Лена Сокол

Влюбляться лучше всего под музыку

Пролог

«Когда-нибудь у меня будет жизнь, наполненная смыслом. Но это еще не точно»

Пашка Суриков. Из неизданного.

Пальцы жжет. Они буквально горят от частого соприкосновения с чуткими струнами. Еще немного. Одно движение. Да! Звучит последний аккорд, пронзительный, словно птица, сложившая крылья, и над нашими головами вновь повисает звенящая тишина. Но это не финал. Нет. Это точно падение в пропасть со скалы. С разбегу, с размаху, навечно.

Я поднимаю глаза от гитары и смотрю на них с высоты сцены. Толпа замирает, и в моей груди рождается настоящая черная дыра. Огромная, бездонная. Это самый настоящий страх. Липкий и мерзкий.

Кажется, будто смотрю на себя со стороны и не вижу. Я — прозрачный, растерянный, еле живой. Но вот постепенно мой силуэт начинает проявляться, словно на старой черно-белой пленке, медленно, едва заметно. Серыми пятнами с неровными краями, густой плотной дымкой, постепенно обретающей очертания. Мгновения делятся на кадры замедленного кино.

Бам! Едва успеваю облизнуть пересохшие губы, как вдруг площадь, заполненная до краев людьми, буквально взрывается от звонких криков и аплодисментов. Вверх взлетают сотни рук и даже некоторые предметы одежды. Симпатичные девчонки те, что ближе к сцене, визжат и подмигивают, едва встречаясь со мной взглядами.

Отвечаю им робкой улыбкой. Это не мой успех, я здесь новичок. Ребята, что стоят по обе стороны от меня, они заслужили эти овации, как никто другой. Они — герои. Но все же это не чужой праздник жизни. Я причастен ко всему этому самым прямым образом, и от этого мне хорошо, как никогда прежде.

Жаль, не могу видеть сейчас ее глаз. Моей Ани. Моей любимой девочки. Пробегаю глазами первые ряды в толпе, пытаясь отыскать ее озорные светлые локоны и синие, как сапфиры, глаза. Яркие и живые. Но их нет. Сердце вновь обидно щемит. Нужно было настоять, нужно было взять ее с собой, уговорить. Или просто силой заставить приехать на фестиваль, чтобы лицезреть воочию мой дебют.

Я ужасно соскучился, ужасно. Почти нестерпимо.

Тяжело дышу, едва удерживаясь на ногах. Собравшиеся продолжают реветь и подбадривать нас звонкими хлопками ладоней. Это словно глоток свежего воздуха. Прохладный ветер, приятно холодящий соленую от пота кожу. Выдыхаю.

Три с половиной минуты, на которые я только что выпал из реальности во время исполнения композиции, пролетели незаметно. Будто один миг. Одуреть! И я чертовски счастлив, чертовски. Словно гора падает с плеч, заменяясь облегчением и эйфорией.

Я смог! Я, мать его, это сделал! Да!

Мои ребята подбегают к микрофону и что-то говорят, вторя солистке. Они визжат, подбадривая толпу, и аплодируют сами себе, время от времени выбрасывая в воздух кулаки. Один я продолжаю еще несколько секунд стоять, обозревая людскую реку у своих ног, пока, наконец, не присоединяюсь к ним, чтобы обнять. Хлопаю по плечам и мокрым спинам.

Улыбаюсь, вспоминая, как все это время на сцене у меня дрожали колени и потели ладони. И понимаю, что хочу еще. Еще! Какой же это кайф! И теперь я — наркоман. Уже не смогу жить без этого. Мне нужна сцена, нужно это удовольствие, которое получаешь вместе с другими музыкантами и с публикой. Нужен этот драйв. Да!

Черт… Да ведь это даже круче, чем секс!

Мою майку хоть выжимай. От поливающего нас яркого света на сцене очень жарко. Прижимаю к себе гитару и спускаюсь по дощатой лестнице вслед за ребятами. Бросаю прощальный взгляд на пришедших на концерт. Они все еще провожают нас криками, благодарят и радуются. Они видят нас в первый раз и уже любят! Вау…

Да это же не просто толпа, это, черт возьми, — огромный сгусток живой энергии! И я только что был к нему подключен… Трясу головой и вдруг понимаю, что мог еще пару часов так простоять, делясь с ними музыкой. А то и целые сутки. Насколько бы хватило сил. И улыбка постепенно заполняет все мое лицо.

— Я налажал. — Почти кричу я в ухо Майку. — Пару раз, кажется. У меня тряслось все, что только можно. — Тот останавливается и оборачивается ко мне. На его лице нет укоризны, он громко смеется, устраивая чехол с электро-гитарой у себя на спине. — И в конце, кажется, сыграл чуть быстрее.

Парень хлопает меня по плечу.

— Нормально все. Зато народ колбасился!

Четверо дюжих ребят в черных футболках забегают на сцену по лестнице, чтобы унести нашу технику. Это технические помощники. Мы останавливаемся, чтобы дождаться их. Ярик тоже идет помогать.

Вслед за ними на сцену, пройдя миом нас, по-хозяйски вальяжно поднимается средних лет мужчина с микрофоном. Я тут же узнаю его — это известный телеведущий Ритмий Ганиев. Его глаза блестят шальным огоньком, волосы всклокочены, тщательно выщипанные брови растрепались, а фарфоровые коронки, стоимостью с хорошую квартиру в столице, отражают огни всех направленных на них софитов.

Когда он начинает говорить в микрофон что-то откровенно пошлое, пытаясь заигрывать с залом, вдруг понимаю, что мужчина, вероятнее всего, под кайфом, и отворачиваюсь. Прокручиваю в голове лайн-ап с флаера.

Через две группы, каждая из которых сыграет по две композиции, на сцену выйдет хедлайнер мероприятия. Как бы мне не проспать то, ради чего я согласился на все это. Видеть этого талантливейшего музыканта, осознавать, что сам был на этой же сцене часом ранее, — о-о-о, это воистину бесценно!

— У меня руки вспотели, думал, гитара выскользнет. — Говорю я Майку. — Отдышался, вышел на сцену, и все. Первый аккорд, он будто отделил от всего. Дальше все вышло само собой, на одном дыхании.

Убедившись, что барабанную установку спустили со сцены, не повредив, к нам присоединяется и Ник. Его мелированные кудряшки уже собраны в хвост, на губах довольная улыбка, а в руках любимые палочки — именная модель Денниса Чэмберса. Пекан, деревянные наконечники, максимально точное извлечение звука (его слова). Стоят дороже моей старой восьмерки. Очень крутые.

Он жмет мне руку, и в этот момент я вздрагиваю.

Где моя гитара? За секунду в голове снова проносится все выступление. Вот я выхожу, перекидываю ремень через голову, устраиваю ее удобнее на плече и насаживаю на провод.

Мы начинаем… а дальше все как в тумане, вплоть до оваций. Опускаю взгляд и лихорадочно шарю глазами. Вот она. В моей левой руке. Целая и невредимая. И когда я успел убрать ее обратно в чехол? Меня постепенно отпускает. Не представляю, что сделал бы со мной ее хозяин, узнав, что я просрал на концерте его любимую Gibson.

А вот и он. Ко мне подходит Боря и молча протягивает правую руку. Жму ее, понимая, что парню трудно контролировать свои эмоции: из-за травмы с левой рукой ему пришлось уступить свое место мне.

— Волнуются все, кому не безразлично то, что они делают на сцене. — Смеется Ник, подталкивая меня вперед. Помощники уже спустили синтезатор Ярика и поставили на колеса вместе с другой техникой. — Скоро тебя отпустит, и все будет получаться автоматом.

Боря неохотно кивает, соглашаясь. Ему бы хотелось поскорее вернуться в группу, но пока это невозможно. Он с грустью оглядывает повязку на запястье.

Леся, облив себя водой из бутылки, взвизгивает и улыбается. Она встает со ступенек и направляется вдоль по коридору. Я немного торможу, глядя, как капли скользят вниз по коже ее рук, покрытой в такую жару мелкими мурашками. Как спускаются по ногам, едва прикрытым коротенькими шортиками.

Остальные ребята уже идут впереди, тащат инструменты. Вижу, как помощники подгоняют ближе к сцене новое оборудование. Не трудно догадаться, чье оно, ведь рядом остаются дежурить четверо охранников, один из которых афроамериканец.

— Со временем придет уверенность. — Леся притормаживает, дает себя обогнать, а затем с размаху хлопает меня по заднице. Это действие не остается незамеченным: Майк тут же отводит взгляд в сторону и ускоряет шаг. У меня перехватывает дыхание.

Девушка наваливается, буквально виснет на моем плече и произносит хриплым голосом с дерзкой усмешкой:

— Расслабишься и перестанешь быть деревяшкой.

Киваю в ответ, стараясь не встречаться с ней взглядом. Мне не по себе. Но, может, у них так принято? Останавливаюсь на секунду, делаю вид, что поправляю шнурки. Это вынуждает ее убрать руки.

— Поторопимся, иначе не сможем увидеть выступление John N.! — Оборачивается к нам Ярик.

И я радостно бегу за ним, предвкушая зрелище. Этот будет просто взрывом драйва и эмоций! Мы летим по коридорам, не разбирая пути. Нужно еще добраться до нашего микроавтобуса, осторожно сгрузить все оборудование и привести себя в порядок.

Укладывая музыкальные инструменты в багажное отделение, мы взахлеб обсуждаем детали произошедшего на сцене и смеемся. Всем почему-то интересно, понравилось ли мне. Глупый вопрос. Еще бы!

Мы переодеваемся, пытаясь решить, откуда нам лучше смотреть выступление Джона. Наконец, решаем пробраться за кулисы. Леся утверждает, что мы ничего толком не увидим, но зато сможем столкнуться с ним или, может, даже пожать руку. Все соглашаются, и мы идем.

По пути к сцене у меня в голове крутятся мысли о том, что Джон совсем недавно записал песню с Найлом Роджерсом, крутым американским гитаристом. Я с детства заслушивался группой «Chic», но даже не припомню, откуда взялась страсть к funk, soul и всему тому периоду музыки, что старше меня на двадцать лет.

Замечаю на стене плакат с изображением хедлайнера фестиваля. «Джон Н.» — написано крупными буквами. Возвращаюсь мыслями к «Chic». Найл Роджерс! Это же предел мечтаний, а он записывает с ним песню. Вот так. Наверное, все дело в том, что Джон сам пишет музыку и слова для своих песен, а таких людей в наше время все меньше. Исполнителей полно, артистов — единицы.

Услышав визг толпы и первые ноты знакомой всем песни, мы бежим. Воздух над площадью взрывает хрипловатый голос с британским акцентом, неторопливый и глубокий. Он словно слышится со всех сторон, и я понимаю, почему его по силе сравнивают с Адель.

Когда мы приближаемся к сцене, окруженной охранниками, и останавливаемся, повисшую над нами тишину вдруг взрывает припев. Застываем, открыв рты, и смотрим, смотрим.

Допев строчку, парень в белом костюме начинает танцевать прямо возле микрофона, покачиваясь плавно и дерзко, скользя подошвами туфель по полу, словно на роликах. Мы видим его сбоку и немного со спины, но то, как он двигается, заставляет всех нас замереть в восхищении.

А музыка… Она, минуя уши, сразу проникает в кровь. Жаркий, немного грубоватый танцевальный соул с ведущими клавишными и пижонскими акцентами меди. Забористо, ярко, сочно! Смотрю, как к нему льнут черные бэк-вокалистки, и понимаю, что мы были никем, а король — вот он. Потому что не боится, идет своим путем, несет миру свою музыку.

Певец продолжает двигаться по сцене пластично, словно хищник, вплоть до начала второго куплета. Наконец, замирает у стойки микрофона и поет. Он поет, а с меня словно сдирают кожу ножом — так это прекрасно.

Взрыв чувств! Квинтэссенция молодой силы, замешанной на soul, pop и liquid-funk. А внешний вид исполнителя? Костюм, вдохновленный старомодной эстетикой музыкантов 50х-60х годов, он создает эдакий нео-ретро-имидж. Вот что становится движущей силой, вот что побуждает вдруг возродиться чуть было не утерянные миром стили.

Мы стоим, упираясь в могучие торсы охранников, и не смотрим друг на друга. Наши взгляды и слух устремлены туда, на сцену. Я откровенно завидую. И радуюсь за него одновременно. Моя участь — вернуться домой и устроиться в автосервис, чтобы помогать матери, пока не доучусь. Простой парень, выросший без отца, не смевший даже мечтать о подобном будущем.

Смотрю на Джона, как он выкладывается, как зажигает, как ревет и сходит с ума толпа, и понимаю, что мы с ним были в равных условиях. Он из маленького городка, небогатая семья, отец-алкоголик, бросивший их с братом еще в детстве. Шансы куда-то выбиться были почти равны нулю.

Так почему же он на сцене, а я здесь — парень, всего лишь временно подменяющий басиста. Ничем не отметившийся в жизни, безголовый, непутевый. Может… еще не поздно? И я так же смогу? Эх…

Мои мысли вдруг прерывает голос Джона. Что-то привлекает его внимание в первых рядах зрителей во время исполнения второй композиции. Он падает на колени и что-то говорит, указывая одному из своих людей, затем продолжает петь.

Мощный афро-американец, стоящий у ограждения, оборачивается к толпе и буквально выдергивает оттуда какую-то девчонку, взяв за руки. Бэк-вокалистки продолжают хлопать в ладоши и улыбаться. Музыканты выкладываются полностью. Джон вытирает пот со лба и поет, пока под крики людей счастливицу не поднимают на сцену.

— Anny! Come to me! (Энни, иди ко мне!) — Он тянет к ней правую руку. Левая занята микрофоном. Голос его звучит чрезвычайно радостно.

Девчонка смущается. Это заметно по ее позе. Плечи напряжены, руки скрещены на животе. Охранник помогает ей подняться на противоположный от нас конец сцены.

Джон подходит ближе и продолжает петь, взяв ее за предплечье и по-хозяйски прижав к себе. Платье девчонки развевается на ветру, словно белый флаг. Вступают духовые инструменты, ударник, словно в безумии, колотит по тарелкам. Феерия!

В этот момент что-то внутри меня обрывается. Я узнаю ее фигурку. Эти волосы, шею, слегка вздернутый носик, когда она вдруг оборачивается, чтобы посмотреть на певца.

— Let’s go! Sing it! (Давайте, пойте!) — Джон протягивает микрофон в сторону толпы. Люди с удовольствием поют слова песни. Он отпускает девушку и движется дальше. — And on this side! (И эта сторона!)

Зал с другой стороны бросается подпевать еще громче. Музыки уже не слышно. Тысячи поклонников поют а капелла. Девушка стоит, прихватив подол платья. Она явно растеряна и не знает, что делать. Но вот он уже движется обратно к ней.

— Russia, come on! (Россия, зажигай!) — Голос отдается эхом в моем сознании. Джон подбегает и поднимает руку поклонницы, стоящей рядом с ним на сцене и начинает размахивать ею, как флагом. — Come on!

Теперь они вдвоем качаются в такт. Музыканты взрываются в прощальных аккордах, люди визжат, а в воздух выстреливают миллионы блестящих конфетти.

— Thank you so much! (Большое спасибо!) — Снова кричит Джон и кланяется. Девушка непроизвольно наклоняется вместе с ним. — Thank you, good night! (Спасибо, и доброй ночи!)

Они дожидаются, когда осядут конфетти. Джон раздает воздушные поцелуи и начинает удаляться со сцены, утягивая ее за собой. Когда они подходят ближе, девушка вдруг останавливается на краю сцены. Потому что видит меня. Ее глаза моментально наполняются ужасом.

— Аня! — Не узнаю я свой голос. — Аня!!!

Мой порыв пытаются сдержать трое крупных охранников-качков. Пытаюсь перепрыгнуть через них и чувствую, как ребята одергивают меня за рубашку. Все тщетно, и меня уже не остановить. Пытаюсь протиснуться и получаю ощутимый удар в плечо.

Какого черта моя девушка здесь делает? На сцене с этим уродом? Куда он ее тянет? И почему я ничего не знаю о ее приезде?

— John, — едва различимо произносит она.

Это заставляет музыканта остановиться на лестнице.

— Anny! — Он возвращается, чтобы взять за руку. Это его прикосновение к ее ладони заставляет мою кровь забурлить от ненависти. — What are you afraid of? It’s me! (Чего ты боишься, это же я!)

— I can’t, John, (Я не могу, Джон) — отвечает она, упираясь. Ее взгляд испуган и по-прежнему устремлен на меня.

— Going to escape again? Like this morning. - (Собираешься опять сбежать? Как сегодня утром.) — Никого не стесняясь, кричит Джон. Я замираю. Моих познаний в английском достаточно, чтобы понять, о чем речь. Так, значит, они провели ночь вместе. Меня пронизывают острые иглы разочарования. — More I will not lose you! Come on, let’s go. We need to talk! (Больше я тебя не упущу, Давай, пошли, поговорим). — Он тянет ее настойчивее, но Аня продолжает растерянно смотреть на меня.

Смотрит, смотрит, а затем кивает ему, и я чувствую, как мой мир рушится на миллионы мелких осколков.

1

Анна

Неделей ранее

Как вы думаете, какие люди обычно сходятся? Не в любовную пару, нет. Я про друзей. Замечали ли вы когда-нибудь, что в дружеском девчачьем дуэте или трио всегда имеется оторва? Кто это: вы или ваша подруга? Подумайте-ка.

Всегда кто-то лидер, кто-то ведомый. И каждого устраивает его роль, иначе союз не получился бы крепким. Вместе вы готовы свернуть горы, взорвать ночной клуб или просто зажечь голышом в фонтане. Неважно, чем вы занимаетесь — вы делаете это лучше всех. И вам всегда есть, что вспомнить!

Да-а-а… Узнали себя?

Так вот. Я всегда была обычной тихой девочкой. Мама строго следила за моей успеваемостью, заставляла по утрам съедать пюре с котлетой (мой чемпионский завтрак) и заплетала тугие косы в школу. Мне не разрешалось гулять среди недели, только по выходным. Да и то до десяти вечера. А потом я поступила в Институт и… расслабилась.

Птичка вылетела на свободу! И вот она — я, такая, какой вы меня теперь видите. Мне двадцать лет, мною перепробованы все известные миру диеты и цвета волос, гордо ношу звание официантки и понятия не имею, сколько у меня там хвостов по учебе — шесть или тридцать шесть. Как они меня еще не выперли? Или выперли? А черт его знает, все равно не знаю, кем хочу стать.

Но продолжаю улыбаться. Видимо, это моя фишка.

А это — моя Машка. Лучшая подруга.

В смысле, я хорошо схожусь с людьми. У меня полно друзей: и в Институте, несмотря на то, что редко там бываю, и в кафе, где работаю, и в доме, где живу. Но так чтобы посвящать в свои тайные тайны, делиться сокровенным — это только к Суриковой (то бишь к Машке), она у меня такая одна.

Мы познакомились всего два года назад в кафе «Кофейный кот», куда пришли почти одновременно: я в «принеси-подай», она в холодный цех — это то же самое «принеси-подай» только на кухне. Девчонка сразу мне понравилась. Видно, что умная, веселая, но какая-то нереально, блин, забитая, закомплексованная. Интуиция тогда почему-то шепнула мне, что могу ей пригодиться. Я подошла, разговорилась, и ву-аля — с тех пор мы не разлей вода.

Сразу как-то выяснилось, что у Машки по жизни хватает проблем: росла без отца (в этом мы с ней сестры по несчастью), в универе ни с кем не общается и полностью потеряла веру в себя. Я сразу почуяла — вот мой звездный час. Мой объект для добрых дел. Взялась за нее обеими руками и давай девку тормошить. Ведь как говорится: если в вашей паре две хорошие девочки, выход один — одна из них должна взять на себя роль оторвы.

Ею и стала я.

Попычкать сигаретку-другую возле черного хода, пока посетители ждут, когда их обслужат. Пить пиво, орать песни и играть в компьютерные игры после закрытия кафе, а на следующий день всю смену смачно зевать. Спустить всю зарплату на новое пальто, а потом месяц голодать. Творить безумства и ни о чем не жалеть. Это все я научила подругу. Я.

Да, сорвалась с цепи, признаю. Понимаю, что вы обо мне сейчас подумали. Но в чем-то так ведь оно и есть.

Однажды просто поймала себя на мысли, что перебираю парней в попытке почувствовать хоть к кому-то из них что-то серьезное. И никак не получается. Вполне возможно, среди них просто не было того самого. Или мне в принципе не дано полюбить по-настоящему. В общем…

Я что-то ищу и до сих пор не нахожу. Наверное, ищу не там, где надо. Покопаться что ли внутри себя самой? Только как?

— Так пойдем же и уделаем их всех! — Подмигиваю подруге, когда такси отъезжает, и, виляя бедрами, направляюсь к двери.

Перед нами настоящий замок. Богатый особняк, отделанный по фасаду натуральным камнем. С двух сторон от него ровный газон, декоративные карликовые деревья и ухоженные клумбы. Подходим ближе, и массивная дверь открывается.

— Уау, — выдыхаю я, поправляя короткий топ, одергиваю облегающую бедра белую юбку.

Нас накрывает волной громкой музыки. Это мне нравится. Да, детка, похоже, сегодня будет весело! Поправляю волосы и выискиваю глазами жертву.

— Привет! — К нам подлетает какой-то незнакомый парень, как только мы входим внутрь.

— Приве-е-ет, — намеренно растягивая гласные, говорю я, скидываю плащ и швыряю ему в руки. Он должен с ходу понять, кто королева этой вечеринки.

— Аа… — блеет парень, оглядывая Машку с головы до ног. Пока он это делает, пользуюсь моментом и оцениваю его самого. Узкие плечи, широкие бедра, свежие хлопья перхоти на самой макушке. Нет, любитель гамбургеров, ты — герой не моего романа. — Кажется, — продолжает он, заикаясь, — я тебя знаю? Ты…

Капкан захлопнулся. Эффект достигнут. Маша, серая мышка, которую никто не замечал в универе, приоделась в дорогое платье, распустила волосы, и готово! Все парни уже сворачивают шеи, ругая самих себя за то, что не замечали прежде ее красоты.

Но вам не светит, недоноски. Девочка пришла сюда забрать свое. А именно — Диму. Хозяина этого роскошного дома, парня, который первым разглядел в этом не ограненном алмазе настоящий бриллиант.

— Маша, — краснеет она, протягивая ему свой кардиган.

Мне хочется сказать: «Смелее! Смелее! Ты достойна этого всего! Чувствуй себя, как дома», но я сдерживаюсь и, скользя глазами по просторной гостиной, выдаю:

— Пустовато как-то…

— Все там, дальше, — парень указывает рукой в коридор и жестом подзывает своего друга.

О, нет. С дивана поднимается непричесанная помесь кинг-конга и пришельца Альфа. Нужно делать ноги. Но к нашему счастью из-за поворота вдруг появляется хозяин дома.

— Э-э-й, нет, — говорит Дима, заставляя здоровяка усесться обратно. Он идет к нам твердой походкой уверенного в себе человека. Высокий, красивый, сильный. — Жека, это мои гости! — Обращается к парню, стоящему рядом с нами. — Спасибо, что встретил. — Дима обнимает нас обеих и вдруг замирает, глядя на Машу. — Чудесно выглядишь… Incredible…

О-о-о-о… Неужели, кто-то когда-то будет так смотреть и на меня? Я вздыхаю и словно таю вместе с ними. Ммммм…. Эта парочка буквально тонет в глазах друг друга, а электричество между ними трещит настолько громко, что мне закладывает уши.

Хочется немедленно сказать подруге, чтобы она забыла все, что я ей сказала утром про этого парня. Про осторожность, про недоверие, про глупое «обожжешься». Черт, в этом костре не нужно бояться обжечься, в нем нужно гореть! Гореть адским огнем, забывая себя!

— И ты тоже, Аня, — смущенно произносит он, не отрывая от Машки глаз. — Прости. Чудесно выглядишь.

Его татуированные руки касаются ее плеч, и подруга буквально плывет.

— Спасибо, — хихикаю я.

И без меня разберутся, не маленькие. Когда любишь, быть мудрым невозможно. Запреты только раззадоривают. А от этих двоих просто разит любовью. Аж за километр. Здесь даже приборы не нужны — видно невооруженным глазом.

— Идем! — Дима идет в направлении звука и увлекает нас за собой.

В коридоре темно. Иду за ними с Машкой уверенной походкой, наблюдая со спины, как подруга прикладывает все усилия, чтобы не свалиться с каблуков. Нужно было еще немного с ней потренироваться. Ничего страшного: сейчас все выпьют, расслабятся, и можно будет зашвырнуть ее неудобные лодочки хоть на люстру.

Ух… Перед нами огромное помещение, оформленное в стиле модерн. Диванчики, барная стойка, круглый пуфик-стол, обтянутый кожей, темные обои и плотные шторы. Все это расцвечено огнями светомузыки и наполнено людьми.

Ребята, а мне это нравится! Ого, а это что? Танцпол и сцена с музыкальными инструментами? Ба-а-а, да кто-то желает испортить нам вечер диких танцев выбиванием пыли из старых барабанов и гитар? М-да…

— Закуски в баре, выпивка там же и в холодильнике. — Дима перехватывает у какого-то паренька два бокала с шампанским, подмигивает и передает нам. — Маш, — шепчет подруге на ухо, — оставайтесь здесь, хорошо? Я скоро вернусь. Дождись меня.

— Расслабься, — толкаю в бок подругу, ей словно кол забили меж лопаток. Стоит Диме отлучиться, она снова теряет уверенность в себе.

Делаю глоток шампанского и ловлю на себе ее испуганный взгляд. Ясно. Девчонка паникует. Беру ее за руку и подвожу к окну, где через стекло можно наблюдать, как небольшие компании тусуются во дворе возле бассейна под светом фонарей.

— Ты кого-нибудь знаешь? — Стреляю глазами по крепким мужским фигурам.

— Я… — Машка щурится, пытаясь разглядеть их лица. — Если не всех, то многих. Здесь, кажется, весь наш поток.

Мимо проходит незнакомый высокий парень с хвостиком. В его руке саксофон. Он приподнимает бровь при взгляде в вырез моего топика.

— Интересно, — замечает подруга.

— Да, нормальная задница. — Соглашаюсь я, провожая его взглядом.

— Фу! — Морщится Машка, оборачиваясь. — Аня, я не об этом!

— Да ладно, — хихикаю, — все свои.

— Ага! Ты вообще-то встречаешься с моим братом! — Напоминает она. — Или нет?

Ну-у-у… Сильно сказано, встречаюсь. Пашка — очень крутой. Кто бы спорил. Отмороженный на всю башню — совсем, как я. Но как, скажите, мне воспринимать его всерьез? Парня, который на спор прокалывает сосок и вешает в нос колечко, чтобы я его поцеловала. Мне, безусловно, приятно. Да… Но неужели это, и правда, можно назвать любовью? Или считать основанием для начала сколько-нибудь серьезных отношений? Ох, я сильно сомневаюсь…

— Я еще думаю, — произношу отстраненно, маленькими глотками отпивая шампанское.

Классная задница с саксофоном скрывается в толпе.

— Неделя уже прошла, хватит думать. — Иногда Сурикова бывает настойчива. — Не мучай парня!

— Беспокоишься за родственничка? — Усмехаюсь я.

Павлик — Машкин брат-близнец, точнее двойняшка.

— Очень, — сдвигает брови она.

Чувствую себя загнанной в ловушку.

— Учту этот фактор, как маловажный и не способный повлиять на принятие окончательного решения.

Подруга закашливается:

— Коварная ты женщина!

— Ага! — Ставлю свой бокал на подоконник. — Пойду, разнюхаю, что там подают. — И направляюсь к бару.

Иду и замечаю на себе взгляды. Не могу не обращать внимания на мужчин. Похоже, у меня какая-то нездоровая потребность флиртовать, заигрывать, ощущать заинтересованность в себе. Вроде наклюнулись отношения с хорошим парнем, но… А что но? Я и сама не знаю. Нас влечет друг к другу, это ясно, как белый день, но мы не целовались, не держались за руки, даже не общались ладом…

Уже прошла неделя с того самого спора. Все это время Пашка носил в носу дурацкое колечко. Он ждет, что я его поцелую, и это будет означать, что мы вместе. Но… как-то это не по-человечески, что ли. Разве люди встречаются друг с другом из-за спора? А как же химия притяжения и эмоциональная связь?

Хм, а ведь раньше меня такие мелочи не заботили…

Вот ведь. Все окружающие только и делают то, что ищут «что-то настоящее», серьезное, навсегда. И я тоже хочу. А он — брат моей подруги. Красивый вариант «поматросить и бросить» с ним не прокатит. Машка меня не простит. И от этих мыслей мне становится еще тяжелее.

Через пятнадцать минут мы с подругой уже пританцовываем на месте, не решаясь занять пустующую середину танцпола. Тарталетки с икрой залетают в меня, как вражеские пули, приводя в исполнение приговор моей диете. Полирую их шампанским, чувствуя приятное покалывание в груди. Раздумываю, чем бы таким приправить эту тухлую вечеринку. Нырнуть в бассейн? Или, может, подраться?

Шутка, до такого я еще не дожила.

— Он бросил нас, — Машка отворачивается к окну.

Похоже, она готова разреветься. У них с Димой и так непростой период. Вчера она узнала от него о его прошлой жизни в Америке. Трава, бухло, девки. Переварила все это и все-таки решила дать им обоим еще один шанс — поверить, что он завязал со всем этим навсегда.

— Не, — толкая ее, указываю на импровизированную сцену.

Светомузыка прекращает мельтешение, звуки из динамиков становятся тише. Подошедший лысый паренек не спеша проверяет аппаратуру и знаком просит поддержать. Кого? Музыкантов.

Ух ты, мне уже становится интереснее.

Ловко подскочив к ударной установке, Димка падает на стул и берет палочки. Парень с хвостиком (да-да, тот самый) встает с другой стороны и поднимает саксофон. Еще один незнакомый нам чувак обхватывает руками электрогитару.

Под дружное улюлюканье и аплодисменты через несколько секунд на сцену поднимается еще один парень. Среднего роста, в клетчатой рубахе и джинсах. С блестящей гитарой, висящей на груди. Я зеваю, когда мягкий свет вдруг опускается и касается его коротко стриженных волос и… маленького колечка в носу….

Что?!

Солист устанавливает микрофон на нужный уровень и слегка прикрывает глаза, словно собираясь с мыслями. В моем сознании происходит взрыв. Это он. Определенно он. Пашка! Без своих забавных кудряшек, свисавших мягкими каштановыми спиральками на лицо. Какого черта вцепился в микрофон? Да ла-а-а-адно!!!

— Постригся… — Задыхаясь, мычу я.

Ставлю бокал на подоконник, хватаю растерянную Машку и тащу сквозь толпу ближе к сцене. Глаза все еще отказываются верить в увиденное.

Подруга послушно плетется за мной, пока я расталкиваю людей локтями, двигаясь вперед, как бронетанк. В зале тишина. Все притихли и ждут. Не слышно даже удивленных шепотков.

Песня начинается внезапно. С неспешного и мягкого барабанного ритма. Все замирает, заставляя меня остановиться и застыть на месте. Остается только музыка.

К этому моменту мы уже стоим в трех шагах от сцены и перестаем дышать. Тогда к едва слышному ритму ударных присоединяются клавишные. Буквально с первых нот игравшей мелодии Пашка, крепко обхвативший рукой микрофон, открывает глаза и поет. Неспешно, мелодично:

Где-то там, в синеве. Вдруг затих птичий гам.

Снова, словно с ножом в спине, город ляжет к твоим ногам.

Тем, кто видел хоть раз, не сорваться с крючка.

Отпусти ты на волю нас, что ж ты делаешь, Анечка…

Во время двухсекундного проигрыша ударных я пытаюсь хватать ртом воздух. Выходит плохо. Легкие горят огнем. Не верю, что это происходит со мной. Что это происходит сейчас.

Темнота танцпола сменяется для меня светом яркого солнца. Вечер уступает место ласковому утру. Я стою на месте, но мое тело летит куда-то ввысь, и не в моих силах его остановить. Просто смотрю. И слушаю. Больше не слышу слов. Гляжу в его глаза. Радужки у него темнее, чем зрачки. Взгляд глубокий, он затягивает меня, прокручивает в вихре непонятных чувств и не отпускает.

Пашка набирает воздуха и продолжает уже громче:

Белокурая бестия!

Пропадаю без вести я…

Помогите же, кто-нибудь!

С нежным взглядом сапфировым.

Ни один не уйдет живым.

Такую попробуй, забудь.

Такую попробуй, забудь.

Он все это спланировал. Приготовил специально для меня.

Рядом танцуют пары. Девчонки визжат и не отрывают глаз от исполнителя. Они тянут к нему руки. Для всех сейчас словно зажглась новая звезда. А для меня… До сих пор не понимаю, что чувствую. Мне страшно. И хочется убежать.

Подальше от себя и своих чувств. И одновременно хочется рвануть к сцене и настучать по рукам всем этим охотницам за чужим добром. Они здесь все для меня сейчас соперницы. Потому что парень, стоящий на сцене, мой. Только мой. И первый раз в жизни я понимаю что-то настолько отчетливо, что мне становится трудно дышать.

— Эй, — радостно хватает меня за руку Машка.

Но я уже ничего не чувствую. Меня можно целиком засунуть в морозилку, и мое тело растопит весь лед. В груди пылает бесконечный пожар, способный выжечь целые километры лесов и полей. Смотрю на него. Этот парень — не такой, как все. Он — особенный. Да. Почему? И что он значит для меня? Предстоит выяснить.

Играет саксофон.

Паша, все еще держа руками микрофон, поднимает глаза. Моментально находит меня в толпе. Его глаза смотрят с вызовом. Чувствует, что поставил меня в тупик. Знает, что шутки кончились, и я теперь в его ловушке. Теперь это не игра, не дурацкий спор. Он вывернул передо мной душу, признался в любви у всех на виду и ждет ответных действий.

Стою, впиваясь в него глазами. Я дезориентирована.

Когда Пашка сделал пирсинг ради поцелуя, подумала, что этот псих готов на все ради того, чтобы выиграть спор. Но теперь… его поступок меняет все. Не знаю, что из всего этого выйдет. Не знаю, что чувствую. Не знаю, поступаю ли правильно, но одновременно с последним аккордом и аплодисментами срываюсь с места и бегу к нему.

Паша

Наверное, я опозорюсь. Но обратного пути нет.

Зачем мне все это понадобилось? Ругаю себя, как последнего мудака. В руках чужая гитара, в голове слова глупой романтической песни и аккорды, которые могу забыть в любой момент. Но я на сцене, и за спиной уже вступают ударные.

Раз, два, три, четыре. Закрываю глаза, чтобы собраться с мыслями, пытаюсь унять дрожь в коленях, но от этого трясусь еще больше. Совсем как осиновый лист.

— Где-то там, в тишине…

Не узнаю свой голос, но продолжаю. Снова и снова. Сбежать будет еще большим позором, чем остаться на сцене. Слова вылетают из меня одно за другим, и, кажется, я уже не успеваю придавать им нужные интонации. Просто выдыхаю в микрофон, отпускаю их на волю.

Крепко хватаю руками стойку. Это мое спасение. Вот оно! Открываю глаза и смотрю вдаль. Выбираю самую черную точку в конце зала на стене. Смотрю сквозь пространство. Потому что знаю: если увижу ее, остановлюсь и не смогу продолжать. Так уже было десятки раз.

Например, когда приходил в ее кафе и мычал там что-то нечленораздельное.

— Привет, как дела? — Спрашивает она.

Это мы случайно встретились в спортивном центре полгода назад, Аня ходила туда на йогу. Она стоит всего в полуметре от меня и пристально смотрит. Уголки рта чуть опущены, но губы словно вот-вот готовы сложиться в усмешку. Глаза ее улыбаются, и я понимаю, что девушка готова рассмеяться над моей беспомощностью. Продолжаю давить на краник кулера, но вода никак не бежит.

— Нормально, — выдыхаю я, пытаясь унять бьющееся с шумом сердце, и снова давлю на рычаг.

— Уверен? — Издевается она, наклоняясь ближе, и кладет мне руку на плечо.

Чувствую, как воздух раскаляется до предела.

— Ага, — отпускаю краник, недоумевая, почему не льется вода, и снова поворачиваю изо всех сил.

— Так и подумала, — улыбается Аня, протягивая мне бутылку с водой. — И удаляется прочь легкой походкой.

Вижу ноги, вижу отпадную задницу, вижу спину, затянутую в эластичную майку. И не вижу ничего перед собой. Судорожно откручиваю крышку с бутылки и пью воду. Почему эта девушка… будто какая-то особенная? И только рядом с ней я превращаюсь в какого-то идиота. Это, вообще, лечится, нет?

Поворачиваюсь к кулеру и вижу, что сверху на нем даже не установлена емкость с водой. А я давил, давил… Вот это позорище! Вот дебил!

— Привет! — Произносит Аня.

А это я уже у нее в кафе. Четыре месяца назад. Зашел по пути из колледжа, перехватить стакан кофе. Ну, вы поняли. Типа совершенно случайно, а не для того, чтобы пялиться на ее зад.

— Привет, — чешу затылок. Ну, точно болван. Оборачиваюсь к бармену. — Эспрессо с собой, пожалуйста. — Снова поворачиваюсь. Аня все еще прожигает меня взглядом. — Как дела? Как там Машка?

— Отлично. — Молчит, продолжает буравить меня взглядом.

Лихорадочно соображаю, что бы еще сказать. А вдруг это мой шанс?

— Вы с ней не заняты вечером? Я собирался в кино, может, составите мне к…

Я уверен, что она почти кивнула головой, когда к ней подлетел сзади какой-то бугай, притянул к себе и поцеловал прямо в шею.

— А..о… — Она выглядит растерянной и дергает плечом, чтобы он от нее отлип. — Это мой парень. Марат. Познакомьтесь.

Верзила тянет мне руку. Жму ее и спешу отвернуться. Мне уже хочется провалиться под землю.

— Мне нужно отлучиться, прости. — Извиняется Аня и тащит своего парня в коридор к гардеробной.

Слежу за ними искоса и чувствую себя конченым неудачником.

— Белокурая бестия!

Пропадаю без вести я!

Вкладываю все свои чувства в эти строки. Пытаюсь подыгрывать себе на гитаре. Пусть знает. Пусть слышит. Наконец, у меня хватило духу. Мужик я или нет?!

И я пою. Снова и снова. Строчку за строчкой, буквально отпуская душу на волю. За все те разы, когда боялся поднять на нее глаза. За все те встречи, которые не состоялись из-за моей трусости и неуверенности в себе. За все те слова, которые не сказал, хотя мог бы и должен был сказать еще два года назад, когда увидел ее впервые, лучистую, светлую, солнечную. Мою Аню Солнцеву.

Пою и чувствую, как становлюсь сильнее. Как переступаю свои страхи, как будто рождаюсь заново. Когда песня заканчивается, поднимаю глаза и вижу ее. Стоит в трех шагах от сцены, смятенная, растерянная. Мне даже не нужно было искать.

Чувствую, где она. Всегда чувствую. И жду.

Смотрю на мою девочку, пытаясь одними глазами сказать: да, все, что ты сейчас услышала — полная правда. И я дурак, что не сказал тебе этого раньше. Она не двигается, и мне вдруг становится страшно.

Дико страшно, что я ее спугнул. Сейчас она развернется и сбежит. Только эта мысль посещает мою голову, как вдруг Аня, расталкивая людей, бросается вперед.

Облегченно выдыхаю, отпускаю микрофон и спрыгиваю со сцены. Присутствующие аплодируют, маленький зал, наполненный народом, кипит. Но мне этого уже не нужно. Не слышу никого. Я нахожу в толпе то, что давно искал. Ее губы.

Аня буквально запрыгивает на меня. Едва успеваю подхватить ее под бедра. Прижимаю к себе и касаюсь влажных губ. Балансирую, стараясь не упасть после ее прыжка, упираюсь обеими ногами в паркетный пол. Она обнимает меня, и я ощущаю нечто вроде потрясения. Неужели это сейчас происходит со мной?

Развожу ее губы языком и проникаю глубже. Сильно, больно. Держу ее крепко, постепенно опуская вниз, пока ноги Ани не касаются пола. Этот поцелуй похож на ядерный взрыв. Мы создаем огонь, уничтожающий все вокруг. И даже нас самих. И от него не хочется скрыться. Целуемся неистово, грубо, уже до боли в покусанных губах.

Толпа свистит и подзадоривает нас. Но кому какое до них дело?

Точно не нам.

2

Анна

— Эй, — отрываюсь от его губ и, тяжело дыша, смотрю в глаза. В виски гулко бьет адреналин, помноженный на шампанское и острое чувство стыда.

— М? — Обжигая меня своим дыханием, спрашивает Пашка.

Его руки все еще на моей талии. Мы стоим, соприкасаясь лбами, и не можем перевести дух. Объятые пламенем и опьяненные друг другом.

— Они, — хрипло выдыхаю я, — аплодируют…

— Ага, — соглашается он.

— Не, — отрицательно качаю головой. Воздух с шумом вылетает из моих легких.

— М? — Паша отрывается, чтобы посмотреть в мои глаза в поисках ответа на свой вопрос.

— Они аплодируют потому, что… у меня юбка треснула…

Мне даже не нужно проверять это ладонью. Я и так чувствую, что плотно облегавшая до этого мои бедра белая юбка-карандаш вдруг стала сидеть свободнее. Гораздо свободнее. Разошлась по шву, и сзади едва ли не ветер задувает теперь в получившийся разрыв.

Думаю, я сейчас не ощутила бы даже ураган — так горю изнутри. Просто знаю. И радостный девчачий визг сообщает о том, что все присутствующие имеют честь лицезреть мои кружевные красные стринги.

Интуиция меня не обманывает: перегнувшись через мое плечо, Пашка вдруг ойкает, скидывает с себя рубашку и быстро обматывает вокруг моей талии. Теперь он стоит передо мной в одной майке и джинсах и силится, чтобы не заржать. Думаю, что сделала бы на моем месте Машка? Рванула бы подальше от такого позора? Скорее всего. Но это произошло не с ней. Это произошло со мной.

Я — вот кто умудрился в узкой юбке с разбегу запрыгнуть на парня у всех на глазах. Подмигиваю Сурикову, нарочито небрежно сдуваю прядь упавших на лицо волос и вскидываю вверху руку в победном жесте. Да! Вот так! Знай наших! Подзадориваю толпу. Пусть хлопают громче. Да! Кричу вместе с ними. Вот так, господа, нужно смеяться над собой. Вот так.

Паша качает головой. Смотрит на меня как-то странно. И я вижу в его глазах… восхищение.

— Ну же! — Говорю я. — Иди. — Со всей силы впиваюсь в его губы и резко отпускаю. — Сделай их всех! Еще раз.

И подталкиваю в сторону сцены. Парень долго смотрит на меня, а затем неохотно удаляется. Запрыгивает на импровизированную платформу, берет гитару, и вместе с ребятами начинает исполнять одну из заготовленных ими композиций.

Я сбиваю ладони чуть ли не в кровь. Аплодирую вместе со всеми, вкладывая все последние силы. Подпеваю, пока голос окончательно не хрипнет. Скачу так резво, что уже не надеюсь на то, что каблуки это переживут. Мне плевать, как я выгляжу. Плевать, что подумают. Мой парень — чертова рок-звезда! И да, это мой парень. Мой!

— У-у-у! — Привязываю красную рубаху крепче к талии, двигаюсь в сторону бара. — Нальет мне уже кто-нибудь шампанского! М?

Паша

Я на подъеме. Не верю своему счастью. Доигрываю последние аккорды песни, убираю гитару в чехол и, спускаясь со сцены под одобрительные возгласы и крики, жму руки всем желающим.

Да, знаю, где и в каких моментах слажал, но все равно чувствую себя почти суперменом. Вовремя мне встретился этот Дима. Без его помощи вряд ли бы когда-то удалось получить этот опыт. Пусть на чужой гитаре, пусть не на большой сцене, а на всего лишь скромной студенческой вечеринке и не профессионально, но я сегодня играл. И был счастлив.

Нужно будет сказать Диме спасибо. Да уж, этот татуированный попугай мне сразу не понравился. Прилип, как банный лист на задницу, к моей сестре. Таскался за ней везде, руки тянул. Дерзкий такой. Мажористый. Мнит о себе хер знает что.

Меня чуть не порвало от злости, когда я в первый раз увидел, что он завалился к нам домой. К ней в комнату! Это же моя Маша! Смог бы я спокойно смотреть, как какой-то подонок пользуется ею в свое удовольствие, а потом бросает?

Ну, уж нет. Она у меня девочка домашняя. Скромная, добрая, робкая. Нет, дерзит мне, конечно, по-черному, но я-то знаю, какая она на самом деле. Мы же с ней двойняшки. С детства плечом к плечу. Чувствуем друг друга даже на расстоянии. Знаем друг о друге абсолютно все, делимся переживаниями.

В последнее время гораздо меньше, но это, скорее, из-за того, что мы разнополые. Для девчачьих секретов у нее есть Аня. И это хорошо. Потому что Маша закрытая, и мало с кем общается. Оттого наивная. И мне, как главе семьи, хотелось видеть рядом с ней надежного спутника. Хорошего парня, который не обидит, не предаст. Сестра же еще ни с кем не встречалась, поэтому для меня этот вопрос был очень важен.

И тут, представьте, вдруг появляется это расписное нечто! Длинный, тощий, татуированный с головы до пят, наглый, как сам дьявол. Ну, я и объяснил ему, что к чему. А парень не понял. Пришлось тогда немножко помять его. Самую малость. Зато теперь знает, что его ждет, если вздумает причинить боль моей сестре. А я знаю, что у них все будет серьезно.

Но бдительность по-прежнему не теряю. Кто защитит ее, если не я? Наш гад-папаша свалил, когда нам с сестрой было лет по десять, и с тех пор ни разу не наведывался. Спасибо ему, это меня закалило. Повзрослел в один день.

Одно время был зол на весь мир, а потом просто забил. Проводил все дни в гараже с отцом моего школьного друга. Мы ковырялись в машинах с утра до вечера, и многому научились. Так что если не смогу устроиться на нормальную работу, всегда есть вариант пойти в автосервис. На кусок хлеба с маслом хватит.

Поднимаю глаза. Вглядываюсь в толпу. И мне вдруг не нравится то, что вижу. Маша стоит возле окна со своим одногруппником Игорем. Дима на танцполе чуть не обнимается с Викой (они все учатся вместе). Что происходит? Мне казалось, что у ребят все было хорошо. Последнюю неделю мы каждый день проводили вместе. Гуляли, ходили в кино, зависали в репетиционном гараже. Они отлипнуть друг от друга не могли, у меня аж скулы сводило от бешенства.

Братская ревность. Странная штука. Для меня отдать сестру Диме — все равно, что дочку замуж выдать. Равносильно тому, что из груди вырежут сердце, и оно начнет биться вне меня. Биться, жить своей жизнью, радоваться, но все же где-то далеко, отдельно от моего тела… Интересно, когда я смогу с этим справиться?

Спешу направиться к ним, но дорогу вдруг преграждает хрупкая блондинка. Смелая стрижка: длинные волнистые волосы, сложенные набок. Другой бок гладко выбрит. В ухе массивная золотая серьга, длинная, наверняка, тяжелая. Лучи светомузыки мелькают на лице девушки, застывая на секунду на красивой белозубой улыбке. Исчезают, а затем появляются вновь и освещают глаза — темно-зеленые с хитрым лисьим прищуром.

Пытаюсь обойти ее, но незнакомка делает шаг влево, преграждая мне путь.

— Леся, — протягивает руку.

— Паша, — быстро жму ее хрупкую ладонь, киваю, награждаю дежурной улыбкой и двигаюсь дальше.

— Я хотела… — Она догоняет и успевает ухватить меня за локоть.

Останавливаюсь и наклоняюсь к ее уху. Духи у девушки сладковатые с терпким оттенком вишни.

— Не могу сейчас, простите.

И иду дальше, оставив ее позади. Ищу глазами сестру. Не нахожу. Возле окна уже никого нет. Оборачиваюсь на крики. Прохожу дальше и натыкаюсь на неприглядную сцену.

Вика, что полминуты назад буквально вешалась на Димона на танцполе, визжит не своим голосом. Рядом Дима держит за грудки Игоря и что-то говорит. Тот кажется перепуганным, но, обороняясь, отчаянно пытается ухватиться за татуированную шею противника. Отмахивается руками и, наконец, получает резкий отрывистый удар кулаком в лицо.

Когда Игорь теряет равновесие и падает на пол, Дима разворачивается и устремляется прочь, к выходу. Все происходит буквально за считанные секунды. Я даже не успеваю оценить ситуацию. Абсолютно не понимаю, какого черта здесь сейчас произошло. И мне очень хочется выяснить, что именно, ведь оно напрямую касается моей Маши.

Делаю несколько шагов и врезаюсь в подбежавшую Солнцеву.

— Стоять, — шумно выдыхает она.

Обхватываю ее плечи и пытаюсь сдвинуть в сторону. Если Аня не дает мне пройти, все намного серьезнее, чем казалось. Она знает о моей вспыльчивости и не хочет, чтобы я наломал дров. Пытаюсь вырваться, но девчонка буквально впивается ногтями в мои предплечья.

— Стоять, я сказала.

И эти слова заставляют меня остановиться и послушаться. Опускаю глаза и смотрю на нее, на губы, которые беззастенчиво целовал у всех на виду полчаса назад.

Анна

Интересно, он заметит, если я пойду, покурю?

Хотя о чем это я? Пусть своей сестре запрещает, со мной этот номер не пройдет. А то струхнула прям. Мало ли что он там подумает обо мне. Какое у меня всегда было правило для мужчин? Ах, да, правильно: не нравится, катись!

Поворачиваюсь на каблуках, явственно ощущая, что тело теперь не такое уж и послушное. Мое, но какое-то не совсем мое. Сколько же я выпила? Бокал, два? Пф-ф! Да это ж детская доза! Поправляю рубашку. Пожалуй, нужно отыскать уборную. И срочно. Поправить трусы, врезавшиеся туда, куда им не положено, осмотреть юбку, разошедшуюся от шлицы вверх почти до самой талии. Обновить макияж.

Делаю нетвердый шаг и моментально трезвею. На меня несется Машка. Напуганная, расстроенная чем-то. Совершенно потерянная. Нет, не на меня. Несется к выходу, не замечая никого вокруг. Делаю отчаянный рывок в ее сторону.

— Ты куда?! — Хватаю за руку.

Это заставляет ее притормозить. Подруга поворачивается. В глазах слезы.

— Домой. — Не смотрит на меня. Взгляд растерянно мечется по танцполу. Наконец, вырывает руку и пытается уйти.

Конечно. Хрен ты у меня куда уйдешь в таком состоянии. Хватаю ее за талию и разворачиваю к себе. Рубашка на моей талии снова съезжает в бок.

— Подожди, стой. Что случилось? Где Дима?

Откуда-то справа на мгновение громкую музыку перекрывает истошный женский вопль. Пытаюсь поправить рубашку, прикрывая оголенный зад, одновременно ищу глазами источник звука.

— У него там разборка намечается из-за Вики. — Всхлипывает Маша и, воспользовавшись тем, что я ее больше не держу, отпрыгивает. — Не хочу на ней присутствовать.

— Что?! — Смотрю я на нее, но подруга уже разворачивается и бросается наутек.

— Ага. — Кажется, отвечает она, но переспросить нет возможности. Передо мной лишь ее удаляющаяся в толпе спина.

Снова раздается визг. Да кого там кошки бешеные дерут?!

Бросаюсь в эпицентр драки. Люди расходятся, и прямо к моим ногам падает подкошенный от Диминого удара Игорь. Мне едва хватает пространства, чтобы отскочить назад, и парень ударяется затылком о носки моих босоножек. Точнее прямо о мои пальцы!

Да не за что! Надеюсь, мои отдавленные конечности смягчили ему падение. Скачу на одной ноге, стиснув зубы.

— На х*я?

Что?! Это ты кому сейчас сказал?! Наклоняюсь к Игорю. Он перекатывается, пытаясь встать, и вновь теряется в пространстве. Подхожу ближе, наклоняюсь снова. Парень привстает, находит глазами Вику и брезгливо выплевывает в ее сторону:

— На х*я ты ему рассказала?

Поднимаю глаза. Девушка в ужасе закрывает рот рукой. Она оскорблена.

— Я должна была, — обиженно пищит Вика.

Десятки пар глаз устремлены на пытающегося встать парня. Димы рядом уже нет. Его спина мелькает где-то возле выхода. Вот тебе на… Хороша вечеринка. А что произошло-то?

— Думала, что он узнает про нас с Машей и станет встречаться с тобой? — Усмехается Игорь, глядя на девушку и будто отвечая на мой вопрос. Это слышат почти все в зале потому, что музыка вдруг затихает. — Тупая сука…

Он прикладывает ладонь к лицу, ощупывая ушибленный глаз, и снова матерится, но уже беззвучно. Вика убегает прочь. Я только начинаю догадываться, что произошло, и вижу, как сквозь толпу к нам пробирается Паша. Только его не хватало.

— Беги, дебил, — шепчу Игорю, — если не хочешь, чтобы тебя превратили в фарш.

Выдыхаю, расправляю плечи и двигаюсь навстречу своему парню.

— Стоять!

Выскакиваю ему наперерез. Пашка опускает на меня взгляд, полный гнева. Он словно весь горит изнутри, глаза налиты кровью. Мне не помешал бы сейчас огнетушитель. Пашкины руки обхватывают мои плечи и отодвигают меня в сторону, словно тряпичную куклу. Э-э, со мной этот трюк не пройдет!

— Стоять, я сказала. — Слова вылетают из моего напряженного рта, как острые клинки. Грубые, дерзкие. Сейчас он либо услышит меня, либо отшвырнет и пойдет дальше.

На удивление Пашка останавливается. Смотрит удивленно и, кажется, даже видит меня сквозь пелену ненависти и ярости. Опускаю руки с его плеч ниже, к ладоням, сжатым в кулаки.

— Пойдем-ка, я тебе кое-что расскажу.

Маша убьет меня. Но по-другому нельзя. Несколько секунд Суриков сканирует мое лицо взглядом и потом, наконец, смягчается и следует за мной к бару. Вновь включается музыка и гремит, сотрясая стены. По потолку пляшут световые лучи, и я облегченно вздыхаю. Надо же, этот парень совсем как танк. Не дай Бог разозлить такого. И улыбаюсь самой себе.

Вот что мне в нем нравится. Сила.

Паша

Аня увлекает меня за собой к бару, берет со стойки бутылку шампанского и ведет дальше. Смотрю, как она виляет бедрами при ходьбе. Плавно, едва заметно. Странно, но это зрелище меня успокаивает. Будто песок пересыпается сквозь песочные часы. Мы останавливаемся у одной из стен. Там, где меньше всего народа. Мне не терпится узнать, какого черта здесь происходит.

— Пей! — Приказывает она и сползает по стене вниз.

Беру из ее рук бутылку, сажусь рядом на пол и делаю несколько больших глотков, словно пью воду, а не газированный алкоголь. Напиток холодный, почти ледяной.

— Не хочешь снять эту хреновину? — Аня указывает на колечко в моем носу.

Улыбаюсь. Обвожу взглядом шею и плечи девушки, спускаюсь ниже, к груди. Представляю ее в нижнем белье, а затем в тонкой белой майке на голое тело. Мокрой, полупрозрачной от воды, через которую видны торчащие вверх упругие соски.

— А? — Переспрашиваю, сделав еще глоток.

Аня щелкает пальцами перед моими глазами. У меня кружится голова. Да, я пьян. Но шампанское не могло подействовать так быстро. Я захмелел от близости с ней. Уже почти забыл из-за чего только что злился.

— Пирсинг, говорю, из носа не хочешь уже убрать? — Смеется она.

В это время я мысленно пересчитываю ее длинные пушистые реснички. Любуюсь ямочками на щеках.

— Не-а.

— В принципе… тебе идет.

— Уже привык к нему.

Она опускает глаза на мою грудь, пытаясь разглядеть что-то под майкой.

— А там? — Имеет ввиду колечко на соске. — Зажило уже?

— Угу. Вроде. — Ее присутствие здесь, рядом со мной, это почти нереально. Меня вновь охватывает смущение. — Не заговаривай мне зубы. Лучше скажи, что произошло там… между ребятами.

— Лучше выпей еще. — Она тянет руку, и на мгновение мое сердце перестает биться. Но ее пальцы лишь смахивают капли шампанского над моей губой.

— Это что-то очень плохое?

— Да. — Аня кивает и прячет глаза, делая вид, что поправляет застежку на босоножках.

— Я захочу кого-то убить?

— Скорее всего.

Вздыхаю.

— Диму?

— Нет.

— Машу?

Она прочищает горло.

— Хм, нет.

— Кого? Того *удака, который только что получил по щам?

— Ага. — Аня смотрит несмело.

Я чувствую, как начинаю закипать вновь.

— Не тяни, говори, как есть.

Ее рука касается моего плеча. Осторожно, нежно.

— Обещай, что ничего не станешь предпринимать сейчас.

— Даю слово, — говорю я и не верю самому себе.

Аня забирает у меня бутылку, делает жадный глоток и возвращает обратно.

— В общем… Да я не знаю, как тебе это сказать. — Она убирает волосы за уши. Так ее лицо выглядит еще милее. — Понимаю теперь, почему Маша не говорила. Ты бы его просто убил.

— Говори уже! — Жадно пью, чувствуя, как холодные капли скатываются по подбородку и падают мне на грудь.

— Они встречались с Игорем. Год назад.

— Что?! — Мне не хватает воздуха. — Что за бред? Я не мог не знать!

— Поэтому она тебе ничего и не рассказывает. Поэтому вы отдалились. — Аня крепко сжимает мою руку. — Потому что ты чуть что вскипаешь, как чайник. Свистка только не хватает!

— Я не мог не заметить, если бы моя сестра встречалась с кем-то!

— Блин. Да они сначала переписывались. Игорь сидел дома со сломанной ногой. Потом она стала к нему приходить, выводила на прогулку. Они вместе смотрели фильмы, общались, гуляли. Как все другие пары. Почти все лето! — Аня снова прячет глаза. — А потом, когда начались занятия… в первый день в университете… он… ну, в общем, сделал вид, что не знает ее. Как и все остальные его друзья.

— Не понял.

— Знаешь ведь, что твоя сестра, она… как бы невидимка в своей группе? Да?

— Моя сестра что?! — Я чувствую, что готов взорваться. — У нее что, были проблемы в общении с одногруппниками?

Аня наклоняется и осторожно кладет ладони мне на грудь. Гладит, едва касаясь. И мне становится стыдно, что девушка меня боится. Моей реакции. Моих эмоций. Словно я какой-то Халк.

— Да… — Отвечает она. — Сурикат… это не ваше домашнее прозвище. Так Машу называли в группе в первое время, потом она стала огрызаться в ответ, и ее оставили в покое. Почти никто не общался с ней, пока не пришел Дима. Ей повезло с ним, правда. Теперь есть, кому заступиться…

Закрываю лицо руками, и дрожу. Чувствую, как Аня гладит меня по волосам. Прокручиваю в голове последние два года. Как я мог? Где упустил момент? Почему, вообще, решил поступать в другой колледж? И на кого… на экономиста.

Я просто бросил ее. Мою сестру некому было защитить! Она все это время все переживала в себе, терпела и даже боялась поделиться со мной. Я что, конченое чудовище?!

— Паш, — Анин голос ласкает слух. Он заставляет меня выдохнуть от бессилия и разжать напряженные пальцы. — Ты не виноват. Не нужно так. Ей пора учиться самостоятельности. Знаешь, сначала твоя сестра ждала, когда все наладится. Ждала, что получится найти с группой общий язык… А после того случая с Игорем…

Поднимаю глаза и вижу, как Аня кусает губы.

— Твоя сестра прибежала тогда к нему, чтобы объясниться. А Игорь просто воспользовался ею. — Она краснеет, или мне кажется? — Маша была против, а он просто… Раздел ее и… Такой вот первый раз вышел у девчонки.

— Что?

Она сжимает мою руку. Ей не хочется говорить, но мне нужно это слышать. Нужно.

— У меня язык не поворачивается. Как еще сказать? Раздел, положил, навалился сверху, и все. — Аня морщится, словно от зубной боли. — Она не хотела. Просто была в шоковом состоянии. Потом просто встала, собрала вещи и ушла.

— Он, — у меня пропадает дар речи, — он, что, ее изнасиловал? Мою сестру?!

Мое сознание словно проваливается в темноту, ноги слабеют.

— Нет. Больше нет, чем да. — Она шумно выдыхает. — Маша была в шоковом состоянии. Не хотела, но не могла сопротивляться. А Игорь воспользовался моментом, а потом всем растрепал. Сегодня Вика доложила обо всем Диме, он ведь ей нравится. Думаю, что и приукрасила еще. Выставила ее, наверное, не пойми кем… Могу только догадываться…

Она прикусывает губу, жалея о сказанном. Я вижу это и вскакиваю на ноги, но Аня тут же вцепляется в меня почти мертвой хваткой.

— Подожди, нет-нет-нет! Ребятам нужно поговорить наедине. — Она шепчет, прижимая меня к себе. — Дима — не дурак, он все поймет. А Игорь — просто подонок, и… и… ты поговоришь с ним, но потом. Хорошо?

— Нет!

— Да! Ему уже досталось. На сегодня хватит.

— Нет!

— Тебе важнее поговорить завтра с сестрой. Она не пожаловалась потому, что ей было стыдно. Понимаешь? Стыдно перед тобой. А сейчас стыдно перед Димой.

— Хорошо. — Качаю головой. — Но я до него доберусь и тогда…

Пытаясь успокоиться, обнимаю Аню за талию, провожу руками по спине. Склоняю голову и кладу ей на плечо. Мне хочется убивать. Разорвать этого Игоря на куски. Голыми руками. Хочется просить прощения у Маши за то, что был так невнимателен к ней все это время, что не защитил. Мне. Хочется. Плакать.

Закрываю глаза и сильно зажмуриваюсь. Нельзя реветь перед своей девушкой. Даже если знаю, что она все поймет. Что ее не оттолкнет моя слабость. Нельзя. Нельзя. Нельзя.

Мы снова садимся на пол, прижимаясь друг к другу плечами. Молчим. Пьем шампанское и смотрим, как публика под музыку топчет грязными башмаками дорогущий паркет.

Наши руки сомкнуты, пальцы переплетены. Я держу бутылку свободной левой рукой, Аня берет у меня ее свободной правой. Когда остается последний глоток, мы делим его пополам и улыбаемся.

Алкоголь на время забирает боль, делает нас свободнее, смелее и заставляет двигаться навстречу друг другу без прежнего смущения.

— Я отправила ей смс, — говорит Аня, — будем надеяться, что все будет хорошо. Раз Дима еще не вернулся, значит, нашел Машу. Нам остается только ждать новостей.

Поворачиваюсь к ней.

— Останемся здесь?

Она часто моргает.

— Ты хочешь?

— Вдруг они… вернутся.

— Тогда будем веселиться. А если не веселиться, то просто отдыхать. Ты же… — Аня стреляет глазами, — звезда этого вечера…

Я смеюсь. Встаю и подаю ей руку. Чувствую приятное расслабление во всем теле. Аня хватает мою ладонь и приподнимается, но осторожно. Оглядываясь по сторонам, поправляет рубаху, служащую прикрытием ее шикарных тылов. Начинает хихикать, и я внезапно понимаю, что она прилично пьяна.

Качнувшись, Солнцева упирается ладонью в стену и испуганно отпрыгивает, когда створки скрытого в ней бара вдруг начинают отодвигаться в стороны.

— Ой! — Она не верит своим глазам.

— Ого! — Удивляюсь я, подхватывая подругу за талию.

Перед нами на ярко освещенных полках рядочками стоят пузатенькие бутылки «Моэт и Шандон». Сверкают яркими этикетками. Манят и зовут. Пока я ищу панель, при нажатии на которую эти сокровища снова скроются в потайном баре, Аня хлопает в ладоши и убегает. Куда это она?

— Аня! Аня! — Кричу я, но мои слова растворяются в громкой музыке. — Как же эта штука закрывается?

Внимательно изучаю поверхность стены, когда вдруг возвращается Солнцева. Она подкатывает здоровенный стол на колесах, на котором выстроены бокалы для шампанского.

— О, нет! Нет! — Предугадываю ее мысли.

— Подожди ты, — ворчит она, отталкивая мою руку. — Официантка я или кто? Думаешь, не смогу собрать пирамиду из бокалов? А?!

Смотрит на меня, пытаясь состряпать обиженное лицо, и тогда я вдруг понимаю, что она пьяна гораздо больше положенного. Хочу рассердиться. Понимаю, что нужно ее остановить, но вдруг начинаю ржать. Смеюсь громко, долго и никак не могу остановиться, пока Аня упорно и аккуратно, несмотря на неуверенные движения, ставит один за другим пустые бокалы друг на друга.

Тогда я начинаю доставать из бара и откупоривать по очереди бутылки с дорогим шампанским. Когда последний бокал на вершине кривой пирамиды уже установлен и стоит наперекор всем законам природы, лью игристый напиток тонкой струйкой сверху. Аня хватает следующую бутылку, наклоняет и льет вместе со мной. Мы смеемся. Наши действия уже привлекли всеобщее внимание, и нас окружает народ.

— Угощайтесь! — Кричит Солнцева с видом радушной хозяйки и машет руками.

Когда несколько человек берут бокалы сверху, она вдруг отпихивает подошедших и с радостным криком «банзаа-а-ай» выдергивает бокал из нижнего ряда. Я успеваю только затаить дыхание и открыть рот, когда громоздкая пирамида в один момент вдруг превращается в груду осколков на столе и у наших ног.

— Воу… — удивляется Аня, сложив губы трубочкой. Похоже, ее это даже позабавило.

Кто-то смеется, другие аплодируют, третьи продолжают танцевать.

— Писец, — выдыхаю я.

— За тебя! — Моя подружка вдруг поднимает бокал над головой, подмигивает мне, ослепляя светом игривых синих глаз, затем выпивает шампанское до дна и вдруг разбивает со всей дури пустой фужер о стену. — Юху-у-у!

Она хохочет, и я лечу вместе с ней высоко в небо, быстро, словно сдутый шарик. Мне так хорошо и легко. Теперь я смеюсь вместе с ней, обхватив руками живот.

— Нам всем писец. Полный писец. — Говорю и чуть не валюсь с ног.

— Ты как хочешь, а я в бассейн! — Пошатываясь, говорит Солнцева. Она манит меня пальчиком. В глазах пляшут тысячи безумных чертят.

Тяну к ней руки:

— Не-е-ет, такое я точно не пропущу!

3

Анна

Разворачиваюсь и бегу к большой стеклянной двери. Знаю, что Пашка бежит за мной. Этого и боюсь. В его глазах есть что-то такое, чего я так долго избегала и даже боялась пожелать. Едва не поскальзываюсь на каменном полу коридора и торможу каблуками, в последнюю секунду хватаясь за ручку двери. Держась за нее, срываю с ног осточертевшие за вечер босоножки. Отбрасываю в сторону.

Парень почти настигает меня. Понимая это и, резко дергая ручку двери вниз, выбегаю во двор. Бегу по траве и вдруг чувствую, как кончики его пальцев касаются моей талии. Они обжигают кожу, накаляют прохладный вечерний воздух, согревают меня до самого сердца. Останавливаюсь, когда его руки обхватывают меня и притягивают с силой к себе.

Бах! Мы сталкиваемся телами. Мне нравится это новое чувство, от которого хочется бежать, как можно дальше, не оборачиваясь. И знать, что все равно не убежишь. Оно найдет тебя даже в другой вселенной. Он найдет.

Прижимаюсь спиной к его груди, твердой, сильной, горячей. И понимаю, что мне, может, в первый раз в жизни хочется постоять вот так, молча. Закрыть глаза и довериться другому человеку. Быть с ним настоящей.

Другого парня я бы отшила или давно повела бы наверх, чтобы уединиться в одной из роскошных спален большого дома. А этому… Этому даже боюсь посмотреть в глаза. Вдруг… задохнусь? Нырну в них и утону. И больше не смогу вынырнуть.

— Хотела сбежать от меня? — Шепчет Пашка мне в ухо, удерживая за талию, и я еле сдерживаюсь, чтобы не обернуться и не поцеловать его. Но на нас смотрят парочки, расположившиеся возле бассейна на лежаках. Смотрят небольшие компании, облюбовавшие подвесную качель и мягкий газон, мирно болтавшие и пившие пиво до нашего вторжения. — Правда, хочешь искупаться? — Его дыхание щекочет мне шею. Закрываю глаза, чувствуя, как во всем теле рождается дрожь.

— Хочу, — хрипло отвечаю я, думая сейчас совершенно о другом.

Его руки обхватывают меня еще крепче и тугим обручем сдавливают грудь. Понимаю вдруг, что если бы хотела вырваться, все равно бы не смогла.

— Думаешь, мне слабо?

Опять игра. Опять вызов. Только победителей на этот раз не будет. Мы оба в выигрыше, а это всего лишь просто прелюдия.

— Конечно, — усмехается он.

Выдыхаю, каждой клеточкой кожи впитывая его запах. Прижимаясь спиной к его груди в попытке напитаться жаром, согреться, забрать его огонь, ведь сейчас мне станет холодно. Очень холодно.

— Как же плохо ты меня знаешь…

После этих слов Паша в недоумении опускает руки. Развязываю рубашку, быстро сдергиваю вниз юбку и оборачиваюсь к нему. Парень стоит, открыв рот. Изумленный, смятенный. Как и все присутствующие. Даже сквозь шум музыки, доносящейся из окон дома, мы слышим довольный свист ребят, расположившихся поодаль на газоне.

Собираю волосы и завязываю узлом на макушке. Просто так, без резинки — длина позволяет. Подмигиваю растерянному Сурикову и, когда он вскидывает в недоумении руки, разворачиваюсь и несусь к небольшой вышке в основании бассейна.

— Аня! — Кричит он мне в спину.

Но я не останавливаюсь. Интересно, Паша боится за меня или крайне шокирован тем, что его девушка осталась у всех на виду в одном коротком топе и тонких кружевных стрингах?

Когда голые ступни касаются холодной стали ступенек, я вдруг трезвею окончательно. Какого черта? Не зная глубину бассейна, не веря в собственные силы… Что я здесь делаю? Неужели, мне так хочется сбежать от этого парня и своих чувств, что готова сделать все, лишь бы не оставаться с ним наедине и не смотреть в глаза?

Взбираюсь на самый верх и делаю несмелый шаг на трамплин. Чувствую, как дрожат поджилки. Нет. Что с нами происходит? Все это неправильно. Мы должны быть сейчас в совершенно другом месте.

Мне нужно позаботиться о подруге, Пашке наказать обидчиков сестры. Опускаю взгляд, пытаясь вспомнить, где мои вещи и телефон. Оглядываю свою фигуру. Как я, вообще, могла так напиться, чтобы остаться без одежды и с маленькой полоской кружева вместо трусов. Е-мое…

Глаза ловят испуганный Пашкин взгляд. Там, внизу. Очень далеко внизу. Пытаюсь выдавить улыбку и не могу. Хватаюсь за поручень, впиваюсь в него пальцами из всех сил. Нужно спускаться. Идти обратно. Это уже слишком. Перевожу дух и хочу развернуться, когда слышу вдруг подбадривающий свист. Это вызов.

— Уху! Давай, детка, давай! — Кричит кто-то незнакомый.

И меня переклинивает, я опять ловлю кураж. Не выставлять же себя трусихой?! Выпрямляю спину, расправляю плечи. Главное, не думать ни о чем. Не высчитывать. Боже, храни смелых и пьяных. Если сверну себе шею, прошу вспоминать меня веселой и безбашенной. Аминь!

В три шага достигаю края трамплина. Толчок! Мозг судорожно соображает, куда девать руки. Прижимаю их к телу и лечу вниз стрелой. Успеваю закрыть веки, но забываю задержать дыхание. Вхожу в воду, как нож в масло. Быстро и резко.

Сердце сбивается с ритма. Нос заполняется жидкостью, на языке уже привкус хлорки. Те доли секунды, пока ноги еще не касаются дна, лихорадочно соображаю. Нет, не о том, жива я или нет. О том, потечет ли водостойкая тушь по щекам или все-таки пощадит меня.

Мне же еще выныривать. Перед Пашей.

Когда, наконец, ступни касаются холодного дна, отталкиваюсь изо всех сил и поднимаюсь вверх. Работаю руками, ногами. Мир на поверхности видится словно через мутное стекло. Еще немного, еще. Едва я выныриваю, выкашливаю всю жидкость из дыхательных путей и машу рукой под дружные аплодисменты. Радуюсь, что все обошлось. На плаву держаться все труднее, и я медленно гребу к бортику.

На краю бассейна сидит Суриков. Откашливаюсь еще раз и тихонько плыву в его сторону. Не торопясь, осторожно. Чувствую, что волосы растрепались, они мокрые, склизкие и липнут к спине. Постепенно ко мне приходит боль от удара о воду. А ведь, казалось, хорошо вошла. Как спортсменка, наверное, почти даже без брызг.

Смотрю на Пашку, качающего головой, и пытаюсь свыкнуться с мыслью о том, что мы вместе. Пока никак не получается. Как же все будет? Сможем ли мы? Не могу даже представить.

Подплываю ближе и вижу, что он смеется. Даже не так. Улыбается, вздыхая и периодически прикусывая губу. Гляжу на него и не могу налюбоваться. Когда он успел превратиться из мальчика в мужчину? Пронзительные серые глаза, открытые, добрые. Блестящие каштановые волосы, смуглая кожа, обласканная нежным весенним солнцем. Сильные руки, даже под рукавами футболки не умеющие скрыть изгибы бицепсов.

Смотрю на него и чувствую, как мое тело буквально трещит от желания. От высокого напряжения. Так обычно потрескивает электричество. Или сухие поленья в костре. Так разгорается пламя, беспощадное, непобедимое, рождая собой настоящий пожар, уничтожающий все живое.

— Ты — сумасшедшая!

Я вновь ныряю. С головой. Мне нужно охладиться. Потому что голос его, как самый восхитительный на свете шоколадный торт. Терпкий и густой, разливающийся по губам, словно начинка из орехового мусса. Воздушный, тающий на языке. Низкий, с легкой такой горчинкой сексуальной хрипотцы. Мммм…

— Ух! — Выныриваю возле самых его ног.

— Думал, ты уплыла насовсем.

Улыбаюсь, еле выдерживая его взгляд. Хватаюсь за выложенный мозаикой край бассейна.

— Нет.

Паша нагибается ко мне.

— Изображала подводную лодку «Малютка»?

— Глубоководный батискаф.

— Неплохо. Не знал, что ты так умеешь. В смысле, нырять.

Подтягиваюсь на локтях.

— Перед тобой девушка, которая перепробовала если не все, то многое.

И так и не нашла своего предназначения в жизни. Это уже я думаю про себя и не говорю вслух.

К нам подходит какой-то парнишка. Худой, жилистый, с бритой и едва начинавшей чернеть от пробивавшейся растительности головой. Протягивает два картонных стакана с неизвестным содержимым.

— Спасибо, — кивает Паша, принимая стаканы. — Аня, это Яра. Ярик. Познакомься. Он клавишник, это у него в гараже мы репетировали, чтобы… ну, ты поняла…

Снова вспоминаю ту чудесную песню и эмоции, что он мне сегодня подарил.

— Очень приятно. — Киваю парню. Улыбаюсь, подозревая, что похожа сейчас больше на мокрую рыбу, чем на девушку, которой посвящают песни. Но мне, как обычно, по барабану.

— И мне приятно, — изумленно оглядывая меня, говорит паренек. Кивает и быстро удаляется.

Перевожу взгляд на свою грудь. Короткий белый топик промок насквозь и уже не скрывает того, что под ним. Вот черт! Поспешно ныряю обратно в воду, погружаясь до самых плеч. Замечаю, что Пашка не отводит от меня глаз.

— Ты… — произносит он, сглотнув, — ты… ты… давай, бери.

Протягивает мне стакан. Беру и делаю жадный глоток. Ставлю на бортик.

— Айда ко мне, — вдруг предлагаю я.

Ставлю руку на край, изображаю двумя пальцами человечка, который не спеша шагает к Пашкиной руке. Подходит и щекочет своими ножками его запястье.

— Пошли-и-и!

— Нет, — он отпивает из стаканчика. — Мне все еще не по себе после произошедшего с сестрой. Нужно было разобраться с этим Игорем.

— Успеешь еще. Ему и так досталось.

— Нужно позвонить Диме, узнать, все ли у них хорошо.

— Да они скоро вернутся, не переживай. Ведешь себя, как старпер.

— Неправда, — усмехнулся Пашка, меняя положение и усаживаясь в позу йога.

Мимо нас пробегают девчонки, отважившиеся раздеться и тоже окунуться в бассейн. Правда, не так феерично, как я. Они осторожно спускаются в воду по лестнице. Смеясь и повизгивая — вода-то холодная.

— Запомни, что тебе не двадцать, а всего двадцать. — Говорю я.

— Хороший возраст, чтобы решить, каким путем идти.

Пашка протягивает мне свой стаканчик, и мы беззвучно чокаемся.

— Слушай, когда еще отрываться-то? Лет через десять у всех здесь присутствующих будут семьи, дети, заботы, дача и старенькие вместительные автомобильчики. Я тоже боюсь взрослеть, но не на вечеринке же об этом думать. Правильно?

— Ну, хорошо. — Соглашается он, соскакивает и сдирает с себя футболку. Бросает на траву, и я вдруг чувствую, что слепну.

— Пресвятые угодники! — Закрываю рот мокрыми ладонями и тут же отпускаю. — Тебя какая штанга в спортзале укусила? Откуда все это?! Когда?

Смотрю на его рельефное тело, на мощную широкую грудь и чувствую, как внутри меня все сжимается в комок.

— Ты о чем? — Искренне удивляется Пашка.

И я вспоминаю дрища, которым он был еще год назад. Худенький, кучерявый парнишка. Не спорю, красивый и какой-то даже особенный, не такой, как все. Открытый, обаятельный, добрый. Но все же живчик. Костлявый, тонкий, как щепка!

А кто этот подтянутый и крепкий парень передо мной? Кто этот мужчина с каменным прессом, который хочется до одури гладить и целовать? Стоп, стоп, стоп, стоп. Меня, кажется, опять понесло.

— Ты же в полном п-порядке, — осушаю стакан залпом, указывая на его грудь.

Пашка вопросительно разглядывает себя и касается ладонью колечка в соске. Пирсинга, который сделал неделю назад на спор, чтобы добиться моего расположения. Я в это время представляю, что со мной сейчас будет, если он снимет штаны и прыгнет в воду. Ох, мне конец…

Отталкиваюсь от бортика, ощущая какую-то необыкновенную легкость и вдруг понимаю, откуда она взялась — на мне нет трусов! Их нет! Они уплыли!

Паша

— Мои трусы! — Вдруг кричит Аня, когда я только собираюсь расстегнуть брюки, чтобы раздеться и прыгнуть к ней. Она подплывает ближе, хватается за бортик и замирает. Добавляет уже тише. — Мои трусы… они уплыли! Вот жесть…

Девчонка выглядит растерянной, а я не в силах сдержаться, снова начинаю ржать.

— Да, так бывает, если нырять в воду не в специальных плавках. Если это тебя утешит.

Она, держась за бортик, крутит головой, пытаясь отыскать потерянный предмет одежды. Ставлю стаканчик с пивом на траву и иду в противоположный конец двора, туда, где видел днем большой сачок. Беру его и начинаю обходить бассейн по периметру. Наконец, когда вижу маленький кусочек темной ткани, болтающийся на поверхности, замечаю, что Солнцева уже изо всех сил гребет в мою сторону.

— Не-а, они мои! — Смеясь, подвожу сачок к нужной точке, окунаю, подхватываю и тяну к себе.

— Отдай! — Визжит Аня, поднимая десятки брызг.

Вода с сачка падает ей на лицо, заставляя девушку буквально кипеть от негодования. Подтягиваю к себе рукоять, заглядываю внутрь сетки. Вижу тончайшие ажурные трусики и почему-то, как идиот, боюсь даже взять их в руку. Чувствую, как покрываюсь краской от шеи и до кончиков ушей.

— Давай их сюда! — Шипит Солнцева, подплывая к бортику, ладонью зачерпывает воду и обрушивает брызги на меня.

Успеваю вовремя отскочить, и лишь несколько капель падают мне на нос и на голую грудь. Крепко держу в руках сачок, и вижу, что Аня смущена, но ее улыбка от уха до уха словно дает мне зеленый свет. Набираюсь наглости и подцепляю ее нижнее белье пальцем. Девчонка оглядывается, видимо, она стесняется посторонних глаз.

Подхожу ближе и сажусь.

— Быстро давай их сюда!

— Одно желание. — Показываю ей краешек трусов и быстро убираю за спину вместе с сачком. — Всего лишь одно.

Мне нравится флиртовать. Хм, оказывается, это очень весело. Хотя… грань очень тонкая. Если бы Аня не улыбалась, это бы называлось издевательством.

— Иди в пень, — хохочет девчонка и протягивает руку. Трясет ею, ожидая, что верну ей потерянную вещь.

Но я не спешу этого делать. Мне бы, вообще, не хотелось ей ее отдавать. Теперь мне нестерпимо хочется сорвать с нее все остальное.

— Всего одно ма-а-аленькое желание. — Показываю пальцами. — Во-о-т такусенькое.

— Слушай, Суриков. — Она прищуривается, и я вдруг понимаю, что вряд ли увижу в жизни что-то прекраснее этих темно-синих глаз и спутанных мокрых волос цвета льна, накрывающих ее голые плечи. — Если ты сейчас мне их не отдашь, — говорит Аня, возвращая к реальности, — выйду из бассейна прямо так. Вот увидишь!

Она не шутит. И понимает, что я понимаю это. Мы оба «без башки», что нам стоит прогуляться голыми перед публикой? Но одно дело Солнцева, другое — моя девушка Солнцева. Такого я допустить не могу. Никак.

— Вот стерва! — Усмехаюсь, выуживаю из сачка мокрые насквозь стринги и неохотно протягиваю ей.

— Ха-ха! — С видом победителя Аня хватается за трусы и утягивает их под воду, чтобы надеть.

Уязвленный иду, наполняю наши стаканчики пивом.

— Юбка в хлам, топ весь намок, — жалобно скулит Солнцева, когда я возвращаюсь и ставлю стаканы на землю. — Может, принесешь мне что-нибудь из дома накинуть?

— Например? — Усаживаюсь на траву возле бортика. — Принести фартук с кухни? Будет смотреться шикарно.

Она накрывает меня очередной волной из брызг. Ловлю их языком.

— Нет!

— А что тогда? Прикажешь порыться в комнате у родителей Димона? Вдруг там найдется костюм развратной медсестры? М? Или училки?

— Да нет же! — Она прислоняется к бортику и кладет подбородок на руки. Ее кожа покрыта мелкими мурашками. — На первом этаже при входе есть встроенные шкафы, там, где все раздевались. Найди что-нибудь подходящее. Возьмем напрокат. Здесь все вокруг уже на бровях, буянить не станут.

— Как скажешь. — Протягиваю ей стакан, встаю и направляюсь в дом.

Вхожу. Внутри музыка звучит еще громче, почти закладывает уши. Кажется, кто-то орет в микрофон. Караоке? Надеюсь, да. Голос надрывный, визгливый, и его обладатель совершенно не дружит со слухом.

Прохожу в гостиную. На диванах расположилась веселая компания человек из десяти. Девчонки скандируют: «Ник! Ник! Ник!». Посередине стоит стол, на котором стоит целая батарея пластиковых стаканчиков. Два парня, кудрявый и рыжий, поочередно кидают пустой контейнер от киндер-сюрприза друг другу в пиво.

Кто попадает, вынуждает противника выпить содержимое стакана до дна. Чертов БирПонг, нужно скорее обойти их стороной. Меня и так изрядно зацепило со смеси шампанского со светлым нефильтрованным. Не хватало еще получить вызов от незнакомцев.

Едва ли не ощупываю стены в поисках шкафа, и нахожу его, наконец, за огромным зеркалом. Открываю, сдвигая створку в сторону. Внутри — лишь верхняя одежда. Многочисленные пальто, цветастые плащи и шубы. Вот же блин.

Не обыскивать же мне теперь весь дом? Выбираю меховую жилетку поскромнее (Аня ведь мерзнет там), снимаю с плечиков и с вороватым видом прижимаю к себе. Это просто напрокат. На время. Мы аккуратненько. Поносим и вернем на место.

— Это ты своей девушке? — Вдруг раздается женский голос из-за спины, заставляя меня вздрогнуть.

— Эммм… — Оборачиваюсь и вижу перед собой ту хорошенькую блондинку, что представилась Лесей на танцполе. Она одна и по-прежнему прекрасна, но теперь при свете ламп мне удается разглядеть ее лучше. Примерно моего роста, крепкая, с тонкой талией и крутыми бедрами. На губах ярко-красная помада, волосы растрепаны и небрежно убраны за уши. Рваные черные джинсы, растянутая белая майка, открывающая все части тела, которые только можно открыть, и очертания под ней того самого, что вообще-то должно быть скрыто от посторонних глаз. — П-привет!

Отворачиваюсь, бормочу что-то, пытаясь закрыть шкаф, и моргаю, чтобы не пялиться снова на ее буфера в отражении зеркала.

— Красивая.

— Да. — Отвечаю я, имея в виду свою Аню.

Не смотреть на сиськи. Не смотреть.

— Жилетка, — вдруг уточняет девушка. — Красивая. Это норка?

— Прости, мне нужно бежать. — Спохватываюсь я и, пытаясь не задеть незнакомку, разворачиваюсь и быстро ухожу.

Где я бросил свою футболку? Силясь вспомнить это, бреду куда-то, пока не натыкаюсь на прозрачную дверь. Толкаю ее и оказываюсь на балконе. Знакомый шум и плеск воды. Подхожу к перилам и смотрю вниз. Невысоко. До бассейна, если оттолкнуться хорошенько, допрыгну.

— Хэй! — Зову Аню и машу ей рукой.

Она, задрав вверх голову, таращит на меня глаза. Скидываю ей вниз жилетку, та приземляется ровно у бортика.

— Что это? — Удивляется девушка.

— Это тебе.

Солнцева щупает мех и крутит пальцем у виска.

— Попроще ничего не мог найти?

— Нет!

— Спускайся!

— Я уже!

Залезаю на перила и вытягиваюсь во весь рост.

— Ой, нет-нет-нет, — причитает она внизу. — Ма-ма-чки-и-и-и!!!

Но я уже отталкиваюсь и лечу бомбочкой вниз, со свистом рассекая воздух. Перед погружением слышу испуганные вздохи со всех сторон и ныряю в тишину воды. Она холодная, почти ледяная. Принимает меня, как родного.

Вместо радости, что еще жив, вдруг приходит мысль: «Хорошо, что взял шубу. Мне бы она сейчас тоже пригодилась». Проверяю — штаны на месте, отталкиваюсь и с довольным видом выныриваю.

Первое, что вижу — полные страха и ужаса глаза Ани над поверхностью.

— Ты чего так долго не всплывал? Я ужасно испугалась, думала, ударился! — Она сидит на краю в одном топе и стрингах, совершенно позабыв о принесенной мной жилетке. Наклоняется к воде и радостно выдыхает.

— Это же обалдеть! — Кричу я, подплывая.

— Вот я и обалдела… — Качает головой Аня.

— Псих! Паха, ты конченый псих! — Подает мне руку подошедший Ярик и помогает вылезти. — Такого я еще точно не видел. Надеюсь, кто-нибудь успел заснять? А? Успели? — Он обращается к собравшейся возле нас толпе. Но все уже устремили свои взгляды налево: там четверо ребят тащат здоровенный батут. Устанавливают на край. Видимо, для прыжков в бассейн. — Точно кто-то башку сегодня проломит…

Аня подбирает жилет и, смущаясь обращенных к ней взглядов (моего и Ярика), поспешно кутается в него. Боится, что все сейчас будут так же рассматривать ее голые ягодицы. Но толпе уже все равно — народ, сопровождая свои действия визгом, бежит к батуту, чтобы встать в очередь.

Ярик подает мне футболку. Надеваю ее прямо на голое тело. Она тут же прилипает. Не успеваю ничего сказать, как к нам подбегают какие-то девчонки:

— Где Дима?!

— Его нет, скоро будет.

— Кто за старшего? — Спрашивает одна из них.

Пожимаю плечами:

— Я, наверное.

— Иди, там за воротами менты. Требуют хозяев, кто-то из соседей пожаловался на шум во дворе.

— Ясно… Иду. — Поворачиваюсь к Ане. — Жди меня здесь, хорошо?

— Ага, — взволнованно кивает она.

— Пошли, — говорю Ярику, и мы вместе спешно следуем к калитке.

Анна

На улице уже темно. Крадусь к воротам, тихо ступая по ровному газону босыми ногами. На мне меховой жилет поверх сырого белья. Я похожа на пушистого хомячка — идеальный образ для маскировки и слежки. Вдруг парням понадобится моя помощь?

За кусты не прячусь. На неосвещенном участке территории в этом одеянии я сливаюсь с окружающей средой. Оборачиваюсь к дому. В окнах, где горит свет, видны фигуры веселящихся людей, темные квадраты окон мелькают светомузыкой. Про звуки, доносящиеся со двора, промолчу — поросячий визг просто музыка для ушей по сравнению с толпой пьяной молодежи. Просили же их заткнуться! Так в чем же дело?!

Подхожу ближе, вижу, как Паша собирается с духом и открывает калитку. Наверное, Дима на его месте бы не волновался. Деньги решают все. Но Калинина сейчас рядом нет, ровно, как и денег его отца. Интересно, как разрулит ситуацию мой Суриков?

— Добрый вечер, — раздается приятный баритон. И представляется. — Лейтенант Гунько.

— Здравствуйте, — как-то не очень уверенно мычит в ответ Павел. Крутит головой, выглядывает на улицу. — А… вы… один? Да?

— Да. — Спокойно отвечает голос.

— Проходите, — приглашает Пашка и отходит в сторону.

Ярик продолжает стоять, словно истукан. На что он там уставился?

В эту же секунду на территорию усадьбы вступает щупленький мужчина в форме. Он вкатывает старенький велосипед, на руле которого закреплен фонарик-мигалка, и ставит его к стене.

— А где п-патрулька? — Наконец, выдает Ярослав, заставляя меня вздохнуть. Вот же пьяный дурень…

Мужчина поправляет фуражку.

— Поступила жалоба. Вы нарушаете общественный порядок, соседи жалуются на шум. — В этот момент из-за дома раздается очередной «бултых» и дикий хохот. Лейтенант поворачивается на звук, и мне удается его лучше рассмотреть. Худой мужичонка лет сорока. Китель, который велик ему на пару размеров, тщательно отутюженные до скрипа брюки со стрелками, усталый взгляд. — Чем занимаетесь, молодые люди?

— Отдыхаем. — Не теряется Пашка. — Все по закону. Не переживайте.

— Так почему же в неположенное время?

— Как неположенное? — Суриков хватает Ярика за руку и глядит на его часы. — Без пяти одиннадцать! У нас целых пять минут в запасе!

— Здесь все совершеннолетние? — Тянет шею служитель закона.

— Да-а-а, — уверенно мычит Суриков. — Желаете убедиться?

— Я останусь, чтобы убедиться, что через пять минут все закончится.

Суровый какой. Парни озадаченно переглядываются.

— Может, договоримся? — Вдруг предлагает Ярик.

— Молодой человек, — выдыхает мужчина возмущенно, — я на службе, и…

— По писят грамм, а? — Не сдается Пашка. И вдруг все мы замечаем в глазах лейтенанта тень червячка сомнения. Маленького такого, но юркого. И Суриков хватается за него, как за спасительную соломинку. — Махнем, а?

— Не-не… Я… пить бросил, мне нельзя… — Сглатывая слюну, почти шепчет полицейский, сканируя взглядом двор.

Кажется, удалось нащупать его слабое место. Да! Спешу на подмогу. Беззвучно, как ночной ниндзя, бросаюсь обратно, к бассейну. Густая растительность и мои верные товарищи по оружию — кусты рододендрона прикрывают меня со всех сторон. Где нужно, нагибаюсь, где необходимо — ползу. И вот, скрывшись за поворотом, уже почти бегу.

Не знаю уж, что подумали парнишки, расположившиеся в шезлонгах, когда к ним подбежала странная тетя в короткой шубе без рукавов, но они лишь приоткрыли рты, когда я схватила у них бутылку виски и пластиковые рюмки, а один из них даже выронил изо рта косяк. Кос… что???

— Охренели совсем! — Ворчу я, надевая тапки одного из них и затаптывая самокрутку. — Там мент у ворот, а они травку курят. Долбокуры хреновы!

И не давая им опомниться, снова ныряю в кусты. Но уже с добычей в виде бутылки и стаканчиков. Прижимаю к себе трофеи и торопливо пробираюсь вперед, вспоминая про себя все ругательства, которые мне известны. Тапки сорок-какого-то там размера только мешают ходьбе, но хотя бы трава пятки не колет. И то спасибо.

Замираю в пяти метрах от ворот и снова вслушиваюсь в разговор. Комары, как пикирующие бомбардировщики, штурмуют мои голые ляжки со всех сторон. Подпрыгиваю на месте, чувствуя, что начинаю потеть и трезветь. Прихлопываю насекомых бутылкой — руки-то заняты.

Парни продолжают уламывать участкового. Наблюдаю за ними, выжидая момент.

Пашка со спины такой красивый и сильный. Как же я испугалась, когда он нырнул! Подумала, как же нелепо. Только нравиться начал и уже сдох. Хорошо, что вынырнул. А то ведь рухнул в воду, как мешок с камнями… но хотя бы трусы не потерял. А я вот опростоволосилась…

— Пятьдесят-то грамм можно, завтра же выходной! — Продолжает уговаривать Ярик.

В это время я опускаю бутылку на землю и расстегиваю жилет. Взбиваю пальцами волосы и старательно комкаю их, сооружая эффект мокрых кудрей. Сдуваю пряди, попавшие на лицо. Поднимаю с травы бутылку виски, стаканчики и делаю решительный шаг под свет фонаря.

Черт, эти здоровенные тапочки нужно было оставить в кустах. Да по фигу, чего уж теперь!

— Как выпью, сам себе не хозяин, — жмется служивый и, услышав шум, резко поворачивается ко мне.

Выскакиваю из кустов, пытаясь сохранять грациозность. Ну, насколько это возможно в шубе и тапках. Протягиваю Пашке аргумент в виде бутылки, делаю удивленный взгляд:

— Ммм, а кто этот статный мужчина? Кто-нибудь мне скажет?

Пока Паша хлопает глазами, Ярик хватает бутылку и наливает виски в стаканчик.

— Зд-д-дравствуйте, — краснеет мужчина, когда я обхожу его, оглядывая со всех сторон.

— Аня, — протягиваю ручку.

Исступленно и вдохновенно хлопаю ресницами, пока он ее жмет. Глаза от напряжения грозятся выпасть из орбит, но чего не сделаешь ради правого дела. Беру стаканчик и протягиваю ему.

— Выпьете с нами? М?

— Так я… это… я…

— Конечно выпьете. Как же хорошо, что вы пришли! — Буквально силой вкладываю стаканчик ему в руку. Подталкиваю под локоть. — Вот так, хорошо. За нас, за вас, за прекрасный вечер!

Подмигиваю парням. Мужчина морщится, а Ярик подливает еще. Пашка хмурится и недобрым взглядом косится на меня.

— Между первой и второй перерывчик небольшой. — Вкладываю ему наполненный до краев стаканчик в ладонь. — Расскажете нам о своей работе? Наверное, очень интересная?

— Я… — Мнется мужчина.

Подхожу к нему близко-близко и снимаю очки. Он даже рот открывает от такой дерзости.

— Ох, как же вам идет без очков! Вот это глазищи! — Участковый часто моргает узенькими, как у крота, глазками. Складываю его толстенные окуляры и вставляю ему в ворот рубашки. — Как вы говорили, вас зовут?

— Василий…

— Что это за аромат, Василий? Нет-нет, погодите, дай угадаю. — Припадаю к его груди, едва не касаясь носом шеи, вдыхаю и делаю шаг назад. — Bleu de Chanel?

— Одеколон «Шипр», — смущаясь, словно подросток, прячет глаза лейтенант Гунько.

— Надо же, так и пахнет… мужчиной, тестостероном и… силой! — Оглядываю его дряблые плечи и невзрачное лицо с видом знатока.

Слышу Пашкин кашель и оборачиваюсь, делая самое невинное лицо, на которое только способна.

Паша

Мы сидим на диванчиках в комнате, заполненной страшными звуками, способными убить любовь к музыке у любого человека. В комнате, где все желающие могут выйти на сцену и спеть караоке. Что они с удовольствием последние полчаса и делают.

Сидим, терпим и мечтаем свалить.

— Мы с тобой отрываемся или тупо боимся остаться наедине? — Шепчу Ане на ухо.

Она поворачивается ко мне и улыбается. Едва заметно пожимает плечами. У нее тоже нет ответа на это вопрос.

— Говорил ведь я! Нельзя мне пить! — Стонет участковый.

Он сидит на диванчике в кителе, рубашке, семейных трусах и длинных черных носках, натянутых чуть не до колен на манер гольфов.

— Вася, тебе хорошо? — Спрашивает Ярик, сидящий напротив.

Гунько оглядывает зал, задерживает взгляд на коротеньких юбчонках танцующих девиц.

— Да-а-а. — Улыбается с видом довольного лиса, попавшего в курятник, и машет рукой какой-то брюнетке, стоящей на сцене и пытающейся петь: «Младший лейтенант, мальчик молодой! Все хотят потанцевать с тобой». Василий дергает плечами в такт и закатывает глаза.

— Вот и замечательно.

— Так глупо же! Так глупо! — Он качает головой. — Изымал паленый безакцизный алкоголь, хранил его опечатанным у себя в кабинете. Кто ж знал? Год лежала эта коробка с вещдоками, второй пошел. Все суды прошли, все разбирательства, а она лежала, мне глаза мозолила. Ну, и начал я ее понемногу приходовать. А тут проверка нагрянула, и кранты. Пришлось написать рапорт, ушел по собственному желанию. Восстановиться смог только, когда новый начальник УВД пришел. И то только участковым взяли!

— Вася, давай я тебя сюда хоть садовником устрою? Или охранником? — Предлагаю я. — Получать нормально будешь. Хочешь?

Гунько вскакивает и пожимает мне руку. Участкового поводит из стороны в сторону.

— Хорошие вы ребята. Только скучные! — Разводит руками, будто собирается вприсядку танцевать. — Да я в ваши годы так отжигал, ого-го! Вот и попал на такую работу…

Он замахивает новую рюмку и резво бежит к сцене.

Я закрываю глаза. Не пьян, просто устал. Комната гудит, все только размялись, веселье впереди. Аня кладет мне голову на плечо. Прижимаю ее ближе к себе и зарываюсь носом в шелковистые, еще влажные после купания волосы.

Они совсем не пахнут химией для бассейна. В них спящие луговые травы, запах цветущих сине-фиолетовых васильков и спелой лесной малины. В них мечты и загадки. Тайны, кажется, самого мироздания.

Вдыхаю и замираю на мгновение, стараясь оставить этот момент в памяти навсегда. Запомнить, какими сумасшедшими и веселыми мы были. Выдыхаю медленно, с волнением гадая, сможем ли мы с ней поладить. Такие одинаковые и такие разные.

Что будет, когда она узнает, что по жизни я ни разу не человек-праздник? Когда вдруг поймет, что со мной все просто, приземленно и скучно? Что я не тот, кто сможет веселить ее каждый день и давать эмоции…

Я — совершенно обыкновенный парень. Без грандиозных планов. Боящийся мечтать и привыкший довольствоваться тем, что имею. У меня мама, сестра, старая ржавая восьмерка во дворе и дырявые карманы в джинсах. Но я такой, какой есть. Скрывать этого не стану. И пытаться быть кем-то, кем не являюсь, тоже не хочу. Да и не смогу.

— Прогуляемся? — Аня надевает фуражку, одолженную у Василия.

Ей идет. С меховой-то жилеткой поверх нижнего белья. Поднимаю руки вверх, будто сдаюсь. Спрашиваю:

— Пистолетик-то у тебя есть?

— Только фонарик, — смеется она, и мы встаем.

Беремся за руки и идем к выходу. Я уже не в состоянии понять, насколько пьян. Голову кружит. Оборачиваюсь и поднимаю палец вверх, но Гунько меня даже не замечает. Ему рукоплещут, молодежь качает головой в ритм, танцует. Он стоит на сцене в одних «семенах» и бубнит под музыку в микрофон:

— Вокруг шум! Пусть. Так, не кипишуй! Все ништяк! Вокруг шум. Пусть. Так, не кипишуй! Все ништяк!

4

Анна

Иду по траве в этих огромных тапках и думаю только о том, как неловко бы нам было общаться, будь мы трезвыми. Пашка для меня всегда был недосягаемой высотой, вершиной, которую страшно было даже попробовать покорить.

Для меня в жизни вообще нет ничего невозможного, это так. Если и есть все-таки что-то недоступное, то просто оттого, что я за это что-то еще серьезно не взялась. А вот Пашка — это другое.

Два года я смотрела на него украдкой и не решалась сделать шаг навстречу. Потому что он другой. Добрый, правильный, надежный. И достоин чего-то особенного. Лучшего. Достоин настоящей любви.

Что я знаю о ней? Хм. Любовь.

Что это такое? Привязанность, симпатия или химия чувств? Говорят, это понятие гораздо сложнее и глубже. Надеюсь, когда-нибудь смогу сказать определенно. А пока же даже не стану гадать.

Не знаю, отчего так совпало, но у меня в бойфрендах всегда были лишь плохие парни. Один оказался жалким укурышем, второй — смазливым красавчиком с кучей скрытых комплексов, третий — здоровенным детиной с бородой и килограммами мышц, бесполезным и абсолютно тупым.

Обыкновенные самовлюбленные придурки. Они недостойны даже того, чтобы я вспоминала их сейчас по именам. Даже чтобы просто вспоминала, хоть иногда.

Дело не в том, что мне всегда хотелось веселья, праздника или быть рядом с кем-то популярным. Просто казалось, что до такого, как Паша, я еще не доросла, и нужен кто-то попроще. С кем не нужно быть серьезной, настоящей и сходиться настолько близко, чтобы открывать душу.

А на деле раз от раза оказывалось, что глупым мужчинам не нужны умные женщины. Кому охота иметь рядом подругу, которая видит его насквозь? Для которой он — не авторитет?

Дерзкие, самодостаточные, с чувством собственного достоинства. Такие представительницы слабого пола для мужчин — потенциальные соперницы. Им приходится грубостью и властностью доказывать женщинам, что мы «бабы как бабы». Обыкновенные, такие, как все.

И я была достаточно умна, чтобы прикидываться дурочкой до поры до времени. Но мне всегда неизбежно это надоедало. Каждый раз. Как итог — я одна. Мне не хочется обжигаться, и уж тем более делать больно тому, кто рядом.

Пашка… Зачем мы с ним все это затеяли?

— Ого! — Он отпускает мою руку и куда-то бежит. — Это же кольцо! Я его сразу и не заметил за деревом.

Семеню за ним на край двора и вижу небольшую баскетбольную площадку со щитом. Пашка уже там, подобрал откуда-то из травы мяч, прицелился и с лету забил трехочковый.

— Хороший домик у Димы, ничего не скажешь! — Подбегаю и крепко обхватываю мяч ладонями. — Давай в «вопрос-ответ»?

— Это как? — Пашка стоит рядом, делая вид, что хочет отобрать у меня мяч.

— Забиваю, ты отвечаешь на вопрос. Промахиваюсь — отвечаю на твой.

— Давай.

Прицеливаюсь, отталкиваю мяч от груди. Он летит вверх, делает над нашими головами плавную дугу и попадает ровно в корзину.

— Да!

— Весьма недурно. — Усмехается Суриков и идет за мячом.

— Твой любимый цвет?

— Черный.

Удивленно распахиваю глаза:

— Интересно.

Яркий свет фонаря играет бликами в его глазах.

— Вообще-то, люблю все цвета. Но черный универсален. Он может передавать любое настроение. Как и музыка. Транслировать в окружающий мир все, что ты в него заложишь.

— Бросай.

Пашка целится, кидает и попадает в кольцо с пяти метров.

— Отлично! — Хвалю я его. — Почти как трезвый.

— А я и есть. — Он бросает мне мяч. — Твоя любимая песня?

— Хм, — приняв подачу, задумываюсь. — Нет такой. И группы нет любимой, и исполнителя, и стиля… Их слишком много, чтобы выбрать кого-то одного. Похоже на оправдание?

Пашка качает головой.

— У меня также, наверное. И все мои любимые песни старше меня раза в два.

Подбегаю к кольцу, но чертовы тапки не дают, как следует оттолкнуться, и до корзины я не допрыгиваю. Эх! Мяч, отскочив от кольца, летит в кусты.

Суриков смеется и идет его искать.

— Твой любимый фильм?

— «Ангелы Чарли»! — Отвечаю, не задумываясь.

— Что? — Брезгливо спрашивает он.

— Честно! — Мне и самой смешно. — Глупо, но это правда. Если вижу его по телевизору, не могу переключить на другой канал. Есть в нем что-то волшебное, уж не знаю, что именно.

— Бе-е, — изображает рвоту Суриков, — даю тебе еще одну попытку. Удиви меня.

— Ну-у… «Брат 2». Его тоже могу пересматривать бесконечно.

— Зачет! — Хвалит он и закручивает мяч. Тот крутится в воздухе, а затем ложится ровно в цель. — Чего ты… боишься?

Улыбка исчезает с моего лица.

— Взрослеть, — произношу так тихо, словно боюсь обжечься собственным дыханием.

— Этого все боятся. Думал, ты бесстрашная.

— Нет. Боюсь, что так и не узнаю своего предназначения в жизни. Дала себе это лето на то, чтобы решить, кем хочу стать. Странно все это, некоторые с детства твердо знают, кем хотят быть: врачами или космонавтами. И упорно идут к этой цели. А я вот люблю сидеть на диванчике и смотреть сериальчики, заедая разными вредностями. И почему до сих пор такой профессии не придумали, не знаешь?

Паша смеется. Искренне так, открыто, что мне тут же нестерпимо щемит душу от нежности. Я останавливаюсь. Что со мной? Все, что я чувствовала к мужчинам прежде — это влечение. А это… это какое-то совсем другое… Первый раз в жизни начинаю бояться саму себя.

Хватаю мяч, швыряю со всей силы и тот, на удивление, скрутив пару кругов по ободку кольца, вдруг ныряет в него и падает вниз.

— Какие девушки тебе нравятся? — Кричу, отправляясь за мячом.

Это такой трюк, чтобы спрятать глаза.

— Мне нравишься ты. — Не раздумывая, отвечает он.

И это заставляет мой желудок сжаться. Слышу Пашкины шаги за спиной, бросаю мяч и бегу по траве прочь. Суриков несется следом и хохочет. Оборачиваюсь и ловлю его взгляд. Мне жарко. Нестерпимо жарко. Но я не собираюсь снимать эту шубу ни за какие коврижки. Лучше поискать, во что переодеться.

Паша настигает меня возле гаража. Разворачивает к себе и прижимает спиной к холодной стене. Берет лицо в ладони и целует. Так же страстно, сильно и до боли, будто хочет выпить меня до дна. Таю в его сильных руках, понимая, что теряю контроль на собой и своим телом. Подчиняюсь, позволяю исследовать себя его настойчивым ладоням, начиная от шеи, вниз, к набухшим соскам, и заканчивая мокрым насквозь от желания бельем.

Когда его пальцы сжимаются на моих ягодицах, вдруг вскрикиваю. И это раззадоривает его еще больше. Он лихорадочно нащупывает что-то на стене, нажимает, и дверь в гараж внезапно отъезжает наверх. Я чуть не падаю, но Паша в последнюю секунду успевает меня подхватить.

Мое тело горит, я в бреду. Мне все равно, где и как мы это сделаем. Он нужен мне прямо сейчас. Хочу его всем своим естеством. Хочу, чтобы он был во мне. Немедленно.

Жду, когда Пашка втолкнет меня внутрь помещения, но его горящие губы вдруг соскальзывают с моих и замирают.

Открываю глаза и сквозь туман пытаюсь проследить за его взглядом. Он направлен на мощный черный четырехколесный агрегат, стоящий прямо у входа и сверкающий своей новизной.

— О-о-о, — выдыхает Паша, отпуская мою талию. — Вот это конь.

Эх, мужчины, мужчины…

Недовольно стону и кутаюсь в жилет. Нет. Ну, нет же. Почему именно сейчас? Будьте прокляты, все производители квадроциклов! Знайте, вы обломали мне один из самых захватывающих моментов в жизни! Ну, как же так?

Паша

Прошу, конечно, прощения, но это просто мечта мальчишки. Детская глупая мечта, заставляющая в предвкушении дрожать колени и потеть ладони. Помню, абсолютно так же загорались глаза, когда мама дарила на Новый Год солдатиков или обещала купить игрушечный танк за то, что схожу полечить зубы к стоматологу. Ощущения почти такие же.

Забыв о пожаре в брюках и чудовищном стояке, отпускаю Аню и быстро подхожу к квадроциклу. Девушка за моей спиной разочарованно вздыхает, но так лучше. Я-то знаю.

Она не заслужила грязного гаражного секса, как бы мне того не хотелось. Солнцева — не какая-то телка на одну ночь. И уж тем более не Лида, бухгалтер из колледжа, которая беззастенчиво закрывала дверь на щеколду всякий раз, стоило мне появиться у нее в кабинете.

Женщина, считающая себя коварной соблазнительницей студентов. Обычная одиночка далеко за тридцать, разведенная и никому не нужная, ожидающая своей порции ласки прямо на рабочем месте. Заранее оказавшаяся без нижнего белья под строгой юбкой. Не заставляющая себя упрашивать, покорно наклоняющаяся на стол, заваленный бумагами, ради быстрого перепиха с молоденьким парнем вроде меня. И всегда готовая расплатиться красивыми отметками в зачетке.

От воспоминаний об этом меня снова передергивает. Я уже месяц ее избегаю потому, что самому от себя противно. И дела с учебой, как следствие, складываются теперь не самым лучшим образом. Но ничего не поделать. Все отныне будет по-другому. Я так решил. Мне есть ради чего жить. Мне хочется касаться только женщины, которую люблю. У меня есть Аня. Она — мое Солнце.

— Вот это я понимаю машина, — обходя меня слева, она указывает на «гелик» Юрия Палыча, отца Димы. — А это что? — Морщится, глядя на квадроцикл. — Отличный способ изящно свернуть себе шею?

Кладу руки на руль. Затуманенное сознание сразу приходит в норму, стоит ему только увидеть ключи в зажигании. Как же им не воспользоваться?

— Прокатить тебя? — Спрашиваю не своим голосом, словно во сне.

— Лучше на этом. — Аня смеется и тычет пальцем в «гелендваген».

— Не-е-е, — прыгая на сидение квадрика, усмехаюсь, — я ж не смертник! Случись чего, до самой смерти не расплачусь, даже если почку продам, денег не хватит. Даже если обе!

— Тогда, может, пойдем в дом?

— Садись, прокатимся! Не бойся. — Поворачиваю ключ, нажимаю кнопку зажигания. Раздается самый прекрасный на свете звук. Он отдается в ушах утробным рычанием голодного зверя и легкой вибрацией, согревающей ладони. Сейчас соображу, как тут все устроено. Слева сцепление, справа газ. Где тормоза? Вот они, родимые. — Давай, не ссы!

— Ты самый галантный кавалер из всех, кого я знаю. — Закидывая ногу и устраиваясь сзади, ворчит Аня.

Мех на ее жилетке щекочет мне спину. Дотягиваюсь до пульта, лежащего справа на полке, жму наугад кнопки — ворота, выходящие на улицу, начинают раздвигаться в сторону. Отлично.

— Если бы у меня было семь жен, — протягиваю ей шлем, взятый там же, на полке, — ты была бы самой любимой.

Она прокашливается.

— Какой-то сомнительный комплимент…

— Ладно. Самой-самой любимой из всех семи жен, — смеюсь я.

— Ха-ха. Как смешно. — Аня вертит в руке шлем и кладет его обратно. — Не хочу портить прическу.

— А голову ты, значит, повредить не боишься?

— Ты что ли собрался мне ее повредить? Я, вообще, к пьяным за рулем не сажусь. Хочешь, сама поведу?

— Конечно, — усмехаюсь я и плавно трогаю с места квадроцикл.

Солнцевой не остается ничего другого, как вскрикнуть и крепко обхватить меня руками.

Мы выезжаем на улицу, освещенную фонарями и одиноким диском луны, и мчим прочь от дома. Стараюсь сильно не разгоняться, чтобы не накуролесить. Нам явно достанется от Димона и за разгул, превративший мирную вечеринку в гнездо разврата, и за пьяного участкового, разгуливающего по усадьбе в трусах, и за бассейн.

Так что квадроциклом больше, квадроциклом меньше…

Мы едем по длинным ночным улицам, притихшим и полупустынным. Вдыхаем полной грудью свежий речной воздух, свободу и саму молодость. Мне так хорошо, как не было никогда. Чувствую, что и ей тоже.

Сворачиваю на набережную, проезжаю вдоль реки, где в это время еще полно гуляющих парочек и веселых компаний. Как только чувствую, что Аня расслабляет руки, прибавляю скорости, заставляя ее хвататься за меня изо всех сил. Потом опять сбавляю — ощущаю ответственность за нас обоих и не хочу рисковать.

Когда возвращаемся в нужный район и поворачиваем на ту самую улицу, мы все еще пьяны. Счастьем и друг другом. Аня визжит, подбадривая меня, и я с ветерком доставляю ее до дома Димы. Заезжаю в гараж, останавливаю квадроцикл и глушу мотор.

— Вот это да! — Восклицает она, спрыгивая. — Это было ох…

Ее волосы спутаны, взлохмачены и струятся по плечам жалкими сосульками. И все равно, это самое красивое, что я когда-либо видел. На секунду даже теряю дар речи, но вновь обретаю, как только ее губы касаются моих. Скользят, замирая на секунду, и прижимаются крепче. Руки в это время нежно гладят мою спину. Я моментально возбуждаюсь и дохожу до критической точки, готовый взорваться. Отпускаю руль, прижимаю ее к себе.

— Проверим, вдруг Машка уже вернулась? А? — Спрашивает вдруг она, оторвавшись от меня.

Вскакиваю, беру ее за руку, и мы бежим в дом.

— Вот же срань господня… — застываю на пороге, внезапно ошалевший от увиденного.

Повсюду горы одноразовой посуды, разбросанные по полу и по мебели конфетти, пустые бутылки, мусор и окурки.

— Все, ребята, всем пора домой! — Огорченно изрекает Солнце и толкает какого-то парня, мирно спящего на диване со стаканом в руке. — Слышите? Все! Конец вечеринки, расходимся!

Мало кто реагирует.

Следующие минут двадцать мы выталкиваем совершенно пьяных парней и девчонок за дверь. Некоторые из них несут на плечах своих товарищей, другие просто ползут к выходу полураздетые.

Музыку вырубают. Ярик с друзьями собирают аппаратуру и инструменты, загружают в припаркованный за воротами микроавтобус. Они выглядят приличнее остальных. Бодрые и способные еще ясно соображать. Убеждаюсь, что их водитель трезв, жму ему руку и машу на прощание. Возвращаюсь и застаю Аню посреди пустого танцпола.

Она стоит в чужих тапках на полу, покрытом осколками бокалов и чьей-то блевотиной. Вид у нее такой, словно саму сейчас вывернет. Мы открываем окно. Во дворе та же картина. Бассейн будто стихийное бедствие пережил. Несколько ребят, покидают его, по пути собирая недопитое спиртное — видимо, на дорожку.

Мы идем в гостиную. Аня подбирает разбросанные возле пустого шкафа плечики. На одно из них вешает жилетку. Сама находит какой-то халат, надевает и туго перевязывает на поясе. Поднимаю глаза и вижу болтающийся на люстре лифчик.

— Очуметь… — Обнимаю подругу за талию. — Итак. С чего начнем уборку?

— Сдурел? — Хмыкает Аня. — Здесь клининговую компанию нужно вызывать, они и то сутки провозятся!

— Хотя бы сколько-то успеем убрать.

— Да на х*р, мне проще свалить!

Смотрю на нее, удивленно распахнув глаза, и вдруг понимаю, что она не шутит. И тут мы вместе начинаем хохотать. До слез. Сгибаясь напополам от смеха. Мы ужасные люди. Ужасные-ужасные. Гадкие. Очень гадкие.

— Требую продолжения банкета! — Вдруг торжественно провозглашает Солнце и хватает открытую бутылку шампанского со столика.

— Поехали! — Киваю, беру ее за руку и веду за собой.

— С парнем… с таким прессом… да хоть куда! — Хихикает она, поправляя халат.

В таком виде мы ловим такси и едем ко мне. Таксист всю дорогу поглядывает в зеркало заднего вида на странную парочку, но молчит. А мы смеемся, не останавливаясь. Аня в огромном красном халате, я в одних штанах. Она с бутылкой, я с мыслями о том, что мама сегодня ночью на смене в больнице. О чем еще вчера я не мог даже и мечтать.

Анна

— Это самое странное, что я когда-либо делала. — Говорю я, когда ключ поворачивается в замке.

В темноте подъезда слышно только лязганье замка и звонкие щелчки. Крепко держу Пашку за руку, пытаясь не упасть. Волнуюсь. Десятки раз была здесь, но ведь приходила к подруге, а не к ее брату. Это прям премьера какая-то!

— Почему? — Открывая дверь и пропуская меня вперед, спрашивает он.

— Ну, как же. — Делая несмелый шаг и останавливаясь, чтобы прислушаться, отвечаю я. — Чужой халат, огромные тапочки, на голове аккуратно свитое кем-то гнездо. Еще и бутылка в руке. В таком виде крадусь к вам в квартиру посреди ночи. Не странно? Нет?

— Совсем немножечко. — Суриков отпускает мою руку.

— Что самое странное ты делал в последнее время?

Паша закрывает дверь и на цыпочках проходит по коридору.

— Не знаю. Надо подумать. — Он включает свет в комнате сестры, убеждается, что там никого нет, и снова выключает. Идет в мамину спальню, проделывает то же самое. — Покупал Машке прокладки. И то это было больше весело, чем странно.

Мы снова в темноте. Я слышу его голос из противоположного конца коридора, ставлю бутылку на полку, снимаю тапки и иду навстречу.

— Ты? Покупал? Сам? — Развязываю халат. — Ни за что не поверю.

— Еще и советовался с продавцами.

— Не стыдно было?

— Хм… Говорю же, весело.

— Даже не знаю, как мне на это реагировать.

— Посмейся вместе со мной, — предлагает он.

Его голос совсем близко. Еще шаг и…

— А ты… бесстрашный. — Выдыхаю я. — Хотела сначала сказать улетевший, но решила промолчать. А теперь вот говорю. Потому что…

Наконец, его руки крепко обхватывают мои предплечья. Замираю испуганно и неуверенно.

— Ну, привет, — говорит Паша.

— Привет, — кладу ладони ему на грудь.

От кожи исходит настоящий жар. Знойный и жгучий. Подобный тому, что обычно плавит мозги жарким летним днем. Мне хочется касаться его тела снова и снова. Ноги предательски слабеют.

— Я уже успел соскучиться. — Он наклоняется так, что я почти чувствую, как соприкасаются наши ресницы.

— Чем докажешь?

Снова бросаю ему вызов, желая только одного — чтобы мы скорее слились в сладостной борьбе, но Паша просто целует меня. Нежно и трепетно. Словно неторопливо собирает росу с лепестков утренней розы. И это очень неожиданно, потому действует на меня безошибочно. Будто выстрел вдруг попадает в цель.

Чувствую слабость: тело тает, а душа несется куда-то вверх, выше и выше. То, чего я так долго боялась, уже близко, и оно оказывается необычно приятным и желанным. Чувствую это, когда халат медленно падает к моим ногам, сброшенный легким и будто случайным движением его рук.

Чем дольше мы целуемся, тем настойчивее и глубже становятся наши поцелуи. Мне хочется, чтобы это не заканчивалось никогда. Хочется сказать ему, что я чувствую. Показать это своими движениями. Рассказать о том, как сильно хочу его. И о том, что больше не боюсь этого.

Мне хочется принадлежать только ему, и я послушно отдаюсь силе его крепких рук потому, что знаю, это — именно то, что мне нужно. То, чего всегда хотелось. Быть с ним, дышать одним воздухом, принимать друг друга, не боясь открыться полностью.

Мне не терпится слиться с ним воедино, делаю встречное движение, но Паша вдруг отступает в темноту и тянет меня за собой. Плохо ориентируясь в пространстве, все же догадываюсь, что мы направляемся в его комнату, залитую серебристым лунным светом. Крепко держусь за его руку и иду следом. Через пару секунд мы останавливаемся у кровати, поворачиваемся и начинаем с диким остервенением сдирать друг с друга одежду.

На пол летят его брюки, мой топ и наше нижнее белье. Мы стоим, обнаженные, и почему-то боимся теперь даже прикоснуться друг к другу. Я дышу хрипло и часто, и думаю только об одном: «Возьми меня. Скорее!» Все бы сейчас отдала за то, чтобы прекратить эту пытку. И вдруг это происходит.

Паша налетает, словно вихрь. Берет в ладони мое лицо, целует. И я хочу, чтобы он отныне был только моим. Моим. Мы горим и превращаемся в одно большое пламя. Ноги с ногами, живот к животу, голая грудь к голой груди. Срастаемся и пылаем, как чертовы факелы, желая сгореть дотла от родившейся между нами огненной страсти.

— Аня, — шепчет он в перерывах между поцелуями.

У меня перехватывает дух. Но я слышу свое имя снова и снова. А, может, он говорит что-то еще, мне трудно разобрать. Меня захватили ощущения. Кожа горит под сильными ладонями. Спина, поясница, ягодицы, бедра. Мне хочется, чтобы он наполнил меня собой, ведь каждое прикосновение теперь ранит сильнее ножа.

Я стону, когда его руки прижимают меня к себе. Задыхаюсь от желания, понимаю, что уже готова умолять его прекратить эту пытку. Впиваюсь губами, а затем и зубами в шею, притягиваю его к себе сильнее. И сильнее.

Впиваюсь ногтями. Чувствую запах мужчины, пропитавший меня почти насквозь, чувствую твердость его плоти. И силу там, внизу. Теряю способность соображать, говорить. Понимаю, что не смогу больше сдерживаться.

Толкаю его на кровать и сажусь сверху. Захватываю руки над головой, делая Пашку совсем беспомощным. Наклоняюсь, касаясь сосками его голой груди, и прикусываю разгоряченные губы. Грубо, бездумно, не в силах сдерживаться и, кажется, даже ощущаю привкус крови во рту.

— Прости…

Его ладони вдруг перехватывают мои запястья и больно сжимают, заставляя вскрикнуть. Он делает это, перехватывая инициативу. Сильнее притягивает меня, буквально укладывает на себя сверху и отпускает, требовательно оглаживая спину и задерживаясь ненадолго на талии. Как раз то, что нужно. Втягиваю ртом воздух, стараясь не задохнуться.

Позволяю его рукам приподнять меня. Вижу безумное желание в глазах напротив. Серых, упрямых, всезнающих.

— Ты меня с ума сводишь, — шепчет Паша, и на его лице отражаются все чувства разом. Страсть, радость, любовь, восхищение. Желание, нестерпимое, дикое, яркое.

Пальцы сами скользят по его груди, губы приоткрываются в шумном выдохе. Чувствую, как он дрожит.

Дышу часто, ощущая всей кожей жар его тела. В это мгновение он обхватывает меня за задницу и одним резким движением усаживает на себя. Ох! Ударяюсь о его сильные бедра и словно ухожу в свободное падение. Плыву в волнах ощущений, окунаюсь в его тепло, боюсь сделать даже движение, чтобы не отпустить этот сладкий миг нашего первого раза.

Лечу…

И вдруг, будто придя в себя после этого неожиданного полета над пропастью, приподнимаюсь и начинаю двигаться быстро и яростно, вцепляясь дрожащими пальцами в его грудь. Быстро, еще быстрее, до помутнения рассудка. До капель пота, появившихся и почти явно ощущаемых мною на собственной спине. До тихих стонов, начавших срываться с наших губ.

Мы становимся одним целым на мгновение и почти взлетаем вместе в небеса, как вдруг звук открывающейся двери возвращает нас в реальность. Замираю на секунду и тут же соскакиваю, пытаясь руками выдрать из-под Пашки простынь, чтобы укутаться.

Нет! Этого не может быть! Может, нам это послышалось? Но тут в коридоре раздается хлопок.

— Да ла-а-адно, — стонет Пашка и подпрыгивает на кровати.

— Что? Кто? Как?! — Шепотом кричу я, в панике дергая за уголок одеяла.

Успеваю лишь прикрыть нижнюю часть туловища, когда вдруг зажигается свет в прихожей. Дверь в комнату мы, конечно, не закрыли, и поэтому оказываемся во всей красе перед глазами Елены Викторовны, их с Машей мамы.

Пашка успевает прикрыться подушкой, и пока я размышляю, упасть мне или отвернуться лицом к стене, притворившись мертвой, женщина становится свидетелем этой неприглядной сцены. Вот же блин…

— А… Аня… — Словно не веря своим глазам, произносит она.

— Тетя Лена… — Натягивая простынь на грудь, мычу я. — Здравствуйте…

Женщина смущенно опускает взгляд на пол и замечает разбросанную повсюду одежду, где среди прочего валяются мое нижнее белье и трусы ее сына. Елена Викторовна густо краснеет.

— Мама! — Кричит Паша. — Постучать не могла?!

— Куда? К себе домой? — Отворачиваясь, говорит она. — Мог бы и закрыть двери, если собрался… если…

И так и не договорив, уходит на кухню.

— О, Боже, — бормочу я. — Какой стыд!

Что может быть хуже этого? Вот дерьмо! Лихорадочно спрыгиваю и дрожащими руками начинаю собирать с пола свою одежду. Точнее белье. Потому что одежды у меня нет.

— Аня, Аня, стой! Все нормально. — Пытается успокоить меня Суриков. — Погоди!

Он касается меня руками. Ох, не нужно. Я все еще чертовски возбуждена, но мне не хочется ни продолжать, ни просто оставаться здесь. Мне больше, наверное, никогда не удастся спокойно смотреть его маме в глаза. Так и вижу эту картинку: мы голые и она с открытым от изумления ртом. Ужас!

— Не может быть. Как так вышло? Ты же говорил, она на смене! — Убираю волосы за уши. — Принеси мне что-нибудь из Машкиной одежды. Пожалуйста!

— Куда ты сейчас пойдешь? — Хмурится Паша, встает, натягивает трусы-боксеры, затем джинсы. — Я тебя никуда не отпущу.

— Иди быстро!

Пока он возится в соседней комнате, застилаю зачем-то постель, постоянно испуганно оглядываясь на дверь, и репетирую «морду кирпичом». Получается плохо.

— Не знаю, почему она вернулась так рано. — Говорит Паша, протягивая мне толстовку и джинсы. — Пойду, спрошу. Поговорю. Успокою, что ли…

Пытаясь втиснуть в чужую одежду свой зад, лихорадочно соображаю, как быстрее и незаметнее свалить отсюда. Может, через окно?

— Солнцева, я тебя не узнаю. Не все ли тебе равно, а? — Спрашиваю сама себя. — Нет. Ведь меня застукали с голыми сиськами, как самую развратную шлюшку… О, Боже… И кто? Мама подруги!

Бегаю по комнате, пытаясь привести мысли в порядок. Хорошо еще, что я не встретила ее громкими криками: «Да, Паша, да, да-а-а»! Было бы еще веселее.

Сажусь на стул, обхватываю голову руками. Через секунду они оба возвращаются в комнату. От взгляда на Лену Викторовну у меня неприятно холодит спину, но женщина выглядит спокойной и даже пытается мне улыбаться.

— Анечка, — вежливо произносит она, — с нашим папой очень плохо. Нужно срочно ехать. И если ты не против, закинем тебя по пути домой. Хорошо?

— Нет, я сама могу. — Закусываю губу. Взгляд не прячу, держусь стойко, даже реветь не хочется. Вроде. — Не стоит. Добегу так.

— Нет-нет, увезем.

Смотрю на Пашу. Он подмигивает мне, берет со стула футболку и надевает. Вот и правильно. От взгляда на его голую грудь мне становится еще хуже.

— Простите, — снова обращаюсь к тете Лене. — Мне жутко неловко, что так получилось…

— Ничего, — устало выдыхает женщина, — надеюсь, в следующий раз увижу тебя в одежде.

Уголки ее губ приподнимаются в подобие улыбки. Мне становится легче. Возможно, даже через какое-то время мы с ней сможем общаться как прежде. Все может быть.

Когда она выходит за дверь, Пашка сразу же хватает меня за талию и прижимает к себе. Низ живота клокочет, требует продолжения, бунтует, горит, плавится от желания. И это даже несмотря на пережитый стресс.

— Что же ты делаешь со мной, Суриков? — Качаю головой и затем охотно отвечаю на его поцелуй.

Наконец, мы размыкаем губы, и Пашка гладит меня большим пальцем по щеке.

— Ты же знаешь, я не хочу с ним общаться, — это он про отца, который оставил их с сестрой, когда обоим было по десять лет, — но пообещал маме. И чего я такой добрый стал в последнее время? Не знаешь?

Он буквально держит меня взглядом. Вот это силища. Я, кажется, даже не моргаю, а сердце опять скачет куда-то диким галопом.

— Потерпи уж. Вдруг он помирать собрался? Ой, прости. В смысле… Поговори с ним, выслушай, не груби. — Забираюсь пальцами в его волосы. — Отец ведь. Мне вот еще хуже. Я своего вообще никогда не знала.

Паша обнимает меня и гладит по спине:

— Прости.

— Ничего, привыкла. — Пожимаю плечами. — Его вроде и не существовало никогда.

— Мы… встретимся завтра? — Паша бросает взгляд за окно. — То есть сегодня уже.

— Ты хочешь? — Вижу, как его глаза плывут от желания.

— Еще спрашиваешь. — Прижимает меня к себе так крепко, словно боится потерять. Или просто хочет раздавить, что тоже возможно, когда испытываешь такие сильные чувства. — Я буду считать минуты до нашей встречи.

Целую его в нос, затем в щеку, скольжу ниже и впиваюсь в губы. Интересно, мы сегодня отлипнем друг от друга? Или срастемся, как два дерева, и нас придется отделять друг от друга бензопилой?

5

Паша

— Сынок, — тихо произносит мама, когда мы останавливаемся у нужного дома.

На самом деле перед нами старый трехэтажный барак, один из нескольких, оставшихся еще в центре города. Их обещали снести лет двадцать назад и с тех пор даже ни разу не ремонтировали.

Через приоткрытое окно в салон заползает сладковатый запах гнилья и помоев. На улице уже светло, но местные алкаши на лавочке и не думают прерывать веселье, начатое еще, вероятно, накануне.

— Мам, — поворачиваюсь к ней. Мы, наверное, первый раз за десять лет беседуем вот так, тихо и спокойно, и, что самое главное, глядя друг другу в глаза. — Я уже взрослый. Я — мужчина. Извини, что так получилось, но не нужно вот этого всего. Не стоит портить все своими нравоучениями.

Ее большие, красивые глаза слезятся.

— Ты для меня навсегда останешься мальчишкой… Пойми…

— Мам, все хорошо, — похлопываю ее по руке, — мы с Аней встречаемся. Я ее люблю, она — хорошая девушка. Тут не о чем волноваться.

— Какая же я, видимо, старая… — Она переводит взгляд на дом напротив. — Сами разберетесь. Ладно. Ты же все знаешь про контрац…

— Ма-а-ам! — Стону я, покрываясь краской с головы до пят, и вдруг понимаю, насколько беспечными мы с Аней были. Уставшие, пьяные, одурманенные друг другом. Мне не хотелось тратить время на поиски резинки, которая должна была лежать в кармане одних из джинсов. Неизвестно, которых именно. Секса у меня не было уже около месяца, так что соображал я тогда не башкой, а явно каким-то другим местом.

Распечатываю новую жвачку, закидываю в рот. Кажется, меня начинает долбить похмелье. Или совесть.

— Ладно, — мама нервно щелкает пальцами, и мне хочется обнять ее несмотря даже на то, что сержусь из-за отца. — Пойдем. Звонили его соседи, тянуть дальше нельзя. Ему нужно сдаваться в больницу, но он ждет своих детей, чтобы поговорить. Машу еле вызвонила, надеюсь, тоже приедет.

— Пошли. — Ворчу я, вылезая из машины.

— И, Паш… — Она выходит и закрывает за собой пассажирскую дверь. — Спасибо, что согласился.

— Угу, — киваю ей и направляюсь к подъезду.

Не будь этой неловкой, да что там, совершенно чудовищной ситуации, произошедшей с нами меньше часа назад, я ни за что бы не согласился прийти к отцу, который бросил нас десять лет назад, будто ненужную вещь. Мне даже слышать про него никогда не хотелось.

Сжимаю руки в кулаки, прохожу мимо компании алкашей, расположившихся с «фунфыриками» возле подъезда на лавочке. Смачно сплевываю в траву, едва почувствовав запах мочи и немытого тела.

— Есть щигаретка? — Говорит один из них, щуплый и помятый, в замызганной телогрейке, надетой на голое тело.

— Не курю, — выдавливаю я, бросая на него брезгливый взгляд.

— Щигаретка, — повторяет он, подаваясь в мою сторону. Тянет руку, пытаясь ухватить за рукав.

— Да не курю, б**дь, — выставляя вперед локоть, угрожающе рычу я.

— Паша, — просит мама.

Пропускаю ее вперед и иду следом.

— Может, двадщатка ещть? Или рублей дещять? — Слышится за спиной.

Еле сдерживаюсь, чтобы не обернуться и не выругаться. Жаль бедную мать, она в последнее время только и слышит от меня, что грубости.

Поднимаемся по скрипучим изгнившим ступеням. Дверь в нужную квартиру не заперта. Входим внутрь, там тихо. И я уже начинаю жалеть, что не курю. Хотя даже сигаретный дым не смог бы скрыть собой запахи тлена, сырости и кислого, полуразложившегося мусора, стоящие в помещении.

Обувь не снимаю. Мне не хочется ступать белыми носками на облупившийся пол, который, как догадываюсь, намывала не так давно моя же собственная мама. Все наши конфликты последних двух лет происходили из-за того, что она почти ежедневно ходила сюда, чтобы ухаживать, прибираться и кормить этого подонка.

Мама снимает туфли, вешает плащ на крючок и почти бежит в одну из комнат. Словно что-то чувствует.

— Жора! — Говорит она так жалобно, что у меня в душе все переворачивается.

Когда я подхожу к комнате, вижу, как мать склоняется над мужчиной, чтобы протереть ему платочком мокрый лоб. Заботливо, нежно. От увиденного перед глазами плывет туман. Больной выглядит, словно мумия. Худой, с выпирающими костями. Обтянутый бледно-желтой кожей старик, накрытый тоненьким одеялом.

Он кивает ей в знак благодарности и переводит взгляд на меня. Мне дурно. Хочу сделать шаг назад и вдруг вижу на полу большой эмалированный таз, наполненный густыми массами темно-бурого цвета. Едкий запах исходит именно оттуда. Догадываюсь, что это его рвота, и начинаю задыхаться. Словно вязну в снегу, ноги немеют, спина покрывается холодным потом. Стою.

Когда мама хватает таз и проносится мимо меня в ванную, отшатываюсь и ударяюсь плечом о косяк. Зачем она это делает? Зачем ухаживает за тем, кто поступил с ней по-сволочному? Ведь мы же были маленькими и почти беспомощными, когда он ушел. Бросил нас без средств к существованию и даже ни разу не поинтересовался дальнейшей судьбой собственных детей.

Перевожу взгляд на мужчину, он все так же смотрит на меня, не отрываясь. Будто не узнает. Не мудрено, я и сам не узнаю его. Не чувствую ничего, кроме отвращения. И брезгливости.

Делаю над собой усилие, подхожу ближе и сажусь на хлипкий стул, стоящий возле его кровати. Сглатываю, пытаясь протолкнуть вязкую слюну в пересохшее горло.

Гляжу на него и думаю только о том, что нужно пожалеть. Жалость. Вот что ты должен сейчас испытывать. Жалость. Жалость. Хотя бы немного жалости. Медленно выдыхаю, выпрямляю спину и собираюсь с мыслями.

— Привет, сынок. — Начинает он первым.

Его голос надтреснутый и слабый. Звучит не громче звука, с которым сминают в шарик кусок дешевой газетной бумаги. Руки дрожат, пытаясь оторваться от кровати и потянуться ко мне, но движение бессильно обрывается, так и не начавшись.

— Привет. — Произношу я тихо.

Кратко, сухо, по делу. Или что мне там еще нужно было ему сказать?

— Соскучился? — Спрашивает он.

Упаси Боже.

— Хм-м… — Мычу я и понимаю, что это был не вопрос. Это Он соскучился. Ну, конечно. — Еще бы. — Говорю я.

Осекаюсь. Пожалуй, сарказм не самое подходящее сейчас для общения с человеком, который обессилен и единственное, что может выдать, это таз, полный рвоты с кровью.

— Ты возмужал, — констатирует мужчина.

Киваю. Пытаюсь про себя произнести: «отец». Не выходит.

— Конечно. — Говорю твердо и уверенно. — Когда ты ушел, пришлось быстро становиться взрослым.

Стараюсь вести себя спокойно, говорить без ехидства и упрека. Не нужно взрываться. Хотя бы ради мамы. Нужно потерпеть.

— Прости. — Раздается ответ. — Так вышло.

Внутри меня будто включается фонтан из ненависти. Он брызжет в разные стороны. Кто-то невидимый добавляет напор, и яд всех сдерживаемых слов поливает меня самого изнутри. Молчу. Скрипя зубами, молчу. Жду, когда это закончится.

— Проси прощения у матери. Не у меня. — Произношу, чувствуя, что моя голова готова взорваться от напряжения. Смотрю на лежащего передо мной мужчину. У него все еще хватает сил не отводить от меня взгляд. — Да, я рос без отца. Но Маша. Она же — девочка. Лучше бы ты о ней подумал.

За спиной слышатся легкие шаги. Мама? Слушает наш разговор?

Не оборачиваюсь.

— Мне тогда были важны другие вещи. Я просто был глуп. — Видно, что ему трудно даются любые слова, не только эти. — Жизнь… сложная штука. Не все получается, как хочешь. Видишь, мне все вернулось.

Смотрю на него осуждающе, ничего не могу с собой поделать.

— Это твой выбор. — Вздыхаю я. — Ты сам выбирал. Жить или существовать. Ты… забрал у нас детство. — Замолкаю на несколько секунд, пытаясь унять дрожь в руках. Нужно выстоять. Это он сделал меня таким, способным выдержать многое. Он. Своим безразличием и предательством. — Но я могу сказать тебе спасибо. За то, что благодаря тебе осознал многие вещи, стал сильнее, тверже. — Руки сами поднимаются, указывая на него. — Посмотри, в кого ты превратился. Неужели нельзя было сделать над собой усилие и вернуться? Осознать, понять, что важнее? Что там было такого важного, чтобы не хотеть видеть своих детей? Женщины? Водка? И где они теперь? — Вытираю потные ладони о ткань джинсов. — Посмотри, как мать тебя любит. Возится с тобой. Другая бы давно плюнула.

— Я вашу маму люблю и всегда любил. — Человек на кровати дрожит, пытаясь приподняться, но тут же без сил опускается на подушки. Его лоб вновь покрывается крупными каплями пота. — Прости уже меня, сынок!

— Давно простил. — Складываю руки на груди, закрываюсь от него и всего мира одновременно. — Иначе бы не пришел. Я уже десять лет живу с этим. А время… оно же вроде как лечит. — Качаю головой. — Всю оставшуюся жизнь у меня перед глазами будет стоять твой пример.

— Я слишком поздно все осознал, — хрипит мужчина.

— Ты в свои годы мог быть здоровым мужиком. А теперь посмотри, на кого ты похож. — Хватаюсь за голову. — Что-то еще можно сделать? Операцию? Нет? — Раскидываю в стороны руки, словно ребенок, беспомощно и непонимающе. — Что, просто сидеть и вот так ждать конца?

Мужчина кашляет. Гулко, звонко.

— Уже ничего не сделаешь. — Хрипит, брызгая слюной. — Я понимаю это и принимаю.

— И что? — Мой голос неконтролируемо повышается. — Собрался вот так взять и умереть?

— Паша! — Раздается за моей спиной.

Оборачиваюсь и вижу сестру. На ней то же платье, что и на вечеринке, на плечи наброшена серая кофточка. Волосы забраны в хвост, глаза краснеют от слез. Смотрю на нее и вижу мать, молодую, красивую, которая в тридцать лет осталась одна. Она выглядела тогда не старше Машки.

И меня внезапно охватывает чудовищная злость. Я уже готов взорваться, облить его словесными помоями и уйти, как вдруг Маша подходит и вцепляется в меня, будто в спасательный круг.

Ее ручки такие маленькие, тоненькие. Плечи, подрагивающие от рыданий, хрупкие, они покрыты мурашками. Прижимаю ее ладони к своим плечам, и любовь маленькой девочки захлестывает меня, словно волна, несущая в себе покой и умиротворение.

Я сдержусь. Ради нее, ради мамы, ради нас всех. Буду выше этого, буду их защищать до самого конца. Буду мужчиной, которым не смог быть мой отец.

— Машенька… — шепчет больной, комкая простыню.

И Машку начинает бить настоящая дрожь. Глажу ее ладони. Едва ощутимо. Большими пальцами рук. Вот так мы и выживали, когда он ушел. Вот так. Держась друг за друга каждую секунду, помогая и заботясь. Нам не на кого было положиться, нам некому было помочь.

— Здравствуй… те… — Выдыхает сестра.

Поворачиваю к ней голову. Ее губы, предательски дрожа, сжимаются, чтобы не допустить нервного стука челюстей друг о друга. Слезы уже плотным потоком застилают глаза. Ладони сжимаются в кулаки.

Крепче сжимаю ее ладони, лежащие на моих плечах. Она должна знать, что я здесь. С ней. Поддерживаю как и всегда.

— Ты так похожа на маму…

От этих его слов меня вдруг начинает тошнить. Еле сдерживаюсь, чтобы не подойти и не встряхнуть этого человека как следует. Да если мы на кого-то походим, то только на него. Как можно ничего не чувствовать к детям, которые походят на тебя, словно отражение в зеркале?! Променять их на дешевых шлюх из подворотни, на возможность бухать, когда вздумается, сколько и где вздумается…

— Что мы можем сделать для тебя? — Вдруг тихо говорит сестра, будто выныривая из воды. Ее голос дрожит.

Дрожу и я, чувствуя, как она прижимается ко мне.

Нет, женщины в нашей семье слишком добры. Не смогу. Не смогу простить его никогда.

— Посиди со мной, — просит больной. — Поговори. Пока не приедут врачи.

Встаю, освобождая ей место и вижу краем глаза, что сестра не торопится взять его за руку. Иду прочь из комнаты, мне срочно нужен свежий воздух.

— У папы кровотечение, боюсь, это очень серьезно. Цирроз. — Произносит мама мне вдогонку. — Вам нужно успеть поговорить, пока его не увезли.

Голос мамы эхом отдается в ушах. Поговорить. Приедут врачи. Почему нельзя взять и просто сбежать отсюда? Бросить его, как он когда-то нас.

Захожу на кухню, подхожу к окну со старыми ссохшимися рамами, отворяю створку и выглядываю наружу. Окунаюсь в утренний воздух. Здесь, за окном, он не пахнет приближением смерти, чему я несказанно рад. Вдыхаю полной грудью, закрываю глаза. Вдруг ловлю себя на том, что бью кулаком по подоконнику, неистово, яростно, до боли в костяшках пальцев.

Вдруг в кармане вибрирует телефон. Достаю. На экране высвечивается: «Яра».

— Да, Ярик, привет. — Отвечаю я, стараясь дышать спокойно.

— Здорово, Паха! — Смеется он. — Как ты?

— Нормально.

— Круто ты вчера зажег.

— Хм… И не говори…

— Дело есть.

— Слушаю.

— Нужно поговорить с глазу на глаз. Придешь к нам на репу сегодня?

— Во сколько у вас репетиция?

— В семь, в «Авиаторе», студия 17.

— Постараюсь успеть. Что-то серьезное?

— Деловое предложение, приходи, перетрем.

— Окей… буду.

— Тогда счастливо!

— Пока.

Отключаюсь, собираюсь убрать телефон и вдруг вижу новый входящий вызов. От Димона. Ух…

— Да, — говорю я в трубку, стараясь держаться уверенно.

— Привет, — вздыхает собеседник.

— Здорово, Димон. Ты куда вчера пропал?

— Не спрашивай. — Его голос напряжен. Характерная хрипотца сменяется сиплостью простуженного горла. — Вы во сколько вчера уехали?

— Мы… — Оборачиваюсь, поднимаю глаза к потолку, пытаюсь найти на нем ответы, но их там нет. — Мы сразу после вас…

— Ясно. Какие-то м*дилы умудрились разнести мне весь дом. Батя с матушкой приехали и чуть волосы на заднице не рвали, так их бомбануло.

— Ох*еть.

— Да…

— Мы… сейчас у отца, ему совсем плохо. Освобожусь и приеду помочь тебе с уборкой, ладно?

— Не нужно. Сейчас приедет целая бригада. Отец вызвал. Скажи Маше, что заеду за ней, как освобожусь. Если батя не заберет у меня на хрен машину, телефон и все остальное. Думал, его порвет, когда он увидел лифчик на люстре.

— Ч-что? — Я попытался изобразить удивление.

— Это не самое страшное. Кто-то выжрал его коллекционное шампанское, побил посуду и нагадил в бассейн. Еще я нашел два косяка во дворе и успел спрятать, пока меня опять не подписали под торчка.

— Ничего себе…

— Только что приходил наш участковый, Василий Степаныч. Я подумал, что мне конец, но он, оказывается, пришел за фуражкой. Точнее приполз, помятый весь, велик свой, говорит, где-то потерял. Я даже узнал его не сразу. Сбили мы его фуражку с дерева палкой, он ее хвать и убежал. Не понимаю, он-то как у меня дома вчера оказался?

— Не знаю, — чешу лоб так сильно, будто это способно все исправить или хотя бы избавить меня от похмелья.

— Что за хрень здесь творилась? — Говорит он так громко, что у меня едва не закладывает уши. — Если найду виноватых, задушу своими собственными руками!

Анна

— Солнцева, скажи, что у тебя есть объяснение своему опозданию, — бросает на ходу Людмила Геннадьевна, управляющая нашим кафе, по пути в свой кабинет.

— Да, — мычу ей в ответ, бросаю сумку на стул, надеваю форму. — Мою кошку переехал поезд.

Женщина хмыкает.

— Думала, у тебя собака.

— Ага, — сразу нахожусь я, — теперь только она, родимая, и осталась.

— Как дела? — Спрашивает Юля, работница холодного цеха. Она работает с утра до обеда, потом на смену ей обычно приходит Машка.

Девушка стоит и аккуратно заворачивает толстенную тортилью, время от времени бросая на меня озадаченные взгляды. Оборачиваюсь и вижу на ее лбу мишень. Мое сознание рисует ее. Никогда не спрашивайте у опухшей не накрашенной женщины с утра, как ее дела. Слышите? Ни-ког-да!

— Да прекрасно. — Ворчу я, завязывая за спиной маленький передник. — Лучше не бывает.

Три часа сна. Адское похмелье. И приправленное чувством вины настроение. Что мне еще нужно было сказать?

Иду в зал. Благодарно киваю Рите, второму официанту — девушка героически взяла на себя заботу о моих столиках. Мы всегда выручаем друг друга, а еще я молчу, что она ворует. Хотя в кафе обычно воруют все, это нормально. И всем сходит с рук. Официанты воруют посуду, пепельницы, салфетки и прочую мелочь. Повара могут каждый день таскать домой самые отборные продукты. Сетками. Даже посудомойщица уносит после смены внушительный пакет с едой. А про руководство я вообще молчу. Те тащат деньги непосредственно из кассы.

Направляюсь к посетителям за первым столиком. Внимательно выслушиваю заказ и пожелания, записываю, стараясь ничего не упустить, зачитываю вслух. Все верно. Возвращаюсь на кухню, передаю чек поварам, обращаюсь к бариста с просьбой сварить два латтэ с корицей. Снова иду в зал.

Бывают такие смены, когда тебе удается единожды за весь день прижать свой зад. Ты довольный и счастливый выходишь во двор, садишься, раскуриваешь сигарету, делаешь затяжку и… облом. Тебя вызывают. Подхожу к столику и молю, чтобы сегодня все было по-другому. Принимаю заказ.

В работе официанта самое главное — быть «воздухом», обойтись без которого невозможно, но которого не видно. Можно не улыбаться, сохранять нейтральное выражение лица, болтать с коллегами, но при этом создавать видимость незаметности. Вот тут нужен особый талант, я вам скажу. Хотя бывают и исключения — клиенты, которым важно, чтобы их облизывали. Порхали вокруг них, окружая вниманием, угождали во всем и лебезили. Определить таких личностей — тоже нужна наблюдательность. Она приходит с опытом.

Обслужив все столики, облегченно выдыхаю. Бегу в туалет умыться. Все хорошо. Когда рассказывала посетителям состав блюда, меня чуть не вырвало. Надо же было столько вчера выпить. Не знаю уж, что было написано на моем лице, но, кажется, клиентов это не смутило. Они поблагодарили за обслуживание и даже похвалили рисунок на кофейной пенке.

Вытираю лицо и выхожу из уборной. Останавливаюсь в проходе, делаю вид, что изучаю «стоп-лист» на стене кухни. Крем-суп. Повторяю про себя. Крем-суп. Брррр. Голова отказывается работать. Все время думаю о Пашке. О том, как хорошо провели мы ночь, и о том, что произошло под утро. Чувствую, как трясутся руки. Улыбаюсь. Не могу не улыбаться. Наваждение какое-то.

Его мать видела меня голой. А мне смешно. Поворачиваюсь и вижу, как повар Лиля облизывает пальцы. Меня неотвратимо мутит. Женщина отворачивается к плите, а я стою и гадаю, куда она эти пальцы засунет потом. Прохожу мимо Юли, все еще испытующе поглядывающей на меня, и подмигиваю. Свое похмелье я обсуждать с ней точно не стану.

Выхожу в зал и замечаю за угловым столиком крупного мужчину с бородой.

— Эспрессо лунго шикарному мужчине за шестым столиком! — Кричу я через весь зал, подмигиваю бариста и возвращаюсь взглядом к посетителю. Он при виде меня сияет.

Вы знали, что у всех постоянных гостей есть прозвища? Например, Борщ, Двойной Бургер, Нос, Чивас или Пробник (потому что воняет сразу всеми новинками парфюмерной промышленности). Если вы бываете где-то часто, скорее всего, и у вас оно есть. Интересно, какое же?

Иду к улыбающемуся мужчине за шестым столиком, медленно открывающему ноутбук, лежащий перед ним. Вообще-то, когда приносят еду, нужно убирать лишнее со стола, но любимым клиентам прощают и не такое. Хорошим гостям всегда больше внимания. Таким всегда найду уютное местечко рядом с окном, попрошу кухню, чтобы постарались с заказом, лишний раз улыбнусь.

Но запомните, постоянных гостей любят только, если они оставляют чаевые. Тех, кто заказывает чашку кофе и сидит потом за столиком два часа, конечно, не выгонят. Но будут тихо ненавидеть.

К Камышеву это не относится. Совершенно. У меня к нему особая любовь.

6

Паша

Спускаюсь по ступенькам вниз, на цоколь. Это звучит странно, но семнадцатая студия прячется в самом настоящем подвале. Иду по коридору, ищу нужную дверь. Меня все еще не отпускает ситуация с отцом. Он в больнице, осталось ему не долго, мать ходит вся не своя, сестра весь день рыдает. Один я совершенно растерян. И забить на все это не могу, и горевать не получается. Вот же хрень…

Под ногами хрустит песок, этаж кажется мне совершенно необитаемым, воздух сырым. Оглядываю не обшитый потолок. Интересно, зачем для репетиций они используют такое помещение? Дешево и сердито? Наверняка, из-за этого.

Иду по тускло освещенному коридору, разглядывая таблички на дверях. Едва различимый вдали звук приближается, становясь все отчетливее. Следующий участок пути хорошо освещен, по стенам тянутся трубы отопления. Воздух здесь заметно суше и теплее. Прячу руки в карманы джинсов, нервно тереблю ключи от машины.

Оп, кажется, мне сюда. Поворачиваю.

Дверь в студию открыта. Передо мной небольшой предбанник. Так называемый чилаут с печеньками: маленький диванчик, забросанный одеждой, рядом столик с грязными кружками, на которых еще в прошлом году повесились засушенные чайные пакетики, электрический чайник, две бутылки с водой.

Размышляю, постучать или нет, несмело поднимаю руку, когда передо мной в дверном проеме вдруг возникает та самая, вчерашняя, блондинка с вечеринки. Сердце вскакивает и стучит у самого горла, дыхание сбивается. Ловко лавирую между ней и дверью, чтобы не свалить девчонку с ног, останавливаюсь, не готовый к тому, что окажусь так близко к ее лицу.

— Оп, — выдыхаю навстречу ее распахнутому взгляду, — привет!

Она молчит и с хитрым прищуром заглядывает в мои глаза. Мы стоим, будто разделенные невидимой стеной. В груди за секунду нарастает такое напряжение, что кажется, будто по венам течет не кровь, а ртуть, вязкая, густая.

Нет, конечно, нет. Это не из-за того, что мои глаза непостижимым магнитом тянет вниз, туда, куда катятся горошинки воды по ее коже. В широкий и чересчур откровенный вырез кофточки.

— Ну, привет, — вдруг отвечает девушка, отступая назад.

— Ты… как здесь? — Задаю я совершенно дурацкий вопрос.

Но она улыбается и понимающе кивает на просторное помещение позади нее:

— Это моя группа. Я — Леся. — Решительно протягивает мне ладонь.

— Помню, — улыбаюсь в ответ, пожимая ее.

Замечаю, что кожа ее рук невозможно-нежная, бархатистая, согревающая приятным теплом. Запястья тонкие, отчего кажутся хрупкими и изящными.

— Значит… — Делаю шаг внутрь. — Твоя группа?

— Моя, — на ее щеках появляются милые ямочки, — знакомься.

С трудом отрываю от нее взгляд. Передо мной просторное помещение, кирпичные стены окрашены в белый цвет, повсюду музыкальные инструменты, усилители, провода, колонки. Кровь начинает бурлить. Восторг… Вот что я сейчас ощущаю, завороженно разглядывая репетиционный зал — мою ожившую мечту. Не важно, для чего они пригласили меня сюда сегодня, мне кайфово от одного только взгляда на происходящее.

Незнакомый рыжий паренек подключает гитару к примочкам и усилителю. Кудрявый ударник настраивает рабочий барабан. Клавишник отрывается от синтезатора и поднимает взгляд на меня. Ярик!

— Здорово, братан! — Он выходит вперед и тянет руку.

Жму ее с каким-то особым усердием. До сих пор не верится, что я здесь.

— Это Майк, — раздается голос Леси.

Поворачиваюсь к рыжему пареньку с электрогитарой. Колкий взгляд недоверчивых синих глаз, челка, густой волной падающая на лоб, рот, изогнутый в недоверчивую ухмылку. Мы жмем руки, но меня не покидает ощущение, что я его напрягаю.

— А это Никита. — Мурлычет девушка, подталкивая меня к барабанщику, который, поглядывая на нас, молча закрепляет железо на стойках. — Картавый Ник, если быть точнее.

— Иди в баню! — Парень запускает в нее пакетом с чипсами. Девушка умело уворачивается. Он улыбается, пожимая мою руку.

Рукопожатие выходит крепким. Да он и сам здоровяк: мощные плечи, рост выше среднего, прикольная майка с гориллами, очки в красной оправе и целая грива русых кудряшек почти до плеч. Не легкая бы небритость и не дюжая фигура, из-за этих волос принял бы его за девчонку.

— Садись, — Ник, добродушно улыбаясь, указывает мне на стул. — Сейчас мы почекаемся, и сыграешь.

Послушно сажусь, раздумывая, о чем это он. Сыграю? Я? На чем? Меня что, не петь позвали?

Мои мысли прерывает Леся, настраивающая микрофон. Она что-то напевает себе под нос, затем прочищает горло и пробует петь уже в микрофон. Сижу на крутящемся стуле и не могу не поворачиваться туда-сюда. Для меня здесь все в новинку, все непривычное, но погружение в такую атмосферу сродни волшебству.

Девушка встает на цыпочки и присаживается прямо на полированный стол. От моего взгляда не ускользают цветные татуировки чуть ниже линии джинсовых шорт — два огромных черепа: один в очках с пальмами, другой с ромашками в зияющих пустотой глазницах. Вызывающе, но, надо признаться, красиво.

Удивленно поднимаю брови и тут же замечаю, что мой интерес замечен. Она подмигивает мне и медленно закидывает одну ногу на другую. Чувствую некоторое смущение и облизываю пересохшие губы. Растущее внутри чувство напряжения медленно, но верно концентрируется ниже пояса. Черт! Вполне нормальная мужская реакция, но не тогда, когда у тебя только появилась девушка. И не просто девушка, а та, о которой ты так долго мечтал.

Пытаюсь взять себя в руки, но когда рука Леси сжимается на основании микрофона, мне становится жутко стыдно за те мысли, что моментально приходят в голову. Отвлекает меня от этого зрелища лишь взвывшая вдруг гитара Майка и его же испытующий взгляд из-под челки. Парень либо не в духе, либо намеревается содрать с меня кожу одними глазами. Откидываюсь на спинку стула и концентрируюсь на музыке.

Наконец, ребята начинают играть вместе какую-то композицию. Звучит просто круто. Меня накрывает волной музыки, захлестывает незримой энергией, заставляя гореть огнем скованные мышцы и разгоняя кровь по венам.

— Че, не так нужно? — Сердито смотрит Майк.

— Глухо звучит, — говорит Ник, прерываясь. Чешет наконечником барабанной палочки спину. — Сделай-ка пожирнее, что ли.

Пока гитарист возится, Леся расправляет спину, замирает у микрофона, будто собираясь с духом, и начинает негромко напевать:

Когда ты уйдешь,

Забрезжит рассвет.

Мечтаешь исчезнуть?

Но выбора нет.

Ее голос мягкий, тягучий, словно карамель. Обволакивающий своей необыкновенной сладостью. Он действует на меня, будто парализующий газ — прибивает к стулу, заставляет сознание тонуть, погружаясь в дымку из слов. Она словно делает что-то противозаконное своими губами, что-то запретное. Не поет, а мурлыкает, щекочет, поглаживает, подчиняет своей воле.

Далее вступает Майк с электрогитарой, сразу, будто интуитивно, создавая созвучие с партией солистки, а Ник отзывается неспешным, но глубоким и проникновенным барабанным ритмом. Звук нарастает. Клавишные наполняют мелодию фактурой. Для органичной ритм-секции группе не хватает лишь бас-гитары, но томный бархатистый голос исправляет и это:

Ты снова вернешься

В обитель греха.

Попробовал раз,

Пропал навсегда.

Барабанная установка словно взрывается, накрывая нас лавиной из звуков, гитара подхватывает, переливы клавишных взмывают в воздух яркими искрами, а девушка впивается в микрофон, будто боясь задохнуться, и спрашивает:

Милый, скажи,

Тебе плохо от моей любви?

Смотрит на меня, дожидается барабанной партии и почти кричит:

Никуда не деться-я-я -

Я-я-я-я — яд в твоей крови!

Сижу потрясенный. Чем? Не знаю сам. Тем, что не понял, что это было. Может, сеанс гипноза? Магия? Но острое чувство, тлеющее во мне угольками, шепчет: хочу. Хочу так же. Срочно. Немедленно! Да, да, да, да!

Ребята играют еще пару композиций, а я сижу, не возражая даже тому, если они исполнят сейчас весь свой сет-лист. Песни на русском, песни на английском, каверы. Больше инди-попа. Да, я уже влюблен в этот жанр, в его неповторимый стиль.

— Бери, — возвращая меня к реальности, восклицает девушка.

И я будто выпрыгиваю из душного шкафа.

— Что? Где?

Она смотрит на меня, как на несмышленого юнца и смеется, облизывая накрашенные красным губы.

— Гитару. — Указывает на элегантный черный футляр в руках вошедшего незнакомца.

Кто он? Часто моргаю, глядя на крепко сбитого невысоко паренька, стоящего передо мной. Кисть его левой руки перемотана бинтами, глаза приветливо улыбаются, губы сжаты в упрямую тонкую линию.

— Боря, — представляется он, передавая инструмент, и пожимает мою ладонь освободившейся рукой.

— БОрис Бритва! — Ржет Ник из-за установки.

— Пошел в жопу, — отзывается парень и показывает ему средний палец. — Из-за того, что я разрезал запястье, не нужно на меня цеплять навечно это тупое погоняло, понял?

— А что, Угол лучше, что ли? — Усмехается Майк.

— Пошел ты на хрен, — обиженно ворчит Боря и показывает «фак» и рыжему тоже.

Прикольное прозвище, — отмечаю про себя. А, нет. Не прикольное. Прочищаю горло. Угол — значит тупой.

Ставлю футляр на колени. Что там? Интересно. Воображение рисует запредельные Хэтфилдовскую ESP или Fender. Но так ведь не бывает. Открываю, подбадриваемый ребятами, и чувствую настоящий азарт. Передо мной гладкая, блестящая, отражающая блики света, Gibson. Мечта. Совершенство! Феерия!

— Сыграешь нам? — Говорит Майк, дерзкой интонацией бросая вызов.

— На басухе? — Удивляюсь я. — Так я на электрогитаре играю. И это еще громко сказано. Так, бряцаю.

— Да брось, — смеется Ярик, пробираясь к нам. — Мы тебя вчера видели.

Он хлопает меня по плечу.

— Если на электро умеешь, на басу тем более сыграешь, — поддерживает Ник.

Они все стоят вокруг меня и ждут. Вот черт!

Я ж не трус. Беру инструмент в руки. Обхожу погремушки Ника, насаживаю гитару на провод. Смогу-не смогу? Пытаюсь незаметно смахнуть пот со лба, вытираю ладони о джинсы.

Главное же не гитара, а руки. Значит, можно попробовать. Физически ощущаю, как трусятся поджилки.

— Подождите, — устраиваю ее удобнее на руке, пробую, — привыкнуть же надо.

Начинаю наигрывать, подтягиваю струны, снова играю. Не хотелось бы стать басистом, которого держат для того, чтобы подносить пиво гитаристу. Нужно разрушать стереотипы. Пытаюсь играть одну мелодию, потом другую, замечаю, как Майк меня убавляет, недовольно поглядывая. Выгляжу, наверное, как дурак.

— Слух есть, парень смышленый, — заключает Ярик, возвращаясь за инструмент. — Попробуем сыграть что-нибудь?

По моей спине катятся ледяные капли.

— Мы играем, а ты подстраивайся, — насмешливо кидает Майк, заставляя меня в панике хвататься за гитару.

Легко сказать! Я же не профессиональный музыкант. И рад бы доказать им обратное, но откуда ж взяться таким навыкам? Вот же ж вашу мать… Нервничаю, косясь на наглого самоуверенного рыжего. Начнет сейчас наигрывать на своем эльфийском, попробуй подыграй ему. Придурок. В таком напряженном состоянии я не способен даже сообразить, как сделать туалетную бумагу из лопуха.

— Просто почувствуй ритм, — словно утешая, шепчет Леся.

Ее рука мягко ложится на мое плечо, нос приятно щекочет сладкий цветочный аромат ее духов. Девушка идет и добавляет басов на комбике.

— Играй просто и не парься, — говорит Боря, усаживаясь на мой стул. — Но не низко… и не медленно.

Начинаем играть. Их партии словно выточены, доведены до блеска и сыграны между собой. Чувствую себя обезьяной с гранатой. Пытаюсь не налажать, но, кажется, только порчу все. Так продолжается около часа. К перерыву у меня начинает получаться все лучше и лучше. А вот футболку, в которой я пришел, можно выжимать или выкидывать.

Играю. Играю! Играю!!! Я — скоростной маньяк. Бацаю так, что трупы в морге оживают. Все ребята, за исключением Майка, улыбаются. У него, видимо, паралич лицевых мышц. Либо парень проглотил швабру. Мне все равно, гитара становится продолжением моих рук.

— Сможешь это сыграть? — Майк протягивает мне листы бумаги, когда мы заканчиваем.

— Запросто, — отвечаю, не глядя. Опускаю глаза на ноты. — Нужно только выучить.

Не зря ж я в музыкалке учился. На балалаечника…

— В общем, дело такое. — Вступает Леся, усаживаясь напротив меня и закидывая ногу на ногу. — Через три дня нам нужно выезжать — выступаем на фестивале в Сочи. Без басиста мы, ясен пень, никуда не поедем. Если ты согласен, мы тебя берем. Боря тебя поднатаскает, раз уж он так прокосячился с рукой.

— Да, блин, — стонет Боря, — я же не специально! Вы достали!

— Раз уж прокосячился, — не оборачиваясь, повторяет девушка. Ее взгляд скользит по моим рукам, все еще сжимающим чужую гитару. — Будет с тобой заниматься. Я дам вам ключ от студии. У тебя трое суток. Общие репы каждый день вечером. По два-три часа. Каждый дома учит свои партии, здесь сыгрываемся, прогоняем весь сет-лист, отыгрывая каждую песню несколько раз. Если встречаются ошибки, отрабатываем, исправляем нюансы.

— Понял, — кивнул я.

— На фестивале исполняем одну композицию. Далее едем на «оупен» в Адлер, там уже три. Акцент на репах будем делать на них, так что не переживай. Ник, — она поворачивается к ударнику, — слаженность ритм-секции на тебе, ок? Отрабатывайте. Бас и барабаны, в особенности бочка, должны звучать, как единый организм. — Короткий взгляд на гитариста. — Чистый ли звук, нет ли ненужной грязи и шума — это у нас к Майку, у него идеальный слух. Можешь смело довериться ему, на первых порах он подскажет.

Вряд ли. Парень все еще глядит на меня волком.

— Приходи в хорошем настроении, — взгляд из-под полуприкрытых ресниц девушки словно забирается мне под кожу, — это важно уже для меня. Я всех вас чувствую, и мне важно не отвлекаться на такие мелочи.

— Я могу подумать? — Вдруг спрашиваю я.

И это заставляет ее глаза широко распахнуться. Кто-то из парней хохочет. Майк, громко выругавшись, обращается ко мне:

— С тобой все в порядке, парень? — Он хмурит брови. — Такие предложения на дороге не валяются. Ты должен быть счастлив. Тем более сможешь выступить на одной сцене с такими мэтрами, как Халерий Блевоньтев, Коля Баксов…

— Квас Михайлов, — подхватывает Ярик.

Мое лицо, наверное, выглядит сейчас, как сморщенный урюк, отчего они тут же начинают ржать как кони.

— Задрали, — выдыхает Леся, устало качая головой. Она поправляет кофточку. Теперь через вырез видна крутая ложбинка меж ее грудей. — Хэдлайнер мероприятия — сам Джон Н., тебе говорит что-нибудь это имя?

В моей голове будто переключается невидимый переключатель. Говорит ли мне что-нибудь имя Джона Н.? Да вы верно шутите! Я готов сутками насиловать эту гитару ради возможности выступить с ним на одной сцене. И Леся, кажется, понимает меня без слов.

— Вот и отлично. Предлагаю провести небольшой джем-сейшн. — Она встает и направляется к микрофону, не торопясь и плавно двигая бедрами. — Ритм-секция задает ритм и основной грув, остальные подхватывают. М?

— Поехали! — Смеется Ник, хватая палочки.

Анна

Я с разбегу падаю на стул напротив. Официанты не должны так делать никогда, но с каких это пор меня волнуют такие мелочи? Особенно когда речь идет об особенных посетителях. Таких, как Павел Юрьевич Камышев, известный писатель.

Когда он появился здесь впервые, никто из нас и не думал, что хмурый мужчина с густой растительностью на лице пишет книги. Он выглядел грустным, даже потерянным. Пришел однажды утром, заказал чашку кофе и уставился в окно. Долго смотрел вдаль, словно размышляя о чем-то, и делал пометки в блокноте.

В общем-то, ничего необычного. Но сердце подсказывало мне, что этот человек сильно печалился о чем-то. Он будто совершенно один в незнакомом городе, его никто не ждет, поэтому торопиться ему некуда. С того дня мужчина стал приходить каждый день, и это заинтересовало меня еще сильнее.

Тот же задумчивый взгляд, небольшой блокнот с заложенной между страниц ручкой и чашка крепкого кофе, успевающая остыть, пока ее хозяин разглядывает через окно крыши соседних домов, прохожих и солнечные зайчики на стекле. На вторую неделю я не выдержала, подошла и предложила заменить его остывший кофе на свежий. Вместо этого он просто назвал меня по имени.

— Аня, — тихо спросил мужчина, потирая висок, — как ты думаешь, что чувствует женщина, перед которой мужчина встает на колени?

— Эээ… — Растерялась я, опустив руки. Проследила за его взглядом, устремленным на бейджик на моей груди. Вот откуда странный клиент узнал мое имя. — С…смотря, для каких целей? Вы перед кем-то виноваты?

Тогда я в первый раз увидела его добродушную улыбку и усталые темно-зеленые глаза, блестящие от застывших в них слез.

— Это для книги. — Хрипло ответил мужчина.

— Вы пишете книги?

— Да.

— О чем?

— Фантастика. Постап. Боевик.

— Кровь, кишки, мясо, убийства?

Он усмехнулся.

— Вроде того.

— Так что там с вашим героем?

— Он любит. — Мужчина сжал губы. — И встает на колени, чтобы поцеловать свою любимую в живот.

Я пожала плечами.

— Мужчины не простят вам этой сцены.

В его взгляде было понимание.

— А женщины?

— Они полюбят вас еще сильнее. — Улыбнулась я. — Это как… как почувствовать себя богиней.

Он сделал пометку в блокноте.

— По-вашему это не унизительно для мужчины?

— Что? — Я рассмеялась. — Знаю одного мужчину, которому унизительно покупать цветы своей женщине и нести их в руках по улице. Только это уже клиника. Диагноз. А встать на колени… Это мечта. Что в любви и мечте может быть унизительного? Покажите мне эту сцену.

— Я… еще не написал ее.

— Тогда обязательно пишите.

— Так вы думаете, это не испортит хардкорно-брутальную книгу?

— Нет. — Я медленно опустилась на стул напротив него. — Добавьте побольше мата в разные сцены, больше перестрелок, шлюх и выпивки, тогда угодите всем.

Мужчина улыбнулся. Его глаза просветлели.

— Интересно.

— С вас потом автограф. — Достала свой блокнот. — А теперь давайте чем-нибудь накормим вас, надоело смотреть, как вы изводите себя каждый день.

— Почему вы думаете, что извожу?

— Я — наблюдательная. У меня работа такая. — Оглядела его. — Густая борода, давно нуждающаяся в соответствующем уходе, мятая рубашка, никогда не звонящий телефон, сидите один, подолгу, ссутулившись. Вероятно, вы одиноки. И с каждым днем худеете все сильнее. Если не взять себя в руки, через год будете выглядеть на пятьдесят.

— Думаете?

— Знаю. — Кивнула я. — Вам лет тридцать пять, не больше. Ведь так? Если умыть, почистить, причесать, сможете потянуть на тридцать. — Выдохнула. — Простите, иногда я бываю слишком грубой, но ничего не могу с собой поделать.

— Без обид. — Он долго молчал, боясь потревожить тишину зала. — Чем вы собираетесь меня накормить?

И с того дня мы общались практически каждый день. Я призналась Павлу, что однажды тоже пробовала писать. Пятьдесят страниц заметок официанта. Он уговорил меня показать их ему, потом долго смеялся и даже похвалил мой стиль.

«Ошибки — это все ерунда, тебя не должны сильно волновать опечатки, читать-то не тебе. — Подмигнул. — К тому же в издательствах над текстом работают соответствующие специалисты. Думаешь, я пишу идеально? — Камышев потрепал меня по плечу. — Нет. Ты — автор, вот, что я вижу. И если захочешь, сможешь написать в любом жанре».

Я тогда посмеялась и побежала в магазин, где скупила все его книги. Читала ночами запоем и ставила галочки на полях в самых интересных местах. Теперь Камышев приходил к нам почти каждое утро, пил кофе, завтракал, работал на ноутбуке, и никто из персонала не смел сбивать его с мыслей. В обед мы обычно вместе выходили на крыльцо, болтали о том и о сем. Он курил трубку, я жаловалась ему на маму, начальницу, учебу и на жизнь. Павел давал мне советы и затем уходил на работу в газету.

Наше общение всегда было теплым и оставалось чисто дружеским, хотя в такого мужчину трудно было не влюбиться. Сильный, крепкий, суровый. Просто Камышев воспринимал меня исключительно, как ребенка, а я с благодарностью принимала от него ту отеческую заботу, которой не знала с самого своего рождения.

Зимой он дописал ту самую книгу (в которую вписал любовную линию) и, ожидая ответа издательства, охотно принялся за новый сталкерский боевик. Некоторая смена жанра спасла его от депрессии из-за неудачного романа, который писатель закрутил весной с девушкой-врачом. А мои щедрые слова поддержки, очень надеюсь, не дали углубиться его личностному кризису.

— Как поживает моя акула пера? — Барабаню пальцами по столешнице.

— Скорее дятел клавиатуры, — усмехается Павел, отодвигая в сторону ноутбук. — Все хорошо.

— Да?

Кивает.

— Правда.

Его грустный взгляд переворачивает мне душу. Нет, нужно срочно свести его с кем-то или помирить с бывшей женой.

— Как выходные? Повеселился?

Камышев кашляет.

— Спал.

— Не ври-и-и. Наверное, познакомился с кем-нибудь?

— Нет. Это не для меня. Я устал.

Одновременно поворачиваемся и смотрим в окно, обратив внимание на прохожую. Перед нами по залитой лучами мостовой медленно проплывает полураздетая красотка. Юбка еле прикрывает то, что предназначена прикрывать. Каблуки высотой с Эйфелеву башню, очки на пол-лица.

— Хороша, — смеюсь я.

Камышев закрывает лицо руками.

— Что ж вы, женщины, с собой делаете! Едва жарко стало, все повылезли. — Он наваливается на спинку стула и смотрит на меня. — Иду сейчас, значит, читаю найденную на развале «Корабли и сражения» и «Сепультуру» так себе православно слушаю. На остановке трамвайной встал, закурил папиросину, башкой своей глупой деревенской мотаю, десять лет в городе, все никак к бабам городским не привыкну. И вижу… Истинный крест, глаз лег, аки на птицу-павлина заморскую. Ибо какая-то цветная разлетайка с платок носовой у нее титьки прикрывала, да вся в стразах.

— Не могу, — сползаю со стула, смеясь. От его историй у меня всегда слезы из глаз. — Перестань…

— Стоит павой, загорелая. Правда, весит килограмм на двадцать больше, чем надо. Но модная. Из бриджев полужопья торчат, пузо вперед яичком. Ногти бирюзовые на ногах, палец с колечком, а ногти прямо асфальт шкрябают. И тут смотрю… Божечки! Там, где одна складка на другую заходит на животе, понимаешь, торчит из них цепочка и спускается вниз. Вот, думаю, до чего бес человека доводит.

— Ну тебя! Все! — Вытираю слезы от смеха. Вспоминаю, сколько раз он мне самой делал замечания по поводу одежды. — Как мне теперь людей обслуживать?

— А ты чего такая помятая сегодня? — Вдруг спрашивает Павел.

— Ох, — мое лицо моментально становится ярко-малиновым. — Мы это, с моим Пашкой… В общем… — Заламываю руки. — Вместе теперь.

— Поздравляю! Ну, наконец-то! — Камышев протягивает свою огромную ладонь и жмет мне руку. — Давно тебе пора было успокоиться.

— Думаешь?

— Да. — Он поглаживает большим пальцем свою ухоженную бороду с едва заметными сединками. — Женщина — тоже книга. Смотрят многие, приобретает один.

— Ага. Или как в библиотеке. — Смеюсь я. — Такая яркая и интересная, что пошла по рукам!

— Нет. — Павел смеется. — Очень рад за тебя. Правда. Он — как раз то, что тебе нужно. Чтобы мозги на место встали.

— Спаси-и-ибо! — Почти ложусь на стол, сжимая его руки.

— Кстати. — Он хмурится. — Ты прочитала?

Выпрямляюсь. Очень важный момент. Неделю назад он давал мне черновик своей новой книги.

— Да. — Говорю тихо. — Потрясающе… как обычно. Но есть Но.

— Крис?

— Ага. Она. — Смущаюсь я, критик из меня так себе. — Ну… не может быть женщина просто сукой. Адской сукой, которая мочит всех из одной только жажды убивать. Думаю, ты должен дать ей историю. Должна быть драма, из-за которой ее жизнь перевернулась. Что-то же должно было превратить ее в зверя? Иначе, не верю… — Мои плечи виновато опускаются. — Знаю, что ты вряд ли станешь менять, но все же…

— Тащи завтрак, — машет на меня рукой, прогоняя, словно назойливую муху.

Улыбаюсь, встаю и иду на кухню. У нас с ним так всегда. Я не могу не сказать, а он не обижается, но долго переваривает и ворчит. Не знаю, как бы я жила, если бы на меня постоянно сыпалось столько критики, как на него. Книга ведь не пятитысячная купюра, чтобы всем нравиться. А мнение, — оно, как известно, как и дырка в заднице, — у каждого свое.

Паша

Быстро переодеваюсь, целую растерянную маму в щеку, хватаю толстовку, ключи и выбегаю из квартиры. Спускаюсь быстро: адреналин еще кипит в крови, даря чувство полета. Перепрыгиваю сразу через три ступеньки, преодолевая последние лестничные пролеты в считанные секунды.

Прыгаю в машину, завожу мотор, трясу головой — волосы после душа еще сырые, но сохнут значительно быстрее, чем прежде. Они теперь короткие. С новой стрижкой жить стало определенно удобнее. Да. И никаких запар с расческой по утрам.

На светофоре шарю по карманам, достаю и пересчитываю деньги. Ну, просто зашибись. Две пятисотенных и одна жалкая мятая сотка. Хорошо хоть они есть. Починил на днях соседу катализатор, тот был забит всякой фигней. Пробил сетку ломом, почистил, поставил обратно и отправил его потом к электрику исправить ошибку. Сэкономил мужику целую кучу денег, потратил три часа, а взял за работу всего полторы тысячи. И то вперед.

Не пустил бы меня дядя Артем в свой автосервис, не заработал бы и этого. Ну как Артем, вообще, его зовут Аракел, но у местных армян почему-то принято брать себе русские имена. В их окружении полной Василиев, Степанов и даже один Потап водится, который на самом деле Пахратур. Веселые ребята, душевные — что есть, то есть.

Убираю деньги обратно, нервно давлю на газ. Да уж, с такими деньгами в кармане не разгуляешься. Не то, что угостить девушку ужином в приличном месте, тут даже не на всякое завшивелое кафе хватит. Придется импровизировать. Наугощались мы с ней уже вчера. Притом знатно.

От мыслей о предстоящем разговоре с Димоном неприятно сосет под ложечкой. Лучше сразу признаться во всем, все равно найдется тот, кто выложит ему все на блюдечке. А так, я сознаюсь, что сам разбил посуду и выпил шампанское — глядишь, не убьет. Все лучше, чем Ане отдуваться одной за ту пирамиду из фужеров, которую она бабахнула. Хотя девчонка, конечно, просто поразила меня.

Всегда казалось, что ее делано-отвязное поведение продиктовано желанием казаться веселой и быть в центре внимания. По сравнению с той же Лесей, которую я оценил как «пойдет-на-раз-но-не-мое», Солнцева всегда казалась мне потенциально способной на серьезные отношения. Иначе, зачем мне все это? Телку на одну ночь можно найти в любой момент, вообще без проблем, а так, чтобы захватывало дух, чтобы реально тянуло к человеку — такого у меня еще не бывало ни с кем, кроме нее.

Хотя о чем ты, парень? Перед тобой шанс, за который можно, нет, просто необходимо уцепиться, если ты адекватный, здравомыслящий человек. Это же цель, к которой ты даже боялся идти. Потому что таким ребятам, как ты, никогда не предлагают таких щедрых возможностей. Разве что в сказке.

Пусть это всего лишь одно выступление. Пусть не знаю, найдется ли для меня в группе место после фестиваля. Но разве могу я отказаться от хоть и туманной, но перспективы? Могу?

Волна стыда вдруг появляется из ниоткуда и накрывает меня с ушами. Аня! Аня…

Она останется здесь одна. Между нами неизвестно что, но это что-то мне почему-то необычайно дорого. И совершенно не хочется теперь выбирать между ней и призрачной возможностью быть музыкантом. Можно отказаться от предложения. Можно всю жизнь крутить гайки в сервисе, пока пальцы не станут похожими на сосиски и не будут перекрывать своей толщиной все шесть струн. Можно даже до старости делать вид, что ты не просрал однажды такой подарок судьбы.

Но ведь Аня… тоже подарок. Нужно просто поговорить с ней. Просто обсудить. Если мы все еще вместе. Вчера было весело, не спорю, но что если все так вышло только потому, что мы были пьяны? Нужно срочно посмотреть ей в глаза, там точно должны быть ответы на все вопросы.

Глаза никогда не лгут.

Мы найдем выход, обязательно отыщем его. Перед нами сотни дорог, тысячи возможностей, а мы запутались там, где нужно радоваться каждой минуте, проведенной вместе.

Я запутался. Сейчас она появится и все расставит по местам. Лучше ее нет. Моя Аня…

Останавливаюсь у ее дома, ворошу пальцами волосы, на секунду прикрываю веки, выдыхаю. Мы вместе придумаем, как лучше поступить, раз уж я сам не могу решить. Или…

Долго смотрю на небо, медленно и едва заметно покрывающееся ковром из звезд. Дай мне знак, а? Эй, чувак, где ты там? Который всеми нами управляет, словно фигурками на шахматной доске. Спрятался за тучу? Сидишь там. Или где твой кабинет? Покажись.

Улыбаюсь сам себе, выхожу на освещенную фонарями улицу, ощущая предвкушение долгожданной встречи, покалывающее в висках и нетерпеливо щекочущее подушечки пальцев. Закрываю дверцу, разворачиваюсь и застываю вдруг, как вкопанный. Мимо идет мальчишка лет тринадцати с гитарой за спиной и наушниками в ушах и что-то напевает себе под нос. Сдерживаю дыхание, глядя, как он проходит рядом со мной и удаляется прочь по тротуару.

Да, скажи мне кто в его возрасте: что бы ты выбрал женщину или мечту, точно покрутил бы у виска. Конечно, мечту. Возможность. Синюю птицу счастья. Карьеру, если даже это будет одним шансом из тысячи. Если будет даже крохотная, почти ничтожная, надежда на успех.

Черт… Как же сохранить и то, и другое? Возможно ли?

Анна

Почему из всех парней мне достался этот? Почему не тупоголовый качок с интеллектом хомячка? Почему он так нравится мне? Совершенно дикий, безбашенный… сильный. Одновременно преданный и чуткий. Такой разный. С подобным мужчиной не пройдут прежние фокусы, они с ним и в голову-то не придут. Вот я попала, все, мне конец…

Смотрю в окно. За стеклом клубится темнота, опускаясь на усталый город черным плащом, сплетается в причудливые узоры фонарей, в яркие отсветы витрин, напоминает о тяжелом дыхании приближающейся ночи. Вижу подъехавшую Пашкину трахому, накидываю кофту и выхожу из дома, тихонько прикрыв за собой дверь, чтобы избежать ненужных объяснений с матерью. У нас с ней в последнее время не выходит спокойных разговоров, одни разборки с предъявлением взаимных претензий и перебрасыванием друг в друга старых обид.

Спускаюсь по ступеням и неожиданно встречаю Пашку на выходе из подъезда, в дверях, точнее буквально впрыгиваю в его объятия, оставляя за спиной ненужные сомнения. Как же мы посмотрим друг другу в глаза? Как будем вести себя? Что чувствуем? Все мимо. Потому что мы здесь, мы уже касаемся друг друга, и это мгновение застывает вместе с нами в воздухе, вплетаясь в наши души тонкой лентой зарождающегося чувства.

Кажется, в этот момент я лучше узнаю себя. Понимаю, какой могу и хочу быть. Лишь бы только рядом с ним. Его цепкие руки обвивают мою талию, обнимают за шею. Наши рты соприкасаются, сразу и безошибочно найдя друг друга, мы целуемся. Долго, дико, страстно.

Тону в любимом запахе, чувствуя, как сильные пальцы нежно сжимают кожу на моей спине, забираясь без моего ведома под футболку, оставляя там дорожки из гусиной кожи. Мечтаю, чтобы там же оказались и его губы. На мне. Везде.

Вспоминаю, что мы стоим вдвоем под светом фонаря, возле подъезда, у всех на виду. Крепко прижимаюсь к нему и затем ослабляю хватку. Глажу плечи, поднимаюсь выше, осторожно скольжу ногтями по шее, вытягивая сладостный стон из его губ. Ощущаю, как парень буквально дрожит всем телом. И там, внизу, тоже чувствую сильное напряжение, возвращающее меня мыслями в прошлую ночь. Слегка отстраняюсь, провожу пальцем по груди, останавливаясь на пирсинге в соске. Это заставляет Пашку оторваться от моих губ и засмеяться.

— Что ты там ищешь? — Хохочет он.

— Интересно, оно все еще там? — Нащупываю. — Да-а-а, оно там.

Его взгляд, полный страсти, обрушивается на меня, как подмытый водой берег. Глаза блестят в мягком свете фонарей безудержным огнем, пылают от желания.

— Понравилось? — Спрашивает Паша, имея в виду колечко.

Останавливаюсь глазами на его крепкой груди.

— Мне все вчера понравилось, — отвечаю, имея в виду что-то другое, совершенно конкретное.

И Пашка тут же понимает, о чем я.

— Поехали! — Вдруг тянет меня за руку к машине.

Послушно следую за ним, мечтая, чтобы то место, куда он меня везет, не оказалось рестораном потому, что единственное, о чем я сейчас мечтаю, это быть с ним наедине. В тишине. И без света.

7

Паша

По пути на пляж мы заезжаем в маленькую, спрятавшуюся среди старых советских пятиэтажек, забегаловку. Аня сидит в машине и ждет, пока я покупаю все необходимое. Расплачиваюсь с молоденькой продавщицей, слегка улыбаюсь в ответ на ее недвусмысленное подмигивание и спешу обратно. Нужно успеть доехать, пока пирожки не остыли, а лимонад не согрелся. Бросаю покупки на заднее сидение, целую Аню в губы и завожу автомобиль.

Всю дорогу любуюсь тонкими линиями ее рук, изящными лодыжками, выхваченными моим взглядом из темноты салона. Любуюсь ногами, до колена прикрытыми белой юбкой и ниже обутыми в грубые короткие сапоги. Интересное сочетание, мне нравится. Как и ее улыбка, манящая, просто сводящая с ума. Как и волосы, в которые небрежно вплетены несколько тонких косичек. Идеальный разгильдяйский образ, утонченно-хулиганский и неистово-скромный одновременно.

Когда мы останавливаемся посреди пустынного пляжа, Аня вытягивает шею. Будто не верит своим глазам. Потом смотрит на меня вопросительно, словно недоумевает: «Какого такого черта мы здесь делаем?». Когда глохнет мотор, она выскакивает из машины и впивается взглядом в длинную полоску воды, тянущуюся вдоль песчаного берега. Долго любуется тихими волнами, ласково лижущими берег.

— Я ужасно расстроена, что ты привез меня сюда, — вдруг выдает она.

— Правда? — Спрашиваю, опуская руки.

— Нет.

Улыбка на ее губах вдруг зажигается, переливаясь чистым жемчугом в свете луны, и гаснет, обращаясь в хитрую ухмылку. Солнцева нагибается, сдергивает с ног сапоги и бросает в меня. Один больно прилетает в плечо, другой успеваю поймать на лету возле самого носа. Девчонка с хохотом срывается с места и бежит к воде.

— Я тебя достану! — Кричу ей, швыряя сапоги на коврик под водительским сидением.

— Он меня достанет! — Заливается смехом Аня.

— Поймаю!

— Поймает! Аха-ха! — Хихикает, уже вздымая носком изящной ножки сотни водяных брызг.

Подлетаю к ней, хватаю, удивляясь тому, какая она маленькая и легкая, ловко закидываю на плечо, и быстро мчусь по кромке берега. Почти лечу, не замечая, как ноги тонут в мокром песке. Ускоряюсь еще и еще, едва только услышав, что она начинает громко визжать. Перекидываю ее за спину, позволяя удобнее обхватить мою шею руками.

Сладкий запах абрикоса, исходящий от ее волос, щекочет ноздри. Звонкий девичий смех ласкает слух. Такую невозможно обидеть, такую нельзя не любить. Ее нельзя променять на кого-то другого или что-то другое, нельзя забыть. Тащу свою добычу к машине и усаживаю прямо на капот. Аня разочарованно стонет и ложится на спину в знак протеста. Вытягивает ноги, закладывает одну на другую, заставляя подол юбки немного приподняться, и молча любуется звездами.

Достаю из машины пакет с горячими пирожками, упаковку салфеток и две бутылки с лимонадом, с которых мелкими капельками стекает конденсат. Ставлю вес это на капот, запрыгиваю и располагаюсь рядом. Аня садится, разглядывает содержимое пакета и недоумевающе сверлит меня взглядом:

— Беляши?

— Да.

— Хм. Лимонад?

— Ага. — Достаю несколько салфеток, самый пузатый ароматный беляш и протягиваю ей. — Элитного шампанского мы уже вчера попили, сегодня на ужин меню попроще.

— Хорошо, — ничуть, кажется, не расстраивается она, принимая из моих рук пирожок и откусывая здоровенный кусок.

Секунда, две, и из ее уст вырывается неприличный стон, годящийся разве что для взрослых фильмов. Затем еще один и еще. Неудивительно. Хрустящая корочка, внутри нежнейшая мякоть, обжигающий сок и вкусное свежее мясо. Пальчики оближешь!

Открываю лимонад и, дождавшись, когда она прожует, протягиваю ей.

— Воткинский лимонад. Такой продают только в одном магазине города. Дефицитная вещь, но он того стоит.

— М? — Удивляется она, принимая из моих рук бутылку. — Не слышала про такой.

Сейчас все вопросы отпадут. Ну же… Да! Контрольный в голову. Ледяная сладость, обжигающая язык десятками мелких пузырьков, свежесть, остающаяся на губах и требующая ее слизнуть. Немедленно. Что я и делаю, припадая к ее рту лишь на долю секунду.

Мне хорошо, мне так спокойно с ней. Здесь. Под луной. У реки, которая тихим шелестом волн, мерцающими в ней малиновыми огоньками звезд, словно облегчает душу. Мерцает, уютно-прозрачная и умиротворенная, успокаивая нас.

— Советуют покупать лимонад только в стеклянной таре… — начинает Аня.

— Я люблю тебя, — одновременно с ней говорю я.

И девушка вдруг замирает, вцепившись в стекло бутылки, как в спасательный круг. Смотрит на меня, будто гипнотизирует. Долго-долго. Я боюсь даже улыбнуться. Сглатываю, понимая, что все испортил, что больше шанса не будет. Понимая, что она сейчас сбежит. Вытираю пальцы о салфетку и молчу.

Но в ее глазах нет страха. Нет отторжения, злобы, брезгливости. Она просто разглядывает меня, и я не удерживаюсь от того, чтобы тоже смотреть на нее. Так же открыто и смело. Стараюсь запомнить каждую черточку милого сердцу лица, запомнить то волнение, которое рождается в моей душе при взгляде на него. Ту радость, которая выплескивается наружу, едва я замечаю улыбку на открытом лице.

Аня склоняет голову набок и проводит тыльной стороной ладони по моей щеке. Медленно, нежно, едва касаясь. Заставляя меня закрыть глаза и податься в сторону ее прикосновения, будто кота, жаждущего ласки хозяйки. Ее рука застывает на моем лице чуть дольше положенного.

— Лимонада? — Вдруг спрашивает она в тишине.

Открываю глаза.

— Давай.

— С пирожком? — Хитро прищуриваясь, говорит она.

— Нет. — Выдыхаю я, отставляя бутылку в сторону. — С тобой.

Она первой касается моих губ, и мы будто летим вместе в пропасть. Быстро, отчаянно, жадно.

Анна

Когда я падаю в его объятия, бутылка лимонада, стоящая на капоте, сильно шатается, угрожая упасть, но все же остается стоять, точно по стойке смирно. Там же остаются пирожки, салфетки, разлетевшиеся по песку от легкого дуновения ветра, и моя кофта.

Мы падаем вниз, прямо на песок, даже не убедившись, одни ли мы на пляже или в окрестности бродит кто-то еще. Машина надежно укрывает нас со стороны берега, но со стороны реки мы совершенно обнажены. Во всех смыслах. Волнение уже переливается через край. Подо мной лишь белая юбка, надо мной Паша, лихорадочно сдирающий с себя футболку.

Дрожу всем телом, глубоко вдыхая влажный вечерний воздух. Взгляд торопливо шарит по его груди, рельефным мышцам, татуировке на плече в виде черепа со змеей, выползающей из его пустой глазницы и тянущейся вдоль ключиц. Завораживающе пугающее зрелище. Скольжу взглядом по пирсингу в соске — оно как венчальное кольцо для меня, соединившее наши судьбы. И именно сейчас мне дико хорошо от того, что все произошло ровно так, как произошло.

Иначе мы не были бы вместе. Никогда.

Больше никаких но. Никаких сомнений, отсрочек, колебаний. Есть только мы, и ничто не помешает нам стать одним целым. Навсегда.

Когда мой рот приоткрывается, чтобы произнести слова любви, Пашка наклоняется и разводит мои губы своим языком. Целует меня порывисто и требовательно, заставляя отвечать ему с удвоенной силой. Мне больше не страшно. Смущение отступает. Тревоги уходят на второй план, остаются лишь ощущения.

Его губы смыкаются, затем размыкаются снова, язык соприкасается с кончиком моего языка. Во рту сладкий вкус лимонада и надвигающейся грозы. Все о чем я думаю, это Он. Мои руки на его теле, бурлящем от желания. Его грудь на моей груди.

Целую его яростно, прижимаясь решительнее и крепче. Целую до тех пор, пока не чувствую, что одних поцелуев нам уже недостаточно. Запускаю пальцы в его волосы, ощущая требовательные ладони на своих бедрах. Закрываю глаза и тону в нашем слиянии. Извиваюсь, словно умоляя, пока, наконец, не чувствую его в себе. Да. Мысли замирают, с губ срывается стон.

Когда он вытягивается на мне, начиная двигаться все быстрее и быстрее, мои руки скользят по его бокам, впиваются в спину, массируют бедра. Я задыхаюсь и тону, позволяя ему слизывать пот с моего лица и губ. Сцеловывать мои нечаянные вздохи. Понимаю, что почти кричу, но мне дико хорошо, как никогда еще не было прежде.

Когда его шумное дыхание касается моего лица, чувствую, как напряглись все мышцы. Мысленно прошу его не останавливаться, но он и не собирается: яростно вбивает меня в песок, вынуждая из последних сил прижаться к его твердым мускулам на животе, обхватить за талию, впиться ногтями в спину.

Впервые мне не нужно ничего высчитывать математически. Не нужно думать, выжидая удобный момент, чтобы напрячься, натягивая носки ног в попытке поймать высшую точку наслаждения. Чтобы кончить. Я возбуждена настолько, что кончаю практически моментально. Многократно. Ярко. Громко.

Жар внутри меня продолжает пульсировать, течь желанием и не отпускает даже тогда, когда он через минуту падает на меня сверху и осторожно перекатывается, чтобы не раздавить. Потом мы долго лежим, опьяненные друг другом, и таращимся в звездное небо, словно переживая внутри себя случившееся раз за разом. Блаженствуем. Перебираем пятками мокрый песок, улыбаемся и гладим друг друга.

— Есть предложение, — наконец, произносит он отрывисто и хрипло.

— Какое?

— Нужно повторить.

Меня не нужно уговаривать. Поднимаюсь, залезаю на него сверху, и вижу, что да, пожалуй, он готов. И еще как…

Паша

Просыпаюсь от того, что сестра с разбегу запрыгивает ко мне на кровать, ложится поверх одеяла и душит. Ее руки удавкой сжимаются на моей шее. Наверняка, она и не ставит себе цель придушить меня, просто чересчур сильно проявляет проснувшиеся вдруг братские чувства.

Рычу сквозь сон, дергаю плечом, пытаясь ослабить ее хватку. Бессильно стону. Машка наваливается на меня всем телом и давит.

— Задушишь, — ворчу я, разлепляя веки. — Раздавишь…

— И тебе доброе утро, Суриков! — Капкан ее рук, наконец-то, разжимается, позволяя мне вздохнуть полной грудью.

— Чего это у тебя хорошее настроение с утра?

Ложусь на спину. Подозрительно щурюсь.

— Я просто пришла сказать, что ты так пел тогда на вечеринке… — она кладет мне голову на грудь и замирает, — в общем, я тобой горжусь. Прости, что с опозданием, но хвалю, определенно хвалю!

— Спасибо.

— И еще я рада за вас с Аней. Все-таки ты — лучший из всех парней, что ей попадались. Раньше не замечала, но сейчас просто уверена.

Смотрю, как она забавно морщит носик, и улыбаюсь.

— Неужели ты это говоришь?

— Сама в шоке!

— Как у вас дела… с Димой? — Все-таки решаюсь спросить я. Какая-то часть меня все еще бунтует против того, что сестренка начала встречаться с ним без моего ведома.

Маша хихикает. Приподнимаю голову, чтобы убедиться — она покраснела, как переспелый помидор.

— У нас будет кафе.

— Это как?

— Я ухожу с работы, мы с Димой вместе будем заниматься развитием нового кафе, которое отдал ему отец. Оно было убыточным, так что нам придется полностью переделать концепцию, отремонтировать и запустить его, уже как новый брэнд.

— А какая у тебя роль во всем этом?

— Я — генератор идей. Буду руководить процессом переделки, а потом и самим кафе.

Прочищаю горло, молчу. Хорошо-то оно все, хорошо, да не очень.

— А не боишься, что все выйдет так, что ты поможешь Диме поставить бизнес на ноги, а потом вы разойдетесь? — Глажу ее по волосам, замечаю, как сестра напряглась всем телом. — Останешься потом ни с чем, без работы. Бывает, даже супруги не доверяют друг другу до конца, а вы… встречаетесь-то всего-ничего.

Машка смотрит на меня, упрямо дуя губы.

— Я — большая девочка, Паша. И нет, он так со мной не поступит.

Напускаю на себя виноватый вид.

— Ты же знаешь, я не мог не сказать.

— Знаю.

— Еще хотел спросить.

— Говори.

Она приподнимается и смотрит на меня.

— Я что, такой вот совсем ужасный, да?

Меня поражает, насколько взрослой она сейчас смотрится. Изменилась, да. Но в чем конкретно? Кажется, ее глаза светятся каким-то неподдельным счастьем, искренним, светлым. Это удивительно, но во взгляде Димы я видел то же самое. Похоже, есть чувства, которые делают нас лучше. Проверено, кстати, на себе.

— Нет, — неуверенно отвечает сестра. — Не ужасный.

— Почему ты тогда не рассказала мне про этого мудака?

— Ты… про Игоря?

— Да. — Руки при звуке его имени сами сжимаются в кулаки. — Это я должен был вломить ему там, а не Дима. И не на вечеринке, а еще год назад, когда у вас… все это произошло.

Она тяжело падает обратно на мою грудь.

— Я не могла. Мне… было стыдно.

— Перед кем? Передо мной? Да мы с тобой девять месяцев вместе в одной утробе провели — нашла, кого стыдиться.

— Перестань, — Маша затихает, будто собирается с мыслями, — Паша, мне даже сейчас трудно понять, как так вышло. Он… просто… начал раздевать меня, положил… и… потом у меня не оказалось сил сопротивляться.

Чувствую, как ярость, закипающая в крови, начинает буквально бить по вискам. Стараюсь вложить все свои эмоции не в негатив, а в утешении сестры. Глажу ее по волосам, по спине и рукам, ощущаю себя уродом, который даже не заметил, что ей было невыносимо тяжело. Не спросил, не успокоил, не помог, не защитил ее честь. Когда же я перестану быть таким дебилом? А, главное, как?

— Еще никуда не уехал, а уже обосрался, — смеется Боря, пытаясь хмурить для вида свои широкие брови.

Мы сидим в студии уже второй час, а меня все еще колбасит так, что не могу собраться. Всего несколько дней остается на репетиции и сборы, а еще столько всего нужно выучить на зубок. И тут этот мандраж, так некстати. Гитара не слушается, она пытается прыгать, как стрекоза, в моих дрожащих потных ладонях. Пробую снова и снова. Еще и еще.

— Давай сделаем перерыв. — Боря отбирает у меня свой инструмент, кладет на колонку и направляется в предбанник.

— Хорошо, — мне уже начинает казаться, что внутри все горит из-за страха, а не от изжоги.

Парень неспешно разливает горячий чай по чашкам, бросает в обе по два кубика сахара, размешивает коричневой от чайного налета ложкой.

— Так, значит, говоришь, Леся здесь у вас главная? — Спрашиваю я.

Боря разглядывает меня, ехидно прищуриваясь:

— Не говори, что запал на нее.

Смущение моментально заливает мое лицо. Как он мог, вообще, такое подумать?

— Нет, — пожимаю плечами, — просто показалось, что все решения принимает она.

— Да, — спокойно отвечает Борян, запрыгивая на край дивана, и берет кружку с горячим чаем. — Мы здесь все — подкаблучники. — Он ждет моей реакции и смеется. Вижу, что говорит это на полном серьезе. — У нас не было группы. Мы все играли отдельно, кто где. Леся подобрала каждого из нас для себя лично и создала коллектив. Не хватало только электрика. Долго приглядывалась к Майку и, наконец, переманила к нам. Кто-кто, а уж она умеет уговаривать, поверь мне.

— Она сама пишет песни?

— Да. И на гитаре играет. Иногда на концертах использует акустику со звукоснимателем, но в основном сейчас пишет тексты, а Майк уже подбирает аккорды, создает мелодии. Он как чертов Брайан Мэй, все что-то мастерит, модифицирует, чтобы гитара давала нужный звук.

— Они с Лесей вместе? — По-детски наивно спрашиваю я.

Боря присвистывает в попытке вызвать во мне смущение.

— А говоришь, не запал!

— Нет!

Он хитро подмигивает. В умении корчить роже этому парню, похоже, нет равных.

— Нет, не вместе. Но все знают, что он хотел бы этого. Иначе не перешел бы к нам от самого Каспаряна.

— Вау, — потрясенно киваю головой. Не знаю, кем нужно быть, чтобы уйти от одного из основателей «Кино» и «Ю-Питер», известного гитарного аса и талантливейшего наставника. Амбициозным идиотом или влюбленным дураком?

— Именно, — будто читая мои мысли, протягивает Боря. — Так что все благодаря Лесе. Она — уникум, настоящий талант. Сначала пела под псевдонимом Lesssi, потом создала свою группу. Без нее нам было бы не пробиться, реально тебе говорю. А так у нас появился свой стиль, имидж, новые песни на английском и название «The Diverse», мы стали развиваться, дела пошли в гору. Предложение выступить на фестивале — тоже ее заслуга. Так что с Лесей теперь никто не спорит.

Меня передергивает от приторности чая. Даже сопли в носу слипаются.

— То есть вам не обидно, что вы лишь оттеняете ее?

— Почему? — Боря кажется искренне удивленным. — Я рад любой возможности играть. А уж если творчество «Дайверсов» кому-то интересно, то вдвойне.

— Интересно.

Он встает, ставит пустую чашку на стол и зевает.

— Все, что я тебе сейчас сказал… Имей в виду, я не признаю это даже под пытками. Мы тут типа все равны, и все такое.

— Ну, да. Да.

Я отставляю недопитый чай, иду, беру гитару и принимаюсь за яйцедробительные риффы. Представляю себя Ньюстедом и от усердия даже выпячиваю нижнюю губу, вынуждая сидящего рядом Борю таращить на меня глаза и удивленно чесать репу. Когда заканчиваю, мысли вновь возвращаются ко вчерашнему разговору с Аней.

— Ну… — Она ненадолго прячет глаза. Мы стоим возле двери в ее квартиру. — Работа в кафешке тоже явно не моя мечта. Может, что-то из этого и выйдет… Тебе стоит поехать…

— Если ты не хочешь, я не поеду. — Сжимаю ее ладони, медленно вдыхаю запах влажных волос.

— Всего десять дней… Это ведь не так много… Мне как раз нужно будет решить проблемы с долгами по учебе.

— Отпускаешь?

Ее лицо прижимается к моей шее.

— Буду рада, если у тебя все получится. Съезди, попробуй, а что делать дальше — решим.

Подхватываю ее на руки и кружу. Как же хорошо, что она так легко согласилась!

Анна

Что? Что?! Какого черта?!

Пытаюсь себя успокоить, но паника не отступает. Мы только начали встречаться, мне хочется круглые сутки проводить вместе, быть единоличной владелицей всего его свободного времени и его самого, а он говорит: всего десять дней. Как? Как?!

Целых, мать их, десять дней! Да это как десять лет в разлуке. Почти то же самое. И почему только нельзя впасть в добровольный анабиоз? Помахать ручкой, уснуть и проснуться лишь, когда он вернется.

Даже не верю, что еще пару дней назад боялась этих отношений, передозировки его вниманием и вывернутой наизнанку души. Теперь стою у дверей своей квартиры с кровоточащим сердцем, говорю ему одними глазами: «на, бери», а он, запечатлев на моих губах жадный поцелуй, просто уходит. И будто издеваясь, еще машет рукой на прощание.

Хочется сказать: «возьми меня с собой», но не могу. Язык не поворачивается. Выглядеть тупой ревнивой дурой, тащиться за ним, как собачонка, надоедать… И заставить остаться я тоже не в силах. Это было бы несправедливо. Он не простит мне, что отобрала у него мечту. Может, даже не заикнется, но в душе не простит.

Захожу в квартиру. Мама еще не спит. А это плохо. Плохо не только потому, что мне, возможно, будут читать нотации, а еще и потому, что она, вероятнее всего, не одна. Так и есть: в прихожей стоят внушительные сандалеты, размера этак сорок шестого. Со стертыми подошвами и давно нуждающиеся в хорошей порции крема для обуви.

Значит, это он. Этот тип опять приперся. Ненавижу его. Терпеть не могу.

А вот и недостаток номер два: если ты растешь без отца — мама постоянно пытается наладить свою личную жизнь, всякий раз, как оказывается в итоге, неудачно. А недостаток номер один — это собственно то, что ты растешь без отца. Из него и вытекают все остальные минусы. В том числе и этот наглый тип, что развалился сейчас на диване в нашей гостиной.

По телевизору, очевидно, идет какое-то шоу: слышны музыка, смех и аплодисменты. Свет в гостиной приглушен. Краем глаза замечаю стоящие на столе откупоренную бутылку вина и два бокала.

— Аня, поздоровайся с Робертом! — Кричит мама, когда я пытаюсь незаметно просочиться в свою комнату.

Разворачиваюсь и медленно бреду к дверному проему.

— Привет, — произношу неохотно и еле слышно.

Этот боров расселся, подложив под свою жирную задницу несколько мягких подушечек в цветастых икеевских чехлах. Напоминание: никогда не ложиться больше на них лицом. Опасно для жизни и здоровья.

— Не привет, а здравствуйте, — учительским тоном поучает мама.

Она держит спину прямо и наклоняет голову так, чтобы казаться строже, но мне все равно не страшно. Думаю только о том, правда ли он лапает ее, закрывшись в спальне. Вот этими сальными пальцами-сосисками. И целует своими мерзкими губами, вечно блестящими, масляными, будто он только что вылизал трехлитровую банку из-под топленого жира.

— З-здрасьте, — выплевываю я, оглядывая его с ног до головы. Брезгливо, словно склизкую гусеницу.

Мне стыдно. Но не за то, как я себя веду, а за то, как мама стелется перед этим мужчиной. Как ведет себя, лебезит, как она фальшиво хихикает, реагируя на его бородатые анекдоты и тупые шуточки. Не узнаю ее совершенно.

Этот козел сразу мне не понравился. А уж когда мне «посчастливилось» однажды повстречать его на кухне за завтраком (в мамином халате на голое тело), пьющим утренний чай и требующим на обед «шанежки да с молочком», решила, что, как минимум, стану его игнорировать.

Я не против маминого счастья, нет. Просто не понимаю: неужели она не достойна чего-то лучшего, чем этот пройдоха? Который ко всему прочему еще и женат (доказательств нет, но я и так вижу его насквозь). Неужели мой отец был хуже вот этого жиро*ба? Вряд ли. Трудно судить по мне — я вылитая мама, но генетика не врет: из-за чего бы они не расстались, в моих венах не течет и капли крови от жирного ушлепка, подобного этому.

— Как дела? — Мычит он, беззастенчиво разглядывая мои растрепавшиеся волосы и мятую, испачканную песком белую юбку.

Его взгляд настойчиво скользит по моим ногам, задерживается на бедрах, пробегает по платью и упирается в декольте. Моментально ловлю движение его грудной клетки, когда он замечает, что я без лифчика под тонким топом, и вздыхает. Когда Роберт оценивающе оглаживает взглядом мои выделяющиеся из-под ткани соски, резко закрываюсь кофтой.

— Да о*уенно! — Говорю, еле сдерживаясь, чтобы не плюнуть ему в лицо, разворачиваюсь и бегу в свою комнату.

С силой хлопаю дверью. Через секунду появляется взбешенная мама. Она не утруждается даже прикрыть за собой дверь и шипит:

— Ты что себе позволяешь?!

Поворачиваюсь к ней.

— А ты? — Подхожу ближе и говорю шепотом. — Да он меня скоро глазами сожрет! Мне тупо страшно находиться дома, когда он здесь.

— Как тебе не стыдно? — Вскипает мама. — Ведешь себя, как… как малолетняя… Вырядилась специально, а потом обвиняешь человека не весть в чем!

— Ох, — выдыхаю я, пытаясь переварить услышанное. Теперь я еще и виновата. — Мама, неужели ты настолько слепа?

Ее лицо искажает гримаса ярости.

— Я научу тебя уважать старших! — Тяжело дыша, она разглядывает меня и, наконец, тычет пальцем прямо в лицо. — Двадцать лет, ни хрена в голове! Или ты берешься за ум или ищи себе квартиру. Все ясно?!

— Да запросто!

— Сидишь у меня на шее да еще и задницей вертишь перед… перед всяким, кто придет! Имей уважение к собственной матери! Возьмись за учебу, наконец. Не пойми чем занимаешься вместо того, чтобы образование получать.

Мне кажется, что комната сжимается, потолок падает на меня сверху. Дышать становится тяжелее. Никогда еще она так не разговаривала со мной. Признаю, я перегнула палку… Но мне за нее же и обидно! А она вот так.

— Мам, я же работаю. — Пытаясь смягчить тон разговора, произношу я и сажусь на кровать.

— Работаешь? Что-то не видно! Если ты что-то и зарабатываешь, то тратишь на шмотки, косметику и… — Мама вскидывает руки. — И гулянки! Я же от тебя и копейки никогда не видела!

— Значит, в этом дело? Тебе просто нужна помощь? Так и сказала бы.

— Такая… корова выросла… — Задыхаясь от чувств, произносит она и сама, кажется, пугается сказанного. — И ничего от тебя не дождешься! — Пытаясь не расплакаться, мама закрывает лицо руками и направляется к двери. — Неблагодарная!

— Мам, — пробую остановить ее я, — мам, это же не ты! Что с тобой? Это из-за него ты себя так ведешь? Он так влияет, да? Скажи. Ведь нам было лучше вдвоем, без него. Ты же можешь найти себе кого-то лучше, зачем тащить в дом говно, которое случайно прилипло к подошве?

Мама застывает, открыв рот, и таращится на меня:

— Ты перешла все границы, Анна! Ищи себе квартиру, поняла?

Внутри будто все обрывается. Да, я не права. Но она ведь тоже хороша, пляшет под его дудочку. Это Роберт должен уйти, а не я. Он должен свалить к чертовой матери!

— Ты меня выгоняешь? — Тихо спрашиваю я.

— Или плати свою долю квартплаты.

Мое лицо застилает серой пылью. Не сразу удается понять, что это слезы, застывшие в глазах и мешающие видеть. Очертания мамы расплываются все сильнее.

— Его идея? — Опуская руки, спрашиваю я.

— Я все сказала!

И дверь с треском захлопывается прямо перед моим носом.

8

Паша

Жду, пока Аня примет душ. Ее очередь. Мы только что вернулись из спортзала. Знаю, странный способ провести вместе последний вечер перед предстоящей разлукой, но у меня абонемент, и Солнцева не разрешила пропустить посещение. Строгая, но что поделаешь. Так приятно ей подчиниться, аж скулы сводит от удовольствия.

В моих руках акустическая гитара. Старая, та, что служит мне верой и правдой уже больше восьми лет. Та, что десятки раз становилась утешением, успокаивала, исцеляла, всегда готова была выслушать и ретранслировать мои чувства в окружающий мир. Струны отталкиваются от пальцев и звенят в привычном ритме старой песни:

Стоп. Невозможно.

И в тысячный раз.

Пытаюсь согреться

В холодном мире без нас.

Где руки чужие

Обнимают в ночи,

Я все еще жду.

Отзовись, не молчи.

Сам не замечаю, что уже пою вслух. Выдыхаю. Попытка переключиться на что-то другое накрывается медным тазом — в голове все еще играет песня, которую мы на репе прогоняли раз за разом. Песня Леси. В ней что-то личное, не иначе. Даже с практически шедевральным исполнением всех наших партий, все решает ее голос. И слова. Выстраданные, идущие будто прямо от сердца. Так можно исполнять что-то такое, что пережил сам, что однажды испытал на себе.

Во время каждого исполнения мне сегодня казалось, что она повернется, и я увижу слезы на ее лице. Взмах волос, последний аккорд, поза, позволяющая взгляду свободно скользить по изгибам ее тела, и вот она поворачивается и… широко улыбается. И так каждый раз. Не тени грусти на уверенном лице, ни намека на тоску. Похоже, эти слова мало что значили для нее, либо были частью того, что она уже пережила и отпустила. Не знаю.

Уверяя себя, что у меня к этой девушке лишь профессиональный интерес музыканта, пытаюсь наигрывать ту самую мелодию.

Она не боится остаться одна.

Как воздух ему, а тебе не нужна.

Он — тихая гавань, ты — ночи без сна.

Он верный навеки, ты рюмку до дна.

Он дал ей все, но закрывая глаза

[Это словно проклятие]

Она видит, видит, видит…. тебя.

{И припев:}

Она устала и не ждет тебя,

Не ждет твое «прости»,

Но если ты узнаешь, что она несчастлива,

Придешь ее спасти?

В ушах тихим звоном льется ее голос. Перед глазами картина, как Леся медленно двигается по сцене и выдыхает в микрофон, словно обращаясь к кому-то конкретному:

И я всегда буду звать одного тебя,

Ждать одного тебя….

Прижимаю к себе гитару, останавливаюсь. По крайней мере, получилось похоже. Это же просто рай — вот так перекладывать свои чувства на ноты, вплетать в аккорды, заключать в слова и иметь возможность делиться со всем миром. Просто потрясающе!

И песня — отпад.

Я вдруг замираю. В дверях стоит Аня. Из одежды на ней только широченная улыбка. Сияющая и смелая. Передо мной девушка-мечта. Она поднимает руку и отводит от лица прядь мокрых волос, хитро сверкает глазами, манит пальчиком.

Похоже, мой взгляд выдает меня с головой. Ангел на моем левом плече завороженно следит за каждым движением, Демон на правом шепчет, что нужно скорее попробовать ее на вкус. Мне хочется присвистнуть, но вместо этого я затихаю. Просто смотрю на нее, не зная, что делать дальше.

— То есть, ты больше не боишься, что моя мама явится в самый неподходящий момент? — Наконец, выдаю я, продолжая жадно разглядывать все выпуклости на ее теле.

Взгляд любуется линией талии и бедер, плавной, покатой. По ней просто необходимо пройтись ладонью, потом языком. Остановиться и, улучив момент, шлепнуть по упругой заднице, да так, чтобы непременно остался красный отпечаток на коже. А потом на ее неожиданный вскрик ответить грубым поцелуем и настойчивыми домогательствами. И только утолив свой голод, вновь можно будет возвращаться к нежностям.

— По-моему здесь нет ничего нового для твоей мамы, — она проводит пальчиком по животу, скользит вниз, — она все это уже видела. — Смеется. — Но я на всякий случай закрыла дверь на цепочку.

Подмигивает, беззастенчиво повышая градус напряжения.

Когда Аня начинает движение в мою сторону, ощущаю сильное давление — плоть уже с силой упирается в корпус гитары. Приятно, когда твое тело живет своей жизнью, а у тебя вдруг появляется отличная возможность применить эту особенность на деле.

Вздыхаю, когда она подходит и резко вырывает из моих рук гитару, бросает ее на край дивана и садится на меня сверху. Чувствую ее жар и влагу, касаюсь их ладонями, впиваюсь пальцами в бедра, прижимаю девчонку к себе и жадно пью ее поцелуи.

Нам хочется большего, прямо сейчас, и мы это получим. Не раз, уверяю вас, мои друзья, не раз и не два. Сегодня я очень голоден… Очень…

Анна

— Я уже начинаю немного жалеть, что ты уезжаешь. — Говорю я, надевая очки. — На словах это все казалось чем-то далеким и несерьезным. Даже не верится.

Старая, гремящая на каждой кочке, восьмерка мчит нас к центральной площади. Настойчивые лучи утреннего солнца упрямо продираются сквозь облака и разбегаются цветными бликами по лобовому стеклу.

— Так еще не поздно, поехали со мной? — Предлагает он, поворачивая руль. — В микроавтобусе еще, кажется, оставалась пара свободных мест.

— Нет, Павлик, — намеренно дразню я, зная, как Сурикова раздражает такое обращение, — в конце недели мне пересдавать зачеты. Да и квартирку нужно подыскать. Или комнату. Придется нам все-таки потерпеть.

Открываю бутылку минералки и пью большими глотками. Мне хочется, чтобы он предложил мне съехаться, жить вместе, но Пашка молчит. Мы оба знаем, что это слишком рано. Он, наверняка, боится, что это все испортит, что своим предложением может напугать меня. Я, в свою очередь, боюсь спугнуть его. Нам просто чертовски хорошо вместе, и лучшим решением будет затащить его в свою новую квартиру и никогда не выпускать.

Пусть все само собой сложится. Черт, такое ощущение, что едет крыша. Только и думаю, как бы его скорее увидеть, в каком темном углу зажать, чтобы накинуться и долго терзать. Надеюсь, это излечимо…

Мы останавливаемся у автобуса, Пашка глушит мотор и передает ключи от машины мне. Сжимает с силой волосы на моем затылке, притягивает к себе и целует так, что внутри у меня все начинает гореть.

— Пойдем, — он берет с заднего сидения сумку и выходит.

Спешу за ним. Во рту у меня все еще остается привкус его губ, а на лице тонкий, едва ощутимый аромат пены для бритья. Пашка берет меня за руку и ведет к группе ребят, стоящих у входа.

— Привет! — Приветствует он улыбающихся парней и обращается ко мне. — Аня, знакомься, это Ник. Майк. Боря. Ярика ты знаешь.

Мы жмем друг другу руки. Я с интересом разглядываю ребят: они все такие разные, но вместе смотрятся на удивление органично. Вот что значит команда.

— Это моя Аня, — поясняет Паша, привлекая меня к себе. — А это Леся.

Кто?

Удивленно поворачиваю голову и мгновенно теряю дар речи. Сначала из автобуса появляются они. Ноги. Мать моя женщина… Да такими ногами только земли голливудские топтать! Длинные, крепкие, такие ладные и точеные, что, увидь их кукла Барби, точно бы удавилась. Они длятся и длятся, переходя в совершенно безумные татуировки с черепами и категорически бодрый зад, еле прикрытый короткими джинсовыми шортиками с рваными краями. Извините, слов других нет. Это просто издевательство! За что?

Вот с этой силиконовой… ох, ты ж Божья матерь всецарица, отрада всех грешников! Лучше бы мне ослепнуть. Как, вообще, появление человека может быть столь фееричным?

Девушка спускается по ступенькам, и я с неудовольствием отмечаю, что на талии незнакомки легко бы поместился браслетик с моей руки, такая она тонкая. При взгляде на грудь девушки чувствую острый недостаток кислорода и потребность срочно прекратить подобные эстетические мучения. Но далее выплывает ее улыбка, и я сдаюсь. Те представители женского пола, которым идет красная помада (заявляю это со всей ответственностью) определенно находятся в сговоре с дьяволом!

Когда это чудо с идеальной фигурой и шикарной копной белокурых волос, уложенных на один бок, спускается со ступеней и бросается к нам, я вздрагиваю. Когда же оно вдруг прыгает с разбегу на шею моему парню, немею. И, вполне вероятно, покрываюсь бурыми пятнами от ненависти и злости. Мои ладони сжимаются в кулаки, глаза загораются огнем всепожирающей ревности и желанием немедленной и неизбежной мести. Делаю шаг, чтобы заявить свои права, а вместо этого получаю от нее крепкий поцелуй в щеку, и… теряюсь.

Меня накрывает дымкой из духов и сладкого запаха ванили, исходящих от ее кудряшек. Мысли туманятся.

— Мне очень приятно! — Заверяет она, трясет меня за плечи и, дождавшись кивка, отпускает. — А теперь по коням! Иначе не уложимся в график. Давайте, ребята!

— Мое солнышко, — шепчет Пашка, притягивая меня за талию. — Мне пора.

— Нет-нет-нет-нет, — в панике твержу я.

Это невозможно. Вы что, правда, хотите, чтобы я отпустила его на десять дней наедине вот с ЭТИМ? С этим творением чистой красоты? Да у нее на лбу же написано ХИЩНИЦА! И я должна спокойно спать, зная, что эта цыпа вот так каждый раз прыгает на МОЕГО мужчину? Да?

Да чтоб вас драли бешеные кошки. Никогда! Почему, вообще, я ничего о ней раньше не слышала? Трудно было предупредить? Аня, пей «корвалол» и капай «визин», чтобы не ослепнуть. Хотя бы так. Я же была не готова!

— Что нет? — Удивляется Пашка, заглядывая мне в глаза.

— Машка же только ветрянкой переболела, а вдруг ты тоже вот-вот заболеешь? Нельзя же в дороге. Или это, кто-то же должен помочь мне выбрать квартиру. И перевезти вещи. И сдать долги. И вообще…

У меня больше нет предлогов для того, чтобы заставить его остаться. Для оправдания своей глупости тоже ничего не остается. Я передаю своего Пашу в ее лапы. И даже то, как он, смеясь, целует меня у нее на глазах, меня не успокаивает. Мне заранее одиноко. Уже. Вот сейчас. Понимаю, что происходит что-то непоправимое, но сделать ничего не могу. Нет сил. Задыхаюсь. Почти теряю сознание.

Он уходит, обещает звонить. Киваю. И уже через пять минут стою на площади одна, теребя в дрожащих руках ключи от его машины. Стеклянными глазами провожаю отъезжающий автобус. Еле сдерживаюсь, чтобы не кинуться следом. Еле терплю, чтобы не завыть.

Паша

Спешу в конец автобуса, чтобы в форточку помахать рукой Анютке, но там лежит груда инструментов, наваленных друг на друга. Огибаю их, показывая чудеса акробатки, дышу на мутное стекло, быстро протираю его кулаком и в получившийся просвет подставляю ладонь. Надеюсь, увидела. В этой спешке нам не удалось даже попрощаться, как следует, и, кажется, она выглядела такой растерянной, грустной, что у меня в душе теперь остается неприятный осадок, даже чувство вины. Я тоже ощущаю сейчас что-то странное: то ли совершил ошибку, то ли уже скучаю безумно… В общем, мне просто плохо.

Оборачиваюсь и оглядываю салон в поиска места, куда можно упасть, чтобы спокойно проспать всю дорогу. Боря пытается засунуть наверх сумку в три раза превышающую объемом узкой полки. Ник ржет, советуя ему трамбовать ногой, Майк и Ярик стоят в проходе, ожидая, когда можно будет пройти.

— М? — Произносит кто-то справа.

Поворачиваюсь на звук. Это Леся. Она сидит возле окна и хлопает ладонью по соседнему креслу. Приглашает меня присесть рядом с ней.

— Не, — качаю головой я, — планирую выспаться, не хочу мешать.

И не дожидаясь ответной реакции, падаю на сидение слева от прохода, надвигаю кепку на глаза и достаю телефон. Пишу Ане сообщение. Возня Бори с сумкой продолжается еще около минут пяти, смех Ника усиливается, Майк тихо матерится.

— Твоя девушка просто красотка, — замечает Никита, выделяя чисто французскую «р» в словах.

Он перегибается через сидение, чтобы хорошо видеть меня, Лесю и Майка, севшего рядом с ней. Его совершенно не беспокоит, что автобус сворачивает на мостовую, и его трясет из стороны в сторону, как коробку со спичками. Водитель в широких парусиновых шортах и белой майке курит и сигналит впереди идущим автомобилям. Встаю, чтобы открыть форточку, потому что в салоне становится нестерпимо душно: запах сигаретного дыма распространяется очень быстро, да и солнце греет уже совсем по-летнему.

— Ага, — отвечаю я Нику, дергая за ручку окна. Створка никак не хочет поддаваться.

— Мы решили дать тебе прозвище, — вдруг кричит с переднего сидения Ярик.

— Мне? — Удивляюсь я.

— Да. Пашка-Бензопила! Нравится?

— Иди ты… — Ворчу, усаживаясь обратно.

— Или Paul The Chainsaw, — смеется Ник, убирая свои кудряшки в хвостик. — Чем муднее, тем моднее.

— А почему бензопила-то?

— Из-за твоей манеры игры, — хмыкает Майк.

Поворачиваюсь вправо. Этот чувак опять смотрит на меня так, будто я ему денег должен. Хищно, вынуждая ежиться от холода и подозревать неприязнь. Но меня лучше не трогать — моим кулакам ничего не стоит поставить такого тщедушного ботаника на место.

— Боря не так хорош, как думает, но если его рука не заживет, у тебя есть все шансы занять его место, — говорит он, поигрывая бровями.

Надо же, как расщедрился.

— Да я крутой басист! — Раздается откуда-то спереди.

— Не льсти себе, — спокойно замечает Майк.

— Если не заживет, — обиженно шипит Боря, — я себе лучше третью руку отращу.

— Леся поставила на кон свой авторитет, предложив твою кандидатуру. Так ты ее впечатлил у Калинина на вечеринке. — Будто не услышав Борю, продолжает он, обращаясь уже ко мне. — Молодец, что стараешься.

Я разглядываю его лицо, пытаясь прочесть на нем хоть какие-то эмоции, которые могли бы выглядеть более-менее истинными. Но даже взгляда его колючих синих глаз не видно из-под нависающих на лоб густой копной темно-рыжих волос.

— А Пашка еще круто поет, — замечает Ярик, передавая нам бутылку с водой.

— Споешь? — Радостно вступает Ник.

— Не-а, — сделав глоток, отвечаю я.

— Вдруг сгодишься на бэк-вокал. Нам-то всем медведь на горло наступил.

— Не охота.

— Или не умеешь? — Продолжает цеплять меня Майк.

И тут я вспоминаю, что видел его на вечеринке. Они играли в бирпонг в гостиной с Ником, значит, не могли не слышать, как я пел. Забавная получается игра. В подначивания. Мне хочется ответить что-то грубое, но тут, пытаясь разрядить обстановку, вступает Никита:

— У меня тоже была девушка. Точнее, жена.

— У тебя?

— Да. Мы поженились год назад.

— А почему была?

— Потом к группе пришел успех: постоянные репы, корпоративы, тусовки, отъезды. Короче, она не выдержала. Ревность, все дела. — На его скулах играют желваки. — Вот, разводимся.

Мне становится не по себе. Мысли возвращаются к Ане.

— Ничего себе. Не жалеешь?

— Жа…

— Помнишь, как мы классно погуляли на вашей свадьбе?! — Влезает Леся, не давая ему ответить. — На Нике тогда был смокинг, цилиндр, белый шарф, на Кире белый корсет и пышная юбка с перьями! Катались на теплоходе, орали песни, пускали фейерверки. А потом поехали на «Нашествие».

— Ага, на следующий день. — Подхватывает Майк. — Выступали там в первый день как неизвестная группа. Думали, все разбегутся, но никто не ушел. Мы же чуть не обоссались от радости!

— Ага, — смеется Ярик, вскакивая с места, — а когда у нас брали интервью, дали микрофон Боряну. Тот стоял с ним, наверное, минуту и тупил-тупил!

— Я не тупил!

— Молчал! Ха-ха, корреспондент все ждал, что ты что-нибудь скажешь, но ты молчал. Так ведь было? Короче, микрофон отобрали, и Борин звездный час закончился!

— Помните, как в тот вечер отдыхали? — Спрашивает Ник, когда все начинают вытирать слезы от смеха.

— Да, — усмехается Майк, — Боря напился и уснул у костра на бревнышке. Ночью его сожрали комары, а с утра все спрашивали, что за китайский пчеловод с нами выступает!

— Идите на хер, — уже ворчит Боря, отворачиваясь.

— А как я его пытался на работу устроить, помните? — Говорит Ярик.

Все смеются, а я покорно жду, когда мне расскажут. Красный со стыда Боря опять смеется вместе со всеми.

— Да-да, — отвечает Леся, — в Дом Культуры?

— Ага. Привел его, он молчит. Все по тому же сценарию. Ему вопросы задают, отвечаю я. И про то, какая он творческая личность, и про талант, и что сцена — его прописка. Рекламирую, вру, что он и оформителем пойдет, и настройщиком, и кем только скажете — на все же руки мастер. А этот гад молчит, как воды в рот набрал. Вот и пашет сейчас на заводе, где руки станком калечит.

— Суки вы, — доносится с сидения, где полулежит бедный Боря.

— А как вы все оказались в группе? Чем занимались до этого? — Спрашиваю я, хочется ведь узнать подробнее.

— Это можно, — говорит Ярик. — Мы с Боряном учились в одном классе. Собрались как-то в гараже поиграть. Тут картавый подваливает. Мы хрен вообще знаем, кто он такой. Пришел, сел и просит посмотреть, как мы бацать будем. Хрен с тобой, сиди. Ник сначала ногами топал в такт, потом банки консервные перевернул, взял палочки от суши, в ведре валялись, и давай играть. Барабанщиком, говорит, у вас буду.

— Сам прибился к ним, короче, — совершенно серьезно подтверждает Никита. — А потом мы Леську встретили. Она на скамеечке возле дома алкашей в домино обыгрывала. Сидела синяя вся. Талантливый такой, симпатичный алкоголик. Решили, что нам подходит. Пожалели, выкупили ее у сутенеров.

Я оборачиваюсь к Лесе, она кивает.

— А потом она сама нашла Майка. — Указывает на рыжего Ярик. — Ходила на концерты его группы, наблюдала, пыталась пробиться, — ни фига. Решилась на обманный маневр. Узнала, во сколько он со своим бульдогом гуляет, взяла у подруги престарелую бульдожиху на прокат и пошла утром в парк. Там они типа случайно столкнулись, разговорились, Леся предложила перейти к нам в группу, но Майк отказался сотрудничать, и все бы так и кончилось, да его пес взятую в прокат четвероногую подружку тогда взял и отодрал. Ну, и там начались претензии: почему у моей собаки соски набухли, пузо растет. Пошли алименты требовать, а Майк им встречную предъяву кидает: ему одного щенка положено отдать за вязку. Слово за слово, и…

Когда кто-то один из них не выдерживает и начинает ржать, остальные подхватывают и смеются до слез. Я тоже больше не в силах сдерживаться от этого бреда. Автобус ходит ходуном от нашего смеха, мы шутим, рассказываем друг другу новые байки и снова угораем.

Да, поездка обещает быть веселой. Очень веселой…

Анна

Прихожу на работу и вижу на кухне счастливых Машу с Димой. Ребята стоят в сторонке у окна и страстно целуются. Руки парня, покрытые яркими цветными татуировками, плавно скользят по Машкиной спине, словно рисуют хитрые узоры. Девчонка прижимается к нему всем телом и чуть не стонет.

Фу. Они мерзко и отвратительно счастливы! Мое сердце сжимается от радости за них, но если эту парочку не прервать, они отмассажируют друг другу гланды прямо на глазах у всего персонала.

— Бе-е, — стону я, подходя к ним вплотную, и вытягиваю шею, — достань язык из ее рта. Немедленно. Ты что там хочешь найти?

— Солнцева, — отрываясь от Машки, говорит Дима, — ты опаздываешь на смену, тебе выговор.

Вижу, как горят их губы, как, смущаясь, подруга прячется за его плечо и хихикает, и мне становится грустно от того, что хочется вот так же прижаться к Пашке, и совершенно нет теперь возможности. А, может, стоит иногда не обращать внимания на условности, не бояться казаться глупой и не стесняться показывать своих чувств? Может, нужно было броситься на его шею и не отпускать? Или ехать вместе, раз уж эта музыка так для него важна? Или…

Кровь приливает к голове от одной только мысли, которая вдруг посещает мой смятенный разум. Меня осеняет! Да, еще ведь не поздно. Любовь делает людей сумасшедшими, и это такое приятное сумасшествие, от которого ты кайфуешь, не узнавая самого себя. Так почему бы и не… Я сделаю это, я приеду, я его найду!

— Ой, — говорит вдруг Маша, — сегодня же Пашка уехал! А я забыла и не приехала его провожать.

— Вот-вот, — смотрю на нее подозрительно.

— Мы были немного заняты, — Дима бросает на мою подругу многозначительный взгляд, — совсем немного отвлеклись…

— Совсем немного, — вторит Маша, глядя на него снизу вверх и улыбаясь.

— У-у-у, — замечаю я, наблюдая, как они снова целуются, — похоже, у кого-то сегодня был секс. Иначе, откуда взяться таким счастливым лицам?

Они разъединяют губы, обнимаются, буквально пожирая взглядами друг друга, и словно не замечают абсолютно ничего и никого вокруг.

— Мань, а ты чего не переодеваешься? — Спрашиваю подругу.

— Она только что рассчиталась, — отвечает Дима.

— Как?!

— Мой отец отдал нам одно из кафе сети, и в ближайшие несколько месяцев мы планируем заниматься тем, что будем вытаскивать его из долговой ямы. Новая концепция, ребрендинг, ремонт и прочее. Прямо сейчас поедем и начнем.

Мне нравится, как этот парень говорит «нам», а не мне. Это заставляет его уважать.

— Блин, Маш, — хлопаю в ладоши я, — так рада за тебя! Я бы тоже свалила отсюда, да некуда.

— Спасибо, Солнце, — смущается она и, наконец, обнимает меня.

— Но я буду искать квартиру. Пора становиться самостоятельной! Так что тоже можете меня поздравить.

— Поздравляем!

— Плохо, конечно, что ты сегодня уволилась, — смотрю на Машу и, кусая губы, судорожно соображаю, как теперь выкручиваться, — мне придется туго.

— А что такое?

— Хотела отпроситься у Геннадьевны. На пару дней…

С кухни доносится недовольный кашель повара Лилечки. Вот стерва. Ей-то какое дело? Я ведь официант, а не ее подчиненный.

— Что-то случилось? — Наклоняется ко мне Дима.

— Решила закрыть долги по учебе? Наконец-то! — Хлопает по плечу Маша.

— Ну… — Вытягиваю губы трубочкой, придумывая оправдание, а потом вдруг решаюсь сказать правду. — Кажется, я сделала ошибку. Хочу рвануть на фестиваль.

— Куда? — Дима переходит на шепот. — За Пашкой?

— Да.

Машка качает головой:

— Не узнаю тебя! Ну, ты совсем без головы, влюбилась, что ли?

— А Пашка что говорит? — Встревает Дима.

— Э…эм… Он еще не знает.

— Тогда звони ему!

— Это… будет сюрприз.

Он смеется:

— Ты сумасшедшая!

— Знаю. Не говорите ему, пожалуйста, хорошо?

— Окей, — подмигивает подруга, — а что ты так вдруг?

— Да просто.

— Не верю.

— Вдруг поняла, что не смогу так долго терпеть разлуку, захотела посмотреть на его выступление и… и еще эта их солистка…

— Леся, что ли? — Усмехается Дима, обнимая Машку за плечи.

— То есть, ты знал?

Он выпрямляется.

— Знал что?

— Что он поедет выступать с чертовой секс-бомбой, да?

Подруга оборачивается и пристально смотрит на своего парня. Я тоже не отрываю от него взгляда.

— Ну, как… — Пожимает плечами парень, чешет татуированными пальцами затылок. — Знал. А что в ней такого? Девушка как девушка. Ничего особенного. Ты ревнуешь?

Я моментально вспыхиваю:

— Вы сговорились, что ли, все? Мне сегодня кажется, что я одна не в курсе всемирного заговора! Одна не знаю, что мой парень теперь играет в группе с красоткой, у которой супер-накаченный орех и груди пятого размера!

— Не пятого, — хмурится Дима и тут же осекается. Виновато смотрит на Машку. — Я про то, что она совершенно обыкновенная, просто умеет себя подать.

— Это ты во всем виноват!

— Я?! — Калинин таращится на меня.

— Да! Ты, твоя вечеринка и твои гости! Именно там они его заметили.

— Стоп, стоп, стоп. — Он вытягивает вперед ладонь. — Подожди! До этого он дней десять репетировал у Ярика в гараже, чтобы для ТЕБЯ спеть песню.

— Это я помню…

— И ты не думаешь, что это для него отличный шанс зацепиться и сделать карьеру музыканта?

— Думаю. — Сердито отвечаю я. — А почему тебя не взяли?

— А что я?

— Ты ж ударник.

— Во-первых, им нужен был гитарист. — Устало говорит Дима. — Во-вторых, они знали, что я не поеду. У меня здесь учеба, бизнес и Марья.

— Вот. Ты. Меня. Сейчас. Успокоил! — Восклицаю я.

— Прости, не подумал. — Он берет за руку растерянную Машку. — У вас просто все по-другому. Вы встречаетесь всего-ничего, одному из вас нужно было проявить инициативу. Если ты чувствуешь, что не сможешь ждать, позвони ему. Или если ревнуешь. А Пашка… Мне нужно было поговорить с ним, направить в нужное русло. Наверное.

Медленно выдыхаю, почти ненавидя себя. Голова готова взорваться.

— Дим, — перехожу на шепот, — отпроси меня, а?

— Я?

— Да, ты же сын владельца.

Он качает головой.

— Если ты думаешь, что ехать за Пашкой будет верным решением, то действуй сама. На мой взгляд, лучше сначала позвонить ему и поговорить.

— Зануда, — бросаю я ему, разворачиваюсь и стучусь в кабинет Людмилы Геннадьевны.

— Войдите! — Доносится оттуда.

Захожу, притворяю за собой дверь и сажусь на стул. Убираю волосы за уши, складываю руки на коленях. Примерный работник, не иначе.

— Рассказывай, Солнцева, что случилось? Что, в зале работы нет?

— Людмила Геннадьевна, мне нужно взять несколько дней за свой счет.

— Сейчас? — Она наклоняется на спинку стула.

— Да.

— Девочка, а кто ж за тебя работать-то будет? У нас и так персонала не хватает.

Ковыряю носком туфли мягкий ворс ковра.

— Мне очень нужно. Очень.

Женщина смотрит на меня пронзительно. Серо-стальные глаза глядят прямо в душу.

— Что-то серьезное?

— Эм… да…

— Ты больна?

Лихорадочно перебираю в голове варианты, какая хворь из мне известных больше сошла бы за правду. ОРЗ, конъюнктивит, птичий грипп, вирус Эбола?

— В общем, да. Мне… очень плохо. Плохо. — Руки сами поднимаются к горлу. Пожалуй, ангина подошла бы, как нельзя лучше. Да, буду косить на нее. Тяжело вздыхаю, изображая тяжелую долю больного.

— Анечка, — управляющая вскакивает с места, наливает воды в стакан и протягивает мне. — То-то я вижу, что ты сама не своя! Нервная какая-то, растерянная, бледная.

— Ох, — вздыхаю я и пью воду мелкими глотками, не забывая жалобно поглядывать на нее.

— Можешь мне признаться. Как женщина, я все понимаю, поверь. И вижу. Наша с тобой тайна, — она подмигивает, — если это, разумеется, тайна, дальше этого кабинета никуда не уйдет. Ты… беременна, да?

Очень трудно не подавиться в такой момент, поверьте мне на слово. Даже вода пошла носом.

— А… Я… — Слова еще не успевают слететь с моего языка, а вот голова уже согласно кивает.

— Так и знала! — Геннадьевна со всех сил ударяет кулаком по столу. — Кто он? Хотя, какое мое дело, не говори. Но если откажется принимать на себя ответственность, мы его заставим, уж ты мне поверь. В этом можешь на меня положиться. Ты ведь уже решила, оставишь его или нет?

— Я… Э… да.

— Вот и правильно! — Она забирает из моих рук стакан и ставит на стол. — Дети — великое счастье. Ты еще потом радоваться будешь, что у тебя доча или сыночек растет, самой себе спасибо скажешь, что выносила и родила.

— Д-да. — Киваю, понимая, что влипла. Живот-то я ей потом предъявить не смогу, не говоря уже о ребенке.

— Сильно тошнит? — Жалостливо склоняется надо мной начальница.

— Так… это… ой, сильно-о-о.

— Бедненькая. — Она возвращается за свой стол, садится и складывает руки на груди. — Давай так поступим. Эту недельку отдохни. Сходи в консультацию, сдай все анализы, пусть пропишут тебе витаминки. Там еще бесплатно целый набор полагается, так что требуй! Отдохни, выспись, приведи мысли в порядок, а потом возвращайся. Месяца до шестого сможешь работать по вечерам, после обеда уже не так тошнит, поверь. А декрет я тебе организую, Калинин — богатый, пусть платит.

— Вы… так добры!

Слышу, как в этот момент открывается дверь. Оборачиваюсь и вижу Диму.

— Ладно, иди, Анечка. — Щебечет управляющая, затем обращается к Диме. — Заходи, Димочка, что-то забыл?

— Только ключи возьму. — Он снимает ключ со стены, кладет в карман и придерживает передо мной дверь.

Я встаю и направляюсь к нему.

— И еще, Солнцева, — останавливает меня Геннадьевна, — не забывай, что тяжести тебе теперь поднимать нельзя. Бросай свой спортзал! И на соленые огурчики не налегай, быстро растолстеешь!

— Угу, — зажмуриваюсь так, что искры из глаз летят.

Влипла, так влипла. По самое не балуй.

Открываю веки и бочком протискиваюсь в дверной проем.

— Нет, — качает головой Калинин, закрыв дверь. — Скажи мне, что это не то, о чем я сейчас подумал.

— А что мне было врать? Оно само как-то так вышло: Геннадьевна предположила, я не стала ее разочаровывать. Зато смотри, как ласково она стала со мной теперь говорить.

— Ты улетевшая. Совершенно конкретно двинутая!

— Чувствую, что мне нужно обидеться. — Навалилась на стену. — Но мне нужна ваша с Машей помощь. Отвезите меня на железнодорожный вокзал, нужно купить билеты.

— Какие билеты?

— Нам с вами. До Адлера.

— Нам?!

— Ага. Вы же меня не бросите?

— Слушай, Солнцева, — улыбнулся Дима, — твои приключения, ты и разбирайся. Я, вообще, против всех этих игр в погоню и слежку.

— И вовсе это не погоня.

— Сама в это веришь?

— Да!

— До вокзала мы тебя довезем, так и быть. Но на большее не рассчитывай. Пошли, Маша уже в машине.

Покорно плетусь за ним.

— Раньше ты казался мне классным. — Ворчу, спускаясь по лесенкам. — А ты… Блин! Ни романтики, ни огонька! Вот не повезло-то Машке!

Калинин лишь усмехается.

— Работа у меня. Не могу я.

— Ты ведь однажды уже свел нас с Пашкой. Что тебе стоит помочь еще раз?

— Хватит канючить, Солнцева. Вы с Пашкой — два сапога пара. Двадцать лет, а ведете себя как два импульсивных подростка.

— Может, у меня порыв? Чувствую, что должна сделать что-то безумное ради любви! Не прощу себе потом, если не сделаю.

Мы выходим на улицу. Он оборачивается:

— Закрой долги по учебе. Чем тебе не безумство? Маша больше тебя переживает за твое будущее.

— Все понятно, дедуля. А ведь я еще помню тебя молодым и веселым, способным на дурачества и красивые поступки. Помню…

— Садись! — Открывает передо мной дверь машины.

Я недовольно хмыкаю, сажусь на заднее сидение и замолкаю. И даже обеспокоенный Машкин взгляд не способен меня реанимировать. Ничего они не понимают. Хорошо им! Захотели — поцеловались, захотели — обнялись. А я совсем теперь одна, и совершенно не хочу с этим мириться. Не хочу.

— Приехали, — говорит Дима, когда мы подъезжаем к вокзалу.

— А вы не идете со мной?

— Зачем? — Спрашивает Калинин, поворачиваясь вполоборота.

— Хочешь, что бы мы пошли? — Вступает Маша.

— Ну… постоять в очереди за компанию. Вдруг там… цыгане ко мне пристанут, оберут до нитки…

— Хорошо, — соглашаются они и выходят из машины.

— Только я бы на месте цыган сам тебя боялся, Солнцева, — смеется Дима, открывая перед нами двери.

Мы входим в здание, изучаем информационные доски, занимаем очередь. Вижу цену, пересчитываю наличность и понимаю, что мне не хватает денег даже на билет в один конец. Тяжело вздыхаю. Вокруг многолюдно, все толкаются, таранят друг друга сумками и так громко разговаривают, что я теряюсь и не знаю, как мне лучше поступить. Достаю из кармана паспорт и верчу его в руках.

— Дим.

— А? — Спрашивает он, устало оглядывая толпу.

— Не одолжишь мне денег? Я тебе потом все отдам.

Калинин даже бровью не ведет.

— Сколько?

— Мне немного не хватает. Совсем чуть-чуть… Две тысячи.

— А билет сколько стоит?

— Две триста…

Виновато опускаю взгляд. Они с Машкой переглядываются, потом Дима берет ее за руку, другой, свободной, разворачивает меня и толкает к выходу.

— Куда? — Пробую протестовать я. — Место же в очереди потеряем!

— Мы не будем покупать билет.

Вот все и обломалось. Хотя, на что я надеялась? На чудо? Чудес не бывает. Вот дура-то…

— Ну и ладно, — всхлипываю я.

— Так и быть. — Слышится за спиной. — Сам не верю, что говорю это, но… поедем на машине.

— Ты супер! Спасибо! Спасибо! — Кричу, желая обнять и расцеловать их обоих. Но приходится опустить руки: эта парочка уже снова занята друг другом. Фу, кажется, их поцелуям не будет конца.

— Но я не могу не предупредить Пашку о нашем приезде, — наконец, оторвавшись от моей подруги, говорит Дима.

— Не-не! — Запрыгивая на заднее сиденье «BMW», восклицаю я. — Потерпи чуть-чуть, представь, что ты делаешь это ради него. Хорошо — ради Машки, так тебе будет проще.

— Офигеть, вы меня эксплуатируете! Вот так взять и уехать — это совершенно безответственный поступок с моей стороны в данный момент.

— Маша расплатится за меня с тобой, — с полной уверенностью заявляю я, лениво растягиваясь на сидении, — натурой.

Вижу, как подруга качает головой.

— И еще, — добавляю, закрывая глаза. — Домой за купальниками заезжать будем?

— Я ее высажу, точно высажу, — ворчит Калинин, заводя мотор.

Все-таки мы заехали домой, взяли нужные вещи, уладили кое-какие мелочи и затем уже отправились в путь.

— Маляус, тебе что взять? — Наклоняется Дима к ее окну на заправке.

— Возьми сок и печенье, — она снова крепко целует его, вытягивая шею и руки в образовавшийся проем.

— А мне холодного пива! — Кричу я вдогонку.

— Деньги давай! — Корчит рожу Калинин.

— Запиши на мой счет! — Стучу по сидению подруги. — Давно Димасик у тебя таким прижимистым стал?

— Да прикалывается он, — отвечает она. — И не называй его так. Фу просто! Димасик, блин!

— И вообще, — Калинин вдруг появляется, словно из ниоткуда, и наклоняется к моему окну. — Беременным пиво нельзя!

Показываю ему «фак» и улыбаюсь. Все то время, пока Дима удаляется, Маша смотрит на меня ошарашенно.

— Это просто шутка, — объясняю я ей, — пришлось отмазываться перед Геннадьевной, а твой все слышал.

— А я уж думала, и когда вы с Пашкой успели… — Хватается за сердце она.

— Ну, мы немного успели, — подмигиваю, — но не до такой же степени.

— Понятно, — подруга разворачивается и облегченно выдыхает.

— Хочешь знать подробности?

— Не-е-е-ет! — Кричит она. — Он же мой брат! Не говори, я все равно закрою уши.

— А про себя-то расскажешь?

Маша прочищает горло.

— Все хорошо.

— В смысле, все нормально, хорошо, отлично или феерично? — Спрашиваю, намекая на их близость. Потому что факт свершившегося слишком очевиден, особенно если ориентироваться на их блаженно-глупые, довольные улыбки в пол-лица.

— Аня! — Умоляет она.

Но я фиг отстану.

— Ма-ша! — Пародирую ее.

— Очень и очень хорошо, — неохотно отвечает Сурикова.

— То есть, шикарно, да? — Подсказываю чересчур застенчивой подруге.

— Да-да!

— Вот и все же. Теперь я спокойна. Повезло тебе с Димой. А мне с вами, иначе я бы никуда отсюда не уехала сегодня!

А вот им, если быть честной, — не повезло. Потому что я всю дорогу пела песни, миллион раз, наверное, просила остановиться, чтобы сходить по-маленькому (пиво же!), раз двадцать рассказывала про свое появление перед Машиной мамой в неглиже и доканывала пошлыми шуточками. Другие бы давно меня высадили где-нибудь под Волгоградом, а эти терпели, не ругали и даже укрыли одеялком, когда я, наконец, угомонилась и уснула.

9

Паша

Просыпаюсь, когда автобус уже останавливается. Я вконец измотан. Нет, честно. Задница за время в пути одеревенела и буквально приросла к сидению, в салоне все это время тоже было несладко — жарко и душно, и из-за этого кожу почти нестерпимо щиплет от пота. Терплю, деваться некуда, тороплюсь на выход, глотнуть свежего воздуха.

Вчерашняя ночевка в дешевом хостеле без горячей воды и чистого постельного белья показалась мне просто раем по сравнению с вынужденным возвращением обратно в пасть этого монстра на колесах. Двое суток в пути, и мы, наконец, выбираемся на волю. Да! Вау! Не верю своим глазам.

Южный городок встречает нас палящим солнцем, терпким запахом цветущей акации и толпами полураздетых туристов. Оставляем оборудование в автобусе и идем заселяться в гостиницу. Вполне симпатичное трехэтажное здание: вижу десятки кондиционеров на фасаде, название «Crystal» и табличку с четырьмя звездами при входе. Ох, еще и вид на море с балкона — об этом пока только догадываюсь, улавливая тихий шелест волн где-то невдалеке, за зданием. Оглядываюсь. Вся набережная в городе застроена отелями разных уровней.

Мы берем сумки и входим в вестибюль. Внутри прохладно и уютно. Каменные полы, кожаные диваны, роскошные люстры.

— Здесь селят почти всех выступающих на мероприятии музыкантов, — шепчет Леся, подталкивая нас к стойке ресепшена.

— И не боятся ведь, что мы все им здесь разнесем, — усмехается Боря. Кажется, он еще полон сил.

Когда мы поднимаемся наверх, узнаем, что у нас с ребятами номер, разделенный на две комнаты. В одной три кровати, в другой две, зато есть открытый общий балкон. У Леси — соседний номер, напротив, он одноместный, она берет свои вещи, который помог донести Майк, и идет туда. Кто-то из парней ворчит, что она отхватила себе «люкс». Другой отвечает, что люксы находятся на этаж выше. Я не обращаю внимания: падаю на выбранную постель лицом вниз прямо в одежде и кайфую от того, как чистое белье холодит мою кожу.

— Не расслабляйтесь, быстро принимайте душ и едем на саундчек!

Этот голос, нудный и ворчащий, можно узнать из тысячи — голос Майка.

Вторая половина дня проходит, как во сне. Тащим инструменты, ждем своей очереди, настраиваем, торопимся, по-быстрому чекаемся, тащимся, нагруженные, обратно в автобус. Наконец, когда начинает темнеть, поднимаемся в номер, долго обсуждаем детали завтрашнего выступления, потом просто болтаем и решаем прогуляться по городу. Переодеваемся, заходим за Лесей в ее номер, который оказывается вполне обычным и даже без вида на море. Ждем, когда она закончит делать макияж.

Я выглядываю в окно и, воспользовавшись минуткой тишины, звоню Ане. Разглядываю толпы девчонок, собравшихся внизу, на дороге, и словно чего-то или кого-то ожидающих. Некоторые из них, завидев меня, начинают махать руками. Когда Солнцева берет трубку, у меня внутри екает: забываю обо всем. Даже за тысячи километров кажется, что она здесь, где-то рядом со мной, только протяни руку и коснись. Ее голос переливается и журчит, будто ручеек. Успокаивает, заставляет сердце трепетать от тихой нежности, неведомой мне прежде. Удивляюсь сам себе.

Мы с ней болтаем обо всем на свете. Рассказываю ей уже в третий раз об изматывающей дороге, о том, что гостиница «Crystal» оказалась вполне милой и уютной, о том, что репа прошла хорошо — я почти не лажал. Она смеется и говорит, что надеется на скорую встречу, и что хочет быть сейчас рядом со мной. И про сюрприз, который мне приготовила. Не знаю отчего, но слово «сюрприз» теперь стойко ассоциируется у меня с желанием увидеть ее голой на пороге своей комнаты. Остается только немного подождать.

Нажимаю отбой и выдыхаю. Мной овладевает какое-то воодушевление, чувство легкости и полета. Вряд ли я, дебил, заслужил такую девчонку, как она, но всегда ведь есть шанс измениться и дорасти до нужного уровня. Нужно просто стараться. Пытаться делать ее счастливой каждый день. Счастливой и еще счастливее, насколько только это возможно.

— На кого эти крошки собрались поглазеть? — Спрашивает Боря, подвигая меня и устраиваясь рядом.

Девочки рассматривают нас, но, естественно, не узнают. До славы других выступающих нам еще далеко. Но Борю это не смущает: он приветливо машет им рукой, вызывая легкое недоумение, и посылает воздушные поцелуи. Девчонки реагируют незамедлительно — машут в ответ, улыбаются и даже визжат.

— Они собрались сюда, чтобы увидеть хотя бы тень Джона Н. в окне, — восклицает Леся, наваливаясь на нас сверху и обнимая, — он уже должен был приехать и заселиться. По слухам, ему отдали все правое крыло третьего этажа. — Она машет девчонкам рукой. — Думаю, он будет не против, если мы похитим немножечко его славы.

Смотрю на его фанаток и улыбаюсь. У них под ногами лежат свернутые трубочками плакаты, ожидающие своего часа. Они изучают глазами окна третьего этажа, но все равно периодически машут нам. Повезло Джону. Приятно, наверное, когда тебя так любят и ждут.

Анна

— Если ты еще раз врубишь эту песню, у меня уши завянут!

Молю, а не угрожаю. У парня подруги маниакальная потребность повторять любимые композиции по несколько раз на дню. В пятиминутной поездке по городу это не казалось таким очевидным, но совместное времяпрепровождение в салоне автомобиля на протяжении двух суток натянуло мои и без того расшатанные нервы, словно струну.

Играет «Sigala feat. John Newman & Nile Rodgers — Give Me Your Love». Опять она. Аррррггхххх… Песня, показавшаяся мне вчера просто глотком свежего воздуха, сегодня уже знатно подбешивает.

— Что ты слышишь, когда играет песня? — Спрашивает Дима, нажимая на кнопку паузы.

Трек неожиданно прерывается. Теперь даже слышно, как навигатор подсказывает, куда нам нужно свернуть, чтобы оказаться в пункте назначения, что Калинин незамедлительно и делает. Еще примерно полчаса езды, и мы будем на месте. Въезжаем в обвитый, словно коконом, цветущей зеленью город. Выглядываю в окно. Пахнет акацией, каштаном и свежим морским воздухом. Небо над нами словно сшито из лоскутов разных оттенков синего и белого. Красотища неописуемая.

— Ты о чем, философ? — Усмехаюсь я, поворачиваясь к водителю.

Машка ржет, что-то рисуя в блокноте. Она уже привыкла к Диме. К его любимой музыке, к постоянному перестукиванию указательными пальцами и ступнями по всем доступным твердым поверхностям (будь они не ладны, барабанщики!). Если он не наигрывает мелодии — он рисует, если не рисует — они целуются, если не целуются — то шепчутся, как вчера на балконе гостиницы, где мы останавливались на ночь. Я наблюдала за ними через штору. Они просидели так половину ночи: в объятиях друг друга, считая звезды и сочиняя мечты.

— Когда ты слушаешь песню, что ты СЛЫШИШЬ? — Как тупой школьнице, повторяет мне Дима.

— Мелодию. — Говорю я и задумываюсь. — Слова. Ну, и голос солиста. Если голос красивый.

— А ты попробуй ее так услышать, как слышат музыканты. Тебе больше понравится.

— Понимаю, о чем ты, — усмехаюсь я и подмигиваю, — ну, типа там пение птиц, шорох листвы, роса на полях, да? Тихие рассветы и прочее?

— Балда ты, Солнцева. — Калинин беззвучно смеется. — Как есть балда!

— Ты что, вообще, от меня хочешь? — Хихикаю я.

— Ты попробуй сейчас прослушать этот же трек, разделяя на партии. Попробуй услышать не только слова песни, но и ее ритмический рисунок. Структуру. Отдельно клавишные, барабаны, гитару — она здесь особенно прекрасна. И поверх этого уже голос солиста — он как вишенка на торте, чумовом, шедевральном торте из настоящего шоколада и сливок.

Мне хочется послать его подальше с мнимо-умными советами, но сделать это не получается — салон вновь наполняет громкая музыка. Хрен с тобой, золотая рыбка. Устраиваюсь удобнее, закрываю глаза и погружаюсь в ритм песни. Все, как он хотел. Но теперь почему-то все по-другому.

Теперь передо мной не кадры клипа с прыгающей молодежью. Передо мной каждое движение клавишных, каждый удар по тарелкам и барабанам, каждое касание струн гитары ловкими пальцами, которые не успеваешь даже ловить глазами, — так виртуозно они перемещаются и меняются, создавая тонкие нити, переплетенные с другими такими же нитями и создающие сложнейшую паутину из звуков, накрывающую тебя буквально с головой. Заставляющую дрожать от одного лишь осознания — насколько прекрасно быть частью этого изнутри, иметь возможность создавать музыку и воспроизводить с помощью инструментов и своего таланта. Немного хрипловатый, будто простуженный, но такой глубокий и чувственный голос вокалиста во всем этом действе — это, и правда, вишенка на торте. Это — контрольный в голову. Это — высшая точка наслаждения в круговороте эмоций и чувств.

Да. Да-а. Да-а-а-а!

Спасибо.

Больше и слов-то нет.

Сижу, будто прибитая к сидению, ошарашенная внезапным и неожиданным прозрением. И как можно было раньше слушать музыку по-другому? Почему никто не объяснил мне, что это за чувство? Почему Пашка этого не сказал?

Открываю глаза. Машка смотрит на Диму, он тоже гипнотизирует ее взглядом, лишь изредка поглядывая на дорогу. Между ними сейчас больше, чем просто музыка, заполнившая собою салон. Между ними любовь, способная осветить своим светом всю галактику. И еще на пару галактик света останется. Точно вам говорю.

Блин. Мне срочно нужен Пашка. Обнять, прижать к себе, почувствовать, как от наших прикосновений, словно от случайной искры разгорается настоящий пожар. Как от нашей нежности все вокруг накрывает огромной волной океанской воды, прозрачной и чистой. Как стихии усмиряют друг друга… Остается совсем немного, скоро мы увидимся, и тогда засияем еще ярче, чем эта чудаковатая парочка впереди.

В кармане звонит телефон — Суриков будто слышит меня, звонит сразу, стоит только подумать о нем. Чем меньше между нами расстояние, тем сильнее и громче наши мысли и желания пронзают пространство в поисках друг друга. Мы, как два магнита, дрожим и тянемся, едва приблизившись, и резко сливаемся в единое целое, оказавшись в опасной и непреодолимой близости. И нас уже не разнять. Можно, конечно, попытаться, но у вас вряд ли что-то выйдет. Наши чувства всегда будут сильнее. Всегда.

Прошу Диму сделать тише, Машку перестать хихикать, прикладываю палец к губам. Тсс. Снимаю трубку и ныряю в любимый голос, как в спасительную глубину.

Все хорошо. Теперь все хорошо. А скоро будет еще лучше.

Но уже через два часа, стоя под окнами его гостиницы, я уже так не думаю. Опускаю руку, так и не решившись помахать, и не позволяю сделать этого Маше с Димой, растерянно переминающихся с ноги на ногу на тротуаре. Мы застываем в нелепом молчании, глядя, как Пашка с каким-то парнем наверху машут из окна поклонницам, собравшимся на дороге. А сверху на них полулежит та самая девица с выбритой с одной стороны башкой. Ее руки, точно хищные змеи, обвивают парней уверенно, по-хозяйски, скользят по плечам и упираются в шеи, а ее груди, выскакивающие из откровенного топа, покоятся сверху на их спинах, словно там им и место.

Не знаю, что со мной. Но мне не нравится то, что я вижу. Облизываю пересохшие губы в попытке решить, как лучше поступить. И на ком выместить свою злость в первую очередь.

Паша

— Девушке своей звонил? — Понимающе кивая, спрашивает Ник, когда я отхожу от окна.

Опускаю глаза на дисплей телефона: на заставке наше совместное фото. Мы сделали его утром перед моим отъездом. На наших лицах следы недавних поцелуев и последствия бессонной ночи в виде небольших припухлостей под глазами. Но глаза обоих просто светятся счастьем.

— Ага, — признаюсь я.

Ребята все еще галдят у окна, высовываясь наружу поочередно.

— А я еще не решил, — вдруг говорит Ник, пряча руки в карманы шорт, — где моя семья: тут или там.

— А куда тянет сильнее?

Он бросает взгляд на своих коллег.

— Не знаю.

— Надеюсь, мне не придется выбирать, — усмехаюсь я.

Ник достает сигареты.

— Однажды выбирать приходится всем.

— Готовы? — Весело спрашивает Леся, выхватывая у него одну сигарету из пачки и зажимая в кулаке. Она подмигивает Нику, затем мне и головой указывает на дверь.

— Куда пойдем? — Спешит за ней Майк.

— Опять я должна решать? — Смеется она, останавливаясь на пороге номера.

Оглядывает нас всех, будто воспитатель, который собирается пересчитать малышей. Мы — ее команда, и все дела, но меня уже начинает немного напрягать ее доминирование. Возможно, это вскоре окупится, если группа станет знаменитой, и ребята начнут терпеть это за большие деньжищи, но сейчас все выглядит так, будто они кайфуют от того, что Леська держит их всех на коротком поводке, не отпуская от себя далеко и не подпуская слишком близко. Это, блин, какой-то клуб обожания этой девчонки! Интересно, яйца здесь хоть у кого-то имеются?

— Предлагаю взять пива и рвануть на пляж, — говорю я. — Для экскурсии по городу у меня совсем не осталось сил.

— О, поддерживаю, — стонет Ярик.

— Раз все согласны, за мной, — улыбается Леся и выходит из номера.

Ребята берут ключи, телефоны, деньги, рассовывают их по карманам и послушно следуют за ней. Закрываю дверь на замок, поворачиваюсь и упираюсь носом прямо в Лесин лоб.

— Ой! — Восклицает она.

— Прости! — Потираю ладонью свой нос.

Нормально приложился.

— Ничего страшного, — уверяет Леся.

И мы идем по коридору догонять ребят.

Стараюсь не смотреть в ее сторону. Если бы Солнцева так одевалась, я бы ее даже из дому не выпустил: массивные позолоченные браслеты на руках девушки скрыли бы больше, чем этот бинт, именуемый топом. Грудь, не удерживаемая ничем, кроме этой тонкой тряпочки, подпрыгивает в такт ее шагам, угрожая вот-вот вырваться из столь хлипких оков, идеально плоский живот полностью оголен, шорты едва прикрывают то, что призваны прикрывать. Медленно выдыхаю и, почувствовав ее невинное касание плечом, ускоряю шаг.

— Красивый, — не отстает она.

— Кто? — Оборачиваюсь я.

Она сказала это так громко, что парни тоже обернулись.

— Твой череп.

Провожу ладонью по голове. Череп как череп. С новой стрижкой смотрится неплохо.

— Я про тот, что на предплечье, — смеется она и, словно невзначай, виснет на моей руке.

— А, — успеваю осторожно освободиться еще до того, как Майк оборачивается и окидывает нас недобрым взглядом, — ты про татуировку?

— Ага.

— Но… откуда…

— Видела, когда ты переодевался.

Смотрю на нее, недоумевая. Девчонка и не думает краснеть.

— В смысле, ты раздевался… я вошла, увидела и сразу вышла. Прости.

— Ерунда.

Прочищаю горло и в один прыжок догоняю ребят:

— Кто что пьет, засранцы?

Анна

— Они всего лишь высовываются из окна вместе, — говорит Маша и, похоже, не верит даже самой себе.

Пытаюсь взять себя в руки, натягиваю улыбку.

— Я пошла внутрь.

Маша с Димой кивают и плетутся за мной.

— Слышь, Солнцева, ты что завелась-то? — Пытается ободрить меня Калинин. — Все нормально, увидишь сейчас своего суслика.

— Суриката, — подсказываю я, вспоминая старое Машкино прозвище. — Ладно, можете не ждать меня здесь, погуляйте, отдохните. Буду на связи.

— Окей, — говорит Дима, закуривая.

Заправляю футболку в шорты, надеваю очки и с уверенным видом подхожу к двери отеля.

— Документы, пожалуйста. — Тянет ко мне свои лапы здоровенный тип в костюме.

Останавливаюсь, смотрю на него снизу вверх. Преградивший мне дорогу бугай вряд ли отступит. Ладно.

— На, — протягиваю паспорт.

— У вас бронь? — Хмурится он и возвращает документ. — Сегодня вход только для постояльцев и их гостей. Может, у вас есть аккредитация на фестиваль?

— Пусти меня, а? — Опускаю плечи, делаю жалобный вид. — Мне очень надо.

— Соображения безопасности, — мужчина разводит руки. — Не могу.

— Так можно тогда снять номер или типа того?

Он наклоняется ко мне и хитро улыбается:

— Посмотреть на своих кумиров вы сможете завтра на фестивале, а сейчас «До свидания»!

— Вот так, да?

Усмехается.

— Да.

Упираю руки в бока, принимаю воинственную позу:

— Да ты знаешь, кто мой дядька?

— Матушкин братуха? — Спрашивает бугай, едва сдерживая смех.

Чуть не сдаюсь с досады.

— Блин, вы тоже этот ролик в ютубе смотрели, да?

— Именно.

— Значит, не пустите?

— Нет.

— Вопрос жизни и смерти, — молю я.

— Девушка, шли бы вы, пока я Полицию не вызвал.

Разозлилась, показала ему «фак» и потопала обратно. Маша с Димой все еще стояли через дорогу.

— Не пускают? — Спросил Калинин.

— Не-а.

— Хочешь, попробую договориться?

— Правда?

— Ага.

Он затушил окурок, выбросил в урну и легкой походкой направился к входу.

— Могла бы просто позвонить Пашке, чтобы он вышел, — заметила подруга, усаживаясь на скамейку.

— Ты же понимаешь, почему я этого не делаю?

— Хочешь последить? — Качает головой она.

— Так, проверить кое-что.

— Он — мой брат.

— Да ты что?

— Да. — Машка сверлит меня взглядом. — И он не такой. Я ему доверяю.

— Прости, у меня, наверное, крыша едет. — Взбиваю волосы пальцами. — Ты права, нужно позвонить ему.

— Все, я договорился, иди, — Дима хлопает меня по плечу.

Я вздрагиваю.

— Что? Как? Уже? — Недоверчиво оглядываю его и перевожу взгляд на охранника.

— Применил свое секретное оружие, — довольно изрекает Калинин, присаживаясь на скамейку рядом с моей подругой.

— Обаяние?

Он смеется.

— Нет, кошелек.

— Ох, прости. Спасибо. Я тебе все верну! Обещаю!

Складываю руки в молитвенный жест. Мои друзья — самые лучшие. Воистину. Но времени целовать их у меня сейчас нет, разворачиваюсь и бегу к массивной стеклянной двери. Охранник уже смотрит сквозь меня, будто не замечает. Прохожу мимо, дергаю за ручку и не удерживаюсь оттого, чтобы не показать ему язык. Вот, так тебе. Я своего всегда добиваюсь. И проскальзываю внутрь отеля.

Обхожу толпу людей возле ресепшена, бросаю короткий взгляд на план эвакуации, поворачиваю и поднимаюсь по ступеням на второй этаж. Там много людей, а у лестницы стоит несколько человек охраны. Двигаюсь как ни в чем не бывало в сторону коридора, прикидывая в уме, где же находится тот номер, из которого выглядывал Пашка с этой… с этой…шваброй! Ну, не такая уж она и тощая, чтобы ее шваброй обзывать, надо это признать. И суповой набор у нее в наличии. Но, блин, добрых слов у меня для нее уже не хватает.

Поворачиваю в правое крыло и останавливаюсь. Слева лифт, возле которого стоит афроамериканец в костюме (явно охранник) и пялится в свой телефон. В его ушах наушники. Ноги в начищенных до блеска черных туфлях отстукивают ритм какой-то песни.

Передо мной длинный коридор. Соображаю, с какой стороны находятся комнаты, которые выходят окнами на проезжую часть, но мои мысли вдруг прерывают знакомые голоса и смех. В коридоре появляется несколько ребят, и они направляются в мою сторону. Сразу узнаю их, но Пашу почему-то не вижу. А нет, вижу. Идет немного поодаль с той самой блондинкой.

— Красивый, — громко говорит она, касаясь его плечом.

Выхватываю эти слова из общего шума и в эту же секунду отворачиваюсь к стене. Мне почему-то больше не хочется, чтобы меня заметили. Двигаюсь вдоль стеночки, прячась за спину чернокожего охранника. Тот, к счастью, меня даже не замечает. По мере приближения ребят судорожно соображаю, что мне делать. Не думала, что это будет так унизительно. Вот так появиться у всех на глазах. Жму с силой на кнопку лифта, проскальзываю за спину афроамериканца и почти не дышу.

Они уже близко. Уже проходят мимо меня. Не оборачиваюсь. Идут к лестнице. Шаги. Еще шаги.

— Когда ты раздевался, — говорит женский голос, когда дверцы лифта передо мной почти бесшумно раскрываются. Делаю шаг внутрь и нажимаю цифру «3», прислоняюсь к стене. — Я вошла. — Медленно продолжает она, но дальше я уже не слышу. Двери за мной закрываются.

Лифт движется вверх. Думаю, думаю, думаю. По-идиотски вышло, конечно. Но, простите, как это понимать? Раздевался он перед ней. Нужно все хорошенько обмозговать. Зря я сюда приперлась. Видимо, между ними все-таки что-то есть, и мое появление будет совершенно не в тему. Влюбленная дурочка, преодолевшая пару тысяч километров, чтобы нарушить идиллию двух голубков. Нет, нужно вернуться, догнать и потребовать объяснений. Нет, между ними и быть ничего не может. Есть ведь я. Что делать? Что?

Когда двери перед моим лицом раскрываются, слышу шум. Голоса. Несколько мужчин переговариваются на английском языке. Осторожно высовываю шею. Слева чисто, справа толпа людей в костюмах с рациями. Выход один — дверь напротив. Или сделать лицо кирпичом и пройти мимо охранников к лестнице. Или поехать вниз? Да, вниз. Точно. Но я уже делаю шаг, покидаю лифт и нажимаю на ручку двери с табличкой «do not disturb». И та на удивление легко поддается.

Ныряю внутрь. В помещении тихо. Значит, номер пуст. Наваливаюсь на дверь. Все, что мне сейчас нужно — это умыться и найти что-нибудь бодрящее в холодильнике. Адреналин в крови бурлит. Продвигаюсь осторожно — не хочется нарваться на постояльцев и быть обвиненной в незаконном проникновении. Ого, да это просто королевский люкс! Необъятный, светлый, роскошный. Поднимаю солнцезащитные очки, фиксирую их на макушке, медленно двигаюсь по номеру и вдруг застываю, как вкопанная: из ванной комнаты, обернутый полотенцем вокруг талии, выходит молодой мужчина. Он встряхивает головой, несколько мокрых светлых прядей падает ему на лицо, мелкие капельки воды скатываются по шее и скользят по мощной груди, когда он вдруг тоже останавливается, заметив меня, и округляет глаза.

[Далее на иностранном языке]

— Какого, на хрен, черта?! Ты откуда еще взялась?! — Восклицает он на чистейшем английском. С британским акцентом (мамочки…). — Эй, я вызываю охрану, поняла?

Мое сердце стучит где-то в пятках, но отдается почему-то даже в ушах. Рот открывается, но не получается произнести ни звука. Мужчина придерживает одной рукой полотенце, другой указывает на меня пальцем. Может, это от страха я понимаю абсолютно все, что он говорит. Может, реально что-то помню со школы. Подбираю слова, чтобы ответить. Как у них там? Ландан из дэ кэпитэл оф Грейт Бритэн? Вашу-то мать. Мне сейчас понадобится явно больше знаний в придачу ко всему природному обаянию.

— Такого еще нигде не допускали, ни в одной стране, — незнакомец тянется к столу и берет мокрой рукой телефон, — ну, я им покажу. Чокнутые фанатки, совсем уже обалдели. Куда в следующий раз залезете? Мне в штаны? Девушка, отойдите от меня.

Испуганно киваю, поднимаю руки, словно какая-то преступница, делаю шаг назад и отворачиваюсь, чтобы не пялиться на его голый торс. Взгляд немедленно падает вниз, за окно, на прибрежную полосу. Я сразу узнаю его среди толпы крепких ребят. Пашка отделяется от компании и идет к воде, когда вдруг невысокая блондинка в коротких шортиках с разбегу запрыгивает к нему на спину.

Меня начинает мутить.

10

Паша

— Болит? — Спрашиваю у Бори, когда парень, сморщившись, прижимает перебинтованную руку к своей груди.

— А? — Вдруг пугается он. Вижу это по его глазам. Отмахивается, натягивая улыбку. — Нет, все в порядке.

Киваю, делая вид, что поверил. Мне искренне хочется, чтобы парень выздоровел: это больно и несправедливо — лишаться любимого дела по такой глупости. Хорошо, что он бодрится, но его восстановление после травмы, кажется, будет долгим и непростым. Даже если это мне выгодно, в первую очередь думаю о нем, как о музыканте, которому нужна поддержка. Нелегко, наверное, Боре видеть сейчас меня на месте, которое по праву принадлежит ему.

Продолжаю месить горячий песок ногами, любуясь золотом солнца, расплывающимся большим огненным шаром над линией горизонта. Не сумев-таки удержаться, отделяюсь от нашей маленькой банды и быстро направляюсь к воде. Море кажется безграничным. Гостеприимным, теплым и чистым. На самом деле, я нигде и не бывал еще за свою жизнь. Почти никуда не выезжал. И внутри меня сейчас рождается какой-то дикий, безумный восторг, просто вихрь эмоций.

Когда голые ступни в первый раз касаются прохладной влаги моря, а нос вдыхает густой запах соли и ветра, я уже знаю, где мы с Аней проведем отпуск в следующем году. Мне хочется привезти ее сюда, чтобы она увидела все своими глазами. Даже если для этого мне придется адски пахать весь год. Достаю телефон, хочу сделать фото заката на память, но сзади на меня вдруг кто-то запрыгивает. Не нужно даже догадываться кто: звонкий смех, сладкий запах духов, повисший туманом перед моим лицом, полное отсутствие каких-либо комплексов.

Леся.

Телефон выпрыгивает из моих рук, будто живой, и камнем падает в песок. Останавливаюсь, чтобы дать ей понять, что со мной лучше такие номера не выкидывать. Просто стою и жду, когда она отцепится потому, что освобождаться от ее рук было бы откровенной грубостью. Мне, конечно, хочется сказать ей пару ласковых, но ругаться на девчонок тоже не в моих правилах.

— Ой, прости, — наконец, говорит она, спрыгивая с меня.

Приседаю на корточки, откапываю свой телефон и осторожно продуваю. Песчинки взлетают в воздух светловатой янтарной пылью. Похлопываю по корпусу, пытаясь вытрясти мелкие частички, забившиеся между швов.

— Я не хотела, прости.

Мне даже отвечать ничего не хочется. Она присаживается рядом и пытается заглянуть в глаза. Делаю вид, что не замечаю, проверяю телефон.

— Работает? — Интересуется Леся.

— Ага, — резко встаю, бросаю на нее сдержанный взгляд, как бы говорящий, что я не сержусь, и направляюсь к парням.

Девчонка семенит за мной.

На пляже, несмотря на вечер, толпы отдыхающих. Многочисленные кафе на набережной гремят зажигательной музыкой и манят запахом шашлыков, люди продолжают резвиться в воде и мирно дремать на лежаках. Кажется, что само лето отдыхает здесь вместе со всеми. Мы берем холодного пива, идем все вместе вдоль берега и болтаем.

Стараюсь держаться подальше от Леси. Не то, чтобы она мне не нравилась: в двадцать лет парню трудно не замечать красивых женщин вокруг себя. Кровь бурлит, глаза фиксируют неприкрытые тканью части тела, фантазия моментально додумывает все за тебя. Но не сейчас. Сейчас мне не хочется отвлекаться на что-то мимолетное, у меня есть мое, и оно лучше всего того, что крутится вокруг, каким бы прекрасным оно ни было.

Мне самому странно. Никогда не ощущал ничего подобного прежде. Любая мысль о том, что может произойти между мной и другой женщиной, вызывает какое-то бессознательное отторжение, неприятие. Словно гадкий пошлый анекдот, настолько мерзкий, что не только не хочется смеяться, а хочется блевать, такой, после которого испытываешь лишь неприязнь и разочарование к его рассказчику.

Неужели можно променять все то, что у тебя есть, на интрижку? На несколько минут потной возни на скрипучей кровати с человеком, к которому ничего не испытываешь. Это ведь обесценивает все, что ты чувствуешь. Это предательство самого себя, своего выбора. Неуважение к себе в первую очередь. Я так не могу. Нет.

Чем больше думаю об Ане, тем яснее сейчас понимаю, чего хочу от жизни. Тем сильнее дорожу теми редкими минутами блаженства, которые посылает жизнь. Видеть ее сонную улыбку по утрам, расставаться ненадолго и с нетерпением ждать встречи, вновь ощущать кайф от близости и как ребенок радоваться каждой минуте, проведенной вместе. Это и есть сама жизнь. В этом ее смысл.

Вижу, как пристально Леся смотрит на меня, когда мы сидим на летней веранде кафе. Понимаю, что нужно с ней поговорить, чтобы поскорей прекратить это. Я старомоден и считаю, что мужчина сам должен добиваться внимания женщины, но дело сейчас даже совсем не в этом. Они все перестали для меня существовать. Все женщины мира потеряли для меня запах и вкус, растворились, стали прозрачными, бесцветными, бесполыми. Пустыми. Я их не вижу, как пристально ни смотрю. Не замечаю.

У меня есть свой свет. Свое Солнце.

Анна

Я отворачиваюсь от окна. Не хочу больше на них смотреть. Мне становится все равно. Так пусто, так одиноко, так противно. Прежняя Солнцева побежала бы сейчас, отдергала эту гадину за ее лохмы, посмотрела бы в бесстыжие глаза (может, даже плюнула бы в лицо, иногда мне бывает трудно себя контролировать). А Сурикову точно прописала бы хук правой, чтоб знал, как дурить мне голову. Высказала бы все и на прощание выдала бы поджопник. Обоим.

А сейчас…

Просто захотелось улыбнуться.

Понимаешь, что нужно убежать, разрыдаться, убить кого-нибудь, а сам просто стоишь и улыбаешься. И ничего не можешь с собой поделать. Потому что нет ничего более хрупкого в мире, чем доверие. Ты обретаешь его долгим путем стараний, возлагаешь на него определенные надежды. А потом раз, и все. В один миг. Конец.

Разочарование даже страшнее ненависти или обиды — оно уничтожает все, оставляя после себя лишь пустоту. Выжженное поле, мертвое, бесплодное. На котором почти невозможно взрастить что-то новое. И очень трудно сохранить способность верить и любить.

Это сильнее любой боли.

Возмущенный мужчина с полотенцем на бедрах собирается набрать какой-то номер на своем телефоне и вдруг застывает на месте. Смотрит на меня, и я вижу, как медленно опускаются его плечи, как разглаживается складка на лбу, как тихо он выдыхает.

— Нет, — произносит незнакомец. Говорит это так, будто чем-то очень расстроен и не знает, как поступить. Он откладывает телефон на столик и устало проводит ладонью по своему лицу. — Только не это, пожалуйста! Нет…

Мне хочется спросить, о чем он, что имеет ввиду, но сил говорить нет. Ноги тоже не слушаются. Пусть сдает меня, куда хочет. Какая теперь разница. Проехать чертову тучу километров, чтобы выставить себя полной дурой. Что может быть хуже? Какая теперь разница, одной неприятностью больше, одной меньше.

Разглядываю хозяина номера. Светлокожий, высокий, около метра девяносто, может, чуть меньше. Если бы не рост, равномерно распределивший по его телу пару лишних килограмм, мужчина выглядел бы полноватым. А так, просто крепкий и плотный. Его сильные руки украшают несколько татуировок на английском, одна из которых гласит «жизнь — это путешествие, а не пункт назначения», на шее болтается тоненькая золотая цепочка, легкий браслет блестит на запястье. Невозможно не отметить так идущую ему модную стрижку: по бокам гладко выбрито, сверху длинные пряди высветленных волос, падающих теперь мокрыми сосульками на глаза… Грустные и добрые голубые глаза. Не прозрачно-холодные, как это часто бывает, а ближе к цвету морской волны.

— Нет, — повторяет он на английском, отчаянно взмахивая руками, и перед моим лицом все начинает расплываться, — не плачь, пожалуйста, не плачь!

Кто плачет? Я плачу? Не может такого быть! Поднимаю руки и касаюсь пространства под глазами — действительно. Под ними мокро от слез. Провожу ладонями по лицу, стирая влагу. Мне стыдно. Вижу, как мужчина наклоняется ко мне, подавая платок. Теперь его глаза кажутся светло-зелеными. Точно хамелеоны. Но что я вижу в них совершенно ясно, так это участие. Он больше не сердится, не собирается кричать, ругаться, — незнакомец обескуражен. Даже испуган.

— Я не плачу, — зачем-то говорю я, принимая платок. Сюда бы Машку, она на инязе учится, быстро бы объяснилась. Или Диму, тот вообще в Америке жил. Мне же самой приходится сначала складывать слова в предложения в голове, а потом выдавать их маленькими удобоваримыми порциями. — Простите меня. Я не вор. Не хотела к вам влезать. Заблудиться. Я заблуди-лась.

— Ничего страшного, я распоряжусь, вас проводят. Вы же из-за этого плачете? — Спрашивает он, пугая меня своей близостью. Его губы, выдающие сейчас эти слова с обезоруживающим британским акцентом, находятся прямо напротив моих глаз. — Или я вас расстроил? Мне совершенно не хотелось грубить, но, поймите, увидеть вас у себя в номере… Я был в шоке.

— Па-па-па-па. — Ой. То есть. Подбираю слова. — Стоп-стоп-стоп! — Говорю я извиняющимся тоном. — Мой английский… — Как сказать «дерьмо»? Не знаю. Вместо этого приходится сказать. — Не так хорош. Не могли бы вы говорить медленнее?

— Оу, — теряется он, и на его губах расплывается смущенная улыбка. — Понял.

— Виноват ваш акцент, если честно. Мы здесь привычны к американскому варианту. Произношению. Эм… Хотя британский звучит…

Сексуально? Мелодично? Красиво? Да еще с такой хрипотцой… Вот засада! Понимать гораздо проще, чем говорить самой.

— Понимаю. Так из-за чего вы плачете? — Спрашивает мужчина, четко разделяя слова, и для наглядности касается пальцами своих глаз.

— Личная… драма. Вот и всего. — Нужно говорить простыми предложениями и не мудрить. — Вы не виноваты. Спасибо вам, что не подняли шума. Правда, спасибо.

Он почесывает пальцем свой ровный и прямой британский нос, словно размышляя о чем-то. Значит, не сдаст. Хм. Мне начинает нравиться этот чувак.

— Мне немного неловко, но я спрошу. — Дождавшись моего кивка, мужчина продолжает. — Если я сейчас пойду переодеться, вы не вынесете мой номер? Не могу стоять перед девушкой в таком виде. Я… должен переживать за свое имущество?

— Так вы меня не выгоните? — Радостно спрашиваю я.

Он прищуривается.

— А вы хотите остаться?

— Мне… не хочется сейчас возвращаться к себе.

— Тогда приглашаю вас поужинать со мной. — Теперь его улыбка просто сбивает с ног. Добродушная, слегка застенчивая. — Оставайтесь.

— Только… мы с вами незнакомы, — напоминаю я. — Как вас зовут?

Мужчина слегка теряется. Выглядит смущенным и даже растерянным. Наконец, улыбнувшись, протягивает руку.

— Джон.

— Анна. — Пожимаю его горячую мягкую ладонь.

— Могу я попросить вас… повернуться? — Он показывает пальцем вращательное движение и поясняет. — Вокруг своей оси.

Это еще зачем? Он что подумал? Что я проститутка? Собирается осмотреть товар, так сказать, «лицом»? Видимо, на моем лице написано сильнейшее возмущение, потому что Джон вдруг спохватывается:

— Прости, я хочу удостовериться, что у тебя за спиной нет фотоаппарата и всяких там… прочих штук.

Этот мужчина очень странный. Явно боится чего-то. Неужели, думает, что я могу обворовать его или убить. Поднимаю руки, закладываю их за голову и поворачиваюсь вокруг своей оси. Точно как задержанные преступники в фильмах. Делаю это намеренно, чтобы показать, как нелепо выглядят его опасения. Когда встречаюсь с ним взглядом, понимаю, что шутку мой новый знакомый оценил. Джон улыбается и качает головой.

Паша

— Прокатимся? — Говорю Майку, замечая, что Леся с коктейлем в руках направляется к нам.

Мне не хочется сейчас ехать с ней на гидроцикле, а она обязательно попросится. Чтобы избежать этого, зову с собой рыжего. К тому же, нам с ним тоже есть о чем поговорить.

— Ты умеешь водить эту штуковину? — Недоверчиво спрашивает парень.

— Это мотоцикл, только водный. Жмешь на газ — едет. Только что прошел инструктаж.

— Ну, не знаю. — Он расталкивает ногой маленький песчаный замок.

Толкаю его в спину.

— Да не ссы!

Не давая Лесе возможность нарушить наши планы, отдаем телефоны Боре, надеваем жилеты и садимся. Обвязываю ключ вокруг запястья, вставляю в зажигание, завожу мотик, и вот мы уже резко срываемся с места. Берег быстро остается позади.

— А-а! — Орет Майк, хватая меня за футболку.

Я смеюсь, увеличивая скорость. Скутер скользит по поверхности, то и дело взлетая над гладью воды и опускаясь обратно тяжелой махиной. Плоское дно транспортного средства с силой бьется о волны, отдаваясь ощутимыми вибрациями в заднице. Похоже, мы заработаем нехилые синяки, но такие мелочи не способны остановить — мы кайфуем от движения, скорости и брызг воды.

— Давай, шайтан-машина! Ииииеееехххууу! — Орет Майк.

У меня такое чувство, что он расслабился так при мне впервые. Гоню, как в последний раз, покоряю волны, разрезаю их носом скутера, как ножом масло.

— Пи. ец! — Кричит рыжий, вцепляясь в меня мертвой хваткой.

Мы летим вперед, а наши волосы назад. Глаза режет ветер. Делаю резкие повороты, рискуя сбросить своего пассажира в море, но тот истерически ржет и делает рукой «козу», поэтому треш продолжается дальше. Так мы катаемся еще пару минут, потом я все-таки сбрасываю скорость, любуюсь бесконечностью водной стихии, ловлю глазами искрящийся красным закат и людской муравейник на берегу.

— Живой? — Спрашиваю, когда мотоцикл окончательно останавливается и замирает, плавно качаясь на волнах.

Майк отпускает руки.

— Ага. Не думал, что будет так круто. В первый раз катался на этой штуковине.

— Сейчас таймер прозвенит, поедем на берег, но пока никого рядом нет, хотел спросить тебя кое о чем.

Он прочищает горло, начинает ерзать на сидении.

— Говори. — Интонация его голоса возвращает себе серьезные нотки.

— Про Лесю, — произношу я, разглядывая руль.

Плохо, что не вижу сейчас его лица, но зато парню совершенно некуда деться от неприятного разговора. Бежать некуда.

— Хочешь спросить, можешь ли ты с ней замутить? — Он усмехается, но у его усмешки ощутимый привкус боли. — Можешь, конечно.

— Не собирался, — признаюсь я. — Просто мне непонятно. Вижу, как ты к ней относишься.

— Это бред.

— Этот бред хорошо заметен. Думаю, все в курсе, особенно она. И пользуется этим.

— Не стоит об этом. Не надо. Я пытался объясниться, но мы — друзья, и все такое. — Майк шумно выдыхает. — У нас с ней разные взгляды на отношения.

— А как насчет — попробовать добиться своего?

— Устал от попыток. — После молчания говорит он.

— У вас что-то было?

Майк копошится, поправляя жилет.

— И да, и нет. — Разговор дается ему с трудом. — Все время вместе, в музыке, в творческом процессе. Ей нужна помощь — один звонок, и я рядом. Ей плохо — утешаю, ей хорошо — узнаю об этом первым. Когда я, как дебил, подумал, что у нас начинается что-то серьезное, Леся сказала, что рада такому другу.

— Предлагал ей встречаться?

— Знаешь, ей не нужны отношения. Ей нужно, чтобы все вокруг нее крутились, восхищались, а она могла флиртовать с кем пожелает. Я даже обрадовался, когда ты появился, подумал, что увижу вас вместе, и у меня, наконец, отляжет от сердца.

— У меня есть девушка. Если бы даже не было, не уверен, что стал бы встречаться с Лесей.

— Почему?

— Она играет. Постоянно. Каждую минуту, и это видно. Ведет себя, как капризный, избалованный ребенок. Собрала вас вокруг себя и наслаждается вашим обожанием.

— Слушай, чувак, но это заслуженно. Она же реально талантлива.

— Так кто ж спорит? — Возражаю я. — Просто она сильнее вас всех. А мужик ей нужен, который будет сильнее нее самой. Такой, чтобы не слушался и в рот не смотрел. Она привыкла, что говорит — и все слушают, встает — и все идут за ней.

— Так и есть.

— Если эта девушка тебе не безразлична, перестань быть ее подружкой. Вставай и иди в противоположную сторону. Увидишь — Леся развернется и пойдет за тобой. Потому что перестанет понимать тебя, потому что в тебе появится сила, появится загадка. Из меня, конечно, хреновый советчик, я два года боялся даже просто пригласить куда-то свою Аню, но вашу ситуацию я вижу так. Леся привыкла командовать и манипулировать, и ей нужен суровый такой мужик, чтобы волосы на кулак намотал и сказал: «слушайся, женщина!»

Майк усмехается.

— Да я почти забил на нее.

— Заметно, — ржу я, — чуть мозги мне не высверлил одним взглядом. Сначала думал, что тебя бесит, как я играю, что не справляюсь. Потом стало доходить.

— Нет, — парень хлопнул меня по плечу, — у тебя получается. Все нормально. Больше практики, и будет еще лучше.

— Спасибо. — Мне реально становится легче, просто камень с души. — Я сначала себя уговаривал, что Цой тоже басистом начинал, потом реально начал кайфовать. Спасибо за шанс. И… можно еще вопрос?

— Валяй.

— Я понимаю, что скоро Боря восстановится и вернется в группу… Мне бы хотелось у вас зацепиться, но…

— Понял, к чему ты ведешь. В общем, так. Борьку я знаю давно, ценю, как музыканта, мы многое прошли вместе. И это его место. Когда рука заживет — он вернется.

— Понял. — Говорю я, с трудом сглатывая. Сжимаю пальцами руль.

— Но это не значит, что тебе, чувак, я не помогу. — Весело говорит Майк. — Ты — талантливый сукин сын, не каждый бы мог так быстро влиться в коллектив, сыграться, не имея за плечами нужного опыта. Видел, как ты тренировался, старался. Можешь не сомневаться, место я тебе найду. Если не у нас, то в другой нормальной группе. И если насчет Леси ты вдруг передумаешь, постараюсь тебя не убить…

— Вот ты тупорылый, — завожу двигатель, — ну, держись!

И нажимаю на газ.

Анна

Сижу на диванчике, сложив руки на коленях, когда Джон, наконец, выходит из спальни. Светлые волосы небрежно зачесаны назад, несколько прядей почти спадают на лицо. На нем мягкие черные шорты, белая футболка и открытые кожаные сандалии. А я-то боялась, что мой новый знакомый выплывет сейчас в чопорном деловом костюме и будет пить чай, оттопыривая мизинчик. Он смущенно улыбается и направляется ко мне, когда в номер вдруг стучат.

— Пойду, открою, это, наверное, ужин принесли.

Пока он открывает дверь, принимает тележку, благодарит и провожает горничную, я смотрю в окно. Среди толп отдыхающих больше не видно знакомых силуэтов. Да они мне и не к чему — не хочу их видеть, не знаю, о чем разговаривать. Я словно застывшая мумия. Без чувств.

— Садись, Энни, — зовет меня Джон.

И я послушно опускаюсь на диван. Даже не краснею под его испытующим взглядом, внутри меня так пусто, что воет ветер.

— Что тут у нас? Похоже, что суп, а это… свинина с картофелем и молодыми овощами, а это, — он наклоняется, чтобы ощутить аромат, — это оленина в грибном соусе. Да, кажется она.

— На самом деле, я не голодна.

Джон выпрямляется и строго смотрит на меня.

— Давай так. Ты поешь, а потом поговорим. — Протягивает вилку. — Возражения не принимаются.

Устало выдыхаю и придвигаю тарелку ближе. Вынуждена подчиниться.

Несколько минут мы ужинаем в тишине, потом я спрашиваю:

— Ты первый раз в России?

Джон поднимает на меня удивленные глаза.

— А с чего ты решила, что я не местный?

— Да. — Улыбаюсь я. — Смешная шутка.

— Второй раз, — признается он. — Год назад был в Санкт-Петербурге.

— Там красиво.

— Совершенно согласен.

— И как тебе у нас?

— Честно? Лучше, чем ожидал. У нас принято считать, что здесь все хмурые, никогда не улыбаются. Оказалось, что русские улыбаются искренне. Если уж они делают это, то, значит, действительно благожелательно настроены, значит, рады тебе. Вы — гостеприимные. Вы — настоящие.

— Просто у вас улыбка — это вежливость, а у нас, если все время улыбаешься, значит, ты — идиот.

— Вы искренни во всем. — Джон смеется и откладывает столовые приборы. — В любых эмоциях.

— А ты сам откуда?

— Эм… — Он явно раздумывает, что ответить. — Я — человек мира. Много перелетов из-за работы. Сейчас больше времени провожу в США, бываю в Лондоне. А вообще родом из небольшого городка в Северном Йоркшире.

— А здесь что делаешь?

— Прилетел на концерт.

— Понятно, — хмурюсь я, — здесь все из-за концерта. Кроме меня.

Джон встает, открывает бутылку белого вина:

— Ты не против?

— Нет.

Наливает в бокалы, протягивает один мне. Рассматриваю жидкость на просвет, в душе мечтая, вот бы люди были так же прозрачны на вид. Тогда можно было бы не терять время с теми, кто тебе не подходит по моральным принципам.

— А… — Вдруг теряется Джон. — Твой парень не будет ругаться, что ты проводишь время со мной?

— Не знаю, — честно говорю я. — Мне пришлось преодолеть тысячи километров, чтобы оказаться здесь. Он завтра выступает, и я хотела сделать ему сюрприз. Приехала сегодня и увидела его с другой. Пока думала, как поступить, оказалась у тебя в номере. Так что прости: я потеряна во всех смыслах.

— Ох, извини. — Ему, и правда, неловко.

Я пожимаю плечами и протягиваю бокал, чтобы чокнуться.

— А твоя девушка?

Он делает глоток и смотрит на меня. Уголки его губ приподнимаются в легкой полуулыбке.

— У меня ее нет.

— Что, и никто не нравится даже?

Его взгляд перемещается на пол, скользит по паркету и упирается куда-то в угол.

— Не знаю. Последние отношения вышли не совсем такими, как хотелось бы, пришлось долго выкарабкиваться из депрессии… Может, самое время начать что-то новое, но…

— Но нравится кто-то? Да?

— Нет.

— Да-а.

— Есть одна девушка, но это так… Что-то мимолетное. Мы незнакомы. Я и видел-то ее всего раза три. В самолете.

— В следующий раз увидишь, обязательно заговори. Живем ведь один раз.

— Логично.

Я залпом осушаю бокал.

— Вот именно.

— Слушай, — улыбается Джон. — Не хочешь показать мне город?

— Я? Да я сама здесь впервые!

— Тогда давай исследовать его вместе? Мне все равно сегодня нечем заняться.

— Да без проблем. Мне тоже пойти некуда.

— Тогда я быстро.

Он скрывается в своей комнате, а выходит оттуда через полминуты в черных очках, бейсболке, надвинутой на глаза, и темно-синей толстовке.

— Прикольный.

— Да. Надоели костюмы.

— Тебе идет. — Подхожу ближе. — Ого, какой ты высокий. Просто скала!

— Ну, окей, пойдем?

— Окей.

Я надеваю очки и следую за ним. Когда мы выходим из номера, все охранники дружно замолкают и таращатся на нас. Джон оставляет меня у лифта, подходит к ним и о чем-то долго говорит. Воспользовавшись паузой, я проверяю телефон — никто не звонил. Конечно, Паше сейчас не до меня. Закусываю до боли губу.

— Пойдем, — прикосновение Джона к моей спине заставляет вздрогнуть.

Мы входим в лифт.

— А ты, похоже, богач. — Замечаю я. — Это все твоя охрана?

Он смотрит на меня загадочно и качает головой:

— Частично. Я… много работаю.

— Ты — молодец.

— Знаю.

Когда кабина останавливается на первом этаже, мой спутник надвигает кепку на глаза и берет меня за руку. Это прикосновение призывает довериться, что я и делаю. Мы выходим из лифта и направляемся к выходу. Суматоха в вестибюле напоминает пчелиный улей, и скоро становится понятно почему: приехала группа «IOWA». Я узнаю ее солистку даже без макияжа и, чуть не запнувшись, прохожу мимо. Девушка вдруг поворачивается и подмигивает мне.

— Знаешь, кто это был?! — Пищу я, дергая Джона за рукав.

— Нет, — спокойно отвечает он, когда мы выходим из дверей и проходим мимо уже знакомого мне бугая-охранника.

— Айова!

— Ай-что? — Мой спутник идет, крепко держа меня за руку и глядя только себе под ноги.

— Группа «Айова»!

— Зачем они назвались как штат в США?

— Не обращай внимания, — смеюсь я, — у нас и «Уматурман» есть.

Мы дружно смеемся, останавливаясь на краю тротуара через дорогу. Джон достает из кармана сигареты и закуривает одну. Воспользовавшись заминкой, я кричу толпе девчонок, собравшихся на дороге и разглядывающих окна отеля:

— Эй, бабоньки! Что стоим? Очередь за колбасой, что ли?

Они оборачиваются и смотрят на меня, как на какашку, прилипшую к лобовому стеклу автомобиля. У них тут явно дело поважнее, чем отвечать на мои глупые вопросы. Девчонки быстро отворачиваются и продолжают пялиться в окна. Чуть не падаю с ног от рывка, которым Джон вдруг тянет меня за руку.

— Ты чего? — Смеюсь я, стараясь поспевать за длинноногим британцем.

И когда он успел накинуть на голову капюшон? А главное, зачем? Хоть и вечер, все равно же еще достаточно жарко. Крутой выходит прикид, почти гангста-рэперский.

— Пошли скорее, мне не терпится посмотреть все! — Шепчет Джон.

Он выдыхает дым и топает по дорожке, почти не глядя вперед и крепко держа мою ладонь в своей. Так и идет, ссутулившись, пока мы не отходим на достаточное расстояние от отеля. Там он, наконец, выпрямляется, словно освободившись от какого-то бремени.

Странные они, блин, эти британцы!

11

Паша

Легкое опьянение сваливается на меня приятной усталостью. Пока ребята спорят, стоит ли им идти купаться, ложусь спиной прямо на песок и позволяю ночному небу захватить все мое внимание. Здесь оно не такое, как в средней полосе страны, здесь даже звезды кажутся ближе, чище, ярче. Любуюсь ими, машинально прокручивая в голове свои партии на завтрашний фестиваль. Ноты, аккорды, все нюансы, которые помню, кажется, на зубок, но могу и забыть, если дам волнению победить меня.

Набираю номер Ани. В груди покалывает от предвкушения. Вот сейчас раздастся ее голос, насмешливый, но ласковый. Спросит меня, как там местные девчонки, скольких я уже успел закадрить, пообещает выпороть за плохое поведение, а потом совершенно серьезно скажет, что безумно соскучилась. Но после долгого молчания, вакуумом повисшего в трубке, вдруг раздается «бла-бла, сорри, абонент-не абонент, и что-то там про зону доступа». Пробую еще раз и еще. Но все тщетно. Опять и опять.

Либо она не доступна, либо отключила телефон. Набираю Машу.

— Да-а-а, — как-то загадочно отвечает она.

— Привет, систер, как дела? — Мне чертовски приятно слышать родной голос.

— Все… хорошо, — раздается в трубке. Как-то не очень уверенно. — А у тебя?

— Нормально. Скучаю здесь один.

— Один? А разве…

— Со мной ребята, но сама понимаешь. Ани не хватает.

— Ани… Кхм… — Ее голос кажется растерянным.

— Что-то случилось?

— Не-а.

Не очень-то уверенно.

— А ты чем занимаешься?

— Мы с Димой. Эм… гуляем. Тут… возле реки.

— А-а-а! Все ясно! Значит, я вас… отвлек?

Не самое приятное — представлять, чем твоя сестра-двойняшка может сейчас заниматься со своим парнем, но нужно сосредоточить мысли на том, что она счастлива. Это главное. И вообще, стоит перестать думать о ней, как о ребенке.

— Не отвлек. — Смеется сестренка, и до меня доносится размеренный шелест волн на заднем плане. Удивительно, как мне сейчас хочется оказаться там, на родине, на берегу реки, так похожей своим шумом на море, раскинувшееся сейчас вокруг. — Мы… просто гуляем, сочиняем концепцию для нового кафе, обсуждаем кое-какие детали.

— Дай-ка мне этого засранца.

Секундная пауза, и ее голос приобретает угрожающие нотки.

— Только я могу звать его засранцем, понял?

Она хихикает, я улыбаюсь, и мне ужасно хочется оказаться сейчас среди родных.

— Окей, нигга, — усмехаюсь я, — давай его сюда, не злись.

Шепот, шуршание, какая-то возня.

— Здорово, Павлик, — наконец, слышится в трубке.

— Ты нарываешься, — замечаю я, радуясь тому, что имею возможность поприветствовать этого разрисованного чувака. — Не зови меня так.

— Как ты? — Спрашивает он.

— Скучаю…

— Я тоже, малыш, — хрипло произносит Дима и затем ржет. — Потерпи немного, и мы скоро увидимся.

— Вот сука, — на моем лице расплывается улыбка. — Скучаю по дому, по вам всем. По Солнцевой. Не могу дозвониться до нее, не знаешь, где она?

Калинин замолкает, прочищает горло:

— Э… Передаю трубке Маше. — На заднем плане слышится его шепот. — Спрашивает про Аню.

— Але, — снова голос сестры.

— Маш?

— А?

— Ты сегодня Аню видела?

— А… ага… да.

— У нее все нормально?

— Да. — Машка тяжело вздыхает. — Она скучает, переживает.

— Блин. — Вдыхаю и выдыхаю. — Не знаешь, где она?

— Должна быть дома. — Сестра явно встревожена не меньше моего. — Ты звонил?

— Да. Вне зоны доступа.

— Телефон, наверное, разрядился. Не переживай. Мы найдем ее и перезвоним, хорошо?

— Буду ждать.

— Брат?

— А?

— Ты давай там ладом, ага?

— Ты о чем?

— Обо всем.

— Не понял.

— Все ты понял. Счастливо выступить.

— Маш, все будет нормально. Скажи Ане, что я звонил.

— Обязательно.

— Пока.

— Целую.

Встаю, убираю телефон в карман. Ребята не дают мне времени на грусть, они решают искупаться и зовут с собой. Снимаю шорты, футболку, кидаю их на песок и бегу к морю.

Вода приятно охлаждает кожу. Мы все бежим и бежим с Ником и Яриком, поднимая сотни брызг, а глубина нам все еще по колено. Когда, наконец, уровень доходит до пояса, падаю животом на поверхность, и меня подхватывают большие пенистые волны. Парни с криками и свистом делают то же самое. Волны подбрасывают и их. Переворачиваюсь на спину, и позволяю морю нести меня, куда оно пожелает. Покоряюсь стихии. Удивляюсь тому, что даже не подозревал раньше, как разительно отличается купание в соленой воде от купания в речке.

Лежу, любуясь звездным небом, пока не слышу в метрах десяти от себя звонкий девичий визг. Встаю на ноги, поворачиваюсь на звук. Леся бежит от Майка, она в одних трусах, прикрывает обнаженную грудь ладонями. Бежит по воде, то и дело оборачивается, проверяя, не догоняет ли он ее. Наконец, окунается в воду, и, смеясь, плывет в нашу сторону. Мы переглядываемся с парнями. Ник закатывает глаза, Ярик ржет. Лучше бы Майку ее догнать, честное слово.

Анна

— Так чем ты занимаешься? — Спрашиваю я, когда мы оказываемся у фонтана.

Над городом уже сгущаются сумерки.

— Музыкой, — отвечает Джон.

В свете фонарей его улыбка выглядит по-детски открытой и милой. Он, вообще, кажется мальчишкой, когда вот так с кепкой сдвинутой наискосок идет по бордюру, пытаясь удержать равновесие, и смеется. А этот его британский акцент — просто афродизиак. Он мелодичен, и будто льется то вверх, то вниз, словно песня.

— Сочиняешь?

— Много, — смеется он, пряча руки в карманы шорт.

— Понятно, почему тебе интересен этот фестиваль. Мой парень тоже сочиняет. Завтра он будет выступать с группой. Он — гитарист.

— Как она называется?

— The Diverse.

— Не слышал о такой.

Он подает мне руку, помогая спрыгнуть с каменного уступа возле фонтана, и мы продолжаем нашу прогулку по незнакомому городу.

— А ты сама что слушаешь?

— А я… — Не получается вспомнить слово «всеядный» на английском. — Раньше русский рэп слушала: «Касту», «Ноггано» (просто набор непонятных слов для иностранца), а сейчас… расширяю горизонты. Мой бойфренд всяким старьем увлекается, вроде фанка и соула, записал мне несколько песен, но я еще недопонимаю, чем это все вообще от попсы отличается.

Джон останавливается явно только для того, чтобы посмотреть на меня, как на дурочку. Чувствую, что либо сморозила глупость, либо не донесла до него своей мысли. А, может, я только что оскорбила всех любителей соула? Судя по его выражению лица, он сильно удивлен.

— Энни, — произносит он, увлекая меня в тень под высокий тополь, — ты не против, если я буду звать тебя так? Мне так ближе и проще.

— Нет, не против, — отвечаю я, останавливаясь, — так менее официально, чем Анна.

Джон берет меня за обе руки и смотрит прямо в глаза.

— Ты очень и очень необычная девушка.

— Думаешь?

Он улыбается.

— Да. — Крепче сжимает мои ладони, наклоняется к самому лицу. — Спасибо, что ворвалась ко мне и… скрасила этот вечер.

— Не благодари. — Отклоняю голову назад. — Ты же не собираешься меня сейчас целовать? Нет? Потому что у меня есть парень, и, как бы я на него не злилась…

Его глаза расширяются от растерянности, лицо расплывается в улыбке.

— Нет. Я просто хотел обнять тебя и сказать, что жизнь — не рояль, в ней не только белое и черное. Собирался посоветовать тебе поговорить с твоим бойфрендом. Выяснить все.

— А, ну окей. Тогда я спокойна.

— И позвать тебя в бар. — Кивает на целый ряд кафешек и заведений на набережной.

— Так пойдем, снимем стресс. — Я приобнимаю его, утыкаясь носом в широкую грудь, вдыхая приятный запах мужчины, ставшего моим спасением от одиночества на этот вечер, и благодарно улыбаюсь.

И мы идем к небольшой забегаловке, ярко расцвеченной красными вывесками.

— А ты чем занимаешься, Энни? — Бросает Джон на ходу.

— Я официантка. Пока что.

— А кем хотела бы стать?

— Это мне предстоит выяснить в скором времени.

— А я детства знал, что свяжу свою жизнь с музыкой.

— Значит, ты — везунчик.

— Постой, — он останавливает меня у самой двери, натягивает кепку на глаза, — я по-русски не говорю… так что поможешь мне?

— Ох, Джон, — поправляю его толстовку, — «виски» на любом языке будет «виски». И «водка» тоже. Но ты не переживай, со мной не пропадешь, буду твоим личным гидом-переводчиком.

Хочу добавить приятель и застываю, не решаясь выбрать между «buddy», «fellow», «bro» и прочими словами, крутящимися в голове. В этот момент он легонько щелкает меня по носу, разворачивает и толкает внутрь. В помещении бара довольно темно и шумно. Мы проходим мимо столиков, веселых компаний возле бильярда, протискиваемся к барной стойке и занимаем места.

— Привет! — К нам подходит молоденький парень-бармен.

— Привет, — весело отвечаю я, замечая, что Джон уже сидит, подпирая щеку кулаком.

— Что будете? — Вопросительно глядя на моего спутника, спрашивает паренек.

— Э… — Открывает рот британец, собираясь что-то сказать.

— Это — Джо, он немой, — поясняю, жестом показывая бармену, что мужчина рядом со мной не может говорить, — мы, пожалуй, начнем с «Лонг Айленда». Мне и джентльмену, окей?

Мы просто сидим и смеемся с Джоном, пока парнишка смешивает коктейли, подозрительно поглядывая на нас.

— Спасибо, — на чистейшем русском отвечает британец, принимая стакан.

— Что еще ты знаешь по-русски? — Чокаясь с ним, интересуюсь я.

— На здоровия, — гордо отвечает Джон, поднимая бокал, в котором белеют кубики льда.

— Ватафак? — Отрицательно качаю головой. — У нас так не говорят. Чаще не говорят вообще ничего. Редко «за вас» или «за любовь». Так что давай по-вашему? Как там? Cheers?

Он улыбается и с размаху шандарахает своим стаканом об мой.

— Другое дело. — Смахиваю пару капель с руки. — При желании за ночь я могу сделать из тебя русского, завтра мать родная не узнает.

Джон долго смеется, закрывая лицо руками, потом шепчет:

— Твой английский ужасен.

И я шутливо бью ему под дых, отчего он начинает кашлять совсем уже не понарошку. На весь зал откуда-то раздается заунывное «Рюмка водки на столе», исполнитель слишком очевидно фальшивит. Оглядываюсь по сторонам, пытаясь определить источник звука, вижу горящую лампочку над одной из дверей справа. В другом конце зала висит экран, на котором бегут строки песни. Вот, значит, куда мы попали!

— Я не про произношение, я про… — Начинает оправдываться Джон.

— Знаю. — Обрываю его на полуслове. — Ты про то, как я складываю слова в предложения. — Залпом допиваю коктейль. — Наплевать! Эй! — Подзываю бармена, — Там свободно? — Указываю на маленькие двери справа.

— Да, в третьей сейчас никого. Как раз будет ваша очередь на две песни.

— Отлично, дай-ка нам бутылку рома с собой.

Расплачиваюсь сама потому, что в карманах Джона отыскиваются сплошь зеленые купюры. Встаю и тащу своего спутника в отдельную кабинку.

— Что там? Куда мы? — Пытается сопротивляться он.

Впихиваю его внутрь, закрываю дверь и падаю на диван. Маленькую комнатку со столиком и диванчиком освещает лишь свет экрана телевизора, висящего на стене, и тусклая подсветка где-то над головой.

— Караоке, — говорю я.

— О, нет-нет-нет, — отмахивается Джон. — Это издевательство. Тем более я уже выпил, так что ничего хорошего точно не выйдет. Обычно я всегда отказываюсь от этой сумасшедшей идеи.

Беру пульт, листаю каталог на экране.

— Будет весело. Обещаю. — Пью ром прямо из горла, передаю своему новому другу. — Сейчас ты поймешь, что мой ужасный (пытаюсь имитировать британский акцент) английский просто прекрасен по сравнению с тем, как я пою.

Джон отпивает немного, морщится и ставит бутылку на столик. Садится на диван и в ожидании складывает руки на груди. Выбираю IOWA — «Мои стихи, твоя гитара» — там не нужно вытягивать сложные ноты, можно расслабиться и пошалить. Как только начинается музыка, я пою, пританцовывая, и смеюсь, когда мой спутник показывает «палец вверх».

Да! Я — звезда! Сегодня ему вряд ли удастся меня перепеть. И не только ему. Вряд ли там, в зале, найдется хоть кто-то способный так же выложиться, как я.

— Учись! — Говорю, выпрямляя спину, и, как только мелодия стихает, передаю ему микрофон.

Джон аплодирует.

— Мне так не спеть, — честно признается он.

— Попробуй, на, — протягиваю ему пульт, — обещаю, смеяться не буду.

— Но-о-оу, — продолжает отбрыкиваться Джон.

— Испугался?!

Он хмурится.

— Я?

— Ты-ты!

— Ну, держись, — прищуривается хитрец, встает, берет пульт и принимается листать каталог. Ищет долго и упорно, перебирает десятки англоязычных песен, раздумывает, что выбрать из «Биттлз», пока вдруг не натыкается на ту самую песню, что Дима включал мне в машине.

— Да-да! — Кричу я. — «Give Me Your Love»! Великолепный выбор!

— Не-е-т, — качает головой Джон. — Только не она. Честно, Энни, не стоит.

— Ты прав, тебе не осилить такую.

— Мне? — Британец опять поддается на мою уловку. Ведется, как мальчишка.

— Тебе-тебе. — Подмигиваю ему.

— Мне слабо спеть вот эту песню? — Указывает на экран.

— Вот эту самую! Да. — Задираю подбородок. — Слабо.

На его лице вызов, на нем азарт. Джон срывает кепку, толстовку, хватает микрофон и поправляет волосы. Готовится, как к чему-то важному. Надо же. Вот умора! Когда я начинаю смеяться, он жмет «play» на пульте. Тишину маленького помещения тут же взрывают первые аккорды композиции. Я падаю на спину, мои ноги ложатся на подлокотник дивана, болтаю ими и жду, как иностранец будет выкручиваться из ситуации. Ему придется выложиться по полной, чтобы спеть не хуже меня. Ха-ха!

Когда начинает мигать подсветка, отмечаю, что ему идут оттенки сиреневого. Лучи скользят по его мужественному лицу, будто специально останавливаясь и акцентируя внимание на хитрых глазах. В них ни тени сомнения, ни грамма напряжения, они словно попали в свою стихию, как и их хозяин, слегка покачивающий головой в такт ритму. Этот наглец не дрейфит, он сливается с микрофоном в единое целое и, дождавшись конца проигрыша, вступает вместе с клавишными:

I may be selfish but I’ll take your pain

When you get weak I’ll make you strong again

When all is lost, I will comfort you, mmm, mmm…

Знаете такое ощущение, когда тебя прокручивают через мясорубку? Вот это сейчас происходит со мной. Глупо было думать, что человек, представившийся музыкантом, не уделает тебя в караоке, но этот… Он просто рвет меня на Британский флаг. Глядя в глаза, проникая каждым словом буквально в кору головного мозга, выворачивая наизнанку все внутренности. Всего лишь второй раз в жизни кто-то поет для меня, а я уже становлюсь безумным фанатом живого исполнения. Какого черта здесь происходит?

А еще это «ммм…» в конце куплета. Мне дико не по себе, я едва успеваю сесть, как издевательство продолжается еще более ритмично:

So give me your love, I need it

Give me your heart, I’m bleeding

Give me your love, I need it, oh oh yeah…

Умом я понимаю, что этот парень творит голосом что-то противозаконное, но до конца не осознаю что. Глазами вижу перед собой простого парня, а сердцем чувствую, что Он — это музыка, а музыка — это Он. Как такое возможно?

Просто открываю рот и тычу в него пальцем. Просто не могу сдержать слез, они сами льются из глаз сплошным потоком, а когда он начинает двигаться, меня парализует. И это не твист, это реальный гипноз. Ты смотришь, как он скользит ногами по каменному полу и понимаешь, что это не танец, это — что-то дьявольское, это какое-то магическое действо, медленно разворачивающееся у тебя перед глазами. Оно нарастает, пока не достигает какого-то пика — взрыва, заставляющего следить за каждым поворотом головы и легким взмахом руки, оно проникает в тебя и захватывает, словно наркотик. Овладевает телом и сознанием. Не отпускает, дает сил и убивает одновременно.

Смотришь и не можешь оторваться. Хочешь встать и понимаешь, что тебя просто пригвоздило к дивану. Ты в плену. А молодой мужчина с микрофоном просто тонет в безумстве музыки, пропускает ее через себя, трансформирует и выдает наружу. Он просто знает, что в его руках мощнейшее из оружий. А ты готова стать его жертвой. И рада тому, что являешься сейчас свидетелем этого поистине чудесного явления.

Его рука тянет футболку на сильной груди, губы замирают, глаза закрываются, а ноги бегут куда-то, оставаясь на месте, и ты ловишь каждое движение, не в силах осознать, как такое может выдавать один человек одновременно. Ты кожей ощущаешь, что перед тобой не просто человек. Он избранный, рожденный для того, чтобы нести миру свой дар. Рожденный для того, чтобы своим голосом, глубоким и сильным, завораживать, восхищать, лишать свободы и подчинять. Все звуки, которые ты слышишь — это лишь продолжение его самого. Микрофон — лишь средство, усиливающее эффект и доводящее его до совершенства.

Пока я пребываю в состоянии шока, не в силах даже стереть слезы, льющиеся по щекам, справиться с дрожанием рук и мурашками, захватившими все тело, Джон продолжает петь, пританцовывая, не замечая ничего вокруг. Он настолько увлечен, что не видит моего состояния, его переполняют эмоции, они как импульс, дающий голосу новую силу. И мы больше не в тесной комнатушке для караоке, мы в космосе, высоко над землей. Там, откуда можно вещать на весь мир.

После гитарного проигрыша, во время которого Джону удается отдышаться, он поет последние слова песни, кладет микрофон на стол и звонко смеется, довольный самим собой. Вытираю слезы, воспользовавшись тем, что его взгляд направлен сейчас на экран. Запиваю эмоции ромом. То, что произошло со мной сейчас, никак не хочет укладываться в голове. Поздно, но до меня, наконец, доходит, кем является тот, кто стоит напротив.

— Неплохо. — Выдавливаю я. — Есть, куда расти. Немного потренироваться, год или два, и… сможешь петь не хуже оригинала.

Вижу, как сходятся на переносице его брови, как в удивлении опускаются плечи, как британец собирается что-то сказать, но резко подрываюсь и закрываю ему рот ладонью.

— Тихо. — Отпускаю ладонь и прикладываю палец к губам. — Тсс…

Прислушиваюсь, понимая, что за дверью что-то происходит. А за ней полная тишина сменяется сейчас оживленным людским говором. Посетители начинают обсуждать что-то громче и громче, шум нарастает.

— Плохо, что двери здесь не запираются, — шепчу я, вскакивая и собирая вещи.

Накидываю на голову растерянного Джона кепку, протягиваю толстовку.

— Почему? — Спрашивает он, смахивая пот со лба.

— Потому что песни из этих комнат транслируют на весь общий зал. — Приоткрываю дверь и вижу через щелочку стекающиеся к нашей комнате толпы людей. Как в фильмах про зомби-апокалипсис, не иначе. — Тебе стоило сразу сказать мне, кто ты. Я бы не потащила тебя сюда. Трудно не догадаться: весь город ожидает приезда известных исполнителей, а в караоке-бар приходит странный чувак в кепке и поет не хуже Майкла Джексона. И кто он? Какое твое настоящее имя?

Наваливаюсь спиной на дверь.

— Ох, прости. — Джон разводит руками. — Было забавно. Так, вообще, честнее, ведь ты относилась ко мне, как к обычному человеку. Мне не так часто доводится побыть простым парнем.

— Я — да, относилась к тебе, как к простому парню. — Прислушиваюсь к происходящему за дверью, там публика уже жужжит, как улей. — А вот они не будут. Здесь автографом не отделаешься, — указываю на противоположную стену, — давай в окно!

Британец разворачивается, быстро оценивает обстановку, наклоняется и двигает диван к стене. Его не нужно уговаривать, рост позволяет музыканту дотянуться до маленького окошка почти под потолком. Он сдвигает штору, поворачивает ручку и открывает створку.

— Бегом! — Подзывает жестом меня.

Боясь отпустить дверь, сначала тяну на себя столик, упираю его в дверное полотно, а затем уже хватаю бутылку и прыгаю на спинку дивана. Джон помогает мне подтянуться, поддерживает за ноги.

— Что там? — Смеется он.

Чувствую, как дрожат от хохота его руки.

— Кусты, — успеваю сказать я прежде, чем падаю прямо на них вниз головой.

Ветки больно царапают мне лицо, руки, упираются в живот. Перекатываюсь, пытаясь встать, и слышу громкий хруст ровно на том месте, где только что была сама. Спасибо хоть не раздавил! Мы барахтаемся в зелени, куда-то ползем, хрюкая от смеха. Падаем прямо в траву и лежим, хохочем, когда вдруг слышим голоса над головой. Там, в окне.

— Побежали! — Джон подает мне руку и помогает встать. — Быстрей!

Мы даже не отряхиваемся: бежим, продираясь сквозь кусты, куда-то в темноту. Спотыкаемся, падаем и снова бежим. Мой спутник тихо матерится на своем родном языке, от этого мне еще труднее сдерживать смех. Оторвавшись от толпы обезумевших фанатов, которые вполне возможно могли пуститься за нами в погоню, убежав на приличное расстояние, мы падаем спиной на траву. Лежим, молчим, пытаемся отдышаться. Над головой лишь звезды и ровный желтый полумесяц.

Наконец, я решаю высказаться:

— Что-то не то с твоим голосом.

Джон поднимает голову и пристально смотрит на меня.

— Что? Ты о чем? Что с ним не так?

— Он действует, как оружие массового поражения. Это опасно. И для тебя, и для человечества.

— Черт… — Говорит он совершенно серьезно. — Вот мама так же всегда говорит.

И мы смеемся. Я сажусь, откупориваю бутылку и делаю несколько глотков.

— Когда ты собирался мне сказать?

— Завтра. Договорился бы встретиться на фестивале. Ты бы стояла в толпе поклонниц, ждала меня, считая себя обманутой и брошенной, и тут я появился бы на сцене. Или увидела меня еще раньше — на рекламном плакате, они здесь повсюду в городе. Ты, наверное, не обратила внимания: большими буквами «Джон Н.» и мой портрет. Хотя он больше похож на силуэт в тени, но все-таки вполне узнаваем.

— Вот я дура…

— Нет, — Джон садится, поправляет прядь волос, упавшую на мое лицо, — ты милая. И ты не виновата, что не интересуешься хорошей музыкой.

Мне становится не по себе. Расстояние между нами оказывается опасно близким. Алкоголь в крови только подогревает ненужный интерес к этому мужчине, смущение отступает.

— А ты, значит, специалист по хорошей музыке? — Выдыхаю я.

— Я — ее создатель, — ничуть не стесняясь, говорит он, тянется куда-то, оказываясь совсем близко к моему лицу, достает бутылку и жадно пьет.

Я падаю обратно на траву и закрываю глаза. Чувствую себя потерянной в каком-то запутанном лабиринте, и виной тому, что мне довелось в нем оказаться, являюсь только я сама. Не знаю, что мной сейчас руководит: отчаяние, эгоизм или боль. Единственное, что знаю точно — если этот мужчина захочет меня поцеловать, сопротивляться не буду.

Но Джон встает, помогает мне подняться и увлекает за собой, на набережную. Там мы гуляем несколько часов, болтая обо всем на свете. Певец рассказывает мне о себе, о предстоящем выступлении, об одиночестве и о том, почему в жанре soul нужно петь душой. Он поет а-капелла свои песни, напевает что-то известное из шестидесятых, семидесятых, танцует босиком на песке, а я смеюсь и на время забываю о том, какие проблемы предстоит решать, и о том, сколько новых себе создаю прямо сейчас.

Когда Джон спрашивает, на чем играет мой бойфренд, мысли возвращаются к Паше. Мне становится стыдно, что, возможно, иностранец прав, и мне стоит разобраться в происходящем между моим парнем и этой девушкой. Но мучиться от стыда долго не приходится — в это же мгновение мы видим их в двадцати метрах от себя, на пляже. Пашка с ребятами мчит к воде, а эта блондинка, недолго думая, сдирает с себя майку, шорты, бросает на песок и летит за ними. Ничего и никого не стесняясь. Вот стерва!

— Это она, — объясняю Джону, прячась за кабинку для переодевания.

— Подойдешь? — Спрашивает он тихо.

Притягиваю его за футболку, надвигаю британцу кепку на глаза.

— Стой здесь, — шепчу на ухо. — Как же это по-вашему будет? — На шухере… — Короче, просто стой и жди.

— Молодец, — выдыхает он мне в лицо, — вам нужно поговорить.

— Конечно.

Вот только разговаривать я не планирую. Заприметив одного из их группы, стоящего возле воды с перевязанной рукой, осторожно крадусь. Чуть не по-пластунски. На корточках, перебирая руками песок. Мне плевать, что я похожа сейчас на бешеную каракатицу, плевать, если заметят. Хватаю одежду этой лохудры и, убедившись, что погони нет, бегу обратно, за кабинку.

Пока Джон пытается меня образумить и отчитывает, дергая на себя чужую одежду из моих рук, замечаю, как все ребята выходят из воды.

— Тихо ты, — говорю по-русски, — надоел со своим «импосибл»! — Перехожу обратно на английский. — Ничего я ей не отдам.

Начинается паника, парень с перебинтованной рукой растерянно пожимает плечами, парни оглядывают пляж в поисках воришек. Блондинка не кричит, она явно скучает, лениво прикрывая грудь ладонями. Я жмусь к Джону, шепчущему, что пора выйти и вернуть даме ее наряд. Почти соглашаюсь с его доводами, когда Паша вдруг поднимает с земли и протягивает девице свою футболку.

Когда она отпускает ладони и светит своими дынями, медленно облачаясь в футболку моего парня, я открываю рот, чтобы высказаться, но в этот раз меня уже прерывает Джон:

— Ты все испортила.

— Знаю. Это была бы не я, если бы в очередной раз не облажалась.

12

Паша

Утро начинается вполне бодро и весело. Мы встаем, бежим завтракать, собираем вещи и едем на саундчек.

Меня бесит мой наушник системы персонального мониторинга, у остальных ребят они изготовлены по индивидуальным слепкам, мой мне достался от Бори — постоянно выпадает из уха. Но без него было бы трудно на подобном мероприятии, даже совсем никак не обойтись: исходящая из колонок громкая музыка отражается от всех стен и мешает следить за тональностью, балансом и ритмом, превращая звуки в один общий гул. А Нику за барабанной установкой в наушник подается к основной теме еще и звук метронома — самое важное для ударника, чтобы не сбиться с ритма. Такой маленький дирижер, спрятавшийся в ухе. Так что восславляю технологии и ежеминутно поправляю наушник, придумывая, не приклеить ли его на суперклей к ушной раковине.

Мы чекаемся быстро, можно сказать, второпях. За нами еще целая очередь из выступающих, и все должны свалить с площадки до обеда — хедлайнеры предпочитают проводить свою настройку без посторонних глаз и ушей. Лесю это, конечно, сильно расстраивает, ведь она хочет посмотреть на Джона Н… Вот и прошлой ночью долго не могла угомониться: перезнакомилась со всеми его охранниками чтобы попасть на третий этаж, но этого ей так и не позволили сделать. Просто не пустили.

Фанатки, простоявшие под окнами артиста весь вечер, тоже удовлетворились лишь приветственным взмахом руки артиста. Зато дважды: когда он заселился днем и потом еще часа в два ночи, когда вернулся, вероятнее всего, с экскурсии по городу или со встречи с продюсерами. Слухи по отелю ходят разные. Одной из девиц даже удалось увидеть женский силуэт в его окне. Подружка? Концертный директор? Горничная? Никто не знает, но Леся выступает за второй или третий вариант потому, что раз уж ей не удалось проникнуть в покои певца, то вряд ли это удастся провернуть незаметно еще кому-то из смертных. Лично нам по барабану — но Леся упрямо трещит об этом в течение всего приема пищи, поэтому мы в курсе событий.

Вообще, я согласен. С жизненной энергией этой девчонки по силе вряд ли сравнится чья-то другая. После безумного ночного купания и потери абсолютно всех вещей, Леся пыталась затащить нас в боулинг, затем на чертово колесо, умоляла меня покататься с ней на какой-то странной штуке, похожей на катамаран, а, получив отказ, терроризировала нас еще до четырех утра в нашем номере. Прыгала на кровати Майка, заставляла его подыгрывать ей на гитаре, пока сочиняла новые гениальные песни, утешала своим пением с балкона фанаток Джона Н, много курила.

Вряд ли нормальный человек после такого проснется в полном здравии и хорошем настроении, но утром нас всех ждал сюрприз: наша вокалистка разбудила нас в восемь. Она была уже при полном параде: свежая, подтянутая, в идеально белом отутюженном брючном комбинезоне и такого же цвета широкополой шляпе. Из макияжа неизменно яркие, кроваво-красные губы, подчеркивающие белизну зубов и довольную улыбку. Конечно, сегодня же ее день. Разбудила, пинками отправила нас умываться, согнала, как бестолковых малолеток, в ресторан отеля, распорядилась насчет завтрака и проконтролировала, чтобы никто не остался голодным. Черт, меня даже кофе так не взбодрил, как ее навязчивое руководство каждым нашим шагом.

— Пора завести специального сотрудника, ответственного за подобные важные мелочи. И агента, да. Иначе я скоро чокнусь с вами, — говорит она, дожидаясь, пока мы, сонные и ленивые, погрузимся со всеми шмотками в автобус.

Ее каблуки звонко цокают по асфальту, разрывая мой не выспавшийся мозг. Туда-сюда. Туда-сюда. Цок. Цок. Цок. Цок.

— Ага, — ворчит Майк, поднимаясь, падает на сидение и надвигает кепку на глаза, — только вот станем знаменитыми и сразу наймем.

Прохожу, сажусь с другой от него стороны у окна. Рядом со мной садится Ярик. Сзади все забито футлярами с инструментами и сумками с вещами.

— И это тоже зависит от меня, — Леся подходит, заталкивает сумку наверх и толкает Майка коленом. — Слышь, Майки, подвинься, я хочу сидеть у окна.

— Эту привилегию еще нужно заслужить, — раздается из-под кепки.

— Ммм, — стонет она, оглядывая салон. — Вот, значит, как.

— Ага, — отвечает он.

Ник и Боря дружно хлопают по сидениям, предлагая красотке присесть рядом, но акула уже заглотила наживку: ее, как это и ожидалось, притягивает недоступное. Пусть даже такая глупость, как возможность сидеть у окна, но привычка добиваться желаемого любой ценой не отпускает, и Леся, не долго думая, садится прямо рыжему на колени. Ярик хлопает в ладоши, Ник начинает присвистывать, Боря теряет дар речи, а я наслаждаюсь спектаклем.

— Мне нельзя перечить, мальчик, — произносит она, поворачивая голову к Майку. — Так или иначе, но я получаю то, чего хочу. Буду наслаждаться видами города отсюда, если ты не против.

Девчонка будто специально ерзает у него на коленях, устраиваясь удобнее. Я улыбаюсь, наблюдая за происходящим с сидения на противоположной стороне. Представляю, что ей предстоит сейчас почувствовать, если эти движения не прекратятся — Майк не железный, поэтому восстание в его штанах неминуемо. Отсчет пошел: три, два, один…

— Тогда я тоже буду наслаждаться, — усмехается из-под козырька Майк.

И все мы видим, как его руки отрываются от сидения и бесстыдно скользят по талии сидящей на нем девушки. Поднимаются выше, огибают ребра, направляются к животу, настойчиво оглаживают ту область, где под тканью находится ее пупок, опускаются ниже и оказываются в опасной близости от внутренней поверхности бедер.

Вау, это очень горячо, кому-то сейчас точно попадет по рукам.

Где-то на начале подобных действий другая девчонка бы испуганно вскрикнула и спрыгнула с наглеца, эта же просто открывает в изумлении рот, оборачивается к Майку, а затем, так и не поймав наглого взгляда, спрятанного под кепкой, накрывает его руки своими. Останавливает их как раз на своих бедрах, сжимает, затем осторожно убирает вниз. Поднимается и под смех парней молча садится рядом.

— Нет, вы видели? — Наконец, произносит она, задыхаясь. — Охренеть, с кем я вынуждена работать. Майк, ты меня сейчас просто…

— А я предупреждал, — доносится из-под кепки.

Вижу, что уголки губ парня приподнимаются в довольной ухмылке. Мы все понимаем, что Леся явно шокирована тем, что он вдруг повел в этой игре с флиртом, и она даже не может сразу сообразить, как стоит среагировать, чтобы это выглядело адекватно. Момент упущен. Инициатива перехвачена. Девчонка выглядит явно озадаченной, даже когда пытается смеяться вместе со всеми, когда пихает его локтем, срывает кепку и шутливо тычет кулаком в нос.

Отворачиваюсь. Мы отъезжаем от отеля. Начинается самый сложный и насыщенный день в моей жизни. Но я к этому готов. Собран и сосредоточен. Ничто не способно меня отвлечь. Перед тем, как закрыть глаза, замечаю краем глаза, как за окном полицейские грузят в патрульный «бобик» какую-то сумасшедшую, визжащую и отпинывающуюся от них ногами.

Достаю телефон, набираю Аню — абонент не доступен. Теперь всерьез начинаю тревожиться, куда она могла пропасть. Мне сейчас так нужна ее поддержка. Так нужен хотя бы просто ее голос. Хотя бы пара слов.

Анна

Открываю глаза, закрываю. Открываю. Закрываю. Я не просто просыпаюсь, меня словно только что высвободили из гранита. Вскакиваю с дивана, ощущая огромный прилив адреналина. Пытаюсь избавиться от пелены перед глазами и вдруг понимаю, что это просто непроглядная тьма. Иду наощупь к окну и отдергиваю штору. Яркий свет заставляет зажмуриться, отшатываюсь и чуть не теряю равновесие. Приземляюсь ладонями на мягкий ворс ковра и, удерживаясь на вытянутых руках, пробую осмотреться.

Лучи утреннего солнца разрезают комнату напополам, в получившейся полоске света сладко спит Джон. Прямо на полу, на мягком настиле из подушек, в обнимку с плюшевым чебурашкой и в шапке-ушанке, купленной вчера в сувенирной лавке в парке аттракционов. На британце вчерашняя футболка и все те же мятые шорты, только к ним добавились идеально белые носки. Точно. Он же рассказывал ночью, как любит носить их в комплекте с хорошей обувью. Мистер Белые носки, блин.

Сажусь на ковер, громко зеваю и провожу ладонями по лицу, щипаю себя за щеки. Глупо думать, что таким образом удастся стереть усталость от недосыпа, но я не сдаюсь. Все верно. Ночью мы не пили. Ночью мы с Джоном долго лежали на этом ковре и болтали, совершенствуя его русский.

— Это очень красиво, — повторил он, — раньше я думал, что на вашем языке только маршировать можно. Первый раз услышал, как сотрудник аэропорта говорит по телефону: «Да. Да. Ха-ра-шо», и даже испугался, но, оказывается, русский может быть очень мелодичным. Особенно у тебя. Расскажи мне еще раз?

И я прочитала снова:

Отговорила роща золотая

Березовым, веселым языком,

И журавли, печально пролетая,

Уж не жалеют больше ни о ком.

Когда стихотворение закончилось, Джон мечтательно закатил глаза:

— Жю-рав-лы… Переведешь мне его снова? Я хочу!

— Ох, нет, — рассмеялась я и громко повторила недавно выученное, — «Johnny, don’t fucking kidding me!»

Можно, не буду объяснять, что оно значит? Любые выражения, содержащие слово «fuck» не нуждаются в переводе. Но надо признаться, материться у Джона получается лучше, чем у меня. Даже по-русски. Чего только стоят «билять» и «вашу мат» в его исполнении. Вы же не думали, что я ограничусь только стихами в славном деле просвещения иностранца?

Опускаю взгляд вниз, на свое тело. Боги! На мне надета его кажущаяся безразмерной белая футболка с надписью «No man is an island». Это типа «Один в поле не воин» по-нашему. Вспоминаю, что напялила ее вчера в отместку за то, что та девчонка ушла с пляжа в футболке моего парня. Моего ли? Мне уже не интересно, что их там связывает, но оправдания я бы, честно говоря, послушала. Если Паша захочет оправдываться. Теперь вся наша история кажется мне смешной и глупой. Может, и правда, не было чувств? Может, нас подтолкнули друг к другу, а мы просто не стали сопротивляться? Вдруг нам все только привиделось?

Ход моих мыслей прерывает звонкая трель. Она врывается в пространство номера, словно сирена. Достаю из кармана телефон: тот еще вчера сдох. Блин, значит, звонит где-то в другом месте. Встаю на колени и ползу к Джону.

— Эй, — тормошу его, — дружище! Просыпайся!

Британец еле разлепляет веки, смотрит на меня пару секунд, не понимая, что происходит, а потом резко вскакивает. Оглядывает помещение.

— Который час?

Мне приходится тоже встать.

— Не знаю. Сними ее, — стягиваю с него ушанку, — вся башка ведь вспотела!

Он отпускает плюшевого чебурашку и начинает шарить по карманам. Достает телефон, на экране светится фото миловидной светловолосой женщины в годах.

— Мама, видео-вызов, — поясняет Джон.

— Окей, — киваю, пытаясь улыбнуться, — мне пора идти, друзья потеряли меня, беспокоятся, наверное.

— Ох, нет-нет, Энни, — теперь он разрывается между мной и телефоном, — ты должна остаться. Сейчас позавтракаем, потом ты можешь поехать со мной на саундчек, познакомишься с моими музыкантами, они классные ребята. Тебе понравятся. Только не уходи!

Опускаю взгляд.

— Я не могу, прости. Сейчас мне нужно уйти… Спасибо тебе за чудесный вечер.

— Нет, подожди, — Джон косится на надрывающийся в руке телефон и закусывает губу. — Ты же не можешь уйти просто так. Давай тогда встретимся на концерте? Предупрежу свою охрану, они тебя пропустят. Мне так неловко. Черт!

— Все нормально, Джон. — Обнимаю его и целую в щеку. — Увидимся на концерте. Бери трубку, мама, наверняка, волнуется.

Он кивает мне на прощание, садится удобнее, приглаживает свои волосы ладонью и нажимает зеленую кнопку на дисплее.

— Хэй, — широко улыбается Джон экрану.

Мне не видно, но прекрасно слышно, как воркует его собеседница. В голосе с милым британским акцентом столько заботы и тепла, столько любви, что мне самой становится теплее. Он тоже немного осипший, будто его хозяйка слегка простужена. В нем та самая хрипотца, которая делает песни Джона уникальными. Вот откуда она у него. Глядя, как искренне сын улыбается матери, я улыбаюсь тоже.

Женщина беспокоится по поводу внешнего вида своего сына, тот мямлит, что просто не выспался. Но по их общению становится ясно, что они очень близки, и Джон обязательно расскажет маме о своих приключениях в России. Может быть потом, не сейчас. А пока он незаметно машет мне рукой, прощаясь. Беру босоножки и направляюсь к двери.

— Кто там? — Спрашивает мама.

— Это Джексон, — врет британец.

— О, покажи мне его, хочу поздороваться.

— Мама, он уже ушел, расскажи лучше, как дела?

И она принимается рассказывать про погоду в Лондоне, про какого-то Джеймса, а я хватаю со стола свои очки, закрепляю на голове так, чтобы волосы не лезли в лицо и в последний раз оборачиваюсь, чтобы с благодарностью посмотреть в зеленые глаза парня. Да, все-таки зеленые, не иначе. Прозрачные, будто морская волна, чистые и невероятно добрые глаза любящего сына, хорошего друга, артиста, композитора, продюсера, музыканта… мужчины… И если не остановить эти перечисления, буду чувствовать себя еще никчемнее в этой жизни. Поэтому просто выхожу из номера и закрываю за собой дверь.

Тут же приковываю к себе внимание охранников, стоящих в двух метрах правее. Три пары глаз смотрят на меня в недоумении.

— Привет, ребята, — машу им рукой и, опустив голову, иду к лифту.

Они провожают меня гробовым молчанием. Прикид у меня еще тот, согласна. Длинная футболка, заставляющая гадать, есть ли что-то под ней или нет, босые ступни, в руке босоножки. Мятый видок от недосыпа. Надеваю обувь и захожу в лифт, жму кнопку. Нужно будет найти тот отель, в который мы заселились с Машкой и Димой, переодеться, привести себя в порядок и идти к Паше. Потребую объяснений, брошу его первой. Солнцеву ведь еще никто так вероломно не бросал, никто не смел дурить ей башку. По крайней мере безнаказанно.

В вестибюле отеля мне тоже удается приковать к себе всеобщее внимание, делаю морду кирпичом, прохожу мимо ресепшена и выхожу на улицу. Сворачиваю направо и успеваю пройти метров сто прежде, чем меня бесцеремонно окликают:

— Девушка!

— А? — Оборачиваюсь и вижу двух мужчин в форме. — Это вы мне?

— Да, — усмехается тип в фуражке, с усиками и огромным брюхом, висящим над ремнем брюк. — Можно ваши документы?

— Мои что? — Морщусь, закрывая ладонью макушку — солнце палит беспощадно.

— Паспорт. — Прищуривается второй полицейский, зубастый и худой, как циркуль. — Если вы не местная, то билеты, пожалуйста.

— Какие, на хрен, билеты? Я вчера только приехала, живу в соседнем отеле, у меня все документы там. Эй, руки убрал! — Грозно цежу сквозь зубы, заметив, что он тянет ко мне свои клешни. — Руки, говорю, убрал! По какому праву?

— Одна из фанаток-дебоширок? — Спрашивает первый полицейский у второго. — Или проститутка?

И они оба ржут, разглядывая меня.

— Тебе придется ответить за свои слова, ты жирный упырь. — Спокойно говорю я и поворачиваюсь ко второму. — И тебе, тупая креветка, если не уберешь от меня свои грабли!

— Смотри, у нее таракан на шее, — усмехается жирдяй.

И я начинаю прыгать, вопить и пытаться стряхнуть с себя насекомое. Визжу и дергаюсь, пока вдруг не понимаю, что этот придурок просто прикалывается надо мной. Вижу, как они сгибаются напополам от смеха, начинаю медленно пятиться назад, пока вдруг не решаю сбежать. Поворачиваюсь и мчусь по тротуару быстрее ветра. В это время еще мало туристов, поэтому я быстро набираю скорость. Не хватало только попасть в лапы к таким дебилам. Оббегаю стоящие на стоянке автомобили, оборачиваюсь, облегченно выдыхаю, когда не вижу за собой погони, и вдруг чуть не попадаю под колеса патрульной машины. Упираюсь в нее руками и пытаюсь отдышаться.

— Привет, цыпа, вот ты и попалась, — скалится тощий мент.

В это время второй заламывает мне руки за спину и застегивает наручники. Игнорируя мои крики и просьбы отпустить, прислоняет меня лицом к стеклу автомобиля и ждет, пока второй откроет заднюю дверь. Они переговариваются, решая, что сделают со мной, куда повезут. Меня в это время мутит, внутренности болезненно скручиваются, кровь бьет в виски, дыхание сбивается. Когда один из полицейских грубо подталкивает меня к двери, меня рвет вчерашним ужином второму прямо на ботинки. Глаза слезятся, желчь больно саднит горло, заставляя выплевывать остатки рвоты на асфальт.

— Вот сука, — произносит жирдяй, больно толкая меня локтем в грудь.

Паша

К моменту выхода на сцену меня уже нехило потрясывает. Пока мы подключаем инструменты и настраиваемся, успеваю выхватить взглядом из толпы несколько девчонок раздетых до лифчиков, они визжат, едва завидев нас. Покалывание в животе становится нестерпимым, руки, в готовности играть сжимающие гитару, немеют. И все-таки это приятное предвкушение. Это экзамен, который тебе предстоит сдать, чтобы ощутить момент триумфа.

К свету, направленному на нас лучами прожекторов, добавляются вспышки фотоаппаратов и ободряющие крики толпы. Перед самым началом все замолкают. Безумное действо начинает гитара Майка — первый удар по струнам взрывает тишину, повисшую над площадкой, до отказа заполненной людьми. Рыжий одет во все черное, как и все мы: майка, джинсы с рваными коленями, кепка, повернутая козырьком назад. Он собран, по-хорошему брутален и выглядит очень серьезным.

Его партия бесподобна, она звучит просто идеально, и неудивительно, что девчонки начинают скандировать название нашей группы. На несколько секунд все исчезает, когда вступаю я. Сильнейший стресс заставляет меня чувствовать себя маленькой букашкой под микроскопом, но звучащие ноты исправляют это мгновенно. Теперь не замечаю, как на нас все смотрят, как пожирают глазами. Полностью отдаюсь музыке. Когда барабаны Ника подхватывают ритм, площадку взрывает новая волна криков. Фанаты вопят, как сумасшедшие, и я понимаю, почему: на сцене появляется Леся, она предстает перед ними в лучах софитов, взрезающих сияющим светом густые сумерки, повисшие в эти минуты над городом.

Ее волосы выглядят небрежно растрепанными, и никто бы не догадался, сколько крови было ею выпито у специалистов, занимавшихся укладкой перед выступлением. Сейчас никто ничего такого не заметит. Все видят лишь ее плавную, сексуальную походку, нарочито небрежные движения, полные чувства собственного превосходства и острого драйва, сопровождающего каждый взгляд на публику.

«Леся! Леся! Леся» — гул голосов нарастает и сливается воедино.

На девчонке короткие белые шорты, яркий красный бюстгальтер и лишь небольшой кусок полупрозрачной ткани поверх, призванный играть роль чего-то вроде топа или короткой футболки. На ее руках тонкие красные кожаные браслеты, в волосах красные пряди. Цвет страсти четкой алой нитью проходит через весь образ, созданный ею специально для того, чтобы эпатировать и притягивать взгляды тысяч зрителей, пришедших на фестиваль.

Звучат клавиши Ярика, но никто на него даже не смотрит, потому что одновременно с его вступлением Леся начинает петь. Ее голос сильный, громкий, он ложится на музыку нежным бархатным покрывалом, окутывает низкими переливами и заставляет кожу покрываться мелкими мурашками. Он поражает, захватывает и проникает своими вибрациями сразу в кровь.

Леся, надо отдать ей должное, выкладывается на полную. Я привык к ее голосу, и знаю, что она сейчас использует его на пределе своих возможностей. И высший профессионализм состоит в том, что посторонним кажется, что девушка не прикладывает абсолютно никаких усилий. Она просто движется, расслабленно наклоняется, опирается на стойку клавишника, заигрывает с гитаристами, флиртуя, поворачивает голову, и только мы знаем, какой труд вложен в каждое это движение. Сколько силы прикладывает эта девчонка с наушником в ухе, чтобы ее вокал сейчас выглядел ярче отшлифованного алмаза, шел чистым потоком, чтобы вытягивал по ниточке всю душу из слушателей.

Леся вдруг падает на колени посреди сцены, садится в смелую вызывающую позу, раскрываясь перед зрителями, и прижимает микрофон к губам. Каждое движение кажется нечаянным, но остается продуманным. Она то наклоняется вперед, буквально складываясь пополам, то резко выпрямляется, поднимаясь внезапным рывком. Скользит ладонью по татуировке на бедре. Закрывает глаза, встряхивает волосами, вздыхает, раскрывает ладонь и тянется к толпе, будто умоляя о чем-то. Затем перебирает пальцами в воздухе, словно цепляясь за жизнь. Она умирает в этой песне и оживает вновь.

Несколько секунд, и толпа снова дико ревет. Кто-то кричит, кто-то утирает слезы. Реакция разная у всех, но происходящее определенно напоминает массовую истерию. Леся делает резкий взмах рукой, кидает в толпу что-то невидимое, наверное, частичку своей души, затихает, склоняя голову, и вдруг снова взрывается припевом. Ее голос звучит чувственно и нежно, он взлетает в воздух и оседает на головах поклонников мелкой бриллиантовой пылью. Не дает расслабиться, держит в напряжении.

Наконец, Леся замирает, устало улыбаясь кому-то в толпе, и каждый из присутствующих думает, что следующие строчки предназначаются именно ему. На десяток разбитых сердец в толпе становится больше. Она довольна и не скрывает этого. Несется по сцене и улыбается, затем останавливается и раскидывает руки так, будто дарит всю себя. На самом деле так и есть. Леся отдает себя всю, без остатка. Микрофон прижимается к кроваво-красным губам и транслирует в толпу те эмоции, которые сейчас отражены на ее лице: боль, страсть, нежность, грусть, счастье.

Последние строчки она сначала кричит, потом почти шепчет, всхлипывая и едва слышно хрипя. Замирает на мгновение, потом поднимает заплаканное лицо, оглядывает площадку и выдает пару смачных матьков, будто ругая саму себя за то, что не может остановиться. Это не запланировано, чистейшая импровизация. Она снова поет. Просто строки от сердца. Они звучат, как выстрел. Как исповедь. Драма. И в конце: «Какого черта, бля*ь, сделай уже то, что должен!».

Обиженно, надрывно, глухо. Никто не знает, о чем это. Никто не знает, кому предназначается, но каждый готов принять на себя. Каждый готов стать ее героем. Спасти.

Мои пальцы сводит от напряжения, звучат последние ноты. Все! Эйфория! Толпа кричит, хлопает, людская давка усиливается в несколько раз. Мы плывем на волне эмоций, вплетаясь в этот гул голосов, становясь с ним единым целым.

— Спасибо! Я люблю вас! — Хрипло выдыхает в микрофон смеющаяся Леся и посылает зрителям воздушный поцелуй.

Мои руки опускаются, раскаленный воздух врывается в сухие легкие спасительным потоком, узел напряжения в животе развязывается и исчезает. Это очень похоже на высшую точку наслаждения, только длится гораздо дольше и острее. Мне хочется, чтобы это ощущение не покидало меня никогда. Никогда.

13

Анна

Пот бежит с меня ручьем, противно щекочет кожу и горьким стыдом напоминает о том, где нахожусь. Меня заперли в клетку, словно дикую кошку, бросили в камеру, закрыли на ключ и не подходили почти до самого вечера. Когда, наконец, разрешили позвонить, по памяти набрала Машкин номер и срывающимся голосом объяснила, что произошло. Теперь мне оставалось лишь сидеть, пропитываясь запахами нечистот и надеяться на лучшее. Рядом обоссалась какая-то алкашка, она уснула в собственной моче и не подавала никаких признаков жизни последние пару часов, но это мало кого волновало в этом заведении — таких, как мы, запертых, лишенных воли, здесь было еще около десятка.

У меня было достаточно времени на раздумья. Достаточно времени, чтобы обдумать свое поведение и все произошедшее. Все, начиная с первого шага, было неверным. Все случившееся позже — ужасным. Какой же клинической и непроходимой идиоткой нужно быть, чтобы раз за разом совершать подобные глупости? Ведь все же было очевидно и просто — нужно было ехать с Пашкой на фестиваль или молча ревновать дома. Пуститься в дальнее путешествие без денег в кармане было совершенно неправильным, к тому же сегодня я впервые призналась самой себе, что на самом деле не верила ему. Не доверяла. Речь не шла ни о каком сюрпризе, мне безумно хотелось увидеть своими глазами, как он мне изменяет. Просто какая-то жажда боли.

Но, черт возьми…

Ревность унижает в первую очередь того человека, который ее испытывает. Она не вынуждает охранять свое счастье, наоборот, заставляет отыскивать тайны там, где их нет, чтобы не найдя, взрастить их самостоятельно. Ты не боишься потерять того, кто дорог, ты словно сам хочешь этого — идешь к этому целенаправленно. Потом вдруг ощущаешь ту самую боль и говоришь: «да, вот, я же был прав» Даже если опасения не подтвердились, даже если ты сам себе все выдумал. От измены нельзя застраховаться ревностью, ведь любовь не выживет среди самолюбия, глупости и неуемной фантазии сомневающихся и подозревающих.

Мне просто нужно было подойти, обнять его и спросить все начистоту. Сейчас, когда так больно и одиноко, когда не с кем поделиться своими переживаниями, когда внутри будто застряли осколки стекла, разрезающие плоть, мне не нужен никто, кроме него. Лучше найти Пашу и выяснить все раз и навсегда. Рассказать ему обо всем и жить с чувством неловкости за произошедшее, чем жить в одиночестве.

Это как не жить совсем.

— Солнцева, выходи, — доносится грубой голос из-за решетки.

— А? — Я отпускаю колени и встаю с жесткой скамьи.

— Тебя забирают.

В замочной скважине звякает ключ, слышится щелчок, дверь отворяется. Передо мной стоит тот самый жирдяй, он облизывает свои масляные губы и делает шаг назад, пропуская меня.

— Вы бы посмотрели, что с ней. — Киваю на алкашку, лежащую на шконке в луже собственной мочи. — Вроде дышит, но кто его знает.

— Выходи, мать Тереза, — поторапливает он, даже не ведя бровью.

— Вы меня отпускаете? — Не веря своему счастью, спрашиваю я.

Осторожно прохожу мимо, едва не натыкаюсь на его мерзкое пузо.

— Иди, пока не передумал.

— То есть, можно совсем уйти?

Качает головой:

— Хочешь, оставайся.

Забираю из его рук свои очки и телефон.

— Нет уж, я пойду, у вас не очень-то гостеприимно.

— Будешь чесать языком, наговоришь еще на пятнадцать суток.

— Сорямба, — развожу руками и припускаю вдоль по коридору.

Прочь из этого ужасного места, прочь от стыда за пребывание в каталажке среди проституток, алкашей и мелких воришек. Едва я выхожу на крыльцо, вижу припаркованный через дорогу черный «БМВ» Калинина. Заметив меня, Дима выходит и открывает заднюю дверь. Ждет, когда я перейду дорогу и, наконец, произносит:

— Значит, путана и дебоширка?

Он сейчас очень похож на моего отца, если бы тот у меня был. Тяжелый взгляд, в глазах тревога и забота.

— Это все неправда, — всхлипываю и буквально врезаюсь лбом в его грудь.

Сильные руки обхватывают мою спину. Прижимаюсь к Диме и, не в силах больше сдерживать слез, рыдаю, отчаянно и без стеснения.

— Ты пахнешь, — замечает он.

Чувствую легкие похлопывания по позвоночнику.

— Знаю, — пищу я, скользя сопливым носом по его белой рубашке.

— Можем запатентовать этот запах и назвать его «взросление», например. Или «горькая правда». Ну, или что-то типа «ароматы каземата». Будем продавать мажорам или каким-нибудь хлюпикам для придания флера брутальности и крутости. Короче, нужно еще подумать, как следует, над маркетинговой стратегией.

— Черт, — размыкаю объятия и с благодарностью смотрю на него. — Даже в такой ситуации умудряешься меня смешить.

Дима отходит на шаг назад, оглядывает меня с ног до головы и нервно чешет татуировку на своей шее:

— Мы переживали.

— Прости. Ты меня опять выручил, не знаю даже, во сколько это тебе обошлось.

Дима хмыкает, заметив мокрое пятно на своей рубашке.

— Всю жизнь будешь должна.

— Разумеется, — охотно соглашаюсь я.

— Выглядишь, как нарколыга на выгуле. Что это на тебе?

Опускаю взгляд на изрядно испачканный и местами заблеванный предмет одежды.

— Футболка Джона Н., - отвечаю я, размазывая слезы по щекам.

— Почему тогда на ней пословица, а не логотип фестиваля?

— Потому что, дурачок, это его футболка. Личная.

Дима в недоумении трясет головой.

— Не понял.

— Он подарил ее мне. Сам.

— Так ты? — Его глаза расширяются. — Нет, не говори мне, что ты…

— Ох, нет, Калинин, ты что?! Я ж не сумасшедшая фанатка. Просто случайно оказалась в его номере, мы разговорились и подружились.

— Что?! — Дима открывает заднюю дверь и жестом приказывает сесть.

Послушно падаю на сидение.

— Увидела вчера Пашу с этой Лесей в коридоре отеля и вместо того, чтобы обнаружить свое присутствие, забежала в лифт. Тот и привез меня прямо к Джону в номер. Поехали уже, расскажу, что было дальше.

Калинин тяжело вздыхает, садится за руль и заводит мотор.

— Марья на себе волосы рвет со вчерашнего вечера, думая, куда ты могла подеваться, Пашка названивает, а ты…

— Телефон разрядился…

— А ты хорошо проводишь время!

— Джон сказал, что достанет для тебя пластинку Найла Роджерса с автографом, — замечаю я, дергая подголовник водительского сидения.

— Поздно, я уже завелся, — Дима нажимает на газ, срывая автомобиль с места, и мчит вдоль улицы, — пусть лучше Маша тебе мозги промывает, иначе я начну материться, и остановиться уже будет трудно.

— Спасибо, что бережешь мои нервы, — говорю и откидываюсь на спинку сидения.

Машка долго причитала, обнимая меня, и так же долго потом принюхивалась. Устроила мне пытки с дознанием, выспросила все до мельчайших деталей, обругала, но стакан воды с аспирином все-таки подала. Дима много курил на балконе, косо поглядывая в нашу сторону, и настойчиво просил меня позвонить Паше. На что я ответила, что приведу себя в порядок и увижусь с ним лично. К счастью, телефон моего парня не отвечал, и наябедничать у Маши тоже не вышло. Ровно, как и успокоить, что со мной все в порядке. Так что я приняла душ, надела легкое белое платьице, уложила волосы, и мы поехали прямиком на фестиваль.

Народу тьма — яблоку некуда упасть, нам приходится пробираться ближе к сцене не менее получаса. Мне успевают отдавить ноги, пару раз дают под дых и даже бесстыдно шлепают по заднице. Лицо, причастное к инциденту, так и остается не выясненным, и это мало кого беспокоит. Толпа народа, яростно прыгающая в такт оглушающей музыке, кричащая до хрипа и временами беснующаяся — это больше похоже на какое-то сумасшествие, чем на мирное действо под названием «фестиваль».

Когда начинает смеркаться, мы уже стоим почти возле самой сцены. По-прежнему толкаемые со всех сторон пьяными фанатами и молоденькими девчонками, некоторые из которых раздеты до лифчиков. Мне все происходящее видится диким, но Маша с Димой кажутся довольными: они на своей волне, качаются в ритме музыки, обнимаются и, постоянно перешептываясь о чем-то, смеются. На них одинаковые очки-авиаторы, одинаковые белые майки, и выглядят они на зависть счастливыми и пьяными, хотя алкоголя не принимали, и ни в чем подобном даже не нуждаются.

И тут меня накрывает. Не волной истошных криков, не вибрацией, создаваемой толпой, не звуками. Я вижу его. Своего Пашу. Он выходит на сцену с остальными ребятами, подключает гитару, переглядывается с другим гитаристом и кивает, сообщая, что готов. На нем черные рваные джинсы, того же цвета изодранная майка, на голове небрежно повернутая козырьком назад кепка. Мои колени начинают дрожать, дыхание перехватывает. В эту секунду рыжий паренек начинает играть, к нему присоединяется и мой Пашка, и я вдруг понимаю, что с трудом держусь на ногах.

Влюбляться лучше всего под музыку. И я это делаю.

Меня будто размазывает по земле асфальтным катком. Стою, чувствуя лишь биение собственного сердца, и не могу оторвать от него взгляда. Как он серьезен, собран, как красиво выглядит в свете софитов. Фигура просто сводит с ума: сильные руки, не прикрытые сейчас рукавами, легкий загар, татуировки, крепкие мышцы. Все такое родное, такое мое. Отсюда, снизу, Пашка кажется рослым, высоким, он держится уверенно и даже раскованно. Гитара в его руках дрожит, подчиняясь четким движениям, и ее звуки попадают в меня, словно выстрелы. Но боль почему-то не чувствуется. Все, что я ощущаю сейчас — это безграничный кайф.

И просветление.

Музыка рождается и льется из глубин души. К ней можно прийти, как к Богу. Она и есть Бог. Она, как и любовь, является истинной религией. Ты принимаешь ее и ощущаешь сердцем, даешь выход своим эмоциям, дышишь ею, как воздухом, позволяешь проникнуть в кровь и течь по венам, чувствуешь освобождение.

Музыка прекрасна, и, оказывается, ее можно не только слышать, но и видеть. Вбирать в себя, испытывать, как любое из чувств, пробовать на вкус, осознавать и постигать.

Нельзя записать жизнь, нельзя записать чувства, но всегда найдется та песня, которая становится машиной времени, отправляющей тебя в нужный момент прошлого, чтобы пережить то, что ты когда-то чувствовал: радость, боль, тоску, счастье. Музыка способна оживить мгновения, но, готова поручиться, есть такие песни, которые убивают.

Может, такую песню я сейчас и слышу. Девушка с красными прядями в волосах падает перед толпой на колени, тянет руку к небесам и поет так, что я чувствую, как в моем теле растворяются кости. Мне бы не хотелось, но сердце само бьется в такт с ней. Чувствую себя главным действующим лицом в ожившем сне, ведь мелодия проникает мне прямо в душу, перемешивается с переживаниями, с моими чувствами, с любовью и тоской.

Я все еще вижу Пашу, понимаю, как он счастлив, что находится здесь и является частью всего этого чудесного действа, догадываюсь, какое громадное удовольствие он получает. Мне хочется свернуться калачиком и лечь прямо на землю, потому что мысли о том, со мной у него ничего этого не будет, точат меня, как беспощадные черви.

Мысли о том, чего он лишится, мешают дышать. Расстаться с музыкой, задушить свой талант, отказаться от предназначения ради того, чтобы влачить жалкое существование в глухой провинции? Не слишком ли большая плата за любовь?

Мне хочется отступиться от него, отпустить, но я не могу. Чувства сильнее. Пусть сам сделает выбор. Или мы вместе что-то придумаем. Меня будто разрывает напополам от нахлынувших чувств. Кто-то внутри шепчет, что все будет хорошо, что у нас все только начинается, но какое-то странное ощущение не отпускает — сердце так и кричит: «запомни этот момент, запомни его навсегда, ведь он больше не повторится никогда».

Я слушаю песню, дрожа на каждой высокой ноте, взятой солисткой, кутаюсь в мелодию ее голоса, будто в плед, и боюсь выныривать в реальность. Рядом скачут Маша с Димой, они свистят и аплодируют, моих же сил хватает только на то, чтобы хлопать. Медленно и осторожно, словно мои ладони сделаны из гипса, и тихо, будто боюсь разбить их.

Паша, конечно же, не замечает меня в целом лесе из рук прыгающих поклонниц, пользуясь этим, я разглядываю его и машинально «фотографирую» глазами, будто стараясь запечатлеть в памяти образ. Чувство неминуемой безысходности давит сильнее, оно уже не прячется в подсознании, оно рвется наружу, захватывая меня всю.

Слежу за ним, провожая взглядом со сцены. Любуюсь. Чувствую, как кровоточит сердце, как моя кровь невидимыми каплями капает на асфальт, смешиваясь с песком и грязью и оставаясь здесь навсегда.

— Постоим пока здесь, — кричит мне в ухо Маша, — Пашка должен вернуться, чтобы посмотреть выступление Джона Н.

Киваю и втягиваю голову в плечи потому, что от оваций, в которых купают выступившую группу, закладывает уши. Улыбаюсь, чтобы не выдавать своих чувств, пританцовываю в такт мелодии следующих исполнителей, ощущаю рождающуюся внутри пустоту. Панику. Тяжесть.

Стараюсь не показывать эмоций, стою, будто во сне, слушая пролетающие одну за другой песни, и вздрагиваю, когда толпа оживает настолько, что становится трудно это игнорировать. Понимаю, чем это вызвано, только когда с высветившимся именем на экранах и первыми аккордами композиции на сцене появляется Джон.

Он в белом костюме с вышитыми на нем золотыми инициалами «J.N.», черной футболке, белых носках и модных черных туфлях. Как всегда экстравагантный и загадочный. Приветствует собравшихся сдержанным кивком и вознаграждает сияющей улыбкой, летящей в толпу, как тысячи стрел, попадающих прямо в сердце, поражающих особо впечатлительных прямо наповал.

Каждое его движение инстинктивно, спонтанно и внезапно. Он живет на сцене: просто улыбается, просто танцует и, наконец, просто поет. Но выглядит это как таинство, как священное магическое действо. Когда он выдыхает в микрофон первые строчки, меня пробирает до костей. Это сильнее, чем а капелла в тишине номера, это намного глубже, чем оглушительно громкое пение в караоке, это — лавина звука, выдирающая души из тел, подхватывающая и швыряющая их высоко в небеса.

Его голос завораживает, низкий, хриплый, пробирающий до мурашек своей глубиной и чистотой. Он резонирует с чувствами и мыслями слушателей, пробирается в самое сердце. Медленная и чувственная композиция заставляет толпу замереть. Джон исполняет припев, и в толпе, кажется, нет ни одного человека, кто бы ни снимал происходящее на телефон со слезами на глазах. Его харизма захватывает всю площадку, превращая собравшихся в живые сгустки энергии, светящиеся от эмоций и чувств. Он — источник света, подзарядка, а мы — маленькие лампочки, горящие ровно столько, сколько живительная музыка будет литься на наши головы.

Меня переполняют эмоции. Это такая гордость от того, что мне довелось узнать этого талантливейшего человека, такое слепое обожание и глубочайшее уважение к его таланту, что оно напоминает мне пропасть, куда я несусь сейчас с огромной скоростью. Мне хорошо от осознания лишь того, что я — счастливейшая из живущих, потому что слышала его пронзительное пение всего в полуметре от своего уха в тишине ночного номера отеля. Слышала, наслаждалась и проникалась душой. Наша нечаянная дружба — это будто знак, который должен был сказать мне о чем-то важном, она как дар, к которому позволено прикоснуться не каждому из смертных.

Для чего? Может, для того, чтобы понять истинность и важность музыки. Понять ее язык? Услышать с ее помощью собственные мысли? Осознать, что значит музыка для того, кто в моем сердце. Разобраться, найдется ли в нем место и для меня… Для нас…

Я начинаю отчаянно хватать ртом воздух, когда во время исполнения Джоном второй композиции вдруг происходит нечто неожиданное. Чьи-то сильные руки находят меня в толпе, обхватывают за талию и буквально выдергивают за ограждение. Огромный двухметровый детина в костюме кидает меня на плечо, будто куклу, и куда-то тащит. Когда я начинаю осознавать, что к чему, слышу громкое: «Anny, come to me»! Зажмуриваюсь от страха, молю, чтобы все это оказалось сном, но меня ставят на сцену прямо перед Джоном.

Открываю глаза и вижу его очаровательную улыбку. Он рад. Просто ужас, но этот парень чертовски рад меня видеть. Легонько обнимает за плечи, тут же отпускает и бежит в сторону зрителей. Я дрожу под обрушивающимися на меня громкими звуками, горячим ослепляющим светом и вспышками камер. Бэк-вокалистки продолжают задорно напевать, слева мелькают четкие движения ударника за барабанной установкой, справа шандарахает по струнам гитарист.

— Let’s go! Sing it! — Джон протягивает микрофон в сторону толпы. Люди с удовольствием поют слова песни. — And on this side!

Зал с другой стороны бросается подпевать еще громче. Музыка пропадает, и тысячи поклонников поют а капелла. Я стою, придерживая руками подол платья, и дрожу, как лист на ветру. Мне хочется убежать, скрыться от всеобщего внимания, от направленных на меня тысяч пар глаз, от всей этой неловкой ситуации, и радуюсь, когда замечаю, что Джон вновь возвращается ко мне.

— Russia, come on! — Он берет мою руку и поднимает вверх. — Come on!

Теперь мы вдвоем качаемся в такт. Толпа поет, как слаженный хор. Наконец, музыканты взрываются в прощальных аккордах, люди визжат, а в воздух выстреливают миллионы блестящих конфетти. Я вздрагиваю и поднимаю глаза вверх, быстро моргаю, глядя, как тысячи мелких кусочков фольги оседает мне на голову и на лицо.

— Thank you so much! — Снова кричит Джон и кланяется. Так как моя рука все еще в его руке, мы наклоняемся вместе. — Thank you, good night!

Фейерверк из конфетти уже осел на пол. Пытаюсь отыскать глазами Машу с Димой, но это практически нереально — толпа отсюда выглядит сплошным муравейником из рук и лиц. Джон посылает воздушные поцелуи собравшимся, поворачивается и кричит мне в ухо, что бесконечно рад тому, что случайно увидел меня. Он крепко сжимает мою ладонь и тащит к краю сцены.

— Аня! — Вдруг слышится сквозь гул. — Аня!!!

Кручу головой, пытаясь отыскать глазами зовущего. Я знаю этот голос лучше, чем чей либо другой, но все равно вздрагиваю от страха, увидев его перед собой. Паша стоит внизу, под сценой, у лестницы. Его пытаются удержать трое крупных охранников, но даже у них это получается плохо. Один из мужчин тянет его за рубашку, другой останавливает грубым толчком в плечо.

Я будто получаю хлесткий удар ледяной водой прямо в лицо. Порываюсь к нему и вдруг вспоминаю про Джона. Оборачиваюсь и говорю:

— Джон!

Это заставляет музыканта остановиться и отпустить мою руку.

— Энни! — Он так искренне и тепло улыбается, что мне хочется расплакаться. Подходит совсем близко, берет мою ладонь в свою и произносит. — Ты чего? Это же я, пошли.

— Я не могу, Джон. — Бросаю испуганный взгляд на Пашу, в глазах которого застыли непонимание, гнев, испуг.

— Опять собираешься сбежать? Как сегодня утром? — Никого не стесняясь, кричит Джон. — Больше я тебя не упущу, пойдем, поговорим.

Он опять тянет меня за собой, но я отрицательно качаю головой. Показываю взглядом на Пашу. Джон моментально догадывается, понимающе вздыхает, кивает, отходит в сторону и просит охранников отпустить парня.

Я подхожу к основанию лестницы и смотрю на Пашку. Он стоит в окружении ребят из своей группы и ошарашенно смотрит на меня. Суриков больше не рвется наверх, скорее больше напоминает человека, готовящегося сбежать отсюда быстрее. Лишь бы мне сейчас хватило слов объяснить ему все. Представляю, как же это выглядит со стороны. И еще эти слова Джона про утро…

Снова оборачиваюсь к британцу, тот стоит в нескольких метрах правее в окружении широкоплечих охранников и задумчиво подпирает подбородок кулаком. Лучше бы шел к себе в гримерку, но, видимо, переживает. Ладно. Снова смотрю на Пашу. Из него будто всю жизнь выкачали: грудь тяжело вздымается, глаза налились красным, пальцы сжаты добела.

— Что это, Аня? Откуда ты здесь?

Ставлю ногу на первую ступеньку. Смотрю в его огромные, до боли родные и любимые глаза.

— К тебе приехала.

Пашку трясет, он готов вот-вот взорваться:

— Почему с ним? Что это значит? Это правда, что он сказал?

— Да, — говорю я срывающимся голосом, — но это не то, что…

И я застываю на месте, мой желудок скручивает острыми нитями разочарования, сердце заковывает льдом, когда одновременно с Пашкиным «Поговорим?», стоящая рядом Леся берет его за руку. Слежу за этим движением, не отрываясь, потом смотрю в ее довольные глаза и убираю ногу с лестницы.

— Зачем тебе это? — Говорит блондинка Паше и тянет его назад. — Все же и так ясно. Пойдем отсюда.

Она неодобрительно качает головой, глядя на меня, как на последнюю шлюху, и тесно прижимается щекой к его плечу.

— Аня, давай поговорим? — Предлагает Паша.

И стоит, как истукан, даже не пытаясь убрать свою ладонь из ее. Даже не отстраняясь. Меня это ранит так сильно, что я почти не вижу ничего перед собой от нахлынувших слез. Ни ее наглой улыбки, ни их сцепленных рук, ни растерянного Пашкиного лица.

— Зовут тебя, — сглотнув, тихо замечаю я.

И делаю шаг назад. Мои слова кажутся мне скрипом старых половиц. Они рассыпаются над его головой так же, как мое бедное сердце. Беру волю в кулак, глубоко вдыхаю, плотно сжимаю губы.

— Аня!

— Зовут тебя, — повторяю я и отворачиваюсь.

— Аня! — Кричит он мне в спину.

И этот крик больше похож на рык раненого зверя. Мне тоже больно, и унижаться перед его подружкой я не собираюсь. Поэтому расправляю плечи, на негнущихся ногах иду к Джону, и мы вместе удаляемся со сцены по другой лестнице.

— Аня! Аня! — Доносится сзади.

Но я не оборачиваюсь, лишь крепче обхватываю саму себя за предплечья и ускоряю шаг. Когда ладонь Джона мягко ложится мне на спину, разворачиваюсь, бросаюсь ему на шею и даю волю слезам. Парень обхватывает меня так крепко, будто не хочет позволить мне окончательно рассыпаться. Хорошо, что нас уже никто не видит, ведь я не умею реветь при посторонних.

14

Паша

Смотрю на себя будто со стороны. Откуда-то сверху. Отказываюсь понимать и принимать все то, что только что произошло на моих глазах. Не хочу верить. Мне нужно проснуться, чтобы, наконец, осознать, что все это было просто страшным сном. Но глаза ловят ускользающую в толпе охранников хрупкую фигурку моей Ани и вновь наливаются кровью безумия. Это все наяву. На самом деле. Чувствую крепко сжимающие мою кисть женские пальцы и вдруг зверею:

— Да что с тобой не так?!

Резко отдергиваю свою руку и нечаянным движением отталкиваю Лесю от себя. Девчонка смотрит потрясенно, она явно не ожидала, что ее скинут с руки как надоевшую перчатку, но сейчас происходит именно это. Она отлетает назад и падает прямо на задницу. Ник, стоявший сзади, не успевает ее подхватить, поэтому, ошарашенно оглядывая меня, он наклоняется, подхватывает Лесю подмышки и помогает ей встать.

— Какого, на хрен, черта ты делаешь?! — Кричу я ей как раз в тот момент, когда Майка, метнувшегося в мою сторону, перехватывают и стараются удержать сильные руки Ярика.

Рыжий выглядит не на шутку взбешенным, он продолжает вырываться, чтобы кинуться на меня. Я готов сейчас сразиться с любым, мне нужно выплеснуть весь накопившийся гнев, и не важно, кто встанет на пути. Но это делает Боря — преграждает мне дорогу своей грудью. Приходиться резко остановиться, ведь последние остатки сознания напоминают мне о его руке. Одно неосторожное движение или, не дай бог, удар, и парень забудет о возвращении в музыку навсегда.

— Тупая сука, — брезгливо бросаю в сторону Леси и, расталкивая собравшихся зевак, ухожу.

Слышу бранные слова, летящие в мою спину, и ускоряю шаг. Пусть выговорится, ей полезно — хоть что-то настоящее скажет, без притворства. Эта девочка, какой бы талантливой она не была, сильно заигралась. Ей нужна хорошая трепка. Хорошо, что это уже не мое дело. Выбегаю на улицу, быстро преодолеваю расстояние от стоянки до шоссе и ловлю такси. С ними я никуда не поеду, ни в отель, ни на оставшиеся выступления. Всю дорогу в машине десятки раз набираю номер Ани. Она не берет.

У меня, вероятно, помутнение рассудка, но я одновременно хочу убить ее, простить, поцеловать, отпустить и больше никогда не видеть.

— В жопу. В жопу все! — Говорю, забегая в отель.

Судя по реакции персонала, делаю это вслух.

Провожаемый тихим перешептыванием портье, бросаюсь к лифту. Вдавливаю кнопки вызова в панель с таким ярым остервенением, с каким впечатал бы свой кулак в табло этого наглого британского чаехлеба, посмевшего прикоснуться к моей девушке. Мне не важно, каким способом, но я найду и его, и Аню, и заставлю сказать мне всю правду в глаза.

Поднимаюсь на лифте на второй этаж, залетаю в номер и начинаю кидать свои вещи обратно в сумку. Подбираю ни в чем не виноватый свитер, швыряю его так, будто именно он должен дать мне избавление от этой боли. Но ничего не получается, грудь все так же горит огнем. Внутри нее совсем так же, как недавно росло огромное сердце, сейчас растет дикая ярость. Растет, давит на ребра и грозится прорваться наружу, чтобы сжечь дотла всех виновных и заодно любых случайных свидетелей.

Бросаю в сумку футболку, кепку, но кипящий внутри гнев никак не утихает. Хочется крушить и громить все, что попадется под руку. Сдираю свои шорты со спинки стула, и тот падает ножками вверх, грохот его падения на секунду замещает мою злость опустошением. Но этого мгновения не достаточно, чтобы мне полегчало, поднимаю взгляд на зеркало.

То, что нужно. Крепко сжимаю кулак и выбрасываю его вперед. Звон бьющегося стекла, кровь, десятки мелких осколков на полу. Мое отражение сначала расходится в стороны серебряными паутинками, затем рассыпается на отдельные кусочки и падает к ногам.

Дышать становится легче, определенно легче. Начинаю пятиться назад. Делаю это, пока не упираюсь затылком в стену. Наваливаюсь, закрываю глаза, скатываюсь вниз и просто слушаю собственное дыхание.

Вдох. Она ушла.

Выдох. Ты сам во всем виноват.

Вдох. Она была с ним.

Выдох. Ты готов простить ей все на свете.

Вдох. Без нее я точно сдохну.

Выдох. Ни за что не поверю в то, что это все — правда.

Должно. Быть. Объяснение.

Когда я снимаю с себя майку, оборачиваю несколько раз вокруг кровоточащих костяшек пальцев и стискиваю зубы, в номер влетают ребята. Они говорят все одновременно: Боря интересуется рукой, Ник хлопает по плечу, Ярик призывает меня успокоиться и открывает бутылку джина, найденную в мини-баре. И только Майк стоит молча у окна.

Соглашаюсь сделать глоток, пью и даже не чувствую привычного обжигающего горло спиртного. Становлюсь, видимо, абсолютно неуязвимым и прочным. Не ощущаю никакой боли, кроме душевной. Сообщаю сбивчиво, что не собираюсь ехать с ними никуда, что сейчас же уезжаю домой. Что никакой музыки мне больше не нужно. Смотрю на Майка и понимаю вдруг, что то же самое, из-за чего мне хочется сейчас сбежать, оно же и держало его здесь, в группе. Не музыка, нет, хотя он талантливее любого из нас. Чувства. И он тоже сыт ими по горло. И тоже готов уйти.

— Прости, — произношу я, глядя на него.

И вкладываю в это гораздо больше, чем обязан. Потому что знаю, что он чувствует, сходя с ума по девушке, которая не способна ответить ему взаимностью. Она вообще, вероятно, не из тех, кто может быть привязан хоть к кому-то. Но я все равно виноват, что слишком долго не находил в себе силы, чтобы оттолкнуть ее, чтобы объяснить достаточно доходчиво, ясно дать понять, что к чему.

Майк отрицательно качает головой.

— Не нужно, — хрипит он, принимая бутылку из моих рук.

И теперь мы сидим молча впятером и передаем джин по кругу.

— Ты должен остаться, — говорит Боря.

— Не могу, — отвечаю я. — Нет. Не хочу ничего.

— Разберись с тем, что произошло, и поедем, — предлагает мне Ник.

— Ты бы лучше сам сначала разобрался, — усмехаюсь я, сглатывая горечь. — Как бы не пожалел о своем выборе. Сравни, что имеешь и чего лишился.

Ник поднимает палец и, указывая на меня, что-то хочет сказать, но потом отмахивается и просто опускает глаза.

Минут через десять дверь открывается, на пороге возникает Леся. На ней легкое красное платье, босоножки, волосы собраны в хвост, губы (на этот раз уже без яркой помады) сжаты в напряжении. Пожалуй, такой серьезной я ее еще не видел. Она входит и закрывает за собой дверь.

— Успокоился? — Спрашивает скорее иронически, чем участливо.

Тон, характерный для учительницы по отношению к провинившемуся ученику.

— Лучше уйди, — прошу я, не поднимаясь с пола.

Спокойно и тихо. Но чувствую, как ярость закипает вновь.

— Он уезжает, — сообщает Боря, разводя руками.

Киваю.

Девушка качает головой:

— Ты собираешься так поступить с нами?

Ощущаю, как внутри нарастает ком эмоций, собираюсь выплюнуть в ее сторону все слова, которые только приходят сейчас на ум. Сейчас я скажу ей, как она со мной поступает.

— Он все решил. — Майк первым поднимается с ковра. Ставит передо мной бутылку. — Уговаривай теперь сама. — Даже не глядя на нее, выходит из номера.

— Да, вам лучше поговорить, — соглашается Ярик, поднимается и выходит следом за дверь.

— Мы… прогуляемся до пляжа, — вздыхает Ник, подталкивая Борю к выходу. — Покурим.

Не спорю. Им лучше не слышать того, что я собираюсь сказать этой выскочке. Встаю и ставлю бутылку на стол.

— Давай аккуратно, — советует Боря.

Киваю ему в ответ и возвращаюсь к сборам вещей. Когда дверь закрывается, оборачиваюсь к Лесе:

— Добилась своего?

Она складывает руки на груди и с усмешкой спрашивает:

— Ты о чем?

Подхожу совсем близко, гляжу в глаза, смотрящие с вызовом, и еле сдерживаюсь, чтобы хорошенько не встряхнуть ее за плечи:

— Я о том, что ты там вякала, зная, что твои слова все испортят. — Пытаюсь найти в ее лице хоть что-то, что могло бы оправдать девушку. — За руку меня схватила при всех. Я тебе подружка, что ли? Другие отношения нас, вроде как, не связывают.

— А этого я еще не решила, — она медленно облизывает губы.

Начинаю задыхаться от бешенства.

— Это теперь ты решаешь?

— Паша, — ее рука поднимается и останавливается на моей груди, медленно скользит вниз. — Ты мне лучше скажи, что у вас за отношения такие? Весь персонал знает, где твоя девушка провела эту ночь. А ты? Ты, мне помнится, предполагал, что она осталась дома? Как думаешь, почему она заставила тебя так думать?

Перехватываю ее руку, сжимаю до боли и сбрасываю вниз.

— Твое какое собачье дело, а?! Это ты мне будешь про отношения говорить?! Что ты, вообще, о них знаешь? Меняешь мужиков, как перчатки. Гарем тут развела!

— Кто тебе сказал? — Пытается усмехаться она, поглаживая запястье.

— Сам вижу. Твое поведение говорит за тебя.

— Может, — Леся подходит ближе и впивается в меня взглядом, — это ревность? Да, я всегда получаю то, что хочу. И ты тоже находишься здесь только потому, что я так захотела.

Это меня даже забавит и заставляет улыбнуться.

— Думал, что я неплохо играю.

Она хитро подмигивает.

— Да, вот только я решаю, кто здесь талантлив, а кто нет.

— Придется тебе все же обойтись без меня, — усмехнувшись, разворачиваюсь и принимаюсь вновь с остервенением кидать вещи в сумку.

— Если я свистну, десять таких, как ты, прибегут.

— Ха, зачем ты тогда пришла сюда ко мне? — Застегиваю замок и оглядываюсь в поисках того, что еще мог забыть.

— Думала, что ты умнее. — Леся подходит и силой поворачивает меня к себе лицом. — А ты… Посмотри на себя. Ты же ведешь себя, как тряпка!

— Что? — Все-таки хватаю ее за плечи.

Воздух с шумом вырывается из моих ноздрей.

— Думала, ты — другой. Считала, что ты сильнее их всех, что мы с тобой найдем общий язык. А ты… бегаешь, как дурачок, за бабой, которая тусовалась всю ночь с другим!

— Тебе какая разница? За собой смотри!

— Мне? Да я первый раз, может, почувствовала в мужчине силу, равную моей. Ты мне понравился. Мы могли бы быть хорошей парой, а в итоге что? Тебе нравится быть терпилой? — Эти слова она выдыхает мне прямо в лицо. Смотрит прямо, не боится последствий. Вонзает в меня эти фразы, как колья, беспощадно и дерзко. — Иди, поговори с ней, давай. Может, договоришься, все простишь, и мы вместе с Джоном совместный трек запишем? Неплохо, а? Нравится такой расклад? Правильно, ты же не мужик! Мне не стоило тратить время на такое дерьмо…

Не в силах больше себя контролировать хватаю ее за горло и прижимаю к ближайшей твердой поверхности. Даже звук столкновения ее затылка со стеной и выпученные от страха глаза не способны меня остановить. Я вкладываю всю свою ярость в силу пальцев, сжимаю их, желая причинить ей столько боли, сколько не умещается сейчас в моей душе. Вижу, как краснеет ее лицо, как руки мечутся по моей голой груди, как пропитывается кровью повязка, обмотанная вокруг кисти, и проваливаюсь в пучину ненависти к себе и ко всему миру.

Ослабляю хватку, опускаю руку вниз и даю ей продышаться.

Черт, лучше бы она плакала. Так нет, Леся злится. Блестит сухими глазами, кривит свои припухшие губы и злится.

— Мудак!

А вот это уже зря.

— Что ты сказала? — Наклоняюсь вперед.

Н-н-нааа… Мне прилетает, как в кино. Щека горит, в ухе звенит. Отрезвляет, будь здоров. Девчонка начинает орать, как ужаленная. Матерится и толкает меня в грудь. Больно. Так мне и надо, пусть будет еще больнее.

Хватаю ее одной рукой за талию, другой за волосы, наматываю их на кулак. Резко привлекаю ее к себе и закрываю рот поцелуем. Грубо впиваюсь в губы — зато больше не орет. И уже не дергается. Начинает постанывать, вероятно, от боли, потому что я не сдерживаюсь — она же этого хотела? Сильного мужчину, способного отодрать ее, как последнюю шлюху. Сейчас она это и получит.

Жестко вдавливаю ее в стену, ослабляю захват и спускаюсь губами ниже, кусаю шею. Слышу, как она, задыхаясь, произносит мое имя. Но мои руки уже под платьем, бесцеремонно лапают задницу в тонких кружевах, сжимают ее, неохотно задерживаются на крутых бедрах и, наконец, спускаются ниже, заставляя ее вздрогнуть. Мокрая…

Моя злость не остывает, лишь становится сильнее. Рывком разрываю кружева, вижу, как они лениво опускаются к ее тонким щиколоткам и падают на пол. Девчонка охает, наваливаясь на стену и ждет, когда я подхвачу ее на руки. Вместо этого сглатываю, прижимая ее своим весом к стене, последний раз ловлю довольный взгляд зеленых глаз, грубо разворачиваю и бесцеремонно задираю платье. Заставляю встать так, как мне надо, прогнуться, упереться руками в спинку кровати, вцепиться в нее пальцами.

Сам торопливо спускаю шорты, плавки, смотрю на ее смуглые бедра, идеальную задницу и… не чувствую ничего. Абсолютно. Мне не хочется притянуть ее к себе, ощутить тепло, двигаться в ней, быстро, до потери сознания, периодически замирая, чтобы касаться ее спины губами. Не хочется вдыхать запах ее волос, держать руками под живот и шептать в затылок слова любви. Не хочется гореть вместе, чтобы выпустить в нее всю страсть, сосредоточенную в одной-единственной точке, не хочется побыть в ней подольше потом, когда уже все кончено и тяжело даже стоять на ватных ногах.

Мне становится стыдно.

Перед ней, перед Аней, перед Майком, перед собой. Стою и смотрю на дрожь ее мокрого тела, готового принять меня, и медленно убираю ладонь со спины. Опускаю глаза — б**дь, у меня даже не стоит. Отшатываюсь назад, пытаясь найти точку опоры. Хватаю ртом воздух, чувствую, что меня сейчас вывернет от самого себя. Поспешно натягиваю трусы, шорты и хватаюсь за голову.

Она права. Я не мужик, я — урод какой-то. Который потерял все просто потому, что был недостоин иметь. И сейчас снова доказал это. Мудак. Конченый мудила, чтоб меня…

Леся выпрямляется и отдергивает платье. Поправляет спутанные волосы. Не смотрит на меня, ничего не говорит. И я не смотрю тоже. Меня тошнит от всего этого, и единственное, что сейчас хочется — это свалить отсюда быстрее. Неважно куда. Если бы, отправившись куда-то, можно было сбежать от самого себя, я бы поехал. Но такого места не существует.

— Извини, — тихо бросаю в ее сторону, собираясь уходить.

Когда через секунду раздается стук в дверь, я дергаю за ручку, не задумываясь и не оглядываясь. Не важно, кто там. Моя сумка уже стоит где-то возле порога, меня здесь ничего не держит. Не осталось ничего, чтобы радовало, никакого смысла в жизни, ничего по-настоящему дорогого. За разбитое стекло заплачу, ребятам уже все объяснил, на обратный путь средств должно хватить.

Но все эти мысли кажутся ничтожными, когда передо мной вдруг появляется Аня. Она стоит в дверях, такая подавленная, испуганная, такая родная и по-детски трогательная, что вдруг приходит осознание того, вот теперь я точно потерял все. Именно в этот момент. Сейчас. Сам.

Анна

Не знаю уж, какими тайными путями, какими заячьими тропами, но охранники умудряются доставить нас в отель в целости и сохранности. Мы заходим, закрываем за собой дверь, и до меня начинает постепенно доходить, что это все было реальным: я на сцене, мой парень под руку с этой блондинкой, шокированные друзья, оставшиеся где-то в толпе, и этот британец, мокрый от пота и подаривший только что всего себя публике.

— Тебе нужно в душ, — замечаю я, глядя снизу вверх на его уставшее лицо и обрамляющие его влажные светлые пряди, завивающиеся в забавные кудряшки.

— Не могу тебя оставить, — улыбается Джон, сжимая мои ладони. — Ты так рыдала, я даже испугался.

— Торопись, — подмигиваю я, — со мной все будет в порядке, а тебе пора собираться, иначе опоздаешь на самолет.

Он смотрит на часы и матерится.

— Слушай, но ты все равно подождешь меня, ведь так? Мы не можем расстаться, не обменявшись хотя бы номерами телефонов. Я буду переживать за тебя. Может, мне стоит все отменить и отвезти тебя домой?

— Тебе? — Смеюсь я.

— Мне, — кивает Джон.

— В другой конец чужой тебе страны?

Он смеется.

— Что может быть проще?

Не могу отказать себе в удовольствии обнять его еще раз.

— Ты — настоящий джентльмен. — Утыкаюсь носом в широкую грудь.

— Стараюсь, — с британским акцентом мурлыкает парень.

— За меня не переживай, я сейчас позвоню друзьям, они приедут и отвезут домой.

— Я все равно буду сходить с ума. — Джон, обхватив меня покрепче, раскачивается из стороны в сторону, потом отстраняется и обеспокоенно смотрит в глаза. — Ничего не понял, что там у тебя произошло, но то, как та девушка схватилась за твоего парня… Я все ждал, когда ты ей врежешь, потом самому захотелось вломить твоему парню за то, что он отпустил тебя. Или что у вас там произошло? — Теперь он копирует мой акцент. — Мой русский слишком хорош, чтобы понять.

Я тяжело вздыхаю.

— Паша думает, что мы с тобой провели ночь вместе.

— Фак, — хмурится он.

— Самый настоящий фак, ты прав.

— Все равно ты должна была сказать что-то типа: эй, каракатица, убери от моего парня свои наглые щупальца!

— Я не смогла, — мои плечи опускаются в безысходности, — как увидела это все… меня будто… меня… да чертов английский!

— Факин инглиш, — соглашается Джон, — но я понял тебя. Только не реви снова. У меня до сих пор в ушах стоит его «А-нья, А-нья», это разбивает мне сердце. — Он нежно касается моего подбородка пальцем, вынуждая поднять на него взгляд. — Я видел тебя там — ты его любишь. Да. И этим ты мне и нравишься. И твой бойфренд теперь тоже нравится, потому что любит тебя, и это хорошо заметно. Знаешь… — Британец тяжело вздыхает. — Любовь сильна, если за нее бороться. Разве станет лучше, если ты сдашься?

— Ты так говоришь, будто нет всей этой ситуации. Как же та девушка? Она была с ним все это время, держала его за руку. На моих глазах! Как бы я его не любила — не хочу! Не хочу унижаться, мне это не нужно.

Джон протягивает руку и осторожно убирает мои волосы за уши. Долго смотрит сверху вниз, закусив губу, будто подыскивает подходящие слова.

— Знаешь, что? Не сражайся с собственным сердцем, сражайся с обстоятельствами. Убегать или ругаться — не решение вопроса, Энни. Вам нужно поговорить в спокойной обстановке. Иди к нему, расскажи все, как было, пусть звонит мне, если хочет — я все подтвержу, мы подружимся так же, как с тобой. Обещаю.

— Ты чудесный.

— Вовсе нет. Просто тебе удалось немного заглянуть в мой мир. На самом деле, я — человек не публичный, закрытый, у меня куча своих проблем. А наш с тобой вечер отвлек меня от некоторых мыслей, не дал провалиться в пучину депрессии. И я тебе благодарен. Мне хочется, чтобы ты поступила правильно. Если есть за что бороться, как можно этого не сделать?

— Что еще за депрессия? — Хмурюсь я.

Джон качает головой.

— Все будет хорошо… Давай, поговорим об этом позже. Я в порядке, правда.

— Просто… ты так сказал об этом…

Он отмахивается.

— Не обращай внимания. Все нормально. Мне, правда, было очень грустно вчера, но тебе удалось скрасить мое одиночество.

— Я рада.

— Что бы он тебе ни сказал, как бы у вас ни вышло, ты обязана поговорить.

— Не знаю.

— Знаешь.

Провожу по своему лицу дрожащими руками. Собираюсь с духом.

— Ты прав. Сейчас же найду его и поговорю. Спасибо тебе за все! — Еще раз обнимаю Джона. Крепко.

Он кажется мне таким огромным, надежным, сильным. Просто гора.

— Стой, — говорит парень, когда я отпускаю его и почти бегу к двери.

— Что? — Замираю на пороге номера.

— Хочешь, чтобы мы опять потерялись?

— Ааа… Ты про это…

Достаю телефон, британец диктует свой номер, делаю дозвон.

— Не знаю, что бы я без тебя делала, — обнимаю его еще раз.

— А я без тебя. Пусть все будет хорошо, Энни. Напиши мне, окей? После вчерашней ночи у меня появилось несколько мыслей по поводу нового альбома, — он снимает пиджак и кидает на диван, — вернусь в Лондон, сразу приступлю к работе.

— Джон.

Музыкант поднимает на меня взгляд.

— Да?

— Та девушка… — Я улыбаюсь, взявшись за ручку двери. — Если ты встретишь ее в самолете еще раз… обязательно заговори с ней, ладно?

Он улыбается, кивая.

— Окей.

— Ну, пока!

— Пока, Энни…

И я ухожу. Спускаюсь на лифте, пытаясь унять волнение, нахожу нужный номер, вдыхаю полной грудью прежде, чем постучаться.

Страха больше нет. Есть только мои чувства, есть только мы. Сейчас я увижу моего Пашку, и как бы ни вышло, скажу то, что хотела. Стучу, ощущая, как кожу холодит от страха, но когда дверь вдруг открывается, и вижу его на пороге, неуверенность уступает место всепоглощающей нежности.

Вот он, передо мной. Мой человек. И душу рвет на части от любви. Мы будем очень счастливы, объедем весь мир, состаримся вместе. У нас будет много детей, большой дом, обязательно бассейн во дворе и море цветов.

— Аня…

— Подожди, ничего не говори! — Выпаливаю я, задыхаясь от нахлынувших эмоций. — Дай мне сказать. Да, я приехала сюда вчера за тобой, потому что ревновала тебя к вашей солистке. Признаю это. Приехала на машине с твоей сестрой и ее парнем, заселилась в соседнюю гостиницу. Мне хотелось сделать тебе сюрприз, поэтому я пошла вчера вечером к тебе в номер, но растерялась, когда увидела тебя в коридоре с этой девушкой. Услышала, о чем вы говорили, и захотела сбежать, но лифт привез меня в номер к Джону. Не говори ничего! — Я поднимаю руку, призывая его к молчанию. Мне нужно договорить. — У меня с ним ничего не было, клянусь. Он просто пожалел меня — в таком отчаянном состоянии я была, ревела, как дурочка, а потом мы просто пошли и напились с горя. Молчи! Мы видели вас на пляже, и мне сейчас не важно, что ты скажешь. Паша, ты должен знать, что я тебе сейчас верю. Верю! Ты не мог так со мной поступить, знаю это. Не мог изменять мне с ней. И если есть хоть малейшая вероятность того, что ты меня простишь… и что любишь, то…

Я не успеваю удивиться слезам, застывшим в его серых, полных боли, глазах, когда дверь медленно отворяется внутрь номера, и вижу справа ту самую блондинку. Она торопливо оправляет платье, поднимает с пола красные кружевные трусы и зажимает их в кулаке. Вижу, как тяжело вздымается ее грудь, как пылает лицо, как краснеют припухшие от недавних поцелуев губы, и не верю своим глазам.

Осекаюсь на полуслове и открываю рот. Девушка больше не смотрит на меня так вызывающе, как там, возле сцены. Она даже не смущена. Ее беспокоит что-то серьезное, и это больше походит на стыд или ненависть к кому-то. Не знаю. Разве что, если гремучие змеи способны испытывать подобное. Скорее всего, она просто раздражена, что их прервали.

Нет. Пожалуйста, только не это. Нет. Должно быть, это ошибка. Я оглядываю номер, но больше никого не вижу. Они были здесь вдвоем и… понятно, чем занимались. И… это слишком очевидно. Это написано на их лицах, на ее мятом платье, на его надетых наспех шортах, оно все еще витает в воздухе каким-то особым ароматом. Узнаю его — это запах вожделения, пота и предательства.

И не узнаю себя. Скольжу огромной серой тенью по номеру в поисках ответа в глазах девушки. Будто то, что я там увижу, хоть как-то опровергнет то, что и так является слишком очевидным. Подхожу к ней так близко, что она вздрагивает, боясь, что ударю. Но мне становится смешно.

— Прости, что прервала вас. — Мой голос скрежещет, отливая металлом. — Надеюсь, вы… — оглядываю ее с головы до ног презрительно и брезгливо, — успели… кончить. — Когда девушка открывает рот, чтобы что-то сказать, продолжаю. — Потому что если нет, и если вы только начали, то он тебе все равно заплатит, даже не переживай на этот счет. Я его давно знаю, он не зажмет. Если уж снял шлюху, то раскошелится в полном объеме.

— Аня! — Доносится сзади.

Голос Паши срывается, он кажется жалким, напуганным и опустошенным.

Разворачиваюсь и прохожу мимо, даже не глянув в его глаза. Там нет ничего нового для меня. У двери все-таки останавливаюсь, долго смотрю себе под ноги и бросаю в сторону блондинки:

— И знаешь что… у тех, кто спит с чужими мужиками, часто бывают проблемы по-женски. Проверилась бы ты, что ли.

Выхожу и быстро иду к лифтам, становлюсь меж двух из них. Жму с силой сразу на обе кнопки. Когда одна из дверей открывается, захожу внутрь, нажимаю на цифру «1», поворачиваюсь и… вижу перед собой Пашу.

Мгновение превращается в вечность. Он стоит передо мной до невозможности красивый, такой родной и близкий, что щемит в груди, такой далекий и чужой, что не сразу и узнаешь. Смотрю на него и чувствую себя полной дурой. Кажется, даже слышу, как моя душа умирает прямо на глазах, а сама думаю о том, что никогда не забуду его запах и тепло любимых прикосновений.

Хочу исчезнуть, раствориться в воздухе, избежать разговора с ним и этого виноватого взгляда — он буквально истекает кровью на моих глазах. Почти явственно ощущаю мертвое дыхание приближающейся зимы. Странно, вроде лето только вступает в свои права, но меня сейчас колотит, как от холода. Уверена, если поднять глаза к небу, увижу стоящие вокруг меня высокие деревья, то и дело сгибаемые беспощадным осенним ветром и теряющие с каждым его порывом все больше жухлых пожелтевших листьев. Вдруг понимаю, что это меня саму сейчас мотает из стороны в сторону, как эти самые деревья.

— Дай угадаю, — говорю тихо и хрипло, — это не то, что я подумала, Суриков, верно?

Он стискивает зубы, словно от боли, и сильно зажмуривается. Правильно. Оправдываться нечем. Все же и так ясно.

Вдруг створки лифта начинают скрежетать.

— Аня! — Паша резко бросается к закрывающимся дверям, подставляет руку, и те вновь неохотно распахиваются. — Дай мне все объяснить!

Оглядываю его всклокоченные волосы, перевязанную какой-то тряпкой кисть руки, распахнутые в панике глаза и останавливаюсь на сильной груди. Все, что я вижу на ней сейчас — это чужие женские руки. Вот они гладят его плечи, скользят тонкими пальчиками по ключицам, царапают гладкую кожу, и, играя пирсингом, нежно задевают сосок. И я всегда буду видеть только их, чтобы он ни сказал. Мне это не нужно. Качаю головой. Не нужно, нет. Довольно.

— А я тебя любила. — Медленно выдыхаю, стараясь не терять сознание. — Так любила. Черт. Так сильно любила… — Закрываю рот руками и мычу. — Пошла бы на край свет за тобой. Зачем ты так? Зачем?

Когда он снова делает шаг вперед, пытаясь помешать дверям закрыться, с силой толкаю его ладонями в грудь и отхожу назад. Прежде чем створки лифта смыкаются перед моим лицом, смотрю в его глаза. Потерянные, страдающие, молящие о прощении.

Они кричат.

Вы знали, что глаза могут кричать?

Могут.

Прорываясь сквозь веки, ломая преграды из ресниц, обнимая одним взглядом, обжигая страстью, надеясь на взаимность, или потухая, натыкаясь на безразличие. Они говорят без слов и никогда не врут.

Глаза, в бездну которых можно лететь всю жизнь.

Глаза, которые я предпочла бы не видеть больше никогда.

15

Паша

Для протокола: я себя ненавижу.

Механизм вполне понятен: включается член, отключаются мозги, и наоборот. Тогда в моем случае все запутывается еще больше. Мое тело только что предало мои мозги и инстинкты, но я остановился раньше, чем понял это, и все равно считаю произошедшее изменой. Взрыв мозга. Мне нужно просто убиться головой о стену, чтобы не чувствовать боли.

Огонь, горящий во мне сейчас, превращает в золу все ощущения и чувства. Я не бегу по ступеням вниз, чтобы остановить ее, не бью кулаками двери лифта, не падаю, чтобы рыдать, как сопливая девчонка. Потому что мужики так не поступают. Хотя и не все мужики поступают так, как я поступил пятью минутами ранее. Значит, я чмо. Вот и стою с бьющимся, как молот о наковальню сердцем, глядя на сомкнутые створки лифта в надежде, что все это окажется сном. Но это оказывается жестокой реальностью.

Соображаю с трудом.

Оглядываю порезанную руку, удивляюсь тому, что не чувствую тянущей боли под мокрой насквозь повязкой. Не ощущаю сейчас ничего, кроме опустошения. Нет же, все нормально. Кроме души ничего не болит. Можно на все забить, пойти закончить то, что начал, ведь терять уже нечего. Еще раз вспомнить, где и с кем Аня провела ночь, прокрутить в памяти картинки, где она стоит рядом с высоким светловолосым британцем — кумиром миллионов, представить их вдвоем. Ночью. В темноте. И чувства стыда от совершенного мной поступка отступит на второй план.

Быть негодяем, так до конца. Войти в номер, закрыть дверь и грубо отыметь эту наглую девицу. Во всех известных мне позах. Показать ей свою темную сторону, заставив охать от боли, ощущая мои жесткость, желание и жадность. Взять ее сильно, до синяков. Сука, так почему же мне совершенно этого не хочется?! Даже, чтобы на какое-то время почувствовать себя мужиком?!

В ушах словно гудят лопасти вертолета, гул стоит такой, что я начинаю искать точку опоры. Темнота наваливается, заставляя меня втянуть голову в плечи. Наконец, шагаю назад и прислоняюсь к стене, чувствуя лишь временное облегчение, сменяющееся яркими вспышками света перед глазами. Шевелю онемевшим языком, пытаясь произнести хоть звук, затем стискиваю зубы и закрываю лицо руками.

Я не плакал с того момента, как ушел отец. Уже лет десять.

Но делаю это сейчас, сам того не желая. Это совершает мой организм, а мне остается только чувствовать горячие соленые капли, скатывающиеся по щекам. И от этого я становлюсь еще более противен самому себе. Трусливая тряпка, не способная быть до конца ни мужиком, ни ничтожеством. Студень, размазня, жалкий слизняк! Урод, который думает, поступает и живет так же уродливо!

Мне хочется причинить себе столько боли, чтобы больше не быть способным причинять боль другим. Биться головой о стену до тех пор, пока не размозжится череп. Ударять себя в лицо кулаками, пока не потеряю прежний вид. Бить, бить, бить, бить. Куда девать эту боль, от которой готова лопнуть голова? Что с ней сделать? Мне хочется провалиться на месте, исчезнуть, сдохнуть.

— Это поможет, — вдруг говорит кто-то.

Открываю один правый глаз. Это Леся, она садится рядом и протягивает сигарету.

— Это никогда не помогает, — усмехаюсь я, но все же беру.

— Нам лучше пойти в номер и выйти на балкон. Иначе будут проблемы.

Соглашаюсь. Встаю и, не дожидаясь, когда девушка последует за мной, покидаю коридор. Прохожу в номер, выхожу на воздух и прикуриваю. Втягиваю горький дым, заполняю легкие жгучим табачным туманом и медленно выдыхаю. Все верно, легче не становится, но все же это действо сродни медитации. Отвлекает. Как четки, вязание, семечки или игра на гитаре — любые занятия, способные на время занять рот, руки и голову.

Леся заходит на балкон, закрывает за собой дверь и садится на стул, стоящий рядом со мной. Она разжимает кулак и швыряет вниз свои трусы. Те, не пролетев и пары метров, цепляются за какое-то дерево, широкими листьями напоминающее пальму. Колыхаются на ветру, напоминая красный флаг, и даже не собираются лететь вниз.

Девчонку это совершенно не беспокоит — она закуривает, выдыхает дым и смотрит в совершенно другую сторону, туда, где серебристые волны лениво наталкиваются на берег. Сидит в расслабленной позе, покусывает фильтр и выглядит совершенно отрешенной. Только пылающие щеки напоминают сейчас о том, как я обошелся с ней каких-то десять минут назад.

— Прости, — тихо произносит она, наконец, заметив на себе мой взгляд.

— За что? — Прищуриваюсь я.

Она смеется. Нет, серьезно.

Весело и заливисто смеется, пряча красные глаза под пушистыми ресницами. В этот момент меня посещает мысль о том, что, если ей отрастить волосы на том боку, где они были выбриты, собрать их в хвост, переодеть Лесю во что-то поприличнее, то она будет ничем не примечательной девчонкой. Самой обычной. Когда вдруг понимаю, что с ней случилась самая настоящая истерика, уже поздно — слезы, смешиваясь с тушью для ресниц, черными дорожками уже прокладывают путь по щекам к шее.

— Эй, — сажусь перед ней на корточки, сухим участком обернутой вокруг руки повязки, стираю влагу с ее лица, — и ты меня прости, ладно?

— За то, что не захотел трахнуть меня? — Смеется она, подмигивая. Делает глубокую затяжку и кашляет. — Или как там у вас это называется? Познать радость любовного соития?

Мне приходится дождаться, когда она перестанет хохотать.

— Нет.

— А ведь все верно, — продолжает Леся, размазывая слезы по щекам. — Таких, как я, можно только трахать. Нет-нет, не качай головой, я же знаю. Не дурочка. Просто до этого никто не отказывался. — Горькая ухмылка печатью ложится на ее лицо. — Ни в жизни, ни по работе.

— По работе?

— Или ты думал, что в этом бизнесе все по любви? Или, боже упаси, благодаря таланту? — Она шутливо отмахивается, всхлипывая. — Нет. Когда ты звезда, можешь требовать или решать что-то сам, но сначала условия диктуют тебе, сечешь? Толстые продюсеры с волосатыми лапами и липкими пальцами, устроители мероприятий, владельцы студий… И только когда ты будешь нужен публике, а не она тебе, когда на тебя пойдет зритель, на твое имя, сам сможешь трахать того, кого захочешь. Все просто.

Что. Говорят. В. Таких. Случаях?

Пока она смотрит куда-то вдаль, я оседаю в буквальном смысле слова, решая, как нужно реагировать на это неожиданное признание.

— Лесь… есть же другие пути, они должны быть. — Шепчу я, видя, как сигарета пляшет у нее меж пальцев. — Они не такие короткие, но ведь со временем можно добиться всего, чего захочешь. Особенно если есть талант, как у тебя. Ты о чем, вообще, сейчас? Я подумал…

— Пути куда? — Морщится она. — В забвение? Паш, мы с тобой не из столицы. Ты что, всю жизнь хотел пропеть на сцене местного ДК? Колесить с гастролями по области? Выступать в вонючих коровниках и на корпоративах? Но я-то мечтала о другом, всегда мыслила шире, глобальнее, а когда вдруг поняла, что это наш потолок, испугалась. Зачем бросила институт, зачем посвятила себя тому, что никогда не принесет хоть сколько-то значимых плодов? Зачем?

Абсолютно теряюсь, замечая, как ее потряхивает.

— Есть ведь и другие способы…

Леся напряженно вглядывается в мои глаза.

— Не думай, что я трахаюсь направо и налево со всеми подряд ради продвижения группы. Но это было. Да. — Она выдыхает, закрывая глаза. — И мне противно об этом вспоминать. Вы — это все, что у меня есть. И я не могу вас подвести. Майк ушел из успешной группы ради нас, Ярик оставил стабильную работу, Ник потерял семью. Мне сейчас плевать, какой ценой, но я должна сделать так, чтобы ни один из вас не пожалел. Буду работать до седьмого пота, выкладываться по полной, но все мои ребята будут получать достойные деньги за мой труд, будут гордиться тем, что выступают со мной. Или это буду не я.

— Лесь, — я забираю из ее рук сигарету и тушу в пепельнице, — группа — это ведь коллектив. И ответственность в ней тоже коллективная. Творить нужно вместе, пахать вместе и пробиваться тоже. С чего ты взяла, что вся эта тяжесть лежит на тебе?

— А так и есть. — Она подпирает голову ладонью и устало смотрит на меня. — Без моих стараний не было бы ни этого фестиваля, ни других выступлений по стране, понимаешь? Зато нас заметили, о нас заговорили, нас будут искать, приглашать, ценить. Мы будем сами выдвигать условия, мы заставим себя уважать. — Леся достает из пачки новую сигарету. — Да не смотри ты на меня так, мне совсем не стыдно. У тебя на лице написана жалость, а меня не нужно жалеть — я веду себя так, как веду.

— Я сорвал на тебе злость.

— А, ты про это? — Она снова закуривает, дым тонкой струйкой покидает ее губы и, смешиваясь с запахом духов, летит мне в лицо. — Сама напросилась. Паш, ты мне дал такую хорошую встряску. Спасибо тебе. И спасибо, что выслушал, хоть немного отвлекся от своей беды. Разболтаешь кому — кастрирую.

Я смотрю на ее улыбку и вижу перед собой лишь испуганную девчонку. Ни следа от той, кем она хочет казаться. Открытая, беззащитная, потерянная и потерявшаяся Леся.

— Разве тебе нравится такое обращение?

— Получила то, что заслужила. Думаешь, я не знаю всех этих приемчиков, когда ты прикидываешься недотрогой, и восторженные мальчишки начинают гонять за тобой толпой? — Леся отрицательно качает головой. — Только вот я — не пай-девочка. Мне… не нужны отношения. Мне не нужен никто на самом деле. И если я чего-то хочу, то ясно даю понять, чего именно.

Да уж, как же. Того и гляди, разревется снова.

— Майк любит тебя, — говорю тихо.

С ее лица исчезает улыбка. На ее место приходит гримаса тоски и сожаления.

— Я знаю.

Забираю из ее рук сигарету и глубоко затягиваюсь.

— Тогда почему бы тебе не дать ему шанс?

Леся тяжело выдыхает.

— А почему ты меня не поимел, как собирался?

У меня ком встает в горле.

— Потому что… Мне просто хотелось заглушить одну боль другой болью, но… так не бывает. Это не приносит облегчения. Не то чтобы мне совсем не хотелось, ты красивая, но… даже в пьяном угаре я не смог бы поступить так со своей девушкой. И с тобой. — Стряхиваю пепел, чувствуя боль в костяшках порезанных пальцев. — Ты не такая, ты заслуживаешь большего.

— Майк… Он — лучший из всех, кого я знаю. Заботливый, чуткий, трогательный. Просто безгранично талантливый. — Она оглядывается по сторонам в поисках ответа на какой-то ведомый лишь ей одной вопрос. — И верный. Понимаешь?

— Да.

— Зачем ему такая, как я? С такой жизнью, которую я сейчас проживаю? С тем багажом, который у меня за плечами? С тем, как я сама себя ненавижу за то, что делала.

— Но ведь все позади, так? — Упрямо гляжу в ее полные слез глаза.

— Мне не отмыться еще долго.

— Забудь это, как страшный сон. Я даже не спрашиваю, сколько раз и что тебе приходилось делать, но пора уже себя простить.

— Я тебе и так сказала больше, чем кому либо. Даже, чем самой себе. Мне кажется, это происходило миллион раз, потому что повторяется в моей голове снова и снова. Раз за разом. Но случилось это дважды. Первый раз год назад…на столе в кабинете… по-быстрому и вполне терпимо, группе это определенно пошло на пользу. Второй раз так грязно, что и вспоминать не хочется. Согласилась на сделку, пришла, увидела, что их трое. Я не была готова к такому, но бежать уже было некуда. Меня имели, как хотели, туда, куда хотели… и с того самого раза…Черт… Я уже и забыла, что бывает по-другому. Что бывает по любви. Спасибо, ты мне сегодня о многом напомнил, но это вряд ли как-то поможет мне сейчас измениться. Я будто обросла броней…

— Из дутой самоуверенности и дерзости. Если тебе нравится такое обращение, которым я тебя сегодня… унизил, то своим поведением ты и дальше будешь получать только такое обращение. Прости.

— Думаешь, мне нужно какое-то другое? — Смеется Леся. — Все нормально. Чувства для таких, как ты или Майк. А мне нужно быть сильной и брать от жизни только необходимое. Конкретно от мужчин — разрядку, а удовольствие и деньги — от работы на сцене.

— Знаешь что, девочка. Ты рассуждаешь очень грамотно, только сильно лукавишь. На мой взгляд, для группы было бы лучше сменить лидера. Парни сейчас у тебя как бы на подтанцовке: они — декорации, ты — звезда. Если бы ты «вернула» Майку его яйца, он хорошо бы справился с ролью лидера, задавал бы вектор развития группы. Мы на волне, и скоро можно будет нанять директора, который станет решать организационные вопросы, сможем пробраться под крыло к хорошему продюсеру. Ты уже сделала больше, чем могла и была обязана. Сними уже с себя этот тяжкий груз, позволь остальным тоже хоть как-то участвовать в процессе творчества и принятии решений.

— Боюсь даже думать о таком.

— Дай нам с Майком по микрофону, мы тоже можем попеть на бэках.

— Значит… ты останешься?

Я осекаюсь, понимая, что растерян.

— Не знаю…

— Ты нам нужен. Группе и мне.

— Хороший мужик тебе нужен, вот в чем правда. Которому можно довериться, с кем можно побыть слабой. Разве женщины не для этого созданы?

— Да брось! Я же чертов железный дровосек!

— Вот, кстати, и он, — говорю я, кивая на окно, через стекло которого виден силуэт Майка, вошедшего в номер. — Кто залечит твои раны.

Леся смотрит на него и будто задумывается о чем-то на секунду, потом вновь надевает маску беззаботности и улыбается мне:

— Твоя девушка скоро остынет, поверь. У тебя как раз есть время, чтобы обдумать план действий и решить, с чего начать штурм ее крепости. — Она улыбается, а когда в дверях появляется Майк и озадаченно оглядывает ее опухшее от слез лицо, закатывает глаза. — Только долго не думай, ведь между тобой и Джоном на ее месте я выбрала бы последнего. Слишком хорош и сексуален, чтобы это можно было игнорировать. К тому же голос… ох, он как призыв раздеться, лечь и принять самую соблазнительную позу — действует безотказно и бьет на поражение.

Майк морщится и, не сказав ни слова, уходит прочь.

— Вот же сучка, — качаю головой я, покидая балкон, — просто неисправимая.

— Кто сказал, что мне нужно исправляться? — Хрипло бросает она, щелкая зажигалкой, чтобы прикурить третью по счету сигарету. — И забудь все, что я тебе сказала.

— Уже.

Анна

Не понимаю, почему я все еще жива. Почему дышу и, вообще, что-то чувствую. Падаю на заднее сидение, притягиваю к себе сумку, кладу на нее голову и закрываю глаза. Черный «БМВ» Димы едет беззвучно, плывет, точно пароход, по тихим улочкам курортного городка. Музыку в салоне парень не включает, иначе мне не будет слышно, как рыдает на переднем сидении моя подруга. Машка заливается слезами так отчаянно, что, кажется, делает это сразу за двоих, потому что лично у меня не получается выдавить сейчас ни слезинки.

Лежу. Сосредотачиваюсь на том, как она всхлипывает. Считаю количество всхлипов — все лучше, чем возвращаться мыслями к той мерзкой сцене, которую я застала. А Машку я понимаю — столько всего накопилось в ее собственной жизни, неудивительно, что выход эмоции получили именно сейчас.

— И что теперь? — Взвывает она.

Автомобиль, наконец-то, выезжает из города — это я понимаю по тому, как возрастает скорость на открытом участке дороги. Скорей бы покинуть место, причинившее мне столько боли. До конца жизни, наверное, буду ненавидеть море, песок и пляжи.

— Что теперь будет? — Повторяет Машка свой вопрос, и до меня доходит, что он адресован мне.

— Ничего, — отвечаю хрипло.

И эти слова даются мне так тяжело, будто кто-то распластал мне горло ножом. А что мне еще сказать? Мои сомнения подтвердились, да еще и самым неприглядным способом. Я рассказала им обо всем, что произошло сразу, как вернулась в номер. Тогда у меня еще хватало сил на то, чтобы пересказать увиденное и повторить дважды.

— Всему есть свое объяснение! Я никогда не поверю! — Причитает Машка, сморкаясь в платок. — Он — дурак, да, лентяй — да. Дебил, псих, грубиян, но чтоб… Мой брат вряд ли бы так поступил…

— Угу, — отзываюсь я, кутаясь в жакет.

Дима продолжает молчать. Он не произнес ни звука с того момента, как открыл мне дверь их номера. Совсем не похоже на весельчака Калинина, но факт остается фактом. Парень бросил ради этой поездки важное дело, за которое должен был взяться немедленно, вложил в нее свои средства, а сейчас вынужден был видеть свою женщину плачущей. Вот так итог… А впереди еще двое суток пути… Каждый бы напрягся. Но этот хотя бы нервничает молча, дает выплакаться и выговориться нам обеим.

— Вы оба виноваты, — наконец, заключает Сурикова, открывая окно. — Не созрели еще для отношений. Что ты — всех мужиков на вечеринке у Димы глазами перелапала, что он — едва начав встречаться с тобой, полез под юбку к собственной солистке. А еще этот Джон! Аня, о чем ты думала вообще?!

— Я — тварь, знаю. — Отвечаю спокойно. — Таким, как я, вообще не стоит заводить отношений. Даже вредно.

— Аня, да я не об этом. — Маша отстегивает ремень и поворачивается ко мне. Лучше бы она этого не делала: глаза, нос, губы, цвет волос, мимика — все такое родное, Суриковское, безумно напоминающее Пашку. Только хрупкое, женское. Похоже, мне из-за этого теперь придется избегать собственную подругу. — Вы ведете себя как малолетки. Не думаете ни о чувствах других людей, ни о собственном будущем. Вам бы только «хэ-хэ-эй»! Повеселиться, не думая о последствиях. А тебе, на минуточку, скоро двадцать один!

Она качает головой и отворачивается.

— Маша… — Сажусь и тихо произношу я.

Натыкаюсь на насупленный из-под бровей взгляд Димы.

— Забудьте друг друга, так будет, пожалуй, лучше для всех, — ворчит подруга.

Наверное, она права. Нужно вернуться и заняться учебой. Закрыть все долги, сдать зачеты, снять квартиру и распланировать будущее. Пункт первый: решить, кем хочу стать. Второй: не встречаться больше с мужчинами. Не так. Не верить больше мужчинам. Третий: не придумала.

Звонит телефон. Кто там может быть?

Джон уже присылал сообщение перед взлетом. Паша тоже пытался дозвониться, скидывала его раз двадцать. Достаю из кармана аппарат и смотрю на дисплей: «Паша». Удивительно, как простые четыре буквы, какое-то жалкое имя, даже не произнесенное вслух, может выдернуть тебя из реальности и макнуть лицом в воспоминания, приятные и не очень.

— Нет, не дам, — громко отвечает кому-то Марья, отрывая меня от размышлений. Моргаю, глядя на уже темный экран смартфона. — Нет, сказала! Не дам. — Почти кричит подруга в трубку телефона, готовая уже, кажется, сорваться и зареветь снова. — А у тебя все через задницу, так тебе и надо. Ладно. Поставить его на громкую связь?

А это вопрос уже ко мне.

— Нет, — выдыхаю, глядя в окно.

— Нет, — повторяет Маша и замолкает.

Больше она ничего не говорит, только слушает собеседника и вздыхает. Мне все равно, что он ей там втирает, ни одно сказанное слово не способно склеить обратно мой мир. По окончании разговора, подруга включает музыку и откидывается на сидении:

— Он с ней не спал.

— Ага, — хмыкаю я.

— Говорит, что виноват, допустил лишнее, но ничего у них не было.

— И это уже не важно.

— Возможно. — Маша пристегивается. — И еще тебе лучше зайти в Интернет и посмотреть, что там пишут. Завтра с подобными заголовками выйдут все газеты.

Она диктует мне электронный адрес, опускаю глаза на экран, дрожащими пальцами вбиваю буквы в поисковую строку и замираю: на заглавной странице сайта местной газеты выложены мои фото. Первое со сцены рядом с Джоном и второе — мой силуэт в окне его номера. Подпись гласит: «Русская невеста Джона Н. Совместные прогулки, визит в караоке и страсти прямо на выступлении», внизу мелкими буквами «подробности в утреннем номере газеты».

Не могу поверить своим глазам. Захожу в самый популярный поисковик страны — новость уже перехватили все ведущие желтые издания. Представляю, что они там понапишут. Вот черт…

Игнорирую десятки непрочитанный сообщений от Паши и пишу своему британскому «жениху» эсэмэс со ссылкой на сайт. Ему вряд ли понравятся такие новости, хотя… он ведь знал, что делал, когда просил поднять меня на сцену. Ну и дела…

16

Паша

Чужие улицы, чужие голоса.

Обогну весь земной шар,

Ведь нам есть, что спасать.

Без сна и отдыха, километры в пути,

Ступни в кровь изодраны,

Но я продолжу идти.

По краю вселенной

С осколком мечты,

С одной только мыслью,

Что где-то есть Ты.

Где-то есть Ты.

Я вырос из своих ошибок,

Выжег поганым клеймом,

Не нужно мне жизни без солнца,

В тебе, в твоем сердце мой дом.

Лишь замерев

У последней черты

Назад отступаю,

Ведь где-то есть Ты.

Где-то есть Ты.

И если вдруг разминемся,

Найдешь меня там,

Израненным сердцем

По кровавым следам.

Там.

Где…

Где-то есть Ты.

Вырываю очередной клочок бумаги из блокнота, комкаю и бросаю себе под ноги. Недостойная чушь. В автобусе уже никто не оборачивается: ребята привыкли, что я последние десять дней что-то чиркаю, шепчу себе под нос и лежу в обнимку с телефоном, длинные гудки которого день за днем вводят меня в транс. Даже он не помогает мне забыться.

Никто больше не дергает меня, не пристает с расспросами, не пытается отвлечь. Меня, кажется, наконец, оставили в покое. Отдали на растерзание моей собственной совести — та заживо сжигает изнутри, оставляя после себя лишь пустоту. Мне наплевать на выступления, они прошли, будто во сне. Вроде старался, как мог, пытался не подвести ребят, но, думаю, все заметили, что делал это без огонька.

Я потерял рассудок.

Потерял свои сердце и душу. Аня увезла их с собой. Время отныне тянется медленно, как черепаха, а дни кажутся одинаковыми и ничего не значащими, пустыми, серыми, точно пыль, оседающая на мое усталое лицо. Не думал, что эта девушка станет для меня чем-то вроде воздуха, и без нее я начну буквально задыхаться, но так и происходит. Черт возьми, это происходит со мной!

Еду в душном автобусе, смотрю в мутное окно, по обе стороны дороги мелькают поля и деревья, но все, что я вижу — это ее лазурные, искрящиеся синевой глаза. Не знаю, как называется это чувство, когда стоит только подумать о человеке, и так становится больно, что даже задыхаешься. А в груди все сжимается в плотный, тугой ком, распутать который способны лишь слезы. И сердца своего не чувствуешь: оно замерло, его нет, оно отказывается жить, отказывается слушаться, будто заявляя, что подождет, что снова начнет биться, только когда Она будет рядом. Только для Нее. Только рядом с Ней.

Но я один.

Даже не хочу думать о том, что сделал. О том, как и почему я так с ней поступил. Что мной в тот момент руководило. Жизнь — не пленка, не отмотаешь назад. И мне придется жить с этим до конца своих дней, каждый раз чувствовать, как умирает частичка меня, стоит только подумать о своей вине, стоит только вспомнить о том дне. Как далеко бы ты не бежал, твоя вина последует за тобой. Тяжелым грузом, давящим на плечи, словно вплавленный в кожу свинцовый рюкзак.

Каждый человек хочет любить кого-то, даже зная, что это неизбежно принесет ему много боли. Мы спотыкаемся, делаем ошибки, ищем это чувство повсюду, видим его тень в тех людях, которые нам совсем не подходят, разочаровываемся и, в конце концов, причиняем любовь тем, кто увидел свет в нас самих.

Я не хочу жизни без Ани.

Не хочу жить в мире, где не будет нас двоих. Мне нужно поговорить с ней как можно быстрее. Ведь это не могло мне померещиться — нам есть что терять. И мне было что терять, когда я поступал по-скотски… Словно бы кто другой во мне, какая-то темная сторона позволила злости и агрессии возобладать над любовью и верностью… Что это было? Месть, ревность, эгоизм, боль? Не знаю, но готов расплачиваться за свои грехи любым из способов. Готов ко всему. Она будет права, если не захочет больше видеть меня, но я не могу не попробовать — жизнь без нее будет не жизнью, будет лишь существованием.

Схожу с ума.

В голове настоящий дурдом. Не может же здорового мужика выворачивать наизнанку от одних только воспоминаний? Не может скручивать от боли от одних только мыслей о том, как жить дальше. Теряю разум, а внутри пылают, пылают, пылают чувства. Они рвутся наружу с такой силой, что приходится зажмуриваться, натягивать козырек кепки на глаза и до хруста сжимать костяшки пальцев. Но все бесполезно. Одну боль нельзя заглушить другой болью.

Анна

Вы знали, что если снимаешь квартиру, с тебя просят за несколько месяцев плату вперед? Да, хотя бы за два. Придурки.

Оббежав с два десятка вонючих клетушек и поняв, что выбор невелик, я все-таки выбрала ту, что была ближе к колледжу. Внесла залог. Правда, мне пришлось продать «айфон» и свою любимую «соньку», но это все мелочи по сравнению с тем, что у меня теперь будет свой угол. Типа ура.

Осталось сегодня после работы приехать, собрать вещи и перевезти их на новую жилплощадь. И можно будет устраивать безумные тусовки (главное, не свести с ума соседей, а то накапают хозяину хаты), ходить хоть круглые сутки голышом или лежать на ковре и, глядя в потолок, курить кальян. Жду-не дождусь. Звоню Машке, прошу помощи в переезде, отвечаю на десятки глупых вопросов о моем здоровье, заданных загробно-заунывным голосом и, заверив, что у меня все отлично, кладу трубку.

Да, у меня все шикарно. Лучше не бывает. Всем бы так.

Убираю свой новенький старенький «самсунг» в карман, беру блокнотик и топаю в зал. Все как обычно, ничего нового. Оп! Наконец-то, а то успела уже соскучиться! Камышев собственной персоной восседает за своим любимым столиком у окна. Свободная футболка с изображением какой-то очередной рок-группы, удобные камуфляжные штаны, мягкие кроссовки, — у писателя явно выходной. Сидит, задумчиво смотрит в окно, будто мечтает о чем-то или придумывает сюжет новой книги. У открытого ноутбука уже дымится чашечка кофе, — наверное, кто-то из наших девчонок уже подсуетился для всеобщего любимца.

Подхожу ближе, поправляю новую прическу и натягиваю улыбку. Ну что за мужчина, ему бы еще рюмку хорошего коньяка да кубинскую сигару, и одним видом бы всех женщин в штабеля бы укладывал.

— Привет! — Падаю на диванчик напротив.

— Солнце-е-э, — глядит на меня задумчиво и почесывает густую с редкой проседью бороду. — Ух, ну, привет.

— А почему «ух»? — Недоумеваю я, продолжая широко улыбаться.

— Просто растерялся… Волосы твои увидел, думал, у меня галлюцинации, а сейчас пригляделся, — нет, реально ты. Случилось чо?

— Почему сразу «случилось»? Я что, не могу волосы перекрасить?

— Э… нет, — он разглядывает меня так, будто я граната, которая может в любую секунду детонировать, хмурит брови и, кажется, с трудом подбирает слова. — Просто у вас, женщин, кардинальные перемены во внешности всегда означают кардинальные перемены в личной жизни.

— Не красиво? — Надуваю губы я.

Павел долго рассматривает со всех сторон розовые, фиолетовые, сиреневые и синие пряди моих волос и шумно отхлебывает кофе.

— Как бы тебе сказать…

— Не будь старпером. — Взбиваю руками прическу. — У меня сейчас такое мироощущение, мог бы и привыкнуть уже к моим экспериментам.

Да, раньше они были скромнее, но не суть.

— Инквизиции на тебя нет, — хмыкает Камышев. — И что ты хотела изобразить на своей голове прежде, чем на тебя упало ведро с краской?

— Это типа вселенная, — признаюсь честно. — Галактическое окрашивание. Космос.

Он устало вздыхает и запивает удивление новым глотком кофе.

— Оригинально. Ты как Мальвина теперь.

— Мне тоже нравится.

— Еще какие новости?

— Сняла квартиру, сажусь на диету, начинаю бегать по утрам, сдаю хвосты по учебе и планирую «забить рукав» — наколоть что-то такое пугающее и одновременно красивое. Дракона, птицу или буквы… Не знаю. Поможешь выбрать?

Камышев закусывает губу и барабанит пальцами по столу.

— Все хорошо, говоришь? Точно?

— Да. — Киваю я, придвигаюсь ближе и шепчу. — Кстати, не хочешь прийти ко мне сегодня в гости?

— В гости? Я?

Мне кажется, или Павел догадывается, что я имею в виду, и начинает бледнеть.

— Да. Такое дело… — Выдыхаю и буравлю его многозначительным взглядом. — Мне сейчас нужен именно такой мужчина, как ты. Сильный, взрослый, с опытом и нерастраченным пылом, понимаешь? Боже… Ну, что ходить вокруг да около… Да, мне нужен партнер для жесткого разнузданного секса без обязательств. Мы… нравимся друг другу, оба свободны, так в чем же дело, Павел Юрич? Не, не смотри на меня так. Тебе что, каждый день такие предложения поступают от молодых красивых девчонок? А? Не молчи.

Но он продолжает меня разглядывать так, будто у меня не волосы крашеные, а, как минимум, рога выросли. Они реально выросли, но об этом пока умолчим. Камышев тянется рукой к пачке сигарет и вдруг замирает, вспомнив, где находится. Хватает кружку и выпивает горячий кофе залпом.

— Ладно, все. Я понял. — Продышавшись, говорит он. — Случилось что-то действительно серьезное. Скажи мне, и я постараюсь помочь. Ты рассталась со своим парнем?

— Да. — Я наклоняюсь на стол и подмигиваю. — Хочешь, называй это помощью. Давай, поможем друг другу. Ты — мне, я — тебе.

— Хочешь забыться, а напиться не помогает?

Киваю:

— Сечешь.

— Хрен тебе, а не секс без обязательств! — Шипит Камышев, покручивая пальцем у виска. — Ты что, Солнцева, совсем с катушек слетела? Да ты мне в дочери годишься!

— Да ладно! — Вздыхаю я. — Сколько у нас разницы? Лет пятнадцать? Не смеши. Чем я хуже любой из тех девушек, которые ночуют у тебя?

— Никто у меня не ночует, — шепчет он, хватаясь за голову. — Говори лучше быстро, что у тебя стряслось?

— Не хочешь, значит, меня? — Наклоняюсь на спинку дивана.

Надеюсь, не слишком громко вышло. На нас по-прежнему никто из посетителей не смотрит.

— Ты не такая, Ань, не беси лучше меня.

— Откуда тебе знать, какая я?

— Вот дура. — Теперь Павел сам наклоняется на стол, жестом призывая меня вести себя тише. — Ты бы лучше с головой в работу ушла, или, я не знаю, заняла себя чем-нибудь, чтобы не думать о плохом, чем вот так… делать еще хуже!

Сглатываю накопившуюся на весь белый свет обиду.

— А, может, я хочу хуже? М? Может, я хочу больнее?

— Ну, что такого случилось? Твой парень тебя бросил? В этом все дело?

— Нет. — Мой голос предательски дрожит. — Хуже.

— Что? Изменил?

Черт, вот могут же некоторые слова ранить больнее ножа.

— Вроде того.

С губ Павла срывается ругательство.

— Тогда тебе выплакаться надо в первую очередь. — Он смотрит так сочувствующе, что хочется его придушить. Вот, еще один решил пожалеть.

— Не выходит. — Бросаю я, отворачиваясь и раздумывая, не попросить ли у него сигаретку, вдруг опять вспылит.

— Выплакаться. А потом забить на него, — предлагает Камышев.

— Не выходит, говорю же!

— Тебе нужно время, Аня. Всякое в жизни случается, но не бросаться же из крайности в крайность? Ты меня пугаешь.

— Чем тебе не сюжет для книги? Сиди, пиши спокойно, раз не хочешь помочь. — Встаю, отдергиваю передник. — А я пойду.

— Сядь, Солнцева! — Его ладонь ударяет по столу.

Пытаюсь улыбнуться.

— Во-о-от, мне нравится, когда ты приказываешь. — Наигранно подмигиваю. — Уверен, что не хочешь меня?

Камышев тихо матерится, прикрывая глаза.

— Пороть тебя надо! Садись, говорю, пока не плюнул на тебя и не ушел.

— Ну… пороть я не согласна, но вот шлепнуть разочек можешь вполне. Так как?

Теперь Павел откровенно сердится, указывает пальцем на диван и напряженно сжимает зубы.

— Что? — Спрашивает он вполголоса, когда я опускаюсь на сидение. — Сильно-сильно больно?

Еле сдерживаю накатывающие волной эмоции.

— Очень… — Произношу еле слышно.

На самом деле хочется кричать.

Да! Мне дико больно! Так, что рвет душу на части.

И одиноко.

И мерзко.

И нет сил больше терпеть. Хочется умереть, потому что Он не уходит из моей головы. А мне нужно вырвать его оттуда, выжечь каленым железом, избавиться. Не важно, какой ценой.

— Расскажи мне, давай, — просит Павел.

Оглядываю зал замутненным взглядом измученного больного. Кажется, моя помощь никому пока не требуется. И начинаю шепотом говорить, изливая всю свою боль тому, кого едва знаю. Тому, кто пожелал стать невольным слушателем. Тому, кто решился забрать частичку этого груза, этой боли себе. Говорю, говорю, говорю…

Почти в самом конце рассказа поднимаю глаза и вижу в окне Пашу, бегущего со всех ног к кафе. Замираю, когда он, в последний момент увернувшись, избегает столкновения с огромным внедорожником. Выдыхаю, облизываю припухшие губы, вытираю слезы и надеваю на лицо непроницаемую маску.

— Я сейчас, — встаю, сжимая в руке блокнот, и двигаюсь нетвердой походкой по залу в сторону бара.

Мне хочется сбежать, скрыться, но, повинуясь какому-то странному инстинкту, остаюсь стоять посередине зала и ждать, когда он войдет.

Паша

Делаю глубокий вдох, пытаясь успокоиться, и продолжаю движение. Так торопился, что меня только что чуть не сбил здоровенный внедорожник. Промчался большой черной глыбой перед самым носом, а я едва успел затормозить на краю дороги. На всякий случай оглядываю улицу еще раз. Влево, вправо. Можно идти. Взбудораженное ощущением скорой встречи сознание никак не хочет фокусироваться на происходящем вокруг. Все мысли там — с ней.

Увидеть, прижать к себе, вдохнуть родной запах, слезно молить о прощении. Упасть на колени? Легко. Готов сделать все, что угодно, лишь бы быть с ней. С моей Аней. Я был не прав, поступил, как чудовище, и осознаю свою ответственность. Больше ничего подобного не произойдет никогда. Больше никаких ошибок. Клянусь.

Останавливаюсь у стеклянных дверей, сжимаю ручку и собираюсь с духом. Гляжу в одну точку. Ну же! Тяну дверь на себя и вхожу. Оглядываю зал. Застываю на месте, потому что вижу ее. Хрупкую, маленькую, воздушную, беззащитную. Кто-то невидимый шинкует мои внутренности огромным ледорубом — скорее всего, это Анин взгляд так действует. Она стоит у барной стойки и не двигается. Припухшее лицо, темные мешки под глазами, налитые кровью белки. Выглядит измученной. Дрожащими пальцами вцепляется в свой блокнот, затем опускает руки и машинально одергивает крохотный передник.

Меня накрывает волной стыда.

Это я заставил ее страдать. Бездарное ничтожество. Урод, тряпка, жалкий говноед. Нужно было все бросить и ехать за ней. К черту все и вся. Но тогда мне казалось, что правильнее будет дать ей остыть, а теперь… Вижу, как она мучилась все это время. Какую боль переживала внутри себя. И мне немедленно хочется вздернуться. Или выстрелить себе в висок, чтобы ей стало хоть чуточку легче. Но легче теперь еще долго не станет никому.

— Аня, — произношу я, делая шаг в ее сторону.

— Проходите за свободный столик. — Она натягивает улыбку и указывает мне рукой на место у окна.

А вот и расплата.

— Аня, — повторяю я, сглотнув, и подхожу ближе.

Шарахается от меня, как от чумного.

— Пожалуйста, присаживайтесь, — отводит взгляд.

Делаю, как велела. Мне совсем не хочется сейчас доводить ее до слез еще раз. Сажусь. Жду, когда она опустится на диванчик напротив, но Аня с грохотом обрушивает на столешницу папку с меню и уходит.

Так тебе и надо. А чего ты хотел?

Тяжело выдыхаю в собственные ладони. Теперь ей даже смотреть на меня мерзко, не то, что говорить. Провожаю взглядом стройные ножки, тонкую талию, изгибы которой еще помнят мои ладони, странного цвета локоны, завитые на концах. Взрыв бирюзы и розового, но ей очень идет. Как и все, что бы Солнцева не меняла когда-либо в собственном образе.

Морщусь от боли, вспоминая, как целовал ее до потери сознания в день перед отъездом, как гладил по лицу, как сжимал в объятиях, пока она не уставала сопротивляться. А потом все же вырвалась и убежала в ванную, чтобы, увидев меня на пороге, начать брызгаться водой и хохотать, как заведенная, не в силах успокоиться. Я тер ей спину мочалкой, вспенивал шампунь на ее волосах, массировал кожу головы, нежно и бережно. Она и сама могла, но это была такая игра. Помню, как упал от щекотки прямо к ней, а вода сплошным потоком полилась за бортик. Как мы ржали, пытаясь вычерпать ее, чтобы не затопить соседей, и как кидали вслед за тряпкой махровые полотенца на пол, а потом выжимали их, сгибаясь напополам от хохота.

Как можно было потерять все это? Как?

— Уже выбрали? — Интересуется она, вдруг оказавшись рядом.

Поднимаю на нее глаза и на секунду лишаюсь дара речи. Грудь, к которой я мечтал прижиматься до конца своей жизни, тяжело вздымается в ожидании ответа. Пальцы, что я до безумия желаю целовать, дрожат, пытаясь удержать огрызок карандаша. Искусанные в кровь губы, вкус которых мне не забыть до своего последнего вздоха, напряжены и искривлены в немом укоре.

— Ань, давай поговорим, — шепчу я, радуясь, что сижу, иначе давно бы уже упал.

— Если вы не собираетесь делать заказ, то я вынуждена буду позвать охрану, чтобы попросить вас освободить столик для тех, кому он действительно нужен, — заученно говорит она.

Оглядываю зал. Свободных мест полно. Мужчина с густой бородой хмурит брови и неохотно переводит взгляд с меня на свой ноутбук.

— Послушай, я…

— Так вы сделали выбор? — С нажимом повторяет Аня и косится в сторону кухни.

— Да что же это… — Выдыхаю я, открываю меню и, не глядя, тыкаю пальцем.

— Отличный выбор. — Кивает Солнцева, еле сдерживая волнение. — Горячий шоколад с мороженым и сливками. Что-то еще?

Отрицательно качаю головой, и она тут же срывается с места. Через пару минут возвращается и ставит на стол мой «заказ».

— Аня, — почти умоляюще выдыхаю ей вслед.

— Что-то еще желаете? — Спрашивает, не глядя в глаза.

— Пожалуйста, поговори со мной. Что мне нужно сделать, чтобы мы нормально поговорили?

— Заказывать будете? — Этими словами Аня прибивает меня к дивану, будто бейсбольной битой.

Я снова тыкаю наугад в меню, и через пару минут на моем столе оказывается теплый салат с курицей. Последняя попытка:

— Аня!

Кровь приливает к ее лицу. Солнцева медленно оборачивается. Она опять реагирует не так, как я ожидал. Улыбается и цедит сквозь зубы:

— Желаете попробовать блюдо от шеф-повара?

Сейчас или никогда.

— Нет! Сядь и поговори со мной!

Мужчина за ноутбуком вздрагивает и обеспокоенно оглядывает нас. Аня пожимает плечами, разворачивается и идет на кухню. Вскакиваю и бегу за ней. В узком коридоре возле шторки хватаю за руку и разворачиваю к себе:

— Я больше так не могу. Дай все объяснить. — Смотрит испуганно, растерянно и куда-то сквозь меня. — Мне просто нужно знать ответ. Я без тебя никто, всего лишь половина человека, половина тела и души. Половина сердца. — Притягиваю к себе, вдыхаю запах ее волос. — Мне так не надо, я не хочу. Не хочу жить без тебя. Прости меня!

Анна

Мне чертовски больно смотреть на него. Я все еще очень хорошо помню ласковый шепот на ушко, его крепкие объятия, наши нежности по утрам, тот самый вечер у реки… И отстраняюсь. Сдергиваю его руку и резким толчком в плечо буквально запихиваю его в туалет. Захожу следом и закрываю за нами двери.

Теперь мы наедине.

Паша, тяжело дыша, прижимается спиной к холодной стене, его лицо напряжено, оно молит меня о снисхождении, но я так не могу. Смотрю в упрямые серые глаза и пытаюсь отыскать там что-то плохое, отвратительное, мерзкое. Но его там нет. А я все равно не могу. Не хочу жадно целовать эти такие родные и любимые губы, потому что они уже как будто не мои. Не хочу ласкать его шею, зарываться пальцами в мягкие каштановые волосы, прижиматься к крепкой, как сталь, груди. Нет, не хочу.

Он мне изменил. Или чуть не изменил. Уже не важно.

Он это сделал.

И я снова окунаюсь в тот день. Наша история рассыпается, она кончается на том моменте, когда моя нога делает шаг в его номер, когда глаза видят ту девушку в мятом платье. Весь мир переворачивается. И мне нужно бежать. Бежать отсюда. Потому что я могу сейчас повернуть вспять реки, осушить океаны, сорвать луну с неба и раскрутить в обратную сторону смерч, но не смогу расстаться с ним навсегда. Потому, что он прав — без него я тоже всего лишь полчеловека. Мы не чужие. Он здесь, рядом со мной, его лицо полно любви. Оно и есть любовь.

— Выслушай!

Выслушать? Но что это даст?

— Что тебе нужно? — Шепчу я. Мне хочется кричать так, чтобы его прибило к стене. — Думаешь, что можешь вот так прийти и что-то требовать? Я поверила в тебя, в нас, а ты… ты… так позорно обосрался!

— Аня, прости меня! — Паша тянет ко мне руку, но я отшатываюсь. Это действует на него убийственно. Глаза затухают, плечи опускаются. — Просто выслушай.

Мне больно. Больно. Больно даже просто смотреть на него. Хочется одновременно забыть обо всем, обнять и больше никогда не отпускать этого человека и убить его самым кровавым из способов.

— Выслушать что? — Взмахиваю руками. — Как ты хотел пялить эту шлюху, а потом вдруг передумал? Меня скоро вырвет от всего этого. Или теперь ты хочешь в подробностях рассказать? А? Все, что в твои эсэмэски не влезает. — Вижу, как у него глаза лезут на лоб, и меня это только сильнее подстегивает. — Как ты ее поцеловал, как нагнул? Фу, Бога ради, избавь меня от этого! Мне нужен был надежный мужчина… Твоя сестра ручалась за тебя, а ты подвел нас всех!

Пашка шарит глазами по кафельному полу, затем поднимает голову, позволяя тусклой лампочке залить светом его растерянное лицо, блеснуть яркими лучиками в полных слез глазах.

— Аня…

У меня больше нет сил шептать. Нет сил унять грохот собственного сердца.

— Я поехала за тобой за тысячи километров от дома! Как последняя дура!

Его щеки горят.

— Ты просто хотела проследить, — выдает на одном дыхании.

Отлично. Упираю руки в бока.

— Ох, вот оно что. Так и отлично, пусть так. Если бы не поехала, никогда бы не узнала, чем ты там занимался!

С трудом удерживает на мне свой взгляд.

— Ничего и не было. — Но голос его подводит.

— Но ведь могло бы быть? А, Паш? — Мои губы дрожат. — Могло?! Скажи мне!

— Нет. — Суриков тяжело вздыхает, кусает нижнюю губу. — То есть… Нет! Не могло!

— Во-о-от! — Указываю пальцем в его лицо, в это жалкое сосредоточие лжи и себялюбия. — Сомневаешься. Я видела то, что я видела. И попробуй теперь разубеди меня!

Пытается схватить меня за предплечья.

— Ты не захотела даже поговорить со мной там, не захотела выслушать.

Вырываюсь и делаю шаг назад.

— А почему ты так долго не спешил объясниться, раз это для тебя так важно?

Подходит ближе.

— Так ты же трубки не берешь!

Обхватываю себя, покрепче сжимаю ребра руками и еле сдерживаю нарастающий внутри всхлип.

— Мог приехать.

— Ты знаешь, что я не мог бросить группу. — Его голос серый и плотный, как свинец. Качает головой. — У меня обязательства, парни не смогли бы выступить без меня!

— Парни…

Внутри меня черной дырой растет разочарование. Опускаю взгляд, моргаю, чтобы отогнать слезы.

— А как же твой чмошный Джон? А?! — Восклицает Паша. Его лицо пылает. — Твой фэйс в каждой газете. Мне легко? — Подходит ближе, нависая надо мной, заставляя съежиться от голоса, взрывающего стены тесного помещения. — Что я должен думать? Почему считаешь, что должен верить тебе? Где гарантии того, что ты не поступила со мной так же, как думаешь, я поступил с тобой?

Мне хочется сделать ему больнее.

— Паша, ты что о себе возомнил? — Выплевываю ему прямо в лицо. — Сыграл на одном выступлении, и все, талант? Звезда?!

— А Джон — звезда, е*твою мать? — Его ладонь с треском ударяет по стене над моей головой. — Вот и беги, и лети к нему! — Разворачивается и начинает метаться по замкнутому пространству туалета, словно тигр в клетке. — И замуж за него выходи!

— И выйду! — Тихонько отвечаю я.

— Ага, и проведешь всю жизнь в таких же сраных разъездах. — Хмыкает Суриков, оборачиваясь ко мне.

Смотрит на меня своими огромными глазами, излучающими свет, и будто не верит тому, что видит.

Пожимаю плечами:

— Все лучше, чем с тобой…

Пашка сводит брови, резко взмахивает руками. Мне четко видно, как внутри него происходит опасный надлом.

— Я был готов бросить группу ради тебя! А он никогда ради тебя ничего не бросит. У него таких, как ты, миллион. Нужна ты ему! — Наклоняется к моему испуганному лицу. — Я думал, ты настоящая, не такая, как все…

— Взаимно! — Гордо поднимаю подбородок. Еле выдерживаю взгляд, полный боли. — Только не забывай, что ты изменил мне. Еще и пытаешься все вывернуть и сделать меня виноватой!

Выдыхает, обжигая меня едва заметным запахом алкоголя и сигарет. Он теперь курит? И пьет?

— Как же я ошибался в тебе. — Говорит с надрывом. — Столько времени потратил, всю душу перед тобой открыл, а ты так со мной.

Задыхаюсь, пытаясь сказать хоть слово и, наконец, выдавливаю:

— А ты как со мной?!

— Когда уезжал, так любил тебя, только о тебе думал каждую минуту. — Он склоняется ниже, прижимает меня к стене одним взглядом. — А потом увидел тебя на этой сцене. С ним. Услышал. И понял, что просто… жопа. Ничего же не было, все — вранье.

— Мне было еще хуже, когда увидела тебя.

— Какая у меня должна была быть реакция?! А? Ты ушла с ним, хотя могла все предотвратить. Просто не захотела.

— Ты тоже не захотел ничего предотвращать, когда ваша солистка вешалась на тебя. — Вонзаю в него эти слова, как клинки, но ранят они сильнее лишь меня саму. — Что мне нужно было сделать, когда я вас в первый раз увидела в отеле? Подойти и попытаться отскрести ее от тебя?

— Да хотя бы поговорить по-человечески. Словами. А ты просто ушла и потом даже не пыталась меня найти. Пошла к этому Джону, тусовалась с ним. Мне за это уважать тебя надо до конца жизни?

Съеживаюсь.

— Ты сам себя-то уважаешь хоть? После того, что сделал.

— Я устал обсуждать это. — Паша обессиленно опускает руки. — Мы никогда не поймем друг друга.

— Нам просто не по пути. — Отхожу от него в сторону двери. — А ты еще и бухой приперся.

— А что мне остается? — Усмехается он.

— Вот и ступай отсюда, не отравляй атмосферу. — Хватаюсь за ручку двери.

— Я-то уйду, а ты тут всю жизнь так и проработаешь? Ложки и стаканы будешь подносить?

А вот это уже совсем неприятно.

— Не переживай, — улыбаюсь я, пытаясь взять себя в руки, — это теперь не твои проблемы, талантище ты наше!

— Все понятно, — кивает Паша, поправляя футболку.

Слежу за каждым движением. Где-то там, под ней, мои любимые татуировки, тот самый пирсинг, что стал отправной точкой отношений, принесших столько радости и боли, там, под тканью, рельеф, который еще помнят мои ладони, и который им придется забыть навсегда.

— Эта Леся твоя вытащила тебя из говна, а ты и рад стараться, аж трусы с нее сдираешь. — Смеюсь я. — Еще и меня обвиняешь. Недомужик! Сам в себе сначала разберись, чтобы не делать крайними других людей.

— Ты сама мне повод дала…

— Это был не повод, это было разочарование в тебе. И все только подтвердилось. Ты зачем, вообще, пришел сюда, а?

— Убедиться, что не зря разочаровался в тебе.

Паша идет к двери. Плечи ссутулены, голова опущена, во взгляде ничего, кроме горечи.

— Убедился? — Кричу в его удаляющуюся спину. — Иди вон, умой хоть лицо свое под холодной водой, красный весь, как рак. — Спешу следом. — Жаль только, это не поможет от всего остального отмыться!

Зачем я иду за ним? Почему не хочу отпускать? Почему хочу развернуть к себе и броситься на шею, несмотря на то, сколько жестоких слов он мне наговорил. Ноги сами идут. Вот сейчас он выйдет из кафе, даже не оглянувшись. И это зрелище невидимой волной прорвет дамбу моих слез.

Пожалуйста, остановись. Пожалуйста. Не уходи. Скажи еще несколько раз, что ничего не было. Просто скажи. Что любишь, что всегда любил. Попроси прощения. Пожалуйста. Ну же! Ну!

Ни одно из этих слов не срывается с моего языка. Вижу, с какой яростью он дергает дверь на себя, и все безуспешно. Подхожу, огибаю его слева, протягиваю руку, толкаю дверное полотно и говорю надломлено и сухо:

— От себя.

Проходит, наверное, меньше секунды прежде, чем его спина скрывается за дверью и молниеносно исчезает в потоке машин и людей.

17

Паша

Любовь сильнее гордости: можно любить человека даже тогда, когда он тебя презирает.

И Аня, конечно же, теперь презирает меня. Всю дорогу до дома я оправдывал себя тем, что глупо было бы возвращаться обратно в «Кофейного кота» и прилюдно признавать, что был не прав. Глупо ли? На самом деле, мной руководили трусость, лицемерие и эгоизм. Язык — страшное оружие, в пылу спора можно наговорить такого, во что сам абсолютно не веришь. Такого, что тебе раньше и в голову-то не приходило. И эта ужасная ошибка сжигает мосты, она отдаляет вас еще сильнее, делает почти невозможным возвращение к отправной точке. Все, конец.

Надо же, какой я идиот…

Поднимаюсь по ступенькам, поворачиваю ключ в замке, толкаю дверь в квартиру и вхожу. Ноги упираются в мою собственную сумку с вещами, которую завезли парни, пока я был в кафе, пинаю ее, чтобы не мешалась и снимаю кеды. Из своей комнаты выглядывает Машка, грустно, а может радостно, вздыхает и бежит ко мне. Обнимаемся. Крепко обхватываю ее и приподнимаю. Отрываю от земли.

— Наконец-то, — всхлипывает она.

Внимательно осматриваю ее лицо, но слез не замечаю.

— Хоть кто-то рад меня видеть, — усмехаюсь, бросая ключи на полку.

— Ты что, — хмурится сестра, — конечно рада. Все будут рады, тебя так долго не было!

— Ну, да…

Бросаю взгляд на зеркало. Интересно. У меня даже щеки впали за прошедшую неделю. Правильно, почти ничего не жрал.

— Прими душ, разогрею тебе ужин. — Маша встает на цыпочки и задевает кончиком пальца пирсинг в моем носу. Морщусь, подавляя желание чихнуть. Так уже привык к этому тоненькому малозаметному колечку, будто и нет его совсем. Может, уже пора от него избавиться? — Так и не снял эту штуку?

Сестра улыбается.

— Не-а.

— И не надо. Мы привыкли уже все.

Послушно иду в ванную, раздеваюсь, встаю под душ и позволяю прохладным струям свободно падать мне на лицо. Знаю, мама взбесится, что все вокруг будет забрызгано каплями воды, но у меня нет сил сейчас даже упасть на колени. Закрываю глаза и просто дышу. Не знаю, сколько проходит времени, пока Марья не начинает обеспокоенно стучать в дверь.

Протягиваю:

— Иду…

Вытираюсь, натягиваю свежую футболку, шорты и тащу свою задницу на кухню. Сажусь за стол напротив сестры и с глупым видом пялюсь на бледно-розовый борщ в глубокой тарелке. Так долго меня дома не было, а здесь будто ничего и не изменилось.

— Все нормально? — Она подвигает ко мне хлеб и сметану.

— Угу. — Кручу в руке ложку. — Скажи лучше, как у тебя? В универе, например. Больше не донимают?

Я не боюсь вопросов про Аню. Я просто хороший брат. Хочется так думать.

Маша кладет локти на стол, упирает ладонями подбородок и разглядывает меня.

— Меня даже стали замечать. Здороваются.

— А Игорь?

— Ведет себя нормально. Его, вообще, будто подменили. Сначала я думала, что стоит мне прийти на пары без Димы, все изменится, но нет. Даже если он на самом деле не осознал, что поступил со мной мерзко, то сейчас старается всем своим видом показать, что сожалеет. С Викой труднее. Щелчок по носу королеве группы вряд ли прошел незамеченным. Она злится, в мою сторону даже не смотрит, но меня это волнует мало. Я стала сильнее, почувствовала уверенность в себе, и теперь даже без своего парня способна постоять за себя.

— Не боишься ее?

Маша хлопает ресницами и улыбается.

— Кажется, никого теперь не боюсь.

— Выглядишь счастливой, — замечаю я, вяло зачерпывая ложкой суп. Аппетита нет совершенно.

— Так и есть.

— Здорово. Как у вас дела с кафе?

— Завтра завозят новое оборудование. Стены мы покрасили сами, на всем теперь экономим. Отпечатали меню и рекламу, на днях повесят вывеску, и откроемся.

— Быстро вы. — Мой организм отказывается принимать борщ и, вообще, любую пищу, но я старательно толкаю его внутрь.

— Тянуть нельзя. Кафе и так убыточное, чем дольше мы тянем с его открытием, тем больше завязаем в долгах.

— На самом деле, я рад за тебя. Очень. — Глотаю, с трудом проталкивая картошку со свеклой по пищеводу. — Твое это «мы» звучит непривычно, но очень круто.

Сестра краснеет:

— Спасибо.

— Возьмешь меня кем-нибудь? Официантом, дворником, посудомойкой? — Усмехаюсь, заметив, что улыбка сползает с ее лица. — Большим начальником не прошусь. Или ты уже наняла персонал?

— Паш, — произносит она, наклоняясь вперед, — я хотела Аню пригласить… администратором… Как вы… вы с ней…

— Понял, — опускаю глаза.

— Да я просто… — Машка заламывает пальцы.

— Не надо. Все нормально.

— Ты видел ее?

Вопрос, которого я боялся. Вопрос, от которого бросает и в жар, и в холод одновременно. Вопрос, возвращающий меня в жестокую реальность. Просто киваю головой в ответ. Произнести не могу, мне в горло будто нож всадили.

— Так переживаю за нее. — Сестра ерзает на стуле. — Все это время она ходит… на ней лица нет… И смеется, смеется. Такое ощущение, что вот-вот заплачет. Дима сегодня должен помочь ей вещи перевезти, а меня она, кажется, избегает… Я даже ее новую квартиру не видела…

— Угу, — мычу, заедая боль сразу несколькими ложками борща.

— Посмотри на меня, Паш. Что вы как дураки-то, а? Зачем? Ведете себя словно дети! Никого не знаю, кто бы так хорошо подходил друг другу. Она — взбалмошная, ты — импульсивный, она — умная, ты — талантливый, она- дура, ты — дурак. — Нервно хихикает. — Вы вместе как фейерверк, вам нужно только держаться друг за друга и гореть, сверкать, взрываться! А вы… обжигаете друг друга, раните, делаете больнее и больнее. Посмотри на меня, ну. — Она протягивает руку, и я вздрагиваю. — Паш! Ты же любишь ее! Я же вижу. Иди и скажи ей, оба ведь мучаетесь! Не молчи только, как придурок. Засунь свою гордость себе, сам знаешь куда! Я так радовалась за вас… Блин! Паа-аа-ааш! Только ты можешь все исправить. Ты что-нибудь собираешься делать?

— Ага. — Отодвигаю тарелку и смотрю на верхушки деревьев за окном. — Пойду в автосервис гайки крутить.

— Подожди. А Аня? А музыка?

— В жопу все.

Машка размахивает руками перед моим носом. Делаю вид, что не замечаю.

— Ты ведь перед ней извинился?

— И да, и нет.

— Па-а-аш, — звучит очень жалобно, — расскажи ей все, объясни, попроси прощения. Ты ведь никогда так больше? Ведь да? Она тебя простит. Обязательно. Только не опускай рук. За свою любовь нужно бороться. Вы мне оба дороги… Будь мужиком, наконец!

— У тебя телефон звонит.

Сестра надувает щеки, выдыхает и шарит по карманам. Достает смартфон:

— Мама. Она будет рада узнать, что ты вернулся.

— Уж это непременно…

— Алло, — Машка прикладывает аппарат к уху, долго и внимательно слушает. Ее лицо тут же меняется, уголки губ опускаются, лоб разглаживается. Она медленно кивает. — Хорошо. Х-хорошо.

Откладывает телефон на стол и непонимающе смотрит на меня:

— Отец умер.

Вот так просто. Вот так странно. Вроде у тебя его и не было никогда, а теперь и вовсе нет. Осталась только фамилия, пара старых карточек в альбоме и скудные крупицы воспоминаний. Больше ничего. Не знаю, что чувствует сестра, но я поворачиваюсь и крепко обхватываю ладонями ее руки.

Анна

Мы переписываемся редко. Так, короткие фразы, вопросы-ответы. Раз в неделю Джон интересуется, как у меня дела, отвечаю, что нормально. Когда он освобождается после концерта, пишет, что у него тоже. Вот и все. Видео-звонков я избегаю, не могу никого видеть. Не хочу. Вот и сейчас британец сообщает, что сел смотреть видео с того самого фестиваля, и мне нечего ему ответить. Не желаю ни смотреть, ни вспоминать о том дне. Слишком неприятно. До ледяной дрожи по позвоночнику.

Только все утихло, только начало забываться. Газеты больше не шумят, гадая, кем была та загадочная блондинка — русская невеста Джона Н. А у него на родине и не слыхивали о наших газетах и о новости, которая будоражила местную прессу больше недели. Да и мало ли сумасшедших поклонниц, которые лезут на сцену во время его выступлений? У них и своих хватает.

Подтаскиваю сумку к старому покосившемуся шкафу. Открываю и начинаю доставать оттуда свои вещи. Раскладываю на полках майки, джинсы, платья, — все они кажутся какими-то несуразными, аляповатыми, детскими. Кто их, вообще, носил? Мне все больше хочется в последнее время закутаться в толстую мягкую водолазку, натянуть ворот до самого подбородка и спрятаться ото всех. Никаких открытых животов, откровенных декольте, коротких юбок. Упаси Боже. Ничто не должно напоминать обо мне прежней, той Ани больше нет. Не то, чтобы у меня депрессия, нет, я вроде как полна решимости начать новую жизнь, преобразиться, расправить крылья…

Убираю сумку в шкаф, закрываю скрипучие дверцы и растягиваюсь прямо на вытертом от времени паркетном полу. Лежу на боку и разглядываю пылинки под продавленной кроватью. Вот это и есть свобода. Ну, типа вау. Или как там нужно говорить, когда очень рад?

Свобода… Хм, она видится теперь немного другой, нежели раньше. Это не вечеринки до утра, не круглосуточный отдых, не возможность поступать так, как заблагорассудится. Это чертова, мать ее, ответственность. Это вон те самые клубки серой пыли в метре от моей головы.

Их не уберет мама, и она не заглянет в комнату, чтобы в десятый раз напомнить про мое обещание прибраться, не будет сверлить мозги до тех пор, пока я не оторву задницу от дивана. Больше ничего такого не будет. Отныне я сама себе хозяйка. Можно, конечно, закрыть глаза и не замечать грязь, пыль и бардак вокруг. Можно бухать, курить и валяться в собственной блевотине, ибо вольна делать, что хочу. Но… есть десятки гребаных «но». Теперь.

Вот она какая, эта взрослая жизнь. Никто не приготовит тебе завтрак. Никто не заплатит за тебя квартплату. Нужно обо всем беспокоиться самой, держать в голове даты ближайших платежей за квартиру, за свет, газ и воду, записывать и передавать показания счетчиков, держать в уме минимальный список необходимых продуктов и даже самой класть деньги себе на телефон. Как тухло, правда? Такие дела. И почему же не получается на все забить? Почему в уме постоянно прослеживаются эти параллели?

Не сдашь долги — вылетишь с учебы — не получишь образование — не устроишься на нормальную работу — не заплатишь за эту или любую другую, в которой придется жить, гнилую клетушку. Очешуеть. Мне хочется немедленно вернуться обратно в детский сад! Я готова даже давиться манной кашей с запеканкой, запивать все это противным теплым молоком, лишь бы не иметь обязательств. Да что там, согласна даже спать в тихий час! Даже добровольно и с удовольствием! Только не тыкайте меня так жестоко в картину реального мира, где за каждый свой шаг нужно нести ответственность, где нужно быть серьезной, надежной и руководствоваться соображениями морали и совести.

Мне конец…

Поднимаюсь, не чувствуя силы в руках, отыскиваю черные брюки, очищаю их от налипшей шерсти и ворсинок и надеваю. Недолго раздумывая, дополняю образ черной водолазкой. Пойдет. Смотрю в зеркало: чертовы волосы… Они слишком яркие для такого бледного лица, к ним больше бы подошел клоунский грим. Чем я, вообще, думала, когда красила их? Столько денег угрохала, лучше бы едой затарилась недели на две вперед. Теперь же мне придется считать каждую копейку. Дурацкий поступок, необдуманный, глупый. Хотя, вполне в моем духе.

Я просто поддалась эмоциям, мне хотелось стереть прежнюю Аню, уничтожить, переродиться. Как будто бы с новой прической можно автоматически приобрести право на новую жизнь, вдохнуть полной грудью, заменить сопли в голове на настоящие человеческие мозги…

Собираю волосы в хвост и поворачиваюсь то одной стороной к зеркалу, то другой. Отрезать? Смыть краску? От чего еще избавиться, чтобы казаться самой себе совершенно другой? Как найти себя? Где, вообще, я?

Кто я?

Интересно, какой там цвет под этой бирюзой… Аня, ты, вообще, помнишь, свой родной цвет? Да, кажется, ты была брюнеткой. Когда-то в прошлой жизни, а когда точно, уже и не помню. Смешно. Прически, покраски, диеты, десятки хобби от йоги до этой упоротой ходьбы с палками, как ее там? Зачем мне все это было нужно? Зачем?

Это больше похоже на какой-то бег от себя. Какая-то жизнь взахлеб. Вроде умирать не собираешься, но постоянно куда-то торопишься, бежишь, не успеваешь, хватаешься за все, до чего только можешь дотянуться. И в этой беготне я совершенно потеряла себя. Когда мне было плохо, я даже не давала себе возможности остановиться и обдумать все, как следует, не давала возможности поплакать, пережить внутри себя и отпустить боль.

Не прислушивалась к себе, не слышала себя, просто ныряла в следующий омут с головой, и понеслось: смена прически, прыжок с тарзанки, новое платье, — ю-ху, Аня — новый человек! Никакой грусти. Главное — не останавливаться, все время бежать вперед, тогда твое собственное я тебя не догонит, не развернет к себе лицом и не скажет: «Выдохни. Ты — живая, ты — настоящая, ты тоже можешь страдать и отчаиваться, это нормально. Просто живи».

Даже в отношения с Пашей я бросилась так же стремительно и без оглядки назад. Хотя чувствовала, что это нечто большее, то, что нужно заслужить и бережно хранить. К чему нужно двигаться неторопливо. Я опять убегала. Убегала от той девчонки, которая позволила поцеловать себя парню, с которым была знакома лишь пару часов. Забавный парнишка, повар, его прислали тогда на замену в наше кафе.

Познакомились, поиграли в видео-игру после закрытия, а потом он отправился меня провожать. Мы смеялись, общались, а потом у подъезда Глеб, или как его там, схватил меня в охапку и облобызал: засунул мне свой язык глубоко в рот и принялся там им по-хозяйски орудовать. Вместо того, чтобы оттолкнуть, я позволила ему еще и облапать мою грудь, и только потом ушла. Еще неделю не брала трубку, скрывалась, пока совсем не отстал, а затем стала встречаться с Пашей. Ну, знаете, типа отмылась. Вроде как позволила себе завести нормальные отношения…

Это все было ошибкой. Я не доказала самой себе, что не была шлюшкой. Даже наоборот — не дала отношениям развиваться естественным путем.

Блин, Аня… Как ты хотела стать для него особенной, если, пропустив все фазы, подвела сразу к постельной? Чего ты боялась? Ты, Аня, знаешь чего. Ты боялась того, что все будет по-настоящему, что все будет серьезно, что нужно будет становиться взрослой, открывать свою душу человеку, который рядом. Нужно будет не только тусоваться вместе, но и жить: любить, доверять, прощать, разговаривать. А когда поняла, что все это уже происходит, что твое сердце больше тебе не принадлежит, было уже очень поздно. Все завертелось.

Перед нами реальная жизнь. А мы даже не хотим поговорить нормально, обсудить, покаяться, сознаться, попросить прощения, простить. Мы не слышим друг друга.

Паша, мы не дали нашей любви не единого шанса…

Когда я прихожу на кладбище, сразу вижу, куда нужно идти. Их там не так много: Маша с Димой, Лена Викторовна, несколько незнакомых человек и Пашка, стоящий поодаль, в нескольких шагах позади всех. Подхожу ближе и не слышу никаких подобающих для таких случаев речей, ни единого слова. Все стоят, как замороженные, и ждут, когда гроб опустят в могилу. Не знаю, куда мне лучше подойти и что сказать. Солнце палит нещадно, но никто будто этого не замечает.

Пашка стоит по стойке смирно, руки опущены, спина прямая. В такую жару на нем плотная черная рубаха, черные брюки и туфли. Весьма забавные, давно вышедшие из моды, надо заметить. Наверняка, он их надевал когда-то на выпускной, а сейчас достал с антресолей и надел из необходимости соблюдать траур. Зеркальные черные очки закрывают его глаза, ни единый мускул не дергается на лице, поэтому мне трудно понять его эмоции. Маша стоит левее, ближе к могиле, Дима поддерживает ее сзади за локти. Оба выглядят напряженными. Лена Викторовна, заметив меня, кивает и вытирает платком бегущие по щекам слезы.

Удивительно. Этот человек бросил ее и детей, а она плачет на его могиле. Любовь — чрезвычайно странная штука, ты способен прощать других ради излечения самого себя. Спастись от гнева и ненависти, сэкономить нервы, избежать напрасной растраты душевных сил.

Но этой наукой, этим даром, не всем дано овладеть. Наверное. Потому что у меня пока нет сил отпустить мою боль, забыть о ней…

Не знаю, что мной руководит, но я иду к Паше. Медленно, на негнущихся ногах, осторожно. Нельзя не поддержать его в такой день. Подхожу и просто встаю рядом, сверлю взглядом яму, в которую сейчас будут опускать гроб. Интересно, заметил ли он меня? Стоит, не шелохнется. В мою сторону не смотрит. Вместо приветствия дотягиваюсь и несмело сжимаю его ладонь в своей. Неважно, что там между нами, в такой момент мне хочется быть его опорой.

От этого прикосновения мы оба вздрагиваем. Он, кажется, оживает. Его грудь начинает вздыматься от тяжелого дыхания, пальцы дрожат. Не ожидал от меня… Да я и сама от себя не ожидала…

Почему родители не учат нас, как нужно любить и уважать друг друга? Почему не показывают хотя бы на собственном примере? Почему такие вопросы не обсуждают в школе? Ко всему в жизни нам приходится идти инстинктивно, познавать методом проб и ошибок. Сколько же всего можно было избежать, имей мы хотя бы малейшее представление о том, какая это сложная штука — «любовь»…

Гроб медленно опускают в могилу, и мы разъединяем наши руки, чтобы Паша, как и остальные, мог пойти и бросить горсточку земли. Затем яму засыпают, обкладывают венками, все что-то говорят, а я так и не решаюсь подойти ближе. Для дружеской поддержки достаточно этого расстояния, хотя кладбище для меня не самое страшное место — иногда в собственной душе бывает гораздо более жутко и пусто.

Маша оборачивается и замечает меня, смотрит с благодарностью, хочет подойти, но видит приближающегося ко мне брата. Паша быстрым шагом подходит ко мне, замирает и будто теряет дар речи, потом спохватывается и на вдохе произносит:

— Спасибо…

— Пожалуйста, — отвечаю я, протягиваю руки и приподнимаю его очки.

Красные, с полопанными сосудами, полные слез глаза. В них столько боли, тоски и любви, что у меня перехватывает дыхание.

— Ты… поедешь к нам? — Спрашивает он надтреснутым голосом.

Поминки? Нет, не хочу. Опускаю его очки обратно и сцепляю руки в замок на груди.

— Нет, не смогу.

Паша заметно расстроен.

— Тебя отвезти куда-то?

Качаю головой.

— Не нужно.

— Я отвезу, — настаивает он.

— Нет, — киваю в сторону Лены Викторовны, — ты должен сейчас быть со своей мамой, уеду на такси.

— Ань.

— А?

Его рука касается моего плеча. Мне почему-то становится так сильно больно, что хочется закричать на все кладбище.

— Мне очень жаль, прости меня. Только я один во всем виноват. Только я. Никогда не прощу себе, что все испортил. А то, что наговорил…на самом деле я так не думаю. Ты должна знать это. — Наклоняется, чтобы заглянуть в глаза, но я смотрю на его пальцы на своем плече. — Я очень люблю тебя, Аня. Очень сильно люблю. — Убирает руку. — Ты меня когда-нибудь простишь?

— Не знаю, — говорю честно, разворачиваюсь и ухожу прочь.

Замолкают все звуки. Иду, с каждым метром ускоряя шаг. Почти бегу к кованой ограде, выхожу через калитку и прячусь за дерево. Пытаюсь отдышаться и унять слезы. Вижу, как они медленно плетутся к главным воротам. Паша поддерживает под руку маму и ищет глазами меня. Конечно, я могу только догадываться об этом, но сердце, — оно знает точно. Он ищет меня.

Когда открываю ключом квартиру, где прожила все детство, облегченно выдыхаю. Кажется, ни мамы, ни Роберта сейчас нет дома. Вхожу, снимаю обувь и направляюсь в свою уже бывшую комнату.

— Что-то ты рано! — Раздается вдруг из кухни. — А… это ты… — В голосе звучит разочарование.

Оборачиваюсь. Мама замирает в дверях, разглядывает меня и начинает, как ни в чем не бывало, улыбаться. Как же здорово ей все время удается делать вид, что ничего плохого она не говорила и не делала.

— Ты уже выдала ему ключи? — Говорю вместо «привет», качаю головой и прохожу в свою комнату.

Пока все вещи на местах, ничего не тронуто. Старый комп на столе, кровать заправлена, даже на туалетном столике еще лежит расческа, которую я забыла забрать, когда уезжала позавчера. Подхожу к шкафу и начинаю искать учебник, который давно требуют с меня в библиотеке. Слышу мамины шаги сзади.

— Там у тебя еще обувь осталась в коридоре, — напоминает она.

А как вы хотели? Что-то вроде: «дочь, как дела, как ты там устроилась?» Или «а куда ты, вообще, переехала?» Не дождетесь, только не от нее. Мою мать подменили много лет назад. Как только осознала, что я уже достаточно взрослая, чтобы не считать меня ребенком, она занялась устройством своей личной жизни.

— Заберу, — спокойно говорю я, нахожу нужную книгу и сую подмышку. Оглядываюсь. Чего-то не хватает. Прислушиваюсь. Откуда-то доносится слабое тявканье. — Мам, ты что, опять закрыла Ветошь на балконе?

— У Роберта аллергия, — отмахивается она.

Пулей бросаюсь в гостиную, чуть не задев ее плечом, дергаю на себя дверь и падаю на колени. Радостная псина начинает подпрыгивать, чтобы лизнуть меня в губы. Вертит мохнатой задницей, скулит, царапает когтями кожу на моих руках. Как же я по ней соскучилась… Веточка моя, моя малышка.

Мы подобрали собачонку три года назад: маленький, почти крохотный йорк, потерянный и напуганный. Глаза-пуговки, тонкие ножки, сама размером с котенка. На ней было столько шерсти, что даже после стрижки она продолжала каждую прогулку подметать ею асфальт, собирать и тащить в дом всевозможную грязь. За что и получила кличку Ветошь.

Целую в макушку радостную собаку, прижимаю к себе, чешу за ушками и понимаю, что не могу оставить ее здесь. Не желаю ей такой участи. Пусть лучше меня выгонят с квартиры. Надо будет, найду другую. Пошли, Ветка. Беру ее на руки и поднимаюсь. Мама все еще следит за каждым моим движением.

— Заберу ее с собой, — сердито говорю я.

— Отлично, — радуется родительница.

Прохожу в коридор, надеваю туфли, беру с крючка поводок.

— Слушай, мам. — Произношу хрипло, пытаясь отыскать в ее лице хоть что-то знакомое и родное. — Может, расскажешь мне уже про моего отца, а? Какая теперь разница? Я ведь взрослый человек, все понимаю. Если он умер, как ты сказала, то к чему скрывать от меня его личность? Ты дала мне свою фамилию, отчество от дедушки, всегда избегала вопросов… Но… Скажи хотя бы, как его звали или зовут.

Ее лицо моментально побледнело, губы сжались в напряженную белую линию.

— Нет.

Развернулась и ушла на кухню.

Ничего удивительного. Ничего нового. Я слышу этот ответ, сколько себя помню.

18

Паша

Горло ужасно саднит, голова готова вот-вот взорваться, все тело окутывает пламенем. Жжет, наверное, каждую клеточку тела, разрывает на части. Холодно. При всем при этом мне адски холодно. Покорно подставляю свою пятую точку для укола. Чьи-то умелые руки втыкают иглу совершенно безболезненно. Возможно, я просто настолько вымотан, что уже не способен чувствовать боли. Только перевернувшись на живот, замечаю, что наволочка насквозь сырая от моего пота. Снова закрываю глаза.

— Все, сынок, поспи, — будто сквозь туман доносятся слова матери. — Скоро температура спадет.

Хорошо бы. Всю ночь промучился: градусник раскалялся до сорока одного, таблетки сбивали жар ненадолго, да и то всего на пару градусов. До утра все как в бреду, картинки реальности чередовались с обрывками снов, озноб сменялся мучительной духотой и каплями холодного пота, бегущего по спине. Головная боль то и дело вступала в схватку с тошнотой и зудом на коже. Кажется, они спорили, кто убьет меня быстрее.

Ветрянка.

Все-таки эта зараза добралась и до меня. Кто ж знал, что период инкубации у нее доходит до двадцати одного дня? Стоило дать организму слабину, и готово: все мое тело в противных красных язвочках, какие недавно были у моей сестры. Они ужасно зудят, но прикасаться к ним нельзя — останутся рубцы. Так что жар, узлом связывающий конечности, не самое страшное, что мне приходится терпеть.

Чувствую, как мама садится рядом. Ее ладонь скользит по моей спине, укутанной в два одеяла. Приятно, совсем как в детстве. Хорошо, очень хорошо. Постепенно погружаюсь в сон, считая Машкины шаги по комнате. Ровно шесть шагов от одной стены до другой.

Ровно шесть.

Раз. Два.

Три…

— Спасибо, что пришла, — шепчет кому-то сестра.

В это время я бегу по какому-то коридору в собственном бредовом сне.

— Как же я могла не прийти, — отвечает ей Аня.

Она здесь. Здесь! Мне только нужно найти выход. Но перед глазами вдруг вырастает высокая стена. Поворачиваю направо и снова бегу. Бегу!

— Сама знаешь, после того, что он натворил… Мне самой тяжело, а уж тебе…

Ноги не слушаются, поэтому я шарю руками по стенам, ищу двери. Если мне удастся найти их, смогу выйти. Где же? Где?

— Один человек сказал мне, что жизнь — не рояль. И теперь я понимаю, о чем были те слова. Не бывает только белого или только черного. В мире все гораздо сложнее.

Нахожу дверь, начинаю барабанить кулаками. Бью из последних сил, но они не открываются.

— Он сказал, что уедет, — произносит сестра.

— Куда?

— Не знаю. Задумал что-то. Ребята зовут его в группу, есть возможность записать альбом, предложения сыплются как из рога изобилия. Но он им отказал. Гитару выкинул на балкон, хорошо хоть, совсем не сломал.

— Он звонил мне вчера. — Анин голос звенит откуда-то издалека. — Мы проговорили три часа. Хотел прийти, но я не позволила. Сказала, как есть: не готова все забыть, а без этого… ничего не получится. Мне нужно время, чтобы пережить произошедшее, чтобы понять, чего я хочу и что чувствую. Так будет честнее, чем, если Паша будет ходить ко мне каждый вечер, ползать на коленях, и я сделаю вид, что простила, а сама будут держать в сердце эту обиду.

— Поэтому он и решил наказать себя еще сильнее.

— Да…

Я наваливаюсь всем телом на дверь, она открывается, и мое тело падает в пропасть. Лечу вниз, ветер хлещет по щекам, дыхание останавливается. Проходит, кажется, целая вечность.

— Что же теперь будет, Аня?

— Не знаю. Нам всем нужно время.

— Возьми это. Я нашла у него на столе.

— Спасибо.

Падаю на свою кровать и проваливаюсь в матрас, словно в болото. Оно засасывает, тянет меня на дно, но сил кричать нет. Просто ловлю ртом воздух, которого становится все меньше и меньше, пока меня вдруг не подхватывают чьи-то руки. Закрываю глаза, потому что узнаю их. Нежные, мягкие, изящные. Руки моей Ани.

Они обхватывают меня со спины и гладят плечи. Перестаю барахтаться и полностью отдаюсь их воле. Мне спокойно и хорошо. Мы лежим с ней будто на пушистом облаке.

Время словно останавливается, застывает в одном этом мгновении. Я растворяюсь, мне хочется, чтобы оно никогда не кончалось. Чувствую тепло ее тела, но не поворачиваюсь. Замираю, задерживаю дыхание, ведь все это может оказаться сном. Открою глаза, а ее рядом нет. Поэтому наслаждаюсь этой нечаянной сказкой, этим сладким бредом, что дарит мне болезнь. Теперь ее тепло останется лишь в воспоминаниях, будет неумолимо ускользать, сколько не возвращай, поэтому я стремлюсь запомнить его, почувствовать каждой клеточкой тела, ощутить каждым сантиметром кожи.

Ее губы целуют мой затылок, нос щекочет горячим дыханием и зарывается в волосы, объятия становятся крепче. Снова чувствую поцелуи на своей шее, затем на плечах. Едва ощутимые, легкие, как касания пушинки. Я улыбаюсь. Не хочу, чтобы она прекращала. Хочется вернуть все назад, отмотать жизнь, словно пленку, в прошлое, и исправить все ошибки. Снова вернуть «нас». Сделать «нас» реальностью.

Слышу ее шепот, но не могу разобрать ни звука. Лежу, не шелохнувшись, боясь рассеять туман, позволяю ее рукам оберегать мой сон. Кажется, только они не дают мне шагнуть в бездну и раствориться в ней навсегда.

Когда я вскакиваю в своей абсолютно мокрой постели, за окном уже темно. Какая-то одинокая звезда висит над самым окном и поливает своим светом мою кровать. Оглядываюсь. В комнате пусто и тихо. На тумбочке батарея из лекарств. Вдыхаю. Выдыхаю. Вдыхаю. Выдыхаю. Стираю тыльной стороной ладони пот со лба и падаю на влажные простыни. Поворачиваюсь и утыкаюсь лицом в подушку, и в этот момент меня будто пронзает стрелой.

Ее запах. Такой чистый, такой родной. Запах ее духов, ее волос, ее кожи. Мое сердце отчаянно пинает ребра, пытаясь выбраться наружу.

Она здесь была.

Анна

Когда ты счастлив — наслаждаешься музыкой, когда тебе грустно — начинаешь понимать смысл, заложенный в слова песен.

Вот, что я осознаю сейчас.

В наушниках снова поет Джон, и его голос меня успокаивает. Скачала все альбомы, даже не подозревая, что все песни настолько искренни и пронизаны личным, что у меня будет душа метаться по телу. Едва сдерживая слезы, топаю по направлению к кафе. Опаздываю, пришлось с утра бежать на пересдачу зачета, потом опоздала на автобус, а денег на такси не наскребла. Нужно много улыбаться сегодня, сильно стараться, чтобы получить достаточно чаевых для покупки всего жизненно необходимого. А еду можно будет и с кухни утащить.

Забегаю в помещение кафе через черный ход, бросаю сумку на крючок, меняю каблуки на удобные кеды, убираю волосы в хвост и надеваю идиотский передник. Перекладываю из заднего кармана джинсов листок бумаги, сложенный в несколько раз. Слова, написанные на нем, до сих пор звучат в памяти.

«Вчера ты спросила меня, почему я не отступлюсь и зачем мне все это. Спросила, почему именно ты, ведь в тебе нет ничего особенного, теперь мне хочется доказать тебе обратное. Ты просила отпустить тебя, но это не в моих силах. Ведь мне незачем жить, если я не буду знать, что у нас есть наше «завтра». Анна умна. А это очень важно. Потому что умная женщина хороша везде. Анна мила, как бывают милы только самые юные девчонки. Даже когда сердится, она остается милой. И останется такой, уверен, навсегда. Анна обладает чудесным свойством поднимать мне настроение. Так себе комплимент, зато констатация приятного мне факта. У Анны клевый романтичный подбородок. Да-да! Анна женственна по самое «не балуй» и даже по самые пятки.

Хватаю с полки блокнот и огрызок карандаша. Прохожу дальше и уже из коридора чую удушающий запах с кухни. Они что, труп там разделывают? Вот гадость!

— Прости, — вместо приветствия кидаю Юле.

Она отрывается от работы, чтобы бросить на меня оценивающий взгляд.

— Откуда запах рыбы? — Спрашиваю, затыкая нос.

— От рыбы, — усмехается повар Лиля.

— Мммм, — морщусь я. — Вкусняшка. Камбалу что ли жарите?

— Нет, — хмыкает она, указывая на стол. Там на блюде лежит филе трески в кляре, украшенное колечками зеленого лука и длинными трубочками зеленой фасоли.

Киваю и быстрее ухожу в зал, еле удерживая при себе информацию о том, что ее стряпня воняет помоями. Волосы Анны роскошны и вызывают двойственные желания. С одной стороны — хочется в них зарыться, с другой — намотать на кулак для того, чтобы притянуть ее к себе для поцелуя. Взгляд Анны прозрачен и загадочен, как морская волна, обещая не меньшее наслаждение или нехило втащить, если опростоволосишься. Ее пупок — просто мечта. А мечту лучше не трогать руками. Только губами. Губы Анны настолько прекрасны, что мысли о них посещают в самых неожиданных местах. Они чудесно припухшие, вызывающие желание порой их даже укусить. Анна и ее плечи могли быть лучшей парой натуры Венеции, Рима и Флоренции в эпоху Возрождения.

Быстро принимаю заказы, разношу напитки и готовые блюда. Едва получив свободную минутку, выхожу на улицу, дышу свежим воздухом и просто смотрю вдаль. В той точке, где сходятся улицы, где по перекрестку снуют машины, кажется, сосредоточилась сама жизнь. А вот во мне жизни нет. Внутри все пусто. В голове пусто. Вокруг словно какая-то тишина. Мне хочется проснуться, но ничего не выходит. Возвращаюсь обратно в кафе. Анна и ее платья созданы друг для друга. Вместе они заставляют воображение работать с КПД в 150 % Анна и ее умение материться требуют услышать их вживую. А темные части натуры шепчут, что они просто идеальны для ночи. Анна и ее спина рождены, чтобы покрыть их дорожкой из поцелуев. Потом вернуться к исходной точке и проделать это снова. И снова. Анна обладает тем чувством юмора, которое заставляет тебя улыбнуться, даже когда вокруг все мрачно. Анна и ее неожиданный взгляд на вещи помогают порой так сильно, что даже удивляешься.

Обед на удивление кажется мне каким-то невероятно вкусным. Уминаю две тарелки мяса с овощами, запиваю двумя чашками кофе. Расплата настигает меня уже через минуту. Поджелудочная. Чувствую, как она сопротивляется участию в переваривании съеденной мной пищи, противной тошнотой намекает на то, что нужно освободить желудок. Пытаюсь продышаться, но в итоге на полусогнутых несусь в туалет.

Когда Анна улыбается для фото, ее улыбка не натянутая и, что гораздо важнее, ни хрена не американская во все зубы. Это так клево. Анна так трогательно порой подкалывает тебя, что теряешься и одновременно восхищаешься ею. Анна всегда подцепит тебя на крючок, но сделает это так вызывающе-роскошно, что ты захочешь еще. Анна при всей своей серьезности и умению послать на хер не против подчиняться и казаться беззащитной. Это так волнующе. Анна вызывает восторг лишь наклоном головы и хитрым выражением лица. Мечтой может считаться просто видеть ее рядом с собой.

Даже не закрываю за собой дверь. Падаю на колени, открываю крышку унитаза, и мой организм избавляется от обеда единым порывом. Мощным толчком, забрызгивая белые стенки, из меня льется рвота. Горькая, с желчью, с кусочками непереваренной говядины и кабачка. Выплевываю все до последней капли, выплевываю даже больше, чем успела съесть, но меня продолжает выворачивать. Сильно, до жуткой боли в желудке и в горле.

Анну можно обожать из-за ее слов и поступков. Она как кошка, тоже хочется гладить и гладить, и так же, всегда стоит ожидать удара лапкой. И неизвестно — уберет она когти или нет. Анна может быть просто самой лаской. А это очень и очень дорого. Анна куда сложнее, чем хочет казаться. А раскрытие ее внутреннего мира процентов на двадцать можно считать поистине царским подарком. Ее нужно обожать за оставшиеся нераскрытые проценты, что таят в себе еще больше интересного. Поправка: речь не о том, что она подобна богине любви внешне. А еще у нее очень и очень красивые плечи и шея. Зачем что-то еще для лишнего повода восхититься? Анна умеет неожиданно сделать тебя счастливым. Несколькими словами или движениями.

На ватных ногах плетусь к раковине, ополаскиваю руки, затем лицо. Пью. Смотрю на себя в зеркало и не узнаю. Секунда, вторая, и в раковине оказывается и тот несчастный глоток выпитой только что мной воды. Дрожащими пальцами закрываю кран и прислоняюсь спиной к кафельной плитке на стене. Все тело прошибает холодный пот.

Смех Анны, как ручей. Такой же звонкий и яркий. Сколько ни говори про губы Анны, все равно скажешь еще. Ибо они прекрасны. Анна умная. Повторяюсь? Не страшно. Просто я обожаю Анну. Анна некоторыми своими словечками и фразами способна управлять целыми армиями и полчищами мурашек на моем теле. Анна создана для любви. Она не просто особенная, она — единственная и неповторимая. Анна — исключительная. Анна иногда сама не понимает своей глубины, ума и ласки. Ее можно обожать только за это. Это самый главный пункт.

Все описанное выше — пустые слова по сравнению с тем, что живет у меня в сердце. А в нем живет Анна. Наша с ней любовь, как солнце: порой она поет в развевающихся на ветру волосах, озаряя своим светом сотни отчаянных глаз, порой поджаривает небеса и управляет целыми мирами и планетами.

Эта любовь способна осветить даже ад, согреть остывшую землю, воскресить души. И если мое солнце перестанет мне светить, я все равно буду ждать его восхода. Столько, сколько потребуется. Всегда»

— Ань, все нормально? — Слышится Юлин голос.

— Ага, — отвечаю я, не имея понятия, нормально ли все со мной или нет.

Паша

— Да? — Сердце сжимается до размеров спичечной головки при виде имени, высветившегося на экране телефона.

— Привет. — Тон Аниного голоса все еще сух и строг.

Так мне и надо. Ты, Суриков, должен, вообще, мучиться, истекая кровью и моля о пощаде, а она звонит тебе. Сама!

— Привет… Солнце.

И сердце светится и бахает так, что в трубке начинает фонить.

— Хотела спросить. — Она вдруг осекается, но уже через мгновение продолжает. — Как ты там? Смерть отца, ветрянка… и все такое.

— Мне лучше, — отвечаю радостно, — если не считать того, что красные лепешкообразные язвы начали перекидываться на лицо. Вообще-то, они уже захватили спину, шею и грудь, и вот-вот возьмут штурмом подбородок, но мама считает, что болезнь идет на спад. Третьи сутки уже пошли.

Она была здесь, она лежала в моей кровати и никогда не сознается в этом, но мне все равно хорошо.

— Представляю… Машка была страшна, как атомная война, — шутит Аня, и это заставляет меня улыбнуться.

— Она вовремя начала лечиться, а я первые сутки валялся с температурой, и не принимал никаких лекарств.

— Сестра всегда была умнее тебя. Хотя… это не трудно.

Она шутит! Шутит! Я облегченно выдыхаю, надеясь, что не все еще потеряно, и сжимаю до боли в пальцах ни в чем не повинный смартфон. Выдавливаю смешок, собираясь с мыслями.

— Ты же не для этого звонишь?

— Нет, — сознается Аня.

И это меня пугает сильнее. Желудок сжимается, а болячки начинают зудеть, будто специально причиняя еще больше неудобств.

— Что-то случилось?

Она прочищает горло.

— Думаю… мы должны поговорить как взрослые люди. Расставить все точки над… над чем там их расставляют? Короче, утрясти все между нами.

Киваю сам себе.

— Куда мне прийти?

— А ты уже можешь выходить из дома?

— Да.

— Тогда давай встретимся в кафе у Маши с Димой. У них сегодня было открытие, и вечером, около девяти, обещали угостить своих. Тихо-мирно, чтобы не разнести помещение, а то в прошлый раз какая-то сволочь оторвалась в доме Калининых на славу.

В памяти сразу же всплывает тот вечер. Да, мы с Анной знатно потусили тогда. Если бы только можно было все вернуть назад…

— Приду! — Смеюсь в трубку.

— Буду ждать.

Она не прощается. Вслед за молчанием раздаются короткие гудки, а за ними виснет гнетущая тишина. Вскакиваю, отбрасываю на кровать телефон и несусь на кухню. Как бы паршиво мне не было, я приду туда. Мне нужно сказать своей любимой девушке все, пусть даже придется повторить это бесконечное количество раз.

— Уже скачешь, как стрекозел? — Улыбается мама.

Она скрещивает руки на груди, заинтересованно оглядывая меня с ног до головы.

— Ставь чайник, — весело подмигиваю.

Ее брови ползут вверх.

— Ничего себе. Аппетит появился?

Отрезаю огромный кусок колбасы, тоненький ломоть хлеба, прижимаю их друг к другу и кусаю. Пытаясь прожевать, мычу:

— Угу!

Останавливаю свою ласточку возле кафе, глушу двигатель. Сегодня один знакомый предлагал мне за нее целых, мать его, тридцать тысяч. Послал его подальше, разумеется. Но вовсе не потому, что одни только литые катки на ней с низкопрофильной резиной стоят столько же, а еще и потому что дорогие сердцу вещи не продают. Вот так. Немного потрепанная, немного ржавая, но эта машина стала моим первым транспортным средством, служила мне верой и правдой, стойко выдерживала все испытания и даже получила имя в честь моей любимой девушки. Лучше восстановлю ее, покрашу, и лет через двадцать-тридцать на этом раритете будет гонять мой сын.

Выхожу на тротуар, закрываю дверцу, поправляю ворот водолазки — кожа под ним ужасно зудит и чешется. Натягиваю черную бейсболку на самые брови и торопливо следую к входу: даже в такой час на улице все еще нестерпимо жарко. Замечаю новую вывеску над дверью и останавливаюсь, чтобы лучше рассмотреть. «Десерт». Ого, Марья постаралась. Оглядываю просторные окна в пол, прикрытые сейчас белыми рулонными шторами, отреставрированный фасад, новую входную группу, — заведение теперь смотрится гораздо уютнее, чем прежде, и всем видом будто приглашает заглянуть на огонек. Отличная работа!

Вспоминаю, что заходить просили с черного хода, огибаю здание, вижу неприметную серую дверь и вхожу. Сразу окунаюсь в атмосферу шума и веселья. Прохожу по коридору мимо кухни и нескольких кабинетов и попадаю в зал. Даже в приглушенном свете в глаза бросается новая обстановка: комфортные диванчики, прямоугольные столы вдоль окон, большие витрины со всевозможными сладостями. Мне нравится. Очень стильно. Останавливаюсь в проходе, чтобы рассмотреть присутствующих.

Пара незнакомых мне ребят сидят у столика с закусками, Машины знакомые из «Кофейного кота» в полном составе присутствуют за отдельным столом, очень шумные. Сестра с Димой полулежат на большом красном диване, с ними Ярик, а напротив на стульях Боря и Ник в обнимку с какой-то девушкой. Иду в их сторону и понимаю, что узнаю ее — видел на фото в смартфоне Никиты. Это его жена. Ну, хоть у кого-то дела пошли на лад.

— Приве-е-ет! — Радостно вскакивает с колен Димы моя младшая и бросается мне на шею.

Ее волосы пахнут карамельками и корицей. Вот, что будет с Солнцевой, если она сюда устроится на работу, — насквозь пропахнет сладостями.

— Привет! — Обнимаю сестренку за талию. Мы теперь совсем редко видимся, они с Калининым почти живут в своем кафе. Уверен, даже спят здесь в кабинете, потому что ни одному из них не хочется возвращаться из объятий любимого в холодную постель отчего дома. — Привет всем!

Отпускаю Машу, пожимаю руку ее парню:

— Привет, Димон. — Его рукопожатие, как всегда, крепкое, на лице улыбка от уха до уха. Даже в тот день, когда я ему врезал из-за приставаний к сестре, он продолжал улыбаться так же открыто и нахально. Не думал, что когда-нибудь этот тип перестанет меня бесить, но это факт — теперь я испытываю к нему уважение. Счастливые глаза Маши не врут: кажется, она обрела что-то гораздо большее, чем просто любовь. Стала увереннее в себе, расцвела. — Привет, парни!

Приветствую остальных. Жму по очереди руки Ярику, Боре, Нику, его жене. Ребята смотрят на меня заинтересованно и как-то по-доброму. Мне же немного стремно — я перестал отвечать на их звонки, заходить в соцсети и общаться со всем миром. Мне нечего было сказать ни им, ни Лесе. Они все напоминали о произошедшем на фестивале. Казалось, что наше общение ужасно расстроит и без того уничтоженную Аню.

А я еще надеюсь, что у нас все наладится. Ведь остальное потеряло смысл без нее.

Кстати, где она?

Несмело оглядываюсь, но не вижу нигде.

— Держи, — Боря встает, протягивает мне стакан с пивом и хлопает правой рукой по плечу. Замечаю, что левая его рука все еще замотана бинтами.

Киваю.

— Спасибо.

— Разве тебе уже можно вставать с постели? — Марья вьется вокруг меня, не забывая включать функцию «маленького командира». В приглушенном свете ламп она кажется особенно красивой, и я снова чувствую ту родственную связь, которая позволяла нам чувствовать себя в детстве единым целым. — Хуже ведь сделаешь. Лежал бы себе спокойно в теплой кроватке, так ведь нет. Суриков, Суриков! Но ничего не отвечай, знаю, зачем ты приперся. — Сестра подмигивает и толкает меня в бок. — Ох, прости-прости, чешется, наверное? Болит?

Дима смеется, развалившись на диване, и откидывает голову назад, обнажая шею, разукрашенную татуировками. Странный парень, с кожей размалеванной замысловатыми рисунками и знаками, больше похожий из-за этого на кусок фотообоев, чем на нормального человека. Парень, казавшийся мне мерзким укурышем, не достойным даже кончиков пальцев моей сестры… Черт, он так на нее смотрит… будто дышит одной ею… И он все в этой жизни правильно сделал. Расставил приоритеты ровно так, как надо.

Это я все испоганил.

Я — тот говнюк, каким считал его.

— Не, все нормально, не болит, — отвечаю сестре. — Должен вас поздравить, — оглядываюсь вокруг. — Смутно помню, каким это место было раньше, но теперь явно лучше. У вас будут очереди из клиентов!

— Он любит переводить тему, — замечает Машка, усаживаясь обратно на диван. — Я как раз рассказывала ребятам, какой объем работ мы провернули за эту неделю.

— Давайте чокнемся! — Предлагает Ярик, протягивая вперед руку с красным пластиковым стаканом. — Пусть все получится!

— Давай!

— За процветание! — Подхватывает Ник, прижимая к себе худенькую жену. У нее такие же забавные светлые кудряшки, как и у него.

— Погоди, — вмешивается Дима, дергая меня за рукав. — В команде любителей водолазок прибыло. — Указывает кивком мне за спину.

Все замирают буквально на секунду, а потом, не сговариваясь, приветствуют кого-то позади громогласным «привет». Медленно оборачиваюсь, зная, что уверенность в себе меня сейчас подведет, потому что уже чувствую, кого увижу позади. И все равно, спотыкаясь о нее взглядом, вздрагиваю и остаюсь стоять, будто оглушенный.

— Простите, что задержалась, — пожимает плечами она.

Вся в черном, Аня выглядит немного бледной и растерянной. Ее волосы убраны в тугой хвост, на лице ни грамма косметики, на худом остром плече висит объемная сумка, которую она поддерживает рукой. Спохватываюсь, что пора, наверное, и мне поздороваться.

— Привет, — растягиваю слоги, как придурок. — Давай, помогу?

Она не против. Ее глаза выстреливают из-под ресниц запоздалым смущением. Делаю шаг вперед, снимаю с плеча ее сумку, радуясь, что не натыкаюсь больше на холодность, и убираю на ближайший диванчик. Отдаю Ане свой стакан с пивом и встаю рядом, чувствуя буквально кожей, что все внимание сейчас приковано ко мне, а не к ней.

— Солнцева, как обычно, с опозданием! — Спешит разрядить обстановку Дима. Они встают с Машей и подходят, чтобы обнять ее. — Наверное, напала на какую-то распродажу? Умру, если не куплю вот эти сапожки, да?

— О, ты отлично меня знаешь, — хмурится Аня, забавно морща нос. — Просто была занята с ребятами.

Не понимаю, куда она указывает, но едва сдерживаюсь, чтобы не потерять равновесие, когда оборачиваюсь. В кафе входит парочка — Леся с Майком. Узнаю их не сразу. На ней мешковатый зеленый костюм с безумным количеством ремней и застежек, тяжелые черные ботинки и безумный фейерверк из мелких кудряшек на макушке. Майк же идет чуть впереди в непривычном для него белом свитере, узких синих джинсах и бордовых кроссовках, в одной его руке болтаются ключи от автомобиля, в другой рука спутницы, покрытая кольцами.

Он подходит и уверенно жмет мне руку. Как будто бы даже выше стал, и рукопожатие у нас выходит такое бодрое, крепкое. Привлекаю его к себе, обнимаю и хлопаю по спине.

— Дружище, — усмехается он, — рад, что ты жив. Мы, знаешь ли, беспокоились.

Черт, совершенно не привычно видеть его улыбающимся.

— Здорово, бензопила! — Невозмутимо вскидывает бровь Леся. — Паршиво выглядишь!

— Ты не лучше, — неуверенно беру ее протянутую ладонь в свою и жму по-пацански.

Она не против. Усмехается, оглядывая меня, и просто идет дальше. Не слышно истерик, никто не вопит: «что она здесь делает?», не плюет в лицо и не рвет на ней одежду, как на Монике Белуччи в фильме «Малена». Дима тоже здоровается за руку, а Машка, как ни в чем не бывало, отдает «под козырек», сводит губы в полуулыбке и начинает разливать напитки. И, что самое странное, Аня, уже успевшая присесть на край дивана, тоже никак не реагирует. Они, оказывается, еще и приехали вместе. Что происходит?

Весь мир, что, забыл о том, что я — кусок дерьма?!

19

Анна

Покидаю кафе с черного хода. Вроде и отпросилась пораньше, но устала за смену так, будто на мне целый день пахали. Всем коллективом. Утром сдала два зачета в колледже, сбегала в обед до дома, выгуляла Ветку. Свежий воздух, надо признаться, подействовал на меня благотворно. Зря они на кухне не верят, что у них где-то тухлое яйцо валяется, вонище стоит аж на весь зал!

Моя тетя работает штукатуром на стройке. Так вот она рассказывала мне такую историю. У них, строителей, в одно время было принято перестраховываться от тех подрядчиков, которые не любили платить деньги за чужой труд. Вкалываешь ты, вкалываешь, значит, на объекте долго время, а тебе вместо оплаты фигу с маслом. Вот и приноровились умельцы нерадивым плательщикам муровать в стены обычные куриные яйца. Через какое-то время поднимался такой пахер, что дышать нечем. Тут хоть ищи, хоть не ищи — пришлось бы все стены вскрывать. И пока не получали они все положенное за работу, не показывали заказчику, где яйцо замуровано.

Вот и у нас на кухне такая же беда по ходу. С утра невыносимый запах стоит. Просто адский, аж наизнанку выворачивает. Будто кто-то капусту тушит на пердячьем пару. А после обеда, как ни странно, становится лучше, но я все равно стараюсь туда не соваться, пока совсем не приспичит поесть. Нужно им как следует прибраться, чтобы найти источник адской вони.

Делаю шаг несмелый на тротуар, и почти сразу же возле меня с визгом тормозит красная «Хонда». Только собираюсь задать резонный вопрос, кто же тот дебил, который паркуется на пешеходном переходе, как пассажирская дверь вдруг распахивается. И как же я сразу не догадалась? Подхожу ближе и наклоняюсь.

— Извини, опоздала немного, — виновато улыбается девушка за рулем.

Воровато озираюсь по сторонам, подхожу и залезаю в салон. Закрываю за собой дверцу.

— Привет, — еле слышно говорит она, кусая нижнюю губу.

— Угу, — отвечаю я, глядя прямо в глаза.

— Спасибо, что согласилась встретиться, — стучит пальчиками с аккуратным маникюром по кожаному чехлу на руле.

— Всегда пожалуйста, — прищуриваюсь, готовая отразить любую ее атаку.

— Алеся. — Протягивает руку и тут же прячет, заметив, что я не собираюсь ее пожимать.

— Анна. — В нетерпении склоняю голову набок. — Что ты хотела?

Похоже, она в замешательстве. Облизывает губы, подбирая слова.

— Прокатимся? — Спрашивает, наконец.

— Куда? — Начинаю ерзать на сидении.

— Тут… недалеко, нужно… показать тебе кое-что.

Ха. Весело. Она мне хочет что-то показать. Делаю глубокий вдох.

— Ладно…

— Думаю, что мы с тобой найдем общий язык. — Говорит девушка и срывает автомобиль с места.

— Думай, что хочешь. — И отворачиваюсь к окну.

Мы идем по длинному коридору, конца и края которому, кажется, не будет уже никогда. Воздух пахнет мелом и плесенью, и только, когда перед нами начинают появляться слева и справа двери, и света становится больше, появляется возможность дышать полной грудью. Я топаю вслед за разлучницей по лабиринтам какого-то бункера и все еще надеюсь, что она не привела меня сюда убивать.

— Проходи, — Леся останавливается у очередной двери и открывает ее передо мной.

Задерживаюсь ненадолго на пороге, недоверчиво вглядываясь в ее глаза, но все-таки решаюсь сделать шаг внутрь. В помещении очень светло. Небольшая каморка со столиком и вешалками отделена перегородкой от впечатляюще просторного зала. В нем располагаются инструменты: ударные, клавишные, рядом много чехлов, больших коробок и проводов. Вокруг огромное количество оборудования, о назначении которого мне приходится лишь догадываться. Единственное, что понимаю сразу — здесь рождается музыка.

Блондинка проходит в комнату вслед за мной, снимает кофту от спортивного костюма и небрежно бросает на спинку кресла. Остается в одном топе, туго обтягивающем выдающегося размера грудь. Морщусь от мысли, что одна из лямок, впивающихся в ее плечи, в любой момент может не выдержать и лопнуть, больно хлестнув меня по лицу. Смотрю на девушку во все глаза, пытаясь понять, на что он, мой Пашка, мог в ней позариться?

На гладкую белую кожу, кажущуюся идеальной даже при ярком свете? На стройную фигурку, которую ей приходится поддерживать в форме, чтобы смело обнажаться хоть прямо на сцене? На сверкающую белизной улыбку, призванной заставить каждую девушку, оказавшуюся в радиусе километра от нее, почувствовать себя болотной тиной по сравнению с этой красотой?

Ох, не знаю… не знаю…

— Мне нравится твоя новая… прическа, — улыбается Леся, заламывая пальцы. — Что это за цвет? Вселенная? Тебе очень идет.

— Тебе твоя новая тоже, — усмехаюсь я, разглядывая мелкие барашки волос на ее голове. — Что это? Током ударило?

Она опускает взгляд и смеется, явно оценив шутку. Мне хотелось уколоть эту стерву, но, похоже, сделать это будет гораздо сложнее, чем мне казалось.

— Поняла, прости. — Леся поднимает руки в знак капитуляции. — Я ж не тупая, не думала, что мы с ходу станем друзьями после того, что произошло.

— Смотри-ка, сообразительная, — вздыхаю я.

— Хорошо. — Она подходит к синтезатору, что-то подключает, не глядя на меня. — Просто не будет, но я все же надеюсь, что смогу донести до тебя то, что хочу сказать. — Девушка наклоняется над инструментом, заносит руку и пару секунд думает прежде, чем опустить пальцы на клавиши. Наконец, осторожно касается одними лишь подушечками черной и белой пластинок, и в тишине раздаются негромкие звуки. Она выдыхает и поднимает на меня взгляд. — Вообще-то, не очень люблю клавишные. — Улыбается. — Отец запирал меня в моей комнате, заставляя заниматься на пианино, пока он приводил в наш дом женщин. Музыка почему-то никак не хотела заглушать звуков, доносящихся из его спальни. Но я все играла и играла. До тошноты. Мне тогда было лет десять, наверное.

Осматриваюсь, чтобы не наступить случайно на какие-нибудь провода, отхожу назад и осторожно сажусь на краешек стула.

— Не то, чтобы меня раздражали клавишные с тех пор, — продолжает Леся, проводя двумя пальцами по черно-белой панели слева направо, извлекая из инструмента весь спектр звуков, — но пусть этим занимаются волшебники типа нашего Ярика. Для него клавиши как продолжение рук. И иногда мне кажется, что это синтезатор на нем играет, а не наоборот. Забавно, да?

Она смотрит на меня, но я не отвечаю. Сверлю ее взглядом, заставляя отвернуться. Тогда Леся идет к ударной установке:

— Барабаны. — Задевает ладонью самый большой и пузатый. — Тарелочки. — Поигрывает ногтями по одной из них, наслаждаясь получившимся дребезжащим звуком. — Они и бас-гитара задают ритм композиции. Кажется, что это намного проще, чем играть на электро-гитаре, но это только поверхностное видение. На самом деле нужно тонко все чувствовать, выкладываться полностью и удивлять самих себя. Только так музыка становится магией.

Блондинка берет палочки, садится и с ходу выдает такое, что мне кажется, будто прежде мои уши были залиты цементом и не выполняли функций, для которых они предназначены. Мороз бежит по коже. Каких-то секунд десять, маленький проигрыш, но оживают не только барабаны с тарелками, но и весь воздух в помещении.

Выпрямляюсь, расправляю плечи. Хорошее представление, но что она хочет этим сказать?

— Иногда на концерте так завожусь, что начинаю раскидывать барабаны Ника по сцене. Тогда ему приходится периодически подпрыгивать и делать шаг в сторону, чтобы дотянуться до них и доиграть мелодию до конца. — Она закрывает глаза, будто вспоминая. — Честно сказать, порадовалась, когда он со своей женой решил разойтись. — Леся откладывает палочки и широко улыбается. Только вот улыбка выходит какой-то натянутой и вымученной. — Я же столько сил положила на то, чтобы собрать группу. Так хотела, чтобы все были преданы делу, выкладывались на сто процентов. Скажешь, эгоистка? Да. Даже отрицать не буду. Слишком много жертв, понимаешь? Я бросила учебу ради музыки, продала отцовскую квартиру, совершила много других… неприятных вещей. У меня ничего в жизни и не было больше, кроме гитары, комплекта струн к ней и возможности записать пару песен. Мне так хотелось, чтобы все это было не зря. Не зря, понимаешь?

Она встает и идет к большому черному чехлу, достает оттуда блестящую белую гитару, садится, кладет ее на колени, подцепляет шнур.

— Знаешь, кто на ней играет?

— Нет.

— Это гитара Майка. Сейчас будет очень громко.

Поворачивает какие-то рычажки на большом черном приборе, похожем на чемодан с рычажками, на корпусе которого белыми буквами выведено «Fender». Небрежно задевает медиатором, зажатым в пальцах правой руки, струны и смеется, когда я вся съеживаюсь от завывания, раздающегося из колонок. Она закрывает струны ладонью, и мои мучения прекращаются, чтобы начаться вновь. Теперь Леся ставит какие-то аккорды левой рукой, быстро перемещая ее по грифу вверх и вниз, и громкие звуки начинают складываться в мелодию, но и они тут же обрываются.

— Вот так мы с Майком обычно сидим здесь часами, придумывая мелодии на мои слова. Знала, что твой Паша тоже пишет песни?

Мне становится стыдно, но деваться некуда. Отвечаю прямо:

— Нет.

Она устраивает гитару удобнее на своих коленях, склоняется и замирает прежде, чем начать играть.

— Первую акустическую гитару мне подарил дедушка. Самую простецкую, помню внутри была бумажная наклейка «Изготовлено в Кунгуре». Мне нравилось сидеть на подоконнике, смотреть вниз, на улицу, заполненную людьми, и стирать пальцы в мозоли, пытаясь сыграть, например, «Кукушку» Цоя или «Металлику». Петь я тогда еще даже не пыталась.

Леся начинает тихонько задевать струны, будто щекоча их медиатором. Мелодия получается романтичной и течет неспешно, словно ручеек. Меня охватывает знакомое ощущение, как тогда на концерте, когда казалось, будто с каждой новой нотой из меня вытягивают частичку боли и вливают глоток новой жизни, чистой и светлой. Она продолжает наигрывать что-то лирическое и тягучее, заставляющее меня дрожать, пока вдруг не тянется губами к микрофону и поет:

Чужие улицы,

Чужие голоса-а-а.

Обогну весь

Земной ша-а-ар,

Ведь нам

Есть,

Что спаса-а-ать.

Она зажмуривается, но ее руки продолжают совершать какой-то безумный проигрыш, заставляя гитару визжать и стонать. И, наконец, вступает уже громче:

Без сна и отдыха,

Километры в пути,

Ступни

В кровь изодраны,

Но я (а-а-а-а)

Я продолжу идти-и-и.

И взрывается, не замечая моих глаз, из которых готовы литься слезы:

По краю вселенной

С осколком мечты,

С одной только мыслью,

С одной только мыслью…

Мм-м-мм-м…

И далее медленно и чувственно:

Что где-то есть Ты.

Где-то есть Ты.

Песня обрывается внезапно. Так же быстро, как и началась.

— Это он написал. — Говорит она просто.

— Кто? — Хрипло спрашиваю я.

— Суриков твой, — подмигивает Леся, обрывая ребром ладони дрожание струн. — Пока ехал домой.

Она встает, бережно, словно новорожденного, откладывает в сторону гитару, нагибается и достает откуда-то большой пакет. Тот кажется абсолютно невесомым. Так и есть. Когда принимаю его в свои руки, понимаю, что он легкий, и внутри что-то шуршит. Заглядываю в щелочку и вижу много смятых клочков бумаги.

Спрашиваю:

— Что это?

— Его песни. О тебе.

Во рту ужасно пересохло.

— Обо мне?

— Да. Нам пришлось поползать по салону автобуса, чтобы собрать все. Даже перевернули мусорную корзину и полностью отсортировали помои, спасая его шедевры. После твоего отъезда мы боялись даже подходить к нему, так он был взвинчен, зол и расстроен.

Прижимаю к себе этот пакет, все еще не понимая, зачем она все это делает.

— Мы с ним поговорили и решили… — начинает Леся.

— Мы тоже с ним однажды решили, — усмехаюсь я, брезгливо оглядывая ее.

Девушка закусывает верхнюю губу и устало падает на стул напротив.

— Понимаешь… Мне ни к чему обелять себя. Я — взрослый человек, который ведет себя, как пожелает. В том числе, могу позволить себе быть сукой тогда, когда этого хочу, и не буду сетовать на то, что это жизнь сделала меня такой. Или жестокий бизнес во всем виноват. Нет. — Она начинает теребить красный кожаный браслет на запястье. — Паша понравился мне еще на вечеринке у Димы. Меня поразило его чувство ритма, его талант. То, как он легко подхватывает те песни, которые даже не пробовал играть прежде. Сразу пришла мысль о том, что нам нужен такой парень на замену Боре… А потом познакомилась ближе и поняла, что он очень сильный. В нем есть какой-то стержень. Пашка прямолинейный, вспыльчивый, открытый, но такой добрый и преданный… аж жуть!

— К чему все это? — Нетерпеливо спросила я.

— Мне захотелось доказать, что он такой же, как все.

— Ну, так и вышло же.

— Нет. — Девушка наклонилась на спинку стула. — Паша не хотел со мной ничего такого, хоть я и старалась привлечь его внимание. Он не собирался спать со мной, смотрел лишь как на назойливую муху, что раздражало меня еще сильнее. Тогда… в отеле… когда ты пришла… Все, что он хотел сделать — это ткнуть меня лицом в мою грязь. Показать мне, кто я. Наказать. Унизить. Но ничего не было. — Она вдохнула глубже и медленно выдохнула. — Будто я и сама не знала этого, а? Не знала, чего достойна? — Усмехнулась. — Я не собираюсь сейчас говорить что-то вроде «прости»… Или нет, скажу все-таки. Прости… Иногда, пытаясь добиться своих целей я забываю о цене, которую приходится платить мне и другим людям. Ты можешь быть уверена…

— Мне не интересно, что у вас там было. Думаю, твоей вины в этом нет, ты — свободная девушка. Все зависело от Паши.

На ее лице застыла полуулыбка с привкусом горечи.

— Он не собирался изменять тебе, Аня. Просто был очень зол на весь мир и на меня в особенности. Хотел раздавить меня, как букашку, ткнуть меня лицом в мое же дерьмо… Вот зачем схватил меня за шею, зачем показал, что может, если захочет, — она сглотнула, — отыметь меня, как дешевую портовую шлюху… Это было чем-то вроде плевка. Чтобы я опомнилась. И чтобы он сам убедился в том, что он не такой.

— Какие выводы я должна сделать?

— Тебе повезло. Он любит тебя, Аня. По-настоящему. — Леся провела ладонью по лбу, вытирая пот. — Просто трудно понять свои чувства, когда тебе всего двадцать, трудно осознать, что это именно оно, то самое. Но любовь… она не выбирает удобное время, чтобы прийти. Она делает это тогда, когда считает нужным. Тебе может быть тринадцать или тридцать восемь. Разницы нет. Мы все знаем, что в итоге будет больно, но снова и снова хотим любить. Даже если совершенно этого не заслуживаем.

— Я не могу его простить. По крайне мере, пока.

— Тебе нужно время, с этим все понятно. Да и я ж не гребаный миротворец, изливаю тебе здесь душу не для того, чтобы вы жили долго и счастливо. Просто преследую свои корыстные интересы. — Леся встряхивает волосами и смеется, но я не верю этому смеху, слишком он отдает печалью. — У Паши талант. Он чувствует музыку, видит ее, осязает. Ему нужно заниматься в этом направлении. После фестиваля мы заключили контракт, и будем записывать новый альбом. Понимаю, что тебе противна сама мысль, что мы будем работать с ним вместе, но он мог бы потом попробовать что-то сольное. Перед ним открыты все дороги.

— Я-то здесь при чем?

— Из-за вашего расставания он и слышать о нас не желает. Мне было бы все равно, но Паша — хороший парень. Ему не место за станком на заводе, он создан для творчества. С таким голосом можно исполнять свои собственные песни или быть вокалистом в группе. Поговори с ним, пожалуйста.

Тяжело вздыхаю.

— Не знаю.

— Знаешь, что. Если не веришь, позвони Джону и спроси, как он считает: есть ли у твоего парня талант или нет. Музыкант его уровня видит такое, и он тебя не обманет.

— Я уже спросила.

Ее глаза загораются.

— Правда?

— Да. — Смешно, но британец буквально на днях писал мне почти то же самое. — Он с тобой согласен. Джон смотрел видео с фестиваля.

— Вот видишь. — Леся устало опускает плечи. — Нельзя позволить Паше зарыть свой талант. Слушай, ты могла бы ездить с нами везде. Мы бы поладили. Обещаю не быть сукой круглые сутки, а при тебе не быть ею вовсе. Если ты боишься, что буду к нему приставать, то не беспокойся, ему совершенно фиолетово на меня, а я… я люблю другого человека.

— Другого?

— Да. — Девушка переводит взгляд на свои руки. — Не думаю, правда, что ему обязательно знать об этом… И вряд ли у нас что-то получится… Хотя он все знает обо мне, и все равно…Но он точно достоин кого-то лучше, чем…

Она осекается, услышав шаги в коридоре. Мы обе напряженно вслушиваемся и, наконец, одновременно выпрямляем спины, когда в помещение входит высокий худощавый паренек с огненно-рыжими, почти красными, волосами, оригинально уложенными на хипстерский манер. На нем белый вязаный свитер, стильные джинсы, в руке два стаканчика кофе на картонной подставке.

Он делает шаг, и его синие глаза сначала меня пугают, они кажутся колючими и недружелюбными, но при виде Леси темные искорки на радужке вдруг гаснут, и становится совершенно очевидным, что в их глубине теперь плещется. Это любовь и нежность. Сомнений не может быть.

Парень останавливается, оглядывая нас обеих. Смотрит по очереди на меня, на нее, на меня, на нее, и вдруг расплывается в доброй улыбке.

— Привет… — Ловким движением ноги закрывает за собой дверь, подходит и протягивает мне свободную руку так, чтобы я дала «пять».

Растерянно отбиваю его ладонь и неотрывно слежу, как он нагибается к Лесе, чтобы поцеловать в щеку. А та сидит, словно язык проглотила, продолжает гипнотизировать меня взглядом. И только, когда его губы касаются ее шеи вместо щеки, она вздрагивает, прикрыв глаза на мгновение, и мне становится понятным, что ей почему-то страшно. То, что кажется совершенно обычным этому улыбающемуся парню, ее откровенно пугает.

— Держите, девчонки, — он протягивает нам кофе.

— Спасибо, — принимая стаканчик, почти шепчу я.

— Ты опять брала мою гитару? — Делано-сердито спрашивает парень, хватая инструмент за гриф.

И я вдруг вспоминаю, как его зовут. Майк. Точно. Он садится на стул позади Леси и тычет ее пальцем в бок. Та подпрыгивает на стуле, бросает на меня смущенный взгляд и облизывает пересохшие губы.

— Прости, Майк. — Бормочет она, зардевшись, и хихикает, как школьница.

Будто осмелившись, наконец, поднимает на него глаза и улыбается.

— Да шучу я, — парень откатывается от нас на стуле, буквально впиваясь в струны на лету. Его пальцы, будто юркие паучки, быстро перемещаются по ним, как по паутине, создавая дивный узор из аккордов и нот, наполняющий пространство живым громким звуком. Тот взмывает в воздух над нашими головами быстро и ярко и тут же внезапно обрывается, зависнув где-то высоко и все еще дрожа, потому что стул Майка врезается на полном ходу в один из динамиков.

— Ой, — хохочет он, закидывая одну ногу на другую.

Я, не зная, как вести себя дальше в этой странной компании, нахожу спасение в чашке с кофе. Это капучино с ароматной пенкой. Напиток впервые за день кажется мне вкусным и сладким, потому что все, что я пила сегодня на работе было больше похоже на воду, в которой варили овощи. Выпиваю его почти залпом и смотрю на часы: до вечеринки осталось всего ничего.

20

Паша

У каждого есть та, которая не отпускает.

Чем бы ты не занимался, с кем бы не общался, мыслями постоянно возвращаешься к ней. Снова и снова. Ищешь глазами в толпе незнакомцев, слышишь ее голос посреди шума пыльного города, видишь любимое лицо во сне, берешь за руку, пытаешься удержать, но никак не выходит. На рассвете дымка растворяется, забирая с собой частичку твоей души и оставляя внутри пустоту. И что бы ты не приобретал в жизни, ты постоянно будешь помнить о том, что потерял. Всегда.

Я не хочу, чтобы эта боль вросла в меня, будто застарелая болячка. Не хочу, чтобы Аня стала лишь воспоминанием из далекого прошлого. Мне кажется, если я отпущу ее то, умру на месте. Я так не хочу. Не хочу.

Как же до глупого банально: один неверный шаг, и приходится расплачиваться всю жизнь. Одно мгновение, и ты лишаешься всего. И это в принципе справедливо. Ведь ты бы тоже вряд ли простил.

Никогда, больше никогда. Никогда. Только позволь мне вот так сидеть и смотреть на тебя до конца жизни.

— У вас не пиво, а ослиная моча, — морщится Аня, возвращая мне стакан.

А я ничего не слышу, только слежу за ее искусанными губами и мечтаю снова целовать их до исступления. Ночью, утром, днем, вечером — круглые сутки. Покрывать поцелуями все тело, крепко держать ее в объятиях. Как раньше я не видел ценность таких простых вещей? Как не боялся их потерять? Как готов сейчас на все, чтобы вернуть назад.

— Нет, не буду, — отказывается Аня от предложенной ей рюмки, — тащи лучше сюда все пирожные вон с той витрины! Должна же я их заценить?

Сестра наклоняется, ставит ей щелбан и под дружный смех удаляется освобождать витрину-холодильник от остатков сладостей. Солнце потирает лоб и, изображая застреленную, падает на подушки рядом со мной. Выпрямляется, стараясь не смотреть в мою сторону, садится прямо и отчетливо дает понять, что держит дистанцию.

Черт, ее холод обжигает мою кожу сильнее глыбы льда. Мне хочется лежать рядом с ней, обнимая за талию, слушать пустую болтовню друзей и… сделать так, чтобы прошедших трех недель не было совсем. Совсем. Я готов ползти за ней на коленях, пока не сдохну, потому что лучше сдохнуть, чем жить без нее.

— Паш, — так спокойно говорит она, что у меня сердце сжимается.

— Да? — Поворачиваюсь и смотрю в ее глаза, буквально физически ощущая, как в груди все сжалось от страха.

— Ты меня отвезешь домой минут через десять? У меня там Ветка не гулянная.

— Да, конечно, — шепчу я.

И мы оба начинаем смеяться от того, как это звучит.

— Это что? — Подхватывает Дима, толкая меня в плечо. — Секретные коды? Так у вас все зашифровано? Маш, я тоже хочу тебе так намеки давать. — Он принимает из рук моей сестры поднос с пирожными, передает Солнцевой и усаживает Машу себе на колени. — Мань, у меня там поле не пахано, рожь не сеяна, конь не валялся, поехали домой, а? — Картинно подмигивает аж всей правой половиной лица. — Понимаешь о чем я, крошка? Ну, это… у меня там овцы не считаны, сечешь?

— Фу, Дима, — сестра закрывает ему рот ладошкой, — пошляк, Аня говорила про своего зверька! Про…

И дружный хохот взрывает зал. В меня летит полупережеванное пирожное изо рта Ани, Леся разливает пиво, а Ярик катается по дивану от смеха.

— Все, задолбали, — утирая слезы от смеха, стонет Маша. — Я про собаку.

— Ммм, — прищуривается Дима, кусая ее за плечо, — кто бы выгулял моего зверька?

И сестра зарывается в его грудь, умоляя прекратить, иначе она описается от смеха. Мы тоже смеемся, глядя, как она заливается краской, но, как и все у этой парочки, шутка непременно заканчивается поцелуем. Аня смотрит на их нежности, склонив голову на бок и умиляясь, а мне хочется убрать взбитые сливки с ее губ. Желательно тоже губами.

— Эй, — подтягиваюсь и наклоняюсь к ней через подушки. Она замирает, глядя на меня, а ее рука с недоеденным пирожным застывает в воздухе. Стираю пальцем крем с пространства над припухшей верхней губой и облизываю палец. Аня смотрит, не отрываясь, а я пытаюсь одним взглядом передать, сколько всего к ней испытываю.

Я люблю. Люблю тебя. Люблю.

Контакт глазами длится минут пятнадцать, хотя, наверняка, всего пару секунд, по истечении которых она запускает в пирожное мизинец, вытягивает руку и размашистым движением рисует мне усы.

У меня будто вырастают крылья. Честное слово. Я уже и забыл, какими они бывают, наши совместные шалости. Мне так их не хватало.

Прищуриваюсь, вспоминая угрожающий взгляд Скорпиона из «Мортал Комбат». И не успевает она порадоваться своей проделке, как у нее на носу оказывается большой шарик взбитых сливок.

— Ах так!

И мы шутливо боремся, по уши перемазываясь в креме. И мне так хорошо, так спокойно в этот момент, что кажется, будто все начинает налаживаться. Я радуюсь каждому толчку, каждому случайному касанию. Совсем, как мальчишка, пытающийся обратить на себя внимание девчонки глупыми стишками и дерганьем за косички. И мне все равно, как это выглядит. Для меня это сейчас такой тонкий и зыбкий мир, воцарившийся между нами, что трудно даже дышать, вспоминая о том, что придется возвращаться в реальность. Хочется насладиться этим баловством, ведь оно может больше никогда не повториться.

— Ну, все, — хрюкает Аня, пытаясь разлепить измазанные белым ресницы и одновременно удержать поднос.

— Так все, Суриков, — гремит Машка у меня над ухом, — дайте сюда, и марш в ванную оба!

— Как ты их! — Довольно усмехается Калинин. — Почему ты мне никогда так не приказываешь, моя госпожа?

— Еще один клоун! — Вздыхает сестра, убирает поднос и помогает Солнцевой подняться.

Гляжу в щелочки между заварным кремом у меня под глазом и белковым кремом, свисающим с бровей, и довольно потираю руки, замечая хитрый прищур поверженной противницы. Ее лицо покрыто толстым слоем разноцветных сладостей, как в лучших фильмах с Чарли Чаплином, но сдаваться она явно не собирается.

— 1:0 в твою пользу, Павлик, — говорит она, умываясь над раковиной.

И это звучит, как вызов.

— Я веду, и это приятно, — включая воду у соседней раковины, отвечаю я.

— Только пока, — подмигивает Аня, дожидаясь, когда я зачерпну полные пригоршни воды и опущу туда свое лицо, и вдруг окатывает меня сверху водой.

Даже не пытаюсь отомстить. Ежусь от сырости, стекающей за шиворот, и смеюсь. Не хватало нам здесь еще и водяное побоище устроить. Машка будет вне себя от ярости. Продолжаю умываться, а когда поднимаю глаза, вижу в отражении зеркала, что она стоит с бумажным полотенцем в руках.

— Очень мило с вашей стороны. — Не переставая улыбаться, как идиот, беру бумагу и промакиваю ею лицо. — Подло, конечно, но мило.

— Победителей не судят, — подмигивает Аня, заметно грустнея.

И ее взгляд скользит по моей шее, вниз, и останавливается на груди. Слышу вздох. Мне и самому неловко. Вроде такие близкие, такие нужные друг другу, и так резко ставшие почти чужими. Это похоже на пропасть, преодолеть которую смогут тоже лишь двое. Если очень захотят.

— Пойдем. — Беру ее крохотную ручку в свою, боясь, что она оттолкнет.

Но этого не происходит. Аня послушно идет за мной, не произнося ни звука. Хватаю ее сумку с дивана, закидываю себе на плечо и по пути жму руки ребятам:

— Спасибо. Спасибо, Димон. Маша. Спасибо, ребята, нам нужно выгулять… ну, вы помните…

И под дружный смех вывожу любимую девушку на темную улицу, поливаемую лишь тусклым желтым светом фонарей. Идем к машине, открываю пассажирскую дверь, достаю оттуда большой букет ирисов и несмело протягиваю ей:

— Не при таких обстоятельствах я хотел подарить тебе свой первый букет, прости.

Черт. Черт. Черт!

В магазине это выглядело естественным: синие ирисы под цвет ее глаз. Теперь смотрится бредово. Почему синие? Почему не розы? Зачем ей, вообще, цветы, когда нужны слова? А у меня их нет. Могу разве что миллион раз повторить глупое «прости» и сложить голову на гильотину.

— Спасибо, — просто говорит она и зарывается в них носом.

Блин, я даже не знаю, чем они пахнут. И пахнут ли, вообще.

Мы садимся в машину, едем к ее дому в полной тишине, так же молча поднимаемся по лесенкам. Когда Аня открывает дверь, нам навстречу выбегает маленькая собачушка, бросается мне в ноги и пытается звонко гавкать. Получается у нее забавно: такая кроха, и такая бесстрашная.

— Привет, — приседаю и замираю, позволяя ей себя обнюхать. — Какая ты бородатая. Давай знакомиться? Ой, она меня лизнула.

— Смотри, как бы не цапнула, — замечает Солнцева, снимая обувь. — Хочешь, погуляй с ней, пока я сделаю нам чай.

Чай. Звучит обнадеживающе.

— Давай, — беру поводок, и собачка тащит меня вниз по ступеням.

Очень смешной песик. Едва выбежав на улицу, Ветошь облаивает всех огромных собак, загоняет на деревья всех окрестных кошек, заставляет меня обогнуть все кусты за домом, покружить вокруг каждой клумбы и только потом с деловым видом семенит к подъезду.

Мы поднимаемся, входим, в квартире было тихо. Отцепляю поводок, снимаю кроссовки, оглядываюсь. Кухня, гостиная, туалет. Не разгуляешься. Все выглядит таким ветхим, что даже не верится, что в этой избушке может жить кто-то молодой. Время здесь будто остановилось еще в семидесятых.

— Я здесь, — доносится из комнаты.

Захожу в нее и вижу Аню, лежащую на диване прямо в одежде.

— Ты побледнела. — Подхожу, беру со старенького кресла подушку и подкладываю ей под голову. Сажусь рядом.

— Умоталась за день, почти ничего не ела. Голова закружилась. — Она пытается улыбаться. — Да нормально все, не смотри так.

— Устала?

— Ага.

Грохот моего сердца на миг утихает.

— Хочешь, я тебе чаю сделаю?

— Нет. — Ее улыбка вышибает из меня всю уверенность. — Покормишь Ветку? Корм там, в шкафу, ты найдешь. — Хочу встать, но Аня берет меня за руку. Сажусь обратно и внимательно смотрю в ее глаза. В них усталость, печаль и тихая нежность. — Подожди, посиди со мной.

— Да. — Забываю все слова, которые собирался сказать. — Ты же хотела поговорить?

— Ну, да. — Отпускает мою руку. — Почему ты не говорил мне, что пишешь песни?

— Я? — Меня охватывает смущение. — Да… да в общем-то… и не пишу… и разве это песни? Нет, это так, ерунда.

Аня улыбается. Ее волосы совершенно безумного цвета разметались по подушке, тушь под глазами растеклась темными кругами, точно как у панды. И все равно, она прекраснее всех, кого я когда-либо видел. Такая нежная, такая милая, хрупкая.

В тишине комнате жалею лишь о том, что не слышно, как в моей душе играет скрипка, когда смотрю на нее. Как ее звуки останавливают время и уносят меня в другое измерение, как инструмент поет и плачет, и как к этой грустной мелодии подключается невидимый рояль, и меня разрывает на части от любви.

— Я слышала, — хрипло говорит Аня.

— Слышала?

— Про «Где-то есть Ты»…

На моем лице не остается, наверное, не единого участка кожи, не покрытого теперь густым румянцем. Опускаю лицо в свои ладони.

— Мне Леся спела. Они с Майком сочинили музыку к твоим стихам.

Осторожно выглядываю между пальцев. Нет, она не шутит. Уголки ее губ приподняты в легкой полуулыбке.

— И мне понравилось.

— Ань, прости меня. — Стекаю на пол, не чувствуя веса своего тела, делаю огромное усилие над собой, чтобы смотреть ей прямо в глаза, когда говорю эти слова. Будто сдвигаю голыми руками огромные камни, настоящие валуны. — Прости меня за все. Я люблю тебя. Я так сильно тебя люблю. Не хочу жить, если ты не будешь рядом. Буду ждать столько, сколько нужно, если ты дашь мне хоть маленький шанс. Малейший. Прошу. Я люблю тебя сильнее жизни. Люблю. Люблю.

Не отдавая отчета своим действиям, опускаю голову ей на грудь и целую руки. Целую, целую. Каждый сантиметр кожи, каждый пальчик, каждый ноготок. Не останавливаюсь даже тогда, когда чувствую соленый привкус и понимаю, что это мои собственные слезы. Прижимаюсь к ее ладоням, понимая, что недостоин, держусь за них, боясь, что больше никогда не смогу прикоснуться. Реву, как мелкий пацан. Ненавижу себя и реву.

— Паш, — она все-таки осторожно выдергивает одну руку и через секунду едва ощутимо опускает ее на мою голову, медленно проводит по волосам, еще раз и еще. Когда продолжает говорить, ее голос заметно дрожит. — Я думала, что не смогу даже смотреть на тебя.

— Прости.

— Думала, не захочу даже слышать.

— Прости меня…

— Прежняя Аня бы даже в твою сторону не взглянула.

— Пожалуйста, прости…

— Не знаю, что заставляет меня разговаривать сейчас с тобой. Это что-то явно сильнее меня. И я все равно не могу. Понимаешь? Не могу.

Поднимаю голову и вижу, как слезы бегут по ее щекам, вытираю их пальцем большой руки.

— Я буду ждать столько, сколько потребуется. Да хоть всю жизнь, Аня. Сделаю все, что попросишь. Только, пожалуйста, дай мне хоть маленький шанс. И я докажу.

Она всхлипывает и выдыхает так, будто вместе с воздухом по горлу проталкивает стекло.

— Вернись в музыку. Запиши с ребятами альбом.

Моя рука застывает на ее щеке.

— Что?

Несколько раз кивает.

— Думаю, в этом твое будущее. Я не хочу, чтобы из-за меня ты отказался от него.

— Ты хочешь, чтобы я вернулся к ним?

— Да. Помоги им записать альбом. А там посмотришь, как дальше быть.

С шумом выдыхаю.

— Нет.

Она облизывает пересохшие губы.

— Почему?

— Нет. Просто нет.

— Почему?

Выпрямляюсь.

— Аня, я все уже для себя решил. Нет. У меня другие планы: найти себе хорошую работу, снять квартиру, заработать на машину, закончить учебу.

— Они заключают контракт. Деньги будут, если ты об этом переживаешь, а с учебой ты и раньше справлялся.

— Лучше тебе не знать, как именно справлялся. Пора браться за голову серьезно.

— Попробуй. — Сжимает мою ладонь. — Ради меня. Если ничего не получится, найдешь себе работу в городе.

— Нет, Аня. — Отпускаю ее руку. — Нет. Все уже решено.

— Паш, — с чувством говорит она, — сделай это ради меня. Ты же из-за меня не хочешь к ним возвращаться? А что если я сама этого хочу? Если ты хочешь, чтобы мы были вместе. Не знаю, смогу ли я. Сможем ли мы. Но мне нужно научиться доверять тебе, иначе ничего не получится. Нужно делать маленькие шаги навстречу друг другу. Сейчас я не могу сказать тебе ни «нет», ни «да», мне необходимо время, чтобы пережить, прочувствовать и понять. Чтобы никогда не упрекать тебя, чтобы не забыть боль, а отпустить.

— Аня, я не могу.

— Я уже все обдумала. Ты займешься музыкой, мы будем все время на связи. Будешь приходить и петь мне свои новые песни, когда будешь возвращаться домой. Ты хочешь или нет, чтобы мы снова были вместе? Со временем? Когда я пойму, что хочу этого. Если пойму. Тогда вот, — это мое условие.

Я будто захожу в море и вижу, как на меня несется гигантская волна. Она нарастает, приближается, и, закрывая глаза, уже знаю, что через миг меня подхватит и поглотит ее мощь.

— Это неправильно, Аня. Неправильно. Мне нужно быть здесь с тобой! Я не могу, да я же… сдохну!

— А я не могу пока даже прикоснуться к тебе, так мне страшно. — Ее губы дрожат. — Страшно, что все повторится. Мне больно, завидно и обидно, что ты украл у меня наше лето, что там, у моря, ты был не со мной.

— Но это не так!

— Мне хочется заснуть, а, проснувшись, обнаружить, что ничего этого и не было!

— Ань, — прижимаюсь щекой к ее груди, — скажи мне, как все исправить, и я это сделаю.

— Я не знаю. Давай, для начала будем просто разговаривать друг с другом. Мне нужна уверенность, что ты меня любишь. Я будто потерялась, и не понимаю, что происходит вокруг. Никому не верю, никого не хочу видеть. Как слепой котенок, тыкаюсь в поисках ответов, пытаюсь найти выход из всех бед сразу.

— Я тебя так сильно люблю. Так сильно люблю. Солнце, не прогоняй меня, пожалуйста. Пожалуйста…

Лежу, вдыхая ее запах, слушая ровное дыхание, рассыпаюсь на кусочки в ожидании ответа и, наконец, подняв голову, вижу, что она… спит. С застывшими на ресницах слезами, с пальцами сжатыми в кулаки. Осторожно приподнимаюсь, и ее тело тут же сворачивается в безопасную позу. Ноги поджимаются, кисти расслабляются и прижимаются к груди. Беру с кресла одеяло, укрываю и долго глажу по спутанным волосам.

Нам обоим нужно какое-то обезболивающее, а какое, мы еще не знаем. Может, им станет время. Может. Хм. Но нам не дано видеть будущее.

Осторожно встаю, беру на руки собачонку, выключаю свет и прикрываю за собой дверь. Несколько часов подряд я пью кофе на кухне, чиню капающий смеситель, привожу в порядок перекошенный шкафчик, прикручиваю ножки к расшатанному столу и ставлю на него вазу с ирисами. А на рассвете готовлю завтрак из того, что нахожу в холодильнике, прокрадываюсь в гостиную и, поджав ноги, засыпаю на кресле.

Анна

Тихонько встаю и на цыпочках иду в ванную. Останавливаюсь в дверях, чтобы посмотреть на него еще раз. Мягкие волосы, длиннющие ресницы — всем девкам на зависть, мужественные скулы, ровный прямой нос. И губы. Совершенно обычной формы, но почему-то так и манящие наклониться и поцеловать их. Вроде уж полчаса любовалась, а все равно не могу уйти и не взглянуть еще разок.

Пашка лежит на кресле, как застреленный. Ноги на полу, руки висят в воздухе, голова склонена набок. Такой смешной. Не думала, что он останется у меня. Хотя… Даже не помню, как уснула. Беру с тумбочки телефон. Ого! Нужно поторапливаться. По пути в ванную заглядываю на кухню: у меня появился стол, надо же. Это трехногое кособокое чудо валялось в углу, а теперь стоит, накрытое скатертью, держит на себе вазу с цветами, которые благоухают…

Ой, нет-нет-нет! Забежав в уборную, закрываю за собой дверь. Стою, навалившись на стену, и жду, когда пройдет приступ адской тошноты. Можно, конечно, присесть, но от одного вида старого унитаза меня точно вывернет наизнанку. Больше никакого жирного, острого и соленого. Или что там нельзя, когда поджелудочная воспаляется? Мама обычно отказывается почти от всего и переходит на каши. Кто ж знал, что и ко мне прилипнет эта гадкая болячка? Нужно беречь здоровье и завязывать с газировками и сладкими батончиками на работе.

Через пять минут выползаю из туалета вся в холодном поту и плетусь в ванную. Вчерашняя одежда на мне насквозь мокрая, руки мелко дрожат. Включаю кран, тот протестующе гремит, но все-таки начинает толчками выдавать потоки сначала темно-желтой жидкости, потом светлее, светлее и, наконец, совсем прозрачную воду. Снимаю водолазку, джинсы, белье, кидаю в тазик и залезаю в ванную, покрытую ржавыми разводами. Продолжая дрожать, думаю о том, что нужно купить какой-нибудь кислоты, чтобы попробовать ее еще раз очистить, а то даже на попу не присядешь — противно.

Ах, да. И витаминок каких-нибудь. Иначе меня эти стрессы скоро с ног свалят. Чувствую себя листиком на дереве, который треплет и треплет ветер. Безжалостно, беспощадно. А он держится из последних сил, пытается сопротивляться. Нет, точно. Хватит закрываться ото всех. Пойду сегодня к Машке, девчачьи посиделки всегда помогали отрешиться от проблем. Заодно поддержу ее с их новым начинанием, а то самой уже стыдно, что превратилась из подруги в одно название для галочки.

Направляю струю себе в лицо, хватаю ртом воздух и пытаюсь окончательно проснуться и взбодриться. Мысленно пересчитываю деньги, которые остались в кошельке, и прикидываю, как сильно мне нужно вкалывать, чтобы и дальше создавать видимость успешного обретения самостоятельности.

— Паш, вставай, — шепчу на ухо, и он подскакивает, чуть не сваливая меня с ног.

— О, что? Я… — Оглядывает комнату и медленно опускается обратно в кресло. — Фух. Мне снилось, что я сплю.

Сажусь на диван.

— Ты и спал.

— Да нет же, я просто присел. — Трясет головой. — Ну, да, возможно.

— Прими душ, — говорю, улыбаясь, — мне нужно на работу. Отвезешь?

Пашка потирает пальцами глаза.

— Конечно. Увезу, привезу, каждый день буду возить. Хочешь?

Смеюсь над его помятым лицом и всклокоченными волосами:

— Достаточно только на работу. Сейчас.

— Ага, — кивает он и бежит умываться. — Как ты, вообще, здесь живешь? Тараканы не вытесняют? — Кричит из ванной, пока я роюсь в сумке с бумажками, которую мне передала вчера Леся. Перепрятываю ее содержимое в шкаф и отвечаю. — Это же не навсегда. Пойду станочницей, возьму комнату в ипотеку…

— И жизнь удалась, — усмехается он.

И я тихонько улыбаюсь вместе с ним, наблюдая в окно, как утреннее летнее солнце уже вовсю плавит асфальт.

Меня трясет. Нет, потряхивает от нетерпения и радостного предвкушения. Несусь, как горный олень, задевая локтями прохожих и поминутно извиняясь. В руках зажат пакет с моими сокровищами: грецкими орешками. Знаю, глупо было покупать их в скорлупе, но других на развале возле стадиона не было, а бежать в супермаркет, уже не было времени — пообещала Машке, что заскочу на чай около семи.

День, надо заметить, прошел весьма недурно: плюнуть в кофе посетителям хотелось всего раза три. Геннадьевна не явилась на работу, а, значит, не доставала нас своим нытьем и ворчанием, Камышев взял мои заметки про жизнь официанта для печати в своей газете и даже передал от редактора небольшой гонорар, ну, и сил к вечеру как-то заметно прибавилось. А что еще нужно летом? Чтобы солнышко светило, птички пели, похудеть до размера XS и шпарить в обнимку с орехами к любимой подружке.

Забегаю к ней в «Десерт» через черный ход, прохожу по длинному коридору и стучусь в кабинет. Ну, мало ли, знаете, чем они там с Димой могут заниматься, не маленькие же. Но, войдя, вижу, что она одна.

— Йоу, чувак, — приветствую Марью, толкая локтем дверь.

Та с треском ударяется о стену.

— Сорри, чувак, — хихикаю я и осторожно прикрываю ее за собой.

— Привет, Солнце. — Машка отрывается от изучения какого-то сайта на экране ноутбука и снимает очки. Только сейчас замечаю, что на ней строгая блузка, черные брючки в облипочку и босоножки на тонкой шпильке.

— Мань, а это что с тобой, а? Ты кто теперь? Секси-училка? Тебе не хватает указки и вот этого… такого с придыханием: «Ты плохо вел себя, негодник»!

Сурикова качает головой и хохочет. Она встает, идет навстречу и обнимает меня.

— Просто мы решили, что так будет лучше. Вряд ли кто из персонала будет воспринимать всерьез девчонку с рюкзачком за спиной, в кедах и с желтым лаком на ногтях. А очки уже давно нужно было подобрать, по зрению.

— Слушай, братан, — обхожу вокруг нее, одобрительно кивая, — тебе нужно волосы убирать в пучок и научиться ходить как Люси Лью в «Ангелах Чарли». Под песню «У-у-у, барракуда», помнишь?

— Да ну тебя! — Она смеется, закрывает дверь на ключ и скидывает туфли. — О-о-о, с обеда мечтала так сделать. Димка тоже все прется от моего вида, никак успокоиться не может.

— Еще бы, ты какая-то сверх-сексуальная стала, честное слово. Тебе вместо брюк узкую юбку, а под нее чулки, и, считай, все — Калинина от себя не отгонишь. Хотя о чем это я? Он и так как привязанный за тобой таскается.

— Сплюнь, — сердится Машка.

— Ты прям как моя мама, — усмехаюсь я, но все же сплевываю через плечо. — Что такого могло произойти, что мы так повзрослели за какой-то чертов месяц, а?

Бросаю пакет с грецкими орехами на полированный стол, и они начинают катиться в разные стороны и падать на пол. Бегаю туда-сюда, подхватывая их и возвращая назад.

— Не уверена, что повзрослели мы все. — Доносится со спины.

Оборачиваюсь к подруге.

— Нет, Маш, особенно ты. Это взлет. От кухонного работника до девушки самого популярного парня в универе с собственным кафе в придачу. Я начинаю тебя тихо ненавидеть!

Сурикова приседает, помогая собрать мне с пола орешки.

— Никогда не поверю. Ты не такая, и не умеешь завидовать. К тому же прекрасно понимаешь, что это все не мое. Это все — Димы. А я ему кто? Завтра мы расстанемся, и я вернусь начинять булки сосисками и протирать столы.

— Нет, Маш, — прижимаюсь носом к ее плечу, — у тебя так не будет. Вы с Димой — две половинки одного целого. И я не знаю двух других сумасшедших, кто бы так подходил друг другу. Боюсь, правда, что он тебя тоже покроет татуировками сверху донизу, но ради любви можно и потерпеть — гармоничнее будете смотреться.

— Не-а. — Хохочет она, устраиваясь в брюках прямо на ковре. — Сделаю только одну, которую проспорила. И только там, где никто не увидит.

— Прямо там? Там? — Стреляю глазами.

— Ой, все, Солнцева, ты не исправима! — Машка встает и вопросительно оглядывает кучу орехов на столе. — А как ты собираешься их чистить? И зачем, вообще, притащила?

— Типа к чаю.

— Мы находимся в кафе «Десерт», здесь всякого добра навалом.

— Ну, захотелось орехов, что тут непонятного? — Беру две штуки, плотно обхватываю рукой и пытаюсь сдавить. — Вот так вот, сейчас щелкнет. Вот. Уже…

— Ань, у тебя сейчас глаза выпадут из орбит. Ничего не выйдет. У нас с тобой силы мало. Давай, дождемся Диму, он уехал к поставщику. Приедет и почистит.

— Нет. — Продолжаю кожилиться. — Не могу ждать! И так целый день мечтала!

— Хорошо, — пожимает плечами Марья, надевает босоножки и берет пакет подмышку. — Попрошу тогда ребят с кухни.

— Спасибо, а то сейчас помру!

— Забавная ты, — хихикает она в дверях, — вот мама рассказывала, что когда она была нами беременная, то за грецкими орехами гонялась по всему городу, а тогда их трудно было найти…

Машка оборачивается и, заметив ужас, застывший на моем лице, выпускает пакет из рук.

Мне становится трудно дышать, кто-то будто прогоняет по моим венам ледяной сироп, спина немеет, а волосы наоборот приводят в движение всю кожу головы, внутри которой со скрипом начинают крутиться шестеренки. Пытаюсь что-то подсчитать в уме, вспомнить, сложить циферки календаря, но на первый план лезет всего одна мысль: вот почему, когда я утром спускалась по лестнице, почувствовала, как болит грудь… Еще подумала тогда про месячные — самое время для них, а оно вон как…

— Ань… — Маша закрывает дверь на ключ, перешагивает через рассыпанные по всему ковру орехи и подходит ко мне. — Ань… чего побледнела-то вся? Ань, ты что, того?

— Нет, — единственное, что получается выдавить у меня. — Не-е-ет. — Отчаянно качаю головой из стороны в сторону. — Не может быть. Нет.

— Хорошо-хорошо. Ты… помнишь, когда были последние месячные? Голову кружит, тошнит, грудь болит?

Я подскакиваю от ее прикосновения, как от ожога, и трясу рукой.

— Нет… — И снова, как назло, подкатывает тошнота.

Закрываю рот рукой.

— Все нормально, успокойся. — Маша поднимает палец вверх. Хорошо бы каждый раз от поднятия чьего-то пальца все само собой становилось нормальным. — Последний вопрос. Спокойно, не трясись так. На, попей водички. — Наливает и протягивает мне стакан. Терпеливо ждет, пока я, стуча зубами допью воду до дна. — Итак. Сейчас все встанет на свои места. Очень простой вопрос. Проще не бывает.

Вдыхаю. Выдыхаю. Вдыхаю. Выдыхаю. Только бы глаза не лопнули, пока жду, когда она уже разродится этим самым вопросом.

— Вы. С Пашей. — Как будто специально очень медленно спрашивает меня подруга. — Предохранялись?

Нет, ну она что, за умственно отсталую меня считает, что ли?

— Да. — Киваю я, победно складываю руки на груди.

— Тогда еще вопрос. Позволишь?

— Валяй.

— Как вы предохранялись?

Мы, конечно, близкие подруги, и все дела… Но мне почему-то хочется спрятать глаза, перестать краснеть и послать ее подальше.

— Ну…

— Хорошо, — соглашается она. — Давай так. Презервативы?

— Да, — киваю я.

— Таблетки?

— Нет.

— Значит, только презервативы?

Боже, прекратите этот допрос кто-нибудь!

— Да, — отвечаю уверенно.

Сурикова запрыгивает на стол и наклоняется ко мне.

— Всегда?

Кровь в жилах стынет.

— Что значит… «всегда»?

Она прищуривается и улыбается. Ласково так, как голодный крокодил.

— Каждый раз? — Распахивает веки пошире, будто намекая на что-то определенное.

— Э… да…

Начинаю потеть.

— Ты. Уверена?

Втягиваю голову в плечи.

— Ну… Было пару раз… без него… но мы… он… э…

— Понимаю, о чем ты хочешь сказать, — играя бровями, говорит Маша. — Он в тебя не кончал? Так это называется?

— Фу, Маша, о, боже! — Я вскакиваю и заливаюсь краской. Уши горят. — Почему мы должны это обсуждать? Он же твой брат! Фу-фу-фу. Перестань, все, забыли.

— Значит, я права?

— Ну… да… — Неохотно, но соглашаюсь. — Да!

Стыдно-то как.

— Поздравляю! — С каким-то особым облегчением говорит подруга.

— С чем?

Она встает со стола и разводит руки в стороны.

— Видела рекламу, где говорят «Прерванный половой акт — ненадежный метод контрацепции»?

— Да.

— Так вот. — Машка резко меняет тон, будто намеренно сгущая тучи над моей головой. — Это вообще не метод контрацепции, ясно?! Чтобы ты знала, сперматозоиды выделяются вместе со смазкой с самого начала полового…

— Все! Все, Маша, бога ради, перестань! Мне нужно сейчас что-то вроде: «не переживай, Солнцева, ты не можешь быть беременной, это все ерунда»! А ты… а ты…

Закрываю лицо руками и падаю на стул.

— Прости, Солнце, — подруга садится передо мной на колени, — давай прежде, чем отчаиваться, сделаем тест, хорошо?

— Хо-ро-шо-о-о, — мычу я, вытирая слезы.

— Сейчас позвоню Диме и попрошу купить.

— Нет! — Отстраняюсь и складываю ладони в молитвенном жесте.

Маша гладит меня по коленке.

— Да ладно тебе, он все равно уже едет обратно. Мы дольше будем ходить. Тебе же хочется узнать побыстрее?

— Ни за что.

— Не бойся. Он никому не скажет.

— Не-а.

— Ладно. — Она встает и решительно направляется к двери. — Сиди здесь, я схожу.

— Не оставляй меня одну!

— Тогда пошли вместе. Или я звоню Калинину.

— Мне стыдно…

— Ерунда. — Машка набирает номер и прикладывает телефон к уху. — Дим. Да. Ага. Ты ведь уже едешь? Замечательно. Можешь заехать в аптеку? Да-а… Нужно купить тест на беременность. Нет. Нет, Дима. Успокойся. Нет, не мне. Перестань петь. Просто купи и привези. И не вздумай никому говорить.

— Пусть сразу пять штук берет! — Всхлипываю я.

— Возьми сразу пять штук.

Мы сидим в полной тишине и перебираем орехи. Время тянется очень медленно. К тому моменту, когда Дима показывается в дверях, мой позвоночник уже скован льдом практически полностью. Наверное, и способности передвигаться я уже лишена. Но едва вижу его сияющее лицо на пороге, вскакиваю, выдергиваю из рук заветные коробочки и рычу:

— Только попробуй хоть что-нибудь сказать!

И бегу в туалет. Сзади слышится стук Машкиных каблучков. Закрываю за собой дверь кабинки и пробую не описаться, пока читаю руководство к использованию.

— Ань, что ты копошишься? — Слышится сдавленный голос из-за двери. — Достала палочку, пописала на ее кончик, положила на коробочку и жди. Можешь сразу на все пописать, но боюсь, что это будет не совсем удобно.

— И давно ты такая умная стала, Машка, а?

— Всегда была.

Под звук ее тяжелого дыхания пытаюсь пописать на чертову палочку. Руки дрожат. Ноги затекли. Со лба течет пот. Боже, когда это уже закончится?

— Ты все? — Спрашивает подруга.

— Да. Гипнотизирую глазами тест.

— Пусти меня.

Открываю дверь. Смотрим вместе. Через минуту на всех тестах появляется… по две полоски. Нет, не так. Две предательски жирные бессовестные полоски! И я начинаю медленно сползать по стене.

— Почитай там, на коробке, — стону тихонечко, — может, это нормально? Одна полоска — отрицательно. Две — все вдвойне хорошо.

И от слова «вдвойне» меня вдруг словно поражает молнией.

— Вы с Пашкой — двойняшки…

— Нет, Солнце, не переживай. — Машка притягивает меня к себе. — Гиперовуляция, благодаря которой на свет появляются разнояйцевые близнецы, проявляется только у женщин. Забеременеть двойней от мужчины-двойняшки шансов столько же, сколько от обычного мужчины. А вот твоя дочь… она получит этот ген от Пашки, и кто знает, может, у нее уже родятся… Ой-ой, не реви, ты чего? У тебя будет один ребенок, Ань, зато самый прекрасный на свете.

Но из меня уже потоком хлещут слезы. Тело сотрясается в рыданиях, а подругу, пытающуюся удержать меня за плечи, уже мотает из стороны в сторону. Ля-ля-ля, — говорю про себя. Не слушай ее, не слушай. Это все тебе померещилось. И никакой там не ребенок. Может, я пойду на УЗИ, а врач улыбнется и скажет: «Ну, что вы, девушка. Не переживайте, внутри вас просто растет тыква»! Всего-то и делов.

Потому что такой бред не может быть правдой. Я еще слишком молода, не готова к такому. Не хочу, чтобы все получилось как у моей мамы, не хочу всю жизнь винить своего ребенка в том, что он отнял у меня молодость и подчинил себе всю мою жизнь. И, вообще, как можно так спокойно похоронить мечту влезать в одежду 42 размера, сделать карьеру и выйти замуж в шикарном белом платье с осиной талией?

Все, мне конец.

Закончив рыдать, с трудом умываюсь холодной водой и под руку с Машей возвращаюсь в кабинет. Калинин сидит на стуле, вытянув ноги, и курит в приоткрытое окно. Увидев нас, моментально подскакивает и тушит сигарету в пепельнице. Подруга закрывает дверь, бросает коробки с тестами на стол, подходит к нему и открывает настежь окно, чтобы выгнать весь дым. Смотрит укоризненно.

Димка виновато пожимает плечами и косится на меня.

— Дай мне тоже сигаретку, — хрипло прошу я, усаживаясь на стул.

Он сначала тянется к внутреннему карману, потом опускает руку и смотрит на разбросанные по столу коробки. Бросает на Машу вопросительный взгляд. Та уже крутит у виска:

— С ума сошла?

Я тяжело вздыхаю и обреченно тяну руку к заботливо начищенным Димой орехам, сложенным горочкой на блюдечке. Надо же, аппетит должен был напрочь пропасть, а он наоборот…

— Уже есть подозреваемые? — Еле сдерживая улыбку, совершенно серьезным тоном спрашивает меня Калинин.

Вот. Поэтому нельзя ставить мужчин в известность. Особенно таких, как этот чертов клоун.

— Дима! — Восклицает Маша, хлопая его по плечу. — Блин, и зачем ты коньяк достал?

— Да я переживал чего-то за вас, глотнул немного. Вместо корвалола. Успокоиться.

— Давай мне тоже, — обессиленно протягиваю руку.

Мне тоже нужно успокоиться.

— Аня! Как ты можешь? — С таким звуком обычно включается циркулярка. Или бензопила. — Тебе нельзя пить! И курить теперь нельзя. И нервничать. И много чего еще.

— Маш, — устало вздыхаю, подпирая припухшее от слез лицо ладонью. — Я еще ничего не решила. Не знаю, стоит ли…

— Аня… — Она бросается ко мне и загораживает собой весь вид на орехи. — Аня, это мой племянник. Что значит, не решила? Ты не можешь так поступить. Он же жи-вой!

— Ну, это вряд ли. — Выдыхаю я. — Вполне вероятно, там ничего и нет.

Закрываю глаза руками.

— Ты сейчас просто не в себе. — Сурикова делает какие-то знаки своему парню. Слышатся его шаги. — На вот, попей водички. Успокойся. Все будет хорошо. Вы поговорите с Пашей, он обрадуется, вот увидишь.

— Нет! — Восклицаю, расплескав почти полстакана. — Не говорите ему ничего!

— Почему? — Мягко спрашивает меня подруга. Дима садится на стул рядом с нами. — Паша должен знать.

— Не-е-ет, — дрожу я, — не хочу вот так. Не хочу, чтобы из-за ребенка. Это неправильно. Люди не должны быть вместе из необходимости, понимаешь?

— Аня, он же тебя любит!

— Никто из вас ему не скажет, понятно?

Маша замолкает, явно не согласная с таким моим решением. Вижу по ее глазам, что не сможет молчать. Что будет приставать ко мне, как банный лист, пока не решу оставить ребенка, и не расскажу обо всем ее брату.

— Дайте мне время.

Они оба кивают, поглаживая меня по плечам. Времени теперь будет предостаточно. Целых девять месяцев. Или уже восемь? Или?

Наверное, мне лучше сходить к врачу…

21

Паша

Пот застилает глаза, в носу щекочет от пыли, но почесаться нет ни единой возможности — руки по локоть в мазуте. Вытираю лицо о собственное плечо и продолжаю работу. Осталось поменять последний ступичный подшипник, и двухдневная работа будет окончена. В автосервисе с нормальным подъемником и хорошей смотровой ямой управился бы часа за четыре, но пришлось проситься в гараж к другу, как итог — затрахался бегать с обычным домкратом и совершенно потерял счет времени.

Чертова ветрянка тоже не дает покоя, гадкие болячки совсем не торопятся заживать. Язвы на спине зудят, будто их кто-то солью посыпает. Ну, да, точно — соленый пот льет с меня градом, разъедает и разъедает их все сильнее. Еще и влажно в сыром гараже и так же душно, как за воротами. А там, за ними, настоящая июньская жара.

Снимаю стойку, откручиваю шаровую опору, беру кувалду. Выбиваю старый подшипник с помощью приспособы, которую придумывал, наверное, целый час. Соорудил что-то вроде набалдашника, такой, чтобы шлепнуть со всей силы, и тот выпал. В сервисе все это делается прессом секунды за три, мне же приходится раз за разом со всей силы ударять, держа кувалду сразу обеими руками, но прикипевший подшипник никак не выходит.

Во все стороны летят искры, но я продолжаю бить с размаху. Кажется, дело медленно, но сдвигается с мертвой точки. Есть вероятность, что я потеряю слух, потому что уши закладывает мощно, но это все на самом деле мелочи по сравнению с облегчением, которое приходит, когда подшипник, наконец, вылетает. Ура…

Забиваю в ступицу новый, ставлю на место стойку, сверху прикручиваю опорник, снизу шаровую опору. Затягиваю ступицу гайкой «на тридцать два», беру трубу и подтягиваю сильнее. И еще сильнее, чтобы эта гребаная ступица не открутилась больше никогда.

Ставлю колесо, закручиваю болты, опускаю домкрат. Вроде все. Фух. Тяжело опускаюсь на бетонный пол, подтаскиваю обрубок дерева и подкладываю под задницу. Вытираю перепачканные мазутом руки о старую тряпку. Можно, конечно, спуститься в яму, еще раз протянуть все болты, но я и так сделал эту работу дешевле, чем сделали бы в сервисе. Почти раза в два. Пусть катится со своей ржавой помойкой на все четыре стороны.

Чувствуя, что вот-вот сдохну, выгоняю машину из гаража и звоню клиенту. Нужная сумма почти собрана. Я — молодец.

— Павлик, сынок, это ты?

Мама бросает все свои дела на кухне, чтобы встретить меня в прихожей. Приветствую ее усталой улыбкой, наклоняюсь, чтобы скинуть кеды. Черт, мне срочно нужно в ванную: воняю, как вокзальный бомжара. Выгляжу явно не лучше, судя по тому, как она меня разглядывает.

— Привет, — говорю я, понимая, что молчание затянулось.

— Где ты был? — Мама протягивает руку, чтобы пригладить мои волосы. Совсем как в детстве, но мне по-прежнему комфортно — забота даже для взрослого человека не бывает лишней. Материнские прикосновения всегда уютны и приятны. Тем более, никто сейчас не видит, как я опускаю голову и прикрываю глаза, чувствуя себя большим ласковым теленком. — Паш? Опять мазутом воняешь. Думала, ты за голову взялся, на учебу пошел, а ты третий день подряд из гаража не вылезаешь.

Проводит мягкой ладонью по моей щеке, заросшей колючей щетиной.

— Ма-а-ам, — мычу я, наклоняясь и утыкаясь лбом в ее лоб. Держу руки на весу, боясь испачкать ее кофточку. — Да был я в колледже. Был. С утра.

Делаю шаг назад, улыбаясь.

— Ты дома-то ночевал? Я со смены пришла — твоя постель даже не расправлена.

Протискиваюсь между ней и стеной в надежде спастись от расспросов в ванной.

— Думаешь, я не в состоянии заправить за собой постель?

— Врешь ты все. — Она складывает руки на груди, пытаясь казаться недовольной, но от меня не ускользает тот факт, что мама стала выглядеть моложе и свежее. Ей явно пошло на пользу избавление от обузы в виде бывшего мужа-алкаша, лежащего при смерти и постоянно требующего внимания. — Тебе, Павел, лежать дома нужно, болячки свои лечить, а ты опять гайки крутишь! Еще и не ешь ничего. Совсем себя не бережешь, сын. Зачем тебе это? Закончи нормально учебу, найди работу. Если деньги нужны, я дам.

— Ага, конечно, — усмехаюсь я и качаю головой из стороны в сторону.

— Посмотри, вон все руки изодрал.

— Это ерунда, мам. — Прячу кулаки за спину, начинаю пятиться к ванной. Самое время перевести тему. — Кстати, что-то твой Стас к нам давно не заглядывал. У него все нормально?

Ты-дыщ. Румянец потоками красного разливается по лицу, через секунду у нее даже шея пылает. Ох, мама-мама…

— С..станислав Вячеславович, вообще-то, — преподаватель твоей сестры, — выдыхает она, — при чем тут я?

Наклоняется, поднимает мои кеды и ставит на полочку.

— Да-да. — Соглашаюсь я. — Только уже можно не прятаться, мам. Мы с Машей выросли, — включаю свет в ванной комнате, — скоро сами съедем от тебя и будем жить отдельно. Если ты из-за нас не хочешь с ним встречаться, приводить его сюда, то зря. Ты — молодая, красивая, тебе…

— Паша, — на ее лице появляется испуг, — куда вы съезжать собрались? Как…

— Ну… не прямо же завтра, — мне хочется крепко обнять ее, чтобы успокоить. Застываю в дверях. — Но когда-нибудь обязательно.

Мама садится на пуфик в коридоре, складывает руки на коленях. Выглядит она как громом пораженная.

— Не рано, сынок?

— Ты в этом возрасте уже нас родила.

— Другое же время было…

— Ты чего, мам? Все будет хорошо. — Подхожу и, наплевав на все, сжимаю ее в своих объятиях. — Не могу же я до сорока лет обитать здесь. А твоя дочь, вообще, уже на работе живет. Думаю, ты должна сама ей посоветовать съехаться с Димой. У них вроде как большая любовь.

Мама вздрагивает, и я ее понимаю. Очень трудно осознавать, что дочь больше не нужно опекать, собирать в школу, заплетать, заставлять доедать кашу, а сына не нужно заставлять из-под палки делать уроки и ругать за шалости, разбитые окна и выкуренные тайком сигаретки. Мы повзрослели слишком быстро. Слишком. И маме стоит сейчас переключиться на что-то новое и интересное, чтобы не сойти с ума от скуки и не состариться рано.

— А у тебя? У тебя, сын? — Она утыкается носом в мою пропахшую потом майку, затем отрывается и смотрит прямо в глаза. — Все нормально? Анечку так давно у нас не видно… У вас все хорошо?

— Да, — хрипло отвечаю я, стараясь не меняться в лице.

— Если она стесняется меня после того, что я тогда видела…

Воспоминание о том случае заставляет меня улыбнуться и закрыть глаза от смеха. Невозможно смотреть в такой момент на маму, мне ведь и самому стыдно.

— Нет. — Качаю головой. Делаю усилие, чтобы разлепить веки и посмотреть на нее. — Все нормально, мам. Правда. Все хорошо.

Она кусает губу. Кивает и тяжело вздыхает. Не верит, но не решается больше лезть с расспросами.

— Надеюсь, что так. — Поправляет мне челку (ей всегда больше нравилось, когда я с зачесанными набок волосами выглядел послушным ботаником). — Надеюсь, что так. Ну, беги, мойся, а я пока приготовлю тебе ужин.

Отпускает меня, и я благодарно плетусь, куда и собирался. От меня, наверное, сейчас конем пахнет, не меньше. Закрываюсь, снимаю одежду, залезаю в ванну и сгибаюсь в три погибели, чтобы там поместиться. Я тоже надеюсь, мама. Что все будет хорошо. Когда вчера вечером Аня засыпала под мои песни под гитару, мне казалось, что все даже лучше, чем было раньше. Теперь все развивается постепенно. Так, как и должно было быть тогда. Потихоньку, а не с места в карьер.

Анна

Он сидел прямо на полу, прислонившись спиной к дивану, на котором, свернувшись калачиком, лежала я. Играл на гитаре и негромко пел. Сначала русские песни, потом (ну, надо же) одну песню Джона, затем одну из тех, что они будут на днях записывать на студии, и следом даже парочку своих песен. Думала, у меня сердце из груди выскочит, как птица из клетки, так проникновенно он исполнял их. Вспоминала, как Паша мне впервые подарил песню. Тогда, на вечеринке. Не побоялся показаться смешным, исполнил ее при всех, и это не имея совершенно никакого опыта публичных выступлений.

Вообще, я задумалась. У него определенно есть талант. Не имея за плечами ничего кроме законченной музыкальной школы по классу балалайки, нескольких лет самостоятельной игры на акустике и пары недель репетиций на электро-гитаре, взять в руки басуху и выступить на сцене… Это, наверное, как футболисту-любителю заиграть в «Барселоне» в одной связке с Месси.

И ведь он смог. Потянул. Поставил себе цель и добился…

Я осторожно включила диктофон на телефоне и стала записывать, как он поет. Не знаю, что это было: страх больше никогда его не услышать и желание оставить на память хоть что-то… Или что-то другое. Но что? Мне почему-то остро в тот момент виделось, что ему уготовано другое будущее. Не возле моей кровати на полу с гитарой, а на сцене. Не сутками на местном заводе и не в гараже, чтобы прокормить нас с будущим ребенком, а там, где его талант найдет свое лучшее применение.

Нельзя его всего этого лишать. Нельзя.

Даже если Паша думает, что любит меня. Думает, что это именно то, что ему нужно… Это будет неправильно. Я смогла бы мотаться с ним по городам какое-то время. Смогла бы гордиться его успехами, игнорировать поклонниц, как-то отбиваться от них, нам бы даже было весело… Но если оставить ребенка… Мне придется остаться в этом городе.

Нам придется.

И мне не хочется тянуть его на дно за собой. Он достоин того, чтобы его мечта исполнилась, чтобы мир услышал его музыку и голос. Этот удивительный тембр, который, убаюкивая меня вчера, казался самым родным на свете.

— Это я. Есть кто живой? — Спрашиваю с порога, удивляясь про себя, как маман еще не поменяла замки в квартире, едва избавившись от любимой дочери.

В помещении очень тихо. Похоже, что никого нет. И меня это даже немного успокаивает. Я не собиралась падать ей в ноги, рассказывать о своей беременности, к которой еще сама никак не могу привыкнуть, и просить о помощи. Нет. В отношениях с моей матерью бесполезно надеяться на что-то, кроме поучительной отповеди. Мне захотелось найти ответы на свои вопросы, а ее отсутствие дома как нельзя лучше мне сейчас подходило.

Тихо проскальзывая в комнату мамы, я воровато оглядываюсь. Недоеденный бутерброд на тумбочке сразу вызывает у меня тошноту, а догадки, кто мог его тут оставить, — злость. Конечно же, Роберт. Эта толстая свинья жрет в маминой постели. Ему здесь позволяется все, и даже несокрушимые принципы чистоты и порядка рушатся под напором его наглости. От одного воспоминания о небритой туше, рассекающей по нашей квартире в просторных трусах-семенах, меня снова начинает душить гнев.

Подхожу к комоду, тихонько приоткрываю его и вижу мамино белье, аккуратно разложенное ровными стопочками. Осторожно приподнимаю и снова кладу на место. Сама не знаю, что ищу. Хотя бы что-то. Мне сейчас пригодится любая зацепка о личности моего отца. Под сложенной вчетверо ночной рубашкой вижу пачку презервативов и морщусь.

До появления Роберта и ему подобных мне было гораздо приятнее думать о том, что мать не занималась сексом с моего рождения. Нет, я была бы не против, если бы она нашла себе кого-то, кто любил бы ее по-настоящему и сделал бы счастливой. И чтобы она при этом не забывала обо мне. Но знаете… Когда ты растешь в любви, а в один прекрасный момент родительница превращается в волчицу в поисках самца и не удостаивает тебя даже кивком головы, не то что поцелуем… это обидно. Очень больно и обидно, если честно.

Но мы справимся. Мы переживем. Правда, малыш?

О, Боже. Закрывая шкаф, ловлю себя на мысли, что первый раз разговариваю со своим ребенком. Это не хорошо. Теперь точно не получится избавиться от него и жить, как ни в чем не бывало.

Избавиться.

Ужас. Слово-то какое. Даже слово «убить» звучит честнее. Ты же живой человек, правда? Я от собаки не смогу «избавиться», как от ненужной вещи, а ты… Ты, наверное, еще меня не слышишь, но определенно что-то чувствуешь. Растешь, развиваешься, хочешь жить. Как я могу дать тебя в обиду? Не могу.

Обнимая руками свой еще плоский пока живот, застываю на месте, закрываю глаза и пытаюсь сдержать нахлынувшие слезы. Вероятно, моя мама так же разговаривала со мной когда-то. Наверняка, чувствовала себя несправедливо брошенной всеми, одинокой, потерянной, разбитой. Почему же сейчас все так между нами изменилось? Почему?

— Кажется, я беременна, — заявила вчера врачу прямо с порога.

— Проходите, садитесь, — отозвалась женщина в очках, не отрываясь от бумаг. — Почему вы так думаете?

Села напротив нее, прижала сумку к груди.

— У меня не было месячных с конца апреля. — Сглотнула, перевела дыхание. — Меня тошнит, и тест на беременность оказался положительным.

Наконец, она оторвалась от заполнения чьей-то карты и строго глянула на меня.

— Судя по всему, да. Вы беременны, поздравляю. Это вышло запланировано?

Я моментально забыла, что мне уже почти двадцать один. Снова почувствовала себя школьницей, сгорающей от стыда, только на этот раз за непристойное поведение.

— Нет. — И спрятала взгляд.

— Хотите оставить ребенка?

Жар поднялся откуда-то снизу и снова ударил в лицо.

— Да. Не знаю. Наверное… да.

— Отлично. — Женщина тут же потеряла ко мне интерес и уставилась в свою писанину. — Дам вам сейчас направления на анализы. И заполним карту.

— А на УЗИ? — Меня все еще не покидала мысль о том, что во мне просто растет тыквенное семечко.

— Сейчас ни к чему, если вы не собираетесь делать аборт. Запишу вас на первое УЗИ, это будет примерно на двенадцатой неделе.

Пока она задавала мне десятки вопросов о перенесенных мной болезнях и наследственности, пока щупала мой живот на кушетке, я думала только об одном: зачем мне все эти испытания? Почему я оказалась в таком же положении, как и моя мать двадцать один год назад? И как все это пережить теперь без вреда для моего малыша?

Перебираю все документы, дипломы и квитанции в пузатой старинной шкатулке. Переставляю с места на место книги в шкафу. Обшариваю каждый уголок в комнате, но ничего не нахожу. Ни единой бумажки, ни одного упоминания о загадочном мужчине, который имел место быть в жизни моей матери когда-то. Ничего. Черт возьми! А что ты хотела найти, Аня? Разве ты так же не обыскивала всю квартиру, когда тебе было одиннадцать? Не делала это снова в пятнадцать, а потом в восемнадцать? Не спрашивала ее об этом раз сто?

Сажусь на кровать, стараясь не смотреть в сторону бутерброда, поблескивающего жиром на кусочках варено-копченой колбасы. Прячу лицо в ладонях. Нужно успокоиться, нужно просто отпустить. Совершенно не важно, кем он был. И совершенно ничего не изменится, если ты о нем узнаешь. Ты — это ты, и останешься собой, кем бы ни были твои родители.

Кладу руку на библию, лежащую на маминой тумбочке. Глупая книга. Чем ты помогла ей в жизни? Какие мудрости поведала, если она продолжает вести себя, как эгоистка? Если позволяет какому-то хлыщу вытирать о себя ноги? Если выпинывает свою дочь из дома, чтобы устроить свое личное счастье… Какая в тебе польза, скажи?

Беру книгу в руки, провожу пальцами по золотистому переплету, разглядываю обложку. На ней изображен большой крест, посередине выведено название: «Молитвослов». Ах, вот оно что. Ну, да, можно попробовать и замолить свои грешки. Чтобы потом грешить с чистой совестью.

Открываю. Видно, что издание старое, зачитанное чуть ни до дыр. Страницы при перелистывании звучат глухо. Они серовато-желтые, потертые, давно потеряли форму и пахнут старостью. Усилившееся обоняние скоро сведет меня с ума: в автобусе чувствую, кто не почистил зубы, кто недавно покурил, у кого идут месячные. На работе еле сдерживаю рвотные позывы — вся пища ровно до трех часов дня воняет так, будто специально создана для того, чтобы выворачивать меня наизнанку.

А эта книга. Она особенная, точно. Каждая ее страничка пахнет по-разному: с одной доносится аромат умерших надежд, с другой похороненных воспоминаний, с третьей легкое послевкусие несбывшихся мечт, обильно омытых слезами. Я буквально физически ощущаю тяжесть, исходящую от текста. Что это? Энергетика? Информация, накопившаяся толстыми слоями за годы чтения напрасных молитв? Усмехаюсь, и, наконец, когда запах ветхости и сырости достигает крайнего уровня, вдруг останавливаюсь потому, что вдруг замечаю меж страниц маленький желтый прямоугольник.

Дрожащей рукой беру его в руку. Читаю: София и Герман.

Слышу, как ухает сердце в груди. Собираюсь с духом, переворачиваю и вижу на обратной его стороне двух молодых людей, стоящих на ступеньках перед каким-то учебным заведением. Меня будто пронзает током. Девушка на фото стройная, черноволосая, с большими синими глазами. Узнаю ее сразу — это моя мать. Совсем юная. Парень выглядит немного старше. Выше нее почти на голову, красивый, подтянутый, одет в вязаный свитер и строгие брюки со стрелочками. Он держит девушку за талию и широко улыбается.

Крупный нос, выразительные черты лица, светлые глаза, непонятно только зеленые или голубые. Но что больше поражает меня с первой же секунды — это густая копна рыжих, будто облитых золотом, волос, падающих ему прямо на лоб. У меня будто душа отсоединяется от тела на какой-то короткий миг. Комната плывет перед глазами, воздуха начинает не хватать. Бывает всякое, но этот юноша… Не зря, наверное, моя мать хранит его фото в настольном молитвослове.

Вскакиваю, поправляю покрывало, на котором сидела, кладу книгу на тумбочку, прячу карточку в карман. Беру трубку домашнего телефона и набираю по памяти номер бабушки.

— Да, — отзывается старушка.

— Привет, бабуль.

— Ох, привет, родная. Давно не звонила, маму твою тоже не слышно. Как же ваши дела?

— Все нормально, бабуль, как твои?

— Все хорошо, только что с дедом вернулись с дачи. Не хочешь к нам приехать, в баньке помыться?

— Бабушка?

— Ау?

— Расскажи мне про моего отца.

Слышно, как она прокашливается.

— Анна, мы этот вопрос уже с тобой обсуждали. Я не хочу, чтобы…

— Его звали Герман? — Перебиваю ее я.

— Откуда ты… Как…

— Значит, да. Какая у него фамилия?

— Нет, Анна, мы не будем обсуждать его, даже не проси. Есть уговор. Этот мерзавец для всех нас умер, поняла? Не ищи его, не надо это тебе.

— Спасибо, бабушка, я все поняла. Прости, но мне нужно бежать. Пока!

Кладу трубку и бегу прочь из этой квартиры. Пробегаю несколько кварталов и только тогда замедляю шаг, чтобы отдышаться. Значит, это он. Значит, вот такое у меня должно было быть отчество. Забавно звучит, действительно забавно и непривычно. Нужно будет завтра пойти в тот университет, где училась мама, и все разузнать про этого загадочного парня. Трудно будет это сделать, не зная фамилии, но у меня же есть фото.

Снова достаю его и рассматриваю. Убираю за пазуху, но через минуту снова достаю. Надо же, какой мама на нем выглядит счастливой. Что же такого между ними могло произойти? Почему они расстались?

По каким бы причинам он так с ней не поступил, я имею полное право знать, кем он был. Хуже от этого мне точно не станет.

— Явилась, не запылилась, — восклицает кто-то, и мне приходится быстро спрятать фото в карман.

Поднимаю глаза и вижу ребят, сидящих на скамейке возле моего подъезда. Их трое. Пашка, его сестра и Дима в обнимку с большим пакетом.

— Ого, привет, — растерянно говорю я. — А вы чего это здесь все?

— День рождения пришли праздновать, — Калинин радостно трясет над головой увесистым пакетом.

— Чей? — Соображаю с трудом.

— Твой, дурочка, — смеется Машка, подходит и целует меня в щеку.

Стою, растерянная, понимая, что прозевала со всеми этими событиями свой собственный день рождения.

— Неужели, ты о нем забыла? — Смущенно улыбается Пашка и топчется на месте, не решаясь меня обнять.

Киваю головой, делаю шаг и обнимаю его первой. Зарываюсь лицом в до боли любимый запах, наваливаюсь на сильную грудь и вцепляюсь пальцами в футболку так крепко, будто в спасательный круг в бушующем океане. И пусть наше объятие длится всего секунду, мне становится легче.

Правда, намного, намного легче.

Паша

Она раскрывает свои объятия, пуская меня, и я врываюсь в них, как в новую вселенную, словно путник, уставший с долгой дороги и на десятки лет затерянный далеко в космосе. Ее руки хрупкие и тонкие, но вот всей глубиной души чувствую, что это именно они держат меня на этой земле. Прижимаю Аню к себе и, не стесняясь ребят, блаженно закрываю глаза. Мне хочется запомнить этот момент навсегда, продлить его на как можно больший срок.

Не знаю, зачем ей все это. Зачем она пытается заставить меня вернуться в музыку. Ведь видно, что мы нужны друг другу, к чему усложнять? Запишу с парнями альбом и свалю: там уже и Боря сможет вернуться в строй, пусть он и ездит на завтраки, пресс-конференции, выступления и выполняет прочие обязательства по контракту. Моя жизнь здесь, вот она, — рядом с моим солнцем.

— День Рождения? — Аня смотрит на меня растерянно, еле сдерживаюсь, чтобы не поцеловать ее в нос. — Я с утра даже не могла вспомнить, какое сегодня число и день недели.

— Ты же не против, что мы к тебе приперлись? — Вмешивается сестра. — Немного посидим и свалим, не переживай. Все, что нужно, куплено, готовить не нужно.

— Конечно не против, — смущенно улыбается Солнце и устало опускает руки.

— У нас подарки! — Выбрасывая прикуренную только что сигарету в урну, сообщает Димон и заключает ее в объятия. — С днем рождения, солнышко!

Целует в щеку, и я мысленно ругаю себя за то, что сам только что не сделал этого. Хоть бы какие-то слова сказал, даже ведь не поздравил, так растерялся при виде нее, дебил несчастный.

Мы поднимаемся наверх, входим в квартиру. Ветка начинает скакать, как заведенная. Бросается на нас с Аней по очереди, прыгает высоко, пытаясь лизнуть прямо в рот, не дает даже снять обувь.

— Вот это хоромы, — вздыхает Дима, застыв на пороге. — Анька, ты уверена, что здесь находиться не опасно для жизни?

— Ну, извини, — усмехается она, — как уж есть. Такой крутой вечеринки, как у тебя дома явно не получится. Но ты не брезгуй, снимай свои белоснежные кроссовочки, ступай смело белоснежными носочками, у меня не очень красиво, зато чисто.

— И ты туда же, — ворчит он. — Тоже меня за отцовские бабки упрекать будешь? На самом деле, еще год назад в Нью-Йорке для меня крутой вечеринкой считалось накуриться на чьей-нибудь хате в хлам и валяться где-нибудь за диваном, пока остальные оттягиваются за мой счет.

— Дима! — Стонет Машка, принимая из его рук пакет.

— Если было, так и говорю: было. Что теперь? Если уж Солнцева считает меня мажором, который брезгует находиться у нее в квартире…

— Да, перестань уже, — смеется Аня, — ничего я не считаю. Ты уже доказал, что не такой еще в тот день, когда поменялся с Пашкой машинами на выходные. Доверил ему свой «БМВ».

— Кто еще кому доверил! — Вступаю я.

И они смеются.

— Анют, ты давай, погуляй, иди с Веточкой, а мы все приготовим, хорошо? — Маша берет с крючка поводок и протягивает ей.

Солнце оглядывает нас всех по очереди, но все-таки кивает и послушно идет к двери. Видимо, догадывается, что готовим для нее сюрприз. Едва она открывает дверь, Ветка, как оголтелая, бросается со всей дури в подъезд.

Гав. Гав. Гав!

— Да-да, — добавляет Дима, удерживая дверь, — поторопись, а то кто-то обделается прямо на коврик соседской квартиры.

Когда дверь закрывается, быстро проходим в гостиную.

Пока Машка прибирается на столе, убирает все ненужное, расставляет посуду и стаканы, мы с Димой достаем из портфеля ноутбук, подключаем и настраиваем интернет-соединение.

— Успеваете? — Нервничает сестра.

— Ну, если не успеем, позвоним просто по мобильному. — Отзывается Калинин, забирая у меня мышку и вводя свои логин и пароль в специальное окошечко в программе.

— У него через час самолет, нужно связаться сейчас, не позже.

Облегченно вздыхаю, когда, наконец, слышу характерный звук соединения.

— Набирай, — толкаю Диму в бок, сейчас она уже поднимется. Где ты записывал? Нашел его?

— Да погоди ты, — хмыкает он, пытаясь отыскать в своем телефоне нужную запись.

Сестра уже нарезает вокруг нас круги.

— Долго еще? Долго?

Награждаю ее раздраженным взглядом, Дима же, наоборот, весело подмигивает своей девушке. Железные у него нервы, видать. Машка же кого хочешь выведет на раз-два.

— Долго? Нет? — Вот заноза. — Давайте скорее!

— Вот, все. Звоню. — Калинин довольно потирает ладони.

Сажусь рядом с ним.

— Hey. Hello. — Раздается через пару секунд с экрана, еще через мгновение появляется нечеткая картинка, распадающаяся на пиксели.

— Привет, брат! — С нью-йоркским акцентом говорит на английском Дима и машет перед экраном татуированными пальцами.

— О-о-у! — Лицо британца становится четче, на нем расплывается довольная улыбка. — Привет, Ди-ма, привет, Пол! — Это уже мне. Присоединяюсь и тоже поднимаю руку в знак приветствия. — Оу, Ма-ша, и ты здесь! Рад видеть вас, ребята. Все готово?

— Да, почти, — отвечает Дима. — Сейчас она придет.

— Отлично! — Он настраивает угол съемки, свет теперь падает ровнее, изображение становится четче. — А то мне уже нужно поторапливаться, начинается регистрация на рейс.

— Я, кстати, получил от тебя вчера пластинку Найла с автографом. — Калинин стучит себя по груди. — Дружище, это бомба! Спасибо тебе! Спасибо огромное!

— Она идет, — взвизгивает Маша и повторяет уже по-английски прямо в экран. — Она идет!

— Что вы там шепчетесь? — Доносится из коридора.

— Солнце, поторопись, — зову я, — у нас маленький сюрпрайз фо ю!

— Сейчас, только обувь сниму.

— Нет, иди уже так! Скорее!

Видно, как Джон прислушивается. Что-то отвлекает его по ту сторону экрана, и он жестом просит подождать, а затем устремляет все внимание на нас.

Аня несмело проходит в гостиную, в ее руках все еще поводок. Она вопросительно смотрит на нас троих, устроившихся кругом вокруг ноутбука, стоящего на старой табуретке. Мы немного подвигаемся, приглашая ее подойти и присесть посередине на краешек дивана.

— Что там? — Спрашивает тихо, еще не видя экрана.

— Спрашивает «что там?» — Смеется Дима, объясняя Джону на английском.

— Это я! — Восклицает британец. И повторяет уже громче. — Энни, иди сюда, покажись!

Солнцева испуганно выхватывает глазами мое лицо, но я медленно киваю. Можно-можно.

— Давай, подойди. — Подзываю рукой, чтобы она, наконец, поверила. — Иди же!

— Хэй, — выдыхает Аня, сев перед ноутбуком и сжав мою руку. — Но как? Я не понимаю… — И уже на английском. — Как так, Джон? Почему ты здесь? Привет!

— С днем рождения, Энни! — Этот блондин хохочет так заразно, что мы тоже начинаем смеяться. — Надеюсь, ты не против, что ребята позвонили мне? Ужасно хотелось поздравить лично. Подожди! Я же готовился. — Картинка пляшет, пока он достает что-то из сумки и напяливает на голову. Черт возьми, на нем теперь ушанка! — Вот, видишь. Мне идет?

Солнце начинает смеяться вместе со всеми.

— Очень идет, — качает головой она.

— Тогда позволь спеть тебе.

— Конечно…

— Кто там, Джонни? — Слышится вдруг голос на заднем плане.

Британец поворачивает голову.

— Мама, это Энни. Иди, поздравь ее с днем рождения!

На экране появляется миловидная светловолосая женщина. С пару секунд разглядывает всех нас, а затем голосом с уже знакомой хрипотцой выдает:

— Привет, ребята, привет, Энни! — И лучезарно улыбается. — Я — Жаклин, для вас — Джеки. Приятно познакомиться! С днем рождения, Энни, ты чудесно выглядишь. А эти волосы… Просто чудо! Слушайте, приезжайте уже к нам, отдохнете, как следует?

— Мам, подожди, мы хотели спеть для Энни!

— Не толкай меня, — она вырывает из рук его телефон, — детка, мы споем для тебя! — Возвращает аппарат сыну. — О кей, готовы?

И мы вслед за Джоном затягиваем «Happy birthday to you». Даже Ветка начинает скакать вокруг нас и лаять, периодически завывая. У нас чертовски хорошо получается! Надо же!

Аня выглядит ошарашенной, смотрит на нас всех по очереди, закрывает рот руками и, кажется, еле сдерживает слезы. Обнимаю ее за плечи и чувствую, что обретаю что-то гораздо большее, чем просто опыт. Пожалуй, она даже догадывается, чего мне стоило побороть свою ревность и организовать ей поздравление от нового друга. Промолчим здесь о том, что пришлось вчера рыться в ее телефоне, переписывать контакты и самому звонить музыканту и объяснять, что за хрен с горы его беспокоит. Но произведенный эффект оправдывает, кажется, все самые смелые ожидания. Ей приятно.

Приятно до слез.

А я… Я ничего больше не боюсь. Никаких соперников. Потому что есть только мы, а остальное — не важно.

Анна

Когда соединение обрывается, оборачиваюсь и обнимаю своих друзей. Нет слов, а в душе будто все еще продолжают все внутренности переворачиваться.

— Ань, — Пашка краснеет, — ноутбук тоже тебе. С днем рождения…

— Мне?

— Да. Будешь писать свои заметки для газеты.

— Ох… — Бросаюсь ему на шею и крепко обнимаю. — Спасибо. Но как… Это слишком дорогой подарок. Не нужно было.

— Да брось, — смущается он, когда мои руки соскальзывают вниз. — Давайте теперь поднимем тост за именинницу!

Хватает стакан, передает мне, затем еще один Машке, Диме, берет свой. Ребята переглядываются, возможно, ожидая от меня каких-то признаний. Но я встаю, крепко обхватив стаканчик с пивом, и задыхаюсь от волнения.

И молчу.

Пашка что-то долго говорит, что-то желает, а мне едва удается справиться с головокружением. Все пьют. Делаю вид, что пригубила спиртное. Машка, глядя на меня, качает головой, выпивает свой стакан почти залпом, и пока ее брат берет со стола закуски, меняет его на мой — наполненный до краев.

— Ты чего ничего не ешь? — Спрашивает Суриков, снова разливая пиво.

— Не знаю. Не хочется. Ни колбасы, ни… — Оглядываю стол. — Ни сыра, ни мяса…

— Вот мы тупанули. Надо было для вас с Машей салатиков каких-нибудь прихватить. Или сладкого.

Ловким движением Дима меняет свой пустой стакан на мой, снова наполненный доверху.

— Да ладно, не надо.

Пашка хмурится.

— Слушай, ты так устала с работы, пришла голодная. Давай я сбегаю в магазин?

Пробую отказываться:

— Не надо, все нормально, правда. Там, в холодильнике может… есть чего…

Он идет в коридор, плетусь за ним. Неловко-то как…

— Говори, что купить.

Растерянно топчусь на месте:

— Хочу торт «Наполеон»…

— Правильно, — Пашка уже завязывает шнурки на кедах, — какой праздник без торта. Сейчас сбегаю.

— К пиву самое то, — усмехается Дима из гостиной. — И орехов возьми. Лучше грецких!

— Я быстро. Если что-то еще придумаешь, позвони.

Дверь закрывается, иду к ребятам.

— Мы сегодня такими темпами точно сопьемся. — Смеется Машка, разваливаясь на диване. — Скажи ты ему уже. А то мне сначала пришлось твои витамины для беременных к себе в сумку прятать, потом пить за двоих. Дальше что? Куда пузо будешь прятать?

— Нет. Тогда он откажется ехать с группой. Нет.

— Скажи уже, Солнцева! Любит тебя парень. И он обрадуется, я уверен. — Дима закидывает ногу на ногу. — Будет хуже, если узнает это от других.

— От кого? — Взрываюсь я. — Вы же так со мной не поступите?

— Не знаю, — ухмыляется наглец, — сколько еще смогу держать это в себе…

— Маша? — Обращаюсь за поддержкой к подруге.

Та разводит руками:

— Он — мой брат.

— О, боже! — Бегу к окну, запрыгиваю с размаху на подоконник, открываю форточку и кричу. — Паш! Паша-а! Не надо торта, слышишь? Слышишь?! Купи ананасы! Те, которые колечками в банке!

— А, ага, понял! — Слышится в ответ.

Суриков показывает жестом «окей».

Закрываю форточку, сажусь на подоконник и краснею под укоряющими взглядами ребят. Пожимаю плечами, беру телефон, набираю Пашку и говорю:

— Паш, слышишь, не надо ананасов, купи мне чизбургер и крылышек. Хотя подожди. Не надо крылышек. Давай тортилью с брокколи. Ага.

Сбрасываю, кладу телефон рядом с собой.

— Молодец, — закатывает глаза Калинин. — Вот так он точно ни о чем не догадается! Просто молодец. Верная стратегия, Солнцева.

И пока я закрываю от стыда лицо руками, они тихо ржут.

22

Паша

Чувствую онемение.

Не рук, не ног, даже не языка.

Души.

Странно все это.

Держу гитару, плавно пробегаю по струнам пальцами и слышу первые аккорды, буквально сразу накаляющие воздух резкими звуками. Продолжаю играть. Вдруг вспоминаю, из-за чего так люблю музыку. Позволяю ей течь по моим венам, жесткими струнами вплетаться в мой организм. Понимаю, наконец, почему эти громкие, отрывистые, взрывные отзвуки в ушах так нужны мне. Они дают ощущение бесконечности жизни, ее наполненности, будто приподнимают тебя на мгновение над землей. Это нереальный кайф. Честно.

Но теперь почему-то я не ощущаю прежнего эффекта отрешения от всего мира. Не могу отдаться во власть музыки полностью. Чувствую, что все это неправильно. Именно то, как все сейчас происходит, неправильно. Парни балдеют от работы, репетиций, нового ритма жизни, обсуждают условия контракта и будущий промотур. А мне все это дико и чуждо. Я, как и прежде, лишь чужак среди них, лишь слабое подменное звено. Временное.

У меня теперь словно есть якорь. Он держит меня там, на берегу. Не то, чтобы я халтурил и нарочно подводил их. Нет, на этой репетиции выкладываюсь полностью. Но… И нужно самому себе в этом признаться. Мое сердце будто вырезали и оставили там, с Аней, в родном городе, и поэтому у меня больше не получается вкладывать в музыку свою душу.

Она не должна была так поступать. Не знаю, почему уперлась, почему заставила уехать меня с ними, почему уговорила. Почему я не сопротивлялся, не проявил твердости… И совершенно не понимаю, что между нами теперь творится… Мне придется целых два месяца жить здесь, в столице. Видеться с ней только по видеосвязи, ловить короткие мгновения общения и тихо умирать, пока она не позовет меня назад.

Если позовет.

Анна

Касаюсь кончиками пальцев его щеки. Все, что мне хочется сейчас, глядя в темноте на спящее лицо, это обнять крепче, прижать к себе, поцеловать. Прямо в губы. Но стараясь сдерживать подступающие слезы, просто замираю и молчу. Снова осторожно глажу мягкие каштановые волосы, перебираю их пальцами, медленно вдыхаю запах. Все ровно так же, как было в прошлый раз, когда он лежал с температурой.

Я рядом.

Я его обнимаю.

Я знаю, что чувствую к этому человеку.

И не хочу, чтобы он об этом знал. Потому что все это не правильно. Нельзя лишать его мечты, нельзя заставлять любить себя, рассказать про будущего ребенка и позже стать причиной того, что его жизнь полетела под откос.

Мне безумно хочется большего. Мой организм играет со мной в злые игры. Желание загорается маленьким огоньком внизу живота и разливается тягучим пламенем по всему телу. Мне нужно чувствовать Пашу, быть с ним, принадлежать ему. Дрожать от поцелуев, задыхаться от ласк, покрываться мурашками от прикосновений горячих рук, обвиваться ногами вокруг поясницы, отдаваясь его грубой мужской силе. Отдавать всю себя до последней капли, подчиняясь нашей неистовой страсти и неимоверной всепоглощающей нежности.

Но я не буду этого делать. Нет. Потому что пожалею. Непременно буду сожалеть о содеянном. В любом случае. Если оттолкну его, заставлю уехать, и если попрошу остаться из-за вновь открывшихся пока лишь мне одной обстоятельств.

Знаю одно. Мне нужно время.

Подумать. Решить. Пережить.

Боже, Аня, что же ты делаешь?

Прикасаюсь к его губам. Легонько. Едва-едва. Ощущаю их непередаваемую мягкость и исходящий от них жар, от которого мои губы будут гореть еще долго. И целую их нежно-нежно. Так, чтобы он не проснулся. Паша… Мне бы хотелось передать через этот поцелуй все недосказанное, все потаенное. Может быть, ты когда-нибудь меня простишь. Может, будешь злиться. Но так лучше, поверь.

Смахиваю слезы. Спасибо тебе за прекрасный подарок, спасибо за день рождения, спасибо за торт, который утром непременно будет проситься из меня наружу. Спасибо за все. Спасибо за то, что ты был в моей жизни. И прости, что опять все только порчу.

— А-ань? — Его тяжелые веки закрыты, лицо выглядит расслабленным, губы едва шевелятся.

Спит.

Сижу, не двигаясь, и радуюсь тому, что он не видит, как мои горячие слезы капают прямо на его одеяло, как впитываются в него. Слушаю его ровное дыхание и улыбаюсь.

Я запуталась, Паша. Мне очень-очень страшно. Не знаю, как переживу все это без тебя. Справлюсь ли. Ты будешь осуждать меня, возможно, не поймешь, почему так поступаю, но сейчас это единственный выход.

Завтра ты уедешь, и мы оба узнаем, что нас на самом деле связывало.

Что же это было такое…

Паша

Держу планшет высоко над головой. Настраиваю. Обещал отправить ей видео из студии. Это все бред, конечно. Она должна быть здесь, рядом со мной, видеть все своими глазами. И, черт возьми, у меня уже кончается терпение. По вечерам в гостинице помогаю разрабатывать Боре руку. Чем быстрее он сможет занять своем место, тем раньше я вернусь домой.

— Привет. — Улыбаюсь своему отражению. — Пока парни обедают, показываю тебе студию звукозаписи. — Поворачиваю планшет вокруг себя на вытянутых руках. Глазок камеры фиксирует каждый метр пространства. — Видишь? По сути, это коробка. Подожди.

Перешагиваю через провода.

— Смотри, здесь все так устроено, чтобы добиться более сочного звучания инструментов. Акустика помещения должна звучать меньше. Вокальные партии к этой песне пишем завтра, а… — Смеюсь, воображая, как она будет смотреть это видео. — Если сегодня не сдохнем, конечно. Пойдем, покажу барабанную установку. — Усаживаюсь на место барабанщика. — Вот сюда Ник садится, надевает наушники. Он должен хорошо слышать клик метронома и важные для него партии. Видишь, здесь куча проводов и микрофонов? Важно правильно отстроить мониторинг и качественно снять звук. Здесь все очень дорогое, как бы мне чего не сломать.

Отворачиваю планшет от себя. Держу его левой рукой, в правую беру палочку.

— Это барабаны: басс, малый, том-томы, тарелки — ведущие и акцентовые. Если Дима будет смотреть видео с тобой, скажет, если я где навру. Вот эти тарелки, прижатые друг к другу, как ракушка, называются «хай-хэт», ударник нажимает на педальку, и они открываются и закрываются. Вот так. — Нажимаю. — И звуки соответственно получаются разные. — Касаюсь палочкой. — Их чередование создает особый, ну, не знаю, шарм, что ли. Хай-хэты задают ритм. — Поворачиваю планшет, меняю угол съемки. — Или вот смотри, это крэш, а это райд. Базовые тарелки. Крэши дают быстро затухающий звук, а райды, — осторожно ударяю, — долгий и звонкий, будто шипящий, по ним играют кончиком палочки — по краю тарелки или по колоколу, в середине.

Передо мной появляется улыбающийся Ник. Качает головой и корчит рожи:

— Эй, звезда Ютуба, ролик для чайников снимаешь?

— Это для Ани, — объясняю я.

— О. Ну, привет, Аня! — Парень смущенно машет рукой в экран.

— А это наш звукорежиссер. — Направляю камеру на появившегося за пультом чувака. — Он очень крутой. Никто из нас так и не догадался, на каком инструменте этот парень играл. Разбирается просто во всем. И если наш Ник налажает, до записи следующих инструментов все будет отредактировано. — Слышно, как Никита усмехается. — А если я налажаю, то, наверное, меня заменят сессионным музыкантом. Ха-ха, надеюсь, не прокосячусь до такой степени. А, да, еще в студии просто классный кофе.

Встаю, навожу планшет на Ярика, стоящего за стеклом с кружечкой горячего напитка. Подзываю его жестом к себе.

— Сейчас, Анют, подожди. — Передаю парню гаджет, беру гитару. — Гляди. Яра, ты снимаешь? Ага. Вот, смотри, — сажусь на стул, обхватываю блестящий корпус руками, мягко провожу пальцами по струнам, — на этой бас-гитаре я буду играть. Она сделана вручную, у нее пять струн. А это уселок. — Показываю пальцем на здоровенный черный ящик. — А там дальше в другом зале «кабинет». Не спрашивай, что это. — А это дайрект-бокс, — указываю на маленькую коробочку с проводами, — он подключает меня, то есть гитару, и к пульту, и к усилителю.

Ярик тяжело вздыхает.

— Все, больше ничего не говорю, Солнце, а то ты опять будешь ругаться, что ни хрена не понимаешь. Позже еще немного поснимаю весь процесс. Не могу говорить, когда эти придурки на меня смотрят. — Показываю «фак» парням. — Бесите, чуваки. Хватит ржать!

Выхватываю планшет и останавливаю съемку. Больше всего мне сейчас хочется, чтобы скорее наступил вечер. Тогда я смогу хотя бы услышать ее голос.

Анна

— Послушайте, неделю назад мне сказали сделать запрос. Я сделала, сколько еще ждать? Неужели сложно просто посмотреть в компьютере и ответить?

Женщина поднимает на меня усталый взгляд. Складочка на ее лбу напряженно дергается.

— Девушка, я передала ваш запрос в архив. — Поправляет очки. — Поймите, что сейчас все абитуриенты в базе, а двадцать лет назад? Все было на бумаге. — Разводит руками. — Нужно перерыть кучу документов в архиве, чтобы отыскать нужного студента. А вы ни фамилии не знаете, ни факультета.

— Черт! — С глухим стуком опускаю ладони на ее стол. — Простите. — Выдавливаю, едва завидев испуг в ее глазах. — Простите меня. — Не стоило, наверное, стучать по столу секретаря ВУЗа. Просто меня нестерпимо тошнит, а утреннее свидание с унитазом не состоялось по причине того, что я опаздывала. И вот как раз сейчас мой вчерашний ужин просится наружу, а запах булочек, доносящийся из столовой, только усиливает вероятность того, что чей-то стол сейчас будет заблеван.

— Анька? Ты? — Раздается позади меня.

Оборачиваюсь, стискивая кулаки. Сейчас я покажу тебе Аньку! Но весь пыл улетучивается, едва я вижу, кто передо мной. Марат. Парень стоит в дверях, играя мышцами. Высокий, мощный, с бицепсами, рвущимися на волю из рукавов футболки, ставшей ему маленькой еще, наверное, в классе восьмом.

— Привет, — выдавливаю, замечая его удивление.

Еще бы. Я изменилась с момента нашей последней встречи. И если он только посмеет сказать, что у меня серое лицо, впавшие щеки и волосы цвета борща с майонезом, пристрелю на месте. Но парень просто оглядывает меня с ног до головы и широко скалится.

— Чо, как?!

Святые филологи. Я уже и забыла, почему рассталась с ним. Теперь припоминаю. Это дебил всем моим знакомым говорил при встрече: «Чо, как». Вместо приветствия. А еще у него было любимое выраженьице: «Вот это шлак», «Шлак ваще» или вот это «Да ну нах такой шлак». Помнится, поставила в один прекрасный день его в известность, что мы больше не вместе, развернулась и просто ушла. Вот легко и не сожалея. И надо же, не вспоминала потом ни разу.

Так почему же с Пашкой такое не прокатывает? Отправила его в другой город, где можно заниматься, чем захочется, в компании с женщиной, к которой ревную, на растерзание толпы поклонниц, которые у группы уже начинают появляться… И думаю о нем каждую свободную минуточку. И не свободную тоже. Думаю, думаю, думаю.

— Нормально, — тихо отвечаю я.

— Ну, ты ваще, — Марат разводит руками и, как макака, выпячивает вперед нижнюю губу. — Круто выглядишь, бэйба.

Ох… Ну, спасибо, что хоть шлаком не обзывает. Свезло так свезло. Еще бы не пялился так.

— Спасибо, — пожимаю плечами, подхожу к двери и пытаюсь протиснуться наружу. В нос ударяет запах его парфюма. Что-то ядреное. Древесное, кажется. Да он и сам выглядит, как лесоруб. Здоровенный детина, на котором вот-вот лопнет модная мальчуковая одежда, легкая небритость и что это… о, Боги, не верю глазам, — маникюр! Метродровосек, мать его!

— Ты куда? — Пытается догнать меня.

— Мне пора на работу.

— Все еще в том кафе работаешь?

А вот это тебе знать не обязательно. Как и то, что меня поставили на место Геннадьевны, чтобы не приходилось на время токсикоза умирать от ароматов, захвативших собой кухню и зал. Спасибо Диме и Маше, сижу теперь в офисе у открытого окна, еще и заметки для газеты пишу. Забавно, но читателям нравятся истории от загадочной официантки. Особенно вчерашняя, про ресторанных бомжей. Это такие люди, которые слоняются из угла в угол по кафе, подсаживаясь к разным компаниям и бухая за чужой счет. Вечно носят с собой какие-то сумки, портфели на лямке, чтобы походить на делового человека. Мы всех их знаем в лицо. Пашка… Мой Пашка… Он так смеялся, когда я зачитывала ему заметку по телефону…

— Ну… А… Ага. — Мычу в сторону бывшего.

Марат обгоняет меня и преграждает путь.

— Анька, а…

Сейчас всеку ему. Вот гад. Сейчас все выскажу. Как он смеет меня так называть? И почему я раньше ему это позволяла?

— Аньк.

Остановилась.

— Что?

— Ты чо, как? Чо трубки у меня не брала?

И как я могла забыть, что этот идиот учится в этом сраном ВУЗе? Угораздило же встретиться.

— Слушай, Марат… — Поправляю спереди платье. Животик еще не заметен, но все равно — втягивать уже не получается. Он тугой, плотный и уже слегка округлый. Вот прям слегка. — Я приходила сюда по делам, а сейчас мне нужно идти.

— Не хочешь, значит, говорить. — Парень складывает руки на груди. — Ну, и лана, чо. Я ж не давлю. Просто хотел узнать, чо и как. Как сама?

Еще немного, и от его туалетной воды меня вывернет наизнанку.

— Нормально, — выдыхаю с шумом, — у меня все нормально.

Он и не думает сдвигаться с места. Обойти, что ли, его?

— Чо сюда приходила? Я уж понял, что не из-за меня.

— Искала одного человека, но не нашла.

— Может, я чо помогу?

Не «чо», а чем. Мы как, вообще, общались раньше? Ах, да. Мы были заняты немного другим. И слава богу, совсем недолгое время. Рядом с таким неандертальцем деградировать можно в два счета.

— Вряд ли. Этот человек учился здесь двадцать лет назад, и даже архив пока не может мне помочь.

— Мм… — Многозначительно кивает Марат. Задумался. И когда я уже хочу, наконец, улизнуть, воспользовавшись тем, что этот бугай завис, он хватает меня за руку и куда-то тащит.

— Эй, полегче!

— Эм… прости. — Ослабляет хватку, но продолжает вести за собой. — Сейчас покажу человека, который может помочь.

Надо же. Может ведь еще и разговаривать нормально.

— Ну, там, чо и как, чо, где и кто. Все знает. — Добавляет Марат, развеивая мои сомнения.

Послушно плетусь следом.

— Федор Асхатович, можно? — Мой сопровождающий заглядывает в один из кабинетов. Читаю табличку: «деканат». Ясненько. — У меня тут девушка к вам с вопросом.

И он буквально впихивает меня внутрь, заходит следом и закрывает дверь.

Вижу перед собой за столом тщедушного старикашку, одетого по моде послевоенных лет. Коротковатые для его роста брючки, хлопковая рубашка, вязаный жилет. Тонкие седые волосинки зачесаны так, чтобы немного прикрыть собой лысину. Морщинистые руки застыли над бумагами. На носу очки на цепочке.

— Чем могу помочь? — Мужчина с интересом разглядывает меня.

Кидаю взволнованный взгляд на Марата, но парень и не думает двигаться с места. Блин, не хочется ничего говорить при свидетелях, но если есть шанс отыскать того молодого человека с фото, стоит попробовать.

Робко подхожу к столу.

— Здравствуйте. — Сажусь на стул напротив. — Дело в том, что двадцать лет назад здесь учился студент по имени Герман. Возможно, на физ-мате. — Называю факультет моей матери. Где же, иначе, они познакомились? — Фамилии его я не знаю. Если вы работали в те годы, то… может, вспомните?

Мужчина тяжело опирается на стол локтями, складывает пальцы обеих рук подушечками пальцев друг к другу.

— Редкое имя. — Он тяжело вздыхает, и я слышу, как за моей спиной вздыхает Марат. — Не помню студентов с таким именем.

— Федор Асхатыч, ну, подумайте еще, — вступает мой бывший.

— Может, вы его узнаете по фото? — Нетвердой рукой достаю из сумки свой паспорт, вытягиваю из него старенькое фото и передаю мужчине.

Тот переворачивает его, долго смотрит и затем облизывает бледно-синие губы:

— Это Герман. Да. Я его узнаю. — Он пристально вглядывается в мои глаза. Точно что-то знает. Будто раздумывает, сказать мне или нет.

— Он здесь учился? Какая у него фамилия?

— Нет. Не учился. — И снова щурится, будто забираясь взглядом прямо в мою черепную коробку в попытках прочитать хоть какие-то мысли.

— Но вы же знаете, кто он? Знаете, да? — Меня уже лихорадит. Чувствую, что могу потерять единственную ниточку, если не разговорю этого старикашку.

Федор Асхатович поправляет три зализанных волосинки на макушке и откидывается на спинку стула.

— Он не был студентом. Герман… здесь преподавал.

Еле передвигаю ногами, кровь стучит в висках, как оголтелый молоток. Не знаю, зачем мне это. Что мне это даст, но чувствую, что успокоюсь только, когда все выясню. Сворачиваю в переулок и наваливаюсь на стену, нужно отдышаться. Герман Новик. Новик. Преподавал в университете после аспирантуры. Не знаю, запрещено в те годы было встречаться со студентками или нет… Но на фото он тоже выглядит юным, молодым, задорным…

Беру себя в руки, делаю медленный вдох, затем выдох, закидываю сумку на плечо и перехожу дорогу. Только один человек может мне помочь, только он найдет мне его адрес. Ускоряю шаг и запрыгиваю в автобус, идущий к центру. Оплачиваю проезд и прижимаю к уху разрывающийся от звонков телефон.

— Да?

— Солнце, все нормально? — Голос подруги встревожен.

— Все хорошо, Маша. А ты уже со мной разговариваешь?

Мне ужасно стыдно, но после того, как Пашка уехал, мне пришлось выслушать от его сестры целую тираду. И не о том, какая я ужасная эгоистка, нет. О том, что не думаю о себе и будущем ребенке. Паша должен знать. Паша должен разделить со мной радость ожидания, помочь справиться с проблемами и поучаствовать. Черт, в главном он уже поучаствовал… Но кто ж знает, как отреагирует на такое известие? И какая в нем для него радость?

— Да, Аня, да. — В трубке становится шумно. — Ты не пришла на работу, все переживают.

— Прости меня. — Сажусь на сидение и прижимаюсь лбом к стеклу. — Не хотела вас подвести. Сейчас перезвоню в кафе и скажу, что скоро буду. Хреновая из меня управляющая, но… возникли неотложные дела.

— Ань, все хорошо?

— Да.

— Может, мне приехать? Скажи, куда.

Понижаю голос до шепота.

— Нет… Маш, я просто съезжу кое-куда, кое-что разузнаю…

— Солнце, — теперь в трубке совсем тихо, и Машкин голос звучит тонко и жалобно, — ты меня прости, если я что-то делаю не так. Просто ты закрылась от нас всех, а я чувствую, что тебе нужна помощь. Прости, что давлю, но… Скажи, что с тобой и малышом все в порядке. Не пугай меня. Иначе, я позвоню брату и сообщу, что тебя нужно спасать.

— Маш, — радуюсь тому, что автобус гудит, как трактор, и меня вряд ли кто слышит из пассажиров, — все нормально, честно. Ты обещала не говорить ему… Так что просто поверь на слово. И дай мне еще немного времени. Ладно?

— Ань, мы приедем вечером? Можно?

— Э… ну, хорошо.

— Договорились.

И она положила трубку. Снова приедут. И как им не надоело меня проверять? Убрала телефон в сумку, выдохнула и наклонилась на спинку сидения.

Может, есть в этом какой-то смысл? В словах Маши, что мне нужна помощь. В словах Димы, который убеждает, что жить нужно проще: разругались, подрались, выяснили отношения, помирились. Вся эта недосказанность, разлука, побег от себя самой… это только сильнее отдаляет людей.

Вот живет же Калинин и без этой музыки? Ну, наигрывает что-то временами карандашами на столе. И не мечтает о большем. Глаза у него, конечно, загораются при виде барабанной установки, и раз в год, играя на ней у друзей, он, наверное, чувствует кайф, но не умирает же потом без всего этого? Но, может, просто ему ни выпадал такой хороший шанс продвинуться как Пашке? Не знаю. Возможно, у Димы есть что-то лучшее и большее в жизни, отчего он не чувствует себя ущемленным без музыки. И поэтому ни о чем не жалеет. Может, в этом дело?

— Куда? — Грозный голос остановил меня у турникета.

Хотела перепрыгнуть через него, пока никто не видел, но не вышло. Ой, а беременным, вообще, можно прыгать через турникеты? А то я и из автобуса сейчас так резво сейчас выпрыгивала, почти как школьница. Никак не получается привыкнуть к новому статусу, к новой роли.

«Анна, остепенись, повзрослей, наконец»

— Я… — Прижимаю к себе сумку, подыскивая нужные слова. — К дяде Сереже.

— К какому еще дяде Сереже?

Блин, знала бы, сказала бы. Мы с ним жили в одном доме, на разных этажах. Я, можно сказать, выросла у него на глазах. Кто ж виноват, что фамилию не помню.

— К такому. — Кусаю губы. — Слушай, дай пройти, а?

Мент не спеша вылезает из-за стола и смотрит на меня сквозь окошечко дежурки.

— К кому и по какому делу? Девушка, давайте сюда ваши документы.

Блин. Проще ломануть вдоль по коридору. Вроде еще помню, где находится его кабинет. Дядя Сережа всегда махал мне рукой из окна, когда утром я шла с рюкзаком в школу. Хотя, какой он дядя? Не старше Камышева, а тот в самом расцвете лет.

Вцепляюсь пальцами в турникет, дергаю. Никак не хочет открываться. Чертова машина! Давай!

Сзади слышится звук открываемой двери. Видимо, дежурный вылезает из своей каморки.

— Ты к кому, дерганая? — Усмехается он, хватая меня за руку.

— Эй! Э-эй! — Пытаюсь вырваться. — Отпусти!

Но мужчина лишь крепче хватается и тянет меня на себя. Отчаянно сопротивляюсь.

— Да успокойся ты! — Рычит он. — Из дурки, что ли сбежала?

— А ты руки отпусти! Сейчас дядя Сережа придет и яйца тебе отстрелит!

— Что происходит? — Слышится знакомый голос.

Поворачиваю голову и вижу высокого брюнета в голубых джинсах и легкой белой рубашке. Уверенная походка, широкие плечи, самоуверенная ухмылочка. Да, таким я его и запомнила еще до того, как он переехал. Облегченно выдыхаю. Черные глаза сначала скользят по мне с удивлением, затем останавливаются на лице и вдруг замирают. Теперь мужчина улыбается и разводит руками:

— Аня?

— Вот видишь? — С силой вырываю руку, бросаю дерзкий взгляд на своего обидчика. — Вот он! Необязательно было на меня кидаться!

— Какими судьбами? — Брюнет подходит и опирается на турникет.

— У вас все тут такие бешеные? — Потираю запястья. — Я к вам.

— Ну, проходи. — Показывает жестом, чтобы открыли.

Дежурный со вздохом опускает руки:

— Ты, что ли, дядя Сережа?

Мужчина в белой рубашке пожимает плечами:

— Прикинь. — И помогает мне пройти через вредную железяку.

— Ты в следующий раз предупреждай, Донских. — Дежурный чешет репу, возвращаясь на свое место. — Или говори своим подружкам фамилию. Чтобы знали, к кому идут.

— Подружкам? — Теперь черные глаза мечут молнии. — Еще при моей жене так скажи, Иванов. Соседка это моя.

Кладет свою большую теплую руку мне на плечо и провожает к себе в кабинет.

23

— Чай? Кофе?

В просторном кабинете три стола. За одним из них восседает Донских. Разглядывает меня с интересом. Особое внимание — волосам. Понимаю, экзотика. Он еще Пашкин пирсинг в носу и в соске не видел. Во времена его молодости парни так не щеголяли. Наверное, за такое можно было и в нос получить. Хм, не знаю. Нужно будет спросить у Камышева.

Отвечаю:

— Нет, спасибо.

Если не хотите, чтобы кофе моментально оказался у вас на столе. Или под столом. Кто ж знает, куда полетит моя рвота. Я этот процесс, знаете ли, плохо контролирую в последнее время. Мутить меня может долго, а вот рвет быстро. Фонтаном. И в разные стороны. Зона поражения метра два-три.

— Ты… выросла! — Донских качает головой.

Спасибо, что заметил. Скоро еще вырасту. Вперед и вширь. Но об этом умолчим.

— А вы остепенились, — улыбаюсь, кивая на кольцо на безымянном пальце.

— Да. — Он поглаживает указательным пальцем левой руки тоненький золотой ободок колечка. — Женился. Опять.

— Не знала, что вы когда-то были женаты.

Запускает в волосы всю пятерню. Теперь от приличной прически следователя ни следа.

— Был. Когда-то. До переезда в ваш дом. Так я на своей же бывшей жене недавно и женился. — Теперь он будто усмехается над самим собой.

— Ух ты, а чего расходились тогда?

— Молодые были, дураки.

— Значит, сейчас все хорошо?

— Да. — Томная улыбка расплывается по его лицу. Глаза прикрыты, Донских будто окунается в одному ему видимую дымку воспоминаний. — Зря только восемь лет из жизни выкинул.

Неумолимо вспоминаю про нас с Пашкой.

— Наверстаете еще. Рада за вас. — Барабаню пальцами по столу. — Всегда казалось, что вы в какой-то спячке находитесь. Одинокий и грустный, даже если с самой широкой улыбкой на лице.

Мужчина смахивает со стола крошки.

— Так и было. — Уголки губ нервно подергиваются. — Но теперь точно наверстаем. Что у тебя случилось, рассказывай?

Выпрямляю спину.

— Мне нужно узнать, где живет человек по имени Герман Новик.

— И все? — Его брови ползут вверх.

— Да. Но это очень важно.

— Так это ерунда, сейчас найдем. Фамилия редкая. Думал уж, не случилось ли чего.

— Нет.

Он забивает в компьютер имя и фамилию и прогоняет по базе. Минута ожидания, и готово. Сергей выписывает ручкой адрес на листок из блокнота, долго смотрит на него и хмурится.

— Я знаю этот дом. — Пожевывает губу. — У меня там знакомая жила. Хочешь, отвезу?

— Нет-нет, — тянусь за бумажкой. — Я сама.

— Да мне не сложно. Повезу сейчас жену к врачу, по дороге подкинем тебя к нужному дому.

— Ну, если вам не трудно.

— Совсем нет. — Он встает, выглядывает в окно, машет кому-то, а затем берет ключи. — Пойдем, она уже ждет.

— Кто? Ваша жена? — Встаю, хватаю бумажку и иду следом.

Донских закрывает кабинет на ключ.

— Да. Марьяна.

Спешу за ним по коридору.

— Красивое имя.

— Очень, — соглашается он, открывая передо мной двери.

Бросаю последний гневный взгляд на дежурного и выхожу на свежий воздух. Прищуриваюсь от избытка солнечного света, бросающегося мне в глаза. Пытаюсь отыскать взглядом его супругу и не вижу никого, кроме рыжей девушки с большим животом, стоящей возле черной иномарки. Надо же, раньше Донских только на мотоцикле и ездил. Точно остепенился. И точно наверстывает упущенное.

— Ужасно не хочется везти ее в больницу, — шепчет по дороге Сергей мне прямо в ухо, — она же у меня врач-реаниматолог. Как бросится кого-нибудь спасать прямо в приемном отделении, не остановишь. Готова до самых родов пахать в своей клинике, и у медиков это, похоже, диагноз.

— А зачем везете?

— Так у нее подруга в роддоме работает, Мари у нее наблюдается. Прекрасный врач, кстати, если нужны будут контакты, звони. — Протягивает мне свою визитку.

По мне что, уже заметно, что мне понадобятся знакомые в роддоме? Нервно одергиваю платье и облизываю пересохшие губы.

— Привет, — Сергей нежно обнимает девушку за плечи, с улыбкой кладет ладонь на живот.

Она позволяет поцеловать себя в щеку, но не сводит с меня глаз. А я не могу оторвать взгляда от ее живота. Он огромный. Нет, гигантский! Мамочки мои…

— Марьяна, это — Анна, моя бывшая соседка. — Представляет нас Донских. — Анна, это моя жена — Марьяна.

— Очень приятно, — ее глаза, не могу понять, синие или зеленые, они моментально загораются огоньками доброжелательности. Голос звучит тоненько, но уверенно. Вообще, в этой хрупкой девушке с кудрявыми красно-рыжими волосами чувствуется какая-то особая сила.

— И мне, — улыбаюсь, пожимая ее тонкую изящную ладонь, — приятно.

— Подвезем Аню? Это по пути. — Спрашивает Сергей.

И его глаза так ярко светятся при взгляде на жену, что у меня перехватывает дыхание. Только один человек смотрел на меня так. Всего один во всем мире.

— Конечно, — кивает она и открывает мне заднюю дверь.

Перед тем, как сесть, замечаю маленькую татуировку на ее щиколотке. Совсем крошечную. Кардиограмма со скачущими на ней резцами и сердечком посередине. Когда дверь закрывается, вдруг вспоминаю, что видел у Сергея точно такую же: он садился на свой байк у подъезда. Мне было лет пятнадцать. Он в джинсовых шортах, майке и белых кедах на голую ногу. Всклокоченный такой, сонный. Раннее утро. Уехал, оставив за собой облако пыли и мысли о том, что когда-нибудь меня мой парень тоже прокатит на таком мотоцикле. И пусть наша с Пашей поездка была на квадроцикле… И мы были не совсем трезвы… Но мечта-то, она, получается, сбылась.

Забавная штука — жизнь.

Донских помогает своей жене забраться в машину. Марьяна влезает неуклюже, как уточка, устраивается на своем месте и складывает руки на животе. Поворачивается и улыбается мне еще раз. Я смущенно приподнимаю уголки губ. Мне тоже предстоит стать вот такой тумбочкой. Неповоротливой, большой. Тонкий ручки, тонкие ножки и огромный, как шар, живот. Прощай, моя талия… А, может, и не только талия. Кто знает, как меня разбабахает?

От этих мыслей меня отвлекает Сергей, садящийся на водительское сидение, и… что-то ощутимо шевельнувшееся вдруг у его жены в животе. Маленький бугорок. Появился и исчез. Потом еще раз. И еще. Видимо, я побледнела и вытаращила глаза, потому что девушка сразу поспешила меня успокоить:

— Это всего лишь ее ножка.

Как ножка? Чья ножка? Ребенка?! Вы уверены, что все нормально?! Что вот это у вас в животе — это нормально?! Да я в последний раз такое в фильме «Чужой» видела!

Но через секунду сквозь туго натянутую на живот ткань платья снова показываются очертания чего-то округлого. Я вздрагиваю.

— Да, — подхватывает Сергей, — думаю, это ее пяточка.

Девушка заливисто хохочет, поглаживая живот, и подмигивает мне. Нет. Не надо смотреть на меня так, будто выгляжу, как увидевшая привидение. Примерно что-то такое я сейчас и ощущаю. У меня сознание переворачивается. Это нереально. Ее живот двигается, шевелится и будто живет своей жизнью. Спасите…

— То ли было у Мурзи, помнишь, Серег? — Марьяна тронула его за локоть.

Он смеется и заводит мотор.

— Да! — Покачал головой. — У них с Ильей близнецы! Она с огромным пузом расхаживала по магазину с детскими товарами и выбирала шапочки. Когда прикладывала очередной чепчик к головке ребенка, показавшейся где-то сбоку, продавцы чуть не падали в обморок! Не живот, а просто мешок с детьми какой-то!

Машина трогается с места, а они, по очереди оглядываясь на меня, продолжают хохотать.

— Нет, Серег, у нее был нереально огромный живот. — Продолжает Марьяна. — Когда она подходила к столу, с него валились все ложки, кружки, вся посуда.

Эти двое берутся за руки и радостно переглядываются. В их глазах столько света, что меня сейчас ослепит. Гораздо легче воспринимать беременность, пока ты не похожа на бочку. Гораздо.

Мне дурно. Я будто теряюсь в пространстве. Не может быть, что подобное произойдет и со мной. Ох… Ребенка же еще и рожать надо. Вот это, наверное, больно. Нужно погуглить, почитать, видео там всякое посмотреть.

«Лучше бы ты про контрацепцию погуглила», — издевается надо мной мой внутренний голос.

«Отстань уже!», — ворчу ему в ответ.

И всю дорогу до нужного дома прикидываю, каким родится их ребенок. Рыженькая, очень кудрявая озорная девчонка. Или черноволосая кареглазая смугляночка? Совершенно не важно, какая. Она точно будет расти в любви.

Потом мои мысли опять возвращаются к фото мамы и Германа. Если он — мой отец, почему я темненькая? И каким родится мой ребенок? От слова «родится» у меня по спине опять бегут мурашки.

Паша

— Все хорошо, точно?

— Да. — Отвечает она, но голос в трубке звучит неуверенно.

— Все нормально, Ань? Ты будто охрипшая.

— Нет. Просто захожу в кафе, говорю тише.

— Понятно. Я говорю, что вчера писали всех на студии одновременно. Приезжал саксофонист, а наш Ярик играл на рояле. Прикинь! На рояле! Я даже не думал, что он так умеет. Черт, мне до сих пор не по себе. Все в наушниках, идет длинный проигрыш, звуки клавишных заставляют все внутри трепетать, а мы просто стоим и ждем своей очереди. Так завораживающе тихо! Потом вступает Леська. Она поет под рояль первый куплет, затем припев, и даже женщины на бэках замирают, высчитывая секунды, чтобы вступить.

— Это та красивая медленная песенка, да?

— Да! А потом все так неожиданно начинает оживать.

И я рассказываю ей все до мельчайших деталей. Как не спеша со второго куплета начинал пощипывать струны. Осторожно, словно боясь нарушить тишину и плавность мелодии. Как Ник осторожно постукивал палочкой с наконечником по тарелке, улыбаясь нам и кивая. Как голос Леськи вдруг стал громче и за секунду раскрутился до высшей точки, будто вихрь, усиленный пением бэк-вокалисток. Как взорвалась вдруг музыка, подхваченная духовыми и ударными. Как наша вокалистка начала подниматься на носочках и буквально подпрыгивать, напрягаясь и краснея в попытке выдать самый чистый и высокий звук. Как внезапно все стихло, и остался один лишь рояль, позволяющий мелодии плавно угаснуть, превратившись в интимное перешептывание клавиш.

Рассказываю, как потом пил кофе до утра и засыпал лицом на табулатурах, одним лишь ухом уже слушая, как сводят и мастерят записанное. А рано утром ребята уехали на радио, у них был эфир. И Боря с радостью занял среди них свое законное место, от которого был несправедливо отлучен в студии. И именно его встретили фанаты на выходе из офиса. Его и остальных. Не меня. И мне все равно, потому что я хочу домой. К ней.

А ей некогда.

— Некогда?

— Да, Паш, мне нужно идти.

Я стою на месте, но мое сознание будто отбрасывает к противоположной стене.

— Хорошо…

— Не обижайся, пожалуйста, у меня здесь срочное дело.

— Ты уверена, что не нужна моя помощь?

— Нет. — Ее голос совсем осип. — У вас там работы на месяц вперед.

— Ань, я просто сессионный музыкант для них. Не занимаю место Бори в группе. Уеду, возьмут на мое место другого. У меня здесь слишком много свободного времени, пока они везде катаются. Я мог бы проводить его с тобой.

— Паш, я не знаю…

— Хорошо, беги, перезвоню вечером.

Со злостью жму на «отбой» и выбрасываю трубку в угол. Беру гитару, сажусь, навалившись на стену, и пытаюсь уловить мелодию, крутившуюся в голове до этого самого разговора. Она была какой-то нежной и лилась, словно речка, но пальцы выдают теперь что-то жесткое, звонкое и гулко отдающее обидой.

Анна

Так и застываю возле незнакомого подъезда с железной дверью, выкрашенной в красный цвет. Прижимаю телефон к груди. Мне так хочется разрыдаться! Никогда не была плаксой, но то ли гормоны скачут, то ли Пашкин голос так подействовал. В душе крайне дерьмово оттого, что пришлось его снова оттолкнуть. Но как иначе?

Он мог бы взять меня сейчас за руку, зайти вместе в эту дверь, помочь, поддержать, защитить, но что-то внутри моего сознания до сих пор сопротивляется. Каждый должен извлечь свой урок из сложившейся ситуации. Каждый должен прийти к решению своим путем. Каждый должен понять, что важнее в жизни. И где именно это важное для него находится.

Убираю телефон в карман, рассматриваю цифры на табличке. Собираюсь с духом, чтобы нажать нужную кнопку на домофоне, как вдруг дверь открывается и из нее выходит молоденькая девчонка. Лет семнадцати-восемнадцати, худенькая, светлые волосы, почти прозрачные зеленоватые глаза. Смотрит на меня, как на потерянную, (а я такая и есть), и решает придержать дверь.

— Все нормально? — Интересуется она и бодро отступает в сторону, позволяя пройти.

— Да, спасибо, — едва сохраняя равновесие, мычу и хватаюсь за стену.

— Эй, подруга, ты чего бледная такая? — Спохватывается незнакомка и аккуратно берет меня за локоть.

Не сопротивляюсь. Мне не хватает воздуха, голова кружится, в ногах слабость. Не завтракала да еще и распереживалась. Одно к другому, одним словом.

— Все хорошо, — мотаю головой из стороны в сторону и делаю нетвердый шаг по направлению к лестнице.

— Сама-то дойдешь? — Девчонка упорно держит меня за руку, готовая подхватить меня в любой момент.

Усмехаюсь. Вроде разница у нас с ней всего-ничего, а меня почему-то возмущает, что она ко мне не на «вы». Мысленно ведь каждый день стараюсь привыкнуть к своему новому статусу женщины в положении. Трудновато это сделать, когда у тебя еще даже живот не вырос, но готовиться морально уже пора начинать.

— Дойду-дойду. Спасибо, — отчаянно киваю, в уме прикидывая, на каком этаже располагается нужная квартира.

Кажется, на втором.

— Ты к кому? — Не отстает русоволосая красотка. — Давай, провожу. Страшно мне за тебя. Ты будто привидение увидела.

— Я… Я на второй. Сама справлюсь, спасибо.

— Ну, как знаешь! — Усмехается она, отпускает руку и наваливается на перила, чтобы проводить меня пристальным взглядом.

Поднимаюсь по ступеням, пытаясь решить, чего хочу больше: убежать отсюда немедленно, блевануть, поесть до отвала или в туалет по-маленькому. Хочется всего сразу. А еще реветь и шоколадку.

Нахожу нужную квартиру и застываю, ощущая покалывание в затылке и в кончиках пальцев. Вот оно. Здесь меня ждет ответ. Нужно только нажать на кнопку звонка. Но что я ему скажу? Вдруг откроет кто-то другой? Кем представиться? Может, стоит прикинуться кем-то? Тогда кем?

Не дав себе времени на раздумья, поднимаю руку и… понимаю, что звонка на двери нет. Интересно. Сжимаю пальцы в кулак и робко стучу. Затем еще раз и еще. Стук гулко отдается в стенах подъезда, но открывать мне никто не спешит. Припадаю ухом к двери. Тихо. Мертвая тишина.

Ну, что ж. Значит, не судьба. Очередное головокружение заставляет меня схватиться за ручку. Опираюсь и ощущаю мягкость. Дверное полотно будто пружинит. Туда-сюда. Понимаю, что дверь не закрыта, и испуганно замираю.

В голове рождаются шальные мысли.

Ну же. Открывай. В номер к Джону вломиться тебе же ничего не помешало? Так проделай то же самое еще раз. Давай уже, давай.

И я сдаюсь. Вспотевшей рукой хватаюсь за ручку, дергаю на себя, и дверь, оказавшаяся тонкой и легкой, с тихим скрипом открывается наружу. В нос ударяет слабый запах сырости и старья.

— Есть кто? — Спрашиваю тихонько. И уже громче добавляю. — Ау! Добрый день!

Снова стучу по дверному полотну и, не получив ответа, делаю шаг внутрь. Нащупываю пальцами выключатель, нажимаю и, когда коридор, наконец, заливается светом, прикрываю за собой дверь. Оглядываюсь. Если честно, снимать обувь в такой обстановке совсем не хочется. Вешалка в прихожей буквально завалена грудой несвежей одежды, воняющей табаком. Протертый до дыр линолеум выглядит грязным, темным и местами ободран. Обои на стенах давно выцвели и отслаиваются целыми кусками.

Морщусь. Переступаю через чьи-то, явно мужские, тапки, обхожу заляпанные глиной тяжелые ботинки размера, наверное, сорок пятого, и, вытянув шею, заглядываю в коридор. Ага, ясно. Однокомнатная квартира. Слева кухня — видны табуретки, стол и высокий холодильник времен перестройки. Из окна падает свет, поэтому отлично можно разглядеть царящий там беспорядок. Прямо напротив меня — дверь. Немного приоткрытая, занавешенная каким-то барахлом.

Снять, не снять обувь? Еще раз скольжу взглядом по немытому уже несколько лет полу и делаю решительный шаг вперед. На этот раз дверь открывается совсем бесшумно. Останавливаюсь на пороге комнаты и качаю головой. Занавесок на окнах нет. Паркет потерт, местами буквально до дерева. Одну из стен занимает стеллаж: эдакий квадрат, поделенный на секции, как шахматная доска. Он сверху и донизу забит всевозможными книгами. Возле другой стены — телевизор. Надо заметить, шикарнейший LED, даже немного не вписывающийся в подобную обстановку.

Ровно посередине — стол, закиданный мусором и газетами, на которых сверху стоит пустая бутылка из-под коньяка. У окна — большой диван. На нем — тело.

Тело!

Боязливо ступаю внутрь и еле сдерживаю рвотный позыв: в воздухе стоит едкий запах перегара. Затыкаю нос, на цыпочках подхожу к лежащему на животе мужчине и с интересом разглядываю. Неторопливо, пристально, запоминая каждую деталь и привыкая к неприятному выдыхаемому им запаху алкогольных паров.

Незнакомец спит. На нем длинный халат, перевязанный поясом на талии, на ногах черные дырявые носки, длинные руки свисают плетьми. Наклоняюсь ниже. Теперь умиротворенное лицо приобретает уже знакомые очертания. Под густой седой с легкой рыжинкой бородой и волосами пару лет не знавшими стрижки угадывается тот молодой парень с фотографии. Да, похож. Это точно он. Только теперь превратившийся в рослого, осунувшегося мужчину, накачавшегося алкоголем до беспамятства.

Стою над ним долго, слушаю ровное дыхание, разглядываю каждую морщинку на бледном лице. Вряд ли. Очень вряд ли. У нас с вами совершенно ничего общего. Зря я пришла. Вы не можете быть моим отцом.

Зря.

Разворачиваюсь и, пытаясь сохранять самообладание, бросаюсь к выходу. Вдруг останавливаюсь у двери и делаю шаг назад. Медленно поворачиваюсь вправо, уже зная, что увижу. Глаза даже в движении моментально выхватили этот желтый прямоугольник на фоне разноцветных корешков книг. В груди трепещет, ноги подкашиваются, но я все-таки подхожу и беру его в руки.

Маленькая рамочка из пластика. Десять на пятнадцать сантиметров. А в ней фото девушки, так похожей на меня. Просто нереально похожей. Прическа по моде тех лет: длинные тонкие пряди тянутся от ушей вниз, а на макушке будто взрыв — волосы пышные, с рваными краями, начесанные и обильные залитые лаком. В ушах массивные клипсы.

Мама.

Моя мама.

У нас дома нет такой фотографии, поэтому рассматриваю ее долго, стараясь запечатлеть в памяти, какой она тогда была: молодой, задорной, с искрящимися счастьем глазами. Такого взгляда, как на этом фото, я, пожалуй, не видела у нее никогда. Ставлю рамочку обратно на полку и в поисках чего-нибудь интересного принимаюсь обходить комнату по периметру, но больше, кажется, ничего подобного нигде нет.

Снова возвращаюсь к дивану, наклоняюсь над спящим мужчиной и тихо говорю:

— Простите.

Но тот даже и не думает двигаться. Видимо, мертвецки пьян.

— Эй, — пробую уже громче, — простите, пожалуйста!

Ни единого признака жизни. Он, вообще, дышит или нет? Только что ведь сопел. Дрожащей рукой касаюсь его плеча, слегка похлопываю:

— Герман. Вы же, Герман, да? Герман Петрович?

Наконец, он начинает шевелиться, но глаз не открывает. Мычит:

— Ннн… Не…

— Вы не Герман? Но я думала…

Тело шевелится, стараясь приподняться с подушки, но тут же падает:

— Не принимаю.

— Что?

— Прих… — Еле шевелит ртом. — Приходите завтра… М… М…

Что он там мелет? Тяжело вздыхаю, глядя, как мужчина с трудом пытается разлепить веки. Наклоняюсь ближе как раз в тот момент, когда он с трудом продирает глаза и щурится, чтобы попытаться меня разглядеть.

— А-а-а! — Вдруг начинает реветь он, словно очнувшийся от спячки медведь, и хватает меня пальцами за щиколотку.

— Аа-а-а!!! — Визжу я, резко дергаю ногой, вырываюсь и бегу прочь.

Хлопаю дверью, сбегаю по лестнице и проношусь мимо той самой девчонки, заходящей обратно в подъезд. Задевая ее плечом, слышу:

— Вот теперь точно привидение увидела. Осторожнее, пожалуйста!

— Извини, — бросаю, мельком обернувшись и увидев, как она потирает ушибленное плечо. — Извини.

И бегу быстрее. Куда-нибудь, только подальше от всего этого ужаса и странного пьяницы с седыми лохмами, густой бородой и пугающими синими глазами.

24

Паша

Поднимаюсь по лестнице, оглядываюсь по сторонам, толкаю тяжелую дверь и выхожу на воздух. На крыше никого нет. Небо затянуто плотными серыми тучами, ветер с утра заметно усилился, но я все равно решаю остаться. Прячусь за небольшой кирпичной стенкой, там, где меньше дует, сажусь, вытягиваю ноги и смотрю вдаль на высотки, дорожные развязки и черный смог, окутывающий шумный город.

Достаю пачку, вынимаю одну сигарету и закуриваю. Дым, терпкий и горячий, наполняет легкие и разливается приятным покалыванием по телу, отдается едва ощутимым головокружением и вырывается наружу дорожками через ноздри. Подкашливаю, чувствуя, как щекочет в гортани. Я уж и забыл, зачем люди травятся этой дрянью. Хотя бы руки можно чем-то занять. Вот только с мыслями такого не получится. Они всегда со мной, следуют неотступно, раз за разом возвращают в прошлое, туда, где мы на одно острое и короткое мгновение чувствовали себя счастливыми.

— Вот кто мои сигареты спер, — слышу над ухом, когда во второй раз затягиваюсь.

Дым обжигает мои внутренности, и это неминуемо приводит к очередному, уже более сильному приступу кашля. Глаза щиплет, вытираю выступившие слезы тыльной стороной ладони, и пепел как назло падает прямо мне на ногу.

— Б**дь!

— Потише, парень, — усмехается Майк, усаживаясь рядом со мной и не боясь запачкать модные джинсы с дырами на коленях.

Его темно-рыжие волосы яростно треплет ветер.

— Ты лучше вообще не кури, Павлик, — советует Леся, хлопая меня ладонью по спине, — чем раз в полгода и так метко.

В нос ударяет сладкий запах духов. Она садится, вытягивает ноги и забирает из моих пальцев окурок. Разглядывает его, думая, не стоит ли затянуться, стряхивает в сторону пепел, а затем тушит, вдавливая в покрытие, которым застелена вся крыша гостиницы.

Прислоняюсь к кирпичной кладке и кусаю губы.

— Как сходили? — Задаю дежурный вопрос.

— Было весело, — отвечает она.

— Да ни хрена, — морщится Майк.

Вот так всегда. Эти двое ни в чем кроме музыки не могут сойтись во мнениях. Будто разговаривают на разных языках и мечтают истребить друг друга.

— Расскажете? — Без интереса спрашиваю я.

— Да. — Ее голос.

— Нет. — Его.

Леся косится на Майка, обиженно надувая губы.

— Ладно, согласна. Три часа в пробке ради пары нудных вопросов человека, который и в музыке-то особо не смыслит. — Убирает кудрявый светлый локон за ухо. — Паш, скажи лучше, ты подумал?

— Насчет? — Тихо выдыхаю и складываю руки на груди.

— Ты остаешься в группе, мы делаем раскладку на три гитары. — Рыжий вытягивает из моего кармана пачку сигарет, берет одну и прикуривает зажигалкой. — Я — соло, ты — ритм, Борян — бас.

— И еще бэки. — Подхватывает Леся. — Вы с Майком хорошо звучите вместе.

Молчу. Вдыхаю носом дым и пялюсь на носки своих кроссовок.

— Не надо это ему, — наконец, выдает рыжий, одаривая боевую подругу взглядом победителя, — вот, что я думаю.

— Это еще почему? — Хмурится она.

Перевожу взгляд с одной на другого.

— Потому что это не его музыка.

Леся разводит руками:

— Скажи еще, что мы сочиняем и исполняем говно.

— Дорогая, — его голос понижается, — мы делаем поп-рок. Ты слышала, что слушает в наушниках этот парень? Хоть раз?

Она с шумом выдыхает:

— Нет. Что ты хочешь этим сказать?

— То, что пока, на данном этапе, он кайфует от возможности держать в руках инструмент, заводить толпу, делать что-то новое, но совсем скоро ему станет этого не достаточно. А по контракту мы не имеем права на эксперименты, нами взят курс, и нужно ему следовать. — Смотрит на нее, выдыхает клубы дыма, которые летят мне в лицо. — Ты же понимаешь, Паша мыслит по-другому. Не мне тебе рассказывать. И музыку воспринимает по-другому. Он — композитор, отличный исполнитель. Музыкант. Вот, кто он. По духу, по призванию. — Его прическа из-за ветра «гуляет» туда-сюда. — Людям, которые приходят посмотреть наши выступления, плевать на тексты и мелодии. Они тащатся от симпатичных парней, их модного шмотья, твоей крутости и сисек. Как долго этот парень продержится в непрекращающихся турах, гастролях, переездах, играя твою музыку? Как скоро ему надоест? Тебя хотя бы слава подстегивает. Тебя, Ника, Борю. А его?

— Ты сейчас что, отговариваешь его, что ли? — Леся сердито сводит брови. — Первый раз слышу, что тебе не нравится наша музыка. Которую мы вместе с тобой сочиняем.

Майк смеется, отклоняет голову назад и даже стукается затылком.

— Лесь, ты меня слышишь, вообще, нет? — Делает новую глубокую затяжку. — Мы сейчас про музыку говорим или про славу? Что ты ему предлагаешь? Он подписывает контракт и забывает о нормальной жизни. Так? На сколько? На три года? Его же заставят жить по бешеному графику, лишат возможности делать что-то свое, будут перевозить в поездах и самолетах от одного города в другой, диктовать условия, контролировать. Достанут этот его забавный, — показывает пальцем, — пирсинг из носа. Или, наоборот, всунут еще парочку колец. Постригут, побреют, оденут в чертовы пидорские штаны. — Он ударяет по коленям с размаху. — Ты мне скажи, это его мечта или твоя? Не видишь, дура, что парню плохо?

Она открывает рот и, задыхаясь, подбирает слова.

— Паш, — обращается ко мне, толкая в плечо, — что ты молчишь? Скажи ему, ну? Да все же мечтают об этом!

Майк краснеет, с остервенением выталкивая дым из носа:

— Ты глухая? — Качает головой. — Если начнешь слушать кого-то, кроме себя, станешь лучше понимать этот мир.

— Ты мне, вообще, не указывай, ладно? — Все, Леся тоже уже, кажется, заведена ни на шутку. — Сказал мне, что наша музыка — дерьмо! Охренеть!

— Да не дерьмо! — Он поворачивается к ней. — Просто этот чувак идет своим путем. Он слушает и пишет музыку совершенно другого стиля и жанра. Была бы повнимательнее к людям, многое бы поняла. Наша музыка — это наша. А если я тебя завтра отправлю на бэки к Боре Моисееву, закайфуешь? Три года «Голубую луну» и что-то там про Петербург выть в микрофон. Понравится? Я не говорил сейчас о качестве нашей музыки, говорил, что она другая.

— Миш, — говорит тихо, сдавленно, первый раз при мне называя его по имени, — ты мне скажи, тебе не нравится, что мы делаем, да? Я… Я ведь… предложила тебе рулить всем теперь. А ты… думала тебе…

Я теперь зажат меж двух огней. Искры летят в разные стороны. Эти ребята готовы поубивать друг друга одними только взглядами, а мне некуда бежать. За спиной стена. Вжимаюсь в нее.

— Твою же мать! — Майк отшвыривает окурок и резким движением отбрасывает пальцами прядь рыжих волос с лица. — Может, мне не нравится вся эта кутерьма, к которой ты хочешь приговорить Пашку, не нравится вся эта движуха и вот эта чушь, которая называется сейчас «стилем», но я… читай по губам… люблю. Нашу. Музыку! Черт! Да я хотя бы знаю, зачем на все это подписался! У меня же все нормально было до вас! Ради чего я пришел сюда хоть знаешь?!

Она растерянно опускает плечи.

— Ради… чего?

Он смотрит в ее глаза и не верит. Не может поверить, что эта девчонка не знает ответа на такой простой вопрос, лежащий для всех буквально на поверхности. Думаю, знает. Но то ли не может позволить себе сознаться в этом, то ли просто ждет, когда Майк, наконец, озвучит это вслух.

— Пораскинь мозгами, — выдыхает он и отворачивается.

— Не понимаю. Думала, мы команда…

— Еще недавно думал, что мы — твои подчиненные.

— Что?! — Она готова зареветь.

— Представь себе. — Рыжий тушит окурок и одаривает ее мрачным взглядом. — Удивлена?

Приглаживает взлетевшие вверх от ветра кудряшки.

— Да.

— Что ты хочешь от него? — Кивает на меня. — Видишь, не лежит душа у человека?

— Так пусть он сам тогда об этом скажет!

Надо же, про меня вспомнили. Продолжаю безучастно пялиться на свои ноги.

— Скажи ей, Паха. — Майк толкает меня плечом.

Раскачиваюсь от его толчка, придумывая, как бы сбежать от них поскорее.

— У тебя будет куча фанаток. — Леся улыбается, заглядывая мне в глаза. — Посмотри, наша популярность растет с каждым днем.

Рыжий усмехается:

— У тебя будет хренова туча ненужных обязательств.

Она прищуривается, переводя на него взгляд:

— У тебя будут бабки. Много-много бабла.

Он ржет:

— И мешки под глазами. Будет куда эти бабки складывать.

— Паш, — не унимается Леся, — не слушай ты его. У Майка очередной приступ пессимизма. Вечно все у него плохо. Посмотри — это шанс. Зачем тебе оставаться в этом нашем задрипанном Мухосранске? Посмотришь мир, накопишь денег. Это же творчество, это интересно. У тебя будет все.

— У него не будет Ани. — Эти слова рыжего возвращают меня к реальности.

Вот оно. Вот ведь как все просто.

— Она сама его сюда отправила с нами. — Леська сверлит взглядом своего противника по перебранке. — Не простила его.

Майк наклоняется к ее лицу:

— Может, еще напомнишь, почему? А?

Девушка стойко выдерживает и этот удар. Только по уголкам губ можно заметить напряжение, с которым ей удается выносить его колючий взгляд. Парню не нравится тема, но он рад, что слова достигли цели. Он улыбается:

— Забудь на минуточку, что ты помешанная на музыке и славе сумасшедшая. Отыщи в себе последнее человеческое, что осталось, и скажи Паше прямо. — Эти слова заставляют Лесю покраснеть от возмущения. — Скажи ему, как девушка. Что он должен сделать, как мужик? Чего бы ты хотела на ее месте? Что бы как он поступил?

Я выпрямляюсь. Вижу, как ей обидно. Вижу, как на ее лице отражаются самые разные эмоции. Пожалуй, она в шоке. Первый раз не Леся демонстрирует ему свою силу, а наоборот. Самое время, чтобы определиться.

Майк прожигает ее взглядом, смотрит с вызовом, он настроен решительно. Мне становится неловко, что болтаюсь меж них, как третий лишний. Но ведь речь, вроде, идет обо мне? Интересно, что она ответит.

Девчонка, кажется, до боли закусывает губу прежде, чем ответить. На меня не глядит. Отвечает ему:

— Хотела бы, чтобы он, — грудь приподнимается от глубокого вдоха, — чтобы… был… настойчивее. И сильнее. Чтобы пришел, сказал ей, что любит. — Она часто моргает, еле удерживая слезы, готовые хлынуть в любой момент. — Сказал, что никуда не уйдет. И никому ее не отдаст. Никогда. Чтобы схватил в охапку… и больше не отпускал… Вот, чего хотят девушки.

Майк хмурится, не отрывая глаз от ее лица.

— Ты ведь сейчас про Пашу? — Спрашивает хрипло.

Леся не двигается, приподнимает подбородок, стараясь держать себя в руках:

— А ты ведь… про Аню? Да?

Не знаю, что там у них. Сколько недосказанных слов, взаимных обид, недопониманий. И это все меня не касается. Вскакиваю на ноги:

— Простите, ребята, мне пора!

Осторожно проскальзываю между ними, стараясь не разорвать этот их странный контакт глазами. Иду к двери, оборачиваюсь. Они все еще сидят, молчат и пытаются уничтожить друг друга взглядами.

Дергаю за ручку, встаю на ступеньку и поворачиваюсь в последний раз. Ох, нет, не уничтожить: эта парочка теперь страстно целуется. Рыжие волосы подхваченные ветром, перемешиваются со светлыми кудряшками. Объятия становятся крепче, руки скользят, переплетаясь, тела сливаются в единое целое.

— Смотрите, не съешьте друг друга такими темпами, — усмехаюсь себе под нос и спешу в номер, чтобы собрать вещи.

Вы как хотите, а мне здесь делать больше нечего.

Закидываю свои малочисленные шмотки в спортивную сумку, прохожу мимо удивленных Ярика, Ника и Бори. Крепко жму руки, благодарю, прощаюсь, сбегаю вниз по лестнице и вызываю такси. Пока автомобиль едет в сторону вокзала, надеваю наушники, листаю папки в плейере: «фанк», «соул», «инди-поп», «эйсид-джаз» и останавливаюсь на «северном соуле».

Вот такое сейчас настроение. Вот такие приоритеты. Вот так я и поступлю.

И это сейчас совсем не о музыке.

Анна

Стою, рассматриваю какой-то плакат на стене. Счастливые мамаши на картинке обнимают свои огромные животы и довольно улыбаются. А все потому, что на них надеты ужасно страшные и ужасно удобные штаны с безобразными вставками спереди. Интересно, мне понадобятся такие?

Сквозь слезы читаю рекомендацию по выбору чудесных брюк от фирмы «Мамасик». Какой на хрен мамасик? В этих нарядных рейтузах женщина с животом выглядит как баржа или минный трал. Уместнее было бы назвать марку «Мамец». Или «Мамамот». Или «Мамахер».

Блин, а мне ведь некому даже рассказать, больно ли бывает рожать. Не очень-то хочется у мамы спрашивать. Неизвестно, как она, вообще, на это отреагирует. У кого бы спросить?

Вытираю слезы рукавом кардигана и читаю дальше. «На третьем месяце беременности вы уже будете примерно представлять, сколько еще наберете веса, поэтому можете смело приступать к выбору правильной одежды. Вам теперь нельзя носить слишком тесное, идите в специализированный магазин и подберите там две-три пары удобных брюк. Спортивные, элегантные, узкие, расклешенные, любого цвета и размера. С брюками «Мамасик» вам больше не придется жертвовать красотой».

Не придется? Тогда как все это называется?

«Выберите модель, которая вам идет. Некоторые модели имеют широкий эластичный пояс, который приспосабливается к быстро растущему животику. Такие штаны сидят на том же месте, что и обычные, поэтому хорошо подойдут женщинам на ранних сроках беременности. Другие модели имеют пояс, сидящий ниже пупка. Брюки «Мамасик Премиум» имеют преимущество — широкий пояс, затягивающийся над животом и покрывающий его полностью. Такие изделия легко носить на любых сроках беременности».

Как меня, вообще, сюда занесло?

Всхлипываю. Осторожно гляжу через плечо на перешептывающихся продавщиц. Даже в таком большом отделе гипермаркета среди сотен наименований товаров для детей и беременных женщин мне не удается затеряться, чтобы скрыться от посторонних глаз. Не помню, как прибежала сюда. Неслась по дороге, как сумасшедшая. Лишь бы подальше от этого безумца, ухватившего меня за ногу.

Можно было, конечно, остаться и спросить у него обо всем, что не дает покоя. Можно было вернуться на рабочее место, где меня давно ждут. Можно было, вообще, не устраивать истерик и просто жить. Но все, что происходит вокруг, как-то неправильно сейчас на меня действует.

Мне постоянно хочется реветь. Хочется спрятаться и жалобно скулить, ведь я чувствую себя маленькой девочкой, потерянной, беззащитной, раздавленной. И не осталось почему-то во мне и следа от той безумной девахи, которая ныряла бомбочкой в бассейн в одних стрингах, рассекала на квадроцикле по городу ночью или занималась любовью со своим парнем на пляже, не боясь быть застуканной.

Где она, та девчонка? Та Солнцева уж точно не дала бы себя в обиду. Та Аня бы точно все быстренько разрулила и уже сидела бы, смеясь и поглядывая на весь мир свысока. А я… Мне даже некуда пойти, некому пожаловаться, не у кого попросить помощи и совета. Всех, кто был, сама же от себя и оттолкнула. Своими собственными руками.

Смотрю на свои трясущиеся ладони и хочу нырнуть туда лицом, чтобы разрыдаться, когда ко мне вдруг подходит молоденькая продавщица.

— Вам помочь? — Вежливо спрашивает она.

— Нет, — отвечаю, пожалуй, даже слишком резко.

Утыкаюсь взглядом в плакат. Мне еще нужно дочитать, вдруг там найдется жизненно важная для меня информация.

Но девушка не отходит.

— Хотите, принесу вам воды?

Смахиваю слезы пальцами и поворачиваюсь к ней.

— Воды?

Она улыбается, стараясь казаться милой.

— Да. — Кивает головой. — Подождите здесь, пожалуйста. Сейчас принесу.

И я жду. Потому что мне все равно некуда больше идти. Мне нужно что-то, за что можно зацепиться в этой жизни. Нужен кто-то, кому можно довериться. Нужно просто выдохнуть и успокоиться. Только вот знать бы, как.

Все так же искрясь улыбкой, девушка появляется ровно через минуту и протягивает мне стакан:

— Держите.

— Спасибо. — Беру и пью маленькими глоточками.

— Вы знаете, — осторожно начинает она, — здесь такое часто бывает.

— Какое такое?

— Ну, как с вами.

— Как будто вы знаете, что со мной… — Горько усмехаюсь я.

— Очень легко потеряться, когда это случается в первый раз. — Продавщица указывает рукой на стройные полки с товарами. — Пойдемте, я знаю отличный способ снять стресс.

Не знаю зачем, но послушно иду следом за ней. Что она может знать? Молодая, стройная, красивая, с длинными светлыми волосами, стянутыми в тугой хвост на макушке. Идет в своей узкой юбчонке, виляет бедрами. Может, не специально, но это в очередной раз почему-то напоминает о том, что скоро мне придется забыть о фигуре и превратиться в пузатый бочонок.

— На самом деле, — говорит девушка, останавливаясь в отделе детского крупногабарита, — процесс вынашивания ребенка может быть очень увлекательным и интересным. Вам просто нужно довериться родным и близким, рассказать, обсудить, разделить с ними все заботы. Или можно прийти сюда с подружкой. Вдвоем всегда веселей.

Она берет мои руки и кладет на ручку детской коляски. Сотрудница магазина точно знает обо мне что-то, чего не знаю я сама.

— Можно часами гулять по магазинам, представляя, как все будет. Скоро вы привыкнете и начнете планировать по-настоящему. А сейчас главное — успокоиться. Можете даже закрыть глаза и представить, как гуляете по парку.

Ха-ха. Смешно, да. Но я все равно закрываю глаза, выпрямляю спину и покрепче обхватываю рукоять. По спине пробегают странные холодки.

— Трудно, да? — С невероятной добротой в голосе говорит девушка. — Но когда он начнет пинаться, вы почувствуете это, и станет легче представить.

Она что, экстрасенс?

— Пинаться? — Открываю глаза.

— Да, — кивает продавец. Недель в восемнадцать. Те, кто вынашивает не в первый раз и знает, чего ожидать, могут ощутить толчки ребенка уже в четырнадцать-пятнадцать недель. У меня так и было со вторым.

Изумленно оглядываю ее фигуру. Значит, у меня еще не все потеряно.

— Я бы посоветовала вам прогуляться среди одежды для новорожденных. Ползунки, крохотные кофточки, чепчики, боди — они как анти-депрессант. Перебираете и балдеете. Конечно, вы начнете готовиться и покупать все это ближе к родам, но ничего не мешает вам ходить и приглядываться. Тем более, в таком большом магазине, как наш.

Сканирую глазами вешалки с детскими комбинезончиками, стоящие в десяти метрах от нас.

— Простите, — спрашиваю хрипло, — но как вы догадались? Что я… что…

— Что вы беременны?

Неумолимо краснею.

— Да…

— Совсем молоденькая, хрупкая девушка с безумного цвета волосами стоит в отделе для беременных, держится рукой за живот, качает головой и плачет.

— Я что, держалась рукой?

Она вновь улыбается.

— А вы не заметили?

— Нет. — Растерянно вздыхаю.

— Скоро у вас это войдет в привычку. — На ее щеках появляются милые ямочки. — Не хотела сначала подходить, вдруг у вас что-то плохое случилось, но потом решилась. И сейчас вижу, что все наоборот хорошо.

— Думаете? — Шмыгаю носом. — Я же совсем ничего не знаю. Что мне нужно, что меня ждет, к чему готовиться…

— Тогда начните со специальной литературы. Пойдемте, покажу вам книжку.

И вот через пятнадцать минут мы с ней уже стоим у кассы. У меня в руках «Энциклопедия будущей мамы», крем от растяжек, новый удобный бюстгальтер и широкая улыбка на лице. Когда я все это вываливаю на прилавок, справа раздается:

— Аня?

И меня моментально прошибает холодный пот. Эта женщина застает меня с поличным уже во второй раз. Медленно поворачиваю голову и, чувствуя, как заливаются румянцем щеки, говорю:

— Здравствуйте, тетя Лена.

25

Моментально ссутуливаюсь, пытаясь втянуть живот и самым глупейшим образом улыбаюсь. Провалиться бы сейчас под землю! И зачем только Пашиной маме понадобилось приходить в детский магазин? Что она здесь забыла?

Лихорадочно протягиваю девушке-продавцу товары и тяжело выдыхаю, когда Елена Викторовна провожает мои покупки заинтересованным взглядом. Пожалуй, это даже ужаснее, чем появиться перед ней голой.

— Здравствуй, — прищуривается она. Уголки ее губ приподнимаются. И меня вдруг пронзает от мысли о том, что вижу в ее улыбке и Машу, и Пашу… И, возможно, та же улыбка будет и у моего ребенка… — Что ты здесь делаешь, Аня?

— Две тысячи двести, — бодро изрекает девушка за кассой.

И я, стараясь не дергаться, словно паралитик, начинаю рыться в поисках наличности в своей сумочке, из которой прямо к ногам женщины, не подозревающей, что она готовится стать бабушкой, вдруг падают цветные коробочки с витаминами. На них большими, будь они прокляты, буквами написано «Мама».

Трясущимися руками собираю их, прячу обратно в сумку, достаю мятые банкноты и кладу на стойку.

— Вот, — откашливаюсь, продолжая тянуть улыбку от уха до уха, — выбираю подарки подруге!

Если бы еще не заикаться, когда врешь, было бы совсем отлично.

Когда брови Лены Викторовны вдруг взлетают вверх, соображаю, что натворила. Но уже поздно.

— Не Маше, надеюсь, — прожигая взглядом книгу, выдает она.

Блин. Блин. Бли-и-ин…

— Нет, — хватая пакет с покупками, смеюсь я. — Это нашей подруге… Зое.

Женщина кивает:

— Ваша подруга Зоя… Ну, да. Что-то не припоминаю такую…

Конечно, не припоминаете! Потому что я ее выдумала! Хорошо, хоть не назвала Аделаидой или Офелией…

— Да. Зоя… — Развожу руками. — Мы с ней… учимся вместе.

Разглядываю забавный костюмчик с жирафами в ее руках. Закрытые ножки, пуговички на кнопочках. Размерчик будто на куколку, такой маленький.

— А вы здесь какими судьбами?

Та-да! Вот это облегчение, когда удается вдруг перевести стрелки.

Но женщина не теряется, ее лицо сияет:

— Это моему крестнику.

Кому? Пашка ничего не говорил ни о каких крестниках. Ах да… Разве же у нас с ним было время поговорить об этом? А вот Машке выговор.

— Не знала, что у вас есть крестник.

— Да. — Она расплачивается с кассиром, продолжая рассматривать меня недоверчивым взглядом. — Подруга родила третьего, вот иду к ней в гости.

— А-а… Ясно. — Прижимаю пакет к груди. — Ну, ладно, побегу. Мне пора! Всего доброго!

В последний раз улыбнувшись, разворачиваюсь и на ватных ногах припускаю прочь. Быстрым шагом удаляюсь в сторону ресторанного дворика и ни разу оборачиваюсь, пока не добегаю до свободного столика. Падаю на стул, стараясь отдышаться. Ставлю локти на стол и закрываю руками лицо.

«Что ты делаешь? Что ты делаешь?!» — ругаюсь про себя.

Вдруг над ухом кто-то демонстративно кашляет. Сдвигаю пальцы, вижу тетю Лену, но выбраться из своего «укрытия» не решаюсь. Она устало вздыхает и садится напротив.

— Паша знает? — Спрашивает, глядя прямо в глаза.

Убираю руки и складываю их на коленях. Воцаряется неловкое молчание.

— О чем? — Широко распахиваю веки.

Хреновая из меня актриса, ничего не скажешь.

— Что ты ждешь ребенка. — Говорит она, наклоняясь ко мне.

— Кто? Я?! Аха-ха! — Выпаливаю на выдохе, стараясь казаться удивленной и беззаботной. — Как вы могли такое подумать? Из-за моих покупок, что ли?

Нервно тереблю подол платья, но лицо женщины не меняется. Мне хочется сгореть от стыда.

— Знает? — Вновь спрашивает она. Ее глаза наполнены не злобой, в них…теплота и участие.

Ну, же. Давай, скажи тете Лене, что ей предстоит скоро стать бабушкой. Не прибьет же она тебя. Так, отматерит, может, или отчитает в сердцах. Станет уговаривать сделать аборт. А, может, посочувствует? Или… Не узнаешь, пока не скажешь.

— Это ведь его ребенок? — Звучит очередной вопрос.

Но у меня снова будто пропадает дар речи. Реальность трещит по швам, напоминая, что она реальность и есть. Давай, говори. Но язык не слушается.

— Аня, признавайся уже, не бойся. — Ее ладонь мягко ложится поверх моей. — Или мне ждать, пока из твоей сумочки не выпадет фотография с УЗИ?

Молчу.

— Это Пашин ребенок, да?

— Да, — говорю, помолчав немного.

И с души будто падает тяжкий груз.

Лена Викторовна прижимает руку к сердцу.

— Он знает? — На ее лбу множатся мелкие складочки.

Отчаянно мотаю головой из стороны в сторону. Меня лихорадит. Сейчас натянутая внутри меня пружина напряжения лопнет, и на волю хлынет водопад слез.

— Почему не скажешь ему? — Ее рука неожиданно крепко сжимает мои пальцы.

Медленно поднимаю взгляд и вижу такое умиротворение на ее лице, такое сопереживание и теплоту, что воздух с шумом тут же покидает мои легкие.

— Не знаю. — Всхлипываю, вздыхая мелко и часто, боясь, что упаду в обморок.

— Вот так новости.

— Ага.

Мы молчим.

— Аня. — Теперь она держит меня за обе руки. Ждет, когда снова наберусь смелости посмотреть ей в лицо. И мне приходится, поборов стыд, сделать это. — Послушай. Ты не должна бояться. Разве ты не знаешь Пашку? Он рос без отца, знает, что такое ответственность. Никогда так не поступит. Не бросит вас.

— Нет! — Восклицаю я, сжимаясь в комок. — Вы просто ничего не знаете! Зачем это ему сейчас? Это все только испортит.

— Что испортит? Кто? — Она улыбается, кажется, совсем не понимая. — Ребенок испортит?

— Понимаете, мы же были друзьями. Просто. — Что-то горячее уже жжет щеки. — Никто же не знал. Ничего же. Никаких предпосылок, просто друзья. — Тяжело выдыхаю. Мысли никак не хотят складываться в предложения. — Потом раз, и все. Вместе. Да мы даже не поняли сами, что это было. Как можно за такой короткий срок понять, любовь это или нет. Да еще и обидели друг друга. Сильно!

Лена Викторовна выглядит бледнее обычного. Ну, вот, я ее довела.

— Все же поправимо, — тихо говорит она. — Хорошо, что мы с тобой встретились. Пусть даже вот так.

— Я не могу так! Не хочу его заставлять быть со мной из-за ребенка. Это же на всю жизнь! Это как… как… пытаться склеить чашку с помощью киселя, я не знаю, или…

— Анечка, — ее голос такой тихий, а тон такой проникновенный, что мне приходится замолчать, — вам просто нужно поговорить. Знаю, что сейчас все представляется тебе большой серьезной проблемой, но, на самом деле, все решается очень просто. — Ей тяжело даются слова. Еще бы, такие новости. — Паша любит тебя. И это совершенно очевидно. То, как он смотрит — он ни на кого в жизни так не смотрел. То, как говорит о тебе — у него даже глаза светятся. Я своего сына никогда таким не видела.

— Правда?

— Да. Тебе нужна сейчас его поддержка.

— Не знаю. Не знаю.

— Увидишь, он обрадуется.

Смотрю на нее удивленно.

— А вы? Разве вы хотели, чтобы вот так? Чтобы непонятно как, непонятно от кого?

Теперь ее лицо удивленно вытягивается.

— Как это непонятно от кого? Разве бы моя дочь стала дружить с кем попало? Я, конечно, в шоке, но… в приятном, скажем так.

— Все равно это неожиданно и… и очень рано! Для нас обоих.

Ее ладонь похлопывает мою руку.

— Мне было столько же, сколько и тебе, когда родились мои дети. И, знаешь, мой муж не любил меня так, как тебя любит Паша. Тебе… очень повезло. А по поводу того, что вы, как ты говоришь, «просто друзья» — это зря. Из друзей получаются самые лучшие мужья. Могу доказать тебе.

— Не стоит.

— Ты случайно не голодна? Хочешь перекусить?

Оглядываюсь. Вокруг шумно, много народу, в нос бьет запах картошки и бургеров. Тошнота больше не накатывает.

— Я не против.

— Тогда пошли. — Она встает и протягивает мне руку. — Здесь недалеко.

Пока мы шли по улице, мама моего парня задавала мне кучу вопросов, делилась опытом и травила разные байки. Приятно было на душе просто оттого, что могу поделиться с кем-то, кто меня поймет. Токсикоз, роды, растяжки — мы обсудили гораздо больше, чем полагается для первого тесного общения со свекровью. И вообще, ее реакция… Ну, знаете… Эта женщина очень сильно меня удивила.

— А знаешь, какие у меня были прихоти? — Смеется тетя Лена, открывая передо мной дверь маленького кафе. На вывеске изображен кусочек пиццы, рядом название заведения «Amata».

Знаю-знаю. Но отвечаю:

— Нет.

— Ужасно хотелось грецких орехов. Странно, да? Ни тебе соленых огурчиков, ни вредной колбасы. Вот, правда, к вечеру начиналось безумие — каждые полчаса хотелось попеременно то одного, то другого. Аж до слез. Но это только в самом начале беременности, потом устаканилось.

— У меня что-то похожее.

— Ох, все, мы пришли.

Оглядываю помещение. Очевидно, мы в небольшой семейной пиццерии: маленькие столики, симпатичный интерьер, прозрачные окна в пол. Весь зал занимает квадратов восемьдесят, но от этого только уютнее. К тому же, заведение явно пользуется спросом у посетителей — все столики заняты. Жалко. Я бы поела сейчас пиццы.

— Пойдем, нам наверх, — она тянет меня за руку.

— Куда?

Иду за Леной Викторовной к небольшой лестнице, прячущейся за барной стойкой. От меня не ускользает факт того, что официантки знают мою спутницу. Они мило здороваются и не собираются преграждать ей путь.

— А нам можно? — Спрашиваю шепотом.

— Да, — смеется тетя Лена. — Они живут над кафе.

— Хорошо устроились, — присвистываю я.

Мечта, а не жизнь. Встал утром, спустился, открыл дверь и принимай посетителей. Никуда не надо бежать с утра пораньше, можно лишние полчасика понежиться в постели в свое удовольствие. Интересно, они не будут против, что моя, прости господи, свекровь (Что за слово только такое? Звучит ужасающе) притащила меня к ним без приглашения?

Мы поднимаемся и оказываемся в большой светлой комнате. В широкие окна врывается свет, за ними открывается шикарный вид на город. Не гостиная, а просто мечта какая-то! И дизайн интерьера довольно милый, просто и без изысков. Минимализм.

Лена Викторовна, как ни странно, врывается сюда без стука, бросает сетки на диван и радостно кричит:

— Тук-тук!

Подхожу к окну и смотрю вниз на проезжающие по улице автомобили.

— О, вы пришли, наконец-то! — Из двери одной из спален появляется молодой мужчина. Высокий, худой, со взъерошенными светлыми волосами. Вид у него измученный и какой-то взбудораженный, но серо-синие глаза светятся радостью. Он вытирает ладони о джинсы. — Вы… с подружкой?

— Это Аня, — представляет меня тетя Лена, приобнимая незнакомца, — девушка моего сына.

— Та самая Аня? — Он качает головой. — О-очень рад!

И жмет мне руку. Стараюсь не выглядеть чересчур пораженной. Отхожу назад.

— Дмитрий. — Представляется мужчина, разворачивается и снова удаляется в спальню. — Лена, посмотрите пока за Костиком, хорошо?

— С удовольствием, — почему-то особенно радостно щебечет моя спутница, направляясь следом за ним.

— Они опять накосячили на кухне, а мне разгребать. Всех строить надо! Засранцы! Прошу прощения…

Он несет в руках какой-то кулек и осторожно передает тете Лене. Та берет его на руки аккуратно, словно боится разбить содержимое. Когда хозяин дома, закатав рукава, спешит к лестнице, она бросает вдогонку:

— Мить, а пустышка где?

Мужчина смеется:

— Мы без этого добра уже в третий раз обходимся. Если заплачет, зови Еву, она как раз уже выходит из душа.

Пустышка? Заплачет? Меня терзают смутные сомнения о значении этих слов.

— Хочешь подержать? — Вдруг подходит ко мне Лена Викторовна и, не давая опомниться, сует в руки загадочный сверток.

— Нет-нет-нет! — Пытаюсь открещиваться, но он уже в моих руках.

Сучит ручками и ножками, забавно причмокивает и кряхтит. Осторожно сажусь на диван и забываю, что нужно дышать. Такой маленький, совсем крошечный. Ребенок лежит, одетый в тонкий хлопковый боди и обернутый пеленкой. Смотрит прямо на меня. И хлопает глазами. Хлоп-хлоп. И я хлопаю в ответ, боясь пошевелиться.

Реснички у него длиннющие, волосы тонкие, светлые, торчащие вверх густым мягким пушком, ротик забавно приоткрывается, надувая красные губки. Вылитый человечек. Вот самый настоящий. Хотя… в общем-то так и есть. Просто я таких младенцев еще не видела и на руках не держала.

— Какой… красивый, — шепчу садящейся рядом со мной тете Лене.

— Да, — соглашается она.

Мы обе очарованы. У малыша такие крошечные пальчики. С самыми настоящими ноготками. Он сжимает и разжимает их, а у меня внутри разливается какое-то особое тепло, прежде не знакомое и не ведомое. Казалось бы, что такого. Маленький человек. Но происходящее поражает меня своим волшебством. Это настоящий человек, понимаете? Настоящий!!!

Меня буквально трясет.

— Еще месяц, и он будет узнавать своих. Тогда его вот просто так не подержишь, закричит. — Улыбается тетя Лена. — Да, Костик? Прелесть, а не пацан, правда?

Выдыхаю:

— Ага.

Вроде как. Лично я пока в шоке. Мне бы валерьяночки.

— С моими было тяжелее. — Вздыхает она. — Один начинает орать, второй подхватывает. Одного усыпишь еле-еле, второй просыпается, кричит, заводит первого, и понеслась! И так бесконечно. А здесь… милое дело. Ест, спит, улыбается.

И в ту же секунду на губах малыша появляется подобие улыбки. Едва заметные ямочки проявляются на щечках. И мне кажется, что удивительнее этого, мне вряд ли что-то удастся увидеть. Улыбаюсь ему в ответ.

— Я тогда медсестрой работала, когда ее привезли к нам. Еву. — Лена Викторовна качает головой, стараясь привлечь внимание ребенка. А я в это время медленно вдыхаю сладкий запах, исходящий от его розовой нежной кожи. — Побитая вся, грязная. Ее тогда один уголовник похитил на дороге, прямо из машины, держал в подвале и собирался измываться. Чуть не убил. Но девчонке удалось вырваться и сбежать.

— Да. Кто-то из проезжающих мимо водителей подобрал ее на дороге, всю измученную, полуживую, и привез в приемное. Помню, ухаживала тогда за ней, отмывала, раны обрабатывала. И вдруг приходит наш врач и говорит ей, что она беременная. Ушел он, а она сидит такая вся испуганная и смотрит в одну точку. Я вроде утешать, а Ева в слезы. Вот точно так же мне и говорит, как ты: он же мой друг, зачем ему, вдруг это не любовь.

— Это про него? — Указываю на лестницу, по которой недавно спустился вниз мужчина.

— Да, — улыбается свекровь, — про Митю. Он тогда ночевал две ночи в коридоре, извелся весь, ждал, когда она очнется. Не Ева не захотела ему говорить про ребенка. Выгнала его. Пошел парень весь расстроенный из отделения. Стою, значит, возле прачечной, с ноги на ногу переминаюсь и все думаю, сказать или не сказать ему. Уйдет же. Вдруг насовсем. Да вот только не мое это дело. И вдруг она из-за угла вылетает. — Тетя Лена взмахивает руками и картинно зажмуривается. — Летит к нему на всех парусах в ночнушке больничной да на полусогнутых. А сил-то нет, приходится руками за стены держаться. Бросаю, значит, свою тележку и несусь к ней навстречу. И вовремя — падает девчонка прямо на пол.

— И все?

— Нет. И кричит ему. А он не слышит.

— Как в кино.

— Да. — Она смеется. — А потом Митя вдруг разворачивается и бежит к ней. И девчонка-то перед тем, как в обморок хлопнуться, и выдает ему новость, что он папашей станет.

— А он?

— А он тоже чуть не падает. То ли от испуга, то ли от счастья. Я тогда и не знала, что, правда, любовь у них. Потом уже поняла, когда парень каждый день стал ходить к ней в больницу. Цветы таскал, спал в ее палате на стульчике у окна.

— Значит, все хорошо закончилось?

— Ну, видишь ведь, троих детей народили. Ржали они постоянно, стоило им вдвоем оказаться, спать больным не давали. Он ей что-то рассказывает, а она все хихикает. И так нежно, помню, за руку держал. А в глаза как смотрел. У меня даже в душе все переворачивалось. Бывает же…

Поднимаю глаза и вдруг вижу, как на нас надвигается что-то большое, мохнатое и виляющее хвостом из стороны в сторону. Лабрадор! Не успеваю вскрикнуть, лишь прижимаю к себе ребенка и опускаю голову, когда здоровенная псина подходит и утыкается в мою макушку носом.

— Мартин, привет! Привет, дружище! — Смеется Лена Викторовна.

Понимаю, что голову мне не откусили и тихонько выдыхаю. Ну, и дела.

— Предупреждать надо, — боясь поменять позу, говорю я.

— Не бойся, он не укусит.

В это время собака обнюхивает, тщательно вымазывая своими слюнями, мои волосы. Приподнимаюсь и тут же получаю языком в лицо. Ы-ы-ы! Не успеваю убрать кроху из зоны поражения, как пес облизывает и его щечку. Тетя Лена, наконец, решает спасти нас и принимает удар на себя. Она хлопает руками в грудь, и здоровяк прыгает на нее вперед лапами. Боже праведный, они так обнимаются… А с Пашиной мамой довольно весело. Местами неожиданно, но весело точно.

Отодвигаюсь на другой край дивана, чтобы нас с Костиком не пришибло случайно хвостом, бьющим то в одну сторону, то в другую. Смотрю на их ласки и понимаю, что моя Ветка просто личинка собаки по сравнению с этим монстром. А он еще и ребенка лизал. Языком! Это как, вообще? Где-то в Москве, узнав об этом, наверное, крестится Малышева и все сотрудники передачи «Здоровье».

В эту секунду в комнату входит женщина. Девушка! Язык не поворачивается называть ее по-другому. Легкое домашнее платьице, распущенные каштановые волосы длиной аж до самой талии, на лице ни единого грамма косметики, лишь яркий румянец. В одной руке у нее погремушка, в другой смешная девчушка лет двух-трех в ярком платьице и с такими же длиннющими каштановыми как у матери волосами.

Девушка скользит по гостиной взглядом и вдруг останавливается на мне. В эту же секунду мне хочется переложить Костика на любую поверхность и отойти, ведь еще неизвестно, как мамаша отреагирует на то, что ее драгоценного сыночка вручили какой-то незнакомой девчонке. Но светло-зеленые глаза не кажутся злыми, они смотрят заинтересованно, перемещаясь поочередно с меня на тетю Лену и обратно.

— Уже познакомились с Мартином? — На лице незнакомки зажигается яркая улыбка.

Тяну лыбу в ответ. Будет прекрасно, если она сейчас успокоит пса и заберет своего ребенка к себе на руки. Потому что у меня уже передозировка ощущений за целый день. А здесь еще все так пропитано любовью, семейственностью и счастьем, что мне дико хочется, чтобы они меня удочерили.

— Привет, — хохочет Лена Викторовна, вставая с дивана. Подходит, целует в щеку маленькую девчушку, затем ее маму и забирает малышку к себе на руки. — Мила, моя хорошая, как твои дела? Какое мама с папой тебе красивое платьице купили! Нарядное! А что это у тебя в ручках, Мила?

— Кука! — Улыбается девочка, крепко держа в руках пластмассового пупсика.

— А как зовут твою куклу?

— Мася.

— Маша? — Тетя Лена радуется так, будто малая рассказала ей теорему Пифагора. Прижимается к нежной шее малышки лбом и закрывает глаза. — Моя ты хорошая!

А-гу-гу-гу. А-сю-сю-сю. Голова идет кругом. Но, надо признаться, это весело. А еще, моя свекровь — просто супер. Вот честно. С ней почти так же весело, как с Машкой. Повезло Диме, вот моя мама Павлику регулярно бы мозги выпиливала, а эта все время улыбается.

— Не плачет? — Подходит ко мне длинноволосая девушка. Наклоняется над свертком.

— Не-а, — застываю и нервно облизываю губы.

Чувствую себя сапером, который не двигается, боясь, что мина детонирует. Вытягиваю руки, но мамочка не торопится забирать малыша.

— Раз не плачет, держи. — Она вкладывает в руку сына погремушку и отходит.

Одно движение, взмах руки, погремушка ударяется мне в лоб и отлетает на пол. Девушка от всей души смеется, затем говорит:

— Ой, прости. — Поднимает игрушку с пола и опять подает ребенку.

Разве их не полагается стерилизовать? А? В таком случае, думаю, ее не сильно расстроит тот факт, что пес минуту назад целовал ее сына. Перевожу взгляд направо и вижу, что ее дочурка уже висит на шее у собаки и даже пытается карабкаться вверх, как по канату. Глаза расширяются от испуга, но псу, похоже, совершенно по фиг. Он стоит, качаясь от ее веса, и не думает убегать. Высунул язык и терпит. Хотя, если судить по взгляду, возможно даже балдеет.

Веселая семейка!

— Я — Ева. — Девушка протягивает руку и смеется, понимая, что не могу сейчас ее пожать. — А ты… Аня? Да?

Боже праведный! Тетя Лена что, всем успела про подружку своего сына рассказать?

— Аня. Да. — Растерянно киваю головой.

Ну, да. Наверняка, это было что-то вроде: «Прихожу я сегодня домой, включаю свет, а там мой сын, который только-только вчера закончил школу, мой недотрога и одуванчик, развлекается с голой девицей! Он повзрослел, как же я этого не замечала раньше? Что мне теперь делать?». И после сегодняшних новостей у них появится новый повод поговорить обо мне: «Я же думала, что он ничем таким не занимается, а они меня бабушкой сделали! За что? За что?»

Поворачиваюсь к Лене Викторовне. Они с малышкой уже накрывают на стол, раскладывают на скатерти необходимое. Она — тарелки, девчушка — салфетки. Нет, если даже она обсуждала меня в таком свете, имела полное право. Я, и правда, ее чуть с ума тогда не свела.

Пока все вокруг суетятся с посудой и смеются, хожу из угла в угол, покачиваясь, и ловлю себя на том, что разговариваю с мелким. Он о-очень забавный. Теперь я знаю, что такое губки бантиком. Малыш так сладко их складывает (в трубочку) и произносит какие-то смешные звуки, что меня захлестывает непередаваемая нежность.

— Да, он у нас спокойный. — Щебечет Ева, заплетая косы дочери, сидящей теперь за столом на высоком стуле. — Даже удивительно! Ленка круглые сутки орала, будто ее режут, Мила вечно капризничала, ни на секунду их нельзя было оставить, а этому парню всегда хорошо. Весь в отца.

— И сам вылитый Митька, — соглашается тетя Лена, расставляя кружки.

У меня уже урчит в животе. Готова слона съесть. «Да, Костик? Да». И пробник человека в моих руках улыбается. «Нет, ты не пробник. Гляди-ка, ты самый настоящий пацан! Вон, как сильно сучишь ручками и ножками. Богатырь! А улыбка у тебя — просто чудо. Я сражена. Не думала, что беззубые чуваки могут быть такими очаровательными!»

Потом начинается настоящий бедлам. С первого этажа возвращается муж хозяйки дома. На столе, откуда ни возьмись, появляются морепродукты, рис, курица с грибами, лазанья, домашний хлеб, вино. Все сервировано будто в настоящем дорогом ресторане. Пахнет обалденно.

Через пару минут веселый галдеж усиливается: в гости заявляются друзья этой чудесной пары со своими двумя детьми, приходят с прогулки бабушки и дедушки со старшей внучкой (опять же копией Евы). Все бегают туда-сюда, шумят, веселятся, рассаживаются за столом.

Не успеваю знакомиться со всеми, успеваю только подставлять желающим лоб и щеки Костика для поцелуев, жду, когда все рассядутся и сажусь сама. Наконец, ребенка у меня забирает счастливый отец. Он на удивление ловко управляется с детенышем и даже не смотрит на него, как на диковинную зверушку. Пока я уничтожаю сказочно вкусные блюда, слушаю тосты и млею под ласковым взглядом своей свекрови (привыкнуть бы уже к этому слову), ощущаю себя в каком-то уютном коконе из любви и радости.

Их много. Им легко и весело друг с другом. Кавардак и беспорядок, от которых другие бы давно застрелились, их совсем не смущает. Они шумят, перекрикивая друг друга, веселятся и шутят, одновременно поглощая пищу и играя с детьми. Никого не беспокоят появившиеся от неловкого движения ребенка пятна на скатерти, испачканные пюре от уха до уха детские лица, никто не заморачивается вообще ничем абсолютно.

А хозяйка дома, которая должна сейчас выглядеть уставшей и покрасневшей от злости, почему-то расслабленно хохочет вместе со всеми, периодически успевая поцеловать мужа и засунуть дочери-непоседе ложку с обедом в рот. Апофигей от происходящего накрывает меня тогда, когда она вдруг слегка отвернувшись от стола, чтобы, видимо, не шокировать присутствующих мужчин, начинает кормить грудью Костика. При этом, вот сейчас не падайте, продолжает общаться с гостями, отвечать на вопросы и подкалывать подруг.

Все на ходу. Все на бегу. И все это так естественно, что у меня и мысли не возникает, что происходит что-то невероятное и из ряда вон.

Меня прибивает к стулу. Меня буквально размазывает от испытанного шока. Лена Викторовна знала, чем поразить. Она с разбегу макнула меня в это все с головой.

И эта терапия действует.

Глядя, как довольно причмокивает Костик, кладу вилку на край тарелки. И беззастенчиво смотрю во все глаза. Не верю, что говорю это…

Но. Я. Хочу. Так же!

26

Паша

Осталось пережить всего пятнадцать часов.

Целых пятнадцать часов.

За окном уже темно. Мелькают бесконечные макушки деревьев, изредка можно увидеть поля, простирающиеся, кажется на километры. А потом снова: елки, елки, елки. И поезд движется монотонно с этим странным «ты-ды, ты-ды, ты-ды, ты-ды» навевающим невыносимую, просто адскую тоску.

Сижу в своем купе, пялюсь на красный закат за стеклом. Мышцы ноют: изводил себя вчера отжиманиями и чересчур долго качал пресс. Это обычно помогает отвлечься, когда мелодия не клеится. Ты словно уловил что-то такое, витающее в воздухе, тянешь за ниточку, истязаешь струны, а оно никак не хочет ложиться на ткань всего мотива. Вот в такие моменты упражнения — самое то.

Кстати, о воздухе. Моя соседка, бабулька лет семидесяти, сидит возле столика и чистит яичко. Это не мои слова. Она так и сказала: «яичко». Нет, не так, а: «держи яички, сынок». Пыталась угостить меня. Отказался. Вот теперь она полностью захватила стол, разложила на нем газеты, чистит «яички», посыпает солью и тщательно жует их. Да так, чтобы мне обязательно было видно, как замечательно она справляется с этой задачей. Стараюсь не смотреть, как превращается в кашу пища у нее во рту, но получается плохо.

Спасение приходит неожиданно: на стоянке под Потьмой пенсионерка с тяжелыми сумками покидает поезд, и ее место занимает тощий паренек в камуфляжном костюме, кепке и с гитарой за спиной. У него тонкие усики, пухлые губы и широкие кустистые брови. На вид лет шестнадцать, не больше. Садится напротив меня и принюхивается. Смущенно пожимаю плечами.

Это не я, это бабушкины «яички». Но он смотрит на меня точно сыщик, напавший на след.

Не знаю, в чем дело. Вполне возможно, что там, откуда он родом, нормальные парни не носят колечко в носу и не бьют здоровенные тату в виде черепа на все предплечье. Но куда ж мне теперь деваться? Не пытаться же затеряться среди деревенских? Если надо, могу свою позицию и кулаками обосновать, вообще без проблем. А пирсинг доставать не буду, он мне дорог, да и незаметный почти, мне нравится.

Битва взглядов продолжается еще с минуту. Ни один из нас не отводит глаз в сторону. Напряжение, накал, драматизм. И, наконец, у паренька начинают слезиться глаза. Сдается и часто моргает.

— Степан, — представляется он.

В воздухе все так же витает, напоминая о себе, возмутительный аромат «яичек».

— Павел, — жму его руку.

— Ты тоже на Грушу?

Ясно. Этот тощий глист в камуфлированном скафандре — начинающий бард. Поехал кормить комаров и нюхать костры на Грушинский фестиваль.

— Не, — отвечаю бодро, — я домой.

— Ясно, — почему-то ужасно огорчается он, всем своим видом веселя меня.

Молодой, четкий, наивный такой. Воодушевленный предстоящим приключением.

Через полчаса мы уже активно общаемся, обсуждая Визбора и Митяева. Пытаюсь похвалить Высоцкого, но явного отклика не нахожу: вот то ли дело — Розенбаум. Вот где сила. Вот где вальс-бостон. Делаю вид, что соглашаюсь. Все лучше, чем трещать о помидорной рассаде с пенсионеркой.

Через час дело доходит до его гитары. Степан остается в одной майке, закидывает ногу на ногу, кидает сверху инструмент и начинает бряцать. Съеживаюсь, боясь услышать блатнячок, но он заводит вдохновенное:

Много впереди путей-дорог.

И уходит поезд на восток.

Светлые года

Будем мы всегда

Вспоминать.

Вытягиваю ноги, ложусь и слушаю. Сердце бьется быстро, будто не догадываясь, что, сколько не спеши, поезд все равно идет по своему графику. Ему плевать, что у тебя все внутри горит от тоски. Плевать, что ты растерян и не знаешь, чем все обернется. Что до ужаса боишься быть отвергнутым и до дрожи в коленях, больше всего на свете мечтаешь оказаться там, в кольце ее теплых рук. Упасть, забыться, раствориться. Тихо таять от счастья. Быть с ней. Дышать одним воздухом. Просто жить.

Степан старается. Степан хрипит, как недобитый охотником зверь, рычит, завывает, временами тявкает и даже срывается на визг. Исполняет с душой, с огоньком, увлеченно. Такой экспрессии позавидовал бы любой музыкант. В эпоху коммерции и фонограммы мало кто выкладывается на полную.

У этого парня есть чему поучиться. Особенно тому, как нужно передавать эмоции через звуки и слова. Закрываю глаза, слушаю одну песню за другой и раздумываю, не позвонить ли Ане. Так и не решаюсь. Потому что если она не захочет меня видеть, умру прямо здесь, так ее и не увидев.

— Свое что-нибудь споешь? — Протягивает инструмент.

— Давай. — Приподнимаюсь, неуверенно беру гитару, касаюсь струн. В душе такой трепет. Такое волнение. — Только не свое, ладно?

— Стесняешься? Дэ? Хых. — Довольно хмыкает попутчик.

— Нет, — улыбаюсь я, — хочу вернуться мыслями кое-куда.

— Домой?

— Вроде того. Туда, где мне было очень хорошо.

Степан многозначительно кивает. Может, ни хренашеньки и не понимает, но с умным видом выпячивает нижнюю губу.

Примеряюсь к гитаре, будто спрашивая, собирается ли она слушаться меня. Провожу пальцами по разогретым струнам, медленно вбирая носом воздух, и начинаю. Да, похоже, мы с ней поладим. Звучат первые аккорды, набирают силу. Вступаю:

Где-то там, в синеве. Вдруг затих птичий гам.

Снова, словно с ножом в спине, город ляжет к твоим ногам.

Краем глаза вижу, что Степан оседает, наклоняясь спиной на стену. Его глаза бегают, он глядит попеременно на меня и на гитару и, словно рыба, хватает ртом воздух. Не Окуджава, но я стараюсь, да. У меня и самого сердце щемит, когда вспоминаю те моменты.

Вот я снова на импровизированной сцене в доме Димы. Дрожу, как мальчишка. Ругаю себя за глупую выдумку. Точно так же, как сейчас, не знаю, как она отреагирует. Мну руками край рубашки и начинаю петь.

Тем, кто видел хоть раз, не сорваться с крючка.

Отпусти ты на волю нас, что ж ты делаешь, Анечка…

Не узнаю свой голос, но продолжаю. Снова и снова. Сбежать будет еще большим позором, чем остаться на сцене. Слова вылетают из меня одно за другим, и, кажется, уже не успеваю придавать им нужные интонации. Просто выдыхаю в микрофон, отпускаю их на волю.

Крепко хватаю руками стойку. Это мое спасение. Вот оно! Открываю глаза и смотрю вдаль. Выбираю самую черную точку в конце зала на стене. Смотрю сквозь пространство. Потому что знаю: если увижу ее, остановлюсь и не смогу продолжать. Так уже было десятки раз.

Белокурая бестия!

Пропадаю без вести я…

Помогите же, кто-нибудь!

С нежным взглядом сапфировым.

Ни один не уйдет живым.

Такую попробуй, забудь.

Такую попробуй, забудь.

Пою. Снова и снова. Строчку за строчкой, буквально отпуская душу на волю. Пою и чувствую, как становлюсь сильнее. Как переступаю свои страхи, как будто рождаюсь заново. Когда песня заканчивается, поднимаю глаза и вижу ее. Стоит в трех шагах от сцены, смятенная, растерянная. Мне даже не нужно было искать.

Чувствую, где она. Всегда чувствую. И жду.

Смотрю на мою девочку, пытаясь одними глазами сказать: да, все, что ты сейчас услышала — полная правда. И я дурак, что не сказал тебе этого раньше. Она не двигается, и мне вдруг становится страшно. Дико страшно, что спугнул ее. Сейчас она развернется и сбежит. Только эта мысль посещает мою голову, как вдруг Аня, расталкивая людей, бросается вперед.

Ни стихов, ни гитар. Только окна в росе.

Волком раненым в свете фар замер на скоростном шоссе.

Из-за дня и ветра, двух стихий силами

Ты по ниточкам соткана колдунами-факирами.

Облегченно выдыхаю, отпускаю микрофон и спрыгиваю со сцены. Присутствующие аплодируют, маленький зал, наполненный народом, кипит. Но мне этого уже не нужно. Не слышу никого. Нахожу в толпе то, что давно искал. Ее губы.

Аня буквально запрыгивает на меня. Едва успеваю подхватить ее под бедра. Прижимаю к себе и касаюсь влажных губ. Балансирую, стараясь не упасть после ее прыжка, упираюсь обеими ногами в паркетный пол. Она обнимает меня, и я ощущаю нечто вроде потрясения. Неужели это сейчас происходит со мной?

Держу ее крепко, постепенно опуская вниз, пока ноги Ани не касаются пола. Наш поцелуй похож на ядерный взрыв. Мы создаем огонь, уничтожающий все вокруг. И даже нас самих. И от него не хочется скрыться. Целуемся неистово, грубо, уже до боли в покусанных губах.

Возвращаюсь к реальности, когда краем глаза вижу, что дверь купе приоткрывается. Поднимаю взгляд. Пальцы замирают над струнами, обрывая мелодию. В получившемся просвете торчит голова не кого-нибудь, а самого Владимира Кристовского, лидера «Уматурман».

— Серега, иди сюда скорее. — Подзывает он кого-то, глядя через плечо. — Нашел!

Через секунду двери купе отъезжают, и на пороге в полутьме появляется и Сергей Кристовский. Собственной персоной. Одобрительно хмыкает, разглядывая меня. Степан тут же мямлит что-то нечленораздельное и визжит от восторга как малолетняя чирлидерша. Глаза у него по пятаку, будто он увидел не меньше, чем призрак самого Ленина. Кристовский подмигивает ему и улыбается, затем переводит взгляд на меня:

— Ну, ты что, парень, давай продолжай.

Не веря своим глазам, будто пребывая во сне, опускаю глаза и покидаю этот мир. Ныряю в мир музыки, играю, вкладывая всю душу. Создаю волшебство, растворяюсь в звуках.

Белокурая бестия!

Пропадаю без вести я…

Помогите же, кто-нибудь!

С нежным взглядом сапфировым.

Ни один не уйдет живым.

Такую попробуй, забудь.

Такую попробуй, забудь.

(прим. «Uma2rmaH — Бестия»)

Акустическая гитара стонет и взрывается в моих руках, рождая на свет последние аккорды. Мощные, яркие, дрожащие в тишине вагона пущенной стрелой.

Замираю и отпускаю струны. Боюсь взглянуть на присутствующих, слушаю свое рваное частое дыхание и считаю секунды. Не знаю, сколько длится этот вакуум прежде, чем мой сосед, словно слетая с катушек, бросается, чтобы пожать руку музыкантам, а затем и мне, но сердце возвращается к прежнему ритму гораздо позже.

Гораздо.

Когда проходит эта странная эйфория. Когда мы уже сидим битый час в полной темноте, передаем по кругу гитару. Когда поем и травим байки, как старые добрые друзья.

— Мне нравятся твои песни, — говорит старший брат, пожимая руку.

Они встают. На часах четыре утра.

— А я бы даже спел с тобой что-нибудь, — хлопая по плечу, признается младший. — Спасибо, ребята! Пока!

И они удаляются к себе, чтобы успеть хоть немного поспать до прибытия поезда.

— Ты почему мне сразу не сказал, что ты музыкант? — Ржет сосед, листая в телефоне совместные фотки с братьями, которые успел сделать перед их уходом. — Я бы хрен стал петь тебе, чтобы не позориться.

— Ты классно поешь, — совершенно искренне говорю я, закладывая руки за голову и удобнее устраиваясь на подушке, — на Груше все сдохнут от восторга.

— Спасибо, брат, — довольно мычит он, прижимая к себе любимую гитару, которую держали только что в руках настоящие звезды.

За окном уже светает. Внутри меня все кипит, и никак не хочет успокаиваться. Мне так плохо и так хорошо одновременно.

И еще очень хочется домой. Поскорее.

Анна

Заветы Лены Викторовны действуют как мантры. Надо поговорить, нужно узнать. И вот я уже вновь стою у заветного подъезда, со мной моя Маша. Мы обе растеряны и ужасно нервничаем. Возможно, она и нет, но напускает решительный вид, чтобы поддержать меня. И пока я собираюсь с духом, подруга решительно входит внутрь.

Возможно, это было хорошей идеей поспрашивать сначала соседей, но теперь я чувствую себя полной дурой. Подходим к первой квартире, смелости не хватает, поэтому Марья стучится за меня.

— А, опять ты, — усмехается светловолосая девчонка, появившись на пороге.

Теперь она одета в клетчатую пижаму, в ухе торчит наушник, в руке откушенное яблоко. Наклоняется на косяк плечом и принимает расслабленную позу.

— Привет, — говорю я, переминаясь с ноги на ногу.

— Как дела? — Улыбается девчонка, разглядывая мою спутницу.

Прочищаю горло.

— Нормально…

— Вижу, что больше с ног не валишься. — Она с хрустом вгрызается в яблоко. — Зачем пришла?

— Спросить, — сознаюсь, почесывая лоб.

— Валяй.

— Твой сосед. Со второго этажа… — Изображаю руками. — Бородатый такой, волосатый.

— Кто? — Ее брови взлетают. — Ты про Домового что ли?

— Кого?

Девчонка чуть не давится яблоком.

— Домовой наш. Петрович. Ты про него?

— Не знаю. — Пожимаю плечами. — Герман Новик. Вы зовете его… Домовой?

Теперь она уже кивает, покатываясь со смеху.

— Даже не знаю, Герман он или нет. Петрович и все. Вот мой отец знает, у него можно спросить. Или его сестра Саша, моя тетя. — Девушка указывает пальцем на дверь напротив. — Она жила здесь. Он ее топил вечно по пьяни. Уснет в ванной, а у нее по стенам вода бежит. Воевали страшно, пока не подружились. Точнее, это ее муж, дядя Леша, с ним сдружился, а потом уже она. Нет, ты не подумай, они не алкаши. И Петрович вроде как тоже — просто странный, нелюдимый, выпивающий временами. У нас здесь все его жалеют. У него ж нет никого. Помогают, прибираются, разговорами отвлекают.

— А можно как-то с твоей тетей поговорить? Про этого соседа.

— А ты что у него сама не спросишь? — Девчонка пристально вглядывается в мое лицо.

— Да я просто хотела сначала разузнать, кто он такой.

Хитро ухмыляется.

— А кто он тебе?

— Так где, говоришь, твоя тетя сейчас? — Перебивает ее Маша.

— У Петровича. — Хихикает она, закатывая рукава пижамы. — Ему вчера скорую вызывали. Говорят, белочка.

— Белочка? — Переспрашивает подруга.

— Ну, да. Белая горячка. Утром вот только домой привезли. Дядя Леша лично за ним ездил.

— Тебя как звать-то? — Вступаю я.

— Ксюша.

— Ксюша, а он не опасен? Домовой этот. Если мы сейчас поднимемся, не прибьет нас?

Она выпрямляется.

— Кто? Петрович? Да он и мухи не обидит.

— Ну, кто его знает… Сама говоришь, пьянствует, бывает.

Девчонка отмахивается.

— Да, говорят, он нормальный раньше был. Вот, пару лет назад только запил. Умер у него кто-то. А так, вроде, обеспеченный даже. Академик. Студенты к нему ходят, он им по настроению помогает с научными работами всякими. Квартира, что тетя Саша снимала, тоже ему принадлежит, как оказалось. Кстати, не хотите заселиться? Сейчас пустует. Хорошая, однокомнатная, только дверь нужно поменять — на соплях держится.

— Нет, спасибо, — строго отвечает Маша и тянет меня за руку вверх по лестнице. — Мы пойдем, познакомимся с академиком.

— Что, прямо вот так, да? — Шепчу я ей в спину, а сама послушно поднимаюсь по ступеням.

— Не узнаю тебя, Солнцева. — Удивляется подруга. — Где так ты боевая, а тут сдрейфила!

— Спасибо, — бросаю в сторону Ксюши и догоняю Машку. — Я сама себя не узнаю в последнее время. Вчера с твоей мамой по гостям ходила вместо того, чтобы на работу идти. Не надо было тебе сознаваться, будешь ругать, но не забывай, что я — беременная, мне стрессы не нужны.

— Уже начинаешь пользоваться своим положением? — Хмурится подруга, останавливаясь на втором этаже.

— Грех не воспользоваться. У меня сейчас, вообще, настроение такое — лежать на диване, и чтобы мне еду подносили. Только желающих нет.

— А ты позови Пашку обратно, и будут.

Застываю у нужной двери и сжимаю пальцы в кулаки.

— Вот и твоя мама так же говорит, но я не знаю.

— С каких это пор моя мама у тебя в корешах? — Она складывает руки на груди.

— Со вчера. Даже жить предлагала к вам переехать.

Машка распахивает веки.

— Не вздумай соглашаться. Она сначала в доверие вотрется, а потом пилить станет как нас с Павликом.

— Вот и я подумала, что со свекровями лучше дружить на расстоянии.

Подруга обнимает меня за плечи:

— Мне кажется, ты все уже решила насчет Паши. Это хорошо.

— С чего ты взяла? — Вырываюсь я.

Маша легонько стучит в дверь, поворачивается ко мне и улыбается:

— Просто знаю.

Думаю, что ей ответить, как вдруг дверь распахивается, и на пороге появляется мужчина лет тридцати с небольшим. Крепкий, среднего роста, со светлыми волосами и пронзительными зелеными глазами.

— Чем могу? — Спрашивает коротко, рукой придерживая дверь.

— Мы… — Шепчу я. — Мы… Я…

— Герман Новик здесь живет? — Вступает Маша.

— Да. — Мужчина пристально смотрит на нее. — Но только не принимает сегодня никого.

— Почему?

Он озадаченно почесывает шею, и я замечаю за мочкой уха небольшой слуховой аппарат.

— Ему нездоровится. Но вы можете прийти на следующей неделе.

Тянет дверь на себя.

— Мы не по поводу курсовых или чем там он занимается, — поясняет подруга, хватая пальцами дверное полотно, — мы по личному делу.

— Кто там, Леш? — Доносится из гостиной.

— К Петровичу, — отвечает мужчина.

— Можно нам войти? Мы ненадолго, — обещает Машка, — только зададим ему всего один вопрос.

Через мгновение незнакомец сдается, отступает назад, и мы входим. Мою подругу будто вовсе не смущает царящий в квартире бардак, она скидывает туфли и проходит в комнату. Делаю то же самое и спешу за ней.

— Здравствуйте, — вдруг говорит она кому-то, останавливаясь на пороге.

Впечатываюсь лбом в ее спину. Осторожно выглядываю. В гостиной, на удивление, почти полный порядок, возле окна стоит светловолосая девушка с тряпкой в руках и вытирает пыль. Рядом с ней таз с водой.

— Добрый день, — произносит она, с интересом оглядывая нас. — А вы…

Не успевает договорить, потому что сидящий рядом в кресле мужчина лет пятидесяти вдруг резко бледнеет, вжимается в кресло и изрекает:

— Говорил же, белочка. Вот опять. Точно пить больше не буду. Сашка, вызывай скорую!

Девушка испуганно бросает тряпку в тазик с водой и подбегает к нему:

— Что такое, Петрович?

Едва начинаю узнавать в этом гладковыбритом и коротко остриженном мужчине с морщинами на лице того пьянчугу, который хватал меня вчера за ногу, как он, показывая на меня пальцем, начинает заикаться:

— Стоит к… как живая!

Девушка приседает возле него, берет за руку и спрашивает:

— Кто? Где? — Переводит на нас взгляд, обратно на него. — Так это, наверное, студентки к тебе пришли. Успокойся.

— Сонька моя! — Он прищуривается, не прекращая дрожать. Его синие глаза смотрят с тревогой, с недоверием. Машку они словно не замечают. Буравят меня, словно пытаясь прожечь насквозь.

— Что такое? — Интересуется молодой мужчина, открывший нам дверь. — Тебе плохо, Петрович?

Тот трясет головой. Молчит.

— Слишком много лекарств. Наверное, чудится что-то, — делает предположение девушка. — Вы зачем пришли?

Хватаю Машу за руку:

— Я сама. Хорошо? — Подхожу ближе. Почти вплотную к мужчине, едва не теряющему сознание при виде меня. Беру табуретку и присаживаюсь напротив, позволяю рассмотреть себя, как следует.

Его взгляд скользит по моему лицу, проходится по сиреневым волосам, немного задерживается на глазах и успокаивается. Теперь в нем больше ясности, чем минуту назад.

— Вы… — Его грудная клетка вздымается от частого дыхания. — Вы просто очень похожи… на… на мою…

Поворачиваюсь к стеллажу и вижу фото моей матери. Оно стоит на прежнем месте, в рамочке, заботливо вытертой от пыли, видимо, девушкой-соседкой.

— На мою Соню, — выдыхает он. — Только глаза. Они… Они…

— Они у меня синие, — киваю в ответ.

— Да, — соглашается мужчина, вглядываясь в них пристальнее.

— Совсем как у вас. — Горько замечаю я. — И есть подозрения, что вы — мой отец.

— Аня… — качает головой подруга.

— Что, вообще, происходит? — Спрашивает девушка.

Мужчина в кресле как-то странно начинает обмякать, расслабляться и заваливаться набок. Вскрикиваю, когда вижу его закатившиеся глаза.

— Что ж ты вот так сразу-то, — взволнованно шепчет Машка, наблюдая, как Петровича пытаются привести в себя, тормошат и хлопают по щекам. — Угробила отца.

— Простите, — виновато мямлю под всеобщими недовольными взглядами. — Это не нарочно.

— Представь, что ты сейчас прорепетировала, как сообщишь Пашке о будущем отцовстве, — усмехается Сурикова, облегченно выдыхая, когда мой предполагаемый отец начинает жадно хватать ртом воздух.

— Здравствуйте еще раз, — улыбаюсь растерянно. — Простите, что напугала.

Мы провели в квартире Германа еще три часа. Все это время разговаривали, помогали его соседям приводить в божеский вид квартиру и самого ее хозяина. Петрович оказался на удивление легким в общении человеком. Веселым и умным. Они познакомились с моей матерью, когда он преподавал у нее в университете. Чтобы сблизиться с ученицей, молодой педагог начал посещать ту же театральную мастерскую, что и она. Оказалось, у них много общего, начали встречаться, много времени проводили вместе.

Все вокруг были против этих отношений: коллеги, друзья, его родители-академики. Но это не остановило влюбленных — они решили сыграть свадьбу. В назначенный день, когда София и ее родственники собрались в ЗАГСе, Герман… просто не пришел. Он струсил. Не знал, что на него нашло. Долго стоял с букетом у дверей, но так и не решился войти. Сам не знает, как объяснить тот поступок. Испугался того, что был слишком молод, что все родные от него отвернутся. Терзал себя сомнениями, любовь ли это — слишком быстро все у них получилось.

А когда невеста вышла из здания, ее отец не дал даже подойти, чтобы объясниться. Утащил его за угол и там избил до полусмерти. Сколько потом парень не пытался звонить и искать встреч с любимой, ему не позволяли этого сделать. Моя мать была смертельно обижена, ничего не хотела слышать, а потом и вовсе уехала из города. Однажды Герману сказали, что якобы видели ее гуляющей по улице с маленьким ребенком, он пришел к ее родителям, но по старому адресу те больше не проживали.

Все эти годы он мучился чувством вины, корил себя за то, что предал ту единственную, что любил. Искал, спрашивал, делал запросы, надеялся, что все еще можно исправить. Даже если она замужем, и у нее ребенок. Даже если ненавидит и проклинает. Ему хотелось просто попросить прощения. Но все оборвалось пять лет назад, когда он встретил на улице мать Софии, мою бабушку. Та холодно сообщила ему о смерти дочери и просила больше не тревожить ее семью.

Они знали. Они все знали, что у меня есть отец. Не важно, захочет ли признать меня, захочет ли видеться, общаться со мной, он у меня был. Что бы он ни сделал, это был мой отец. Мой! Но они предпочли наказать его таким способом.

А наказали меня.

Трудно поверить, что ты, прожив всю жизнь в одиночестве, вдруг окажешься чьим-то родителем. Герман смотрел на меня, как на видение, словно не мог поверить глазам. Узнать, что твоя любимая жива, что у тебя есть дочь, что скоро появится внук… Да он был потрясен не меньше моего и выглядел совершенно беспомощным.

Маша уехала на работу, а мы с ним и его соседями еще долго сидели на кухне. Разговаривали, копались в памяти, пытались лучше узнать друг друга. Поразительно, но после подсчетов выяснилось, что в день их несостоявшейся свадьбы мама была уже на втором месяце беременности. Да, он страшно ее обидел, да, унизил, но почему даже в двадцать лет она не хотела, чтобы я узнала о нем? Может, боялась, что самой снова придется встретиться с ним лицом к лицу?

Остается только гадать. Или спросить у нее самой. Во всяком случае, мой отец планировал сделать это в ближайшее время. После того, как наведет полный порядок в своей жизни и мыслях. Ему незачем было жить. Он не нашел свое счастье. И даже не искал.

Он помнил все так, будто это случилось только вчера.

Вот стоит у дверей с букетом в строгом костюме с отцовского плеча. Вот раздумывает, не совершает ли ошибку, о которой все вокруг говорят. Вот отыскивает в душе слова о том, что любит ее и просто не хочет торопить события. Потом понимает, что не сможет жить без нее, хочет все исправить, но вот уже и жизнь вместе с тяжелым ударом будущего тестя отправляет его лететь под откос. Больницы, кома, капельница, трость, хромота…

И ничего больше никогда не приносило ему такой радости как тогда, когда темноволосая студентка Сонечка встречала его после занятий, шла рядом и украдкой, пока никто не видит, брала за руку.

Удивительно и немыслимо, но этот пожилой мужчина смотрел на меня, как на спасение, как на свет в конце тоннеля. Будто бы я могла вдруг стать тем, что вытащит его наружу из пучины тоски и самоуничтожения. Он качал головой, не веря своему счастью. А я…

Я просто сочувствовала ему и себе. Люди, обстоятельства, время — мы просто позволяем им калечить наши судьбы. Не делаем вовремя нужные шаги, не говорим важные слова, путаемся, теряемся, обижаемся… Чтобы потом тратить долгие годы на горечь сожаления. Хотя всего один телефонный звонок может стать спасением.

Всего один.

* * *

Все вокруг носятся, как оголтелые. Вытащили на середину широкой гостиной большой прямоугольный стол, застелили скатертью и начали заставлять всевозможными закусками. Да-да, как в том фильме: почки заячьи копченые, головы щучьи с чесночком, икра черная, икра красная, икра заморская… баклажанная!

И руководит всеми, словно дирижер, бабушка Димы — бодрая женщина лет шестидесяти в цветастом трико. Свистом и щелчками пальцев она заставляет невестку (оперную приму, между прочим) летать на кухню за соленьями, сына-бизнесмена бежать за штопором, а внука натирать бокалы до блеска.

Я хожу вокруг стола и только хлопаю глазами. Зачем ребята меня сюда притащили? Вроде как сходка семейная: родственники Димы знакомятся с Машиными родными. Одна я сбоку, с припеку. Зато удалось познакомиться с Калининым младшим. Не Димой, а с тем, кто являлся братом его отцу — с Иваном. Вот у кого-кого, а у него уж точно не было ни единого живого места на теле, все украшено черно-белыми и цветными татуировками.

Глава их большой семьи, то бишь ба или бабулька (в миру Мария Федоровна Калинина) оказалась настоящей зажигалочкой. Юморная, задорная, она беспрестанно шутила, подкалывала нас и заставляла есть. Никто даже за столом ладом не расселся, но уже был сыт до отвала. Лене Викторовне досталось больше всех — она пыталась задобрить женщину холодцом и домашним салом, очевидно догадываясь, что ее внук собирается сегодня свататься к Маше.

Самой же подруге было очевидно уютно в этой компании в большом деревенском доме. Она стойко выдержала очередную экскурсию по дому с ежесекундными: «посмотри, а это Димины рисунки, а это Дима на горшке, а вот его рогатка, а в этом сундуке его игрушки, а перед этим зеркалом он давил прыщи, а здесь его впервые застукали за…» И так далее. Машке даже нравилось, а вот Дима нервничал все сильнее.

— А я что-то про тебя знаю, — толкаю его в бок, когда все усаживаются, наконец, за стол.

Парень убирает волосы со лба и наклоняется ко мне:

— Что, Солнцева?

Видя, что Машка отвлеклась, шепчу:

— Ты плохо прячешь свои эмоции и… — Хитро улыбаюсь. — Маленькие красные коробочки.

Указываю на торчащий из кармана его джинсов сзади краешек красного бархатного футляра. Как я уже догадалась, с колечком.

Он подскакивает, хватаясь рукой за карман, и смотрит на меня.

— Я — могила, — играю бровями. — Только не нервничай так явно, выбери самый подходящий момент и скажи.

— Если мне дадут слово, — хмурится он, — видишь, все сегодня поздравляют маму с папой с днем свадьбы. Не отбирать же у них праздник…

— Они обрадуются, вот увидишь.

— Даже не знаю. Возможно. — Приподнимается и наливает вина своей подруге и сока мне. — Сама-то чего вся как на иголках?

— Я? — Делаю равнодушное лицо, оглядывая смеющихся гостей. — С чего ты взял?

— На телефон каждые пять минут глядишь.

— Так… просто… — Сглатываю, чувствуя, как неприятно ноет от тревоги в районе желудка. — С обеда не могу до Паши дозвониться. Хотела кое-что сказать ему…

— Может, — пожимает плечами Дима, — он на репетиции?

И виновато прячет взгляд. Вздыхаю и поднимаю бокал с соком. Раздаются тосты, все поздравляют Диминых родителей, пьют шампанское и вино. Пригубив кислый сок, ставлю обратно на стол. Стараюсь не киснуть сама и вновь проверяю телефон — ничего. От расстройства накладываю себе полную тарелку салата, заношу над ней вилку и чуть не роняю ее, потому что раздается громкий звонок в дверь.

Вытягиваюсь в струнку, поправляю волосы. Пусть это будет Паша! Пусть! Пусть! Замираю в ожидании, когда под общий шум Дима встает и лениво идет к двери. Никому и дела нет до того, кто мог прийти в такой поздний час, а я будто на стекловате сижу. Ерзаю, пытаюсь вздохнуть и не могу, аж дух перехватило.

Дверь распахивается, но почему-то дальше ничего не происходит. Никто не входит внутрь, а Калинин продолжает растерянно топтаться у порога, всматриваясь вдаль. Я чуть не подпрыгиваю, пытаясь разглядеть пришедшего, но там, и правда, никого нет. Пусто! В сумерках лишь видно, как бабочка бьется, налетая снова и снова на фонарь возле входа.

Внутри у меня словно что-то обрывается. Почему мне так не по себе? Сижу среди смеющихся людей и даже чтобы улыбнуться, делаю огромные усилия над собой. Печально опускаю взгляд на свою тарелку.

— Кто там, Димуль? — Спрашивает ба, вынося с кухни очередной поднос с угощениями.

— Никого, бабуль, — удивляется татуированный, возвращается и ставит перед ней на стол бутылку. — Вот, оставили тебе. Женихи твои, наверное.

Мария Федоровна долго разглядывает этикетку:

— Да ну, — морщит нос, — ко мне женихи без самогона не ходят, а это что? Лимонад! На кой он мне?

Лимонад? В кончиках пальцев начинает покалывать. Вскакиваю и устремляю взгляд на бутылку. Стеклянная, поллитровочка со знакомой до боли этикеткой. «Воткинский» — читаю на ней.

Паша!

Бегу к двери, распахиваю ее и долго вглядываюсь в деревенский пейзаж. Дома, улица, тянущаяся куда-то к реке, заборы, кустарники, мирно гогочущие гуси.

— Ань, ты куда? — Доносится голос Маши. — Что случилось?

— Я сейчас! — Бросаю на ходу, закрываю дверь и выхожу на дорогу.

Стрекочущие кузнечики, шум ветра, пение птиц в сумерках и ни одного намека на присутствие здесь Сурикова. Да как же так? Не может такого быть! Смотрю перед собой, затем налево и направо. Ни души. Затем глаза выхватывают что-то знакомое на песке. Бросаюсь туда и нахожу еще бутылку, вижу вдалеке еще одну. И еще.

Меня уже не остановить.

Дорога петляет, спускаясь к реке, а я, как гончая иду по следу, пока, наконец, не подбегаю к склону и не вижу там, внизу у реки, его машину. Забыв об осторожности кидаюсь по тропинке, всецело превращаясь в нетерпение. Теряю босоножку и вместо того, чтобы подобрать, скидываю вторую и бегу.

Это не мираж. Мне не показалось. Это его старенькая восьмерка!

Взрезая воздух и не боясь испортить прическу, мчусь к ней. Мне так много нужно ему сказать. Так много. Задыхаясь, останавливаюсь возле машины и замираю. По щекам текут слезы. Не могу их остановить, это сильнее меня. Дрожу всем телом, опускаясь рядом с ним на колени.

Он сидит на песке, наклонившись спиной на колесо автомобиля, и играет на гитаре. Пальцы касаются струн резко и хлестко. Будто дают отсчет: три, два, один, поехали. Дальше происходит почти невероятное, ритм становится быстрым и жестким, все ускоряется и ускоряется, заставляя гитару взвывать и буквально гореть в его руках.

Паша поднимает на меня взгляд, смотрит будто в самую душу и начинает низко петь… по-английски:

Я знаю, что совершил ошибку,

Я измучил твое сердце.

Это происки дьявола?

Я опустил тебя так низко,

Превратил в настоящее посмешище,

Я заставил ангела в тебе содрогнуться…

Но теперь вырастаю из своих ошибок,

Поднимаюсь к тебе.

Чувствую, что с той силой, что обрел,

Для меня нет ничего невозможного!

И продолжая петь хриплым голосом, улыбается мне. Трогательно, ласково. Забираясь взглядом в самое сердце, исцеляя, вознося меня к небесам:

Теперь я хочу знать, хочу знать:

Ты полюбишь меня снова?

Полюбишь меня снова?

Слова припева повторяются и повторяются, наполняя меня невероятным теплом, согревая, отрывая от земли. Возвращая меня в тот самый день, когда я стояла на вечеринке перед сценой и чувствовала, что кроме нас никого больше нет в целом свете. Понимала, что каждое слово — оно для меня.

Это непростительно:

Я украл и выжег твою душу.

Это происки демонов?

Они управляют моей темной стороной,

Уничтожая все,

Они сбрасывают ангелов вроде тебя с небес.

Но теперь я отрываюсь от земли,

Поднимаюсь к тебе.

Чувствую, что с той силой, что обрел,

Для меня нет ничего невозможного!

И любимые губы заставляют слова лететь над водой в припеве:

Теперь я хочу знать, хочу знать:

Ты полюбишь меня снова?

Ты полюбишь меня снова?

(прим. J.Newman — Love Me Again)

Музыка обрывается, и я понимаю, что это из-за меня. Моя рука лежит на струнах. Откладываю гитару в сторону, кладу дрожащую ладонь на его губы. Рисую маленькое сердечко подушечкой пальца, точно ребенок на запотевшем стекле. Паша перехватывает мою ладонь и молча целует. Легко и нежно. Закрывает веки, будто желая запечатлеть в памяти этот момент, и открывает вновь.

— Ты приехал, — шепчу я, растворяясь в океанах его серых глаз.

— Потому что ты нужна мне, — говорит он, прижимаясь щекой к моим пальцам.

— А как же музыка? — Сердце бешено колотится, каждую секунду грозясь вырваться из груди.

— Без нее я проживу. — Улыбается Пашка, протягивает руку и касается моей шеи. — А вот без тебя нет.

Мы стоим друг напротив друга на коленях. Весь мир замер, ожидая исхода. Я смотрю на любимого, больше всего желая коснуться прядей его волос, беспорядочно спадающих на лоб, чтобы вновь ощутить их мягкость. Хочу почувствовать вкус его красивых, сочных губ. Вспомнить, какими они могут быть трепетными, нежными, горячими.

— Уверен? — Спрашиваю вместо этого.

Его тепло так близко. Почти физически ощущаю его. Кожа на шее пылает от касания пальцев. Мы тонем в тишине и биении собственных сердец.

— На ближайшие сто лет у меня другие планы. — Запускает руку в мои волосы. — Ты и только ты. Ничего другого.

Напрягаю челюсти, словно пытаясь сдержать слова, готовые вырваться наружу, но они все равно вылетают:

— Есть еще кое-что. — Глаза сами опускаются в пол. Сжимаюсь, будто получила удар под дых. — Обстоятельство. Оно тебе, возможно, не понравится.

— Какое? — Испуганно бормочет он.

Мое тело дрожит от отчаяния.

— У нас скоро будет ребенок, — сдувая волосы со лба, выпаливаю я.

И руки падают вниз обессиленно. И его тоже. Но, правда, медленнее. Мне так страшно, что не хватает смелости просто взглянуть в глаза напротив. Паша молчит, и мне кажется, что мои ноги подкашиваются. Вряд ли его мечтой было услышать такое в двадцать лет, но виной всему наша общая безответственность. И если он сейчас же ничего не ответит, просто уйду.

Поднимаю на него взгляд и вижу глаза, ставшие просто огромными.

— Ух, ты… — Наконец, произносит он.

Что это, вообще, значит?

— Что «ух, ты»? — Растерянно говорю я, пытаясь прочитать его реакцию по лицу.

Но проще прочитать китайские иероглифы.

— Это… здорово… — кивает он. Трясет головой, будто хочет окончательно проснуться. — Даже больше, чем здорово. Это… ух, ты!

Касается пальцами моего подбородка, поднимает его, заставляя меня посмотреть в глаза, полные любви, и касается губами моих губ со всей нежностью, на какую только может быть способен мужчина. И мы вдруг целуемся так, будто с той самой вечеринки никто нас и не прерывал. Будто не было этого глупого расставания и всего остального. Целуемся неистово, как сумасшедшие, как голодные, как потерявшие и вдруг вновь обретшие друг друга люди. Задыхаемся, но продолжаем целоваться снова и снова.

— Люблю… — Бормочу на шумном выдохе, когда его губы начинают ласкать мою шею, а руки скользят вниз по моей спине.

Мне так хорошо. Словно дома. Так радостно, что теперь я — не половинка, теперь я — целое. Вместе с ним. Полноценное, живое, счастливое целое. О, Боже, мне так нравится чувствовать себя слабой в его сильных мужских руках.

— Люблю… Безумно просто люблю… До одури… — Отвечает Паша, крепко прижимая меня к себе и стягивая вниз платье. Останавливается на секунду и смотрит мне в глаза. Его зрачки расширены, взгляд наполнен безумием, губы пылают. — А нам… — Громко сглатывает. — Нам… можно?

Из моей груди вырывается стон. Чувствую, что тело вот-вот взорвется. Какой же он красивый. Какой мой. И как можно было так долго жить вдали друг от друга? Это же сумасшествие. Вот так правильно, вот так единственно возможно. Выгибаю спину, притягиваю его к себе:

— Нам не можно, нам нужно…

ЭПИЛОГ

Маша

Единственное, в чем мы сошлись сразу и единогласно: нам не нужна классическая свадьба с глупыми выкупами, вешаньем замков на мосту, народными гуляниями и криками «Горько!». Огорченные сим фактом родители поставили свое условие — белое платье на невесте, строгий костюм на женихе. Мы выполнили его слово в слово.

Почти.

Иначе, это были бы не мы — Маша и Дима.

Надеюсь, что моя мама ревела все-таки от счастья, а не от испуга, когда ее дочь со своим женихом появились на пороге зала бракосочетаний под красивейший аккомпанемент скрипки и рояля. А что? Все, как они и заказывали. На мне белое платье длины миди с открытыми плечами, от пояса вниз поверх пышной юбки тончайшая сетка в пятнышко (под леопарда), на руках леопардовые перчатки без пальцев, на голове золотая диадема в виде кошачьих ушек, на глазах круглые ретро-очки розового цвета. И того же цвета высокие кроссовки на ногах — сумасшедше удобные и красивые хай-топы на шнурках и с липучками.

Мой жених приоделся еще экстравагантнее: строгий леопардовый винтажный костюм по эскизам самого Джона Н., под ним розовая рубашка по моде пятидесятых, на ногах шикарные розовые туфли из кожи питона. Боже! Я чуть не накинулась на него прямо там, возле дверей. Чертовски сексуальный, безумно красивый, любимый, родной, единственный! Да он со своими рисунками на коже даже в обычном сером костюме смотрелся бы экзотично, а уж в этом одеянии был просто катастрофически привлекателен.

Пока все, включая работников ЗАГСа, охали и пытались снимать странную парочку на телефоны, хихикала только Солнцева со своим необъятным животом. Но даже и она не удержалась от слез, когда мы дрожащими руками надевали друг другу кольца и клялись в вечной любви. В ту секунду, когда Дима целовал меня, мне казалось, что это самое естественное, что когда-либо происходило в моей жизни.

Я давно уже За Мужем. За ним. За моим Димой. Просто сегодня мы поставили об этом в известность еще и государство. Чтобы нас не ожидало впереди — мы пройдем это вместе. Вот это — самое главное.

— Я тебя хочу, — сложив локти на свадебный стол, шепчет мне муж, наклоняясь к уху.

— Дима! — В свойственной мне манере ворчу, перехватив его взгляд.

Банкет подготовили в соответствии с нашими пожеланиями. Никакой банальности. В середине зала лучшего в городе ресторана установлен круглый постамент — сцена. Никаких ведущих, тамады и прочего. Гости сами выходят и играют на представленных в их распоряжение инструментах, сами поют и по желанию говорят тосты. Вокруг сцены — танцпол, где можно подвигаться, далее кругом расставлены столы с угощениями.

Полная вакханалия, короче.

— Потерпи еще немного, — нежно смотрю в его глаза, — остался всего час.

Далее мы едем в аэропорт и уезжаем в Лос-Анджелес в свадебное путешествие.

Димка безнадежно, как приговоренный к казни, опускает голову над столом. Его черные волосы едва не касаются содержимого тарелки с салатом из креветок.

— Хочу курить, — стонет он.

— Еще час, и мы будем в самолете, летящем в Эл-Эй.

— Хочу застрелиться…

Хохочет.

— Выпрямись, — толкаю его в бок, — нас снимают. Улыбайся. Будешь показывать это видео своим детям.

Муж натягивает ухмылку и приветствует проходящего мимо оператора с камерой.

— Мы же умоляли их не устраивать русские народные гуляния, — безрадостно напоминает он.

Целую его в шею:

— Ну, это, вообще-то, твоя бабуля организовала хлеб с солью и посыпание наших бедных голов рисом у входа.

— Было даже весело.

— Еще бы. — Под свист и аплодисменты, сопровождающие выступающих, кричу ему в ухо. — Они так мило смотрятся, а поют как!

Дима качает головой и тоже начинает хлопать. На сцене его бабушка и Джон. Старушка играет на гармони и поет, Джон, стоя рядом с широченной улыбкой на лице, выполняет свою основную функцию — в припеве низким хрипловатым голосом вытягивает: «Ва-а-аленки, Ва-а-аленки-и-и, ай да ни под щит ты ста-рэн-кы!»

— Главное, что ба довольна, — смеется мой муж, разглядывая блестящее колечко, просто шикарно смотрящееся на его татуированном пальце.

Джон приехал два дня назад и все это время скрывался в деревне у бабули от наглых вездесущих папарацци. Они с ног сбились искать его по всем гостиницам города, пока парень вместе со своей мамой Джеки и другом Калвином Х. (продюсером, ди-джеем и популярным исполнителем) тусовались в ее доме. Итог двух суток совместного проживания с Марией Федоровной: десять проигранных Джоном партий в настольный теннис, доведение до истерики деревенских жителей его катанием по снегу на тракторе, распитие самогона, братание, обжорство и вот — песня про «Валенки».

Да… Бабуля кого хочешь уделает. Вот и сейчас, сидит за столом и подливает Джеки с Калвином еще самогона.

— А говоришь, для общения нужно английский знать, — усмехаюсь, наблюдая, как Дима ухаживает за мной, подавая бокал шампанского. Целую его в губы, слегка касаясь. Знаю, мы можем эпатировать сегодня гостей хоть поцелуями с языком, хоть жадными объятиями, но дистанцию соблюдать лучше прежде всего из-за нас самих. Очень трудно остановиться, если уже начали целоваться. Каждый раз происходит одно и то же: будто кто-то спичкой чиркнул, и мы горим-горим.

— Двое суток они как-то обходились без переводчика совершенно. — С трудом, кажется, заставив себя оторваться от меня, замечает Дима.

У него в глазах пелена желания, которая проясняясь, превращается в чистое восхищение и безграничную нежность.

— Молодцы! — Кричу, хлопая в ладоши, когда номер заканчивается.

Британец помогает бабуле снять гармонь и спуститься со сцены. Сам же садится на самый краешек постамента и оборачивается к музыкантам. Нет, это не его ребята, те остались в Лондоне. Это наши «Дайверсы»: Ник за барабанами, Яра у синтезатора, Майк и Боря с гитарами наперевес и Леся, устроившаяся возле стойки микрофона, чтобы петь на бэк-вокале.

Она кивает, готовы. В зале все радостно скандируют. Еще бы, популярная в стране группа, взорвавшая хит-парады своей композицией «Где-то есть Ты», и кумир миллионов — сам Джон Н. На одной сцене! Отменив другие выступления! И все ради нас…

Звучат первые ноты — вступают клавишные. Почти одновременно с ними Джон начинает петь (слава богу, уже на английском):

Наша любовь — просто утомительная игра,

Но я совсем не хочу ничего менять.

Наша любовь — просто утомительная игра,

Но я никогда не откажусь от нее, никогда не откажусь от нее!

Леся едва заметно и крайне мягко оттеняет его своим голосом на бэках. Дрожат тарелки и, наконец, взрываются энергичным ритмом барабаны. Гитары ткут шелк мелодии, когда Джон, выплескивая наружу всю свою душу, поет:

Я подвергся стрессу, работая упорнее с каждым днем,

И отдых мне не нужен,

Только сумеешь ли ты смириться с моим отсутствием?

Детка, скажи, ты хочешь этого? Тебе это нужно?

Он встает и двигается по сцене, давай «пять» всем желающим из числа приглашенных. Здесь сегодня наши одногруппники с универа, моя мама со Станиславом, мило воркующие друг с другом родители Ани — рыжебородый Герман и светящаяся счастьем тетя Соня. Здесь деловые партнеры Юрия Павловича, моего свекра, коллеги моей свекрови из «Ла Скала», наши Солнцева с Пашкой. И даже дед Веня — ухажер бабули из деревни. Оставил валенки у входа, надел туфли и пляшет вместе с молодежью на танцполе.

Весело. Не знаю, и зачем нам так хотелось с Димой тихого семейного праздника?

Наша любовь — просто утомительная игра,

Но я совсем не хочу ничего менять.

Наша любовь — просто утомительная игра,

Но я никогда не откажусь от нее, никогда не откажусь от нее!

(прим. «J.Newman — Tiring Game»)

Когда Джон заканчивает петь, зал взрывается аплодисментами. Его белая футболка с надписью «Music is magic» (Музыка — это магия) уже мокрая в районе горловины. Он старался изо всех сил, чтобы порадовать друзей. Настоящий профессионал, на самом деле, по-другому и не умеет. Встаю, чтобы похлопать замечательному музыканту и ребятам. Они все молодцы! Просто звезды!

Мы выходим, чтобы обнять британца и принять поздравления. Обмениваемся парой фраз, усаживаем гостя, выпиваем по рюмочке… Что? Бабуля опять налила всем самогона! Брр… Ну, ладно, если в самолете спросят: «А ю гэнгстаз?», ответим: «Ноу, уи ар рашенз».

Радостно визжим, когда на сцену поднимается Пашка. Собираемся вокруг него и ждем. Светомузыка скользит по темному залу, небольшие переговоры с музыкантами, легкий кивок головой, и мой брат берет микрофон:

— Привет всем! — Немного застенчиво говорит он, глядя прямо на нас с Димой. Внутри все сжимается. Он такой красивый, такой взрослый, серьезный. Честно, наверное, он больше готовится стать отцом, чем Солнцева, скачущая рядом, словно и не на девятом месяце вовсе. — Ребят, я не мастер толкать красивые речи. — Облизывает губы. — И какой бы чуши не нагородил сейчас, вы должны знать, что основной посыл всех моих пожеланий — это всегда быть вместе, дорожить и держаться друг за друга в любой ситуации. Рад, что вы встретились, что полюбили. Вы — точно две половинки одного целого. И жду от вас племянников. Пятерых, не меньше.

— Только не пятерых, — смеюсь я в полной тишине. — Столько не сможем.

— Поспорим? — Усмехается брат.

— Люблю споры, — говорит Дима, обнимая меня и притягивая к себе.

— У нас с тобой разница, — напоминает Пашка, — всего пятнадцать минут, а впереди я уже на целую жизнь.

Он смотрит на Аню, сложившую ладони на круглом животике, и посылает воздушный поцелуй. Подруга отвечает тем же, на ее пальце сверкает огромный камень в золотой оправе.

— Бриллиант, — говорила она вчера, тыкая мне в нос колечком, — не фуфло какое-нибудь. — Рассмеялась, крепко обнимая. — Баланс Суриковых на планете скоро будет восстановлен. Одна Сурикова исчезнет, — намекая на мою свадьбу, — другая появится.

Ужасно рада за них. В потоке общих аплодисментов тонут мои мысли о том, что все очень удачно складывается. Аня подписала контракт: год будет вести в газете свою юмористическую колонку «Девять веселых месяцев», затем еще три года рассказывать про первый опыт в воспитании детей. Пашка пишет музыку для производства (вот это точно хрен знает, что такое — никто до сих пор не врубается), а еще работает в качестве композитора над музыкой для какой-то новой киноленты. Джон не устает предлагать ему сотрудничество, для этого и привез с собой Калвина в качестве тяжелой артиллерии. Живут Пашка с Аней пока в квартире, которую ей подарил ее отец Герман. Мечтают купить дом.

Павлик тоже решает петь на английском. Такая дань уважения иностранным гостям, видимо. Он вступает под энергичные ритмы клавишных и ударных:

Пламя,

Пришло время для пламени, которое будет гореть всю ночь,

Пришло время, чтобы предать свету мои темные оковы,

О да, я борюсь, борюсь, борюсь за то, чтобы быть свободным.

Смотрит на свою невесту. Видит в толпе гостей только ее: все ту же хрупкую девчонку с теперь уже длинными темными волосами, завитыми в упругие локоны, в длинном синем платье в пол, босоножках без каблука и округлившимся до предела животом. Поет для нее, хотя им и слова-то не нужны: когда ты влюблен, за тебя говорит твое сердце.

Сильнее,

Я стал сильнее, чем был раньше.

Пришло время воцариться моему золотому времени,

О да, я борюсь, борюсь, борюсь за то, чтобы быть свободным.

Его голос безумно красив, манера исполнения такая легкая и свободная, такая искренняя, что никто даже не двигается, все предпочитают просто слушать.

И все шансы, которые я использую,

Все перемены, которые совершаю,

Да, они все — ничто,

Потому что все, что мне нужно — это ты!

(Ты — все, что мне нужно, все, что мне нужно — это ты).

Музыка становится лишь фоном для этой красивой истории любви, льющейся из динамиков и эхом отдающейся под потолком. Пашка ни на секунду не отрывается от своей любимой взглядом и, наконец, спускается к ней вниз. Берет за руку:

Я иду бороться со всеми этими проблемами,

И все, что мне в самом деле нужно — это ты

(Ты — все, что мне нужно, все, что мне нужно — это ты).

Я,

Я — растущая сила, которую тебе никогда не укротить,

Яркая причина, которую тебе не удержать.

О да, я борюсь, борюсь, борюсь за то, чтобы быть свободным.

И все шансы, которые я использую,

Все перемены, которые совершаю,

Да, они все — ничто,

Потому что все, что мне нужно — это ты

(Ты — все, что мне нужно, все, что мне нужно — это ты).

Вся моя любовь для тебя, вся моя любовь для тебя!

(прим. «J.Newman — All I need is You»)

Нельзя рыдать, когда у тебя накрашены ресницы, но я это делаю. Блин! Видя, как они танцуют — как Паша обнимает Солнце за плечи сзади, левой рукой гладит живот, правой все еще сжимает микрофон. Да уж, в таком положении проблематичным было бы танцевать медленные танцы, глядя в глаза, — живот мешает, но они и здесь нашли выход.

Вскоре неспешная музыка сменяется быстрой. Начинается новая композиция, и мы с Димой предпочитаем вернуться за стол в объятия друг друга. Майк насвистывает какой-то веселый мотивчик в микрофон, затем барабанная установка дает жару и Леся, поигрывая плечами, запевает на английском:

Я сходила с ума,

Но это нормально, нормально.

Я была одинока,

Но это не страшно, не страшно.

Поворачивается к Майку, словно обращаясь к нему и, смеясь, продолжает:

Мои чувства, я их не скрываю, скрываю, скрываю.

Внутри меня они продолжают пылать, пылать, пылать.

Твои чувства, не стоит скрывать их, скрывать их,

Скрывать их от меня…

На-на-на… это неправильно.

Публика поддерживает одобрительными криками, музыканты заставляют своим ритмом мою кожу покрываться мурашками, мелодия, словно лавина из чистейшего звука, накрывает весь зал. Леся манит гитариста пальцем и поет:

Приди и забери, если действительно хочешь этого.

Приди и забери, если действительно нуждаешься в этом.

Я не чувствую себя такой уж несчастной,

Но это нормально, нормально.

Со мной так плохо обходились,

Но это не страшно, не страшно.

— Ты уверена, что вот эта женщина, похожая на абажур, должна так отплясывать? — Спрашивает, наклонившись ко мне, мой муж.

Поворачиваюсь и нахожу в толпе энергично двигающуюся «яжемать» с огромным пузом.

— Не уверена, — улыбаюсь я, — но они с Пашкой и на лыжах ездят, и фитнесом занимаются. Аня говорит, глупо отказываться от радостей жизни.

— Посмотри, это что, движения из «Криминального чтива»? Эта парочка — точно чокнутые!

— Эта парочка — теперь твои родственники.

Димка долго смотрит на кольцо на безымянном пальце, затем тяжело вздыхает:

— Знал ведь, что должны быть минусы.

— Иди ты! — Толкаю его в бок.

Мои чувства, я их не скрываю, скрываю, скрываю.

Внутри меня они продолжают пылать, пылать, пылать.

Твои чувства, не стоит скрывать их, скрывать их,

Скрывать их от меня…

На-на-на… это неправильно.

Приди и забери, если действительно хочешь этого.

Приди и забери, если действительно нуждаешься в этом.

Когда музыка немного стихает, Леся словно обращается к залу:

Каждый мужчина когда-то был сломлен,

И каждая женщина тоже.

Потом снова подходит к Майку:

Причина, по которой думаю, что я особенная, в том,

Что никогда не была сломлена тобой.

(прим. «J. Newman — Come and Get It»)

Зал вновь наполняют бешеные ритмы. Гости прыгают и танцуют, подпевая словам. Даже бабуля, совершенно не знающая слов и не понимающая о чем песня, отплясывает. Дед Веня не остается в стороне — ходит вокруг нее павлином и выдает такие па, что молодые позавидовали бы.

— Как думаешь, что мои мама с папой нам подарят? — Шепчет мне на ухо Дима, когда музыка вдруг обрывается на самой пронзительной ноте.

— Предлагаешь угадать?

— Да.

Пожимаю плечами.

— Деньги или… деньги.

— Они ужасно оригинальны, правда?

— Как всегда. — Провожу ладонью по его щеке.

Как хорошо, что мы есть друг у друга. Такие разные и такие похожие. Родные. Целую в губы своего мужа (мужа!!!) и представляю, чем мы с ним займемся, когда прилетим в LA. Скорей бы остаться наедине, скорей бы посмотреть его свадебный подарок — он сказал, что набил новое тату с моим лицом. Остается только гадать, где. Даже страшно предполагать, если честно.

Когда начинает играть новая мелодия, удивленно вскидываю брови — узнаю ее с первых нот. Мы частенько в машине слушаем ее с Димой, и мне каждый раз хочется под нее станцевать. Она — волшебная! Трогательная, нежная. Правда, никого из исполнителей на сцене почему-то не наблюдаю. Может, просто поставили трек? Нет, парни сами играют на инструментах. Кто же будет петь? Нужно пригласить на танцпол моего супруга, у нас ведь даже не было первого танца молодых.

Оборачиваюсь и застываю. Эмоции хлещут через край. Нет, только не это. Он что, собирается петь мне?!

Дима стоит рядом со мной, в его руке микрофон. В зале темно, и весь свет направлен сейчас на нас. Вот подстава… Краснею, вспоминая слова песни. Как хорошо, что моя мама не понимает по-английски, такие фразы из уст зятя не каждому придутся по вкусу. Ох, черт, а ведь его-то мама понимает! Ну, и фиг с вами со всеми. Это наше дело, и наша песня, она просто шикарная.

Когда в полнейшей тишине, наполненной лишь легким ритмом клавишных и ударных, из уст моего мужа раздаются первые слова песни, у меня все внутри сжимается от чувства нереальности происходящего. Готова была ко всему, даже к тому, что он захочет весь вечер проторчать на сцене за барабанной установкой, но то, что будет петь — такое предвидеть не могла. Успокаиваюсь почти сразу: Дима даже попадает в тональность, несмотря на то, что его голос слишком низок для подобных партий.

Скажи, что тебе по-настоящему нравится,

Детка, я могу не спешить,

Нам не нужно бороться,

Просто принимай это постепенно.

Его голос обволакивает, сводит с ума, заставляет сердце трепыхаться где-то высоко в горле от дичайшего восторга. Встаю, дрожа всем телом, и беру его ладонь, послушно иду следом на танцпол, останавливаюсь и позволяю себя обнять за талию.

Я вижу это по твоим глазам,

Ведь они никогда не лгут мне,

Я чувствую дрожь твоего тела

И жар между твоих ног.

Мы начинаем не спеша двигаться в ритме танца. Удивительно. Поразительно! Чувствую себя Золушкой. Со мной мой принц, он поет мне. Не важно, о чем, для нас сейчас все песни о любви. Мы дышим друг другом, принадлежим друг другу, плавно качаемся на волнах нашей любви и тонем в глазах, что напротив.

Ты боялась любви и того, что она с тобой делала,

Не нужно убегать, я знаю, что ты пережила,

Простое прикосновение может освободить тебя,

Нам ни к чему спешить, когда мы наедине.

Закрываю глаза, чтобы не видеть вспышек камер, направленных на нас, тону в запахе любимого мужчины, чтобы не слышать восторженных вздохов родителей и остальной родни, прижимаюсь к его сильной груди, наплевав на макияж и условности.

Взрываюсь от любви, возрождаюсь, парю.

Я чувствую, уже скоро, я чувствую, уже вот-вот, детка.

Я чувствую, уже скоро, я чувствую, уже вот-вот, детка…

Никого больше нет рядом. Остались лишь мы. Стоим вдвоем на краю вселенной и мечтаем, куда полететь дальше.

Ты не та, кто может прожить без пары,

Так что, крошка, сейчас самое время,

Я лишь пытаюсь подарить тебе кайф,

Одурманить этими ласками.

Тебе не нужна ночь в одиночестве,

Так что, малыш, я могу это исправить,

Ты лишь должна позволить мне попытаться

Подарить тебе то, что ты желаешь.

Нужно отдать ребятам-музыкантам должное. Музыка получается настолько легкой и ненавязчивой, словно это и не музыка вовсе. Словно так звучит воздух вокруг нас, с таким ровным ритмом стучат наши сердца, так дует ветер и плывут облака. Дима, обжигая меня своим дыханием, продолжает:

Ты боялась любви и того, что она с тобой делала,

Не нужно убегать, я знаю, что ты пережила,

Простое прикосновение может освободить тебя,

Нам ни к чему спешить, когда мы наедине.

Открываю глаза, чувствуя, что на нас направлены десятки глаз. Так и есть: мы окружены танцующими парами, плачущими от счастья родственниками и продолжающими щелкать вспышками камер фотографами.

— Тесфайе, брат, — слишком громко кричит кому-то Калвин, снимая нас прямо во время видео-звонка, — мне Джон обещал звезду, а здесь их просто несметное количество! Смотри, как чувак твою песню исполняет. Видишь? Видишь? Слышишь?!

Я чувствую, уже скоро, я чувствую, уже вот-вот, детка.

Я чувствую, уже скоро, я чувствую, уже вот-вот, детка…

(прим. The Weeknd — I feel it coming ft. Daft punk)

Димка отводит микрофон в сторону и целует меня, нежно и чувственно, забирая все мурашки, все прежние страхи и комплексы. Он — лучший, самый хороший, мой до каждой клеточки тела.

Присутствующие свистят и аплодируют нам.

— Вызывайте скорую! — Вдруг раздается крик в толпе танцующих гостей.

Дима

У меня дежавю.

Эти циркачи сорвали мою помолвку. Они же срывают и свадьбу. Марья пулей бросается к Солнцевой, стоящей в луже воды прямо посреди танцпола. Воды отошли. Лена Викторовна вопит, чтобы немедленно вызывали скорую. Пашка вот-вот хлопнется в обморок. А еще на родах собирался присутствовать, дуралей, блин.

— Поехали, отвезу! — Решительно говорю, вспомнив про припаркованный у входа лимузин для молодоженов.

Подхожу ближе.

— Нет, дождемся врачей, — пищит Анька в тишине.

— Не фотографировать! — Злобно рычу, оборачиваясь в сторону фотографа.

— Больно? — Выдыхает побелевший Пашка, когда его невеста вдруг хватается за низ живота.

— Ой… — Лицо у нее будто только что лимон съела. — Ой-ой-ой!

— Все ясно, — говорю строго, — поехали. Паша, собирай ее вещи.

— Нет, — упирается Солнцева, опираясь на Пашкин локоть. — У вас самолет, вам в Лос-Анджелес лететь!

— Какой на хрен Лос-Анджелес, Солнце? — Усмехаюсь я. — Ты рожаешь, в курсе?

— Но билеты… — Складываясь чуть не пополам под общие возгласы, стонет она.

— Поехали, — поддерживая ее за талию, убеждает Паша.

— Какие билеты? — Смеюсь, нащупывая в кармане брюк ключи. — У меня племянник рождается, не полечу я никуда.

Смотрю на Машу. В глазах благодарность. Она разделяет мое мнение.

— Анечка, поехали, — говорит, сжимая руку подруги, — спорить некогда, скорую ждать тоже. Оставим гостей здесь. Ничего страшного, правда?

— А-а-а!!! — Солнцева опирается на стол.

В зале поднимается шум. Главным за музыку назначают почему-то деда Веню на пару с Борей. Родители и гости остаются в ресторане. В лимузин грузимся мы с Машкой, на заднее сидение Аня, Паша и Лена Викторовна. С нами вместе, но уже следом на микроавтобусе решают ехать ребята-музыканты и Джон.

Когда автомобиль срывается с места, краем глаза вижу, как Ба заставляет британца надеть валенки. Бедный «Джоннушка» уже тоже успел выучить ее «надо-надо» за эти дни. Даже не сопротивляется. На улице настоящая метель. Мы едем на приличной скорости, и на каждом стоне, доносящемся с заднего сидения, моя нога автоматически топит педальку газа. Как чувствовал, что такие танцы до добра не доведут.

Смотрю на жену. Она выглядит потерянной и потрясенной. Ноги голые, на них кроссовки, кутается в шубу и каждые десять секунд оборачивается на ахи-вздохи подруги, смотрит стеклянным взглядом и обещает той, что все будет хорошо. Когда подъезжаем к роддому, Аня уже прикусывает от боли Пашкину руку. Так ей, видимо, легче терпеть. Суриков не против — мне кажется, он сейчас готов ногу отрезать себе, чтобы ей хоть немного полегчало.

Забегаем в приемный покой. Кричим, нервничаем, моя теща истерит. Сонная тетка в очках со скоростью черепахи оформляет документы и уводит будущих родителей подальше от наших глаз. Меряем шагами коридор. Звоню Майку — они сидят под окнами роддома в микроавтобусе и поют песни под гитару. Заверяют, что не мерзнут, заходить не хотят — у них там своя тусовка, весело. Уже, наверное, тысячи селфи с Джоном нафоткали.

Падаю на лавку, притягиваю к себе напуганную происходящим жену, усаживаю на колени, целую в шею и глажу по спине.

— Мама, — зовет она Лену Викторовну.

Та отрывается от созерцания кружащихся за окном снежинок.

— Да, дочь?

Маша тяжело вздыхает:

— Всю будет хорошо, да?

Родительница кивает:

— Конечно.

— А ты наврала ей, что рожать не больно?

Лена Викторовна закусывает губу.

— Ну… в общем, да.

— Иначе бы она боялась?

— Да.

Через час приходит сообщение от Пашки, что у него родился сын. Четыре двести. Богатырь!

Маша со своей мамой плачут, я пытаюсь представить, что будет со мной, когда жена подарит мне ребенка. Наверное, хотел бы девочку. Такую же изящную, как Марья, с мягкими пушистыми волосами длиной да талии. Или сына. Но она боится, что он тоже всего себя изрисует, когда подрастет. Решим как-нибудь этот вопрос. Договоримся.

Обнимаю их обеих. Они продолжают рыдать. Через мгновение приходит сообщение с фотографией парнишки. Краснущий, из кокона пеленок одни глазенки торчат. А, нет, вот вижу маленькие красные губки и целую прядь каштановых волос. Ну, вот! Я жене сотку баксов проспорил, утверждая, что Суриков-мелкий рыжим родится. Черт. Уже начинаю привыкать проигрывать ей во всем.

— Такого же хочу, — выдыхаю ей в макушку.

Маша поднимает на меня лицо, смотрит так, будто не верит. Потом обнимает и тащит на выход:

— Мам, мы до ребят прогуляемся, сообщим новость.

Идем с ней в обнимку. Переглядываемся. В душе так спокойно, тихо, волшебно. Наконец, хватаю жену на руки и несу к микро-автобусу — боюсь, как бы она не простудилась. Когда подходим, слышим дружный хохот. Забираемся внутрь. Ребята поздравляют нас, радуются, обнимают. Пьем шампанское из пластиковых стаканчиков, садимся. В салоне тепло, что не может не радовать.

— Вы чо ребят такие серьезные, а? — Смеюсь я. — Случилось чего?

— Хорошо, что вы сидите, — отвечает Леся, толкая Джона локтем. — Давай его сюда.

Британец выглядит так, будто ему ужасно неловко. Протягивает нам с Машей свой смартфон.

— Мы тут сидели, от нечего делать рылись в Ютубе… — Почесывает рыжую голову Майк.

— Что там? — Спрашивает Маша.

Опускаю взгляд на экран. Видео. Название сверху: пьяные придурки отжигают. Хештеги: #ржака, #мажоры, #угар, #смотретьвсем. Молча нажимаю на «плэй».

На экране сначала темно, далее то тут, то там появляются пятна светомузыки. Что-то движется, камера поднимается выше. У меня неприятное предчувствие, в желудке все сжимается. Начинаю узнавать интерьер — это мой дом. Следующий кадр: хохочущая Солнцева расставляет бокалы пирамидой на столе, Суриков наполняет их папиным коллекционным шампанским.

Народ улюлюкает, раздается свист. Рывок, и хрусталь летит на пол. Вдребезги. Тишина. Секунда, две, и слышится знакомое хихиканье.

Следующий кадр: крупным планом лицо Солнцевой.

— Ты сказал, разлей, а мне послышалось разбей! И-ха-ха-ха-ха!

Переглядываемся с Машей. По ее испуганным глазам понимаю, что она догадывается — ее брату теперь предстоит скорая расправа. Придушу его.

Возвращаю взгляд на экран. Камера пляшет. Отрывки с танцпола чередуются вставками с Пашкиного выступления. Вот он поет песню Солнцевой, вот спускается в зал, вот эта сумасшедшая прыгает на него с разбегу. Треск, хруст, юбка рвется на попе, и мы видим… стринги. Красные ажурные стринги!

— Ох! — Маша закрывает рот руками.

— Анбеливбл, — бормочет Джон, стараясь не ржать.

Да уж точно. Невероятно. Но «фак» тоже бы подошел.

Теперь картинка, прыгая, сопровождает нас к бассейну. Снова они — стринги. Качаются на воде, словно флаг. Бах! В бассейн с балкона падает Пашка, долго не всплывает. Крупным планом лицо Солнцевой: «Сдох…». Глаза круглые, испуганные. Потом ее же улыбка: «Не сдох». И довольное хихиканье.

Следующий кадр: батут возле бассейна, пьяные (вот здесь по-другому и не скажешь) придурки прыгают в него по очереди. Мимо проходит Солнцева: на ней огромные тапочки и ш… Что?!

— Это ж меховой жилет моей мамы! — Изрыгаю ругательства. — Норка или хрен знает, какой там благородный грызун.

— Дим… — Маша гладит меня по плечу.

Камера проходит мимо шезлонгов, на которых парни курят что-то, хорошенько затянувшись и долго не выдыхая.

— Сукины дети, — сжимаю кулаки.

Косячок переходит по кругу от одного к другому. Наконец, в кадр попадает плывущее по воде бассейна… дерьмо!

— Это что, говно? — Пищит моя жена, хватаясь за голову.

— То-то я смотрю, больше никто не прыгает туда. Вот уроды! — Промолчу, что мне лично вот этими руками пришлось эту кучку вылавливать на следующий день. Хорошо хоть в перчатках и сачком.

В следующей сцене гениального фильма с сотней тысяч просмотров Солнцева в мехах, принадлежащих моей маме, играет в баскетбол. Потом, срываясь с места, они с Пашкой уносятся за ворота на папином квадроцикле. Далее они уже играют в гольф, выдирая при ударе клюшками целые куски газона перед домом.

— Открывай рот, — ржет Суриков, наполняя водный пистолет абсентом.

— Э, — Аня послушно показывает язык.

Он прицеливается и стреляет, а его подружка теперь ловит летящие в нее капли. Через секунду они уже ржут, катаясь по траве, затем ползают в догонялки. Напоминаю, Анна до сих пор в благородных мехах с чужого плеча. Совести нет от слова совсем.

— Господи, — шепчет вдруг моя супруга, когда в кадре появляется шатающийся участковый Гунько.

Он на сцене. На нем широкие семейные трусы, длинные черные носки, расстегнутый китель. Но больше смущает не это. На его шее маркером нарисовано подобие татуировки. Узнал бы ее из тысячи. Потому что она, черт возьми, моя! Моя! Крылья сокола, перья, знакомые острые когти и клюв.

Они кого, засранцы, изображают? Меня?!

Ребята, уже видевшие ролик, начинают снова давиться со смеху, когда к татуированному Гунько, стоящему на сцене с микрофоном, присоединяется Солнцева в ментовской фуражке. Играет музыка, они совершают характерные движения. Пьяный в хлам участковый просто дергается, пародируя деловую походку, она читает рэп:

Модельная стрижка. Барсетка подмышкой.

Заходит в ГАИ смазливый парнишка:

«Мы сегодня с папой были в салоне,

Папа задарил мне новый Лэнд-Ровер,

Нужны мне номера в реале,

Чтоб пацаны все ох*вали,

Девчонки кричали, братки чтоб мычали,

А на постах мне мусора честь отдавали».

И дальше эти придурки под общий визг качают зал уже вместе:

Номерок блатной — три семерочки,

Едик-катит фраерок — ксивы-корочки.

Номерок блатной да три семерочки,

Не помогут тебе, фраер, твои корочки.

(прим. Крестная семья — Номерок, ft. Каста)

— Не помогут, — обиженно вторит участковый, изображая меня.

— Она реально круто отожгла, — ржет Ярик, и, заметив мой взбешенный взгляд, откашливается. — Ой, прости, Димон…

— Паша, — произносит Маша, указывая пальцем на видео. — Это же П… Паша.

После недолгого проигрыша Паша, по-гангстерски прижав микрофон к губам, начинает:

Взяли мы на дело

Волыны и ножи,

А Димон взял пакет анаши.

По карманам наркоманам: хлоп-хлоп,

«Эй, стоять на месте — стоп-стоп!»

Закричал.

Дальше слова песни подхватывает вся толпа ополоумевшей молодежи:

Мент, мент,

Хочет документ.

Мент, мент,

Хочет документ.

Все стихает, и Гунько в ожесточении выплевывает в микрофон:

Ножа ему!

Ножа ему!

Ножа ему!

(прим. «Крестная семья — Мент»)

Когда вижу, как в следующем кадре на стеклянном столе в моей гостиной появляется стриптизерша в костюме Красной Шапочки и, раздеваясь, закидывает фиолетовый лифчик на люстру, до скрипа стискиваю зубы. Ну, и родственнички у меня теперь. Разнесли к херам собачьим мой дом и свалили. Подставили меня, дебила наивного. Таких люлей из-за них от бати отхватил.

Когда ролик заканчивается, на экране застывают счастливые пьяные лица теперь уже молодых родителей — Ани и Павлика. Они счастливы, горды тем, что наворотили, и, что слишком очевидно, — хотят продолжения банкета.

Выдыхаю, ощущая себя огнедышащим драконом, не меньше. Дым, наверное, даже из ноздрей валит. Леся вытирает слезы от смеха, Джон открывает форточку, чтобы покурить, Майк с Ярой все еще ржут, держась за животы.

— Дима, Димочка, спокойно, — гладит меня любимая по плечу.

В эту секунду открывается дверь и на пороге, запорошенный снегом, появляется счастливый отец. Улыбка сияет от уха до уха. Он немножко теряется, заметив напряжение и замешательство на наших лицах, затем спрашивает:

— Я что-то пропустил?

— Э… М… — Мычит Маша, крепче вцепляясь в мой локоть. — Нет.

— Если нет, — теперь Пашка, смеясь, смотрит на меня. — Жду поздравлений! Иди, обними меня, крестный моего сына!

Медленно выдыхаю, встаю, втягиваю носом морозный воздух и выпрыгиваю наружу на скрипучий снег. Смеряю Сурикова испытующим взглядом и, наконец, крепко обнимаю. Хлопаю по спине.

— Ну… поздравляю, брат.

— Спасибо! — Радостно восклицает он.

Вижу, как Маша возвращает Джону телефон, поворачивается и одними губами говорит мне: «Люблю»

Конец

Content

Лена Сокол
Влюбляться лучше всего под музыку

Пролог

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

ЭПИЛОГ