стояли, держась за руки и прижавшись друг к другу. Людской стены уже не было. По моей спине пробежал холодок. Только теперь я испугалась по-настоящему.

Я помчалась домой. Пахло дымом. Краешком глаза я увидела лежащее на земле тело. Мужское или женское – я не знала. И не желала знать. Я смотрела только перед собой, на дорогу. Но глаза видели больше, чем мне хотелось. Потому что я заметила убитую лошадь, её ноги странно торчали вверх. А потом я разглядела лужу крови между камнями мостовой. Я зажмурилась, но проку от этого не было. Я должна всё это видеть, хочется мне или нет.

Уже недалеко от нашей улицы я встретила сгорбленную старушку. Она стояла на пороге своего дома. Её дом был на месте. Старушка с головы до пят оделась в чёрное, только передник серый. Она опиралась на метлу. От соседнего дома ничего не осталось. Она смотрела на тротуар перед своим домом, покрытый обломками кирпича и пылью. И качала головой. Потом вышла из дома и принялась сметать этот мусор.

Самое обычное занятие. Необыкновенно обычное. Мне приятно было смотреть на старушку. Я перевела дух.

Увидев наш дом и маму, бросившуюся мне навстречу, я заплакала. Мама крепко обняла меня, и у неё за спиной я увидела остальных. Тут я разрыдалась ещё громче.

Мама гладила меня по спине, а я всё ждала, когда же она скажет, что бояться не надо. Но она молчала и только прижимала меня к себе крепко-крепко.

13.

Теперь ощущение «я дома» безвозвратно изменилось. Я всегда думала, что «я дома» означает то же самое, что «я внутри своего дома».

Теперь я узнала, что это не так. Вернее, не совсем так. Оказалось, что понятие «дом» включает в себя и то, что за дверью. Соседние дома, нашу улицу, рыночную площадь. Теперь всё это выглядело иначе: всё было покрыто пылью и битым кирпичом. Всё стало грязным, а наводить порядок казалось бессмысленным. Пыль проникала повсюду, в самые маленькие щёлочки и трещинки. Она поднималась по лестнице и забивалась под дверь нашей спальни. Волосы стали грубыми и сухими, точно лошадиная грива.

«Дом» – это были и люди. Родственники, соседи. От многих соседских домов теперь ничего не осталось. На их месте лежали только кучи строительного мусора. А здания, оставшиеся стоять, выглядели одинокими и испуганными. Такими же, как я сама.

Город заметно опустел. Те, кто продолжал жить в своих домах, вели себя совсем не так, как раньше. А оттого, что люди вели себя не так, как раньше, понятие «дом» стало ещё менее безопасным и уютным. Потому что многие переживали за своих сыновей, братьев и отцов, вынужденных воевать. Или горевали о других родственниках, убитых бомбой или снарядом.

Папа частенько сердился. Особенно когда речь заходила о нашем бургомистре, удравшем из города.

– И это называется бургомистр! Не хватает только, чтобы и я бросил свою семью на произвол судьбы так же, как он бросил город. Отец, который достоин называться отцом, остаётся на месте в любых условиях. Всегда.

– И мать тоже, – говорила мама.

– Разумеется, – сказал папа. – Но у нас, к сожалению, нет бургомиссис.

– Была бы у города мать, она бы, наверное, не сбежала, – продолжала мама. – Матери всегда остаются.

Если бы кто-нибудь рассказал мне, как люди живут во время войны, я бы не поверила. Я думала, что во время войны всем постоянно страшно. Но это не совсем так. Нам бывало страшно – иногда. Но по большей части мы просто продолжали жить. Не так, как раньше, но мы жили и делали всё то же, что другие. Мы ели – правда, меньше, чем прежде. Мы спали и время от времени видели во сне кошмары. Ходили в школу, хотя класс был теперь слишком просторным для нашей маленькой группки учеников. Мы смеялись. Причём искренне. Мы играли, и Клара тоже. Клара больше всех. На улице она находила свинцовые шарики из снарядов. И складывала их в мешочек, где уже лежали пульки. Жюль помогал ей.

– Как много книккеров! – радовался он.

В наших играх меня огорчало одно: что рядом не было Йоханны. Я не знала, где она. Слышала только, что вся её семья пыталась спастись от войны бегством. Каждый день приходили известия, что погиб кто-то ещё из жителей города. Некоторых из этих людей мы знали, некоторых нет. Но при каждом новом известии мы обязательно читали короткую молитву за погибшего и за его родных.

Когда мы слышали высокий звук, похожий на завывание скрипки, которая тянет одну и ту же ноту, всё громче и громче, мы замирали. И ждали разрыва снаряда. И вздыхали с облегчением всякий раз, когда становилось ясно, что этот снаряд предназначался не нам.

Иногда мы укладывались в кровать ногами к изголовью, а головой к окну и, лёжа на животе, смотрели, как по чёрному небу летят мерцающие огненные точки. Я брала Клару к себе в кровать, и мы смотрели в окно вместе. Мерцающие точки оставляли за собой огненный след, и получались огромные светящиеся дуги. Клара вздыхала: какой красивый фейерверк!

Как-то раз ночью я страшно разозлилась на это завывание. Мне казалось, мы никогда уже не сможем спокойно спать. Я откинула одеяло, встала у окна и со злостью уставилась в никуда.

– Противные пушки!

– Противные снаряды! – сказала Роза, которая тоже подошла ко мне.

– Противная, противная война! – произнесла Клара сердитым голосом.

– Молодчина, Клара, – похвалила я её, – противная, противная война!

И мы стали искать, чем бы заткнуть уши.

Тряпочками, бумажками, ватой. Ничего не помогало. Так что я заткнула уши просто-напросто пальцами и легла на кровать. Руки у меня затекли раньше, чем я заснула.

Как-то раз в конце осени мы услышали за окном особенно громкие разрывы и грохот. Земля дрожала. Выбежав из дома, мы увидели, что над крышами в небо поднимаются пламя и дым. Мама закрыла лицо руками и расплакалась. Папа мрачно смотрел перед собой и качал головой.

– Уроды, – прошептал Оскар, и голос его дрожал.

А потом повторил громко и хрипло:

– Уроды!

Меня испугало выражение лица всех троих. Даже больше, чем сам пожар. Если они в таком ужасе, значит, происходит что-то действительно страшное. Палата суконщиков[4] и собор Святого Мартина были объяты пламенем. Наше сердце, сказал папа. Они попали в наше сердце.

Я не сомневалась, что уж теперь-то мы точно уйдём из города. Куда-нибудь далеко-далеко, во Францию. Но папа стоял на своём. Повторял то, что услышал от того солдата: как бы ни было страшно дома, бежать – ещё хуже.

Так что мы остались дома. Наступило Рождество, и мы все вместе пошли на службу. В церкви мы стояли, прижавшись друг к другу, потому что было холодно и ещё потому, что нам так хотелось. Наш священник попросил французского солдата к нему подойти. И этот солдат запел. Мы никогда не слышали такого голоса. Я сразу согрелась, по спине побежали мурашки. Когда он кончил петь, все долго молчали. Было слышно, как некоторые тихонько шмыгают носом.

– Вот так поют ангелы! – прошептала мама, ни к кому не обращаясь.

И вытерла нос платком.

Папа ничего не сказал, только смотрел перед собой. Но я видела, что у него дрожит подбородок и он изо всех сил таращит глаза, чтобы из них не полились слёзы.

14.

Зима ползла очень медленно. Наступил февраль, у папы было много работы. Гораздо больше, чем до войны. Всем нужны были гробы. Много гробов. Гробы большие, а иногда и маленькие.

Папа с Оскаром работали не покладая рук, но нельзя сказать, чтобы мы от этого разбогатели, потому что папа часто забывал просить деньги за свою работу. Оскар сердился на папу, мама приходила в отчаяние.

– Вот сам возьми и скажи, чтобы нам заплатили. Скажи это женщине, которая хоронит мужа и двоих детей. Но не забывай, что ей ещё надо кормить двоих оставшихся. Скажи ей. А я не могу.

Оскар молчал, поправляя кепку. И, сморщив лоб, продолжал работать. Сколачивать следующий гроб.

– Проси их заплатить хоть сколько-нибудь, – говорила мама.

– Так я и делаю, – ворчал папа. – Они расплачиваются досками.

– Ты слишком добрый человек, – говорила мама.

Но я видела, что она не сердится на папу. А смотрит на него с нежностью.

– Схожу-ка я в булочную к Мону, – сказала мама. – Может, у него ещё можно купить хлеба.

– Возвращайся скорее, – ответил папа.

Но прежде чем мама успела вернуться, мы услышали высокий плач скрипки. Скрипка завывала дольше обычного, как будто замедлилось течение времени. На миг наступила мертвенная тишина. А потом раздался взрыв, изменивший всю нашу жизнь.

Мама так и не пришла домой. В тот день мы остались без хлеба.

Следующий гроб, который сколачивал папа, был для неё.

Мы не знали, как жить дальше.

Мы горевали каждый по-своему. Папа работал и работал, с утра до позднего вечера. Оскар молчал и молчал, между его бровей пролегла глубокая складка. Роза плакала и хлопотала по дому. Жюль плакал и играл в свои игры. Клара плакала и задавала вопросы.

– Зачем немцы убили маму?

Никто не мог ей ответить.

– Где она сейчас?

На небе.

– А как там, на небе?

Очень красиво.

– Насколько красиво?

Так красиво, что оттуда никто не хочет возвращаться на землю.

– И мама не хочет к нам вернуться?

Нет, она ждёт нас там.

– А почему мы не можем поехать к ней прямо сейчас?

Потому что мы должны жить.

– Почему?

Потому.

И я тоже горевала.

Плакала я только у яблони. У ямы, куда я спрятала мои мечты. Мне хотелось выкопать свои сокровища, посмотреть на фотографию, вспомнить, как мы смеялись над Кларой. Посмотреть на маму, увидеть её улыбку. Я несколько раз опускалась на колени и ощупывала землю. Но стояла зима, земля была твёрдая и влажная. Мне не хотелось просить Оскара о помощи. Мне не хотелось задавать ему лишнюю работу. Но главное – это был мой тайник, только мой. Мне будет больно, если мой клад выкопает кто-то другой. Пусть всё так и лежит в земле. До конца зимы, а может быть, и дольше.

Разумеется, я не только плакала. Работала по дому вместе с Розой, выполнявшей теперь мамины обязанности. Я ей помогала так же, как она раньше помогала маме.

Мы знали, что не одиноки в своём горе. Ведь мамы и папы гибли везде. Гибли братья и сёстры. Гибли дети. Беда пришла во все семьи. Эта мысль могла бы показаться утешительной. Но она ничуть не утешала. Горе придавливало нас к земле, точно мельничный жернов. Так, что порой даже дышать было трудно.

Спали мы теперь в подвале. Там было безопаснее. Я затащила свой матрас под стол. Это место казалось мне самым безопасным.

Отсюда нам не был виден фейерверк в небе. Мы только слышали свист падающих снарядов. И грохот от их разрывов. Иногда далёких, иногда близких. Теперь мы чувствовали себя дома совсем не дома.

Дороги вокруг города покрылись непролазной грязью. Перемешанной с кровью. По ним то и дело ездили кареты скорой помощи с ранеными солдатами.

Французские солдаты, которых мы видели, были с головы до ног покрыты грязью. Их жизнь проходила в траншеях с раскисшей землёй на дне. Земляная жижа была повсюду. Лошади у французов отощали, и мне было так их жалко!

Иногда мы видели хорошо откормленных лошадей – это значило, что где-то поблизости англичане. Они появились уже после французов. Англичане пели больше, чем французы, смеялись и ругались громче и пили виски из чайников. Они ещё не очень-то знали, что такое война. У них было много еды. Столько еды мы не видели уже много месяцев. Бараньи окорока, сыры размером с колесо телеги, огромные банки с мясом – килограммов по пять каждая. На них было написано Corned beef[5], но англичане произносили это очень странно. Мы слышали что-то вроде «боллебиф». Симпатичное слово, легко запоминается.

Мы часто покупали продукты у каких-то коробейников. Я спрашивала себя, не воруют ли они эту провизию у англичан. Коробейники уверяли, что нет. Что ещё они могли сказать? Но Оскар своими глазами видел, как английские солдаты сваливали мясные консервы в каналы. Чтобы их тяжёлые машины не завязли при переправе. А потом, случалось, забывали их оттуда достать. Или собирались вернуться за ними позднее. Ловкие и бесстрашные жители нашего города сами выуживали эти банки из воды. Как-то раз Оскар принёс несколько банок с мясом домой.

Я уверена, что мама отказалась бы от этого мяса. Но папа молча открыл банку, и мы досыта наелись честно найденным боллебифом.

Вблизи от лагеря англичан была подвешена большая медная штуковина. Оскар говорил, что это корпус снаряда. Рядом лежала железяка. Когда ею ударяли по медной штуковине, получался звук как у гонга. Я не могла понять, зачем им это. Может, чтобы оповещать своих о том, что готов обед.

Но вскоре я узнала, каково назначение гонга.

15.

Однажды весной, рано утром, я стояла в саду с корзиной постиранного белья. На яблоне уже появились маленькие зелёные листочки. Скоро она покроется розовыми цветами. Чёрные дрозды распевали песни, словно считали, что сегодня праздник. Мама всегда так любила их пение. Мне хотелось, чтобы они умолкли.

Вдруг я услышала гонг. В него ударяли сильно и настойчиво. Я повесила простыню на верёвку. И тут у меня из глаз потекли слёзы. Я плакала, хотя не испытывала никакой боли. Слёзы сами катились по щекам. У меня защекотало в горле, я закашлялась. Меня начало подташнивать. Я когда-то слышала от одного старика, что от горя человек может по-настоящему заболеть.

Тут рядом со мной оказался Оскар. У него тоже текли слёзы. Ручьём. Я никогда в жизни не видела, чтобы он плакал. От удивления меня стало подташнивать ещё больше. Он схватил несколько мокрых полотенец из корзины и зажал мне ими рот и нос. Его лицо тоже было закрыто полотенцем.

– Быстро в дом! – крикнул он.

Я побежала за ним, не задавая вопросов. Оскар тотчас же закрыл за нами дверь. Папа, Роза и Жюль заделывали мокрыми полотенцами щёлки в окнах и дверях.

– Что случилось? – спросила я.

– Точно не знаю, – ответил папа, не отвлекаясь от своего дела, – думаю, это газ[6].

Я не очень-то знала, что это такое, но поняла, что нечто ужасное.

Мы сидели плечом к плечу вокруг кухонного стола. Мы могли только ждать. Поели засохшего хлеба, размочив его в пахтанье. Оскар достал колоду карт и стал учить нас играть в вист. Я видела, как выразительно он время от времени смотрит на папу. Но это не имело смысла, потому что папа всё равно не поднимал глаз. Он смотрел только в свои карты, и вскоре мы полностью ушли в игру, потому что это было таким обычным и безопасным занятием. Нам так хотелось делать обычные и безопасные вещи! Ходить в школу, в магазин, гулять по улицам без битого кирпича. Видеть семью в полном составе, чтобы с нами были и папа, и мама. Чтобы папа делал мебель, а не гробы.

Когда солнце село, мы пошли спать. Только Оскар с папой остались на кухне.

Мы уже улеглись, когда я услышала разговор. Сначала было только неотчётливое бормотание, потом голоса стали громче. Особенно громко говорил Оскар. Громко и быстро. Я вылезла из кровати и спустилась по лестнице. Села на ступеньку, поближе к кухне. Я не всё могла разобрать, но одно было ясно: там ссорились.

«Это безответственность», говорил Оскар, и «ты сошёл с ума». Папа отвечал что-то вроде «не дерзи» и «тсс». А потом они заговорили одновременно, и я уже ничего не понимала.

Дверь кухни открылась, и я быстренько поднялась на несколько ступенек. Оскар встал на пороге, спиной к коридору. Он обращался к папе, которого не было видно, но теперь говорил сдержанно. Наверное, чтобы нас не разбудить.

– Давно уже надо было отсюда бежать. Тогда бы мама, может быть, и не погибла. И мы не задыхались бы от этого газа.

– Возможно, тогда погибли бы мы все, – возразил папа.

– Но и это не жизнь!

– Не говори так, мальчик, мы ещё живы. Вспомни, что сказал тот солдат. Как бы ни было страшно дома…

– Бежать – ещё хуже. Да-да, знаю. Но думаю, что тот солдат был самым большим дураком и упрямцем во всём Ипре.

Оскар закрыл дверь. Я взлетела к себе в комнату и залезла под одеяло. Потом услышала, как дверь открылась ещё раз.

– Оскар!

– Что?

Какое-то время папа молчал. А когда заговорил, его голос звучал взволнованно.

– Не оставляй нас одних. Будь с нами. Мама бы тоже этого хотела.

Тишина, полная упрямства.

– Пожалуйста!

В папином голосе слышалась мольба.

– Ладно, – сказал Оскар.

Он выговорил это медленно и неохотно.

Дверь снова закрылась.

Моё сердце билось в такт шагам Оскара по лестнице.

Встав на следующее утро, я нашла под яблоней мёртвых дроздов.

– Больше они нас не застанут врасплох, – сказал папа.

– Мы не дадим себя отравить, – добавил Жюль.

Я исподтишка взглянула на Оскара, но он ни на кого не смотрел.

– Не заста-а-нут врасплох, не дади-и-им отравить, не заста-а-нут врасплох, не дади-и-им отравить, – пропела Клара. Она маршировала по комнате, высоко поднимая колени и размахивая руками. – Не дади-и-им отравить, уууф… – закончила она со смехом.

Жителям города раздали противогазы. Я сама себя испугалась, когда посмотрелась в зеркало. Немцы сами убегут, если увидят нас с этими штуковинами на голове.

Мы тренировались в надевании противогазов. Жюль надел первым. А потом, в противогазе, растопырил руки и двинулся на нас.

– Я монстр! Я страшный монстр!

Клара сделала вид, что боится, а потом рассмеялась.

– Сейчас я тебя ка-а-ак съем, Клара!

Я тоже включилась в игру, мы стали друг друга пугать. Когда играешь, будто тебе страшно, настоящий страх отступает. И мы очень смеялись друг над другом. Больше всего над Кларой, потому что в огромном противогазе она была похожа на марсианина из книжки.

Но потом Роза сказала, что хватит друг друга пугать. А то Клара перевозбудится и не сможет заснуть.

– Ты так говоришь, как будто ты мама, – заметила я.

Роза взглянула на меня, словно я сделала ей больно. Сглотнула.

– У тебя это хорошо получается, – тихонько добавил папа и подмигнул Розе, но глаза у него были грустные.

Роза через силу улыбнулась. Я чувствовала себя очень скверно. Мне хотелось что-нибудь сказать, чтобы загладить свою вину, но я не знала что.

Раз уж мы решили остаться в Ипре, нам надо найти какое-то более или менее безопасное убежище. Бомбардировки усиливались. Убитых и раненых становилось всё больше. А теперь прибавился ещё и газ, беззвучный и смертоносный. Он тонкой белой змейкой проникал через изгороди и щели. Он набрасывался на человека исподтишка, почти незаметно. К счастью, поблизости были лагеря английских солдат. Солдаты предупреждали нас об опасности. Били железякой по корпусу снаряда. Звук был как от гонга. Едва заслышав этот сигнал, мы начинали действовать. Закрывали двери и окна. Затыкали одеялами щели. В этом участвовали все, даже Клара.

Солдаты, пережившие газовую атаку, рассказывали, как выглядели их товарищи, погибшие от газа. У них были выпученные глаза и высунутый язык. Я решила – ни за что не хочу умереть таким образом. С высунутым языком. Впрочем, я вообще не хотела умирать. Ни от беззвучного газа, ни от громко свистящих бомб и снарядов, ни от какой-нибудь болезни. Я хотела прожить ещё минимум семьдесят лет. После этого будет вдвое приятнее встретиться с мамой на небе. Тогда мы сможем рассказать друг другу много интересного. Сможем поговорить о более приятных вещах, чем война.

– Это ненадолго, – сказал папа. – Мы временно переберёмся в подвал пивоварни. Там скрывается уже много народу, но и для нас найдётся место. Вернёмся, как только будет можно.

Мы не смели возражать папе, но я заметила, как Оскар едва заметно покачал головой.

Мы опять собрали наши пожитки, включая матрасы, и ушли из дома. Идти было недалеко. Это никакое не бегство, сказал папа. Мы останемся в Ипре, можно считать, что просто погостим какое-то время у родственников. Это звучало даже заманчиво. При слове «погостить» вспоминался запах свежего постельного белья. Вспоминались игры с двоюродными братьями и сёстрами. Завтраки под яблоней в летний день. Кофе с печеньем. Но как только мы открыли дверь подвала, все приятные мысли улетели прочь. На нас смотрели по меньшей мере двадцать пар глаз. Некоторые лица были знакомы, я где-то видела их раньше. Обитатели подвала не слишком обрадовались, заметив, что мы хотим к ним присоединиться. Я тотчас почувствовала тяжесть в ногах, улыбаться расхотелось. Здесь было темно, холодно и тесно.

– Фу, как воняет, – сказал Жюль, – прямо как в туалете. И ещё грязными носками.

Я рассердилась на папу. Злилась на него молча, потому что при всех не могла ему сказать, что думаю. Это было в сто раз хуже, чем бежать из города. Совершенно точно.

– Хочу домой, – расплакалась Клара.

– Мы здесь немножко поживём и вернёмся к себе, – ответила Роза.

Но было слышно, что она сама в это не верит.

– Алле-гоп, – воскликнул весёлый толстяк с немного выпученными глазами, – заходите-заходите, в тесноте, да не в обиде.

А вот он, пожалуй, говорил от души.

Для нас освободили местечко в дальнем от входа углу. Там поместилось только два матраса. Ночью мы явно не замёрзнем.

Толстяка звали Петрус. Иногда он сидел неподвижно, с потухшим взором глядя в никуда. Иногда спал, похрапывая. Но в остальное время Петрус был душой собравшейся здесь компании. Рассказывал анекдоты.

При этом он садился, слегка наклонившись вперёд, и на лице у него появлялось праздничное выражение. Дети сразу его обступали, и он заглядывал каждому в глаза. Не пропускал никого.

К обстрелам и бомбардировкам мы скоро привыкли. Но на третий день услышали такой свист и грохот, будто под огнём оказалась именно наша улица. Все окна мы как можно плотнее закрыли матрасами. В подвале стало темно – хоть глаз выколи. Я ощущала колебания воздуха от взрывов, а также от того, что люди вокруг меня дрожали. Я подползла к папе и прижалась к нему. То же самое сделали Клара с Жюлем.

Когда грохот на мгновение стих, послышался голос Петруса.

– Так вот, Янтье приходит домой из школы.

Я услышала, как Оскар усмехнулся.

– Правильно, Петрус, – сказала какая-то женщина, – рассказывай!

– Значит, приходит Янтье домой из школы, – снова начал Петрус.

Я сразу так позавидовала Янтье, который мог учиться в школе!

– А в табеле одни двойки. Папа говорит: «Да за такой табель хорошая порка полагается!» А Янтье отвечает: «Правильно, папа! Я покажу тебе, где живёт учитель!»

Все дети в подвале смеялись. И не только дети. Многие взрослые тоже. Теперь уже Петруса было не остановить!

– Янтье рассказывает маме, что хочет зарабатывать уйму денег. «Хочу, чтобы у меня был большой дом, прямо дворец! И слуги, которые будут всё для меня делать. И при доме у меня будут жить собаки и кошки, но только чтобы не было кур».

Глупый Янтье! А я бы вот хотела завести курочку. Чтобы она несла яйца. В день по яйцу – куда вкуснее, чем сухари.

– Но при чём здесь куры? – спросил Жюль.

– Вот и мама спрашивает у Янтье: «При чём здесь куры?» А Янтье отвечает: «Чтобы моих денег не клевали».

Новый взрыв веселья. Петрус и сам прямо икал от смеха после каждого анекдота, так заливался, что казалось, будто он плачет. Время от времени вздыхал со стоном. Я воображала, что в это мгновение он вытирает слёзы.

Он всё рассказывал и рассказывал, так что у меня живот заболел от смеха. Я закашлялась и не могла перестать, думала, что кашель уже никогда не успокоится. Но тогда папа похлопал меня по спине. Когда приступ кашля миновал, папа не убрал руку и продолжал поглаживать мне спину. От этого стало спокойно. Даже в этом душном тёмном подвале посреди разрушенного города.

Его рука ещё лежала у меня на спине, когда вдруг послышался громкий свист. Воздух задрожал. Я втянула голову в плечи и приготовилась. Потом был удар, громче, чем раскат грома.

Перекрытие над нашим подвалом рухнуло. На нас хлынул дневной свет, но его тотчас закрыло огромное облако пыли. Подвал наполнился плачем и криками. Когда пыль улеглась, я увидела окровавленных людей. У Клары была кровь на спине. Она заплакала. У Оскара кровь расползалась лужицей под правой ногой. Нога лежала на полу, странно вывернутая, придавленная каменным обломком. По лицу тоже стекали красные струйки. Все, кто мог, бросились к выходу. Многие остались рядом с теми, кто лежал неподвижно, и плакали. Или кричали, точно пытались их разбудить. Напротив нас сидел толстый Петрус, только что рассказывавший анекдоты. Сидел, привалившись к стене, с отвисшей челюстью и закрытыми глазами. На толстых щеках пролегли две серые вертикальные дорожки. Он ведь только что смеялся до слёз, я слышала это своими ушами.

16.

Монастырские коридоры были холодные и высокие. И в каждой комнате на нас со стены смотрел Иисус Христос. Распятый на кресте, окровавленный. Это ещё ужаснее, чем то, что происходило с нами. Но Христос безропотно принял страдание, когда висел на кресте, весь в ранах. Мне становилось легче, когда я об этом думала. Но мне вообще было легче, чем другим. Ведь это не мне приходилось терпеть боль. А Оскару и Кларе, бедняжечке.

Сестра Маргрит-Мари, молодая монахиня, угостила нас бутербродами и шоколадным молоком. Щёки у неё были румяные – такие бывают только у монахинь. Но вообще-то её лицо напоминало мне пудинг, окружённый чепцом. Как и лица других монахинь. Жалко, что им до сих пор никто не сказал, чтобы они не завязывали ленточки на подбородке так туго. Маргрит-Мари всегда выглядела так, будто она видит то, чего не видят другие. Глаза у неё были золотисто-карие. И она всегда куда-то спешила. Она постоянно находилась в движении, как мне казалось. А как же иначе, ведь в монастырь привели столько раненых. Иногда она даже бегала вприпрыжку. За те несколько дней, что мы прожили в монастыре, мы успели её хорошо узнать. Это был необыкновенный человек. В то время как другие в испуге бежали от войны и съёживались от страха, она только росла и становилась сильнее. Монахиня промыла, нежно и заботливо, раны на спине у Клары и наложила повязку. А потом помогала доктору обработать ногу Оскару.

– Можно я тоже помогу? – спросила Роза.

– Сначала посмотри, как это делается, а помогать будешь после, – сказал доктор.

Роза встала рядом с кроватью и наблюдала, что делает доктор. А я отвернулась, как только увидела красную кровь. Мне и раньше доводилось смотреть на кровь. В последнее время она была везде. Но видеть кровь родного брата было особенно ужасно, потому что я знала, как ему больно.

Роза наблюдала за работой доктора.

– Я тоже хочу стать медсестрой, потому что… – она не закончила фразу. Потеряла сознание.

– Смелая медсестра, ничего не скажешь, – донёсся откуда-то издалека голос Жюля. Он, как и я, не решался подойти.

Обработать Оскару ногу оказалось очень трудно. Нога была не просто сломана. Она была размозжена.

– Что это значит? – спросила Клара.

– Раздроблена на тысячу осколков, – сказал Оскар.

Лицо его исказилось от боли.

– Ты их сосчитал? – спросила Клара.

– Я это знаю, – простонал Оскар. – Я это чувствую.

– Мы постараемся восстановить кость, – сказала сестра Маргрит-Мари так же бодро, как обычно.

– Так что я смогу отправиться на фронт воевать? – спросил Оскар, улыбаясь, несмотря на боль.

Сестра рассмеялась. Её смех прозвучал громковато, чтобы быть искренним.

– Поживём – увидим. Сначала вылечимся, шаг за шагом.

Оскар снова рассмеялся, но лицо его свело судорогой.

Потом я видела, как к Оскару пришёл папа. Положил руку ему на плечо. Руке не было удобно там лежать, и папа её снова убрал.

– Прости меня, сынок, – прошептал папа. – Это я виноват.

Оскар отрицательно покачал головой. Не знаю, что он хотел этим сказать. Может быть, что папа не виноват. Или что всё не так страшно. Или чтобы папа оставил его в покое.

– Старый упрямец, – тихонько произнёс мой брат.

Стало ясно, что Оскар не сможет пойти воевать. А если сможет, то нескоро. Если война продлится ещё несколько лет, то, вероятно, года через два-три. То есть очень нескоро. Ведь год – это так долго! Год назад о войне никто и слыхом не слыхивал. И жизнь наша была совсем другой. Мы радовались весне, радовались, что скоро лето. Ходили в школу. Мы были все вместе, и мама была с нами. Тогда ей ещё незачем было уверять нас, что всё обязательно будет хорошо.

И потом, повторяя эту фразу, она говорила нам неправду. Хотя сама всегда нас учила, что врать плохо. Возможно, она была неправа дважды. И в том, что всё будет хорошо. И в том, что никогда нельзя врать, ведь есть вещи, о которых лучше не говорить правду.

Существует ли ложь во благо? Ложь, которую говоришь для того, чтобы не причинить кому-то боли? Можно сказать, что ужасно некрасивый новорождённый младенец якобы очень красивый. Или, например, как-то дочка мясника Ирма спросила меня, не пахнет ли у неё изо рта. Я ответила, что нет. Хотя изо рта у неё пахло, как от разлагающегося трупа. Но тогда я не могла ей так ответить, потому что ещё не знала, как пахнет разлагающийся труп. И не только поэтому, разумеется. Я ей никогда бы этого не сказала, потому что Ирма была милая и я не хотела сделать ей больно.

Я подумала о маминой лжи во спасение. Я не могла на неё сердиться. Во всяком случае, за эту ложь. Я сердилась на неё за то, что она пошла за этим дурацким хлебом. Неужели не могла немного подождать? За это я злилась на неё по-настоящему. Так злилась, что сердце прямо выскакивало у меня из груди и голова раскалывалась. Но всякий раз, когда мне казалось, что я вот-вот не выдержу, приходили слёзы. Слёзы помогали. От них внутри становилось мягче.

Папа стал очень молчаливым. Я это заметила только через несколько дней. Его молчание облекла в слова та же сестра Маргрит-Мари. Я услышала их разговор, проходя мимо по коридору.

– Нет, – говорила она. – Так нельзя думать. Вы ни в чём не виноваты.

Папа что-то произнёс, но так тихо, что я не могла разобрать.

– Никто не знает, что случилось бы, если бы ваша семья ушла из города, – сказала монахиня.

Папа ответил ей. Я не расслышала, что именно.

– Да, возможно, все остались бы живы, – продолжила Маргрит-Мари. – Но так же возможно, что вы все уже давно бы погибли.

Ровно эти же слова сказал папа Оскару тогда в кухне, когда они ссорились. Слова, в которые он сам теперь не верил.

– Во время войны может произойти что угодно, – сказала Маргрит-Мари. – Вы поступили так, как считали правильным, а это уже много.

Папа заплакал. Я убежала с комком в горле.

В тот же день я видела, как сестра Маргрит-Мари посадила Клару к себе на колени и погладила по голове. Клара вся напряглась, отвернулась от сестры и с сердитым личиком принялась есть свой бутерброд. Но когда монахиня попыталась приласкать её ещё и ещё раз, Клара заулыбалась.

– Вот видишь, тебе хочется, чтобы я тебя поцеловала, – поддразнила её Маргрит-Мари.

И поцеловала Клару в затылочек.

– Вот видишь!

Клара засмеялась.

– Маргрит-Мари, – задумчиво произнесла Клара в тот вечер, ложась спать. – Маргрит-Мари. Ма и ещё раз Ма. Похоже на «мама», да?

– Совершенно непохоже! Никто совершенно не похож на маму, только наша мама – это мама, но она умерла!

Мой голос дрожал. Клара заплакала.

– Не плачь, Клара, ну не плачь же ты! – сказала я и попыталась её обнять.

Но она вырвалась и убежала. Я ужас как сердилась на монахиню, что она встала между мной и Кларой, хотя на самом деле это было не так. Маргрит-Мари очень старалась помочь нам, как и многим другим людям. Но она не была мамой. И никогда ею не будет.

17.

– Вы поедете во Францию, – сказала мне Маргрит-Мари.

Я посмотрела на неё с удивлением. Почему она мне это говорит? Почему именно она? Почему именно мне?

– Ты старшая, – заметила она и тем самым ответила на мой второй вопрос. Только ответ-то был неправильный.

– Я не старшая, я третья по счёту. Старший Оскар, потом Роза, а я посередине.

И ещё папа, подумала я. Маргрит-Мари улыбнулась терпеливой улыбкой, но ответ её прозвучал несколько поспешно:

– Да, это так, но ваш отец и Роза заболели.

Я посмотрела вокруг, как будто папа и Роза были поблизости. Как они могли заболеть, а я ничего об этом не знала?

– Ты сегодня весь день играла в трапезной с Кларой и Жюлем, а в это время они оба заболели.

Она словно читала мои мысли!

– Что у них?

– Тиф.

– Не может быть! Нам же всем сделали прививку.

Нам сделали прививку две недели назад. Или месяц, я точно не помнила.

– Вероятно, они подхватили инфекцию ещё до прививки.

У монахини было озабоченное лицо, она немного подождала, прежде чем говорить дальше.

– Особенно тяжело больна Роза. Ей надо пройти курс лечения, Алиса. Папа поедет во Францию следом за вами, вместе с Оскаром и Розой, как только это будет возможно.

– Но разве нельзя их здесь дождаться?

– Увы. Надо спешить. Тут стало слишком опасно. Все, кто способен, должны уехать из города как можно скорее.

Она хотела погладить меня по голове, но я отпрянула.

– Я не хочу ехать во Францию одна.

– Ты поедешь с младшими братом и сестрой.

– Я не хочу ехать без старших! Как я без них поеду? Я же не знаю, куда нам надо.

– Не переживай, Алиса. Мы всё устроим. Вас довезут.

– Прямо до Франции?

– Франция совсем недалеко. Поверь мне. Это не так трудно, как ты думаешь.

У меня задрожал подбородок, но я не хотела плакать в её присутствии. Не хотела, чтобы меня утешали.

И опять ложь. И опять я была готова в неё поверить.

Затем события стали развиваться с бешеной скоростью. После нескольких месяцев сомнений, переездов внутри города и по округе за нас вдруг приняли решение. Мы уедем из Ипра, втроём. Я была старшей. Папу с Оскаром и Розой переведут в больницу в Де-Панне. Но ненадолго. Потому что мы скоро встретимся все вместе во Франции.

– Запомни как следует, Алиса, – сказала Маргрит-Мари, глядя мне в глаза. – Вы поедете в монастырь ордена картезианцев в городе Невиле. Поедете на поезде. Там сейчас очень много бельгийцев. В том числе дети без родителей. О вас будут хорошо заботиться. Запомни название монастыря и говори его всем, кого встретишь по дороге. Ла Шартрёз де Невиль. Повтори, Алиса!

Я повторила французское название монастыря. Потом ещё раз пять, пока Маргрит-Мари не осталась довольна.

Мы попрощались с Оскаром. Обнялись с папой, лежавшим с Розой в разных палатах. Папа, хоть и был болен, но крепко-крепко прижал нас к себе, а потом сразу оттолкнул.

– Ну всё, будьте умницами, – сказал он. – Встретимся во Франции. Обещаю!

Его голос звучал хрипло.

Не знаю, верил ли он тому, что говорил.

Мы пошли взглянуть на Розу, лежавшую в полузабытьи от высоченной температуры. Роза, наша умница Роза, которая так хорошо о нас заботилась. Я взяла её руку в свою. Она сжала мне пальцы.

До чего горячей была её рука! Намного горячее, чем обычно. Я стиснула её ладонь.

– Ты ведь тоже скоро приедешь во Францию, да? – шепнула я ей на ухо. – Ты же должна о нас заботиться! У тебя так хорошо получается! Намного лучше, чем у меня.

Мне показалось, что по её пышущему жаром лицу пробежала улыбка. Но потом она снова впала в забытьё.

– Обещайте мне всегда быть вместе.

Это были последние слова, сказанные папой перед нашим отъездом.

18.

– Ла Шартрёз де Невиль, – хором произнесли Жюль с Кларой.

Это я их так научила.

Нам дали с собой по узелку с нашей одеждой и несколько бутербродов с боллебифом. В кармане платья у меня было несколько монеток: те, которые я вытащила из кошелька французского солдата.

Мы все прижались друг к другу. Клара прислонилась ко мне спиной, и я обхватила её одной рукой. С Жюлем мы крепко держались за руки. Чтобы люди видели, что мы трое – вместе. Но никто не обращал на нас внимания. Мы были такие маленькие по сравнению с окружающими. А окружающие всё куда-то спешили. О чём-то говорили, кричали, куда-то показывали.

Издали донёсся паровозный свисток. Клара радостно посмотрела мне в лицо. У меня забилось сердце. Я всегда так радовалась этому звуку! Он напоминал о поездках за город и в гости к родственникам. Когда поезд подошёл к перрону, радость исчезла.

– Но это же поезд для скота, а не для людей, – сказал Жюль.

– Это не наш поезд, – ответила я ему, – наш следующий.

Несколько мужчин отодвинули двери в деревянных вагонах. Внутри не было никакого скота. И людей тоже. Вагоны оказались пустые. На полу лежала солома.

Я посмотрела вокруг, ожидая увидеть коров, лошадей или овец. Везде были только люди.

– Садимся! – послышалось со всех сторон.

Толпа пришла в движение. Клара снова посмотрела на меня снизу вверх. В глазах был испуг. Жюль тоже глядел на меня, как будто ждал ответа. Я стояла на месте и только смотрела на людей, заходивших в вагоны. Я видела целые семьи и обломки семей. Я видела стариков. Некоторые дети были без родителей. Люди всё заходили и заходили в вагоны, без конца. Я недоумевала: неужели там так много места? Или, может быть, люди просто проходят через вагоны, а потом попадают в какое-нибудь другое пространство? И нам только кажется, что вагоны словно резиновые?

– Вот ещё трое! – крикнул какой-то мужчина. – Они тоже едут?

Другой мужчина пожал плечами и скривил губы.

– Нам надо в Ла Шартрёз де Невиль, – сказала я.

Мужчина не слышал меня, продолжая осматривать толпу. Как будто ответ на его вопрос был написан на людской массе. Я повторила свои слова. На этот раз он взглянул на меня, как будто увидел впервые.

– А, значит, во Францию, – сказал он. – Всё правильно. Садитесь в поезд!

Какие-то люди подняли нас в воздух и поставили на пол уже внутри вагона. Мы трое оказались в битком набитом помещении. Дверь задвинули, стало темным-темно. Клара испуганно вскрикнула и прижалась ко мне ещё крепче. Похоже, что мужчины на перроне услышали её крик, потому что дверь снова немного приоткрылась. Нам оставили щёлочку света и воздуха. Щёлку шириной с детскую руку.

Потом люди вокруг нас сели на пол, и стало чуть менее страшно. Мы тоже сели. Нам с Жюлем повезло: мы опирались спиной о стену. Клара сидела у меня между коленями.

Какой-то дядька кивнул в мою сторону.

– М-да, поезд лучше, чем корабль, ребятки. Несколько дней назад они разбомбили корабль. Он не сразу пошёл ко дну. Так мёртвых детей просто выбросили за борт.

Я поспешила заткнуть Кларе уши, но она оттолкнула мои руки.

– Нас тоже выбросят из поезда? – спросила она.

Я посмотрела дядьке в глаза и ответила:

– Нет, с живыми детьми так не поступают. А ты ведь знаешь, что мы останемся в живых, да, Клара?

Моя сестрёнка кивнула.

Когда просвистел свисток и поезд пришёл в движение, я ощутила боль. Какая бывает, когда отдирают пластырь. Пластырь, к которому прилип кусочек кожи. Мне хотелось сказать, что мне страшно. И я сказала бы это папе и маме. Оскару и Розе. Да и Йоханне тоже. Но Жюлю и Кларе я этого сказать не могла. Я была старшей. А старшая сестра должна быть сильной.

Я закрыла глаза и увидела ту девочку. Девочку с тёмными кудрями, державшую на руках ребёнка. Увидела, как она сидит, выпрямившись, на тележке в бесконечной веренице беженцев. Тогда мы ещё жили дома. В то время наш дом ещё был по-настоящему нашим. Мама была жива, мы жили все вместе. Не знаю, шли ли её родители рядом – рядом с той кудрявой девочкой. И были ли они живы. Но воображала, что девочка совершенно одна. Одна с этим малышом. С прямой спиной и улыбкой на лице. Поэтому я никому не сказала, что мне страшно, – сделала вид, будто я самая сильная. И я улыбалась.

Краешком глаза я видела, что Жюль смотрит на меня. Как и пожилая женщина напротив нас, как и мальчик, сидевший с ней рядом. Все глядели на меня и улыбались мне в ответ.

Поезд ехал медленно. Прямо как повозка, которую везут волы. Маргрит-Мари сказала мне, что Франция близко. Не знаю, что она называла близко, потому что ехать во Францию оказалось очень долго. Во всяком случае, в ту область Франции, куда нас вёз поезд. Мы видели и слышали названия деревень, совершенно незнакомые. Названия звучали очень странно, и я их сразу же забывала. Мы спали, свернувшись все трое в один калачик, словно каждый из нас был кусочком пазла. Так мы занимали меньше места.

Время от времени поезд останавливался среди полей. Мы всегда выпрыгивали из него в числе первых. Носились по полям так, словно наши ноги – пружинки, которые слишком долго оставались в сжатом состоянии. Поезд останавливался, разумеется, не только затем, чтобы мы попрыгали. Всем хотелось в туалет. Я всегда надеялась, что рядом с нашим вагоном окажется толстое дерево. Мне не хотелось, чтобы другие видели, как я присаживаюсь по нужде. Ведь я была уже большая. А Клара не всегда успевала дождаться остановки поезда. Я ей ничего не говорила, только вытаскивала из-под неё мокрую солому и выкидывала из вагона. Думаю, много кто не успевал дождаться остановки. Причём не только дети. В вагоне всё сильнее пахло грязным туалетом. Я пыталась представить себе, что это от коров и лошадей. Воображать, что запах исходит от животных, было чуть менее противно.

Иногда вдоль насыпи вровень с поездом шли люди. Им даже не приходилось особенно бежать, чтобы не отстать. Они бросали в дверь вагона хлеб, картошку, яблоки, твёрдую колбасу. Несколько человек из нашего вагона вставали тогда у двери и всё это ловили. А потом делили на всех. Не знаю, насколько честно они делили, всегда ли поровну. Но нам всякий раз что-то доставалось. Хлеб был кислый, как уксус. Яблоки оказывались сморщенными, а картошка – сырой. Но грех было жаловаться, честное слово!

Я уже перестала считать, сколько раз успело стемнеть и опять рассвести. Я просто сидела на полу и покачивалась вместе со всеми в такт движению поезда. Никто не знал, что нас ждёт. Что будет, когда мы приедем в незнакомую страну.

И когда мы уже полностью пропитались собственной вонью, поезд остановился.

Все поняли, что это конец пути.

19.

Мы стояли втроём в конце перрона. Прижавшись друг к другу, точно так же, как перед отъездом. Но теперь у нас не было с собой никакой еды. И ещё мы были грязные, как и все, кто ехал с нами в поезде.

Ла Шартрёз де Невиль, повторяла я мысленно. Я попыталась с кем-нибудь заговорить, но ничего не получалось. Все что-то искали. А кто не искал, тот спешил.

Одна женщина показала на нас рукой и спросила о чём-то у стоявшего рядом мужчины. Потом подошла к нам с сомнением на лице. Я прижала Клару к себе ещё сильнее. Женщина улыбнулась. Строго. Я поняла, что возражать ей нельзя. Она спросила что-то по-французски. Клара с Жюлем взглянули на меня, но я только посмотрела на женщину и пожала плечами.

– О-ля-ля, – вздохнула женщина.

Это я поняла и вспомнила те французские слова, которые знала.

– Ла Шартрёз де Невиль!

– Ла Шартрёз де Невиль? – повторила она. И рассмеялась. – Non, non, non!

Это я тоже поняла. Она указала на огромную надпись с названием станции, которой я до сих пор не замечала.

– Руан! – прочитала она.

Теперь уже я воскликнула Non, non, non!, но женщина только покачала головой. Взяла Клару за руку и хотела увести её, но Клара вырвалась и крепко уцепилась за меня.

– Мы все вместе! – крикнула я. – И мы останемся вместе! Мы едем в Ла Шартрёз де Невиль! Ла Шартрёз де Невиль!

Я так волновалась, что последние слова прозвучали как вопль. Несколько человек остановились и уставились на меня. И вдруг все кругом заговорили. По-французски, по-фламандски, снова по-французски. По-французски говорили более высокими голосами и сильнее размахивали руками. Разговор шёл о нас. Слышались слова «бедняжки», «больница» и «очень далеко». Кто-то даже сказал «слишком далеко, лучше остаться здесь». В глазах, смотревших на нас, я видела беспокойство. К нам подошла медсестра-фламандка. Её белая косынка развевалась на ветру. Женщина, которая обратилась к нам первой, видимо, позвала её, как будто не очень нам доверяла.

– Как тебя зовут? – спросила медсестра.

– Алиса. А это Жюль. И Клара. Мы все вместе. Нам надо в Ла Шартрёз…

– …де Невиль, я уже знаю. Но мы в Нормандии. Это гораздо дальше.

Я чувствовала, что вот-вот заплачу. Попыталась сдержать слёзы и быть молодцом. Но голос у меня всё равно срывался.

– Нам обязательно надо в Ла Шартрёз де Невиль! Туда приедут наши папа, брат и сестра. Нам надо туда поехать, а то мы с ними никогда не встретимся!

Медсестра обняла меня за плечи.

– Не расстраивайся, вы все обязательно встретитесь. Мы сообщим им, где вы находитесь.

Я могла только мотать головой. Но тут заметила, что Жюль с Кларой, видя моё отчаяние, тоже расплакались. Так что я вытерла глаза и взяла себя в руки.

– Мы всё равно поедем в Ла Шартрёз де Невиль! – шепнула я им. – Все вместе.

Солдат и медсестра отвезли нас на карете скорой помощи на большую площадь в незнакомом городе.

Мы увидели высокие дома с магазинами и ресторанами. Жюль с Кларой глядели во все глаза и показывали друг другу: смотри, какие здания! Смотри, улица, а на ней все дома целые! Вон кафе со столиками перед входом, за ними сидят люди и пьют кофе. Прямо на улице, куда могут попасть бомбы.

Я вспомнила наш город, от которого, наверное, уже ничего не осталось. Интересно, кто-нибудь когда-нибудь захочет поселиться в Ипре? Отважатся ли люди снова построить там дома? И палату суконщиков? Вернутся ли туда семьи с детьми? С детьми, которые опять будут играть и смеяться? Я вспомнила, как мы с Йоханной играли там в полях прошлым летом, до войны. Как лежали на траве и смотрели в голубое небо. И как оно постепенно становилось оранжевым. А издалека доносился гул ярмарки.

Будет ли когда-нибудь ещё ярмарка?

И что происходит с Йоханной? Жива ли она?

Я вздрогнула и зажмурилась.

На большой площади стояли люди. Они осматривали нас с головы до ног. Иногда что-то друг другу говорили. Кивали с серьёзными лицами и снова нас осматривали. Жюль с Кларой опять вцепились в меня.

Один человек отделился от других и, указав на Жюля, что-то сказал, но мы не поняли.

– Non! – ответила я на всякий случай.

Человек засмеялся.

– Ла Шартрёз де Невиль, – пылко воскликнула Клара. Мужчина рассмеялся ещё громче. Медсестра подошла к нему и что-то у него спросила.

– У него есть место только для мальчика, – сказала она нам. – Но мы позаботимся о том, чтобы вы все оставались рядом друг с другом. – Медсестра указала на женщину, помахавшую нам. – Можете пойти с этой тётенькой. У неё есть булочная. Ты снова будешь ходить в школу и понемногу помогать ей в булочной.

В школу. Это звучало так безопасно и привычно. Но я никому не доверяла.

– Non, – ответила я. Мы должны оставаться вместе.

– Не упрямься, – сказала медсестра и взяла Жюля за плечо.

Но когда Жюль делал шаг, мы делали шаг в том же направлении. Я видела, что медсестра сердится, но ей было невдомёк, как сильно сердилась я. Вернее, я не сердилась. Я просто точно знала, чего хочу. Чтобы мы оставались вместе. Я была готова заорать. Благим матом. Я готова была биться и сражаться. Медсестра рассерженно посмотрела мне в глаза, и я в ответ тоже посмотрела ей в глаза. Мы с ней боролись без слов, не прикасаясь друг к другу, даже не шевеля пальцем.

– Чего же ты от нас хочешь, упрямая девчонка? – прошипела она.

– Ла Шартрёз де Невиль, – ответила я.

20.

Я настояла на своём. Не оттого, что медсестра признала мою правоту. Ничего она не признала. Наоборот, продолжала считать меня очень плохой девочкой. По её мнению, я была упрямой, нахальной, самовольной – она сказала ещё много слов в таком роде. Раньше я бы из-за этого расстроилась. Но что для одного плохо, для другого хорошо. То, что для неё было плохо, для меня было хорошо. Потому что это было правильно. Этого ждал от нас папа и этого хотела бы мама. Нам следовало оставаться вместе. Я поступила так, как мне сказал папа, и здесь никто ничего не мог изменить. Ни солдат, ни медсестра с недобрыми глазами и в большом чепце, ни даже король. Я добилась своего, потому что никто не захотел взять к себе в дом всех троих. И потому что люди поняли, насколько я упрямая.

– Вот видишь, чего ты добилась! – ругалась медсестра. – Никто не хочет вас брать к себе. Так что будете ночевать на улице и попрошайничать, чтобы прокормиться!

Но ночевать на улице нам не пришлось, потому что женщина, говорившая по-французски, отвезла нас в монастырь. Она рассказала что-то монахине, открывшей ворота. Она говорила то высоким голосом, то низким, то опять высоким. Я слышала слова non, и «Шартрёз де Невиль», и ещё много незнакомых слов. Женщина очень сильно размахивала руками. Когда она закончила рассказ, монахиня взглянула на меня.

– Bon, – сказала монахиня.

Открыла ворота пошире и подала нам знак головой. Мы прошли в ворота гуськом, как сцепленные вагончики.

Нам дали по тонкому и чёрствому куску хлеба с сыром и по стакану тёплого молока. Потом всех по очереди вымыли в корыте. Старая монахиня тёрла нас так сильно, что даже стало больно. В ту ночь мы спали все вместе на узкой кровати. Проснувшись утром, обнаружили рядом с кроватью нашу одежду, чисто выстиранную. В монастырской кухне на столе стояли три тарелки каши. Мы её быстро съели, и тогда нас вывели на улицу. Там нас ждала медсестра. Не та, что вчера. Она была не слишком приветливой, но и не сердитой. Она сказала то, что мне хотелось слышать, и я сразу прониклась к ней доверием.

– Шартрёз де Невиль? – спросила она.

– Уи, – сказала я радостно. К счастью, я знала, как по-французски «да».

– Уи-уи, – передразнила она меня резко. – Больше не будешь так перечить, как вчера?

– Non, мерси, нет, спасибо! – ответила я.

Она ещё что-то проворчала, но выглядела уже подобрее. Я посмотрела на Жюля с Кларой и кивнула. У них в глазах появились огоньки. Мне стало тепло на душе.

В карете скорой помощи сидело много-много бельгийцев. Много семей, но были и дети без родителей. Все проехали свою остановку и попали не в тот город. Большинство из сидевших здесь были ранены или больны. Думаю, мы оказались самыми здоровыми из всех. Я слышала французскую и фламандскую речь. Время от времени до меня долетали целые разговоры. Женщина у меня за спиной вздыхала. Как тяжело приходится беженцам, говорила она. Все уже забыли, кем были раньше. Кто булочником, кто почтальоном, кто печатником, или фермером, или ткачихой, или портнихой – это всё теперь не играло никакой роли. Мы все сейчас просто беженцы, а остальное совершенно неважно.

Мне было приятно-тепло, оттого что ко мне прижимались Клара с Жюлем. Мы по-прежнему оставались братом и сёстрами, а это уже много.

Мы смотрели за окно. Какое всё зелёное! Луга и кусты сначала приближались к нам, потом снова убегали. Как далеко было видно! До самого моря. Где-то там, среди зелёных холмов, находился монастырь. Я никогда там не была, но уже воспринимала это место как свой дом.

Мы приехали в темноте, моросил слабый дождик. Здание возвышалось в конце аллеи, начинавшейся у ворот. Большое, крепкое и безопасное.

Я поцеловала Клару в макушку и прошептала:

– Здесь мы встретимся с папой. И с Оскаром. И с Розой.

– Они уже приехали? – спросил Жюль.

Нет, думаю, нет. Но они обязательно приедут. Потом. Папа обещал.

Когда ворота открылись, нас залило тёплым светом газового фонаря. Нас уже поджидали две одетые в белое монахини. Лишних слов никто не говорил. Женщины должны были пойти за одной монахиней, мужчины за другой. У Жюля на лице читалось сомнение. Мы всё ещё держались за руки. Но нас никто не тянул и не принуждал.

– Завтра вы вместе пойдёте в школу, – сказал кто-то. – Там снова увидитесь.

Я не видела говорящего. Но его слова ласкали слух, словно музыка. В школу. Вместе. Может быть, всё ещё будет хорошо. Мы разняли руки, шепнули «до завтра» и пошли туда, куда нам велели. Нас с Кларой отправили спать в дортуар[7] для девочек. Здесь почти на всех кроватях спали девочки. Только у выхода в коридор стояли две свободные. Это были не лучшие, не самые спокойные места, но, забравшись под только что выглаженную простыню и вдохнув запах хозяйственного мыла, я почувствовала себя почти счастливой.

21.

Оказалось, что монастырь был одновременно и приютом для многих-многих бельгийцев, и больницей.

Я медленно ходила по длинным белым коридорам, гулко разносившим мои шаги. Череда белых сводов у меня над головой казалась бесконечной. Я представляла себе, что в конце этой череды находятся ворота, пройдя через которые оказываешься на небесах. За ними и была теперь мама, а с ней ещё много других людей. Наверное, на небеса сейчас попадает ужас сколько народу, из-за войны. Я ходила по коридорам медленно, большими шагами. Только так и надо ступать по дороге, ведущей на небеса. Разумеется, я знала, что небеса не здесь, а высоко-высоко. Ну и хорошо. Я совсем туда не спешила.

Время от времени в монастырь привозили новых раненых – солдат и гражданских. Иногда я решалась на них посмотреть и сразу зажмуривалась. Но при этом понимала, что здесь им будет лучше, чем там, откуда их привезли.

Здесь жило не меньше тысячи людей. Тут были школа, церковь, хлебопекарня, обувная мастерская, почта и всё такое прочее. И все беженцы становились почти теми же, кем были раньше. Мы ходили в школу, и я училась с удвоенным усердием. Я внимательно следила за всем, что говорила и делала сестра Катарина, наша учительница. Её белая накидка шуршала при каждом шаге, при каждом движении. Я поднимала руку всякий раз, когда сестра задавала вопрос. Как хорошо, что жизнь стала немного похожа на прежнюю!

– Тебе уже скоро предстоит принять первое причастие, – сказала мне сестра Катарина через несколько недель.

А я-то совсем забыла! Да и вообще, сейчас мне не очень хотелось об этом думать.

Первое причастие должно стать настоящим праздником. Но мамы на нём не будет, и от этой мысли мне становилось больно. Впрочем, эта боль была постоянной и привычной. Ещё хуже то, что папы, Розы и Оскара не будет в церкви. А ведь они живы, и от их отсутствия мне тоже больно. И эта боль всё время двигалась. Иногда я её почти не чувствовала, иногда чувствовала чуть-чуть, но порой ощущала её очень остро. Несмотря ни на что, я буду держаться молодцом в день первого причастия. Ведь Жюль с Кларой здесь, со мной. Ради них я постараюсь улыбаться.

Вот и наступил торжественный день. Светило солнце. Нам разрешили вымыться в ванне и даже дали мыло, чтобы помыть голову. Теперь я вся пахла свежим постельным бельём! Волосы у меня стали такими шелковистыми, что захотелось оставить их распущенными. Мне это разрешили. Девочки оделись в белоснежные платья, а на головах у нас была такая же белая фата. Большого зеркала здесь не было, но я видела, что все другие девочки выглядели красивыми, словно невесты. И когда Клара сказала с восхищением, что я очень красивая, я невольно заулыбалась.

В церкви священник помазал нам голову святым елеем. Монахини заранее предупредили, что от елея у нас в голове станет светло и ясно. Я почувствовала непривычный, но приятный запах.

При выходе из церкви нас попросили ненадолго остановиться на ступенях. Нас собирались всех вместе сфотографировать. Жюль с Кларой смотрели издали. Жюль показал рукой на Клару, повернулся ко мне задом и ртом издал звук «пр-р-р-р». Я рассмеялась. Фотограф вздохнул. Священник посмотрел на меня строго, но терпеливо. Я сделала книксен, и фотограф наконец-то смог нажать на спуск. Когда мы шли вниз по ступеням, одна из девочек слегка подтолкнула меня локтем. Сначала я заметила только белое платье и белую фату. Уже потом её серые глаза, а в них вопрос: ты меня не узнаёшь? И тут я увидела её лицо и расплакалась. Мы бросились друг другу в объятия, а стоявшие рядом смотрели на нас с недоумением.

– Йоханна, Йоханна! – шептала я.

– Не плачь, Алиса, – говорила Йоханна, – ты что, мы же должны радоваться!

– Так я и радуюсь, – всхлипывала я. – Я ещё никогда в жизни так не радовалась!

– Я тоже, – сказала она и хлюпнула носом.

Потом я ещё много плакала здесь, в монастыре. Иногда от радости, как при встрече с Йоханной. Иногда от невыразимого горя.

Тот день, когда к нам приехали папа с Оскаром, был полон того и другого.

У нас шёл урок гимнастики в саду. Небо было ярко-синее, и по нему, постоянно меняя форму, неслись облака. Наклонились – выпрямились, руки подняли – руки опустили. А потом играли в мяч через сетку. Мы бегали и смеялись, и вот мяч полетел прямо в мою сторону. Я подпрыгнула и поймала его на лету. Прижала к груди и огляделась. Взгляд скользил по лужайке, по деревьям, по невысокой каменной стеночке, отделявшей нашу площадку от сада. У этой стеночки стояли двое мужчин. Они смотрели на меня. Один из них помахал рукой.

– Алиса! – крикнул другой.

Я выронила мяч и побежала прочь с площадки – к двум мужчинам. Я смеялась, кричала и плакала. В следующий миг две сильные руки подняли меня в воздух. Только теперь я заметила Жюля с Кларой, стоявших тут же. Мы обнялись все впятером, мы и смеялись, и плакали.

Лишь спустя некоторое время, немного успокоившись, я поняла, что одного человека не хватает.

– А Роза, – спросила я, – где же Роза?

Папа посмотрел на меня усталым и грустным взглядом. Прижал к себе и погладил по голове. Я скосила глаза, взглянула на Оскара.

– Она приедет позднее? – спросила я.

Во мне что-то зашевелилось и обожгло меня. Я одновременно хотела и не хотела услышать ответ. Но Оскар положил руку папе на плечо, и тот наклонил голову. И рассказал, что Роза не приедет позднее. Что она никогда не приедет. Что вскоре после того, как мы расстались, она умерла. Тихо и спокойно, без боли, во сне.

Я расплакалась, и до самого вечера у меня перед глазами стояли её руки. Я вспоминала, как она растирала мои замёрзшие пальцы, а мне не очень хотелось, чтобы она это делала. Как же я теперь радовалась, что не стала тогда возражать! И как хорошо, что мама на небе теперь не одна.

До чего маленькая у меня голова – она не может вместить разом все радости и горести. Однако в ней умещается намного больше, чем я думала раньше.

Кто смог к нам приехать, тот приехал.

Мы были вместе настолько, насколько это было возможно.

22.

Жизнь почти вошла в своё обычное русло, здесь, в монастыре. А ведь об обычной жизни мы и мечтали больше всего на свете.

Мы ходили в школу, как раньше. Только уроки теперь вела монахиня, а не учитель.

Интересно, сколько всего монахинь на свете? С тех пор как началась война, монахинь стало повсюду очень много. С кругленькими щёчками, с жёсткими или мягкими руками.

Папа называл их «матушками», особенно тех, что были помягче. Как будто они похожи на маму. Я с ним не соглашалась. Как я могла согласиться! Но при этом слове мне всё равно вспоминалась наша мама, которая навсегда, навсегда от нас ушла. Чтобы не расплакаться, я принималась насвистывать. Ведь это так трудно, что ни для чего другого места в голове уже не оставалось. Так что я даже забывала, отчего это я, собственно говоря, начала свистеть.

Папа с Оскаром опять работали, как до войны. Столярничали. Делали столы, стулья и кровати. Иногда требовались новая дверь, скамейка, сушилка для белья. Иногда гроб. К этому они тоже давно привыкли.

Только вот наша семья была уже не такая, как раньше. Её разрезали на кусочки. Разрезали, как листок бумаги, и разные кусочки поместили в разные здания. Мальчики здесь, девочки там. Нас всегда окружали чужие люди. А два кусочка и вовсе унесло далеко-далеко. Унесло ветром, прямо на небо.

Как-то раз воскресным утром мы с Йоханной гуляли во фруктовом саду рядом с монастырём. Ходили колесом, играли в чехарду, соревновались, кто дольше простоит на руках. У Йоханны замечательно получалось колесо, а я лучше стояла на руках. Но потом всё равно падала на траву. Упав в очередной раз, я осталась лежать на спине. И увидела над собой, вверх ногами, светловолосую голову.

– Я тоже хочу с вами играть, – сказала Клара.

Я села и провела ладонями по локтям, чтобы отлипли приставшие травинки.

– А ты умеешь стоять на руках? – спросила Йоханна.

– Да, – ответила Клара.

Клара наклонилась вперёд, присела и засунула ладошки под пятки.

– Ха-ха-ха, ну тебя! – рассмеялась я.

Йоханна тоже фыркнула от смеха.

Клара показала нам язык и села на траву.

– Я хочу играть в другую игру, – сказала она и вытянула губки, как будто обиделась на нас.

– А мы не хотим, – сказала я, поддразнивая её.

– А я хочу! – упрямо повторила она.

– А мы нет!

Так мы и спорили, пока она не закрыла мне рот своей ручонкой. Потной ручонкой, одновременно сладкой и солоноватой.

– Я хочу играть в небо, – сказала она.

Я осторожно отвела её ладонь от моего рта.

– А я не знаю, как там и что, – сказала я.

Я собиралась встать и пройтись колесом, но Клара схватила меня за руку.

– Но ты же рассказывала мне о небе!

Я посмотрела ей в глаза. Их выражение было строгим и серьёзным. Просто так не отмахнёшься.

– О небе, куда попали мама и Роза.

Я вырвала свою руку более резко, чем хотелось бы.

– Такой игры не существует, – сказала я.

Я помчалась прочь с луга, подальше от Йоханны с Кларой, влетела вихрем в наш спальный корпус. Побежала по коридорам, в дортуар. Но везде, везде были люди. Поэтому я засела в туалете и принялась насвистывать.

Клара была настроена решительно.

Я видела это по её глазам, постоянно смотревшим на меня вопросительно. По её рту, превратившемуся в тоненькую полоску. И всякий раз, когда она просила поиграть в небо, я выпаливала заранее приготовленный ответ.

Что небо слишком затянуто тучами.

Что мне надо решать задачи.

Что уже пора ужинать.

Но и Клара знала, как мне возразить.

Зачем нам видеть ангелов на небе, ведь мысли о маме с Розой у нас в голове.

А с арифметикой мне поможет Йоханна.

После ужина будет уйма времени, чтобы поиграть.

Я даже расстраивалась, что Клара такая умница.

Лето близилось к середине, солнце припекало. Воздух стал таким горячим, что было тяжело дышать. Но внутри толстых монастырских стен оставалось изумительно прохладно.

– Знаете, где ещё можно хорошенько освежиться? – спросил однажды папа.

Мы все подняли на него глаза, но никто ничего не сказал.

– На море!

Мы с Жюлем сразу же запрыгали от радости.

Оказалось, что папа уже всё устроил. Мы могли поехать к морю на телеге, запряжённой двумя сильными крестьянскими лошадьми. Крестьянину очень понравился стол, который папа сделал по его заказу, и он одолжил папе лошадей. Но главное, мы поедем к морю одни. Только наша семья.

Ехали мы долго, но это было не страшно. Мы взяли с собой еду и питьё, шляпы защищали нас от солнца, благодаря быстрой езде нас славно обдувало ветерком. Но главное, мы знали, что каждый шаг лошадей приближает нас к морю. Я замечала это по небу, которое становилось всё шире и шире. Пока не встало над землёй огромным синим куполом. Пока не соединилось с другой синевой – синевой моря.

– Море! – воскликнула Клара.

Мы соскочили с телеги недалеко от пляжа и пробежали последнюю часть пути. Мы смеялись и громко кричали. Потому что радовались и потому что песок обжигал нам ноги. Мы бежали быстрее и быстрее, пока не домчались до воды. Жюль бросился в волны прямо в одежде.

– Жюль! – крикнула я.

– Алиса! – крикнул он в ответ.

Я последовала его примеру. И Клара тоже. И Оскар. А потом и папа.

Мы купались до тех пор, пока жара не спала и солнце не окрасило небо в оранжевый цвет.

Теперь песок был не горячим, а изумительно тёплым.

Клара приблизилась ко мне вплотную.

– Сейчас, – сказала она.

Я знала, что сестра имеет в виду.

– Они увидят, если я им помашу?

– Конечно.

Клара помахала рукой. И указала на горизонт.

– Небо соединяется с морем. Они ведь могут спуститься? И приплыть к нам сюда?

– Это очень далеко, они могут утонуть, – сказала я.

– И тогда они снова умрут, – огорчилась Клара и нахмурила лобик.

– Мы же не хотим, чтобы это произошло?

Клара замотала головой.

– Как ты думаешь, они сейчас тоже о нас разговаривают?

– Наверняка.

– И что они говорят?

– Думаю, они радуются, что мы радуемся.

– Наверное, они говорят: «Смотри, какой красивый мир!»

Я тихонько засмеялась, но неискренне.

– Ты так сказала, когда нам подарили земной шар. Ты сказала: «Смотри, Клара, какой красивый мир!»

– Да, я помню.

– Они тоже помнят и сейчас это говорят.

– Кто его знает…

– А мы видим, какое у них красивое небо.

– Да.

23.

Я стою рядом с яблоней, старше и выше, чем была до войны.

Мы обе старше и выше, мы с яблоней.

Война закончилась, но у земли есть память. Кругом много обломков домов, но яблоня всё пережила.

Я принесла с собой лопату. Всаживаю её в землю. Я теперь сильнее и тяжелее. Запрыгиваю обеими ногами на лопату, снова и снова, и лопата входит в землю всё глубже и глубже. Я запыхалась и вся взмокла. Минут через десять лопата натыкается на что-то твёрдое. Сквозь землю виднеется джут. Усталость как рукой сняло, в руках прибавилось силы. Я копаю и копаю и наконец вытаскиваю из ямы мешок.

Не могу сказать ни слова.

Воспоминания теснятся в голове.

Из небесно-голубого платья, свёрнутого в трубочку, я выросла.

Играть с куклой мне уже тоже не по возрасту.

Книга сказок с яркими картинками: ведьмы и феи.

Не знаю, зачем она мне. Не знаю, смогу ли я когда-нибудь читать сказки. Смогу ли в них верить.

И жили они долго и счастливо.

Всё будет хорошо, обязательно.

Мне хочется в это верить. Это самая чудесная ложь, которую я знаю. Мамина ложь. А жестяной земной шар заржавел. Но он всё ещё существует. И всё ещё разноцветный, хотя краски поблёкли. Я выпрямляюсь во весь рост и подбрасываю его высоко-высоко. «Я должна его поймать, во что бы то ни стало», – проносится у меня в голове. Не знаю почему, но я должна его поймать. С металлическим звуком шар падает прямо мне в руки. Я прижимаю его к себе и немного сдавливаю половинки. Потом слегка поворачиваю их. Чуть скрипнув, половинки сдвигаются относительно друг друга. Земной шар раскрывается, и я вижу то, что больше всего хочу видеть. Фотографию нашей семьи, только что смеявшейся над Кларой. Провожу пальцем по нашим лицам, задерживаюсь на маме и Розе. Они мне улыбаются. Я чувствую, как подступают слёзы, но не хочу плакать. Я глотаю воздух и улыбаюсь им в ответ.

А потом достаю письма от Йоханны. На них пятна ржавчины. Когда-нибудь мы перечитаем эти письма вместе. Я уже вижу, как мы станем смеяться, качать головой, опять смеяться и чуть-чуть грустить: какие же мы были маленькие! И понятия не имели, что нас ждёт.

Мы продолжаем жить. Смеёмся, разговариваем, иногда чуть-чуть грустим. Мы такие же, какими были тогда, но и немного другие.

Нельзя сказать, что я несчастлива. Иногда я по-настоящему радуюсь, и даже очень.

Возможно, это значит, что мамино предсказание сбылось и теперь всё хорошо. Ну, почти что.

И это много.

Конец

Книгу о большой, настоящей войне невозможно просто взять и придумать. В работе над книгой мне помогли рассказы о людях, которые были в то время детьми, их собственные воспоминания. Эти рассказы я прочитала в сборниках «О большой войне»[8] и «Последние свидетели Первой мировой войны»[9].

Благодаря координатору проекта Питу Хиленсу и сотруднику учебно-образовательного сектора Анн-Софи Куне я познакомилась с историей Жанны Месдом. Эта история, дополненная другими рассказами, сборниками и статьями о Первой мировой войне, а также моей собственной фантазией, очень помогала мне, когда я писала только что прочитанную вами книгу. Выражаю благодарность Питу Хиленсу и Анн-Софи Куне за их вдохновляющие советы. Питу Хиленсу я очень признательна также за то, что он прочитал мою рукопись и кое-где подкорректировал текст. Благодаря этому я могу быть уверена, что нигде не погрешила против исторической правды.

Над книгой работали

Руководитель редакционной группы Полина Властовская

Ответственный редактор Елена Абронова

Арт-директор Елизавета Краснова

Вёрстка обложки Елизавета Краснова

Корректоры Татьяна Капитонова, Ирина Тимохина, Екатерина Тупицына

ООО «Манн, Иванов и Фербер»

mann-ivanov-ferber.ru

Сноски

1

Курение чрезвычайно вредит здоровью!

2

Нидерл. tante Anna, т. е. «тётя Анна». Прим. пер.

3

Книккер (нидерл. knikker) – маленький шарик из стекла, мрамора, агата, тяжёлой пластмассы. У бельгийских и нидерландских детей игра в книккеры – любимое времяпрепровождение. Смысл игры в том, что участники по определённым правилам катают шарики по земле, стараясь загнать их в небольшие лунки. В России эту игру иногда называют «марблз» (от англ. marbles). Прим. пер.

4

Палата суконщиков (нидерл. Lakenhalle) – один из крупнейших памятников светской готической архитектуры в Европе, построенный в XIII веке в городе Ипре. Палата суконщиков была полностью уничтожена в ходе Первой мировой войны 22 ноября 1914 г. Прим. пер.

5

«Солонина» (англ.). Прим. пер.

6

Речь идёт о хлоре, ядовитом газе. 22 апреля 1915 года немецкая армия распылила 168 тонн хлора около бельгийского города Ипр. В июле 1917 года в той же местности впервые был применён другой ядовитый газ, позже названный ипритом. Прим. ред.

7

Дортуар (устар.) – общая спальня для воспитанников или воспитанниц учебного заведения. Прим. ред.

8

Van den Grooten Oorlog (Elfnovembergroep, Marieke De Meester).

9

De allerlaatste getuigen van WO I (Philip Vanoutrive, Canvas/Lannoo).

Content

Катлейн Верейкен
Всё будет хорошо, обязательно

1.

2.

3.

4.

5.

6.

7.

8.

9.

10.

11.

12.

13.

14.

15.

16.

17.

18.

19.

20.

21.

22.

23.

Над книгой работали

Сноски