Обаятельное чудовище

Лена Сокол

1

Частично основано на реальных событиях.

Все имена изменены, любые совпадения случайны

Тим

Обычная ночь. Ничем не выделяется из сотен таких же.

Грохот музыки долбит по вискам, воздух — крепкая смесь парфюма и сигаретного дыма. Вокруг полно торчков со стеклянными глазами и пьяных в хлам идиотов.

Сегодня клуб забит девочками всех мастей — выбирай любую, и для меня нет недоступных. Стоит только поманить, и вот, например, та в коротком леопардовом платье будет счастлива поехать со мной куда угодно. Или эта, с пьяной улыбкой и прилипшими к потной шее светлыми прядями волос, ритмично дергающаяся на танцполе под дружный мужской свист — она отдастся мне без лишних разговоров прямо в уборной, где я прижму ее к холодной, грязной стене, выложенной кафельной плиткой. Такая не будет брезговать витающими там запахами, потому что ей все равно, кто, где и как берет ее, главное — получить свое. Немного удовольствия и немного комплиментов.

Но я прохожу мимо.

Не потому, что мне не интересно то, что каждая из присутствующих девушек может мне предложить, а потому что мой зверь на сегодня сыт. Я утолил его голод буквально полчаса назад. В своем кабинете, куда притащил вон ту брюнеточку, что, захлебываясь от восторга, рассказывает сейчас подружкам у бара о том, что была со мной.

У нее милая мордашка и не самая стремная задница. Я оценил бы ее вид сзади на троечку, но тонкая талия и упругая грудь, получив по десять баллов из десяти, поднимают ее рейтинг выше. Сейчас она машет мне рукой, воображая, что стала для меня кем-то особенным.

За один быстрый, ничего не значащий перепих? Умоляю!

Я отворачиваюсь, не давая ей возможности похвастать перед подружками тем, что она только что трахалась с самим владельцем этого клуба, и поэтому имеет теперь какие-то привилегии. Эти идиотки всегда наивно полагают, что, переспав со мной, они получают что-то типа вип-статуса, который не обязывает их с этого момента оплачивать вход и коктейли. Тупые, бесполезные курицы. Дешевки.

Я даже под дулом пистолета не вспомню, как ее звали. А пройдет еще полчаса, забуду и как выглядело ее лицо.

Обычная ночь. И мне по обыкновению скучно.

Это ощущение не покидает меня уже много лет. Хотя, если честно, даже не помню, когда в последний раз испытывал живой интерес к чему-то или кому-то хотя бы дольше суток.

Ску-ко-та…

Я выхожу из клуба и закуриваю. Жадно тяну дым, вглядываясь вдаль. Здание покидают пьяные малолетки. Они проходят мимо, кокетливо улыбаясь и звонко хихикая. Набиваются впятером в подъезжающее такси — дома нужно быть к полуночи, а то мамка заругает. А отец даст ремня.

Я медленно бреду к стоянке, где припаркован мой черный Ducatti. Мощный спортбайк, от вида которого я сам готов пищать, точно старшеклассница, смущенная видом члена.

Застегиваю кожаную куртку и наклоняюсь бедром на мотоцикл. Докуриваю, выдыхаю дым и отточенным движением швыряю окурок в сторону урны. Тот, словно надсмехаясь надо мной, ударяется о ее край и, взвиваясь искрами, летит на асфальт. Мимо.

Тихо выругавшись, надеваю шлем, сажусь, убираю подножку, завожу байк и включаю свет. Синеватый луч мягко рассеивает темноту улицы. Выжимаю сцепление, включаю первую передачу и резко срываю мотоцикл с места.

Ночные дороги почти пусты.

Я быстро разгоняю железного коня до ста восьмидесяти. Еду по кольцу, ловко маневрируя между редкими машинами. Обхожу их, как стоячих. И лишь светофор заставляет меня остановиться.

Нетерпеливо газую, гипнотизируя мелькающие на табло цвета. Слева подъезжает Audi A4, стекло опускается:

— Ты, сучонок! — Орет этот придурок, пытаясь привлечь мое внимание. — На хрена меня подрезал?

Но уже горит зеленый, и я показываю ему средний палец. А затем срываюсь с места, левой ногой снося к чертовой матери боковое зеркало его Audi, и ухмыляюсь, глядя в зеркало заднего вида на удаляющуюся из поля зрения машину.

Ветер шумит, заглушая стук сердца.

Двигаюсь с такой скоростью, что мелькающие витрины магазинов превращаются в ускоренную киноленту. Надписи прочесть уже нереально. Притормаживаю, только когда проезжаю пост ДПС. На сегодня адреналина достаточно. Плавно сворачиваю на съезд, ведущий к одному из спальных районов. До дома остается всего ничего, и я зеваю, останавливаясь на очередном светофоре.

Внезапно меня отвлекает звук: справа тормозит красно-черный Honda CBR — роскошный спортивный байк. Равняется со мной в соседней полосе. В седле сидит дрищ в защитной экипировке. «Ему не мешало бы малость подкачаться», — думаю я.

Отворачиваюсь, но слышу, как он снова и снова методично выжимает газ, словно дразня меня. «Хватит с меня сегодня гонок. Тем более, с убогими».

Не реагирую.

Но этот придурок отпускает сцепление, и красно-черный Honda дергает вперед аж на полметра. «Просто торопится? Или нервы ни к черту?» Но вижу, что он смотрит на меня. Даже не видя его глаз чувствую азарт во взгляде, слышу вызов в реве мотора.

— Слышь, дебил? — Открываю стекло шлема. — Я сегодня нагонялся, отвали!

Его железный конь подает голос и снова рвется вскачь.

Скрещиваю руки на груди:

— Заканчивай гнуть понты, ладно?

И в ответ получаю неприличный жест с его стороны.

— Это ты мне? — Усмехаюсь.

Но этому смертнику до меня словно и дела нет. Он смотрит на светофор, затем на дорогу и явно готовится резко стартовать.

Обычно я не ведусь на дешевые понты, но этого козла надо наказать. Выжимаю газ, заставляя Ducatti угрожающе рычать. Резким кивком опускаю стекло шлема.

«Сейчас ты узнаешь, на что я спосо…»

Не дожидаясь зеленого сигнала светофора, Honda вырывается на перекресток, громко полируя асфальт. С ревом и буксами, выстреливает вперед, оставляя меня нюхать выхлопные газы и запах жженой резины.

— Твою же мать… — Матерясь про себя, срываюсь за ним.

Пытаюсь наваливать изо всех сил, еду агрессивно и по чуть-чуть все-таки приближаюсь к нему. Он забирает широко на повороте, позволяя мне немного приблизиться, и я с трудом удерживаю передок байка, когда этот тип опасно подрезает меня. Колеса слизывают асфальт, звонко визжит резина.

Мне хочется вернуть должок, и я не сдаюсь. Еще раз опасно приближаюсь. Я уже у него на пятках. Делаю мощный рывок, и… он ошибается. Сворачивает в один из проулков — прямо в тупик. Видимо, не ориентируется на местности. И это мне только на руку.

— Вот я тебя и поймал.

Поняв, что загнан в угол, он разворачивается в конце каменного коридора и останавливает байк. Мы в закутке между зданий, бежать ему некуда.

Я останавливаюсь тоже. Левой ногой отстегиваю подножку, ставлю байк и слезаю. Снимаю шлем, держу его в руке. Приближаюсь к застывшему противнику.

— Ты ох. л? — Ору, подлетая к нему.

И грубо бью ладонью по корпусу его шлема, чтобы он его снял.

Голова моего противника немного отлетает назад, и он замирает. Но это только на секунду. В следующее мгновение незнакомец ловким движением сдергивает шлем, и перед моим лицом золотистыми искрами костра разлетаются… огненно-рыжие волосы. Длинные, ниже плеч, слегка завивающиеся на концах. Теперь хорошо видно, что она брюнетка, и в красно-рыжий у нее выкрашены лишь отдельные пряди, но зрелище, так похожее на короткое замыкание, вызывает у меня непреодолимый ступор.

Я немею. Мне хочется присвистнуть, но получается только облизнуть пересохшие губы. Тело не слушается меня.

Я пялюсь на ее рот, на пухлые губки правильной формы, на гневный взгляд сияющих черных глаз из-под полуопущенных век, на нежную шею и молочно-бледную бархатную кожу, по которой почему-то очень хочется провести пальцами.

И неожиданно получаю пощечину. С размаху. Хрясь!

И у меня из глаз летят искры.

«А у этой малышки тяжелая рука» — проносится в голове, пока я удивленно прикладываю ладонь к звенящей от боли щеке.

В этот момент она возвращает свой шлем на прежнее место, выжимает сцепление, врубает первую передачу и резко рвет с места.

— Эй, — только начинаю говорить я, оборачиваясь ей вслед.

И вижу, как она ударяет левой ногой в бак моего Ducatti. Байк заваливается на бок с глухим тупым звуком. Фоном к нему слышится треск пластмассы. А эта стерва, не дожидаясь моей реакции, пулей уносится прочь — в темноту летней ночи.

Выругавшись, медленно подхожу к своему мотоциклу. Поднимаю и осматриваю его. Треснул правый обтекатель двигателя, замят глушитель.

— Вот сука!

Сажусь, завожу мотор, надеваю шлем, убираю подножку и срываю мотоцикл с места. Сильно закладываю вираж, набираю скорость и врываюсь в темноту ночных улиц злым ревом мотора.

На таком видном байке ей не остаться надолго незамеченной в этом городе. И уж точно не спрятаться от моей ярости.

Эта ночь больше не кажется мне обычной.

2

Марта

Паркую байк прямо на подъездной дорожке и остервенело сдираю шлем с головы.

— Придурок!

Не знаю, почему меня все еще трясет? Может, от того, что я не была готова к тому, что меня ударят?

И пусть это был просто тычок, всего лишь легкий удар по корпусу гермака [1], но он сработал как искра, вспыхнувшая в сознании. «Никто. Больше никто и никогда не посмеет тронуть меня! Я не позволю. Клянусь. Лучше сдохну, чем допущу повторения этого ужаса».

Вешаю шлем на багажник, склоняю голову, упираюсь руками в сидение и дышу. Вдох, выдох. Медленно считаю до десяти. Психолог рекомендовала этот способ, чтобы быстро привести дыхание в порядок. Ни черта не помогает! Будь она проклята со своими внушениями! Ни один ее совет не работает, стоит мне только вновь окунуться в черноту воспоминаний.

Закрываю глаза, и в памяти снова вспыхивают картинки.

Безупречное лицо, неистово перекошенное от злости. Сверкающие гневом зеленые глаза, — взгляд самого дьявола. Этот парень только приближается, а его ненависть режет меня даже на расстоянии. Мне довелось видеть много боли в своей жизни, но последние месяцы меня расслабили, и я начала забывать, что значит быть жертвой. И вот этот удар.

Моя голова дергается от неожиданности. Уши закладывает от хлопка по пластмассовому корпусу шлема. Парень ждет ответа, недовольно и даже брезгливо поджав красивые пухлые губы. Я прихожу в себя, рассматривая сквозь темное стекло тонкие морщинки, исказившие его рот гневной улыбкой. Пожар в груди разгорается, и моя собственная злоба выстреливает наружу.

Сдергиваю гермак, размахиваюсь — бах! И крепкая, увесистая пощечина оседает пылающим ожогом на его щеке. Вижу, как в искреннем удивлении взлетают вверх его брови. Надо бежать, чтобы не получить сдачи. Но я, будто окутанная наркотическим облаком, застываю и не могу оторвать от него глаз. Каждое движение этого хама, будь то легкое дрожание век или озадаченный поворот головы — они словно гипнотизируют меня.

«Никто не смеет тронуть меня! Больше никогда». Я буду царапаться, буду кусаться, буду биться за свою свободу до последнего вдоха. И он должен знать это.

Поэтому я выдерживаю ледяной взгляд парня с высоко поднятой головой. Его лицо очень близко, и мы смотрим друг на друга всего пару секунд, но они тянутся, как целая немая вечность.

Этот грубиян уверен в себе, но и я теперь совершенно другой человек. И не намерена терпеть унижений. Не дожидаясь ответного удара, я делаю то, чего мне хочется сейчас больше всего — стираю самодовольный оскал с его лица: быстро надеваю обратно шлем, резко срываю мотоцикл с места и мощным пинком сбиваю его байк с подножки.

— Вот сука! — Доносится в спину.

Но слова тонут в рычании двигателя. Я врываюсь в прохладу летней ночи с улыбкой, и момент моего триумфа своим сладким послевкусием на целую минуту остужает разгоревшийся в груди пожар. Скорость исцеляет меня, паника немного отступает.

Все позади. Я возле своего дома, погони за мной нет.

Так отчего же сердце все еще бьется, как оголтелое? С трудом привожу свои мысли в порядок и убираю ладони с уже остывшего сидения байка. Привычно оглядываю улицу в поисках опасности. Это глупо, ведь все мои монстры живут внутри этого дома, но я все равно ничего не могу с собой поделать. Наверное, это какое-то предчувствие или инстинкты?

Пробегаю глазами широкую дорогу, соседские особняки, ровные газончики, освещенные желтым светом фонарей, и каждое темное окно в пределах досягаемости. Все тихо и спокойно. Разворачиваюсь, чтобы войти в свой дом. Неспешно бреду к двери, провожая взглядом заветное окно на первом этаже. Свет в это время суток горит только в этой комнате — он приглушенный, мягкий, потому что исходит от маленького ночника, висящего на стене.

Я открываю дверь своим ключом, вхожу и закрываюсь на засов. Включаю свет и слышу скрип: в гостиной появляется сиделка. На ней форменное платье, вязаная кофта и пушистые тапочки.

— Добрый вечер, Наталья. — Говорю я.

— Добрый вечер, Марта.

От меня не укрывается ее взгляд на часы над каминной полкой.

— Извините, я задержалась. — Закусываю щеку изнутри.

На самом деле, мне не стыдно. Она прекрасно понимает, что мне просто не хотелось возвращаться.

— Ничего страшного, — врет она, оглядывая мой внешний вид.

Я расстегиваю куртку и бросаю прямо на пол.

— Отнесу в стирку. — Бормочет женщина.

— Не нужно. — Останавливаю ее недовольным взглядом. — Я сама. Спасибо.

Ей платят не за это, а за работу. И за то, чтобы она не задавала мне вопросов и не болтала лишнего при посторонних.

— Тогда… — Мнется Наталья, бросая еще один взгляд на часы.

— Да, идите. Вы свободны. — Перешагивая через валяющуюся на полу куртку, я иду, чтобы отворить ей дверь. — Завтра можете прийти к обеду, я посмотрю за ним.

— Хорошо. — На ее лице проскальзывает облегчение.

Может, она и получает хорошие деньги за свой труд, но работка у нее явно не из приятных, к тому же, выходных почти не бывает. И женщина рада тому факту, что до обеда не придется возиться с лежачим больным.

— Кстати, как он? — Говорю я, когда она уже выходит.

Сиделка снимает тапочки, надевает туфли и оборачивается на пороге:

— Без изменений.

Моя грудь вздымается от глубокого вдоха. Я задерживаю воздух в легких, не в силах даже выдохнуть.

Она смотрит в мое лицо, и ей кажется, будто она читает мои мысли:

— Теперь, когда он дышит самостоятельно, стало намного легче. Не переживайте, очень скоро мы увидим улучшения.

Ни хрена она их не читает. Я киваю, стискивая зубы.

— Всего доброго, — произносит она.

И я захлопываю дверь прямо перед ее носом.

Раз, два, три — обороты ключа. Тяжелый засов. Воздух с шумом вырывается из моих легких. Прислоняюсь лбом к двери и дышу. Считаю от одного до десяти. Сердце больно толкает ребра. Оборачиваюсь и прислушиваюсь к тишине. Мне кажется, что вот-вот услышу шаги. Но это невозможно. Он не выйдет мне навстречу. Он просто не сможет.

Зажмуриваюсь, открываю глаза и приказываю себе забыть о страхе. Тихонько крадусь через гостиную в комнату, дверь в которую немного приоткрыта. Заглядываю в нее. Теплый свет ночника позволяет выхватить из темноты лежащее в кровати тело. Долго смотрю, ожидая, что он пошевелится, но этого не происходит. Его ноги и руки остаются неподвижны.

— Привет. — Надтреснутым голосом говорю я.

Делаю шаг внутрь и включаю свет.

Его глаза открыты. Не спит. Пытается посмотреть на меня, но закованное в недвижимое тело сознание не дает ему такой возможности. Зрачки беспомощно бегают в глазницах, мозг отдает команды, но даже уголки его губ не дрогнут в попытке их исполнить.

Я прохожу, ставлю стул и сажусь так, чтобы он мог видеть меня.

— Вот. — Улыбаюсь. — Испытывала сегодня свой новый байк.

Мы смотрим друг на друга, и по моей спине бегут мурашки.

— Если бы ты только мог его видеть, папочка… Литровая Honda, красная с черным… Пушка! — Облизываю губы, пытаясь не выдать эмоций, но дрожащий голос все же предает меня: — Знал бы ты, сколько он стоит!

Мне хочется понять по одному лишь взгляду, что бы он мне ответил, если бы мог говорить, но у меня не получается.

— Это твой подарок. — Сообщаю я. — Ты же хотел, чтобы у меня было все самое лучшее? Да?

Он молчит, и у меня внутри все переворачивается. Желудок будто кто-то когтями рвет — так сильно я нервничаю.

— Самое страшное, что у меня никого, кроме тебя нет. Представляешь? Мы с тобой совсем одни. Нас всего двое.

Он закатывает глаза к потолку, не в силах смотреть на меня. Но я жду. Жду, сколько понадобится, пока его взгляд не вернется на мое лицо, и только потом продолжаю:

— Как думаешь, этот мир примет меня за нормальную? А? — С силой сжимаю челюсти, чтобы не дать волю слезам. — Я похожа на нормального человека, папочка? Ну, скажи!

Он сверлит меня взглядом, и я, кажется, понимаю, что он чувствует.

— Ты думал, что у меня не получится. Но я делаю успехи. Я почти, как они. Совсем не отличить. Еще немного постараться, и никому даже в голову не придет, что со мной что-то не так.

[1] — гермак — мотоциклетный шлем

3

Тим

Мне несказанно везет: аптека на первом этаже моего дома еще открыта. Сквозь стекло витрин я вижу провизора — ту самую рыжеволосую нимфу, которая на прошлой неделе продала мне пастилки от боли в горле. Она тогда так недвусмысленно улыбалась, наваливаясь на прилавок и демонстрируя свои буфера, что я чуть было не высадил к чертовой матери из машины девицу, которую привез с собой из клуба, и не бросился ее соблазнять.

— Добрый вечер. — Говорит она, когда я вхожу. Поднимает взгляд и расплывается в улыбке: — Ой, здрасьте, это вы…

— Привет! — Бросаю я небрежно.

— Как горло? — Рыженькая выпрямляет плечи.

Каждое ее движение, как приглашение. Черт, ну, нельзя же такое игнорировать, правильно? Раз уж я подобным образом действую на женщин, нужно пользоваться моментом.

— Все нормально. — Ухмыляюсь я. — А ты переживала?

Это замечание застает ее врасплох. Она растеряна и не знает, как реагировать. Почти реактивно быстрый переход с «вы» на «ты», да еще и с намеком. Тут либо нет, либо да. Или, что вероятнее — «о, да, детка, да!»

— Я рада, что лекарство помогло. — Поджимает губки рыженькая. — Тогда… — Ее глаза вспыхивают огоньком надежды. — Случилось что-то еще?

Она внимательно следит за движениями моих рук. Достаю бумажник, и это ее немного разочаровывает — значит, я пришел по делу.

— Вроде того. — Наклоняюсь на прилавок. — Мне нужно пополнить запасы.

Ну же, милая, соображай.

— Просто скажите, что нужно. — Облизывая полные губы, просит она.

— Презервативы. — Улыбаюсь я, заставляя ее покраснеть.

Какая прелесть! Смотрю, как ее щеки покрываются румянцем, и мне хочется рассмеяться. Разве не в ее обязанности входит проявлять невозмутимость? Даже если дальше я попрошу у нее волшебных мужских таблеточек и смазку?

— Сколько? — Не отводя от меня глаз, спрашивает рыженькая.

Я вспоминаю подтянутую попку соседки, которая, облачившись в обтягивающее платьице, пришла ко мне просить о помощи, и сразу представляю себе огромную упаковку презервативов длиной с чертову патронную ленту.

— Много. — Говорю я. — И побыстрей бы.

Ведь красотка-соседка сидит там и ждет, когда я вернусь и забью ей пару гвоздей в стену, даже не зная, что и куда я планирую ей забивать.

— Ого, — удивленно и слегка обиженно вскидывает бровки провизор, — намечается вечеринка?

— Что-то вроде. — Киваю я, заглядывая в ее декольте. — Я такой неугомонный, поэтому лучше запастись, как следует…

Пока девушка ходит вдоль прилавка, инспектируя ящички с запасами медикаментов, не отрываю глаз от ее фигурки. Даже скучный белый халат не способен скрыть всех ее достоинств.

— Может… ну ее, вечеринку? — Томно спрашивает она, подвигая ко мне упаковку резинок.

— Знаешь, как потратить мое время с большей пользой? — Усмехаюсь я, подаваясь вперед и втягивая носом запах ее дешевых духов.

— Есть парочка идей… — Улыбается она.

Через минуту мы с ней уже в темной подсобке. Упаковка презервативов распечатана, и мне приходится прерваться, чтобы надеть один из них. Едва дело сделано, грубо задираю ее юбку, умелым движением стягиваю вниз белье. Подхватывая девицу на весу и поддерживая за бедра, прижимаю ее спиной к стене и мощно ударяюсь в нее бедрами.

Она стонет, выгибая спину и ударяясь затылком о стену. С каждым новым толчком охает все громче и принимает меня все глубже. Ускоряю темп.

Никаких прелюдий, никаких поцелуев. Мы словно соревнуемся, кто первым придет к финишу — чужие чувства нас не волнуют. Рыжая кричит, уже не стесняясь того, что кто-то может войти в аптеку в столь поздний час. Ее руки мечутся по моим плечам, пальцы больно впиваются в кожу, и чем ближе финал, тем отчаяннее становятся ее стоны.

— Вау… — Судорожно выдыхает она, когда все уже кончено.

Я опускаю ее на пол, как ненужную вещь, и рыжая едва не теряет равновесие. Дышит тяжело, ноги ее будто не слушаются.

— Да, это было… весело. — Пытаюсь отдышаться я.

Ускоренный до предела пульс бьет набатом в виски. Яркое, быстрое и короткое наслаждение — это то, что было нужно, чтобы снять накопившееся за сутки напряжение. В теле теперь пустота и легкость. Кажется, даже мысли прояснились.

— Повторим как-нибудь? — Предлагает она, неуклюже оправляя юбку.

— Разумеется. — Отвожу сытый, довольный взгляд.

Когда мы возвращаемся в торговый зал, я достаю бумажник, но ее рука останавливает меня на полпути:

— Не надо. — Рыжая швыряет мне вскрытую пачку презервативов. — За счет заведения.

Она лукаво смеется. Ее раскрасневшееся лицо залито торжествующей улыбкой.

— Да ты святая! — Удивляюсь я.

Забираю упаковку и ухожу прочь, мечтая смыть с себя скорее дешевый приторный запах ее духов.

— Эй, ты обещал зайти! — Ловит меня в коридоре соседка.

Она стоит на пороге своей квартиры, невинно хлопая накрашенными ресницами.

«Ну, что, приятель, — спрашиваю я, — у тебя еще остались силы?»

В районе ширинки настойчиво подрагивает и наливается тяжестью.

«Остались..»

— Ходил за молотком, — объясняю я, направляясь к двери соседки.

— И где он? — хихикает она, оглядывая меня с ног до головы.

— Кто?

— Молоток.

Подхожу к ней ближе, пристально смотрю в глаза. Вижу, как расширяются ее зрачки, как в волнении подрагивают уголки губ. «К чему терять время, если можно сразу перейти к делу?» Беру ее руку и бесцеремонно кладу туда, где уже стало ужасно тесно.

— Я вообще-то имела в виду… — Краснеет она, пытаясь убрать ладонь.

Но я держу крепко.

— Да брось. — Вталкиваю ее в квартиру и закрываю за нами дверь. — Не говори мне, что я неправильно тебя понял.

4

Марта

Я вхожу в здание фирмы, и на меня смотрят, как на инопланетянку.

Не будь я дочерью одного из акционеров, меня бы вышвырнули без разговоров, но строгий охранник возле рамки металлоискателя вынужден, сжав зубы, поприветствовать меня улыбкой и пропустить внутрь. Он отходит в сторону, но его взгляд и не думает скрывать неприязнь: всем своим видом я порчу имидж этого роскошного места.

Рваные джинсы, черная косуха, мятая майка и большая жвачка во рту. Мой образ развязной неудачницы дополняют грубые, тяжелые ботинки на толстой подошве. Охранник с недовольным видом морщит лицо, но никто здесь не в силах запретить мне пройти туда, куда захочу.

И уж точно никто из этих холеных, двуличных, мерзких богатеев, еще помнящих меня забитой девчонкой в вязаном свитере и с косичками, не посмеет что-то вякнуть о моем внешнем виде.

Единственный человек, который был способен повлиять на меня хоть каким-то образом, теперь сам стал моим заложником. И именно я теперь говорю от его имени. Ирония судьбы, не иначе.

— Вы куда? — Секретарша с обильно подкрашенной оральной зоной подскакивает со своего стула, замечая мое приближение. — Стойте!

— К Эдику. — Сухо бросаю я и толкаю дверь в его кабинет. — Можно?

— Я ей говорила, что нельзя! — Визжит секретарша через мое плечо.

Эдуард Викторович вынужден спрятать стеклянную пилочку для ногтей в ящик стола и спешно подняться:

— Все в порядке, Юленька. — Бросает он недовольный взгляд на секретаршу и указывает мне своей маленькой ручкой на свободное кресло. — Марта, проходи, садись.

— Привет. — Падаю в кожаное кресло и вытягиваю ноги.

Секретарша хлопает дверью, а Эдик, еле сдерживая рвущийся наружу гнев, оглядывает мои ботинки. Почти физически чувствую эмоции, которые у него вызываю, и это меня забавит. Знаю, что в любом случае он не сорвется — будет терпеть до конца, а потом действовать исподтишка. Такие, как он, никогда не грубят, боясь получить ответной реакции, они — тихие истерички, привыкшие использовать свою власть и деньги в холодной войне.

— Не могла постучать? — Спрашивает он, наклоняясь задницей на собственный стол.

— А что? Боялся, что застану тебя за просмотром гейского порно? — ввинчиваю я.

И Эдик стойко выдерживает мой выпад. И только выщипанная и умело подкрашенная темная бровь ползет по его лбу вверх.

— Девочка, вот чего тебе не хватает? — Улыбается он. — Почему ты принимаешь меня за врага?

Я подтягиваю ноги и выпрямляюсь, готовясь атаковать:

— Ты был у его лечащего врача. Мне сообщили.

— И? — Спокойно спрашивает он.

— Тебе недостаточно того, что я лично докладываю тебе о его здоровье?

По ухоженному лицу Эдика пробегает волна недовольства.

— Я просто хотел убедиться, что все в порядке. Совет директоров волнуется, ты должна понимать.

— Поэтому ты спрашивал, сколько я трачу на его лечение?

Он кивает.

— Я поверенный твоего отца, дорогуша. — Его кадык дергается. Толстые пальчики-сосиски складываются в тугой замочек. — Я веду его дела, поэтому мой интерес в области ваших расходов естественен.

— И что? Выяснил? — Огрызаюсь я.

— Да. Информация вполне обнадеживающая.

— Убедился, что я тебе не врала? — Продолжаю злиться.

Эдик двумя пальцами поправляет зализанные волосы. Меня раздражает его манерность, хочется сплюнуть прямо на пол. Какое же все здесь фальшивое, тьфу!

— Послушай, Марта, это нормально, что мы все беспокоимся за твоего отца. — Все еще играя заботливого дядечку, говорит он. — Не нужно воспринимать все в штыки. Мы все здесь — его и твои друзья.

— Да ладно! — Впиваясь в подлокотники пальцами, смеюсь я. — Спите и мечтаете, как бы урвать его долю!

— Прошу тебя, не забывайся. — Устало закатывает глаза мужчина.

— Милый Эдуард. — Изрядно устав от его кислой вежливости, говорю я. — Со мной можешь не юлить. Я в курсе, что за деньги ты и мамку родную продашь. И я тоже имею право проверить, действуешь ли ты в интересах моего отца или же совсем наоборот. Усек?

Тревожно оглядев собственные ногти, он возвращает свой взгляд на мое лицо:

— Ничего, он поправится и сам проверит.

В моей душе разгорается огонь ярости. Я закидываю ногу на ногу и улыбаюсь.

— Это тебе его врач сказал?

— Он, конечно, не готов давать точных прогнозов, но надеется, что утраченные телом твоего отца функции будут возвращаться. — Мужчина больше не улыбается. — Речь, движения — никто не знает, что и когда вернется первым, но, как только твой отец сможет говорить или писать, он сможет приступить к управлению делами.

Мне хочется показать ему средний палец, но приходится сдерживаться.

— А пока этого не произошло, я говорю за него и я решаю! — Напоминаю.

— Разумеется. — Эдик, не сводя с меня взгляда, нервно крутит на руке дорогие часы. — Вот только в данный момент именно я контролирую твои расходы, Марта. И знаешь… наверное, не стоит больше потакать твоим капризам. Сумма, потраченная на мотоцикл, существенно превышает жизненно необходимые расходы подростка в твоем возрасте. Вряд ли бы твой отец одобрил эту покупку…

Он снова улыбается, сверкая идеальной керамикой.

Думает, что выиграл этот раунд, но нет.

— Я же не спрашиваю, куда ты тратишь свои деньги! — Рявкаю я, указывая на него пальцем. — Ты хорошо справляешься со своими делами и получаешь за это бабки. Мои бабки, Эдичка! И ты должен понимать, что, едва мне исполнится восемнадцать, а ждать осталось всего две недели, я смогу оформить опеку и распоряжаться всем, что ему принадлежит. В том числе и делами фирмы. В том числе… — Я задираю голову выше. — Смогу передать руководство делами кому-то более квалифицированному, чем ты…

Та-дам! Он бледнеет, а я откидываюсь в кресле, чувствуя, что попала в точку. Этот слизняк никак не ожидал, что я окажусь умнее безмозглой креветки и начну интересоваться тем, на что имею право.

— Конечно. — Сглотнул мужчина. — Ты можешь.

— Ведь я его дочь. — Киваю я, победно ухмыляясь.

— Но я рекомендовал бы тебе не делать поспешных шагов, Марта. Бизнес это не просто суета вокруг больших денег, здесь все сложно устроено…

— Не сомневаюсь.

— Давай, все же, действовать сообща. — Предлагает он, хитро обходя острые углы наших взаимоотношений. — Ты же понимаешь, что я забочусь о твоем благосостоянии?

— Естественно. — Цежу сквозь зубы. — И если я узнаю, что ты вставляешь мне палки в колеса… А, поверь, я узнаю. Если мне будет плохо, тебе тоже будет плохо. Обещаю.

— Марта… — Он склоняет голову набок.

— Так что давай жить дружно, Эдуард Викторович. Считай, что ты делаешь все то же самое, только сменился твой руководитель. Ты же знаешь, как лучше для бизнеса? Вот и делай как лучше. Я не буду лезть. — Пытаясь сохранять невозмутимость, откидываю волосы с лица. — Только не трогай меня. Считай, что мы с тобой самые лучшие друзья. Как ниточка и иголочка — всегда рядом.

Ему очень не нравится то, что он слышит. Этот жирный гей только почувствовал власть и силу, а тут ему приходится мириться с закидонами молоденькой девчонки. Не порядок. Эдик миролюбиво кивает, но я вижу, как надувается венка на его шее.

— И все равно мне нужно будет пока согласовывать твои расходы, Марта. — Говорит он.

— Я подумала об этом. — Лезу рукой во внутренний карман куртки.

— Интересно.

— Просмотрела список, который ты мне прислал. — Достаю из-за пазухи свернутый вчетверо лист, на котором Эдик по моей просьбе указал все, чем владеет акционерное общество и мой отец в частности. Протягиваю ему. — Я отметила карандашом.

Мужчина хмурится, изучая мои пометки.

— Что это?

— Выделила интересующие меня пункты. — Встаю и подхожу к нему. — Мы можем заключить временное устное соглашение. Ты распоряжаешься голосом отца на совете директоров и защищаешь мои интересы до его выздоровления. А взамен отдаешь мне небольшой кусок пирога, чтобы я могла обеспечивать сама себя.

— Хочется поиграть в руководителя?

— Нет, Эдичка. — Хлопаю его по плечу. — Просто не хочу, чтобы ты и твои шныри, лезли в мои дела и проверяли, сколько и куда я трачу, и как живу. Хватит следить за каждым моим шагом. Это я должна контролировать тебя, а не наоборот.

— Думаю, я смог бы договориться… — Он указывает на один из пунктов. — Для фирмы не будет слишком большой потерей, если под твоим руководством обанкротится небольшое предприятие. К примеру, вот такое.

— Это не то, что было мной отмечено. — Напрягаюсь я.

— Начни с малого, Марта. Совет директоров не пойдет на то, чтобы сразу отдать тебе что-то крупное.

— Если я захочу, я могу управлять всеми ими — у меня решающий голос!

— Формально — да. — Улыбается Эдик. — Но я не советовал бы тебе ставить ультиматумы этим людям. Ты — не твой отец, и они не захотят прогибаться под бунтующего подростка.

— Но здесь… — Я читаю название строки и сжимаю пальцы в кулаки. — Тут всего одна вторая в собственности какого-то клуба и ресторана!

— Забрали за долги у какого-то коммерса. Все равно бы продали с молотка, это ведь не наш профиль. Бери. Это все твое.

— А вот возьму. — Соглашаюсь я. — Поставь в известность, кого надо, и перешли мне документы.

С гордо поднятой головой направляюсь к выходу.

— И все равно. — Напоминает Эдик. — Твоему отцу бы это не понравилось.

— Слава богу, его никто не спрашивает! — Бросаю я и выхожу из его кабинета.

Тим

— Просыпайся!

— Отстань…

— Просыпайся, говорю!

Нет, эта точно не отстанет. Приходится перестать притворяться мертвым.

— Зануда… — Бормочу, пытаясь открыть веки.

По глазам бьет свет. Я у себя в кабинете. Который, мать вашу, час?

— Поднимайся, уже обед. — Говорит Дашка, открывая окно.

— Всего лишь обед? Отстань, женщина, я только лег!

Она матерится под нос, сгребая со стола окурки и выбрасывая их в пакет. А я часто-часто моргаю, пока прекрасный вид ее задницы не перестает расплываться перед моими глазами.

— Зачем ты вообще купил это клуб? — Ворчит она, потрясая перед моим лицом пакетом с мусором. Наклоняется, подбирает с пола бутылку и тоже швыряет в него. — Чтобы отсыпаться здесь? Так у тебя есть своя квартира! Чтобы водить сюда баб? Так это тоже можно делать на своей территории! Ну, ты и козлина, Левицкий!

— Дашка, — мычу я, — опять ПМС? Милостивый боже, пятый раз за месяц! Тебе бы проверить свое здоровье!

— Заткнись или я тебе сейчас всеку! — Приказывает она, отставляя пакет к стене. Возвращается к окну и открывает створки шире. — Дышать нечем от твоего перегарища! Фу!

— Только не свежий воздух! Не надо этой отравы! — Молю я, отворачиваясь и начиная кашлять.

За что тут же получаю пинок под зад.

— Ай! Больно же…

Похоже, девчонка завелась ни на шутку.

— Я с тобой серьезно разговариваю, Левицкий! Очнись уже! Это тебе бы провериться с твоей озабоченностью. Каждый день разные бабы! Мерзость!

— У меня все по уму. — Зеваю я. — Можешь не переживать.

— Я понимаю, что тебя все хотят. Тут как в бесплатной булочной — дают, и берешь, даже если не хочешь! Но, блин, это не нормально, Тим! Не нормально!

Все-таки поворачиваюсь, чтобы наградить ее злобным взглядом:

— Завидуешь?

— Я? Да не смеши! — Девушка упирает руки в бока. — Чему здесь завидовать?

— С тех пор, как ты связалась со своим пианистом, ты тоже потеряна для общества. Я так не хочу. — Меня передергивает, как от лимона. — Сначала Вовка женился по какой-то черт, теперь его стерва никуда его не отпускает, потом Ян стал тусить со своей Кариной! Даже в клубе оттянуться не с кем! Кого не дерни, все такие, блин, семейные, занятые. Тухлые, короче! А теперь и ты туда же!

— Да они просто счастливы. — Качает головой Дашка. — Им не интересны твои вечеринки.

— А что им интересно? Со своим бабьем сидеть дома перед телеком? Никогда не поверю!

— А ты представь. Мне вот с Яриком интересно. И никуда не тянет. А тебя мне жаль. Доперебираешь своих баб, пока не поймаешь какую-нибудь заразу, так и знай!

Я подтягиваюсь, сажусь и прохожусь ладонями по коротким волосам, приводя себя в чувство. От ее писка у меня в висках уже гудит. Вот назойливая муха!

— Говорю же тебе, Колбаса, у меня все по уму. Богатая, насыщенная событиями личная жизнь. Все в шоколаде.

— Ага.

— Я не виноват, что я такой ненасытный.

— Ага-ага. — Кивает она.

— Вчера пришлось дважды утолять голод своего зверя. — Хвастаюсь.

— Которого? — Кривится Дашка, оглядывая меня. — Того похотливого хорька, который, как заведенный, все мечется и мечется от одной теплой норки к другой?

— Иди ты! — Ржу я, откидываясь на спинку дивана.

— И как у тебя сил только на всех хватает?

— У меня и на тебя есть. — Играю бровями. — Если вдруг твой пианист не удовлетворяет тебя, приходи.

— Нет, ты все-таки ужасно озабоченный. Фу. — Она ударяет себя ладонью по лбу.

— Да не озабоченный я!

— Да? Откуда тогда порно на твоем компе?

— Какое порно?

— Я вчера просила ребят посмотреть, что за вирусы атаковали твой компьютер, оказалось, что у тебя в истории просмотров одни порно-сайты!

— Да?

— Игривые мулаточки, припоминаешь?

— А… — Кашляю я. — Вроде…

— Славянские пышечки? Развратные азиатки?

— Да-да, еще озорные шоколадки…

— Вот именно. — Морщится Дашка. — Гадость!

— Надо же мне куда-то девать энергию, Киса? — Улыбаюсь я и протягиваю к ней руки.

— Даже не думай. — Девушка мотает головой. — Если мой парень увидит, как ты меня тискаешь, ты получишь от него фингал под вторым глазом.

— Ну, если ты не против, — подмигиваю я, — то фингал не самая дорогая цена за секс с тобой. Иди, закрой дверь, и я покажу тебе, сколько у меня осталось сил.

Дашка устало выдыхает.

— Кончай паясничать, Левицкий. Ты опять уходишь от серьезных вопросов. Я только что в очередной раз напомнила тебе, что ты не помогаешь мне с клубом. С твоим, между прочим клубом! Неужели, тебе все это неинтересно? Ведь я просто управляющая, и если мне придется уйти, то у тебя здесь все затухнет, вот увидишь!

— Женщины говорят, что им со мной хорошо, — не сдаюсь я.

Подхожу ближе и соблазняю ее своим обаятельным взглядом хищника.

— Им весело, но не более. — Говорит Дашка. Не выдерживает и смеется. — Хватит корчить мне рожи! Ты ужасен!

— Ты такая сексуальная, когда сердишься. — Я расстегиваю рубашку.

— Понятно. — Злится она, обходя меня. — Разговаривать с тобой о серьезных вещах бесполезно!

— Пупсик, — мычу ей вслед, — прости меня, дурака!

— Умойся и приходи в кухню ресторана. Так и быть, сделаю тебе кофе, котяра ты наш мартовский!

— Мяу. — Выдыхаю ей вслед и падаю обратно на диван.

Не думал, что после того, как мой единственный, по сути, друг, моя боевая подруга Дашка начнет встречаться с кем-то, мне станет так плохо. Так тоскливо. Нет, у меня, конечно, вагон друзей, все меня любят, но блин… Не думал, что я так сильно привязан к этой девчонке! Наверное, это что-то вроде ревности: теперь у нее есть ее гребаный Ярик, а я опять один. Как не пришей рукав к чему-то там, сами знаете, к чему.

Бесит!

Делаю над собой усилие, встаю и иду умываться. Хорошенькие официанточки строят глазки своему шефу, а я улыбаюсь им в ответ, но не более. После того, как я потоптал всех курочек, что трудились в моем клубе и в ресторане, Дашка обновила штат и строго-настрого запретила мне хозяйничать на ее территории. Орала что-то про «пусти козла в огород» и про мой последний шанс. Пришлось пообещать ей, что больше ни-ни, теперь вот — страдаю.

Приведя в порядок внешний вид, устало бреду в кухню ресторана. Знаю, что Дарья не станет отчитывать хозяина заведения при всех подчиненных ни за его разгильдяйство, ни за кобелизм, но все равно переживаю — выдерживать на себе ее гневный взгляд дольше трех секунд подобно радиационному облучению.

Иду по коридору, предвкушая, как буду пить горячий и ароматный кофе, и вдруг что-то заставляет меня остановиться и прислушаться. Рычание мотора. Бросаю взгляд в окно и застываю на месте.

— Моя ж ты лапа. Сама прикатила…

Наблюдаю, как красно-черная Honda паркуется у входа в мой ресторан, оглядывая водителя, и довольно цокаю языком.

— Ну, что ж, поиграем…

5

Марта

Весьма приличный ресторан с виду. Окна в пол, дорогая отделка, уютные столики, много зелени и света, вежливый персонал. Столик я не заказывала, но девочка-администратор все же находит для меня свободное место, провожает до уютного закутка в углу и подает меню. Заказываю кофе и десерт. С удовольствием замечаю, что никому и в голову здесь не приходит бросать косые взгляды на мой внешний вид.

Обвожу глазами зал. Посетители мило беседуют, не обращая внимания на посторонних, сотрудники прекрасно справляются с обслуживанием, а я тем временем могу спокойно и внимательно оценить обстановку и фронт будущих работ.

Все-таки ресторан привычнее: их мне доводилось посетить немалое количество. Разобраться с клубом будет труднее — в подобных заведениях я не бывала ни разу, даже несмотря на то, что свое освобождение из вынужденного заточения я организовала почти полгода назад.

— Спасибо. — Киваю официанту, который подает мне кофе и кусочек французского пирога.

— Что-то еще? — Сдержанно улыбается он.

— Нет, благодарю.

Когда паренек удаляется, я достаю чистый блокнот и делаю пометочку: «прикасаются к верхней трети стаканов руками, выходят в туалет в рабочем фартуке, забывают принести столовые приборы». М-да, будет над чем поработать.

Оглядываюсь в сторону холла. Просторное помещение, куда попадаешь, едва входишь в ресторан, и где тебя встречает администратор. Разочарованно качаю головой: двое качков-охранников, наряженных в строгие костюмы с бейджиками, фоткают друг друга на мобильные телефоны, позируя, словно модные фифочки. Или они тупые, или думают, что никто их сейчас не видит.

Делаю пометку: «охранники — дебилы». Надо будет обновить штат.

Мелкими глотками пью кофе и почти наслаждаюсь царящей здесь атмосферой. Здесь я почти своя. Никому и в голову не придет подумать, какой ценой я купила себе эту новую жизнь.

Документы! Осознание того, что папка с бумагами, которые прислал Эдик, осталась в багажнике байка, приходит внезапно, но очень вовремя. Хорошо, что не успела заявиться к управляющему без документов, доказывающих мое право владения половиной доли в обоих заведениях.

Встаю, бросаю пару купюр на столик и торопливо направляюсь к выходу. Охранники в холле продолжают свою фотосессию. Толкаю стеклянную дверь и оказываюсь на залитой солнцем улице. Надо же, солнце решило разыграться, а я уже думала, что в этом городе не будет нынче лета. Так, где я оставила свой байк?

Оглядываюсь. Кажется, там. Прохожу с два десятка метров прежде, чем замечаю, что окруженный с двух сторон дорогими тачками мотоцикл беспомощно лежит на боку.

— Не поняла…

Подбегаю и с пару секунд в недоумении разглядываю распластанного на асфальте железного коня. Какого черта?! Кто это сделал?!

Подхожу ближе.

Эй, кто его уронил? Не знаю, с какой стороны подступиться. В такой ситуации мне бывать еще не приходилось. Берусь за руль двумя руками, тяну на себя.

— Ы-ы-ы…

Не поддается. Огромная махина даже не двигается. Пробую еще. Тяну, дергаю изо всех сил, краснею, потею, рычу. Результат нулевой. Может, кто парковался, задел его, и байк повалился на бок? Ну, и дела… Вроде центр города, а какой беспредел!

— Помощь нужна?

Этот голос заставляет меня подскочить на месте. Я еще не обернулась, но ощущение подкрадывается уже какое-то нехорошее. Неужели, я знаю его?

— Что? — Поворачиваюсь.

И в лицо мне бьет не солнце, а его взгляд. Рассерженный, суровый, словно по моей вине в его жизни что-то идет не так. Модные голубые джинсы, рубашка с закатанными до локтей рукавами, не способная скрыть налитых, крепких мышц, сильные руки скрещены за спиной. Парень разъярен, и смотрит на меня так, будто ждет каких-то извинений.

— А, это ты… — выпрямляюсь я.

И сглатываю. Потому что узнала его. А он продолжает буравить меня взглядом. И эти глаза… светло-зеленые, почти прозрачные. Я запомнила их темными, почти дьявольскими, но сегодня они как волны океана, такие же глубокие и безжалостные — обжигают своим льдом.

— Я. — Кивает он и улыбается. Только улыбка его отчего-то больше похожа на звериный оскал. — Не это потеряла?

Он достает что-то из-за спины и швыряет мне под ноги.

— Что это? — Хочу сказать я, но не успеваю издать ни звука.

К моим ногам, звеня об асфальт, падает железяка. Моментально догадываюсь, что это, и внутри рождается буря негодования.

— Так это ты, придурок, скрутил мне подножку? — Восклицаю.

И не лень же ему было? Копаться, откручивать, ронять мой байк! Он что, следил за мной? Все ради такой никчемной мести?

— На мотик насосала, а поднять ума не хватает, да? — С насмешкой говорит он.

Достает сигарету и прикуривает.

— Такой жлоб вымахал, а ума хватает только на мелкие пакости? — Парирую я, поднимая с асфальта подножку. — Иди, прикручивай на место!

Он закатывает глаза и смеется.

Вот гад! Ничтожество!

— Это тебе за твои понты! — Улыбается парень, обнажая ровные белые зубы.

Я смотрю в его лицо и до боли прикусываю губу. Породистый, грубый кобель! Ухмыляется, выдыхает дым в мою сторону. А лицо-то какое! Самодовольное. С правильными, красивыми чертами, без изъянов. Точно кто-то его короткими штрихами рисовал, добиваясь полной безупречности. Как бы приятно было дать еще раз с размаху по этой наглой роже! Ммм…

Но парень, ловким движением швырнув мне под ноги недокуренную сигарету, разворачивается и… уходит. А я остаюсь, хватая ртом воздух и сотрясаясь от подобного хамства.

Вот козел! Попадись мне еще только! Я тебя…

Подлетаю к мотоциклу, прихватываю его слева за руль, а правой рукой за корпус.

— Ы-ы-ы! — Тяну, но моих сил недостаточно. Honda приподнимается, а затем с глухим стуком падает обратно. Я рычу: — Аррргггх!

Вот же упырь!

Нажимаю на кнопочку, откидываю сидуху, достаю папку с документами, закрываю потайное отделение обратно. Выпрямляюсь, откидываю волосы назад и сдуваю оставшиеся на лице пряди. «Ну, держитесь там все!» Сунув папку подмышку, решительно направляюсь к входу в ресторан.

— Здорово, мужики!

Придерживаю дверь, ожидая, пока охранники заметят меня.

— Здрасьте. — Отзывается один, пряча телефон в карман.

Другой просто кивает и напускает на себя серьезности, одновременно увеличиваясь в размерах, как обычно это делают качки, напрягая свои мускулы.

— Не хотите помочь даме?

— А что случилось?

— Что нужно сделать?

— Идем. — Показываю я на выход, открывая дверь шире.

Они переглядываются.

— Не-а, — говорит первый, — мы на службе, нам туда нельзя.

— Пошли, я сказала. — Мое терпение на исходе.

— Вы тут, дамочка, не буяньте. — Ласково говорит второй.

— Так. Все ясно. — Я отпускаю дверь и вхожу внутрь. Достаю папку с бумагами, нахожу нужную страницу и предъявляю им. — Читать умеем?

— Ага.

— Тогда читаем. — И сую им под нос. — И побыстрее.

Две здоровенные гориллы в костюмах долго пялятся в строчки документа.

— Ну, что? Врубаетесь?

— Не-а. — Одновременно говорят они.

— Блин, двое из ларца! Да как так-то? — Я поворачиваю бумагу к себе, опасаясь, что показала не ту, но с документом все в порядке. Черным по белому. — Здесь сказано, что я совладелица этого заведения. Ясно?

— Ага. — Кивают дружно.

— Как зовут? — Спрашиваю, оглядывая обоих снизу вверх.

— Вадик. — Говорит тот, что невысокий и темненький.

— Никита. — Отзывается второй, что повыше и выкрашен в блондина.

— Так вот. Вадик-Никита, с этого момента вы — мои подчиненные, андестенд? А я, — показываю на себя пальцем, — я — ваш начальник. Понятно?

— Ага. — Медленно кивают они.

И переглядываются.

— И если не хотите вылететь с работы, то быстро подорвались и пошли за мной!

— Ага.

Идиоты…

Выхожу на улицу и показываю на свой байк.

— Поднимите мой мотоцикл.

Охранники подрываются, подбегают и поднимают Honda с земли, точно пушинку.

— Умнички. — Улыбаюсь я. — А теперь, Вадик-Никита, видите подножку? Ее нужно прикрутить на место. Вот сюда.

Блондин поднимает подножку и пытается приладить. Не выходит.

— Здесь должен быть болт. — Говорит он.

— Хм. — Я оглядываю асфальт, но не нахожу ничего подобного. — Черт! Ладно. Будете сторожить байк, пока я не выйду, ясно?

— Ага.

— Не отпускать!

И размахивая папкой, как знаменем, возвращаюсь в здание ресторана.

Тим

— Это будет забавное зрелище. — В предвкушении потираю ладони.

По пути заглядываю в кухню, забираю свой уже остывший кофе, шлепаю повара Арину по заднице, за что в ответ получаю удар ложкой промеж лопаток. Хорошо хоть не ножом! Быстро отхлебываю сразу полкружки и захожу в помещение для охраны.

— Дай-ка мне мониторы сюда. — Бросаю вместо приветствия начальнику охраны.

Наклоняюсь над экраном и едва не давлюсь кофе.

— Не понял…

— Что там? — Спрашивает он.

— Вот это можно увеличить? — Прошу.

И когда картинка вырастает в размере, напиток чуть не идет у меня носом.

— Какого х… черта! Что они там делают?!

Оставляю кофе, срываюсь с места и несусь по коридору к выходу. Толкаю дверь, выбегаю на улицу и ору:

— Вы что здесь, два дебила, делаете? — Быстро преодолеваю расстояние и останавливаюсь, всплеснув руками в недоумении. — На хрена вы ее мотик подняли?

— Мы… — Мнутся они.

— Говори ты. — Мычит Вадик.

— Нет, ты. — Опускает взгляд Никита.

— Говорите уже!

— Она нам приказала…

— Она вам что?! На каком основании?!

Вадик обиженно надувает губы:

— Как наш начальник.

— Ваш кто? — У меня даже руки опускаются.

— Сказала, что уволит.

— Не понял. — Я закашлялся. — Как она вас уволит? Вы забыли, кто вас на работу принимал?!

Никита устало выдыхает:

— Вы уж там, Григорьич, разберитесь, ладно? Кто из вас теперь хозяин.

— Вы что несете, недоумки?! — Я подлетаю к ним и пинаю байк в переднее колесо. — Мотик отпустили! Быстро!

— Не. — Отворачивается Вадик.

— Не-е. — Блеет Никита, не собираясь отпускать руль.

— Дебилы! Где она?

— Обратно пошла. — Мотнул головой Вадик, указывая на ресторан.

— Внутрь?

— Да.

— Ну, я сейчас этой стерве…

Оставляю этих придурков и влетаю в ресторан. Оглядываю зал — никого похожего на эту ведьму. Спрашиваю официантов, те припоминают дамочку в косухе, но не могут сказать, где она. Вне себя от ярости, шагаю по коридору, выискивая глазами Дашку — может, она видела эту полоумную. И вдруг застываю, заметив, что дверь в мой кабинет открыта. Подхожу ближе.

— А мне здесь нравится. — Говорит знакомый ехидный голосок. — Уютно.

Распахиваю дверь и буквально зверею от гнева. Это чудо-юдо развалилось в моем кресле и сложило ноги в своих мерзких говноступах прямо на мой стол! А напротив нее, испуганно обняв папочку с документами, мнется Дашка. И хлопает глазами, как олененок, нарвавшийся на охотников.

— Это что за на хрен?! — Рявкаю я, врываясь внутрь.

Мог бы обойти, но упрямо пру вперед, грубо толкая коленом длинные ноги этой разодетой во все черное фифы. Под моим напором ее конечности слетают со стола, как кегли с боулинг-дорожки, и валятся вниз. Так ей и надо! Не будет складывать на чужую собственность без спроса!

— Эй, нельзя аккуратнее? — Возмущается она, выпрямляясь и возвращая ноги обратно на столешницу.

Вот пигалица!

— Ты чего от меня никак не отвяжешься? — Ору я, скидывая ее ходули со своего стола теперь уже руками.

Отталкиваю кресло, на которое она уселась, и девица отъезжает в другой конец комнаты.

— Тебе мало попало?! — Наклоняюсь над ней, намереваясь схватить в охапку это ничтожество и вышвырнуть в окно. — Пришла меня папиком своим пугать или кем? А ну, пошла отсюда к чертовой бабушке, пока я добрый. Иначе, заставлю тебя оплатить ремонт моего байка в двойном размере!

Я готов раздавить ее одним только взглядом, но она не двигается. Смотрит с достоинством и не шелохнется. А в глазах ненависть кипит. И страх, так похожий на возбуждение. Она боится меня, но очень не хочет подавать вида.

— Слышь ты, неандерталец, — девчонка делает над собой усилие, и ее дрожащие пухлые губки складываются в подобие ухмылки, — значит, ты хозяин этой богадельни? Выходит, я тебе тут кое-какие бумаги принесла. Пойди, ознакомься.

— Подотрись своими бумагами, поняла? — Завожусь я, снова наклоняясь над ней и намереваясь придушить.

Но тонкий писк Дашки заставляет меня замереть:

— Тима, тебе бы лучше прочесть… там…

— Что там? — Выпрямляюсь я и дергаю из ее рук документы.

— Читать умеешь? — Издевается незнакомка, вставая с моего кресла.

— Что? — Бросаю на нее презрительный взгляд.

— Я говорю, буквы знаешь? А, Б, В, Г? Знакомо?

Мне хочется прибить ее и с особой жестокостью размазать по стенке, но вместо этого я стискиваю челюсти и вчитываюсь в строчки документа.

— Прочитал? — Никак не угомонится она. — Теперь тебе как-то повежливее бы со мной обходиться, да? Раз уж придется один кабинет на двоих делить… А кто знает, может, мне твоя помощь и вовсе не пригодится…

— Ты… тварь… — Слова льются изо рта, не подчиняясь мозгу.

Девчонка отходит на шаг назад, не зная, какой реакции ожидать от меня в следующий момент. Инстинктивно прикрывается руками, опасаясь бурлящего во мне гнева.

— Тим, пожалуйста. — Просит Даша.

— Так. Мне нужно звонить. — Хрипло говорю я, доставая из кармана телефон.

Шумно выдыхаю, пытаясь взять себя в руки, разворачиваюсь и выхожу в коридор.

— Беги-беги, — доносится в спину, — звони друзьям, папочке, мамочке, юристам, хоть кому звони…

6

Тим

— Ты не мог сначала известить меня?! Мишаня! Почему какая-то девица ломится в мой кабинет с документами на твою долю?

Я пинаю стену носком кроссовка, уже понимая, что ничего не изменить. Мой знакомый оказался игроманом, заложившим все свое имущество и проигравшимся в пух и прах. Но меня все равно ужасно бесит его равнодушие.

— Тимоха, успокойся. — Его голос звучит хрипло. Явно пьет уже который день, не просыхая. — Скоро я отыграюсь и верну все обратно.

— Да ничего ты не вернешь! Как ты вообще мог допустить, чтобы принадлежащее тебе имущество отжали в такие короткие сроки? Полгода не прошло, как мы купили этот клуб!

— Блин, ну, я не знаю. — Мнется он. — Так вышло. Взял немного денег у серьезных людей, думал, через пару дней отдам…

— Я регулярно переводил тебе прибыль с клуба, ты, идиот! Ты же бабки получал, ни хрена не делая! Мишаня, зачем было лезть во все это? И как теперь мне быть?

— Слушай, Тим, это ведь контора Кауффмана. Я бы посоветовал тебе не спорить с ними. Переговори, может, получится как-нибудь договориться. Будешь, как я, свою долю получать и ничего не делать. А будешь выеживаться, и твое отожмут…

— Вот, спасибо, дружище! Пошел ты знаешь куда?!

Я сбрасываю звонок, разворачиваюсь и возвращаюсь к кабинету.

— Спасибо, Дарья. — Слышится из-за двери. — Еще мне понадобятся все финансовые бумаги по обоим заведениям. Хочу просмотреть их, оценить успехи и возможно проконсультироваться с аналитиком «Кауффман и партнеры». Вероятно, придется многое поменять в системе организации, чтобы снизить расходы и выйти на новый уровень по прибыли.

Вхожу в кабинет, готовый испепелить эту выхухоль одним взглядом, и она оборачивается. Пальцы, только что отщелкивавшие рваный ритм на кнопке шариковой ручки, замирают. Плечи расправляются. Я не тороплюсь заговаривать с ней и, пользуясь моментом, долго рассматриваю незнакомку при свете дня.

Средний рост, неплохая фигурка. Ноги длинные, стройные. Задница, талия, грудь — все на месте. В остальном ничего особенного. Черные волосы непослушной копной лежат на плечах, ярко-рыжие с красным отливом пряди блестят пламенем костра, перемежаясь с прядями ее натурального темного цвета. Вроде ничего выдающегося, но сердце почему-то при взгляде на них сбивается с ритма.

— Все выяснили, Тимофей Григорьевич? — Сдержанно улыбается она.

— Да. — Сухо отвечаю я.

Зубы хрустят — с такой силой я сжимаю челюсти.

— Вот и отлично. — Ведьма протягивает руку. — Тогда предлагаю начать наше знакомство с той точки, с которой все пошло не так. Меня зовут Марта. Марта Кауффман. Эта фамилия вам о чем-нибудь говорит?

Она держит свою ладонь распахнутой, но я не собираюсь вкладывать в нее свою руку.

— Ничего. Абсолютно.

— Очень жаль. Ведь половина этого клуба и ресторана теперь принадлежат «Кауффман и партнеры» — фирме моего отца. Вам придется смириться с моим присутствием здесь и научиться ладить со мной, ибо последствия вашего несогласия могут быть совершенно непредсказуемыми для вас. Другими словами…

— Что ты хочешь? — Перебиваю я ее.

Меня сейчас перекосит от ярости.

— На самом деле, я предлагаю вам отойти в сторону, как до этого делал ваш партнер. Я буду руководить предприятием, а вы не будете вмешиваться. Не переживайте, вашу долю прибыли вместе с отчетами я буду присылать вам ежемесячно. Это вас устроит?

— Еще чего. — Я не выдерживаю и расплываюсь в ухмылке. — Это мой клуб. И я буду им руководить.

— Тогда, Тимофей Григорьевич, вам придется как-то уживаться со мной. Потому что своей главной задачей я ставлю выведение этого заведения на достойный уровень.

Она откидывает волосы с лица. Не так, как это делают девушки ее возраста — кокетливо и наигранно, а решительно и уверенно, будто точно знает себе цену.

— Тебе что, больше нечем заняться? — Выдыхаю устало.

— Мне? — Девица словно задумывается о чем-то. — По правде говоря, нет. Поэтому я здесь. Еще вопросы?

— Это мой кабинет.

— Да, я понимаю. — Кивает она и смотрит на Дашку. — Но мы с Дарьей переговорили, и она информировала меня о том, что занимает соседний, схожий по площади кабинет, и вы… ты… вы могли бы переехать туда.

— Нет, нет, ты что-то попутала, дорогуша. — Усмехаясь, качаю головой я.

— Боюсь, ты меня не понял. — Насупливается Марта. — Мне нравится этот кабинет, я его выбрала.

— Тебе надо, ты и шуруй туда, поняла? А я останусь здесь.

Дашка, до этого времени стоявшая поодаль и не подававшая признаков жизни, тихонько кашляет.

— Отлично. — Брюнетка кладет ручку на стол. — Но я никуда не собираюсь уходить. Уж извини.

— Я тоже. Это мой кабинет.

— Тогда нам придется поделить его пополам. — Спокойно говорит она.

У меня почти дым из ушей валит. Если эта мымра не перестанет говорить со мной в таком тоне, я вышвырну ее вон и не посмотрю, какая у нее там фамилия!

— Отлично. — Улыбаюсь. — Значит, поделим.

Устрою тебе сладкую жизнь!

— Уже уходите? — Спрашивает она, когда я резко разворачиваюсь.

— А что? — оборачиваясь, недовольно свожу брови на переносице.

Девица бросает взгляд на часы:

— Думала, мы обсудим наши планы на совместную деятельность. Рабочий день еще в самом разгаре.

Медленно втягиваю ноздрями воздух и также медленно выдыхаю.

— Все верно. — Облизываю губы. — Время рабочее, и у меня дела. Как раз по работе.

И, оставив ее недоумевать, выхожу. Мне нужно выпустить пар. Выпить чего-нибудь, подраться, ну, не знаю — убить кого-нибудь, что ли. Иначе, мне просто придется вернуться и придушить эту самодовольную курицу!

— Ты собираешься работать? Я не ослышалась? — Спрашивает Дашка, догоняя меня.

Я иду по коридору, сам еще не зная куда.

— Что ты от меня хочешь, Колбаса? Видишь, в какой я оказался заднице из-за Мишани? На черта вообще ввязался во всю эту ерунду с клубом? И что мне не сиделось спокойно?

— Тим, давай серьезно. — Дашка дергает меня за рукав, вынуждая остановиться. — Разве ты не этого хотел? Как показала жизнь, клуб тебе в тягость. Кроме того, что ты принимаешь своих друзей на своей же территории, тебе интереса никакого. Еще и работать тебя заставляю. Может, ну его? — Она хлопает голубыми глазками. — Не будем ссориться с этой Мартой. Она тоже заинтересована в том, чтобы навести здесь порядок. Ты к ней не лезь, просто получай свои деньги, отдыхай в своей удовольствие…

— Ты шутишь? Хочешь, чтобы я отдал свое детище какой-то пигалице?

— А-а-а… — Надувает губки Дашка. — Детище… Левицкий, ты за последние месяцы и пальцем не пошевелил для этого детища! Я как белка в колесе здесь ношусь! Хочешь честно? Я даже обрадовалась, что у меня теперь нормальный руководитель появится!

— Вот как…

Подруга, поняв, что наговорила лишнего, тут же берет себя в руки.

— Прости, Тим. Я просто… Не знаю… Может, и правда, не ругаться с ней? Нормальная вроде девчонка…

Я качаю головой и иду дальше. Потом останавливаюсь и оборачиваюсь к Дашке. Она кусает губы.

— Я, правда, не сделал ничего стоящего для своего клуба?

— Нет. То есть да! — Девушка трет виски, пытаясь подобрать слова. — Все не так! Я не это хотела сказать…

Подхожу к ней ближе, наклоняюсь к самому лицу и шепчу:

— Если ты все еще мой друг, Колбаса, то узнай, кто она такая. Вытяни из нее все, что можешь, прошу.

Марта

Итак. Половина бизнеса принадлежит монстру. Бороться с монстрами с некоторых пор мое кредо.

Я возвращаюсь домой с кучей бумаг, которые изучаю вплоть до полуночи. Цифры, отчеты, закупки, расходы. Пытаюсь вникнуть, осмыслить, проанализировать и сделать выводы. Помечаю интересующие меня статьи.

— Видишь, — говорю, встречаясь глазами с лежащим на кровати обездвиженным мужчиной, — а ты боялся, что из меня ничего не выйдет, папочка. Не домашнее бы обучение, я сейчас могла бы иметь диплом, поступить в университет и быть как все. Но так… тоже ничего. Я же много читала. Очень много. Ты даже не представляешь, какое оружие вложил в мои руки с помощью книг. А еще есть интернет. О, — качаю головой, — я и до него теперь добралась!

Подмигиваю ему и открываю ноутбук.

Нахожу нужный профиль в соцсетях. Тим Левицкий. Вот он, во всей красе. Со своей фирменной ухмылочкой. Маменькин сынок, холеный и избалованный. Девушки разных мастей с удовольствием отмечают его на своих фото. Вечеринки, дорогие тачки, яхты, красивый отдых. Ты мне даже не противник. Так — богатый лентяй без цели в жизни. Избавиться от тебя будет проще простого. Пожалуй, это даже будет весьма увлекательно…

Следующее утро я начинаю с генеральной уборки в кабинете. Прихожу пораньше и вызываю Вадика с Никитой.

— Ребята, нужно передвинуть мебель.

Скинув пиджаки, качки бросаются в бой. К левой стене отправляются вещи Левицкого. Его компьютер, тумбочка, столик, шкаф с одиноко висящей в ней рубашкой и громоздкий кожаный диван. На своей половине я расставлю все так, как мне надо.

— Марта Яковлевна! — Никита краснеет, выуживая из-за дивана что-то красное.

— Что там? — Отрываюсь от изучения бумаг.

Он подходит и кладет мне на стол клочок ткани с кружевами. Я отшатываюсь. Красные стринги!

— Какая мерзость! Фу!

— И куда мне их положить? — Хихикает он.

— Вон, брось туда. — Указываю на столик. — Вдруг понадобятся владельцу.

Понятно, чем он тут занимался вместо работы! Ловелас!

Когда все закончено, я встаю с кресла, подхожу к охранникам и отсчитываю каждому по паре купюр.

— Это вам за помощь, ребята.

— Да мы… — Мычит Вадик.

— Мы не… — вторит ему Никита.

— Берите-берите! Каждый труд должен быть оплачен. — Улыбаюсь, зарабатывая себе дополнительные баллы перед подчиненными.

Они прячут деньги в карманы как раз в тот момент, когда в кабинет входит сонный Левицкий.

— Это что? Это… Какого, мать его, хрена?! — Орет он.

И изумленно останавливает свой взгляд на виновнице происходящего — то есть на мне.

— Ненормальная! С ума сошла?!

— Мальчики, можете идти. — Говорю я охранникам.

— Стоять! — Чертыхнувшись, выпаливает Тим.

— На своей половине будь добр сам навести порядок. — Пожимаю плечами я. — Мне кажется, у тебя слишком много ненужных вещей. Если выкинуть половину, то будет не так кучно.

Парень хватается руками за голову.

— Так. Быстро поставили все, как было! — Указывает Вадику и Никите. — А ну, взяли эту тумбочку и поставили на место — вон туда!

Охранники послушно припадает к тумбочке, и я визжу:

— Стоп!

— Берите! — Раздраженно сплевывает Тим.

— Поставьте! — Требую я.

Вадик-Никита застывают на месте, не убирая рук от предмета злосчастной мебели.

— Берите и несите! — Приказывает парень скорее растерянно, чем сердито.

Охранники косятся на меня.

— Поставьте! Не трогайте! — Гордо топаю ножкой.

— Несите! — Угрожающе цедит сквозь зубы Тим.

Качки испуганно поднимают в воздух тумбу, и я возмущенно развожу руками:

— Парни, разве мы не договаривались? — И едва Левицкий переводит взгляд, показываю жест, на пальцах, означающий «деньги».

Бум! Тумбочка глухо падает на пол.

— Извини, Тим Григорьич… — Прячет глаза Вадик.

— Мы, наверное, пойдем… — Крадется спиной к выходу Никита.

Через пару секунд они скрываются за дверью, и я начинаю об этом жалеть, потому что чудовище приближается ко мне все ближе и ближе. Я вижу, как его пальцы сжимаются в кулаки, как перекошенное от ненависти лицо наливается краснотой.

— Вот, значит, как… — Раздается у самой моей макушки.

Я медленно поднимаю взгляд. И сглатываю.

— Просто… я быстро нахожу общий язык с персоналом. — Говорю срывающимся голосом. — Они сразу почувствовали во мне стержень руководителя. Минус тебе, что ты так и не смог организовать здесь дис-цип-ли-ну…

Последнее слово я произношу прямо ему в лицо. О, Боже… Он что, кусок от меня откусить собрался?

— Быстро ставь все, как было! — Рявкает он, крепко хватая меня за руку и подтягивая на себя. — Кому сказал!

— Разбежалась! Прикрути сначала подножку к моему мотоциклу. — Тихо говорю я, упираясь второй рукой в его твердую грудь и осторожно пытаясь высвободиться из цепкой хватки.

— Ни за что. — Сдавленно шипит он.

У меня по спине табуном несутся мурашки.

— Ну и все. Не буду я ничего двигать. — Я все-таки выкручиваю руку, освобождаясь из его захвата. — И не подходи больше ко мне так близко! Одеколон у тебя… мерзкий. Как окружающие его выносят? Брр! — Трясу головой. — Фу!

Спешу вернуться за стол, чтобы отдышаться, и краем глаза замечаю, как он в недоумении принюхивается к себе. Так тебе и надо, вонючка! Этот раунд в мою пользу.

7

Марта

Плюнув на бардак в своей половине кабинета, парень садится на диван, вытягивает длинные ноги, достает мобильник и молча копается в нем, время от времени бросая на меня неприязненные взгляды из-под бровей.

Я изучаю документы и делаю вид, что не замечаю, как он косится на меня. «Непокладистая и ершистая» — так было записано в моем личном деле. И даже не верится, что эта девчонка, готовая противостоять целому миру, еще жива где-то глубоко внутри меня, ведь я давно похоронила ее и почти не вспоминала. Забыла, когда в последний раз видела в себе ту, что когда-то давно не лезла за словом в карман. Но это так, и она здесь — готова в любой момент дерзко ответить любому, чтобы достойно постоять за себя.

Черт побери, да я до сих пор не верю, что мне больше не нужно притворяться! Что больше не нужно затаиваться и молчать, ждать чьего-то одобрения, стыдливо и покорно опускать взгляд и до искр в глазах зажмуриваться, чтобы не выдать себя. И кто знал, что столкновение с этим грубияном словно по щелчку выпустит наружу ту колючку, которой я когда-то была?

Нет, это невероятно…

Сама не понимаю, почему так взъелась на весь свет. И точно не знаю, к какой цели иду — я как слепой котенок в огромной комнате. Действую интуитивно, почти на ощупь. Не понимаю, что хочу доказать этому миру, но чувствую, что должна это сделать. Нужно хоть что-то делать, чтобы не сойти с ума окончательно. И останавливаться нельзя!

Да взять хотя бы этого холеного лодыря. Разве он заслужил того, чтобы я являлась, влезала в его бизнес, дерзила и наводила здесь свои порядки? Может, и нет… Но я не виновата, что получаю от этого какое-то странное, давно забытое удовольствие! Как ему объяснить, что я таким способом приспосабливаюсь к новым условиям, прощупываю людей, смотрю на их реакцию и кайфую от того, что никто не видит того, что у меня внутри?

— Очуметь… — Произношу я вслух, вдруг осознав, что впервые за последние пять лет почувствовала себя по-настоящему живой.

— Что? — Отрывается от телефона парень.

Сверлит меня недовольным взглядом.

— Что? — Хлопаю ресницами. — А-а… — Беру себя в руки. — Очуметь, какие цифры… С такой слабой стратегией это заведение не окупится никогда!

— Ну, да. А ты, стало быть, эксперт в области рентабельности? — Взрывается он, откладывая в сторону телефон.

— Да. — вру я.

Ему не обязательно понимать мои мотивации. Заведения открылись не так давно и пока далековато плавают от точки безубыточности, моя задача — сделать все, чтобы они начали приносить доход. Для чего это мне, и каким способом я планирую этого добиться — не его ума дело. Ровно, как и то, что я нигде не обучалась и действую почти интуитивно — а значит, либо потоплю его хлипкий кораблик, либо мы вместе научимся сопротивляться волнам.

— Закончила университет? — Хмурится парень. — Кто ты по специальности?

— А ты? — Парирую я.

— Я в процессе.

— Я тоже.

Он удобнее устраивается, ерзая на кожаном диване. Все его отношение ко мне написано в брезгливом выражении лица.

— Значит, папочка прислал свою девочку поупражняться в финансовом менеджменте? Отдал то, что было не жалко, чтобы она могла почувствовать себя пафосной бизнес-леди?

От его слов мои внутренности сворачиваются узлом.

— А ты выпросил у своего папочки денег на клуб, чтобы не платить каждый раз за вход?

— Да. — Спокойно и без стеснения говорит он.

— Ну, теперь хотя бы этот кабинет будет использоваться по назначению. — Я бросаю многозначительный взгляд на стринги, красным знаменем реющие на спинке стула.

— Тебя смущает красивое белье? Или то, что оно оказалось здесь? — Наглец и не думает отрывать от меня взгляда.

— Если ты планируешь делить со мной это помещение, — замечаю я, — то не советую заниматься здесь сексом со своими подружками. Как бы тебе это не нравилось, Тимофей, — делаю акцент на его имени, — но мне придется навести здесь свои порядки, потому что клуб и ресторан должны приносить мне деньги.

— О, — улыбается парень, словно что-то поняв, — папочка больше не дает тебе на карманные расходы? В этом дело?

При улыбке по его лицу расползаются мелкие морщинки. Солнечный свет ложится на его кожу так, что я могу видеть даже упавшую на его щеку ресницу. Не знаю почему, но мне хочется подойти и убрать ее.

— Лучше тебе не знать моих причин. — Отвечаю, сглотнув.

— Почему?

— Они тебе не понравятся.

— Такие же никчемные, как и ты сама?

— Все понятно. — Устало отвожу взгляд.

— Ну, конечно. — Уголок его рта злобно подрагивает. — Сначала ты бросаешь мне вызов, понтуешься там, на перекрестке, а потом, когда тебе бьют по башке, возмущаешься. Вламываешься в мой бизнес, захватываешь мой кабинет и удивляешься, что не вызываешь ничего, кроме раздражения! Да ты меня бесишь! Да. Бесишь до изжоги! Кто ты такая, вообще? Иди, скажи своему папашке, чтобы прислал кого-то поумнее! Или я сам скажу.

— Извини, что съездила тебе тогда по роже. — С виноватым видом говорю я. — Искренне надеялась, что это вставит тебе мозги на место, но увы… — Развожу руками.

— В какое же дерьмо я влип… — Рычит он.

Нервно нащупывает в кармане джинсов пачку сигарет, встает и направляется к выходу.

— Вот именно. — Говорю я ему вдогонку. — Еще не поздно отказаться. Я даже увеличу на десять процентов ту сумму, за которую ты мог бы продать мне свою долю.

— Хрена с два! — Выпаливает он, показывая мне кукиш. — Ты будешь меня терпеть здесь, гаргулья! Потому что я не позволю развалить свой бизнес какой-то мажористой сикухе, возомнившей себя черт-те кем!

— От мажора слышу!

— Дура…

— Хам!

И я вздрагиваю от хлопка двери.

Через пару часов Дарья знакомит меня с сотрудниками и показывает все помещения.

— Эту комнату мы выделили под репетиционную. — Улыбается она, открывая ключом дверь. Включает свет. — На самом деле, пригласить известную группу выступать в нашем клубе, было самым верным решением.

Я вхожу и оглядываю чехлы, в которых спрятаны музыкальные инструменты и аппаратура.

— Группа «The Diverse», вы, наверное, знаете. — Смущается Даша.

Ей явно не уютно, она не знает, каким образом лучше общаться со мной.

— Нет, не знаю. — Улыбаюсь я, понимая, что расположение этой девушки мне пригодится. — Давай на «ты», хорошо? Мы ведь с тобой примерно одного возраста.

Даша радостно кивает, и я продолжаю с интересом оглядывать каждый уголок комнаты.

— Тим договорился с ребятами, и мы совместили открытие клуба с их выступлением. — Сообщает она с воодушевлением. — Было здорово. Вряд ли бы новое заведение с первых же недель собрало столько народа…

— Это была его идея? — Оборачиваюсь я.

Девушка пожимает плечами:

— Да. Тим вообще-то неплохой. Грубоват немного только…

Я понимающе киваю:

— Это да. Но я тоже бываю хороша… Так вы с ним друзья?

— Да. — Даша поджимает губы. — Вообще-то, у него много друзей. Кто-то любит его, другие ненавидят. С ним… не просто. Но мы хорошо ладим.

— Не уверена, что мы тоже поладим, — честно признаюсь я, — но, во всяком случае, я уважаю его права и готова прислушиваться к его предложениям. И тебя тоже хочу попросить.

— Да?

— Не нужно видеть во мне врага, Даша. Ладно?

— Я… я не… — Она мотает головой.

— Мое желание улучшить финансовое положение этого места естественно, поэтому не нужно обижаться, что лезу в ваши дела. Но если буду не права, ты мне так и говори, хорошо? Я вижу, что ты много сделала в плане управления процессом работы, и думаю, что мы будем двигаться в том же направлении, только еще усерднее.

— Да. — Кивает она. — Хорошо.

И я снова дарю ей улыбку. Кто знает, может, мы могли бы подружиться? Правда, я давно забыла, что такое дружба с кем-то. Моя единственная подруга умерла пять лет назад, и больше я не была с кем-то близка душевно. Разучилась доверять людям.

— Так вы с Тимом были знакомы? — Спрашивает Даша, когда мы выходим из помещения. — Как я поняла…

— Что-то вроде. — Я прикусываю щеку изнутри. — Мы столкнулись на дороге. Я на своем мотоцикле, он на своем. Настроение у меня было игривое… Хотелось посоревноваться…

— О, нет, не говори, что обогнала его! — Ее глаза расширяются.

— Да.

— Тогда все понятно! Он несколько лет суперкроссом занимался, ему трудно такое пережить. Тем более, если ты девушка, у-у-у… — Она оглядывается по сторонам, проверяя, не слышит ли кто-то нас, а потом хихикает.

— Даша. — Неожиданно для самой себя говорю я. — Ты можешь сходить сегодня со мной в магазин?

— Я? — Теряется она, недоверчиво поглядывая на меня.

— Да. Нужно купить что-то… не знаю… какой-нибудь костюм деловой, блузку, что-то… короче, я не разбираюсь в этом, поэтому мне очень необходима помощь со стороны.

— Ой, я с радостью! — Буквально расцветает девушка. — Схожу с тобой.

— Не как подчиненная, — добавляю я, — как друг…

И меня захватывают какие-то новые ощущения, которые ужасно пугают Может, и с этим, с хамом-владельцем-мажором-байкером можно было вот так же? Полюбовно. В смысле, по-человечески. Спокойно. Но вспомнив его разъяренный вид, тут же отметаю эти наивные мысли прочь. Нет, это вряд ли!

Тим

Мне даже спиртное в горло не лезет. Басы, наполнившие помещение клуба, растрясывают мое тело изнутри, стучат в висках, в грудной клетке и отдаются вибрацией в затекших мышцах. Эта атмосфера и пустая болтовня друзей должна были меня расслабить. Я полулежа устраиваюсь на диванчике в ложе и жду, когда это произойдет, но события этого дня будто провернули меня в мясорубке, и меня никак не отпускает.

Первый раз в жизни меня что-то задело за живое. Первый раз мне не насрать на происходящее. Наверное, я воспринял бы ситуацию гораздо проще, будь на ее месте, кто другой. Но эта девчонка… она просто заноза в заднице! И бесит каждым своим действием или словом меня так сильно, что я инстинктивно ощетиниваюсь и с трудом сдерживаюсь, чтобы ее не прибить.

— Привет.

Я запрокидываю голову и вижу в полутьме знакомый силуэт: крутые бедра, обтянутые коротким платьицем, пышный бюст, уложенные волнами черные волосы, раскосые глаза и томная улыбка.

— Привет. — Повторяет она, дожидаясь моей реакции.

Подкрашенные алой помадой губы складываются в сердечко, а хитрые распутные глаза сияют, силясь передать всю ее преданность мне. Но бесполезно. Лола не моя, но и не чья-то. Она своя собственная, и ее любовь для всех одновременно.

Если бы я только захотел, эта девушка, не обремененная умом, зато имеющая определенные таланты в области утех, хранила бы мне верность до конца своих дней. Но мне это не интересно, и я не готов к подобным ответным шагам. Она это понимает, вот только никак не теряет надежды.

— Привет, Киса, садись. — Хлопаю рукой по дивану.

Мойша, Воробей, Кензо и другие парни из нашей компании здороваются с ней. Они не отрывают взглядов от стройных ног Лолы, пока та пробирается ко мне. Кто-то присвистывает и тут же получает от нее щелчок по лбу.

— Как дела? — Шепчет она, усаживаясь рядом.

Ее дыхание щекочет мою шею.

— Все прекрасно. — Говорю я, умело уворачиваясь от ее поцелуя в губы.

Обычно я не делюсь своими проблемами с тем, с кем сплю. Секс, совместный отдых — это что-то вроде праздника, никому не интересны твои обнаженные внутренности. Даже с парнями я делюсь лишь краткой версией произошедшего: «Приперлась телка, отжала у Мишани его долю, теперь придется работать с ней». Обсуждение занимает не больше минуты, ведь им, как и мне, гораздо интереснее то, что происходит на сцене, где танцовщица выделывает такие па, что трусики-ниточки глубоко врезаются в ее упругий зад.

— Могу помочь тебе снять стресс. — Подмигивает Лола, обнимая губами трубку кальяна.

Я вижу, как на трубке остается след ее помады, и раздумываю над предложением. Два дня назад я предпочел ей блондинку, которую притащил с собой кто-то из парней. Но Лола не в обиде. В этом плане она выгодно отличается от других девчонок. Те склонны к истерии по поводу и без, вечно орут что-то про свои обманутые ожидания, про отношения. А вот она никогда не предъявляет на меня прав, и ей не нужно ничего обещать. Идеальная женщина.

— Ты очень напряжен. — Шепчет она, выдыхая дым мне в лицо.

Я отхлебываю пива и улыбаюсь ей. Мои брови приподнимаются, когда ее цепкие пальчики ныряют вниз — к моей ширинке. Девушка действует умело, и в низ моего живота быстро опускается ноющая тяжесть. Мы не размыкаем контакта глазами, и ей плевать, что парни могут увидеть, что она делает. Наверняка, ее это заводит не меньше, чем меня.

— Кто это там с Дашкой? — Спрашивает внезапно кто-то из парней. — Не твоя гаргулья?

— Ого, какая! — Присвистывает другой.

Я вынужден повернуться вслед за их взглядами.

— Она самая. — Выдыхаю удивленно.

Выпрямляюсь, чтобы лучше разглядеть. Сбрасываю с себя руку Лолы и закашливаюсь, не веря собственным глазам.

Они стоят на лестнице. Дашка опирается на поручень, качает в такт музыки головой. Ведьма стоит рядом. На ней красная юбка до колена — сидит в облипочку, не оставляя никакого простора для воображения. Черный топ с кружевом подчеркивает высокую грудь, а туфли-лодочки зрительно удлиняют стройные ноги. Она что-то пишет в блокноте, переговариваясь с Дашкой и время от времени бросая короткие взгляды в зал.

Ведьма смеется! Улыбается. Широко и искренне. Кокетливо отбрасывает мягкие темные волосы с лица. Наклоняется на поручень и, словно оценивая музыку, качает в такт головой. Пряди темных волос падают назад, приоткрываю тонкую, нежную шею. Волевой, но утонченный профиль, расслабленный взгляд, полуопущенные веки — кажется, она по-настоящему наслаждается песней.

И меня поражает то, что я вижу. И сердце — нет, перепуганное сердчишко переходит на какой-то сбивчивый, беспомощный, мать его, ритм!

— Ого, горячая штучка! — Смеется Воробей.

— Да? — Морщу лоб. — Разве?

— Познакомь нас, Тима. Давай! — Толкает меня Кензо. — Я бы за ней приударил!

— А я бы ее…

Моя самоуверенная улыбка гаснет. Не знаю почему, но мне хочется заткнуть их всех. Какого черта они все взбесились? Почему ржут и смотрят на нее голодными взглядами? Что они в ней такого нашли?

— Кхм-кхм. — Пытается привлечь мое внимание Лола.

Она ерзает на сидении, придвигается все ближе. Целует в шею, забирается на колени. А я смотрю на гаргулью, и мое сердце стучит как бешеное.

И Марта, вдруг тоже выхватив меня из толпы взглядом, настороженно застывает. Ее большие черные глаза распахиваются на секунду и… тут же гаснут. Она теряет интерес и устало отворачивается.

Я хватаю бутылку и припадаю к ней губами. Жадно пью.

— Ого! — Удивляется Лола, поглаживая твердую плоть под тканью моих джинсов.

Пульсация там бешеная. И лучше ей не прикасаться.

Но девушка елозит задницей, пытаясь распалить меня все сильнее. Вот только у нее ничего не выходит: мое сердце плавно замедляет ритм, а кровь постепенно остывает. На самом деле, все просто. Причиной моей эрекции была не Лола, и этот странный факт обескураживает меня еще сильнее, чем все, происходившее до этого.

8

Марта

Восьмой час. Мы с Дашей клубились до утра!

Конечно, не в привычном понимании этого слова. Но мы реально потратили всю ночь, чтобы объехать несколько самых крупных ночных заведений города. После того, как я тщательно исследовала устройство нашего клуба, оценила работу его коллектива, музыку, организацию работы с гостями, мне потребовалось сравнить полученную информацию с тем, как обстоят дела в других подобных заведениях.

Рискнула признаться в этом нашей управляющей и… не прогадала. Даша с удовольствием составила мне компанию в трудном деле: сопроводила, все рассказала и показала, а ее парень Ярослав со своим другом, тоже музыкантом, обеспечивали нам прикрытие — возили из клуба в клуб, охраняли от посягательств пьяных мужчин и обеспечивали хорошим настроением.

Если честно, это был мой лучший вечер за все последние годы! Да что там — за всю жизнь! Мы так много смеялись, с таким удовольствием наблюдали за разными шоу-программами, смотрели, как смешивают сложные коктейли, а потом пробовали их, что я даже отважилась немного потанцевать в конце.

Все Даша виновата — в ней столько задора, искренности, душевного тепла. Она будто вся нараспашку. А когда они вдвоем с Яриком, то беспрерывно шутят, и просто невозможно оставаться строгим руководителем или владельцем заведения рядом с ними. Хочешь, не хочешь, а становишься самой собой. Даже не той, которую ты выдумала в качестве ширмы для посторонних, а той, что живет где-то внутри тебя. Которая наконец-то вырвалась на волю и хочет все попробовать, хочет испить жизнь жадными глотками. Которая очень боится, но это не удерживает ее от того, чтобы не нырнуть в новую жизнь прямо с головой!

«Общайся, разговаривай, попробуй улыбнуться собеседнику, и увидишь, как это действует» — так моя психологиня советовала мне решать проблемы с моей социализацией. Прежде мне ее идеи казались до тошнотворного бесполезными, почти бредовыми. Ну, что она могла знать обо мне? О таких, как я? Как можно было решить мои проблемы, заговаривая с малознакомыми людьми и улыбаясь им?

Но Даша показалась мне такой доброй, безобидной, что вдруг захотелось открыться ей хотя бы ненадолго. И результат потряс меня до глубины души. Кто я такая? Что хорошего сделала, чтобы ко мне относились с таким теплом? Я ворвалась к ним, хамила, качала права. Но эта девушка словно забыла обо всем и… улыбалась мне. И делала она это искренне, просто потому что по-другому не умела.

И я рискнула. Улыбнулась ей в ответ, и что-то внутри меня будто ожило. Знаете, это как если бы засохшее дерево вдруг обросло молодой листвой, и на нем зацвели свежие цветы. Нет, речь не шла о том, чтобы расслабиться полностью и утратить бдительность, но даже выдохнуть немного и слегка повеселиться в их компании стало для меня чем-то вроде целебной повязки на загнивающие раны.

В последнем клубе, куда мы прибыли уже под утро, была особая атмосфера. Места совсем немного, все друг у друга на виду, танцпола, как такового нет, но все танцуют на любых свободных уголках пространства — в проходах между диванами, на лестнице, сидя за барной стойкой. И там не было привычной светомузыки, мелькающей огнями — просто мягкий, приглушенный свет, будто сидишь на кухне у старого друга.

И все так просто, так уютно. А среди посетителей почти не было пьяных или неадекватных, все были настроены мирно: тихонько болтали или покачивались в такт музыке, и это меня удивило больше всего. Возможно, поэтому мне и захотелось подвигаться, даже несмотря на то, что делать этого я не умею.

— Качай бедрами, — смеялась Даша.

И я послушно повторяла за ней.

— Руки, поднимай руки! — показывала она.

И я подражала ей, поднимая вверх ладони и будто пробуя воздух на ощупь.

Было странно, но мне нравилось. А когда к нам присоединились парни, стало еще веселее, потому что они прикалывались — вот, кто совершенно не умел танцевать, но ничуть не стеснялся! И нам с Дашей приходилось выдумывать все новые и новые забавные движения, чтобы не отставать от них.

Честно? Я не ожидала от себя. И до сих пор не могу точно описать своих чувств. Особенно того, что почувствовала, когда заметила симпатию со стороны Бори — друга Ярослава. Он танцевал рядом, придвигаясь все плотнее, и пусть в его взгляде не было ничего угрожающего — просто дружеская симпатия, но я инстинктивно напрягалась, не зная, как нормальные люди должны реагировать на такое, и что может последовать за этим дальше. А главное, не понимала, хотела ли я этого? Или боялась до смерти?

В любом случае, эта ночь стала для меня открытием во всех смыслах. Куча идей, десятки заметок и планов! Мне хотелось горы свернуть, потому что я вдруг поняла, в каком направлении должна их сворачивать. Именно поэтому, когда ребята отвезли меня домой, я настояла на том, чтобы Даша выспалась хотя бы до обеда, а сама переоделась и с воодушевлением рванула на байке в офис.

Паркуюсь на обычном месте, рядом — мотоцикл Левицкого. Это странно, потому что его хозяин вчера весело проводил время и не должен был так рано появиться на работе. Глушу мотор, снимаю шлем, закрепляю его на руле и смотрю вверх — на окна своего кабинета. Жалюзи опущены. Слезаю и наклоняю байк на стоящего рядом железного коня: другого выхода у меня нет, потому что подножка на моем все еще не прикручена.

Дергаю плечами, поправляя новый жакет, стряхиваю невидимые пылинки с черных брюк и любуюсь винного цвета лоферами на плоском каблучке, в которых отражаются солнечные лучи. Непривычно, но отражение в стекле витрин говорит, что мне очень даже идет мой новый прикид. Поэтому улыбаюсь и, с трудом подавив зевок, вхожу в здание с черного хода.

— Здравствуйте! — Приветствует меня охрана.

— Доброе утро! — Робко улыбаются сотрудники.

Приветствую их кивком головы и улыбаюсь в ответ. Иду по коридору, понимая, что недосып все-таки дает о себе знать — глаза слезятся, а мысли плавают словно где-то в тумане.

Откидываю волосы назад, гордо приподнимаю подбородок, готовясь к встрече с Левицким. Возможно, он и не думал смириться с новым положением дел, и нам предстоит новый виток противостояния? Кто знает? Но вдруг вынужденно замедляю шаг, слыша воркование и женский смех, доносящиеся откуда-то из коридора.

Едва я останавливаюсь, вижу, как открывается дверь моего кабинета. Оттуда, смеясь, выплывает брюнетка — та самая, что сидела вчера у Тима на коленях в клубе. Она наваливается на косяк рукой и дарит тому, кто находится в кабинете, долгий и глубокий поцелуй. С моей позиции я вижу только ее бесстыжий зад, едва прикрытый вульгарным платьем, и приподнятую ножку, облаченную в красную лодочку на тонкой шпильке.

А вот и мужская рука — она выныривает из-за двери, чтобы по-хозяйски прихватить ее за задницу. Они смеются. А я морщусь, слыша, как он говорит ей развратные мерзости. Это его голос — такой низкий, хрипловатый и густой, точно крепкий кофе. У меня от него мурашки бегут по всему телу. Видимо, девушка чувствует то же самое, потому что противно хихикает в ответ.

Хлопает дверь, и она поворачивается.

— Ой, — наигранно удивляется брюнетка. Поправляет волосы и пальцами стирает с пространства около губ следы его поцелуев. — Здрасьте. — Не скрывая презрения бросает мне, проходя мимо.

По дороге продолжает поправлять теперь уже свои буфера, которые, будто перезрелые грейпфруты, сильно натягивают собой ткань платья. А я с недоумением гляжу ей вслед, отчаянно хлопая ресницами.

Они что там… Фу-у-у!

Решительно подхожу к кабинету, дергаю дверь, но та заперта. Настойчиво стучу, и она распахивается:

— Пришла за добавкой? — Улыбается Тим.

Но видит меня, и улыбка сытого кота, налакавшегося сметаны, тут же покидает его помятое лицо.

— А, это ты…

— Что, веселая ночка выдалась? — Качаю головой я.

И прохожу внутрь. В помещении нечем дышать: слишком высока концентрация запаха женских духов и его одеколона.

— У меня да. — Многозначительно говорит Тим, не сводя с меня взгляда.

Он не спеша застегивает пуговицы на рубашке, а я бросаюсь к окну, чтобы поднять жалюзи и пошире распахнуть створки. Утренний воздух просто обязан очистить стены кабинета от этой мерзости. Шумно выдохнув, оборачиваюсь и понимаю, куда этот тип только что пялился — на мой зад! Справедливости ради надо заметить, что Левицкий и не пытается этого скрыть: медленно скользит взглядом по моей фигуре и, хмыкнув, останавливается на лице.

— А где стремные штаны? Где вчерашние штиблеты? — Кривится он.

— У тебя помада. — Холодно говорю я. — На подбородке, шее и воротнике рубашки. Лучше бы тебе съездить домой и привести себя в порядок. — Обвожу взглядом кабинет, отыскивая признаки имевших место здесь любовных утех, но, слава богу, ничего не нахожу. — Или ты передумал и решил продать мне свою долю?

— Ну, уж нет, Пупсик. — Скалится парень, стирая тыльной стороной ладони следы красной помады с кожи.

— Пупсиком будешь свою подстилку называть, — говорю я, проходя к столу, — а меня, пожалуйста, по имени-отчеству.

— Ох, ну, конечно же. — Язвит он. — Как прикажете.

Тим

— И еще я просила не заниматься амурными делами на рабочем месте. — Продолжает возмущаться она, выкладывая на стол свой блокнот.

— Ты про Лолу? — Ухмыляюсь я. — У нас с ней не амурные дела, ни в коем случае. Она просто отсосала мне, так, по-дружески.

Я вижу, как вспыхивают ее щеки. Красные, немного припухшие веки вздрагивают, а длинные черные ресницы трепещут, точно крылья бабочки. Девушка смущенно опускает взгляд на бумаги и только потом уже оскорбленно бормочет:

— Какая гадость…

— Почему же? Мне понравилось. Она квалифицированный специалист в этой области.

Девушка брезгливо морщит губы. А меня это почему-то заводит. Мне нравится, как она злится. И нравится доводить ее до этого состояния.

— Ты имеешь что-то против оральных удовольствий, гаргулья? — Смеюсь я. — Вот уж не думал, что такая куколка окажется ханжой и моралисткой! — Она не смотрит на меня, поэтому я, ощущая превосходство, подхожу ближе. — Эй, чего глаза опустила? — Сажусь на край ее стола и наклоняюсь. — А, может, ты девственница?

Она сталкивает меня со стола одним резким толчком. Ее щеки пылают, а губы дрожат:

— Отойди от меня! — Дышит тяжело и шумно, ее грудь высоко вздымается на вдохе. — Я не ясно сказала, когда просила не водить сюда своих шлюх?! Это рабочий кабинет, а не бордель!

— О-па… — Поднимаю руки и делаю пару шагов назад. — Что, правда, девственница?

— Пошел ты. — Она садится в кресло и берет шариковую ручку. Сжимает ее крепко, и кожа на ее пальцах белеет. Кажется, что-то из моих слов задело девушку не на шутку. Только вот что? Пока я размышляю, Марта открывает блокнот и тупо пялится на записи, а на ее лице тем временем расплываются красные пятна. — Попробуй еще раз поговорить со мной, как с одной из своих распутных девок, и не досчитаешься пары зубов.

Она говорит это так спокойно и холодно, что я невольно начинаю верить, что это не пустые слова, и на всякий случай делаю еще шаг назад.

— Хорошо. Хочешь, я буду с тобой ласковым? Если у тебя никогда не было мужчины, то могло накопиться много напряжения, отсюда и негатив. Тебе нужно дать ему выход, иначе, сама знаешь — нервы, болячки всякие.

Марта поднимает на меня взгляд и режет им мое лицо, будто лазером. Я физически ощущаю ее ненависть, чувствую ее каждой клеточкой кожи, но все равно не отказался бы попробовать на вкус. Вдруг она сладкая? Ее сочные пухлые губы не могут быть другими — они словно созданы для поцелуев. Даже когда она их вот так поджимает — они идеальны.

— Ты можешь помолчать хотя бы минуту, клоун?

Ух! А если с этих губ будут слетать грязные словечки, я кончу, даже не разогнавшись.

— У тебя ночка, что ли, не удалась? — Спрашиваю, падая на диван и вытягивая ноги. — Глазищи вон какие красные. Хочешь, поспи, а я тут покараулю, чтобы тебе никто не помешал. Могу прилечь рядом.

Девушка напряженно всматривается в мое лицо, а затем говорит:

— Ты же знаешь, что ты отвратителен? Или, правда, думаешь, что вот эти все обезьяньи ужимки должны сработать с девушками?

— Вообще-то они работают. — Разваливаюсь поудобнее.

— Значит, тебе попадаются одни идиотки. — Она делает серьезное лицо и опускает взгляд на блокнот. — Насчет этой ночи. Я объехала несколько клубов, провела сравнительный анализ и готова обсудить с тобой новую концепцию развития.

Закидываю ногу на ногу и смеюсь:

— Ну, давай, удиви меня!

Девушка выпрямляется, делает какую-то пометку в блокноте, а затем задумчиво прикусывает кончик ручки. От этого невинного зрелища у меня в штанах начинается настоящее восстание. Интересно, она знает, как это действует на мужчин, или делает это непреднамеренно?

— Клуб для богачей. — Марта зачеркивает что-то, а затем обращает взор на меня. — Хм. Ты выбрал ориентацию на элиту. На золотую молодежь? Я понимаю, что это твое естественное желание покрасоваться перед друзьями. Но богачей мало, они жадные, и часто все хотят бесплатно. Если ты хочешь зарабатывать, и если планируешь увидеть прибыль, то тебе придется спрятать свои понты себе в задницу, Тим.

Внутри меня растет возмущение. Я спускаю ногу вниз и наклоняюсь вперед.

— Хочешь сделать из моего клуба рюмочную для быдлоты?

— Нет. — Она пожимает плечами. — Мы сделаем ставку на доступность. К нам пойдут студенты. Да, средний чек у них будет невелик, ведь они могут позволить себе потратить в клубе от пятиста рублей до пары тысяч, но за счет максимального потока можно будет вывести прибыль на четыре-пять миллионов в месяц.

— Бред! — Отмахиваюсь я.

— И, пожалуй, придется изменить название с «IDOL» на что-то менее пафосное.

— Черта с два! — Отплевываюсь от ее предложения и показываю жест, в котором зажимаю запястье одной руки в локтевом сгибе другой.

— Мы значительно упростим наш дресс-код. — Продолжает издеваться девица. — Нужно обговорить это с охраной. Мы вчера пообщались, и я поняла, что они ни черта не разбираются в том, чем отличается приличный внешний вид от всего остального.

— Сама-то разбираешься? Если бы разбиралась, не ходила бы в своих чунях!

— Мы не выплывем на одних твоих мажориках, Тим. Это путь в никуда. Я вчера детально изучила этот вопрос. Все, кто ориентировался только на один тип или класс гостей, прогорели. Вспомни хотя бы гей-клубы «Дельфин» и «Банан» — они не выползли на одних только геях. И нам тоже нужна более широкая аудитория. Да, у нас есть «The Diverse», но, возможно, придется приглашать кого-то из зарубежников хотя бы раз в месяц. Да, это дорого, но, в конце концов, у нас будут очереди на входе.

— Это единственная здравая идея. — Цежу сквозь зубы я.

— У меня еще много таких. — Она прокашливается, скользя пальчиком по своим записям. — Нам нужно больше приват-комнат для стриптиза, это всегда большие деньги. Организуем рекламу, найдем грамотного арт-директора, потому что на Даше сейчас и так много обязанностей, а из-за этого страдает ресторан, к руководству которым у меня, к слову, гораздо меньше замечаний.

— А платить всей этой братии кто будет?

— Сократим расходы. — Разводит руками Марта. — И вот еще. Клуб работает три-четыре дня в неделю. Чтобы помещение не простаивало впустую в остальные дни, нужно сдавать его под деловые встречи, ужины, устроить что-то вроде закрытого кино-клуба с кино-проектором или организовать уроки танцев. Над этим я еще подумаю… И теперь самое главное: клуб никогда не станет оригинальным местом, если там крутят дешевую попсу. Нужно выбрать какое-то модное направление, которое обеспечит нам постоянный приток гостей. Тут мне нужно будет посоветоваться еще с кем-то… потому что есть и прямо противоположные идеи…

— У нас все нормально с музыкой. — Устало откидываюсь на спинку дивана.

У меня уже мозг клинит от ее болтовни.

— Было еще одно предложение. По поводу тематических вечеринок в разных направлениях. Есть несколько специалистов, которые много лет успешно проводят что-то вроде дискотеки девяностых…

— Что?! — Я подскакиваю на диване. — Не-е-ет! Только не в моем клубе! Я не хочу видеть у себя в «IDOL» старых пердунов! Делай, что хочешь, убивай меня, но этого я не позволю!

— Не знаю. — Прочищает горло она, опять что-то помечая у себя в блокноте. — Мне нужно проконсультироваться с теми, кто имеет такой опыт. Если это направление прибыльное, то почему бы и нет?

— Только через мой труп!

— Я не против. Труп так труп.

Бью себя с размаху по голове и рычу. Все-таки придется придушить девицу, пока ее куриные мозги не выдали еще с десяток вот таких «гениальных» идей!

9

Марта

Звонки, переговоры, куча перелопаченной информации. Я чувствую себя уставшей, меня сильно клонит в сон. Ставлю локти на стол и окунаю лицо в ладони. Медленно выдыхаю.

А что будет, если я немного прикорну, положив голову на стол? Все равно мой противник мирно спит, развалившись на диване напротив.

Выпрямляюсь и бросаю на него взгляд. Дрыхнет.

Он столько ворчал, хамил, перечил мне и посылал меня подальше, что сам устал. Положил затылок на подлокотник дивана и отрубился прямо на середине фразы.

Приподнимаюсь в кресле и рассматриваю его внимательнее. Лежит. Руки за головой, ноги вытянуты и сложены друг на друга. Будто задумался о чем-то. Но он спит. Это совершенно точно. Дышит размеренно и не реагирует, даже если позвать его.

— Эй. Тим.

Ноль эмоций.

Я откатываюсь на стуле немного правее и наблюдаю теперь уже за его лицом. На нем умиротворение. Красивой формы губы заметно искусаны посередине, видимо, сильно нервничал в последние дни. Теперь, когда его рот недвижим и не изрыгает десятки проклятий в мою сторону, он кажется почти совершенным. И я впервые рассматриваю его детально и, не боясь, что меня застукают за этим делом.

Его веки подрагивают — очевидно, ему снится что-то. Рядом с левым уголком рта просматривается маленькая ямочка — та самая, что проявляется четко, если он дерзко ухмыляется. Но сейчас она кажется по-детски милой, и по ней почему-то очень хочется провести пальцем.

Разумеется, я этого не делаю. Скольжу взглядом по его лицу, по густым коротким волосам цвета жженой карамели, по гладкой коже, на щеках затемненной пробивающейся щетиной, спускаюсь ниже — к сильным рукам, которые умеют хватать грубо и больно. И вдруг задумываюсь: способны ли они на нежность? На ласку, в существование которой я почти уже не верю.

Мое тело застывает, но мне все еще хочется прикоснуться к парню. Он — чудовище. Определенно. Но я — еще большее чудовище, чем он сам. И это пугает. Я смотрю на него. Смотрю долго. Разглядываю каждую черточку, сканирую взглядом каждый миллиметр кожи, и со мной происходят какие-то странные метаморфозы.

Мне жутко холодно, но при этом жарко. Так горячо, будто раскаленная сталь медленно пробирается по венам. Это что-то похожее на голод, только исходящее не из желудка. Оно гораздо ниже, и такого я раньше не испытывала. Это интерес, это желание. Оно ширится, растет, захватывает все тело, заставляя кожу покрываться мурашками, и отдается покалыванием в кончиках пальцев и незнакомой тяжестью в низу живота.

Когда я понимаю, что это возбуждение, мне вдруг становится очень мерзко от себя самой. И страшно. Я откатываюсь назад и закрываю лицо руками. Но вместо того, чтобы забыть о своем позоре, я упрямо вижу блуждающие по мне руки Тима, представляю на себе тяжесть его тела, медленно, точно в глубокую пропасть, окунаюсь в его запах. И жар с силой ударяет мне в лицо, душит, заставляет хватать ртом воздух и с ужасом понимать, что мне отвратительны и одновременно приятны подобные мысли.

Я представляю, как это будет. Понравится ли оно мне, если случится? Как это вообще бывает у нормальных людей? Как они это делают? Что чувствуют? И что это такое — хотеть другого человека…

Я убираю руки и ожесточенно тру лоб. Мне стыдно. Противно. Хочется провалиться сквозь землю!

Я включаю музыку на компьютере, но парень не реагирует. Мне срочно требуется, чтобы он убрался подальше, и я делаю громче. Но он лишь дергает плечом пару раз, продолжая сладко спать.

Я встаю и хожу туда-сюда по комнате. Выхожу, беру кофе на кухне, возвращаюсь и пью. Мелкими глотками, быстро, давясь и обжигая гортань. Смотрю на него. Меня тошнит от тех мыслей, что лезут в голову. На глаза накатываются слезы. Я открываю окно шире и любуюсь, как солнечные лучики пляшут по его лицу. Но он не реагирует. Что со мной? Я смеюсь. Я — шизанутая, поехавшая, сумасшедшая! Меня плющит от собственных мыслей.

И если бы не видео-звонок в скайпе, внезапно прервавший мои раздумья, кто знает, в какую сторону поехала бы дальше моя крыша.

— Добрый день! — Вежливо улыбаюсь я, принимая звонок.

Молодой человек поворачивает камеру так, чтобы его лучше было видно.

— Здравствуйте. Марта?

— Да. — Киваю я.

— Меня зовут Арсений. Мне передали, что вы просили связаться с вами.

— Да, мне дали ваши координаты, и рекомендовали вас…

Я не успеваю договорить фразу, потому что лежащий на диване Тим вдруг разражается громким храпом:

— Хыр-р-р-р!

— Рекомендовали вас… — теряюсь я, подбирая слова.

На лице молодого человека написано недоумение. Он хмурит лоб, придвигаясь к камере. Явно не понимает, что это был за звук: то ли это я беспардонно испортила воздух, то ли где-то возле меня пасется несколько взрослых кабанов.

— Хыр-р-р!!!

Но здесь всего лишь один оборзевший кабан. И дернуло же меня отвечать на звонок при нем! Я краснею.

— Мне рекомендовали вас как человека, профессионально организующего тематические вечеринки, — улыбаюсь виновато.

— Хра-а-а-а! — С шумом вдыхает воздух Левицкий и еще громче выдыхает. — Хыр-р-р!

Я втягиваю голову в плечи. Вот бы мне двухметровую палочку, чтобы, как следует, его потыкать в бок.

— Марта, я не очень хорошо вас слышу… — Беспокоится мой собеседник.

— Да, простите, тут… в соседнем офисе идет ремонт.

— Хр-р-р-р!

Я улыбаюсь:

— Дрелью работают…

— Тогда, может, нам лучше лично встретиться?

— Да, так было бы лучше, — киваю я.

— Хра-а-а-а!!!

— А где?

— Завтра у меня несколько встреч в полдень. — Парень смотрит в свое расписание. — Давайте встретимся в час дня в кафе…

— Хыр-р-р-р!

— Хорошо. — Я записываю. — Спасибо большое!

— Договорились. — Морщится собеседник. — До завтра…

— Всего доброго! — Сбрасываю звонок и откидываюсь на спинку кресла. — Вот же засада… Ну, почему надо было храпеть, как племенной хряк, именно когда я решила поговорить с возможным будущим партнером?

— Потому что не нужно ничего делать за моей спиной, Киса! — Хрипловатым голосом отзывается Тим.

Я замираю в неожиданности.

— Так ты не спишь! Ты специально!

Он ворочается:

— Я не сплю, я за тобой наблюдаю.

— Хорошо. — Мне требуется пара секунд, чтобы перевести дыхание. — Давай будем решать такие вопросы сообща. — Я откатываюсь на стуле, чтобы видеть его лицо. Но глаза парня по-прежнему закрыты. — Сходим завтра вместе на встречу, просто послушаем, что он скажет. Ладно?

— Про дискотеку девяностых? — Уголки его рта неприязненно кривятся.

— И про нее тоже.

— Хорошо. Только уговор: слушаем твоего чувака, но решение принимаем вдвоем. Даже если подеремся.

— Идет.

Его веки расслаблены. Кажется, парень снова проваливается в сон. Я уже не жду от него никаких реплик, когда он вдруг произносит:

— Поедем вместе. Завтра в половину первого. На моей машине.

У меня перехватывает дыхание. Он меня повезет? На своей машине? У него и машина есть? Что, впрочем, неудивительно — он ведь мажорище. Но вот это его «поедем вместе»… от него у меня почему-то замирает сердце…

* * *

Сделав все важные дела, решив вопросы с сотрудниками ресторана, я возвращаюсь к себе в кабинет. Левицкого уже нет на месте, диван пуст. Не знаю зачем, но прикладываю ладонь к обивке — она уже холодная. Значит, ушел, и давно.

Выглядываю в окно: мой мотоцикл лежит на асфальте. Вот жук! Мог бы и прислонить к стене. Надеюсь, хотя бы положил, а не с силой швырнул его.

Снимаю трубку, звоню охране:

— Вадик, будь добр, сходи, подними, пожалуйста, мой байк. Сейчас я выйду.

Спускаюсь, благодарю охранника, осматриваю корпус своего мотоцикла. Целый. Левицкий хоть и в своем репертуаре, но почему-то решил в этот раз проявить ко мне благосклонность. И на том спасибо. Сажусь на железного коня, завожу, надеваю шлем. Машу на прощание Вадику и срываю байк с места.

Впервые еду не слишком быстро. Обращаю внимание на витрины магазинов, цветочные клумбы, гуляющую по тротуарам молодежь. Город дышит летним теплом, и я немного приоткрываю стекло, чтобы тоже вдохнуть прохладного воздуха, на скорости врезающегося в мой шлем.

Я первый раз в жизни еду так, будто за мной никто не гонится. Не пытаюсь убежать от себя и своих демонов. Мне почти хорошо.

— Ты знаешь. — Говорю я позже, усаживаясь на кресло напротив кровати и скользя взглядом по лежащему на ней человеку. — Сегодня я первый раз за все время целых полдня не вспоминала о тебе. Просто забыла о твоем существовании. Это прогресс.

Я склоняю голову набок и смотрю на него. Его мутные светло-голубые глаза впиваются в мое лицо острыми иглами. Представляю, что бы он сделал, если бы мог двигаться. Выдерживаю этот взгляд. Болезненно улыбаюсь, словно бросая ему вызов. Зная, как сильно его это бесит.

Я откидываюсь на спинку кресла — как делаю это каждую ночь, но не закрываю своих глаз. Продолжаю смотреть на него. Интересно, когда-нибудь я смогу спать в любой другой комнате дома?

Прежде не получалось, и дело даже не в кошмарах, преследующих меня, где бы я не устроилась — на полу в гостиной или на диване у камина. Дело в том, что я просто не могу уснуть, боясь, что снова услышу его шаги.

До сегодняшнего дня я спала только так — лицом к его лицу, сидя напротив в кресле. Готовая проснуться от малейшего шороха. Но теперь я чувствую в себе новые силы. Поэтому встаю и сажусь на пол, наклоняясь спиной на кровать. Его рука недвижима, но она находится где-то недалеко от моего затылка. Сначала по спине бежит холодный пот, но минут через пять я привыкаю.

Ощущение того, что сзади притаилась готовая к броску ядовитая кобра остается, но усилием воли заставляю себя перетерпеть его. Почти прикасаюсь к собственным страхам и слышу, как трещит от ужаса мое тело. Как кровь стынет в жилах. И терплю. Терплю. Терплю.

— Ты же понимаешь… — говорю я тихим, надтреснутым голосом, глядя куда-то в стену. — Понимаешь, что никогда больше не встанешь с этой постели, да? Что никогда не выйдешь отсюда живым…

Он молчит, но понимает, конечно. Знает, что я делаю и зачем. Помнит, какая я умная девочка. Ведь он сам меня однажды выбрал.

* * *

Утром я уточняю, все ли в силе насчет нашей встречи. Тим подтверждает. Он выглядит спокойным и искренним. Ничто не настораживает меня в его любезности.

Но уже через пару часов я смотрю на часы: половина первого, а его все нет. Набираю его номер, не отвечает. Спускаюсь вниз, спрашиваю у охраны. «Должен быть где-то здесь. Не видели, чтобы он уходил». Набираю Левицкого еще раз. Бесполезно.

«Не оказаться бы в пробке, движение сейчас довольно интенсивное». Возвращаюсь в кабинет. Его нигде не видно. Надо было спросить, на какой машине он подъедет.

Иду к Даше.

— Даш?

— Да? — Улыбается девушка.

— Я забыла спросить. А у Тима какая машина?

— У Тима? — Удивляется она. — Пока никакая. Тут была одна неприятная история… — Мнется девушка.

— Да говори уже, — прошу я, чувствуя неладное.

— В общем, прошлое у него ведь не самое радужное. Они с одним парнем тачки угоняли, и Тим получил срок. Правда, его почти сразу выпустили… — Девушка прикусывает заусенец на пальце. — Ну, и… последний его автомобиль тоже недавно пришлось вернуть владельцу…

— Он что делал? — У меня кружится голова.

— Тачки угонял.

— В смысле… воровал?!

— Ага.

— Что, такая потребность в деньгах была?

— Да нет. Это… по дурости. От скуки. Да. — Даша виновато пожимает плечами. — В общем, он пока взял мотоцикл Ярика, пока не купит себе что-нибудь…

— Ясно! — Разворачиваюсь я.

— А что случилось?

— Ничего!

Фурией влетаю в свой кабинет, беру телефон, документы, решительно спускаюсь на улицу. Подхожу к своему байку и… застываю от увиденного. Он лежит на боку, а колесо спущено! Наклоняюсь, осматриваю. Да этот упырь мне шину проткнул! Вот же…

— Вадик! Никита! — Врываюсь обратно в здание. — Вызовите мне такси! Пожалуйста!

Бросаю взгляд на часы. «Вот, значит, ты что задумал, негодяй-байкер-ловелас-хам-храпун!»

Через пятнадцать минут я уже трясусь в такси, которым управляет какой-то перепуганный Турсунбек, не знающий дороги и не умеющий пользоваться навигатором. Повезло, так повезло! По-другому не скажешь!

Открываю окно, читаю вывески на зданиях, пытаюсь отыскать нужное. Турсунбек сигналит кому-то, орет что-то на киргизском. Шикарно — теперь мы стоим в пробке.

— Спасибо, я дальше сама. — Бросаю ему несколько купюр и выпрыгиваю из машины.

Как дикий сайгак несусь по улице, отыскивая нужное здание. Минуты капают, я потею. Влажные от пота волосы растрепались и противно липнут к шее. Бегу, не забывая материть подонка Левицкого. И облегченно выдыхаю, заметив нужную вывеску. Врываюсь в кафе и ищу глазами знакомые лица.

— Киса! — Машет мне рукой этот долбоящер.

Специалиста по проведению тематических вечеринок рядом с ним нет. Он один. Левицкий сидит за столиком, с довольным видом поигрывая зажатой во рту зубочисткой.

— Нехорошо опаздывать, — улыбается Тим, когда я подхожу ближе.

Мне хочется огреть его по голове хоть чем-нибудь, но все присутствующие пялятся на меня, всклокоченную и пытающуюся отдышаться.

— Какого черта?! — Цежу я, устало опускаясь на стул рядом с ним.

— Ух, тебе бы остыть, детка. — Жалостливо качает он головой. — Хочешь мороженку?

— Какую мороженку? Ты меня обманул! Где Арсений?

— Арсений? — Будто пытается вспомнить парень. — А, он уже ушел.

— Как ушел… — Мои плечи опускаются.

— Так. Взял и ушел. Мы с ним все обсудили, и я отпустил его. Жаль, конечно, что ты все пропустила. Было интересно. — Тим разводит руками и улыбается. — Ты же не злишься, детка? Нет?

10

Марта

Я подбираюсь, готовлюсь к прыжку — единственное мое желание сейчас это метнуться и вогнать чертову зубочистку ему в глотку. Но что-то внутри щелкает, и приходит понимание: сколько этого засранца не лупи, ничего не изменится. Нужна смена тактики.

— Нет, не злюсь. — Говорю я небрежно.

Поднимаю руку и подзываю официанта. С рваным вдохом втягиваю в легкие побольше воздуха и, стараясь казаться спокойной и отстраненной, на выдохе наговариваю целый заказище, включающийся в себя первое, второе и обязательный «компот».

— Проголодалась? — Спрашивает Левицкий, доставая изо рта зубочистку.

Кажется, он собирался уходить, но теперь почему-то медлит. Очевидно, перемены в моем настроении его насторожили.

— Да. Я ведь пришла пообедать. — Легким движением головы отбрасываю волосы с лица.

Сажусь удобнее, складываю ногу на ногу и возвращаю ему его ухмылку. Мы сверлим друг друга взглядами, и ни один из нас не хочет уступить. Официант приносит кофе. Мое сердце стучит как сумасшедшее, и усмирять дыхание получается с трудом. Секунды плавятся в летней духоте, и, наконец, я решаю прервать битву взглядов. Рука почти не дрожит, когда я беру чашку с кофе и подношу ко рту.

— Давай, расскажи. — Говорю, сделав небольшой глоток. Ставлю чашку на блюдце и потягиваюсь, как кошечка, с удовольствием отмечая, что он завороженно наблюдает за каждым моим движением. — Зачем ты все это проделал, умник?

Уверенность в себе стирается с его лица вслед за радостью от победы.

— Я не допущу, чтобы в моем клубе ставили пенсионерские шлягеры. — Сообщает Тим, расстегивая верхнюю пуговицу на рубашке.

Неосознанно впиваюсь взглядом в его грудь, на которой виднеются редкие завитушки почти бесцветных волос.

— Мы могли бы обсудить это нормально. — Беру ложечку, медленно помешиваю кофе.

Парень сглатывает, следя за моей рукой.

— Нет, не могли… — Его взгляд уходит в сторону, затем перемещается на мое лицо. — Я сразу сказал, что категорически против.

— А если я все равно сделаю по-своему?

К нам подходит официант, ставит на столик крем-суп и жаркое. Я лениво придвигаю к себе одну из тарелок.

— Тогда мы оба останемся без бизнеса.

— Потому, что ты будешь делать мне все назло?

— Потому, что мы прогорим! — Восклицает он, легонько ударяя ладонью по столу.

Не обращая внимания на его выпад, умиротворенно пробую крем-суп. Затем поднимаю глаза на Тима и смотрю так, будто прослушала то, что он только что говорил.

— Черт! — парень ерзает на стуле. Придвигается ближе и тихо произносит: — Я не знаю, чего хочет твой папочка, и на хрена он тебя прислал, но так просто я не сдамся. Учти это.

— О, да, я понимаю… — Прижимаю к губам салфетку.

— И не позволю каким-то там колхозникам играть в моем клубе «И целуй меня везде, восемнадцать мне уже»! «IDOL» — приличное заведение!

— Ты, придурок, — не выдерживаю я, сминая пальцами салфетку, — мы просто могли выслушать, что скажет нам специалист! Вместо этого ты решил поступить как детсадовец! Обманул меня, примчался сюда, свернул переговоры. И ты думаешь, что теперь я стану с тобой договариваться? Черта с два!

— Да мне плевать!

— Заметно. — Бросаю я, качая головой. — Пора уже включать мозги, Тимошка. Давай-давай, раскочегаривайся. Самое время взрослеть.

— Как ты меня назвала? — Он кладет ладони на стол, будто собираясь его перевернуть.

Вместо ответа на его вопрос, я смеряю его взглядом, а затем снисходительно сообщаю:

— Даже несмотря на твою истерику, я готова дать тебе второй шанс. Давай договариваться.

Он скрежещет зубами, но все же убирает руки и наклоняется вперед.

— Никаких пенсионерских дискотек! — Ставит мне ультиматум.

— Хорошо. — Уступаю я. — Но мажорский клуб все равно превращается в доступный.

— Ладно. Пусть. — Говорит он задумчиво.

Все еще размышляет: проиграл мне или нет?

— Но больше никакой самодеятельности! Только попробуй сделать что-то и не поставить меня в известность! — Добавляет Тим.

Он так похож сейчас на капризного ребенка, выторговавшего себе кулек конфет и новую игрушку, что я невольно умиляюсь.

— И ты тоже. — Улыбаюсь я ехидно. — Любое действие за моей спиной будет расценено как разрыв нашего соглашения.

— Идет! — Парень довольно вскакивает.

Я отодвигаю суп и придвигаю жаркое. Пахнет вкусно.

— Не спеши. — Говорю голосом крестного отца. — Вопрос номер два.

— Чего тебе еще? — Оборачивается Тим.

Я жду. Неспешно подцепляю вилкой кусочки мяса и овощей и отправляю в рот. Жую. Дожидаюсь, когда парень, прорычав с досады, подойдет обратно, сядет и уставится на меня. И только потом любезно интересуюсь:

— А зачем нужно было прокалывать мне колесо?

Левицкий с довольным видом взмахивает руками:

— Импровизация!

— А-а-а… — Я поднимаю большой палец вверх. — Похвально. Ну, тогда ты с таким же энтузиазмом накачаешь его и скатаешься в шиномонтажку.

Он нахмуривается:

— Не маленькая, сама сделаешь.

— Ну, и отлично. — Тихо выдыхаю я. — Похоже, наше соглашение умерло, так и не вступив в силу.

Парень сузил глаза, сжал челюсти — видимо, хотел выругаться, но сдержался.

— Ты нарываешься, Гаргулья… — шепчет он.

— Ну, же. Будь мужчиной, Левицкий. — С улыбкой отправляю в рот еще кусочек жаркого и облизываю губы. — Убери, где нагадил.

— Ты…

— Почини мое колесо! — Твердо.

Его кадык дергается.

— Ладно…

Он встает.

— Подожди! — Останавливаю его.

— Что еще? — Недовольно.

Беру сумочку и достаю из нее подножку. Кладу прямо на стол перед ним:

— Прикрути ее на место, пожалуйста. Раз уж все равно собрался…

— Аргх… — Рычит он, подхватывая деталь со стола.

— До встречи на работе! — Ласково пою я, глядя, как он удаляется.

Слежу за уверенной походкой, скольжу глазами по крепким плечам, широкой спине, задерживаюсь немного дольше положенного на упругой заднице и цокаю языком.

«Да-а-а… Ужасно бесячий, но породистый. Понятно, почему ему девки сами на шею вешаются».

Не успеваю я отвернуться, как он ловит меня с поличным — оборачивается у самого выхода и сводит брови на переносице. Этот жест должен означать что-то вроде «как же я тебя ненавижу!», но я уже улыбаюсь своим фирменным «так тебе и надо», и парень отворачивается, удаляясь прочь.

Пусть идет, пока не передумал.

Отодвигаю от себя тарелку и прошу счет. Массирую пальцами виски. «Как же с тобой тяжело, Левицкий. И как же интересно. Нужно будет раскопать о тебе что-нибудь. Должны же быть у самовлюбленного плейбоя хоть какие-то слабые места?»

* * *

Когда я возвращаюсь в офис, Тима нигде нет. Моего мотоцикла тоже. Ключ от него, который оставался у охранников, Левицкий забрал.

Уже через пару минут работа поглощает меня с головой. Мы обсуждаем с Дашей необходимость установить камеры в зале, на кухне ресторана и на улице, куда выходят курить сотрудники. Нет, я не против, чтобы они это делали, но, когда в ресторане полная посадка, это вызывает только лишние проблемы.

Мы решаем вопрос с уличной вывеской, которую все забывают включать, когда наступают сумерки. Даша говорит, что Тим давно предлагал поставить ее на таймер, и я с удивлением ставлю Левицкому мысленный плюсик за сообразительность.

Вместе с Дашей мы составляем рекламный план по обоим заведениям. Уже вечер, но Тим все не появляется. Телефон не доступен.

Мы решаем вести инстаграм аккаунты ресторана и клуба. Обговариваем эти идеи, досконально и детально прописываем задачи. Смеемся, едим, работаем дальше. Спорим, кому можно доверить интернет-продвижение. Даша предлагает посоветоваться с Левицким, но его все еще нет.

Изучаем отзывы на наш ресторан в TripAdvisor. Отвечаем на комментарии, записываем недочеты, делаем выводы.

Отпускаю Дашу домой, вызываю к себе шеф-повара и бармена. Обещаю им повышение зарплаты, но напоминаю, что именно на их совести лежит закупка продуктов и алкоголя к выходным. Нехорошо, когда некоторые пункты меню в самый неподходящий момент оказываются «на стопе».

Ресторан закрывается, повара и официанты собираются домой. Иду в помещение клуба, чтобы еще раз осмотреть фронт работ. Делаю пометки в блокноте: что можно оставить без изменений, над чем следует потрудиться. Решаю, что можно обрадовать Левицкого тем, что глобально ничего не изменится. Мы оставим все, как было, лишь поменяем концепцию.

Выключаю свет и интересуюсь у охраны, не было ли Тима.

— Вот только приехал. — Сообщает Никита.

Выхожу на улицу. Вижу, как небо затягивают темные тучи. Неприятно веет вечерней прохладой. Делаю несколько шагов и останавливаюсь. Мой байк стоит у края тротуара. Подножка на месте, с шинами порядок, только вот грязный он весь — в брызгах глины, в пыли.

Где же Тим на нем гонял?

Осмотрев мотоцикл, возвращаюсь в здание. Нужно забрать ключи, сказать ему спасибо. Понимаю, что после всех его выкрутасов имею полное право не делать этого, но мне почему-то хочется увидеть Левицкого. Заодно поделиться с ним мыслями по поводу клуба.

Прохожу по пустым коридорам, вхожу в кабинет. Пусто. Иду, прислушиваясь к звукам, но в такой час большинство сотрудников уже разошлись по домам. Открываю незакрытые двери служебных помещений, но не нахожу никого. Заглядываю в клуб — тишина. Отправляюсь в кухню. Над столами темно, лампы не горят, и я их не включаю — хватает света из коридора.

Хочу уйти, но вдруг останавливаюсь. Прислушиваюсь к звукам, доносящимся из-за двери раздевалки для сотрудников кухни. Вхожу туда, щелкаю выключателем. Пусто. На дверцах некоторых шкафчиков небрежно навешана форма и другая одежда, но из персонала уже никого нет. И все же я слышу какой-то шум. Откуда?

Заворачиваю за угол, где притаилась еще одна дверь. Даша что-то говорила, что здесь что-то вроде крохотной душевой для работников или…

Пока я вспоминаю, что же там находится, мои пальцы уже дергают ручку на себя. Дверь распахивается слишком широко, чтобы можно было убраться отсюда незамеченной, и я замираю, не в силах отвести глаз от того, что вижу.

Тим без одежды. Он стоит в душевой, и сверху на него сплошным потоком льется вода. У него роскошное тело — крепкое, жилистое. Оно гораздо красивее, чем я могла бы представить. Твердый, плоский живот, а ноги будто каменные. Ярко очерченные мышцы на груди и руках плавно перекатываются под кожей от каждого движения.

Я так бесцеремонно пялюсь на него, что забываю о том, что мне здесь совсем не место. Но вот Левицкий трясет головой, стряхивая капли с лица, и неожиданно открывает глаза. Он смотрит, и мне бы бежать, но теперь я вижу его всего — в смысле, полностью! И меня буквально парализует от паники.

С нечеловеческим усилием я поднимаю взгляд на его лицо.

— П-прости…

И начинаю пятиться назад, когда он вдруг делает решительный шаг, хватает меня за руку и втягивает прямо к себе в душевую. Сердце, беспрерывно колотившееся, вдруг замирает на мгновение. Я хочу пошевелиться, но не могу. Хочу закричать, но вместо этого молча хватаю ртом воздух. Чувствую капли, которые падают на мое плечо, но смотрю в глаза парню и понимаю, что бежать нет сил.

От осознания того, что он прижимается ко мне обнаженным телом, у меня подкашиваются ноги. Я ощущаю жар его тела, чувствую, как капельки воды с его кожи пробираются под ткань моей одежды. У меня кружится голова, но Тим вовремя обхватывает рукой мой затылок, резко притягивает к себе и… целует.

11

Тим

Это неправильно. Знаю. Но мое движение инстинктивно. Оно не подчиняется мозгу. Ее губы так близко… А ее запах сводит с ума… И у меня не получается устоять. Слишком многое отталкивает нас друг от друга, но все эти препятствия почему-то вмиг исчезают, когда я чувствую магнитное, почти животное притяжение, отключающее голову и бросающее меня ей навстречу.

Делаю шаг, беру ее за руку и втягиваю в окутанную паром душевую. Девушка смотрит испуганно, но в ее глазах пляшут дерзкие чертики. Я слышу, как громко стучит ее сердце. Прижимаю ее к себе и каждой клеточкой кожи ощущаю дрожание ее тела.

Не могу сопротивляться своему желанию. Я в ловушке. Во мне горит огонь, он раздирает мои внутренности. Самое настоящее болезненное пламя, терпеть которое становится уже невыносимо.

И я ее целую…

Припадаю губами к ее идеальным чувственным губам и чувствую на них сладость летнего зноя. Мне хочется пить его, не останавливаясь, но я понимаю, что девушка не отвечает мне взаимностью. Она застывает, у нее сбивается дыхание, подбородок трясется. Но близость ее тела заставляет забыть о доводах разума, поэтому я продолжаю.

Запускаю ладони в ее мягкие волосы, прижимаюсь к ней бедрами и твердой плотью. Требовательно впиваюсь в ее рот с отчаянным стоном. Я вторгаюсь в него, проникаю языком все глубже, словно наказывая ее за холодность и требуя ответить встречным движением. Сначала кажется, что Марта откликается. Вяло и осторожно впускает меня. Позволяет играть с ее языком, отвечает робко и несмело. Но потом она взрывается. Черт! Девчонка кусает меня!

На языке горячо растекается металлический привкус крови. Но меня это только раззадоривает. Я отстраняюсь лишь, чтобы перевести дыхание. Смотрю в ее потемневшие глаза. Любишь жестко? И я снова целую ее, глотаю ее дыхание, пытаюсь укусить в ответ.

На секунду она льнет ко мне, позволяя это сделать. Будто раздумывает — нравится ей это или нет. Словно изучает или сравнивает с тем, что было у нее раньше с кем-то другим. Марта целует меня неумело, неуклюже, порывисто, но это точно то, чего она сейчас хочет. Ее тело дрожит, прикасаясь к моему. Она тихонько постанывает, обхватывая мои предплечья своими ладонями.

И я тоже пускаю в ход руки. Глажу ее затылок, затем спину через ткань одежды, осторожно дотрагиваюсь до поясницы. Нахожу край блузки и поднимаю его, проникая ладонью к горячей коже. Мы все еще целуемся, когда мои руки смелеют настолько, что начинают ласкать ее ниже — сжимают ягодицы, забираются под пояс брюк, выныривают, подбираются спереди.

Все просто прекрасно ровно до того момента, когда я пытаюсь содрать с нее блузку. Вот тогда я немею в изумлении и в шоке, потому что девчонка слетает с катушек и… начинает бить меня, вырываясь. Ударяет ладонями, хлещет наотмашь по лицу, но мои руки держат ее крепко. Она видит, что я не собираюсь ее отпускать, и начинает рычать, царапаться, кричать.

Но я по-прежнему не сопротивляюсь. Просто держу ее. И позволяю ей сделать это — оставить на мне свои отметины.

Она, как дикая кошка, полосует мой подбородок, шею, затем грудь. Визжит, стонет, плачет… А я держу ее за талию крепко-крепко и не отпускаю. Зажмуриваюсь, когда боль терпеть становится труднее. Наклоняюсь и вжимаюсь лбом в ее лоб — так бить меня ей становится труднее. Просто неудобно. И удары опускаются ниже: теперь достается моему животу и бокам.

Стискиваю зубы и терплю. Зачем — сам не знаю. Позволяю ей выпустить пар.

Вода падает на мою спину, обдавая стены мелкими брызгами. Я открываю глаза и вижу во взгляде Марты отчаяние и страх. Она не ненавидит меня, сейчас она просто смертельно напугана. Беззвучно рыдает, теряя последние силы. Не может больше отбиваться, но руки продолжают автоматически опускаться на мой пресс, ударяя и отталкивая.

Тогда я обхватываю ее крепче и делаю шаг назад. Едва струи горячей воды обрушиваются ей на лицо, Марта вздрагивает. Она будто просыпается — смотрит на меня и не узнает. Ее лицо искажено болью, смятением и испугом. Девушка смотрит на меня, затем на свои руки, на раны на моем теле и не может поверить своим глазам. Дышит сбивчиво, часто моргает, и капли воды ручейками стекают с ее ресниц вместе со слезами.

Самое время сказать ей, что она двинутая. Но вместе этого я подхватываю ее, чтобы она не упала. Прижимаю к себе и целую. На этот раз крайне осторожно и нежно. Проверяя, как близко она способна меня теперь подпустить. Осторожно провожу языком по ее нижней губе, затем по верхней, будто прошу разрешения. И не встретив сопротивления, целую глубоко, но не торопливо. Наслаждаюсь ее вкусом. Окунаюсь в чистейшее желание, охватившее нас обоих.

Это так восхитительно, что я готов ей все простить. Даже следы, оставленные на моей коже.

Марта больше не бьет меня и не отталкивает. Я медленно опускаю свои руки. Она вольна вернуть их на место, продолжить или уйти. Девушка аккуратно отрывается от меня и, тяжело дыша, несколько секунд смотрит мне в лицо. Ее рот приоткрыт, губы припухли от поцелуев и дрожат, зрачки расширены, грудь высоко вздымается от дыхания.

Я наклоняюсь к ней за новой порцией удовольствия, но вместо этого получаю грубый толчок ладонями в грудь. Лихорадочно убрав влажные волосы с лица, она пятится назад. Мотает головой, растерянно прижимает руки к груди, сдавленно вздыхает, затем толкает дверь плечом и убегает прочь.

Марта

Вода продолжает литься с меня, когда я бегу по коридорам здания. Мокрая насквозь одежда прилипает к разгоряченному телу, и меня ощутимо знобит. Губы горят, лицо горит, ладони пылают, как от пожара, и по всему телу разливается живой огонь. Мое тело дышит и пульсирует, и это пугает меня еще сильнее, чем все, что было до этого.

— Марта Яковле… — Слова Никиты, который встречается мне на пути, растворяются в бешено стучащем пульсе в висках.

Я пробегаю мимо него стрелой. Вода в моих туфлях противно хлюпает, мокрые сосульки волос липнут к шее.

Забегаю в кабинет, хватаю кардиган, ожесточенно натягиваю прямо на влажную одежду. Убираю волосы за уши, наклоняюсь и дрожащими руками сдираю обувь — сливаю с нее воду и надеваю обратно. Куда я сейчас пойду в таком виде? Лучше закрыться в кабинете и дать одежде просохнуть. Но внезапный грохот, сопровождающийся вспышкой света, заставляет меня посмотреть в окно.

Там идет дождь. Нет, настоящий ливень! Черное небо разрезают напополам острые молнии. Крупные капли бьются о стекло под косым углом. Стихия бушует, ветер рвет цветастые тенты над торговыми лавками, заставляет под своим натиском склониться деревья.

Прекрасно… В таком антураже всем будет плевать, куда и откуда направляется мокрая насквозь девушка.

Я выбегаю в коридор, и ноги отказываются меня слушаться. Они дрожат от захватывающей все тело слабости. От обиды, от беспомощности, горькой и такой знакомой мне. От того, насколько слабой и беззащитной я оказалась перед этим парнем. А ведь обещала. Давала себе слово, что больше никто и никогда…

— Стой!

Я оборачиваюсь. Он в джинсах. Скачет на одной ноге, пытаясь на ходу надевать кроссовок. Его футболка пропитывается влагой — очевидно, он надел ее второпях и прямо на голое тело. Но поражает не это: теперь, при хорошем освещении, я вижу следы своих ногтей на его щеке, на шее, за ухом, в вырезе футболки, на бицепсах… И пошатываюсь от осознания того, что почти не помню, как могла натворить подобное. Все случившееся как в тумане.

— Не ходи за мной! — Бросаю через плечо.

— Стой, говорю! — Теперь обе его ноги в кроссовках, и Тим ускоряет шаг, пытаясь нагнать меня.

— Отстань!

Я вижу ключ от своего байка на столе, за которым сидит Вадик возле самого выхода, хватаю его и несусь к двери. Толкаю ее и врываюсь в дождевой поток, который тут же набрасывается на меня со всех сторон, впиваясь ледяными каплями в открытые участки кожи.

— Марта! — Орет мне Левицкий, выбегая следом на улицу.

Но я плохо вижу его. Будто через мутное стекло. Он стирается, размывается, исчезает в потоках дождя и моих собственных слезах, застилающих глаза. Меня колотит, мне ужасно холодно, но слезы, льющиеся из глаз, сейчас удивительно горячи.

— Куда ты в такой дождь? — Его слова тонут в шуме ливня.

Мне хочется сказать ему все. Хочется, чтобы мой крик взорвал этот ливень, показав ему всю силу моей боли. Хочется, чтобы он знал, как я себя ненавижу, как мне противно от себя самой, как мне стыдно за все. Но голос, звучащий слабо и жалко, предает меня:

— Уходи…

Я прыгаю на байк, завожу его, включаю свет. У меня нет сил надевать шлем или заботиться о том, что из-за влаги в глазах я ничего не увижу. Мне нужно просто уехать от этого всего, как я делала это много раз за последние месяцы. Мне нужно дать волю слезам, волю своей ярости, нужно скорее утопить ее в скорости и в ветре, хлестко бьющем в лицо.

— Стой, дура! — Кричит Тим, подбегая.

Но я выжимаю газ, шины визжат, и мотоцикл бойко рвет с места. Ливень тут же наказывает меня: капли, сливаясь в сплошной поток, режут мое лицо, забиваются в глаза, в ноздри, обрывают дыхание. Дорога плывет черной петлей — не видно ни конца, ни края. И только тусклый свет ближайшего светофора неясно подмигивает, подсказывая мне путь.

Я разгоняюсь, и байк стойко выдерживает порывы ветра. Но внезапно впереди показывается перекресток. Он казался таким далеким и вдруг вырастает прямо передо мной высокой стеной из огней. Торможу резко. Испуганно стискиваю руками руль и… мотоцикл, как в замедленной съемке, заносит юзом.

Прямо под мигающим светофором байк опрокидывается на левую сторону. Вырвавшись из-под меня, он катится дальше по асфальту, лежа на боку. Я чувствую, как мое тело пролетает следом за ним по инерции. Левое бедро и левый локоть до запястья горят, сдираясь о дорожное полотно. Скрежет. Глухой хлопок! Бах…

Железного коня останавливает препятствие из легкового автомобиля. Сквозь серую муть пытаюсь разглядеть хоть что-то. Кажется, мой мотоцикл врезается в правую сторону какой-то легковушки. Переворачиваюсь на живот, пытаюсь встать и только тогда понимаю, что мне больно. Пальцы проваливаются в небольшую лужицу в асфальте, вынимаю их оттуда, осматриваю руку — грязный рукав закатан до самого локтя, по изодранной коже руки сочится кровь.

Понимаю, что нужно встать. Что видимость в такой ливень нулевая, и сейчас меня могут сбить. С ужасом думаю, что кто-то в той машине тоже мог пострадать. Сажусь, подтягиваю ноги. Бедро саднит так, как бывает со свежей болячкой, с которой только что содрали тонкую корочку. Мерзко, неприятно, поврежденную кожу жжет.

Стискиваю зубы и, перекатываясь на правое бедро, пытаюсь встать.

— Ну, что ты за человек? Чего ты такая неспокойная? Сказал же тебе…

Глаза выхватывают из темноты фигуру Тима. Парень подбегает и садится возле меня на корточки. Он весь мокрый, ливень хлещет по его лицу и плечам, дождевая вода струйками стекает по красиво очерченным скулам.

— Где больно?

Я хлопаю глазами, не веря, что он бежал за мной до самого перекрестка.

— Здесь? А тут? Больно, нет? Покажи! — Приказывает Левицкий.

Поднимаю руку. Он смотрит на нее мельком и тут же торопится осмотреть голову. Перебирает мои мокрые волосы, аккуратно щупает затылок.

— Ребята, вы как? Живые? — К нам приближается водитель той самой машины, в которую врезался мой байк. — Все нормально?

— Да… — Стону я.

Тим осматривает мое бедро, и мне опять становится больно.

— Вы там мне машину замяли…

— Отвали! — Рычит Тим. — Пойдем. — А это уже мне.

Он наклоняется, и я не успеваю даже возразить, когда он подхватывает меня на руки. Даже дождь, опешив, ослабляет свой напор.

— Вы куда? — Орет мужик.

Но Тим уже бодро вышагивает по пешеходной дорожке, неся меня на руках. Ему будто совсем не тяжело, и даже голубоватый отсвет фонаря, падающий на его лицо, не выносит на свет эмоций, скрытых внутри.

— Поставь меня. — Прошу я.

— Заткнись.

Вот так просто. «Заткнись». Вполне в его духе.

— Куда ты меня тащишь? Там остался мой байк!

— Тебе байк дороже жизни? — Спрашивает он, не глядя на меня.

— Но он же там… — Бормочу я.

И устало утыкаюсь носом парню в плечо.

Тим ставит меня на ноги только перед входом в клуб. Открывает дверь и зовет Вадика. Охранник подбегает, придерживает двери. Левицкий, подхватив меня подмышку, помогает войти внутрь, осторожно усаживает на диванчик.

— Принеси аптечку, помоги ей обработать ссадины. — Просит он качка. — Там вроде ничего серьезного, но лучше съездить в травмпункт, пусть осмотрят.

— Я никуда не поеду! — Протестую я.

— Тогда никуда ее не выпускать, пусть ждет меня здесь.

Он не удостаивает меня даже полу-взглядом. Просто выходит обратно в ливень, не оборачиваясь. Дверь медленно закрывается за ним. Также медленно тянутся секунды, пока Вадик с Никитой кружат вокруг меня с аптечкой и полотенцем, помогая раздеться, укутаться, обрабатывая и бинтуя глубокие царапины на руке.

— Все нормально, спасибо. — Благодарю их, вставая. — Теперь можно идти, у меня ведь там мотоцикл остался.

— Нет! — Вдвоем напирают охранники.

И преграждают мне путь.

— Вы садитесь. — Говорит Вадик. — Вызвать вам врача?

— Не надо.

— Тимофей Григорич сказал вам оставаться на месте, так что не дергайтесь. — Улыбается Никита. — Принести чаю?

Тим

Когда я возвращаюсь на место аварии, там уже пасутся гибддшники.

— Кто был за рулем?

— Я. — Сообщаю, втискиваясь в их междусобойчик.

Дождь сбавляет обороты, но все равно довольно сильно поливает наши головы. Представителей власти это раздражает особенно — они хмурятся, поворачиваясь ко мне. Но больше всего недоволен водитель пострадавшего авто: он сводит брови на переносице, явно не желая опознавать во мне того, кто управлял байком.

— Зачем вы покинули место происшествия? — Интересуется гиббдшник.

— Я не покидал. — Мотаю головой. — Так. Отошел на секундочку. Отлить.

— Пройдемте-ка в машину.

По мне все еще стекает дождевая вода, когда я устраиваюсь в душном салоне седана и стряхиваю капли с волос.

— Можно ваши документики?

Мысленно изрыгаю ругательства. В заднем кармане джинсов у меня права и телефон — тот, наверняка, уже сдох от попадания влаги.

— Пожалуйста. — Протягиваю пластиковую карточку.

Гибддшник внимательно рассматривает мои права.

— Страховка? — Интересуется он.

Я небрежно улыбаюсь, наклоняясь к нему:

— У меня ее… нет.

— И как ты ездишь без страховки?

— Ну… байк у меня очень мощный. — Пожимаю плечами. — С таким мотором не мотик нужно страховать, а лучше сразу свою собственную жизнь.

Мент выглядит равнодушным:

— Документы на транспортное средство, пожалуйста.

— Они у меня там, в клубе. Тут буквально метров пятьдесят, я их просто забыл.

— В клубе? — Он приподнимает бровь. — Отлично. Тогда дыхнем в трубочку.

Пока я прикладываюсь губами к специальному прибору, гибддшник что-то пишет у себя в бумагах.

— Так, документов нет, мотоцикл забираем на штраф-стоянку, тебя с собой… — Смотрит на показания прибора. — Хм, ну, ладно.

— Товарищ лейтенант! — Заглядывает в машину пострадавший. — Там девушка за рулем была. Я точно видел. Девушка, а не этот… — он с опаской посматривает на меня.

— Ты что, в глаза долбишься? — Рычу я, подаваясь вперед. — Я тебе что, на девку похож?

Мужичонка отшатывается назад.

— Ладно, разберемся. — С недоверием оглядывает нас мент. — Поехали.

12

Тим

— Вот видишь. — В тесном коридоре ГИБДД мы с мужиком гораздо быстрее находим общий язык. — Ты же простой водила, на тебя все шишки посыплются от твоего шефа. Когда он у тебя возвращается?

— Через неделю. — Вздыхает он, опускаясь на скамью.

— Так успеем! Мы завтра тачку твою в сервис отгоним, быстро все сделаем.

— Ну… Если мне не влетит…

— Все по высшему разряду, ты чего! — Заверяю я. — Только скажи ментам, как я сказал. И тебе меньше проблем, и мне.

— Хорошо.

— А вот и документы. — С облегчением выдыхаю я, видя входящего в здание Никиту.

Охранник озирается по сторонам, а затем замечает меня.

— Тим Григорьич. — Кивает он, протягивая аккуратные корочки.

— Спасибо. — Я открываю их и рассматриваю бумажки на имя Марты. — Как там… — прокашливаюсь, поднимая взгляд на подчиненного, — как там наша гаргулья?

Он поджимает губы, краснея.

— Марта Яковлевна?

— Она самая.

— Ждет вас. У себя в кабинете.

— Ясно. — Киваю. — Деньги принес?

Никита лезет в карман, достает стопочку купюр:

— Вот, как и просили.

Я быстро убираю их в задний карман еще влажных после дождя джинсов.

— Вам бы тоже… — Охранник переминается с ноги на ногу. Показывает на область шеи, где у меня ужасно саднят царапины. — Обработать…

— А, это. — Отмахиваюсь. — Да нормально все.

Но брошенный в висящее на стене зеркало взгляд убеждает, что мне нехило досталось. Краснеющие отметины сильно бросаются в глаза.

Поворачиваюсь к водителю пострадавшей машины и ловлю его на том, что он тоже пялится на мои раны.

— Дикая кошка. — Объясняю. — Никогда не суйте голову в клетку к пуме.

— А-а-а… — Многозначительно трясет головой мужик.

— Ну, что в итоге? — Спрашивает гибддшник, приглашая нас в кабинет.

— Он был за рулем. — Серьезно говорит водила пострадавшего авто. — Точно он. Я просто обознался.

Мент хмыкает:

— Хер вас поймешь. Артисты.

Я возвращаюсь в клуб в четвертом часу утра. На улице свежо, прохладно, и кажется, что солнце уже готово подняться над городом. Стоя перед входом, выкуриваю сигарету. Пытаюсь осмыслить произошедшее, понять причины своих поступков, слов и действий, но с каждым горьким дымным вдохом все сильнее уверяюсь, что все это выше моего понимания.

Бабские слезы, истерики, глупые выходки — это ведь еще невыносимее, чем их тяга к дешевой романтике и букетной показухе. Я терпеть не могу все вышеперечисленное. Меня от него воротит.

Так какого хрена тогда мне понадобилось возиться с ее проблемами, будто какому-то гребаному рыцарю? Неужели, мне так сильно хочется ее трахнуть? Ведь нет? Подумаешь… Баба как баба. Не лучше других. Будто она какая-то особенная? Да, красивая, спесивая, деловая. А на деле — ничуть не лучше любой из тех, кого я могу заполучить по щелчку пальцев.

Швыряю окурок в урну и вхожу в здание. Вадик подбирается при виде меня по стойке смирно. Никита входит следом, кладет ключи от мотоцикла на стол.

— Ребят, — прошу их, замедлив шаг, — соорудите мне чашку кофе, а? Чего-то та-а-ак хреново…

— Ага.

— Конечно. — Кивают.

— А где эта? — Шумно выдыхаю, пытаясь подобрать эпитет. — Уехала уже?

— Нет. У себя. Вас ждет.

— О, ясно…

Я неспешно иду вдоль коридора, прислушиваясь к тишине. Обычно шумное, полное народа здание, сейчас удивляет своей безмятежностью и пустотой. Толкаю дверь, готовясь бросить в адрес девчонки что-нибудь язвительное, но натыкаюсь на темноту. Свет в кабинете не горит, и только тусклые предрассветные блики тихо кружат в воздухе.

Благодаря им у меня сразу получается разглядеть ее. Она лежит на диване, свернувшись клубочком. Подхожу ближе и слышу ее ровное, глубокое дыхание. Вижу, что рука, которую она подкладывает под голову, от запястья до локтя перемотана бинтом. На девчонке все та же одежда, что была во время аварии, и я неосознанно наклоняюсь и дотрагиваюсь до ее плеча, чтобы проверить — не влажная ли ткань на ощупь.

Нет. Кажется, уже высохла. Какое-то время я стою рядом с диваном, не решаясь пошевелиться, чтобы не разбудить ее. Смотрю на туфельки, стоящие на полу, на кардиган, которым она укрыла спину, на поджатые ноги в изодранных брюках и на голые ступни, высунувшиеся из-под короткого импровизированного покрывала. Рассматриваю густые, черные, волнистые волосы с редкими огненными прядями, раскидавшиеся по кожаной обивке подлокотника.

Дольше положенного вглядываюсь в ее силуэт и не понимаю, что пытаюсь в нем увидеть. И почему смотреть хочется еще и еще. Изучаю ее лицо и пытаюсь найти в нем ответ на единственный вопрос — что это было? Почему она набросилась на меня? Защищалась? И почему целовала, если я так сильно ей противен?

Осторожно отхожу от дивана и крадусь к шкафу. Дверца предательски скрипит, но девчонка не просыпается. Достаю когда-то позабытую здесь куртку, подхожу к Марте и аккуратно, так, чтобы она не проснулась, накрываю ее ноги. Выпрямляюсь и хочу уйти, но что-то заставляет меня остановиться. Это ее лицо.

Наклоняюсь и вижу, как мелко дрожат ее ресницы. Зрачки под плотно закрытыми веками суматошно движутся, губы с тихим вздохом приоткрываются. Девушка рвано хватает ртом воздух и, кажется, что-то шепчет. Я не могу разобрать что именно. Опускаюсь на корточки и замечаю испарину у нее на лбу. Капельки пота блестят в утреннем полусвете.

— Нет. Нет. Нет. — Выдыхает она.

Ее пальцы впиваются в обивку дивана, плечи судорожно дергаются.

Не отдавая отчета своим действиям, я протягиваю руку и кладу на ее предплечье. Мягко надавливаю, поглаживаю, терпеливо похлопываю, и замечаю, как ее постепенно отпускает.

Лицо Марты разглаживается, дыхание успокаивается, ресницы замирают. Я не убираю свою ладонь, потому что боюсь, что все повторится. Не знаю, что мне делать. Понимаю одно — не могу сейчас уйти.

— Коф… — замирает в дверях Никита, — фе…

— Тсс! — Жестом заставляю его заткнуться.

Показываю, чтобы убирался прочь и поскорее.

Охранник послушно кивает и уходит, тихонько притворив за собой дверь. Еще какое-то время я сижу возле Марты, наблюдая за тем, как беспокойно она спит, если не контролировать ее сон, если не находиться рядом и не надавливать рукой. И с неудовольствием отмечаю, что какой-то остаток совести, который вовремя не сдох во мне когда-то, тихо шепчет: «Эй, чувак, ну, дай ей выспаться, не будь говнюком».

И, злясь на себя, я встаю. Но только для того, чтобы устроиться рядом с ней — на свободном краю дивана. Сажусь и почти сразу засыпаю, запустив руку под куртку и обхватив пальцами ее лодыжку.

Марта

Я вскакиваю от звонкой трели. Надрывается мой телефон. Приподнимаюсь, шарю по карманам и только в этом момент понимаю, что рядом кто-то есть. Спросонья не сразу осознаю, что это Левицкий. Тру веки, чтобы убедиться — да, это он. Спит, сидя прямо у меня в ногах. Еще и бесцеремонно положил на меня сверху руку.

Вижу раны на его коже, и события прошедшей ночи моментально всплывают в памяти. Вот же черт! Еще и телефон не собирается затыкаться. Орет, разрывается жуткой мелодией. Нахожу его и торопливо принимаю вызов.

— Да…

— Марта, это Наталья. — Голос женщины звучит недовольно.

— Да. — Хрипло отзываюсь я. Поворачиваюсь к окну и понимаю, что уже утро. Солнечные лучи слепят глаза. — Доброе утро, Наталья.

— Я прождала вас всю ночь.

— Да, простите. Я все компенсирую. — Шепчу.

— Вы должны понимать, что у меня могут быть свои дела.

— Все верно. Но…

— В обед мне нужно будет уйти ненадолго. Я не могу оставить его одного.

— Конечно. Я скоро вернусь, подождите меня!

— Мы с вами уже обговаривали, что я не справляюсь одна, необходимы еще помощники. Либо мне нужно переехать к вам, чтобы не отлучаться надолго.

— Да, я все понимаю. Но это пока невозможно. И по поводу помощников… Я просто не доверяю никому, кроме вас… — Кошусь на Левицкого, который начинает часто моргать, просыпаясь. — Я заплачу вам в двойном размере, Наталья. Спасибо, что выручаете меня.

— Марта?

— Да. — Шумно выдыхаю.

— Звонил Эдуард Викторович.

— Ох… А зачем? — У меня перехватывает дыхание.

— Интересовался здоровьем пациента.

— Понятно… — Смотрю, как Тим хмурится, отдергивая от меня свою руку.

— Думаю, он захочет пригласить к нему своего врача.

— Ох… — Во рту пересыхает. — Спасибо, Наталья. Я скоро буду.

Сбрасываю звонок, прячу телефон в карман.

— Привет. — Говорю тихо, наблюдая за тем, как Левицкий бьет себя ладонями по лицу. — И давно ты здесь?

— С четырех утра. — Кисло отвечает он.

Потягивается.

— А я что… спала? — Лихорадочно привожу волосы в порядок.

— Как сурок.

Я встаю, и боль тут же напоминает о себе. Кожу на руке и бедре сильно жжет. Стискиваю зубы, до сих пор не веря, что парень был здесь все это время, пока я спала. Как я вообще могла вот так просто взять и уснуть?

— Ты зачем грязные брюки обратно натянула? — Ворчит Тим, оглядывая меня.

Я наклоняюсь и трогаю пальцами дыры на ткани.

— Там ничего страшного. Так, ссадина.

— Дай, посмотрю. — Тим тянется руками, а я почему-то ему не сопротивляюсь.

— Да там всего-то… — пищу я беспомощно.

А он резким движением разрывает напополам мою штанину.

— Ты чего делаешь?! — Ору.

— Почему не обработала? Вот же — царапины. — Брезгливо говорит Левицкий. — Вот эта достаточно глубокая. Какой идиот станет надевать грязные брюки прямо на открытую рану? А если занесешь туда заразу?

— И как мне теперь ходить?

— Сейчас шорты сделаем. — Усмехается он, продолжая бессовестно лапать меня. — Давай сюда аптечку.

— Не надо мне ничего обрабатывать! — Возражаю я, подавая ему пластиковый чемоданчик со стола. — Отпусти, мне надо идти.

Тим встает, берет меня подмышки и усаживает прямо на стол.

— Ай! Больно! — Злюсь я.

— Потерпишь. — Огрызается парень, закатывая выше огрызок моей брючины. — Раз уж ума хватило так навернуться!

Я закусываю губу и терплю, когда кожи вокруг царапины касается ватный диск, смоченный в спиртовом растворе.

— Ы-ы-ы… — Стону.

Левицкий отводит мою ногу в сторону и устраивает ее удобнее. Он действует аккуратно и неторопливо: промокает ваткой сантиметр за сантиметром. И, пользуясь возможностью, я рассматриваю его лицо. Сосредоточенное, серьезное. Взгляд недовольный, хмурый. Брови у него насуплены, пухлые губы напряжены. На шее пульсирует едва заметная сквозь кожу извилистая венка.

— Ты прости. — Произношу я, пока он не смотрит на меня. Под его темным, колючим взглядом нелегко было бы сказать что-то подобное. — Зря я поехала вчера.

— Это точно. — Хмыкает он.

— Просто я никогда раньше в дождь не ездила. — Признаюсь. — Парень, который учил меня водить мотоцикл, Ян, он ведь предупреждал, чтобы я не лихачила, все-таки двигатель мощный, байк огромный, а я девушка…

Тим поднимает на меня глаза, и у меня голос обрывается. Мы сталкиваемся взглядами, и невозможно понять, что он обо мне думает. Что чувствует: неприязнь или жалость. Левицкий смотрит долго, будто пытается что-то понять по моему лицу.

— Спасибо тебе. — Почти шепчу я.

— За что? — Срывается с его губ.

— За то, что помог.

Он моргает часто-часто.

— Должен же был кто-то помочь тебе, бестолковой. — Парень опускает взгляд и, кашлянув, продолжает обрабатывать рану. — Не бросать же тебя там на дороге.

— Ты не обязан был…

Тим прокашливается.

— Не переживай. Я тебе не мамочка, за ремонт машины того чувака ты сама заплатишь, пришлю тебе чеки. И счет со штраф-стоянки.

Вот он. Настоящий Левицкий. Его замечание вызывает у меня улыбку.

— Конечно. — Соглашаюсь.

И все равно приятно, что он обо мне позаботился.

— А мой байк? — Спрашиваю я, когда он заканчивает с раной.

— Стоит внизу.

— Ух, ты… А как ты смог его забрать?

— А вот так. — Пожимает плечами.

— Спасибо.

— Должна мне будешь. — Ухмыляется Тим.

— Я тебе все оплачу. — Обещаю я. — Стой. Подожди, не убирай.

Тянусь, забираю у него из рук бутылек. Беру ватный диск.

— Подойди сюда. — Устраиваюсь удобнее на столе. — Подойди. Надо тебя тоже в порядок привести.

Видно, как парень напряжен. Я смачиваю ватку и застываю, ожидая, когда он приблизится. И только, когда Тим подходит совсем близко, вдруг понимаю, как двусмысленно выглядит наше сближение: я сижу на столе, а он вынужден подойти совсем вплотную к моим разведенным ногам.

Я сглатываю, и Тим это видит. Эта ситуация определенно его забавит — он играет бровями, надсмехаясь над тем, как близко я теперь подпускаю его к себе.

— Опасно. — Говорит он. — Горячо…

Хрипотца в его голосе выдает волнение.

— О, боже… — Выдыхаю я, свободной рукой сдвигая в сторону ворот его рубашки.

Расстегиваю пару пуговиц, заглядываю под ткань и замираю. Следы от моих ногтей повсюду: на плечах, на груди, возле сосков. Ватка чуть не выпрыгивает из моих дрожащих пальцев. Когда же я успела все это наделать?

— Надо снять. — Тихо сообщаю ему.

И прикусываю сразу обе губы. Как же он вытерпел?

Тим медленно расстегивает пуговицу за пуговицей и снимает рубашку. Кладет ее рядом со мной на стол. Теперь ситуация выглядит еще двусмысленней. И я чувствую, как от взгляда на его мышцы, к моим щекам бросается нестерпимый жар.

— Тс-с… — Сжимает зубы Левицкий, когда я касаюсь кожи под его подбородком смоченной ваткой.

— Больно?

— Вчера было больнее. — Говорит он.

И улыбается. Его светлые глаза бросают мне вызов.

— Мне очень стыдно. — Сознаюсь я.

Будь я проклята, если он не придвигается ближе и ближе ко мне. От запаха его парфюма у меня уже кружится голова. Я обрабатываю новую царапину, а он все настойчивее вклинивается ко мне между ног. Нависает сверху, сверлит взглядом, упирает руки в стол, а его горячее дыхание все сильнее щекочет мое лицо.

— Так ты скажешь, что это было? — Его голос как прикосновение мягкого бархата к коже.

От него по телу рассыпаются сладкие мурашки.

— О чем ты? — Сглатываю.

Мне ужасно горячо от его близости. Сердце стучит как бешеное.

— Вот это вот все. — Он опускает взгляд на царапины, которые я обрабатываю дрожащими пальцами.

— Не знаю. — Выдыхаю я.

— То есть, мы не станем говорить о том, что произошло?

Я медленно тяну носом воздух и так же медленно выдыхаю. Этот мужчина действует на меня очень странно. Хочется прижаться к нему, обвить его талию ногами, попробовать его губы на вкус. Хочется всего того, что совсем недавно казалось гадким и мерзким. А теперь… теперь почему-то кажется, что это будет приятно. И что это вообще единственное, чего мне хочется…

— Я редко целую девушек. — Шепот Левицкого щекочет мое ухо, и я замираю. Тим наклоняется ближе, и я больше не вижу его лица. Но теперь, кажется, не слышу и привычной усмешки в голосе: — Я почти никогда не делаю этого. — Говорит он. — Но если уж целую кого-то, то жду другой реакции.

Я замираю, потому что чувствую, как его рука крадется по моему бедру вверх. На тех местах, где она только что побывала, остаются ожоги.

— Ты просто хотел трахнуть меня. — Говорю я, закрывая глаза и погружаясь в нестерпимое желание. — Это естественно. Но у тебя не получилось, и от этого стало еще интереснее, да? — Вкладываю в эти слова все свои обиды на судьбу, весь свой накопившийся яд. — Теперь тебе хочется еще сильнее, аж зудит, да, Тим?

Я, и правда, чувствую внутренней стороной бедра твердость в районе его ширинки. И мне противно от того, что все мужики считают, будто могут взять абсолютно все, что только захотят.

Парень отрывается от меня и пристально смотрит в глаза. В его взгляде ни усмешки, ни удивления, ни презрения. Он просто изучает меня, погружаясь куда-то вглубь. В самую душу. И мне вдруг становится очень страшно от того, что он нечаянно может разглядеть моих монстров. Мне не хочется быть настолько беззащитной.

Я должна быть для него той, кого я сама для себя придумала!

— Да, я хотел тебя трахнуть. — Кивает Тим. — И все еще хочу.

Он прищуривается, наклоняя голову. Ждет от меня какой-то реакции на свои слова.

И тогда я намеренно задеваю ваткой самую глубокую его царапину.

— Ай! — Рявкает парень.

— Прости.

Он хмурится, но его губы растягиваются в загадочную улыбку. Думает, что разгадал меня. А ни черта подобного!

— Ты и сама не прочь меня трахнуть… — Ухмыляется он, прикусывая нижнюю губу.

— Все, готово. — Убираю от себя его руки. — Свободен.

— Всего разочек. — Смеется Тим. — В качестве оплаты ущерба!

Я испепеляю его взглядом.

— Мне это неинтересно. — Цежу сквозь зубы.

Пытаюсь слезть со стола, но он нагло прижимает меня, не давая пространства для маневра. Я чувствую, как он давит мою ногу своей…штуковиной! И начинаю задыхаться от возмущения.

— Пусти! Пусти, я сказала!

Тяжесть пламенем опускается в низ живота, и его лицо приближается к моему. А эти губы… красивые, сочные, изогнувшиеся в самодовольной ухмылке… как же они манят меня!

— Марта! О-ой… — Застывает в дверях Даша.

У меня опускаются плечи. Тим неохотно отрывается от меня и оборачивается.

— Я, наверное, позже зайду… — Пятится назад девушка. Но заметив то, как мы выглядим, выпучивает глаза и останавливается. — А что это с вами?

— Так, ерунда. — Отмахивается Тим. Берет рубашку со стола и надевает. — На меня вчера напала колючая проволока. С кем не бывает. А гар… Марта Яковлевна… — он бросает на меня хитрый взгляд. — Вот у нее все серьезно. Она разгружала вагон с рулонами наждачной бумаги и немного поранилась. Пришлось мне, как следует, позаботиться о ней.

— Ну, тебя с твоими тупыми шуточками! — Восклицает Даша, подходя ближе. Она видит ссадины на моем бедре и хватается за голову: — Как так… Ну, и дела! Что же стряслось? — Не дождавшись ответа, поворачивается, смотрит на раны Левицкого, и ее глаза округляются еще сильнее: — Тима… Это кто тебя так?

Переводит взгляд с него на меня и обратно. А мы молчим. Глядим друг на друга и не говорим ни слова.

13

Тим

— Ты за какую команду играешь, Ласточкина? — Интересуюсь я, направляясь в кухню ресторана.

Дашка семенит за мной, цокая каблучками.

— Тима, я серьезно! — Восклицает она. Здоровается по пути с работниками ресторана и переходит на гневный шепот: — Оставь ее в покое! Слышишь? Что, больше девушек нет вокруг? Вон, полно свободных! В клубе хоть каждый выходной пачками их снимай!

— Да сдалась мне твоя Марта. — Морщусь я. — У нее с головой не все в порядке, на шиш мне такая?

— Ты ее лапал! Я видела! — Дашка подрезает меня на повороте и таранит в бок точно маленький бульдозер. — А еще у тебя царапины. Ты к ней приставал?

— И что?

— Ты ее хочешь… — Ласточкина раздувается от возмущения, ее щеки краснеют, как переспелые помидоры. — Я тебя знаю, я все вижу!

— И что? — Пожимая плечами, обхожу ее и вхожу в кухню. — Даже если я ее хочу?

— Левицкий! — Эта козявка лупит меня папкой с бумагами по заднице. — Даже не думай, слышишь! Ты уже везде наследил! От твоих поклонниц проходу нет. «А где Тим? А когда будет? А он мне позвонит? А передайте ему мой телефон!» Честно, я даже не понимаю, чем ты женщин таким берешь! Смазливой улыбкой своей? Бицепсами? Почему они, как загипнотизированные, тащатся от тебя?

— Ты хочешь знать все мои секреты? — Я подхожу к шеф-повару Арине и шлепаю ее ладонью по заднице. Хоп! Заранее уворачиваюсь от удара сковородой: в прошлый раз мне знатно попало. Но это же не повод отказывать себе в удовольствии побесить ее, правда? — Привет, Ариш!

— Привет. — Со смешком.

— Знаю я твои секреты обольщения! — Бормочет Дашка. — Нассать в уши очередной потаскушке, какая она красивая, самая лучшая, толкнуть пару пошлых комплиментов, а потом оприходовать по-быстрому и выпроводить еще до того, как начнется стадия привыкания.

— От меня еще никто не уходил недовольным. — Подмигиваю я Арине, которая, качая головой, возвращается к нарезке овощей.

Еще один стойкий оловянный солдатик, чью броню не в силах пробить мое потрясающее обаяние.

— Ты пометил уже всех девушек в округе! — Не унимается Ласточкина, следуя за мной по пятам. — Я не знаю никого из твоей компании, кого бы ты не прокатил на своем общественном транспорте!

— Но-но. В прошлый раз ты назвала его мотороллером, и я обиделся. У меня там мощный спорткар, как минимум. Не веришь? Проверь.

— Спорткар? Ха! — Дашка упирает руки в бока. — Если и дальше будешь налево и направо катать всех по безлимитному проездному, то твой бюджетный автомобильчик быстро превратится в старый, скрипучий, ни на что не годный пенсионерский автохлам!

По кухне пробегает волна смешков.

— Ты сейчас вообще-то на своего начальника орешь. — Напоминаю я, отворачиваясь к кофе-машине.

— Черт с два! — Упирается Дашка. — Я ору на своего непутевого друга, который…

Оборачиваюсь и зажимаю ей рот рукой.

— Давай не станем посвящать посторонних в мою сексуальную жизнь, ладно, Киса? Здесь слишком много завистников.

— И не затыкай мне рот! — Ворчит Ласточкина, едва я убираю ладонь.

Беру чашку с кофе, салютую персоналу кухни и лениво бреду на выход.

— Нет, ты меня выслушаешь! — Тявкает Дашка из-за спины.

— Бла-бла-бла, насрать, забыть. — Дразню я ее.

Обожаю наши милые перепалки. Бог наделил Дарью поистине ангельским терпением по отношению к моей гадкой персоне. Хоть в чем-то мне повезло.

— Тим, я серьезно… — Стонет она, выходя следом.

— Я тоже. — На ходу делаю глоток. Кофе обжигает губы, язык и горло. — Иду к тебе в кабинет, чтобы выслушать донесение.

— Какое еще донесение?

Я толкаю дверь в ее кабинет и свободной рукой придерживаю, чтобы Дашка могла войти.

— Я просил тебя разузнать о ней.

Ласточкина входит, кладет бумаги на стол и оборачивается ко мне.

— Она не особо разговорчива.

— Но поговаривают, что вы хорошо с ней отдохнули недавно.

— Да. — Дашка пожимает плечами. — Но Марта не говорила о себе.

— Странно, да?

Ее зрачки суживаются.

— Что странного?

— Что она не распространяется о себе.

— Кому? Первым встречным? Мы знакомы несколько дней, я, вообще-то, ее подчиненная. Если ты не забыл.

— Тогда зачем ты за нее впрягаешься?

Дашка окатывает меня холодом своих голубых глаз:

— Потому что она хорошая. Я чувствую это. И если ты затащишь ее в постель, то все испортишь. Мне и так пришлось почти весь штат обновить в клубе из-за твоих похождений!

— Хорошая, значит. — Я отпиваю кофе.

— Да. Ты же знаешь, у меня чуйка.

— Ну да. — Усмехаюсь я.

— А ты к ней приставал сегодня! Я видела! Зачем?

— Не знаю. — Улыбаюсь, испытывая Дашкино терпение. — Думал, трахну ее, и она подобреет.

— Тьфу. — Выдыхает Ласточкина. — Ты безнадежен.

— Может, ты просто ревнуешь меня? — Дергаю бровями.

Она закатывает глаза:

— Я с тобой больше не разговариваю!

— Обещаешь?

* * *

Солнце стоит уже в зените, когда я приезжаю на тренировочную базу и выхожу на трек. Зря ездил домой мыться и переодеваться — теперь пыль с трассы непременно осядет на светлой футболке и разогретой солнечными лучами коже. Поправляю темные очки, сплевываю на траву и подхожу ближе. Куда ж теперь деваться, если единственная ниточка привела меня сегодня сюда.

Облокачиваюсь на ограждение и наблюдаю за тем, как байки один за другим проходят секции трека. Закидываю в рот жвачку и размышляю над тем, почему не задержался здесь, когда все было в моих руках. Когда все получалось, когда мне это нравилось. Почему мне не было достаточно одного суперкросса? Почему так быстро все и всегда надоедало?

Вечное желание делать наперекор, доказывать родителям, что я не такой, как их старший сын, поступать им назло и вопреки. Я так привык к тому, что у меня ничего не получается, что бросал даже то, что получалось неплохо. К примеру, вот это. Скорость, страсть, адреналин, запах земли и ветер, бьющий в лицо. Мотоциклы…

Черт, а ведь я ощущаю настоящую ностальгию по всему этому…

Почему же тогда у меня не срослось?

Я опускаю голову и шумно выдыхаю. Впервые за долгие годы мне так странно и так паршиво. Со мной происходит какая-то адова хрень, меня ломает, но я так и не разобрался, что это, и откуда взялось.

Еще эта девчонка. Она — никто. Она из ниоткуда. У нее даже нет страниц в соцсетях. О ней невозможно найти никакой информации. Никто и никогда не слышал ничего о Марте. Неизвестно даже, где она училась. Возможно, за границей? Да я даже проверить этого не могу!

Все, что у меня есть, это скупая информация о ее семье, о капиталах фирмы и домашний адрес. Но не пойду же я к ней, проверять, чем она живет? И спросить не у кого. Единственный, чье имя она упоминала, это Ян, который учил ее ездить на байке. Такое не может оказаться простым совпадением.

Я поднимаю взгляд и слежу за парнем в синем. На его джерси светится номер «тринадцать». Он лихо проходит гребенку и летит дальше по скользкой после вчерашнего дождя трассе. Двухсотпятидесяти-кубовый четырехтактный «Yamaha» угрожающе ревет под ним, наклоняясь на холме. Колеса буксуют на блестящей поверхности земли, и его чуть не слизывает на новом повороте. Байк едва не теряет сцепление с трассой, но каким-то чудом удерживается.

Да, Ян умеет.

Не зря его все всегда побаиваются. Дерзкий, угрюмый, беспринципный Ян Коренев по прозвищу Псих [1]. Верзила под два метра ростом, косая сажень в плечах, бешеный взгляд и агрессивная манера вождения. Надо признаться, выглядит он действительно пугающе, а вот по жизни милый добряк.

Я машу ему рукой, и парень подъезжает. Ставит байк, слезает, сдергивает маску, затем шлем. Когда он подходит к ограждению, я швыряю ему бутылку с водой. Ян ловит ее, затем подходит ближе и здоровается со мной за руку.

— Никаких обнимашек, Тим. — Улыбается он, показывая руками на грязную экипировку.

— Я этого не переживу, — ржу я.

Мы пожимаем друг другу руки, и я жду, пока парень попьет воды. Сделав несколько глотков, Псих наклоняет голову и льет себе из бутылки прямо на волосы. Выпрямляется, взъерошивает их, окатывая меня брызгами, и улыбается:

— Ну, что? Какими судьбами? Соскучился по реву мотора и крикам трибун?

— Да. — Киваю я. — С удовольствием глотнул бы сейчас дорожной пыли.

Окидываю взором трассу и досадливо поджимаю губы. Было бы здорово сейчас прокатиться, вспомнить былое.

— Как дела? — Спрашиваю.

— Говори с чем пришел. — Наклоняется на ограждение Ян.

Его не проведешь.

— Литровый Honda CBR. — Говорю я, глядя ему в глаза. — Черно-красный.

И наблюдаю за реакцией. Парень хмурится, неуклюже дергает плечом.

— Ты когда-то мечтал о таком. — Напоминаю ему.

Ян стискивает зубы.

— И?

— Таких явно не много в городе. Мне нужно знать, чей он.

Псих выпрямляется.

— Ты у меня спрашиваешь?

— У тебя.

Он жмет плечами. Мотает головой.

— Без понятия.

— Ян, кончай гнать. — Теперь уже я не выдерживаю. Актер из него никакой. — Девчонка. Зовут Марта. Летает, как дьявол. Обгоняет, подрезает на поворотах — твои приемчики, нет?

Он вытягивает губы, кусая щеку изнутри. Впивается в меня угрожающим взглядом, снова нервно дергает плечом.

— Что тебе от нее надо, Тим?

— Ничего. — Я поднимаю руки. — Просто хочу знать. Ты учил ее?

— Я. — Кажется, он даже не дышит.

— И ты помог ей выбрать байк?

— Да. — Ян выпрямляется, превращаясь в целую гору мышц.

— Мы с ней столкнулись недавно. Мне просто нужна кое-какая информация.

Псих тяжело вдыхает, выдыхает и затем произносит:

— Лучше отстань от нее, Левицкий. Я тебе серьезно говорю.

Мне не нравится мысль, которая вдруг приходит в голову.

— Ты что, мутишь с ней?

Его брови взлетают вверх.

— Я с Кариной, забыл?

Облегченно выдыхаю.

— Тогда, может, поделишься информацией?

— Нет. — Он швыряет мне бутылку и разворачивается.

— Эй, какого хрена происходит, Ян?

— Я ничего тебе не скажу. Нечего говорить. — Парень оборачивается. — Лучше отвали от нее.

— Да ничего такого. — Всплескиваю руками. — Мне работать с ней, у нас теперь бизнес общий с ее папашкой. Я просто хочу знать, кто она. Девчонка ведь ничего не говорит, а ведет себя странно.

Псих качает головой.

— Я ничего не могу тебе сказать, Тим. И она не скажет.

— Да что за бред… Кто она такая, что ты так ее защищаешь, что не хочешь говорить?

— Она — никто, Тим. Никто. — Его глаза сверкают яростью. — Лучше держись от нее подальше — мой тебе совет.

[1] — Ян Коренев — герой романа «Нана» Лены Сокол

14

Марта

Я принимаю душ осторожно. Горячая вода больно впивается в раны, но я почти не замечаю этого. Обходиться без врачебной помощи мне вполне привычно, терпеть боль — тоже без проблем. Когда плохое происходит с тобой в первый раз, это выбивает почву из-под ног. Твой мир рушится, и ты, желая выжить, готов на все. Когда это начинает происходить постоянно, ты вынужден приспосабливаться.

Кто-то выбирает себе новые личины и маски: представлять, что это происходит с кем-то, только не с тобой, гораздо удобнее. Другие, не имея возможности избежать страданий, пытаются покончить жизнь самоубийством. Мне удобнее было отключаться. Полностью абстрагироваться от происходящего. Отказаться от чувств, ощущений, вкусов, запахов, слов, от себя самой.

Я понимала, что сражаться бесполезно. Что придется терпеть до того момента, пока не получится вырваться. Я отключала сознание, становилась безвольной, послушной куклой — так работал мой инстинкт самозащиты. Я не была собой. Я была никем все это время.

Раны распариваются, и я страдальчески морщусь, подставляя их под воду. Мне просто необходимо чувствовать боль, чтобы помнить, что я еще жива. У меня еще есть цели, которые нужно достичь. Навязчивые мысли звучат у меня в голове все сильнее, и никто не в силах уменьшить их громкость. Они буквально грохочут.

Я наклоняюсь под горячие струи и трясу головой, точно собачонка, пытающаяся вытряхнуть воду из ушей. Яростно колочу ладонью по скользкой стене, а затем, обессилев, медленно веду по ней пальцами, сползаю вниз и беззвучно стону. Это такая привычка — не издавать ни звука. Терпеть молча. Сжав зубы. Игнорировать слезы, ненавидеть себя и собственное тело.

Мне нельзя чувствовать ничего, кроме боли. Иначе, я забуду. Забуду, почему я здесь, и зачем это все. А этот парень, Тим, он смешал мне все планы! Забыть про него. Мне нельзя отвлекаться. Нельзя привязываться. Нельзя оживать. А именно это и происходит, когда его руки касаются меня. В его глазах лишь желание, в голове распутные мысли, но отчего-то каждое его прикосновение рождает во мне ощущение жизни, вкус которой я давно позабыла.

Я не должна так реагировать. Мне нельзя. Это все не настоящее. Я чувствую желание только потому, что я испорчена. И мой разум травмирован настолько, что не получается сопротивляться этому. Этот яд, он затуманил мой разум настолько сильно, что мне инстинктивно хочется повторения этого ада. Вот и все.

Вот и все.

Нет никаких чувств. Никакого влечения. Есть только я — испорченная. Поврежденная. С изуродованной душой. Не достойная ничего человеческого.

Я выхожу из ванной, прислушиваясь к звукам. Сушу волосы, аккуратно заново бинтую руку, прослушиваю автоответчик.

— Привет, шлюшка. — Раздается знакомый голос из динамика. Меня будто сотни холодных гвоздей прибивают к полу, когда я его слышу. — Узнала? — А затем увереннее. — Узна-а-а-ла. Как же иначе?

Фоном раздается треск, будто кто-то захлопывает дверцу машины.

— Я вернулся, и ты знаешь, зачем я звоню. — Скрипит он. — Ты отдашь все, что забрала, стерва! Я приду за тобой!

Я бью по аппарату и выдергиваю из розетки шнур. Меня колотит. Страх опускается в желудок и собирается тугим ледяным комком.

«Все нормально. Все хорошо. — Уговариваю себя. — Он до тебя не доберется. Это все пустые слова, как и обычно. Ты же предвидела, что это произойдет. И ты знаешь, что он тебя не тронет».

Дрожащими руками натягиваю на себя белье, кофточку, юбку. Оглядываю собственное бледное отражение в зеркале и сглатываю. Медленно расчесываю непослушные волосы, пытаясь одновременно успокаивать себя мыслями о том, что бояться мне пока нечего. Сделав несколько глубоких вдохов и выдохов, крадусь к заветной комнате.

Вхожу и сразу натыкаюсь на его взгляд. Боже, эти глаза… Наверное, если встретить в лесу голодного волка с таким взглядом, то сердце забьется бешено, а ноги попросту откажутся бежать. В этих глазах безумие и ненависть. В них все то, что он сделает со мной, когда его тело обретет утраченные функции. В них моя смерть.

Для меня посмотреть в них — это как воткнуть себе в руку шприц с ядом. Но я здесь, и я смотрю. Наверное, я сумасшедшая. А, может, просто слабачка…

— Знаешь, почему ты еще жив? — Спрашиваю я, наклоняясь к нему.

Глаза сверлят меня презрением.

— Ты еще жив, потому что у меня не хватает духу, чтобы задушить тебя. Как когда-то не хватило духу, чтобы убить себя. — Я стойко выдерживаю его взгляд. Только под этим взглядом мне не удается притворяться нормальной. — А еще ты здесь, потому что я хочу, чтобы ты сполна насладился своим новым положением. Чтобы ты, как следует, прочувствовал каково это — быть беспомощным.

В моем сердце стучит отчаяние. Я звучно сглатываю, и он слышит это. Его глаза сверлят меня, а я делаю над собой усилие, чтобы сдержать слезы, которые предательски прорываются наружу.

— Это просто отсрочка, папочка. Можешь быть уверен, что, как только придет время, я отниму твою жизнь. — Я улыбаюсь. Мне хочется напугать его своим сумасшествием. Хочу, чтобы он боялся меня. Чтобы понял, что это такое — жить страхом. — Ты больше не причинишь вреда. Никому. И никогда. Больше никаких сломанных кукол, папочка.

Тим

Я приезжаю в клуб ближе к вечеру.

Паркую байк на привычном месте и замечаю, что мотоцикла Марты нет на парковке. Неосознанно поднимаю взгляд на окна. Ищу ее силуэт в окне. Злюсь на себя: «Какое тебе дело до этой девчонки?». И тут же сам себя успокаиваю: «Как какое? Конечно — она же та самая заноза в заднице, которая в любой момент может отчебучить что-нибудь эдакое, а мне потом разгребать».

Все дело только в этом. Других причин не стоит и искать.

Здороваюсь с охранниками, приветственно машу всем встреченным на пути сотрудникам, жму руку бариста, подмигиваю официантке. Прохожу по коридору и врываюсь без стука в кабинет — он ведь и мой тоже. К чему расшаркиваться?

Но внутри пусто. Снимаю солнцезащитные очки, бросаю их на ее стол. Усаживаюсь в ее кресло, поднимаю ноги и кладу их друг на друга прямо на столешницу.

Откидываюсь назад, и спинка кресла послушно отклоняется, удерживая мой вес. Раздумываю, не закурить ли от скуки, пока жду ее, но вместо этого шарю по ящикам. Ничего интересного не находится. Ни ее блокнота, ни каких-нибудь женских штучек, вроде косметики или зеркальца. Ничего. С улыбкой думаю о том, что Дашка давно закидала бы все здесь своими помадами, бусами, духами. Кстати, о духах…

Выпрямляюсь, сдираю со спинки кресла тонкий жакет и прислоняю к лицу. Медленно тяну носом воздух. Аромат очень тонкий, едва уловимый. Наверное, ее мыло или шампунь. Странно, что она не пользуется парфюмом. Но мне это даже нравится. Ничего не отвлекает от ее собственного запаха. От аромата ее тела, чистой гладкой кожи, от запаха мягких волнистых волос.

Я прикасаюсь носом к воротничку и, закрыв глаза, глубоко вдыхаю оставшийся на ткани букет. И меня словно ударяет взрывной волной. Вот передо мной снова ее выразительное лицо, пронзительные черные глаза, длинные темные волосы, прекрасные стройные ноги. Она улыбается, и мне хочется положить руки на ее точеную талию, притянуть к себе крепче и впиться взглядом в глаза, которые на солнце блестят теплым янтарем. Она смотрит на меня из-под полуопущенных пушистых ресниц, и меня снова бьет током, как когда-то, когда я увидел ее впервые.

Открываю глаза и шумно выдыхаю. Швыряю жакет обратно.

Что с тобой не так, Левицкий? Какого, на хрен, черта?!

И тут же сам себя оправдываю: все нормально. Как любой мужик я обращаю внимание на противоположный пол. Это естественно, тем более, для меня. Нужно просто скорее соблазнить ее, чтобы отпустило. Да, во мне ведь играет инстинкт охотника. Все очевидно. Вот добьюсь своего, поставлю галочку, и можно будет дальше во все тяжкие. Да-да!

Вскакиваю так резко, что кресло отъезжает назад, ударяясь в стену. Выхожу из кабинета, иду по коридору в сторону Дашкиного кабинета. Предложу ей сейчас свинтить с работы, покататься где-нибудь, или, если откажется, позвоню друзьям, устроим отвязную вечеринку. Мне нужно как-то встряхнуться, не работать же, в самом-то деле?

Но дверь в Дашкин кабинет оказывается закрытой. И мне приходится пойти в ресторан, напроситься на чашку кофе у Арины. Шеф-повар встречает меня с недовольной ухмылкой и заранее угрожающе поглядывает на сковороду, но я все же улучаю удобный момент, чтобы оставить след своей ладони на ее толстой заднице.

— Уволюсь я от вас. — Ворчит Арина, отворачиваясь к плите.

— Ну, прости. Скучно мне. — Оглядываю кухню. — А где все?

Замечаю, что народу на кухне как-то подозрительно мало.

— Да девчонки побежали на пару минут в клуб. Хотят хоть одним глазком да глянуть на кастинг.

— Какой еще кастинг?

— Так там Дашка привела парней-стриптизеров. — Хихикнула шеф-повар. — Они с Мартой им просмотр устроили.

— Чего? — Растерянно выдохнув, я разворачиваюсь и иду к выходу. — Сейчас я им…

— А ты-то там зачем? — Усмехается Арина. — Они и без тебя справятся, это не баб перебирать! Там таки-и-и-е жеребцы!

Подхожу к двери в зал и слышу, как оттуда доносятся голоса. Когда я вхожу, Дашка как раз говорит:

— Можно нам музыку?

Диджей кивает, и помещение клуба погружается в синюю полутьму. Зал наполняется звуками какой-то глупой, пошленькой иностранной композиции. На освещенную сцену поднимаются пятеро парней в тяжелых ботинках и форме развратных пожарников. Куртки распахнуты, под ними ничего, кроме лямок от комбинезонов и обильно смазанных маслом торсов. Меня тошнит от одного только взгляда на эту мерзость.

— Это что? — Спрашиваю, подходя к диванчику, установленному прямо посреди танцпола.

На нем сидят Марта и Дашка. Ласточкина присвистывает при виде полуобнаженных парней и даже не замечает моего появления.

— Привет. — Говорит Марта, поворачиваясь ко мне.

Вид у нее какой-то настороженный, но все же она слегка улыбается при виде меня и немного краснеет.

— Это кого вы сюда притащили? Это что за петухи? — Рявкаю я.

Беру стул и сажусь рядом.

В это время пятеро мерзких качков взбираются на сцену и одновременно скидывают расстегнутые куртки.

— Мы решили, что пора привлекать в клуб женскую аудиторию! — Сообщает Дашка, двигая плечами в такт музыки. — А то, что за дискриминация! В шоу-программе есть женский стриптиз, а мужского нет. — Перекрикивая музыку, говорит она. — Вот я и предложила ввести обнаженный четверг или горячую среду — по этим дням уставшие от офисных будней и семейной жизни дамы смогут прийти к нам и развеяться. Чего клубу просто так простаивать?

— И попрут к нам престарелые училки и бедные разведенки! — Рычу я.

— Ты лучше посмотри, — толкает меня Дашка, — девчонкам как нравится! Весь персонал сбежался поглазеть!

Я окидываю взглядом зал. Действительно. На диванчиках у выхода с раскрытыми ртами сидят и официантки, и уборщицы. И даже администратор Люся протерла очки, чтобы лучше видеть происходящее.

Встаю, подхожу к ним ближе.

— А ну всем работать! Возвращайтесь в ресторан! — Указываю на выход. — Быстро! — Когда они с недовольным видом встают и тащатся к выходу, замечаю притаившуюся в углу уборщицу баб Маню. Та спряталась за шваброй и думает, что я ее не вижу. Или просто впечатлена зрелищем настолько, что не слышала, как я велел всем разойтись. — Баб Маня, как не стыдно? Они вам во внуки годятся!

— Ась? — Женщина выпрямляется по стойке смирно.

— Я говорю, идите, приберите в моем кабинете. Грязно там.

— Агась. — И она уходит, постоянно оборачиваясь к сцене.

Я возвращаюсь на место. Не знаю, что конкретно меня так бесит, но у меня прям говно внутри кипит!

— Ты же обещала со мной согласовывать! — Набрасываюсь я на Марту, которая излишне усердно следит за выступающими.

— А? Да… — Кивает она, не поворачиваясь ко мне. — Мы просто…

И то, что она двух слов связать не может, злит меня еще сильнее.

— Слышь, Левицкий! — Не выдерживает Дашка. — А что с тобой согласовывать? Ничего же нового. Мы просто расширяем ассортимент услуг.

Я поворачиваюсь к сцене. Качки с касками в руках как раз поднимают руки, демонстрируя свои бицепсы. Их кожа противно блестит. И я ощущаю, что меня вот-вот вырвет. Неприятное зрелище.

Но девчонки, будто не чувствуя отвращения, спешно сдвигаются к краю дивана, наблюдая за происходящим. Марта выдыхает, сдувая пряди, упавшие на лицо. Кажется, ей становится жарко.

— Хорошо. Пусть будут мужики, я не против. Но блин… — Мое лицо кривится. — Это-то кто? Они жопой крутят, как… как… Киркоров!

— Ты же сам телок отбирал для стриптиза? Сам. А теперь наша очередь! — Отмахивается Дашка. — Нам вот нравится, как мальчики двигаются.

Не знаю почему, но меня задевают ее слова. А еще сильнее задевает то, что они обе смотрят на сцену, как завороженные. Будто там не потные попугаи пляшут, а фейерверк в честь Дня Победы запускают.

— Вот это рельеф… — Дашка хватается за сердце.

Она смеется и обмахивает себя руками, подталкивая Марту локтем. Мне хочется, чтобы гаргулья пожала плечами или, ну, не знаю, поморщилась бы, встала и ушла, а вместо этого девушка улыбается, как смущенная гимназистка, и не отрывает взгляда от качков.

— Они пляшут как девки. — Цежу я сквозь зубы. Вытягиваю ноги, отворачиваюсь, зеваю, всем видом показывая, что зрелище ничего не стоит, но на меня никто не обращает внимания.

— Ой, а этот ничего… — Ласточкина снова подначивает Марту.

— Да у него сиськи больше, чем у тебя! — Брезгливо фыркаю я.

— Не завидуй, Левицкий! — Хихикает Дашка.

— Кто? Я? Чему завидовать? Думаешь, я хочу так дергаться и подметать волосами пол?

— Посмотри, какие у них тела! — Она, закусив губу, обрисовывает на себе крепкие мышцы и мощную грудь. — Во!

— Пф… — Хмыкаю я.

И инстинктивно выпрямляюсь, выпячивая грудную клетку вперед. Это они — мартышки перекачанные, а у меня того… самое то!

Но Марта гладит себя тыльной стороной ладони по пылающей щеке и сдавленно прокашливается. Я вижу, как она растерянно поправляет волосы, замечаю, как меняется ее поза, и это заставляет меня напрячься еще сильнее.

— Неплохо. Наверное. — Мнется девушка.

Она сидит на самом краешке дивана. Туфелька спала с пятки и качается на самом носке. Обвожу взглядом ее бедра и ноги, и впервые за всю свою жизнь вид женщины пробуждает во мне фантазии совсем иного рода. Я чувствую головокружение от того, что мечтаю не под юбку ей залезть, а полностью завладеть ее взглядом.

Хочу, чтобы она двигалась на мне, в моих объятиях, смотрела только на меня, принадлежала полностью только мне одному и хрипло произносила мое имя, кончая.

— Смотри, а тот светленький на тебя все поглядывает. — Шепчет Дашка ей на ухо.

Эти слова предназначаются не мне, но я их слышу.

И то, как Марта реагирует, меня обескураживает. Вместо того, чтобы отшутиться, она напрягается всем телом, рвано ловит ртом воздух и нервно облизывает губы. Это выглядит так сексуально и так невинно, что я раскаляюсь докрасна, как чертов уголек в печи.

В этот момент «пожарные» откладывают в сторону каски и, поглаживая себя по груди, опускают лямки. Хрясь! Они срывают с себя штаны одним резким движением.

— У-ух! — Хлопает в ладоши Дашка.

Мне хочется прибить ее. А еще лучше сдать ее с потрохами ее занудному Ярику. Наверняка, его не обрадует новость о том, что его девушка усидеть на месте не может при виде этих потных «танцовщиц»!

— Ну, ты точно ему понравилась, — смеется Ласточкина, — гляди, сюда идет.

— Да? — Марта хлопает глазами.

— Нет. — Морщусь я. — Они все какие-то деревянные. Не естественные. Не на что смотреть. Фу.

— Да брось! — качает головой Дашка.

— В моем клубе должно быть все самое лучшее, а это что? Так… Колхоз какой-то.

Подруга поворачивается ко мне и смеряет меня долгим, внимательным взглядом. Мне под ним ужасно неловко, сам не знаю отчего. Что она от меня, вообще, хочет? Что пытается во мне разглядеть? Но вместо ответа Ласточкина загадочно хмыкает и, улыбаясь, кивает.

— Что? — Спрашиваю я, когда она отворачивается.

— Ничего… — Еще загадочнее.

— Я говорю, эти парни не профессионалы!

— Да-да. — Продолжает улыбаться она с таким видом, будто прочла мои мысли.

В этот момент Марта приподнимает бровь и инстинктивно обнимает себя руками. Она как загипнотизированная следит за одним из танцоров, который приближается к ее диванчику. Он двигается, шлепая себя по заднице и поглаживая свое хозяйство через красные шортики.

— О, я бы ему засунула пару купюр в эти трусики, — хрипло бормочет Дашка. — У него там что? Железяка?

Марта кашляет, а я с неудовольствием замечаю, что у парня в трусах действительно притаился прибор таких размеров, с которыми ходить-то непросто, не то, что танцевать.

— Значит, по четвергам, да? — Пытаюсь я привлечь внимание Марты. — Тогда нужно будет сделать афиши, информационную рассылку…

Она кивает, как во сне. Но ко мне не поворачивается. Все ее внимание сосредоточено на качке, который поворачивается то одним боком, то другим, демонстрируя свои прелести и лаская пальцами соски.

«Да он, наверное, свернутый носок туда подсунул или банан…» — проносится у меня в голове. Но мысль о том, что Марта захочет это проверить, почему-то ударяет больно под дых. Какая мне разница? Да пусть делает, что хочет и с кем хочет! Но с каждым шагом танцора мое желание заслонить девушку от его вида только растет.

— Есть еще кандидаты? — Интересуюсь. — С этими, наверное, все ясно. Давайте следующих.

— Цыц! — Бросает Дашка.

А Марта, сосредоточенная на танце, изящным поворотом головы отбрасывает волосы с лица. Бах! Мое сердце сбивается с ритма и пропускает пару ударов.

— У-у-ух! — Свистит Ласточкина. — Иди сюда! Посмотрим, на что ты годишься, парниша!

И, когда стриптизер подходит к Марте вплотную, где-то в моей голове начинает все сильнее и громче звенеть ее свист. Я взвываю изнутри, как свисток гигантского чайника. А парень, ехидно улыбаясь, совершает своей мерзкой задницей непристойные движения, изображая половой акт. Его промежность трясется перед самым ее лицом. Неужели, он не видит, что ей неприятно?

Но Марта не отталкивает его. Она немного отклоняется назад, позволяя ему притиснуться еще ближе. Теперь он почти лежит на ней, не касаясь. И словно отжимается от дивана, вращая бедрами вперед и назад, имитируя проникновение. Щеки девушки отчаянно пылают, но она не отводит взгляд. Смотрит ему прямо в лицо и не просит остановиться.

— Так! Хватит! Все! — Не выдерживаю я, вскакивая и протискиваясь между ними. — Мы все поняли. Отойди.

Парень пожимает плечами, а я, не в силах остановиться, рычу:

— Это не профессионально! На хрена ты трогаешь ее? Ты в каком колхозе раньше выступал? Тебя не учили, как надо работать?

Я машу рукой, прогоняя его и давая понять, что не дам ему высказаться в свою защиту. Мне хочется, чтобы он быстрее убрался отсюда и спрятал эту хреновину, оттягивающую его дешевые узкие трусы.

— Пошел вон! — Добавляю я и презрительно отворачиваюсь.

— Да он вроде и не касался меня… — Тихо оправдывается Марта, поправляя волосы и кофточку.

— Это все? — Спрашиваю я у Дашки. — Все на сегодня?

Сажусь обратно и ерзаю на стуле, не в силах унять раздражение. Музыка стихает, стриптизеры переглядываются и о чем-то шепчутся.

Дашка долго смотрит на меня с прищуром, а затем закидывает ногу на ногу и улыбается:

— Ох, нет… У нас еще полицейские, ковбои, варвары, капитаны дальнего плавания, один гладиатор, разбойники, фокусник, Дед Мороз… — Она словно издевается, зачитывая список и наблюдая за моей реакцией. А затем, ухмыльнувшись, просит диджея: — Музыку! Следующие, пожалуйста!

И я чувствую себя будто в раскаленной жаровне. Мне душно, жарко, кровь кипит, но я в ловушке, и выхода из нее нет. Приходится терпеть.

15

Марта

— Тогда сегодня первое выступление. — Договаривается Дашка. — Короткий номер. Проверим вас в деле.

Парни кивают, а я разворачиваюсь и ухожу из зала. Наверное, как руководитель я должна сама вести переговоры с наемными рабочими, но мне не по себе. Если останусь, каждый присутствующий заметит, что я выбита из колеи происходящим. Вся эта концентрация тестостерона, обилие обнаженных мужских тел в помещении, их недвусмысленные движения — все это странно действует на меня.

Я теряюсь.

Не знаю, как реагировать на увиденное. Не могу вот так, как Дашка, сидеть, улюлюкать, радостно хлопать в ладоши, когда передо мной раздеваются. Да, все это игра. Все эти потные мужчины — лишь аппетитные пирожные на витрине кондитерской. Женщины приходят посмотреть на них, облизнуться, нагулять аппетит. То же самое и с женским стриптизом.

Но у меня, наверное, нарушено восприятие. Я не могу отрешенно совать деньги им в трусы, видеть взгляды направленные на меня, их воздушные поцелуи, брошенные в толпу. Неужели, все эти танцоры, выйдя за дверь клуба, становятся обычными парнями? Как они живут с тем, что все их хотят? И у меня не получается, как у посетительниц заведения, смеяться, наслаждаясь зрелищем, и представлять, что эти сгустки живой энергии и сексуальности стараются только для них.

Я сама не понимаю, что чувствую.

Для меня все слишком серьезно. Я не знаю. Я не умею. Я как перепуганный лось из зоопарка, сбежавший обратно в лес и не понимающий, как тут животные строят свои взаимоотношения, и что вообще значат все эти движения, улыбки, взгляды. Неужели, у всех все просто так? Как у Левицкого. Ничего настоящего. Все фальшивое. Или это только в клубах, куда все приходят, чтобы расслабиться, примерив ненадолго маску беззаботности?

— Хочешь обкатать на посетителях сегодня этот номер? — Лениво интересуется Тим.

Он идет за мной.

— Да. Пусть. — Отвечаю устало. — Сегодня будний день, никому хуже не будет.

Парень равняется со мной.

— Ты бы обговорила с ними дополнительные услуги?

Замечаю, как он усмехается.

— Какие конкретно?

Тим смотрит на меня, как на наивного ребенка.

— Ну, наши девочки вольны знакомиться с клиентами. Но только после своих шоу. И то, чем они занимаются с ними вне клуба, нас не касается.

Я замедляю шаг.

— И ты приветствуешь такое?

Он самодовольно ухмыляется:

— Нормальная практика. — И выгибает одну бровь.

— Ясно. Сам, значит, тоже пользовался их услугами?

Левицкий зло улыбается:

— Как хозяин заведения лично всех попробовал. Убедился, что у нас тут самый лучший товар.

Почему-то мне кажется, будто он хочет меня уязвить, но я принимаю правила игры.

— Наверное, мне стоит поступить также. Ты прав. — Делаю вид, что задумываюсь над его словами. Толкаю дверь в кабинет. — Нехорошо будет, если одна из клиенток решит пощупать то, что у парней в стрингах, или сунуть туда пару купюр, а окажется, что внутри вялая охотничья сосиска вместо качественной сардельки. Так?

— О, да ты знаток колбасных изделий! — Язвит Тим.

Но я не оборачиваюсь. Не знаю почему, но меня душит обида, что этот парень вот так легко бахвалится своими победами над женщинами передо мной.

— Немного разбираюсь, да. — Бросаю небрежно, подходя к столу. — По крайней мере, могу отличить копченую от докторской.

— Тогда начни с того, который пялился на тебя. — Сдавленно говорит парень. — Только смотри, не подавись его сервелатом!

Хлопает дверь.

Я оборачиваюсь. Думала, он зайдет в кабинет следом, но Тим предпочел оставить меня наедине с самой собой. Сажусь в кресло и беру солнцезащитные очки, лежащие на столе. Долго кручу их в руках, а затем примеряю. Сквозь стекла стены кабинета выглядят темными и низкими. Помещение будто сжимается, свет меркнет. «Вот, значит, как ты видишь этот мир, Левицкий».

Работа захватывает меня с головой. Совершаю звонки, изучаю отчеты, составляю планы, договариваюсь о рекламе. Тим пару раз заходит, затем снова уходит — в клуб. Заведение как раз открывается к тому моменту. Он спрашивает, нужна ли мне его помощь, но я благодарю и отказываюсь. Говорю ему, что он волен развлекаться, и все дела мы будем обговаривать уже завтра.

За окном темнеет. У меня в кабинете достаточно тихо, но вибрация, идущая с клуба, все равно прекрасно ощущается. Она бежит по полу и стенам, отдается низким шумом — толчками, рождающимися где-то под ребрами и бьющими в виски. Жизнь там кипит, и перед уходом домой я все же решаюсь заглянуть, чтобы проверить, как идут дела.

— Ой, я думала, ты уже ушла. — Попадается мне на пути Даша.

Она закрывает свой кабинет на ключ и набрасывает ремень сумочки на плечо.

— Засиделась. — Улыбаюсь я.

— Тебя подвезти? — Интересуется девушка, оглядывая меня.

В юбке и на каблуках я не рискнула бы приехать на байке. А еще мне очень хотелось быть сегодня особенно красивой, несмотря на перемотанную бинтом руку. Не знаю почему.

— Нет, спасибо. Я возьму такси. — Отказываюсь.

— Ну, смотри. — Улыбнувшись, Дашка разворачивается и уходит.

— Как там шоу? — Бросаю ей в спину.

Она смеется через плечо:

— Произвело фурор! Кажется, даже парням понравилось. Всем, кроме Левицкого, конечно. Он плевался.

Ее слова вызывают у меня улыбку.

— Пусть привыкает.

— Я также считаю! — Она машет рукой. — Ну, пока!

И скрывается за дверью.

А я иду дальше по коридору. Перебрасываюсь парой фраз с охранником, который стоит у черного хода, и пробираюсь внутрь.

Помещение взрывается звуками басов, стены погружены в холодный синий, сцена сияет всеми цветами радуги — на ней выступают полураздетые танцовщицы. Оглядываю ди-джейскую площадку, бар, столики и диванчики для отдыха. Скольжу взглядом по ложам и вип-ярусам.

Вижу Левицкого. Он оживленно обсуждает что-то со своими друзьями. Девушки в их компании тоже имеются. И весьма красивые. На них дорогие шмотки, сами все на пафосе — в общем, все под стать кавалерам. Я медленно тяну носом густой воздух, понимая, что среди них мой партнер по бизнесу, как рыба в воде. В компании избалованных маменькиных сынков и дочерей он в своей стихии.

— Оля! — Подзываю к себе официантку. — Ты обслуживаешь шефа?

Киваю на столик с мажорами.

— Угу. — Девчонка хлопает глазами.

— Мне завтра нужна полная раскладка по их столику, хорошо?

— Л-ладно.

— Мне лично. Ты приготовь, а я сама подойду. Ближе к вечеру.

— Хорошо.

Довольно улыбаюсь и отпускаю ее.

— Ну, как? — Низкий голос заставляет вздрогнуть. Неожиданное прикосновение чужого дыхания к шее рассыпает мурашки по коже.

Я резко оборачиваюсь. Этот тот самый парнишка-стриптизер. Красивый, светловолосый, крепкий. Теперь он в обычной одежде, руки спрятаны в карманы джинсов. Стоит, мнется. Будто смущается.

— А, это вы… — Выдыхаю я.

Мне хочется потереть пальцами шею, но сдерживаюсь.

— Вы же Марта, да? — Улыбается он. — Дарья сказала, что вы хозяйка клуба. — Ему явно неловко от того, что он застал меня врасплох.

Синие тени светомузыки скачут по его лицу, полумрак придает интимности нашему разговору.

— Да.

— А я Игорь. — Он протягивает руку.

И я, не ожидая подвоха, вкладываю в нее свою ладонь. А парень вместо того, чтобы сжать ее, поднимает и нежно касается губами моей кожи. «Боже! Он целует мне руку!» Мои брови от удивления ползут вверх.

— Будем знакомы. — Бормочу я.

И сглатываю.

— Ну, так как тебе… вам… наше выступление? — Возвращает он меня на грешную землю.

— А… выступление… — лепечу я, растерявшись от его напора. Мы все еще стоим слишком близко друг к другу. — К сожалению, я его пропустила…

— Жаль. — Искренне говорит он.

И, о боги, все еще держит меня за руку.

— Наверстаю. — Неловко улыбаюсь я. — Вы же к нам теперь на постоянную основу.

Осторожно высвобождаю руку.

— Да. — Радуется парень. — Будем чаще видеться…

Я опускаю взгляд, не зная, как реагировать, но в этот момент между нами вырастает какая-то тень.

— Ты нужна мне. Есть разговор. Идем. — Это Левицкий грубо вклинивается, толкая парня плечом.

— Что? — только успеваю сказать я, когда он хватает меня за руку и тащит к выходу.

Хлопает дверь, и меня ослепляет желтым светом из коридора. Тима не остановить.

— Куда ты меня тащишь? — Спрашиваю я, торопливо переставляя ноги и пытаясь за ним поспевать.

Как он, вообще, так быстро оказался возле нас? Левицкий ведь даже меня не видел!

— В кабинет.

— Какого черта… — Вырываюсь. — Пусти!

— Нет.

— Я вообще-то с человеком разговаривала!

— С кем? С этим Шреком кудрявым?

— Да ты чего завелся?

Тим открывает дверь кабинета и буквально вталкивает меня внутрь.

— Стоишь там, как овца! Потекла перед ним! Улыбаешься!

Он захлопывает дверь и приближается ко мне.

— Твое-то какое дело? — Интересуюсь я, потирая запястье.

— Такое! — Левицкий подходит ко мне вплотную.

Я пячусь назад, пока не упираюсь задницей в стол. Отступать больше некуда. Не то, чтобы мне было страшно, но его взгляд мечет молнии. Парень явно рассержен. Только вот на что? Почему его бесит, что я разговаривала с одним из сотрудников?

Тим вдавливает меня в стол и буравит взглядом. Я тоже не собираюсь поддаваться — выпрямляюсь и с достоинством встречаю его грубость. Агрессивно хмурю брови.

— Да ты пьян… — Говорю с отвращением, едва он выдыхает на меня весь свой гнев.

— Ну, и что? — Хрипло.

— Так. Левицкий. — Пытаюсь оттолкнуть его. — Ты нажрался и ни черта не соображаешь. Отвали по-тихому, а? Иначе, я сейчас закричу.

Вместо того, чтобы отступить, этот гад легко подхватывает меня под бедра, усаживает на стол, а сам устраивается у меня между ног.

— Вот это уже слишком… — Рычу я, подаваясь вперед.

Но его ноги и руки держат меня крепко.

— Кого ты обманываешь? — Хрипло произносит Тим. Его рука касается моего подбородка. Кончиками пальцев он приподнимает мое лицо и заставляет посмотреть ему в глаза. — Кого мы оба обманываем?

— Ты о чем?

Теперь я начинаю понимать. В его взгляде не гнев, а возбуждение. Ярость, ревность, слепая похоть. Чувства, которые мне не интересны.

— Ты хочешь меня. — Заявляет он. И его голова медленно склоняется ко мне. — А я хочу тебя. К чему вся эта кутерьма, если все и так понятно?

Глаза парня затуманены, дыхание с шумом вырывается из носа.

— Что тебе понятно, Левицкий? Тебе бы проспаться!

— Не ломайся, детка. — Его руки опускаются на мои бедра, и он крепче притягивает меня к себе. — Давай сделаем друг другу приятное, ты же хочешь этого?

— Нет. — Я громко сглатываю.

— Хочешь. — К моему рту прижимается его открытый рот. Он обнимает меня сильнее, медленно проводит языком по моим губам. — Чувствуешь, как я хочу тебя?

Твердое и пульсирующее упирается мне между ног, и даже через ткань я чувствую жар его тела.

— Мы же взрослые люди… — Тим прикусывает мою нижнюю губу, а затем отпускает. — Ты такая красивая, у меня башню рвет. Мне все остальные давно по боку. У меня стояк круглосуточный. Марта…

Ох, ну, конечно. Вот на этом моменте все его девицы и сдаются. Чем пошлее комплимент, тем лучше. Работает безотказно.

Я смыкаю губы, но Тим снова разводит их своим языком. Он целует меня, и этот поцелуй такой дикий и пугающий, что напоминает мне тот самый вчерашний ливень. Грохочет гром, темные тучи плывут совсем низко над землей, и только колючий дождь приносит долгожданную прохладу.

— Стой. — Шепчу я, задыхаясь.

Тим держит меня, прижимая к себе. Его руки стискивают мои ягодицы, его дыхание щекочет мою шею.

— У меня все есть. — Бормочет парень, переводя дыхание. — Не волнуйся об этом.

— Тим… — Я глажу его плечи, пытаюсь посмотреть в глаза в полумраке. — Тим…

Он недовольно раскрывает веки.

— Что, Киса?

— Раздевайся. — Шепчу я. Снова целую его, отпускаю и отстраняюсь. — Раздевайся, живо!

— О, ты мне приказываешь. — Улыбается он, играя бровями.

— Ты же сказал, что парни облажались. Давай, покажи, как надо было. Я хочу этого. Хочу видеть. Видеть твое тело, твои мышцы. Давай. Я хочу видеть товар лицом. — Мои пальцы настойчиво впиваются в его плечи.

— Ладно. — Тим отдергивает руки. Он отходит от меня на полшага и резким движением разрывает на себе рубашку.

— Вау… — Выдыхаю я, испуганно наблюдая за тем, как пуговицы разлетаются по кабинету. — Еще!

Освободившись от рубашки, Тим начинает избавляться от обуви. Наступает себе на пятки, и кроссовки слетают. Его пальцы проходятся по упругим мышцам живота и плавно опускаются на ширинку.

— Да… — Вздыхаю я, спускаясь со стола на пол.

Левицкий, танцуя, делает пару шагов назад, расстегивает пуговицу, ширинку, а затем снимает с себя джинсы.

— Покажи! Покажи мне его! — Я закусываю губу в нетерпении.

— Иди сюда. — Зовет он. — Потрогай.

Садится на диван.

— Так нечестно. — Делаю всего шаг. — Снимай трусы, Левицкий! Быстро!

Этот окрик действует на него отрезвляюще. Парень в секунду сдергивает с себя трусы и швыряет на пол. Он стоит со шпагой наголо и подманивает меня пальцем.

— Иди сюда, шалунья…

Сначала я ошарашенно наблюдаю за этим голым придурком в носках, а потом меня пробирает на смех.

— Марта, иди скорее к своему мартовскому котику. — мурлычет он, подкрадываясь ко мне.

— Сколько ж ты выпил, дурень? — Хихикаю я.

Наклоняюсь, собираю его вещи, прижимаю их к груди и выбегаю за дверь.

— Какого черта… — Тим в ярости вздымает руки.

И бросается за мной.

— Я не твоя Киса, запомни. — Говорю, отступая. — И не называй меня так.

Голый Левицкий замирает в дверях, не решаясь броситься за мной в коридор.

— Стой! Куда? А ну верни мои вещи, стерва!

— Тебе нужно немного остыть, Тимоша. А то ты так завелся, у-ух! А эти танцы… впечатляет!

— Вот сука…

— Прости! — Посылаю ему воздушный поцелуй, но тот разбивается о дверь, которую передо мной в ярости захлопывает Левицкий.

Бережно скручиваю в рулон его джинсы, трусы и рубашку и отдаю Никите:

— Подержи у себя, ладно? Через час отдашь шефу.

— Что это?

— Его грязные портки.

Никита непонимающе уставляется на комок одежды.

— И бикини. — Добавляю с улыбкой.

— А-а-а… — Недоуменно мычит охранник.

— Он там загорает. — Объясняю я.

— Понятно…

— И вызови мне такси, пожалуйста.

16

Тим

— Эй! — Окликает меня женский голосок, когда я выхожу из клуба в ночной сумрак.

Не оборачиваюсь. Мало ли кому я там опять понадобился.

— Стой!

На ходу застегиваю рубашку. Пальцы от злости рвут петельки. Трех пуговиц вообще не хватает! Ничего, продержится и на оставшихся. Закатываю рукава, взъерошиваю волосы. Лихо меня эта дрянь провела! Не выпей я столько, так соображал бы маленько. И как только повелся на ее «раздевайся», а? Дебил! Так сильно завелся от этих поцелуев, что перестал соображать.

— Тим!

Теперь точно понимаю, что это меня. Оборачиваюсь.

От темной стены отделяется силуэт. Это Лола. Только ее мне сейчас не хватало! Нащупываю в кармане ключ от байка, но мозг подсказывает: «Эта девушка отличный способ снять накопившееся напряжение. Ну, же, увези ее к себе или поднимись с ней в кабинет. Ее даже уговаривать не придется».

— А я тебя везде искала… — мурлычет она, приближаясь.

Плавно покачивая бедрами, плывет ко мне.

На ней не короткая тряпка, открывающая грудь и задницу, в которой все привыкли видеть девушку. Сегодня на ней платье с высоким воротником и юбкой до колена. Все самое аппетитное прикрыто тканью, и от этого только интереснее. Девушка дает понять, что знает себе цену. Но так ли это? Она улыбается, поднося сигарету к накрашенным губам и медленно втягивая дым.

— Я был занят. — Говорю сухо.

Ни к чему ей знать, что я почти час провел в своем кабинете голым, матерясь и выкуривая сигареты одну за другой.

— Начальницу свою новую пялил? — Интересуется она, смеясь.

Ее глаза в лунном свете зло поблескивают.

— Какую начальницу? У меня нет начальников.

Лолу, кажется, только забавит то, как быстро я завожусь от ее короткого замечания.

— Почему тогда она тобой командует?

Я хватаю ее за локоть и рычу в ухо:

— Иди, куда шла, Лола. Тебя, наверное, ждут.

Отталкиваю ее от себя.

— Ну, и как она? — Восклицает девушка, отойдя на пару шагов. — Тебе понравилось?

— Да. — Я сажусь и завожу мотоцикл. — Только тебя это не касается.

— Дикая штучка, да? — Кривит ртом Лола. — Хорошо тебя отделала. — Подходя ближе, она тычет дымящейся сигаретой в мою шею, на которой еще виднеются следы царапин. — Поэтому ты за ней носишься, как привязанный?

— Лучше заткнись. — Предупреждаю я.

Я ей ничего никогда не обещал, и она это знает. И знает, что я не терплю истерик.

— Ха… — Сгибается пополам от смеха Лола. Затем выпрямляется и показывает на меня все тем же тлеющим кончиком тонкой сигареты. — Так она тебе просто не дала… Вот ты и бесишься! Умора!

— Лола… — вздыхаю я.

— Она тебя динамит, да? У-у-у… — Качает головой. — И давно с тобой такого не случалось, Тим? Мм? Когда в последний раз тебя так прокатили?

— Ты сейчас нарвешься.

Ее улыбка сменяется гневной маской:

— Поэтому ты так резво ломанулся сегодня к ней? Приревновал к стриптизеру? Серьезно?

Я выключаю двигатель, и девушка инстинктивно пятится назад.

— Думаешь, она какая-то необыкновенная? Дает по-особенному? Будешь теперь, как баран, за ней таскаться повсюду? Станешь выпрашивать? Уламывать? Давай, повесели своих друзей, они не слепые — все видят! Поскачи за ней, как козлик! Дай нам посмеяться вволю!

Я слезаю с мотоцикла, а Лола, смеясь, отступает к стене.

— Ты все равно придешь ко мне. Так всегда было… — Она испуганно отшвыривает окурок в сторону. — Тани, Лены, Мани. Нет никаких особенных. И она тоже надоест, ведь так?

Я настигаю ее в три шага и припираю спиной к холодной кирпичной стене. Здесь, в выступе, укрытом тенью от посторонних глаз, Лола уже не выглядит такой смелой, но в ее глазах блестит желание — это то, чего она и добивалась. Того, чтобы я снова обратил на нее свое внимание. Того, чтобы взял ее грубо и быстро. Она ждет острого, яркого удовольствия, и думает, что количество проведенных со мной ночей дает ей хоть какое-то преимущество над другими женщинами.

Но это не так.

— Или у тебя уже ни на кого, кроме нее, не стоит? — Шипит с отчаянием Лола мне в лицо. — А?

Зря.

Я обхватываю рукой волосы на ее затылке, подтягиваю к себе ее голову и наклоняюсь к ее лицу. Она облизывает губы, ожидая от меня поцелуя. Думает, что заслужила его. Но вместо того, чтобы поцеловать ее, я провожу носом по ее щеке и шумно вдыхаю аромат ее кожи. Пудра, духи, сигаретный дым, пот — стандартный набор. Все, от ее макияжа, прически до манеры держаться, просто кричит о том, как дешево она готова себя отдать.

— Хочешь меня. Да, я знаю. — Усмехается Лола. — Ты всегда хочешь. Мой зверь.

Меня захлестывает ненависть. Я хочу, чтобы она заткнулась. Хочу стереть эту усмешку с ее горящего пьяного взгляда. Никто лучше меня не знает правил этой игры. Брать, что дают. Ничего не давать взамен. Уходить, не прощаясь.

И я скольжу языком от ее подбородка до виска. Чтобы попробовать. Чтобы убедиться, что на вкус она такая же мерзость, как и на вид. Пользованная не единожды. И не только мной. Каждым, кто готов был заплатить за ее коктейль в мое отсутствие.

Я отрываюсь и смотрю ей в глаза. На языке горчит, и мне нестерпимо хочется сплюнуть. Лола дрожит всем телом, подаваясь вперед и закрывая глаза. Она подставляет губы для поцелуя. Думает, что выиграла. Что сегодня все будет по ее правилам. Но она забывает, что я не целую шлюх. Я их имею.

— Давай, убедись, что у меня все в порядке. — Говорю, надавливая на ее плечи и заставляя опуститься на колени.

Сначала она сопротивляется, но моя ладонь уже на ее макушке. Не позволяет ей подняться.

— Давай, ты же хотела, чтобы я вернулся к тебе. Я здесь. Сделай мне приятное, детка. — Чувствую ее руку на своей ширинке и закрываю глаза. — Сделай то, что ты умеешь лучше всех.

Слышу скрежет молнии на джинсах, чувствую, как она опускает их немного ниже, послушно приспускает мои боксеры, и прижимаю ее лицо к своим бедрам. Мне приходится опереться левой рукой о стену. Я закрываю глаза и стискиваю зубы. Плевать, если кто-то пройдет мимо. На все плевать!

Лола осторожно двигает ртом, втягивая в себя мою напряженную плоть, и я давлю на ее затылок сильнее. Она стонет, но я заставляю ее ускориться. Проделываю это снова и снова, насаживаю ее на себя неистово и грубо. Мне не хочется дать ей ни единой возможности говорить. Пусть проглотит свои слова, пусть захлебнется ими.

Я двигаюсь ей на встречу, все ускоряя ритм. Лола старается, хочет произвести на меня впечатление. Я наклоняю свою голову на левую руку, правой продолжаю удерживать ее за волосы. Мне необходимо за что-нибудь держаться и не хочется смотреть вниз на ее выпученные глаза.

— Да, давай, вот так…

Мое тяжелое прерывистое дыхание перемежается с ее сдавленными причмокиваниями. Я делаю новый глубокий вдох и толкаюсь в нее еще быстрее. Развязка уже близка, и мне хочется быстрее покончить с этим, но, как назло, по-прежнему ничего не происходит. Лола торопится, думая, что момент уже наступает, а я зажмуриваюсь и вижу… Марту.

Ее спелые губки, краснеющие от моих поцелуев. Ее стройные ножки, обивающие мою талию. Ее грудь, вздымающуюся на каждом вдохе. Ее тонкие пальчики, мечущиеся по моему телу. Черт! Я вздрагиваю, отстраняясь, как от кошмара. Спешно натягиваю обратно белье, быстро застегиваю джинсы.

— Вот стерва… — Бормочу.

— Эй, в чем дело? — Спрашивает Лола, поднимаясь с колен и утирая пальцами рот.

От ее вида мне тошно.

— Ни в чем. — Бросаю на ходу. — Беги, тебя там, наверное, ждет очередной ухажер.

Сажусь на байк, завожу его и резко срываю с места. Моя злость так и не получила отмщения, превратившись в тот самый мерзкий горьковатый привкус на языке, заставляющий неприятно морщиться.

Да вашу-то мать!

Марта

На следующее утро я ожидаю увидеть все, что угодно, от взбешенного Левицкого, крушащего мебель, до разъяренного, ломающего мне руки, но вместо этого в дверях появляется свеженький, причесанный Левицкий в новом пиджаке, надетом поверх белой футболки, в кофейного цвета чиносах и модных кожаных туфлях.

Он входит в кабинет и по-пижонски дергает плечами, поправляя лацканы пиджака — слава богу, хоть что-то остается неизменным. Это его привычка рисоваться и держаться на пафосе. Или… он что-то задумал?

От этих мыслей я напрягаюсь.

— Привет. — Парень останавливается у моего стола и ослепительно улыбается.

Точно задумал.

— А вот и шпажист пожаловал. — Хмыкаю я, осаждая его. — Приятно видеть тебя одетым и не размахивающим в разные стороны своей шпагой, точно пьяный мушкетер.

На секунду его зрачки злобно суживаются, но тут же принимают обычную форму.

— Прости за вчерашнее. — С ангельской улыбкой говорит Тим.

Но получается у него, надо признаться, все равно как-то через силу.

— За стриптиз или за приставания? — Поднимаю вверх брови.

Левицкий пожимает плечами:

— За то и за другое. — Господь всемогущий, как же правдоподобно он играет! Видать, метит на премию Оскар. — Знаешь… — Он садится в кресло напротив моего стола. — Я просто был вчера немного нетрезв…

— Я заметила. — Складываю руки на груди.

— В общем, прости за мою напористость.

— Да ничего. — Ухмыляюсь. — Ты же был уверен, что я тебя хочу, поэтому и попер как танк, да?

— Да, но… — Парень миленько улыбается. — Мне кажется, тебе все-таки не стоит отметать тот факт, что мы с тобой нравимся друг другу.

Мои брови еще выше ползут вверх.

— Просто я понял, что с тобой нужно как-то по-другому. — Он словно неосознанно прикасается к своей шее, демонстрируя мне раны, нанесенные моими руками. — Я согласен сближаться постепенно.

— А в чем разница?

— Ну, я считаю, что необходимо проявить к тебе чуткость… — Мнется он. — В первый раз всегда бывает… страшно… и больно…

Простите, я не могла не заржать. Когда этот придурок ходит вокруг да около, намекая на то, что собирается меня облагодетельствовать, невозможно удержаться от смеха.

— Что? — Поникает Тим, видя мою реакцию.

— Ты веришь, что я буду спать с тобой?

Он обиженно надувает губы.

— Ну, у меня хоть надежда-то есть?

— Надежда? Есть. — Я обмахиваю себя руками. — А вот шансов нет.

— Черт… — Теперь Левицкий тоже улыбается.

И его взгляд твердо говорит о том, что он не собирается сдаваться.

— С чего ты вообще взял, что я девственница? — Спрашиваю я, возвращая лицу серьезность и наклоняясь на стол.

— Я… — Он застывает, впиваясь в меня обеспокоенным взглядом. Хмурится, что-то обдумывая, и опять неосознанно касается одной из царапин на своей шее. — Я просто… ты…

— Вот именно. — Киваю я, подаваясь назад. — Ни хрена ты обо мне не знаешь. Так что оставь свои неуклюжие попытки соблазнения, и давай приступим к делу. Вчера я наблюдала за посещаемостью…

— Подожди. — Его лицо нахмуривается. Тим кладет ладони на мой стол. — Неудачный партнер?

— Что? — Кашляю я.

— У тебя был неудачный опыт?

Я не знаю, что со мной происходит, но я буквально чувствую, как лед заковывает все мое тело. Физически ощущаю, что бледнею прямо у него на глазах.

— Угадал? — Прищуривается Тим. — Тебе не понравилось, и ты боишься повторения? Он думал только о себе или сделал тебе больно? Он разбил тебе сердце? О… может, заставлял тебя делать всякие развратные штучки?

— Ты кто, мой психиатр? — Надломлено говорю я.

— Нет, но давай поговорим об этом.

Я медленно вдыхаю и выдыхаю.

— Если я с кем-то и буду обсуждать свою жизнь, то уж точно не с тобой, богатый бездельник!

— Ты не любишь, когда тебя трогают. Почему? — Не унимается он.

— В общем, стриптиз вчера прошел на ура. — Сообщаю я, опуская взгляд на свои бумаги. — Благодаря упрощению системы фейс-контроля, посещаемость выросла в разы. Народа стало больше. Поэтому я решила, что название мы оставим, а вот…

— Нет, ты поговоришь со мной!

Я поднимаю на него взгляд и сжимаю зубы. Качаю головой. Кто он, вообще, такой, чтобы лезть мне в душу?

— Поговоришь. — Настаивает Тим.

Он самодовольно разваливается в кресле, скрещивая руки на животе.

— Я буду говорить с тобой только о делах.

— Я хочу знать!

— Зачем?! — Не выдерживаю я.

— Затем, что должен.

— Почему? — Мои руки бессильно опадают вниз.

— Потому что… ты мне не безразлична.

Кажется, он сам смущен своим ответом.

— Безразлична. — Отмахиваюсь я.

Над нами повисает гнетущая тишина.

— Я в состоянии сам решить, безразличен мне кто-то или нет. — Наконец, говорит Тим.

— Давай прекратим. — Прошу, пряча взгляд.

— Может, я хочу помочь?

— Ты? Не смеши. — Снова смотрю на него. — Разве тебе есть до кого-то дело?

— Ты права. — Он стойко выдерживает мой взгляд. — Мне нет ни до кого дела.

Я облегченно выдыхаю.

— Народа стало больше. — Продолжаю, скользя глазами по бумагам. — Поэтому я решила, что название мы оставим, а вот ди-джея сменим на нового.

— Что? — Выпрямляется он. — Да у нас лучший ди-джей в городе! Подумаешь, не особо раскрученный!

— Я так решила.

— Решила она! — Тим вскакивает, наклоняется на стол. — Дай мне сюда эти чертовы бумаги, сам посмотрю.

— Что ты там хочешь увидеть? — Я вцепляюсь в свой блокнот.

— Ты только что все это выдумала, чтобы насолить мне! Нет у тебя в твоих записульках ничего такого!

— Есть!

— Нет!

Каждый тянет бумаги на себя.

— Это Ян, да? — Говорит Тим, вдруг замерев.

— Что?

— Да. — Его лицо напрягается, по щекам гуляют желваки. — Псих. Знакомое прозвище? Ян Коренев. Говорит о чем-нибудь фамилия?

Мои пальцы сами отпускают блокнот, и Тим валится назад прямо на свое кресло.

— Откуда… — Я почти теряю голос.

— Нетрудно догадаться. Сама же упомянула его имя. Я просто сопоставил. — Левицкий откладывает блокнот в сторону, будто тот и не был ему нужен. — Я с десяти лет в суперкроссе, я всех знаю, кто со мной начинал, и всех, кто пришел позже. Какой еще Ян может научить сопливую девчонку гонять быстрее самого демона?

Я оседаю на место, не в силах унять дрожь в руках.

— Я говорил с ним. — Добавляет он.

— И?

У меня трясутся коленки.

— Что и? — Хитро.

— Что он тебе сказал?

Левицкий встает, приближается и наклоняется надо мной, упирая ладони в стол.

— А ничего. — Зло говорит он, и меня захлестывает волной облегчения. Но затем Тим прищуривается: — Но я все равно все узнаю.

— Нечего узнавать. — Хрипло произношу я.

Мое сердце грохочет.

— Если это он, гаргулья… — Левицкий наклоняется к моему лицу. — Если я узнаю, что это он с тобой сделал, то я его убью.

— Вау, — только и получается, выдавить у меня. — Что за чушь? Кто и что со мной сделал?

— Я не шучу. — Он отходит от меня на шаг и протягивает ладонь. — Вставай, пошли. И не нужно корчить из себя дурочку, я тебя насквозь вижу.

Парень так завелся, что у него даже щеки покраснели.

— Что? Куда?

Мы только что ссорились, орали друг на друга, а теперь он протягивает мне руку. Серьезно?

— Пошли. — Зовет.

— Куда?

Мое сердце спотыкается, не выдерживая ритма.

— На кухню! Мне надо пожрать, я не могу соображать на голодный желудок. — Не дождавшись, когда я встану, Тим сам подходит, берет мою руку и тащит меня за собой. — Шевели батонами, Киса! Я зверски голоден!

Оригинальный способ сменить тему разговора, ничего не скажешь.

— Мы же хотели все обсудить. — вяло протестую я.

И вдруг понимаю, что мне нравится держать его за руку. Это… приятно. И необычно.

— Там и обсудим. — Обещает он.

— И я тебе не Киса!

— Да-да, ты вчера что-то такое уже говорила.

— Не называй меня больше так. — Прошу.

— Блин, прости, Кис. — Извиняется Левицкий, крепче сжимая мою ладонь.

17

Тим

Несколько дней пролетают как короткий миг. Оказывается, что мы вполне можем договариваться. Мы слышим друг друга, если хотим. Обходимся без ссор и выяснения отношений. Я уступаю и при этом не чувствую себя побежденным, потому что мои действия вознаграждаются ее благодарной улыбкой.

Марта признательна мне, и я это вижу. По тому, как решительно вздернутый вверх подбородок вдруг опускается в знак согласия. По ее сияющим черным глазам, в которых теперь растворена мягкость, уступившая место колкости. По ямочкам на ее щеках, которые вдруг проступают от смущенной улыбки.

Когда она довольна, я просто счастлив. И это взаимосвязь пугает и обескураживает.

Злость и безразличие постепенно вытесняются из моего сердца чем-то новым и сильным. Я не знаю названия этим эмоциям, я даже не до конца понимаю их природу, но сопротивляться получается все хуже. Это сильнее меня, и оно порождает какие-то неясные порывы и чувства, неведомые прежде.

Я не должен. Мне это не нужно. Не интересно. Я не умею такое чувствовать.

Но ничего не могу с собой поделать.

Куда она, туда и я. Как привязанный. Марта встает, и я тоже. Она уходит, и я за ней.

Я не верю в проклятия, не верю в слова Лолы. Мне проще думать, что это шиза. Я шизанулся на ней. На ее запахе, на изгибах тела, на дьявольской улыбке, взмахе длинных ресниц, на проклятой улыбке, от которой сердце буквально трещит по швам.

Я думаю, что это просто неудовлетворенное желание. Мне хочется обладать недоступным. Как только мы переспим, эти чары рассеются, и все пройдет, будто и не было. Нужно просто ускорить процесс, иначе я скоро не выдержу и взорвусь.

— А теперь попробуем наши пирожные! — Командует Дашка.

У нее очередной мастер-класс. В одном из помещений ресторана раз в неделю она учит девушек готовить какие-то там модные штуки, от которых не полнеют. Полгода назад я захаживал на ее уроки, думал, что в такой обстановке легче будет снимать девчонок. Ну, знаете, как в фитнес-клубе.

Но не тут-то было: и здесь, и в фитнесе, их нужно старательно окучивать. А в клубе с этим гораздо проще: распаренные танцами и расслабленные алкоголем дамы ведутся даже на голодные взгляды. Им и комплиментов не надо, они уже готовы уйти с тобой и покорно раздвинуть ноги.

Поэтому я быстро отмел Дашкины кулинарные уроки как бесперспективное направление для знакомства и уже успел про них забыть. Но вспомнил сегодня и совершенно случайно, когда притащился в офис раньше обычного, не нашел Марту на месте, отправился искать ее по всему зданию и нашел здесь.

— О-па, Левицкий, а ты чего так рано? — Толкает меня в плечо Ярик.

Я оборачиваюсь и жму его руку.

— Привет.

Мы стоим в дверях.

— Ты, наверное, еще не ложился? — Продолжает подначивать парень.

— Нет, я как раз выспался. — Окидываю его хмурым взглядом.

— Здесь, в кабинете? — Смеется он.

Я устало улыбаюсь и отворачиваюсь.

— Нет. Дома.

Нас отвлекает шум голосов и смех. Девушки поздравляют друг друга и фотографируются. Начинается массовая селфи-вакханалия: участницы курса снимают на телефоны себя, подруг, еду на столе и друг друга на фоне еды. Дашка подзывает сидевшую с края Марту и заставляет ее попробовать кекс с кремом.

— Эй, привет! — Восклицает она, заметив нас. Машет рукой. — Парни, заходите, угощайтесь!

И как-то все это не по мне. Все эти восторги, обнимашки, приторные ми-ми-ми. И свалить бы самое время. Но вездесущий Ярик опять подталкивает меня вперед, и приходится войти внутрь. Я неохотно шагаю, приближаясь. Прячу руки в карманы, пытаясь избежать участия в селфи-групповухе и угощения диетическими кексами.

Но Дашка в своем репертуаре:

— На, пробуй! — Тычет мне под нос пирожным.

— Да не ем я сладкое. — Кривлю лицом.

— А это вкусно… — Раздается голос Марты. — Ммм!

Самое время мне поднять на нее взгляд и заметить ее присутствие в комнате. Что я и делаю, и… мой желудок тут же сворачивается комком и опускается ниже. Губы Марты перепачканы кремом. Она кусает пирожное еще раз, и на ее верхней губе остается большая капля густого ванильного крема. И она ее… о, боже… она медленно слизывает ее языком…

— Пробуй, давай! — Приказывает Дашка, все еще водя пирожным перед моим лицом.

— Да не хочу я.

— У нас тут кофе горячий. Считай, что это твой завтрак. — Не сдается она.

— Не будь букой, Тим. — Просит Марта. — Это реально нереально вкусно!

И я, завороженный движениями ее губ и языка, зависаю, как завирусованный компьютер. Несколько секунд торможу, пытаясь заставить себя вернуться в рабочее состояние, но, к сожалению, единственное, что осталось рабочим в моем организме, это подрагивающее в штанах мужское естество. Но, увы, не его пробуждение возвращает меня сейчас на грешную землю, а Дашкино «неосторожное» движение, которым она вымазывает мое лицо кремом.

— Ой! — Морщится Ласточкина. — Прости. Сейчас найдем салфетку.

Она даже не пытается скрыть смех.

Ярику плевать: он уже мирно точит пирожное в метре от меня. И только я остаюсь стоять, надуваясь от злости, под общее хихиканье и фотографирование — с кремом на губах и под носом. И даже вдохнуть боюсь: вдруг этот крем заберется мне в нос.

— Стой. Сейчас. — Улыбается Марта, когда я уже готов психануть.

Она подходит ко мне близко-близко, встает на носочки и пальцем стирает сладкий крем у меня из-под носа. Лицо ее в этот момент такое умиротворенное, спокойное, нежное. Одно из редких мгновений, когда девушка полностью открыта, и ее глаза не светятся печальной решительностью. Мне хочется дернуть головой — к чему эти телячьи нежности? Обойдусь без ее помощи! Но я немею. Двинуться не могу — почти парализован ее красотой.

Смотрю, хлопаю глазами и не понимаю, откуда у нее власть над моим телом?

— А вот салфетка… — Замирает Дашка.

Как раз в тот самый момент, когда Марта, недолго думая, опускает палец, испачканный кремом, себе в рот. Она облизывает сначала один палец, затем второй, затем снова тянется ко мне, стирает остатки крема с моих губ и снова облизывает кончик пальца. Господи, да она смеется, даже не понимая, как сексуально выглядит ее чертова забота! Не понимая, что у меня внутри все сейчас переворачивается от этого зрелища!

— Вкусно? — Интересуется Ярик, покашливая.

Марта берет из рук Ласточкиной салфетку, вытирает ею пальцы, откладывает в сторону, а затем подносит к моему рту пирожное:

— Кусай.

Я понимаю, как это выглядит. Я все осознаю. И если это часть игры, то должен подыгрывать, чтобы побыстрее затащить ее в постель. Но также я понимаю, что ничего такого у нее и в мыслях нет. Вижу это по ее лицу, по веселому взгляду. И разум кричит мне: «Не делай этого. Не ешь у нее с рук. Ты пропал!»

Но я безвольно наклоняюсь к ее руке и… открываю рот.

Я кусаю гребаное пирожное, которое терпеть не могу — и все ради ее улыбки. Вот она. Искренняя, яркая, широкая. Зубки — белее фарфора, за ними мелькает розовый язычок. Пухлые губки, растянувшиеся в красивую плавную линию. Все, что я так сильно хочу целовать. Вся та сладость, которой никак не получается напиться, сколько бы ни старался.

Все такое беззащитное, теплое…родное… Все в ее лице. Даже эти покрасневшие и слегка припухшие от недосыпа веки, эти большие честные глаза с идеальными дугами бровей, эти покрытые румянцем щеки. Все, от чего буйно едет крыша. Все, что делает меня кем-то другим — каким-то новым мной. Колдовское, неземное, завораживающе таинственное.

— Так, ребята, кто-то еще хочет пирожных? — Спрашивает Дашка.

И я пробуждаюсь ото сна. Иду к кофейному аппарату, наливаю кофе, добавляю сахар и несу чашку Марте.

— Держи.

— А, спасибо. — Говорит она.

Спешно вытирает уголки рта салфеткой, садится на край стола и принимает чашку из моих рук.

— Сахара нормально?

— Да. — Кивает она, попробовав.

Сидит и болтает ногами, точно ребенок.

— Я запомнил, что ты кладешь пол-ложки. — Мой голос предает меня.

— Правда? — Ее удивление тоже искреннее.

У Марты сегодня хорошее настроение.

— Угу. — Стою рядом, не зная, может, лучше сесть.

— Через два дня открываемся уже со всеми нововведениями. — Напоминает Марта.

— Об этом я и хотел с тобой поговорить.

Смотрит на меня внимательно. Ее ноги перестают качаться.

— Говори.

— У нас хороший ди-джей, правда. — Прокашливаюсь, сцепляю руки в замок. — Талантливый.

— Мне вчера посоветовали кое-кого покруче.

— Давай хоть раз сделаем по-моему, Марта? Проси, что хочешь.

— Что хочу? — Ее глаза смеются.

Похоже, ей вообще было плевать на ди-джея, и она не собиралась его увольнять. Но за мое предложение зацепилась с интересом.

— Да. — Отвечаю я.

Я сажусь рядом, и теперь наши бедра тесно прижаты друг к другу. Моя кожа горит, ведь я чувствую ее жар даже через ткань одежды. Смотрю, как она вздыхает, и мое желание становится похоже на цунами — оно словно гигантская волна, утягивающая меня на глубину и забирающая дыхание.

— Ну… Не знаю… Ты можешь не курить больше в кабинете? — Вдруг спрашивает она.

— Да я могу вообще бросить. — Говорю я.

Идиот. Козел. Придурок.

Тряпка…

Что ты мелешь, вообще?

Но блин… На ее лице в этот момент расцветает такая улыбка, что я внезапно слышу, как разбивается мое сердце.

Кх-х-х!

— Вообще? Насовсем?

— Вообще. — Подтверждаю решительно.

— Идет.

Мы пожимаем руки.

Вашу мать…

Я — тот конченый осел, который сидит с девочкой из своих грязных фантазий, улыбается ей, смущаясь, и в придачу качает ногами, как гребаный третьеклашка.

18

Марта

Я смотрю на часы. Близится вечер.

Здесь, в помещении клуба, где нет ни одного окна, трудно определить, какое сейчас время дня или ночи. Бармен флегматично инспектирует запасы алкоголя, готовясь к смене, клубный шеф-повар только пришел на работу и о чем-то болтает с официантами, Дашка, пользуясь тем, что ди-джея еще нет, балуется аппаратурой, включая нам на половину громкости различные композиции, а мы с Тимом, устроившись за одним из столиков, в который раз обсуждаем детали нашей работы.

— Договориться с журналом? Нет проблем. У меня есть нужные связи. — Горделиво бросает Левицкий, разминая затекшие кисти рук. Он наклоняется на спинку диванчика и потягивается, как большой ленивый котяра. — Если ты хочешь вечеринку в стиле Playboy, она у тебя будет.

Надо же, как у него все легко! И опять он кичится этими своими связями, деньгами, знакомствами. Опять рисуется. Видимо, трудно или практически нереально вышибить из человека манеры, которые ему прививались с детства.

— Ты еще не устала от работы? — Спрашивает парень, когда я делаю пометку в бумагах и задумчиво прикусываю кончик ручки.

— Нет. Нужно все доделать.

— Вон. — Он машет в сторону танцующей за пультом Ласточкиной. — Дашка все сделает. Она и так расслабилась, посмотри.

— Давай уже обсудим все до конца. — Настаиваю я.

— Она — управляющая, а мы — владельцы. Это ее работа.

— Ты серьезно? — Я поворачиваюсь и внимательно смотрю на него. — Думаешь, работа владельца — лежать на диване? А деньги сами потекут рекой?

— Обожаю, когда ты ворчишь! — Дразнится Левицкий.

Улыбается. Так широко тянет лыбу и так терпеливо ждет от меня реакции, что хмуриться дальше не получается — я тоже расплываюсь в насмешливой улыбке.

— Все ясно. С тобой бесполезно об этом говорить. Никакой ответственности, никакой серьезности!

Не знаю почему, но мне ужасно хочется погладить его за ушком. Того и гляди, замурлычет, подставляя мне шею и спину.

— Хорошо, давай по-быстрому все обсудим, а потом я тебя украду.

— Ты меня? — Теряюсь.

— Да. И увезу куда-нибудь отсюда. — Многозначительно и с придыханием говорит он, придвигаясь ближе.

— Ну да. — Хмыкаю я, делая вид, что не поддаюсь его обаянию.

— Пойдем отсюда, скоро народ повалит.

— Да какой там народ, в будний-то день? Мы никому не помешаем.

— Нет же, Киса, я просто хочу уединиться с тобой!

— Кыш! — Отмахиваюсь я от его загребущих рук. — У тебя чего, Левицкий, настроение сегодня такое игривое? Вроде не весна. Кончай прикалываться!

— Ты меня убиваешь… — Паясничает он, падая на диван лицом вниз.

— Специальные угощения, розыгрыш клубных карт, — цитирую я ровным голосом, — спецпригласительные, Go-Go, Playboy-topless, девушкам до десяти вечера вход бесплатный. Так. Ну, и «девочки-зайчики» с пушистыми ушками и хвостиками — это само собой. Еще что-то забыли? Есть идеи?

Тим громко храпит, изображая спящего.

— Понимаю, что тебе скучно. — Улыбаюсь я. — Поэтому отпускаю тебя с чистой совестью. Иди, мы с Дарьей все сами допридумываем.

Левицкий радостно воскресает. Косит на меня хитрым левым глазом:

— Из тебя вышел бы классный зайка. Ну-ка, сделай вот так лапки. — Показывает на себе. — И покрути попкой.

— О, Господи… — вздыхаю я, отворачиваясь.

— Нет, ты не зайка, ты киска. — Заключает он. — Одни твои острые коготки чего стоят!

И я поворачиваюсь, чтобы посмотреть, как он, пытаясь вызвать жалость, наигранно поглаживает пальцами свою шею.

— Ладно уже, хватит давить на жалость… — Улыбаюсь.

— Поцелуй, чтобы быстрее зажили. — Жалостливо просит Тим, задирая голову и подставляя мне свою шею, покрытую следами царапин.

— И почему ты такой клоун? — Спрашиваю я.

Даже не его спрашиваю, а саму вселенную. «Ну, почему?»

— А почему ты сегодня такая красивая? — Парирует Левицкий.

— А, может, у меня день рождения… — выпаливаю я и прикусываю губу.

Мне не хотелось ни с кем делиться этой информацией. Разве это какой-то особенный день? Совершенно обычный, но все почему-то вспоминают о твоем существовании именно тогда, когда он наступает. Я так привыкла быть незаметной и тихой в последние годы, что еще не освоилась в обычном мире и не готова к излишнему вниманию.

— Правда? — Восклицает Тим.

Вот теперь у него точно сносит башню. Он без стеснения подскакивает и приземляется рядом со мной. Сгребает меня в охапку и давит с такой силой, будто выдавить из меня кишки, становится единственной его целью.

— Поздравляю! — Парень касается горячими губами моей щеки, скулы, а затем и губ — ну, совершенно не нарочно. — Ой, прости, — радуется он, — у меня прицел сбит. Хотел в щечку, получилось в губки!

У меня подпрыгивает сердце, когда я ощущаю его губы на своем лице. Левицкий в своем порыве напоминает сейчас не похотливого кота, а преданного пса, использующего замешательство хозяина для того, чтобы лишний раз лизнуть его в лицо. Пока я хлопаю ресницами в недоумении, он сжимает меня крепче и снова целует.

— Ты бы предупредила, а то я без подарка. — Шепчет. — Стремно как-то!

— Что там у вас? — Дашка выбирается из-за пульта.

— У Марты сегодня день рождения! — Радостно объявляет он.

— Правда? — Лицо Ласточкиной удивленно вытягивается.

— Да… — Мычу я.

Тим снова прихватывает меня — теперь уже за плечи и, беззастенчиво тиская, журит:

— И никому ведь не сказала!

— Да я…

— Сколько тебе сегодня исполняется?

От горячих волн, разбегающихся по телу, у меня кружится голова. И я совершаю еще одну ошибку:

— Восемнадцать.

— Сколько? — Левицкий отпускает меня и охает. — Восемнадцать?

— Угу. — Неохотно киваю я.

— Дела…

Но прежде, чем он успевает сказать еще хоть слово, я шепчу:

— Да, я ездила без прав. Но так надо. Мне нужно было, я хотела…

— Да к черту твои права. — Тим кашляет, стуча кулаком в грудь. — Которых у тебя нет. — Он наклоняется к моему уху. — А я ведь мог присесть за растление несовершеннолетних…

— Ну, тут без вариантов. — Отстраняюсь я. — Мы это уже обсуждали, у тебя нет никаких шансов.

— Брось!

— И все же.

Вдруг парень замирает, вглядываясь в мое лицо.

— Никогда бы не дал тебе меньше двадцати. — Его дыхание становится прерывистым. — С твоим взглядом…

— Что с ним не так?

Я замечаю, что Дашка уже стоит рядом со столиком и внимательно нас слушает.

Тим напрягается:

— Он… безжалостный. Как огромные жернова. Иногда мне кажется, что ты можешь перетереть меня в порошок, даже не прикасаясь. — А затем он смеется и поворачивается к Дашке: — Я ее боюсь! Веришь?

— Марта, у тебя реально сегодня день рождения? — Растерянно переспрашивает Ласточкина.

Девушка ничего не поняла из нашего с Тимом разговора, поэтому решает уточнить единственную важную для себя деталь.

— Да. — Смущенно отвечаю я.

— Все! — Левицкий встает и выходит из-за стола. — Решено! Празднуем!

— Тим, не стоит. — Прошу, опуская взгляд.

Но он как ураган. Его уже не остановить.

— Так! Дашка, позови сюда всех, кто свободен! Я схожу к Арине, пусть выгоняет всех из ресторана и кормит нас! Нам нужен торт! Где выпивка? Свистать всех наверх! Накрыть столы!

Проходит всего десять минут, как передо мной на столе появляются всевозможные закуски и спиртное. Официанты суетятся, бармен делает коктейли, Тим сдвигает столики и собирает за ними сотрудников. С кухни ресторана ненадолго приходит и Арина.

— Выпить за нового шефа — это святое! — Говорит она.

Тим один за другим толкает тосты. Все смеются, нас становится все больше. Мы придвигаем еще один стол. Чуть позже компанию нам составляют и музыканты «Diverse».

Впервые в жизни я ощущаю себя уютно в центре внимания. Эти люди поднимают бокалы за мое здоровье, делают комплименты, говорят мне добрые слова и пожелания на будущее. Только вот я не знаю, есть ли оно у меня, это будущее?

И почему-то вдруг начинаю задумываться: а каким оно могло бы быть?

Вот, например, с ними. С этими ребятами, которые, не задумываясь, не задавая лишних вопросов, не влезая в душу, просто приняли меня в свою компанию. Разве осталось в этом мире еще что-то такое же обыкновенное и искреннее, как их посиделки, в которых главное даже не выпивка и не желание показать себя с лучшей стороны, а вот эта милая болтовня, во время которой они оживленно рассказывают истории из жизни, делятся переживаниями, шутят, подкалывают друг друга и хохочут так, что заражают позитивом всех вокруг?

Еще полгода назад я бы однозначно ответила — нет. А теперь смеюсь вместе с ними и впервые чувствую себя по-настоящему свободной. Возможно, кто-то из них понял бы меня, если бы я открылась. Да, наверное. Но вряд ли кто-то способен прочувствовать до самого конца, что значит освободиться от гнета и ужаса. Когда ты больше всего на свете боишься именно свободы, которую так долго желал. И только ты, как истинный цветок темницы, знаешь ей реальную цену.

— Потанцуем? — Предлагает Дашка, протягивая мне руку.

За пультом Ярик, он что-то химичит с аппаратурой, пока я раздумываю. Аринка, отправляясь обратно на кухню, просит персонал включить светомузыку, и на помещение клуба сначала опускается полумрак, а затем стены окрашиваются переливами холодных синеватых лучей.

— Ой, моя любимая! — Визжит Леся, подталкивая меня.

И мне волей-неволей приходится вылезать из-за стола.

— Это про нашего Тима песенка. — Подмигивает Дашка, утягивая меня на танцпол. — Вот прям слово в слово!

Я вслушиваюсь и тут же узнаю «Sam Smith & Calvin Harris — Promises». «Я ничего не обещаю, не жди от меня золотых колец. — Поет исполнитель, когда я начинаю осторожно, будто изучая собственное тело, двигаться в середине зала. — Но я дам тебе все этой ночью. — Невероятным голосом продолжает он».

И я поворачиваюсь и осторожно гляжу на Тима через плечо. Конечно, он смотрит. Следит за мной взглядом, при этом оживленно обсуждая что-то с парнями. Да, пожалуй, он никому ничего не обещает. Но мне и не надо. Тем более, колец с бриллиантами, которые видно аж за два километра. Я не тешу себя глупыми надеждами, не хочу отношений. Больше того — я не могу ничего дать ему взамен.

Меня нет. Меня не существует. Я никто. Мираж, видение. Еще немного, и я исчезну из его жизни навсегда.

К танцполу подтягиваются и некоторые парни.

Вот, например, Боря. К тому моменту, как он присоединяется к нам, кровь в моих венах уже кипит. Черт возьми, я танцую! Я живу! Я дышу! Алкоголь приводит меня в странное состояние легкости. Я все понимаю, знаю, что моя жизнь — беспрерывный ад, но сегодня мне на это плевать. Мне хорошо. Так хорошо, как никогда не было!

И мы с девочками танцуем, улыбаясь друг другу, пока Боря дурачится, пытаясь рассмешить нас и произвести впечатление.

— Классная! — Орет Леся, радуясь новой композиции.

Действительно, она сумасшедшая. Эта песня. Прямо как я!

Играет «Ava Max — Sweet but Psycho», и с каждой новой строкой куплета я все больше убеждаюсь, что это то самое. «Она милая, но ненормальная… Горячая, но чокнутая… не в своем уме!»

Боря пытается заигрывать со мной. Он бросает взгляды, делает недвусмысленные движения, подходит в танце все ближе. Девчонки смеются, а я боюсь даже взглянуть за спину — туда, где в полумраке сидит за столиком Тим, наблюдая за нами. Мне хочется видеть его взгляд. Не знаю, зачем мне это. Но нужно, как воздух.

И мы движемся по кругу. Боря почти трется о мое бедро, а девчонки звенят голосами, подбадривая его. Мне душно, жарко и так весело, что сердце скачет в груди, как часовая бомба.

Господи, что же я делаю? Разве это я?

«Мы оба сумасшедшие… — Поет исполнительница, заводя меня еще сильнее. — Парень, не делай вид, что тебе нравится боль!»

И тут все переворачивается.

— Оу, она милая, но ненормальная, — подпевая на английском, появляется передо мной Тим. Я читаю по его губам, пока он, танцуя, занимает все пространство передо мной. Мы движемся так близко друг к другу, когда он выдыхает: — По ночам она кричит: я не в своем уме! Ты, такой же, как и я, ты не в своем уме!

Девчонки свистят, им обидно, что Левицкий отбил меня у такого забавного танцора, как Борька. Но то, что чувствую я сейчас, напевая вместе с Тимом и двигаясь с ним в такт, оно сводит меня с ума. Мелодия сменяется другой, еще более ритмичной. И жар внизу моего живота становится невыносимым.

Еще через мгновение наши тела уже блестят от пота, и мы купаемся в запахе друг друга.

Мне хочется безумия. Хочется забыть о последствиях. Хочется быть пьяной, счастливой и вестись на его бредовые слова. В конце-то концов, разве я не имею права знать, как оно бывает у нормальных людей? Как это происходит, когда двое безумно, буквально до дрожи хотят друг друга? Когда все взаимно, когда по желанию…

— Яра, будь добреньким, поставь что-нибудь… — Просит Тим буквально жестами.

И я прихожу в себя, видя, что танцпол постепенно заполняется парочками. Рядом в танце уже кружатся наши сотрудники, за ними Леся с Майком — их танец больше похож на секс, но никого это не смущает. Чуть поодаль — Боря. Уже нашел себе партнершу — это Аринка забежала «на минуточку». И я понимаю, что играет медленная музыка, а руки Тима касаются меня, обвивая талию.

Я что, пьяна?

Ну, и пусть.

Это так приятно. Так здорово.

Я чувствую его дыхание на своем виске, слышу стук его сердца. Наши тела двигаются в такт. Они сливаются в единое целое — как две половинки, вечность искавшие друг друга. Я никогда этого не делала. Не танцевала с парнем. Но Тим делает все за меня, он руководит нашим танцем, плавно ведет меня за собой по кругу, качает, успокаивает, осторожно вдыхает в меня жизнь.

Мы словно занимаемся любовью. Медленно, неспешно, долго. Его тепло наполняет меня до краев. Впервые в жизни я ощущаю себя в безопасности, в каком-то прочном коконе, куда не проникнет никто посторонний. Я поднимаю голову и смотрю на него. Я вижу целый мир в его глазах, и мне хочется двигаться навстречу.

Мне нужно туда. Мне надо быть с ним.

Я тянусь к его лицу.

Но Тим меня не целует. По крайней мере, в губы. Он легонько касается ртом моего лба и продолжает танцевать. Наверное, знает, что завтра мне будет стыдно за то, что мы целовались у всех на виду.

И я ему благодарна. За все. За этот короткий миг невесомости, который он мне дарит. За благородство, на которое он способен, и, уверена, о котором он даже не подозревал. За то, как Тим держит меня в своих объятиях — трепетно и нежно, точно хрустальную вазу, которую сто раз били, собирали и снова склеивали. И мне тоже впервые не хочется больше рассыпаться. Я снова ощущаю в себе силы.

Сумасшествие… Я и Тим…

Наверное, мне это снится.

Хочется, чтобы это никогда не кончалось.

— Уже играет быстрая. — Говорит Левицкий, заглядывая мне в глаза и томно улыбаясь.

— Правда? — Его руки все еще прижимают меня к его телу, когда я неохотно отрываюсь. — Как быстро. Вжик, и все…

«Давай, продолжим. Еще немного» — молят мои глаза. Тим растерянно смотрит по сторонам. Я тоже.

За пультом уже стоит наш штатный ди-джей, в клуб проходят первые посетители, а мы все еще не можем оторваться друг от друга. Надо же… И мое тело, податливое, не способное сопротивляться, оно все еще хочет быть пластилином в руках Левицкого. «Пожалуйста, ну, еще чуть-чуть».

— Эй, сладкая парочка! — Напевает Дашка, вклиниваясь между нами. — Еще один тост. Идем!

Тим пожимает плечами, затем берет меня за руку и ведет обратно за столик. Я иду за ним, пытаясь посчитать, сколько же и что конкретно выпила за прошедший час. Я, вообще-то, сегодня первый раз пью.

Сажусь за столик, и веселые беседы снова затягивают меня с головой. Мы сидим с Тимом рядом. Я смеюсь, чувствуя его руку на своем колене. Вокруг кружатся дым и громкая музыка. Все смеются. Я пью, потому что у меня в горле сохнет от взглядов, которыми мы перекидываемся с Левицким.

— Отвезешь ее домой? — Слышится Дашкин голос.

Все как в тумане.

— Конечно.

— Только на такси. Вы оба того. И это, смотри мне! Если узнаю, что ты к ней приставал!

Она так забавно ворчит.

А мне хочется прилечь. Всего на секундочку.

— Пойдем, нам пора. — Тим проводит кончиками пальцев по моей шее, убирает волосы за ухо. — Марта? — Шепчет мое имя. — Все хорошо?

— Да. — Говорю я.

И тянусь к нему губами.

Мне горячо. Везде. Я больше не собираюсь отвлекаться на глупости, это слишком невыносимо. Мне нужно быть с ним. Нужно чувствовать его. Я хочу его. Здесь и сейчас. Я должна знать, каково это, быть его и только его. Ощущать его тяжесть на своем теле. Наверное, это не так противно, как…

— Марта! — Зовет Левицкий.

Его руки оставляют ожоги на моей коже. Ну, же, давай еще! Коснись меня везде. Я изгибаю спину, придвигаясь к нему.

Слышу, как он извиняется перед кем-то. Голова кружится, но, кажется, мы идем куда-то. Да, мы выходим на улицу. Тим ведет меня за собой. Нет, он идет рядом, поддерживает меня за талию.

— Я отвезу тебя домой. — Успокаивает он, усаживая меня в машину.

— Нет! — Ору я, будто из меня разом вырываются все мои демоны. А потом обессиленно падаю на сидение: — Куда угодно, только не домой. Пожалуйста, Тим. Пожалуйста… пожалуйста…

— Хорошо.

19

Марта

Родители ответственны. И точка.

За то, как сложится детство ребенка, за то, кем он вырастет. Не многие это понимают. Наверное, оттого в нашей стране так много брошенных детей.

Мне сейчас трудно рассуждать об этом, потому что я мало что помню.

Родители расходились, когда я была еще совсем крохой. Папа тогда устроился моряком на торговое судно, его по нескольку месяцев не бывало дома. Каждое возвращение — праздник. Новые наряды, игрушки, походы в парк или планетариум. Мама, которая беспробудно пила и водила ухажеров в его отсутствие, к дню его приезда всегда убирала в доме, красиво причесывалась и пекла ароматные, горячие пироги.

Вот таким я и помню раннее детство: пахнет свежей выпечкой, на столе чистая скатерть, я сижу у папы на коленках, а он хвалит меня: «Какие красивые бантики у моей девочки! Какая она умница!» Еще бы. Он гордился тем, что я походила на его мать: черноглазая, кудрявая, бойкая. Отец даже назвал меня в честь нее — Мартой.

И его любовь всегда была для меня теплым островком в океане равнодушия матери. Кто ж тогда знал, что одно, неосторожно брошенное мной слово однажды разрушит такой хрупкий семейный быт. «Разные дяди приходят» — сказала я, когда он нашел окурок в мусорном ведре. Помню, как отец тогда побледнел. А потом они долго скандалили, мать кидалась на него с кулаками, выгоняла, орала, что он еще пожалеет.

А когда папа ушел, срывала ярость на мне. Скоро я и сама поняла, что была во всем виновата. Отец больше не возвращался, а чужих мужиков в нашем доме становилось только больше. Пьянки, гулянки — мать пила, кажется, не просыхая. Потом начала поколачивать меня каждый раз, когда я попадалась ей под руку. Приходилось прятаться, чтобы она реже вспоминала обо мне.

А потом я пошла в школу, и все стало только хуже.

Учителя пытались вести с ней беседы насчет моих обносок, немытой головы или синяков. Она открещивалась, а потом приходила домой и лупила меня. В короткие моменты просветления мама даже казалась мне ласковой и заботливой, но случались они редко и в основном в промежутках между появлениями новых ухажеров-собутыльников.

Первой тревогу забила классная руководительница, когда в пятом классе я начала прогуливать школу. Никто не понимал, что с утра и до обеда было самое спокойное время для меня: мать валялась в пьяной отключке, и я могла побыть дома одна в тишине. Собирала объедки на кухне, варила нехитрый обед из остатков консервы, смотрела мультики и представляла себя обычным ребенком, у которого нет никаких взрослых проблем.

Видимо, у классной руководительницы все-таки получилось дозвониться до моего отца, потому что однажды утром он приехал за мной и забрал к себе в соседний город. Радости моей не было предела: со мной любящий папа, мы на новом месте, теперь-то уж точно все будет хорошо. Но разочарование наступило быстрее, чем предполагалось. Папа к этому времени уже успел жениться, и его новая жена Марина никак не ожидала, что ей подложат свинью в виде меня — грязного и зачуханного ребенка от его первого брака.

Конечно, мачехе пришлось отмыть меня, одеть и устроить в школу. Она мастерски изображала благожелательность, но стоило только кораблю отца уйти с причала, как волна скопившегося у нее за несколько месяцев негодования обрушивалась на меня гигантским цунами. Марина язвила, толкала меня, бросала в лицо еду и одежду, унижала словами и действиями.

Когда отец возвращался, она снова надевала маску добродушной мачехи и всячески угождала ему. И только ее шепот с кухни, когда Марина жаловалась на мой скверный характер, выдавал ее истинные намерения. Ей не терпелось избавиться от меня. И я чувствовала, что женщина готовит козни, чтобы отправить меня обратно к матери.

В следующий отъезд отца ее издевательства стали более изощренными. Она выключала свет, не давая делать мне уроки. Перекрывала воду, чтобы я не могла помыться. Рвала тетради, чтобы у меня были проблемы в школе. Отправляла гулять, а потом долго и допоздна не открывала дверь. Марина выживала меня, а я мечтала, что вот-вот папа вернется, и я все ему расскажу.

Отец вернулся. Но история мачехи о том, как его одиннадцатилетняя дочка превращается в потаскушку, гуляя с кем попало, пробуя сигареты и наркотики, показалась папе более правдоподобной, чем мои слова о том, что Марина ко мне придирается. И меня стали перевоспитывать. Ограничениями прогулок, отказе в карманных деньгах и запретами на общение со сверстниками. И как бы я не доказывала, что я хорошая, мачеха всегда находила, к чему придраться.

В следующий отъезд отца она просто вышвырнула меня из дома, и мне пришлось скитаться по дворам, подвалам, просить еду и спать на скамейке возле дома. Кто-то из соседей обратился в полицию, и меня забрали в интернат до выяснения обстоятельств. Я ждала, что все образуется, что теперь мне позволят вернуться домой или к маме — я готова была ко всему.

Но никто не пришел. Папа умер. Об этом как-то обыденно и просто сообщил воспитатель. «Сердечный приступ» — он пожал плечами. И стены заходили ходуном: так я ревела. Нет, выла. Кричала, билась в истерике, царапала стены, требовала, чтобы меня отпустили, ведь у меня есть мать.

Мне не верилось, что придется привыкать к этому всему: к казенным скрипучим койкам, к скудной пайке, к злым, недоверчивым взглядам местных обитателей.

— Здесь хорошо. — Сказал мне кто-то, нежно тронув за плечо. — Не плачь, успокойся.

Я подняла глаза, и мне показалось, что передо мной был ангел. Светлые кудри, большие голубые глаза, пухлые губки бантиком.

Девочку звали Любовь — именно так ее все здесь называли. Иначе бы и не вышло: какая из нее Любка или Люба? Нет. Она казалась чистым, небесным созданием. Девочка-облачко. Умудрившаяся сохранить доброту и чистоту мыслей в этом негостеприимном заведении.

Любовь никогда не знала своих родителей. Ее подкинули к дверям роддома, будто ненужного щенка. Все, чему она научилась, все, что знала и любила — было здесь, в этом детском доме с обшарпанными стенами и черным грибком в стыках швов. Она была такой красавицей, что мне всегда казалось, будто я отчетливо вижу идущий от нее свет.

Честно? Таким, как она, не место в детском доме. Таких милых, розовощеких детей должны забирать приемные родители еще в младенчестве. Но Любовь всегда отшучивалась тем, что была страшненьким ребенком, поэтому ее никто не брал. Она спала и видела, как вырастет, выйдет замуж и родит несколько деток, которые не будут знать недостатка в любви. А еще несколько она усыновит — кто-то же должен делать добрые дела?

Подружились мы с ней быстро. Каждый день я удивлялась: как Любовь может радоваться каждому дню? Все здесь для меня было чужим и холодным, а для нее — родным и уютным. Меня душила эта обстановка. Мне хотелось на волю. Я спрашивала, почему за мной не едет мать. Но мне не отвечали. Тогда я и решилась на побег.

Ушла ночью, перемахнув через забор. Добралась до вокзала, оттуда на электричке до районного центра, там еще пару часов на автобусе. Денег не было, поэтому, когда меня выгнали из салона, пошла пешком. Добралась до дома к рассвету. Мать открыла дверь смурная и… беременная. Оказалось, новый ухажер поколачивал ее, но она терпела — все-таки иногда деньги приносит, да и вот — она указала на живот — залетела она от него.

Я смотрела на ее морщинистые руки и темные мешки под глазами, пила несладкий чай на крохотной кухоньке и слушала, как она радуется тому, что умер мой отец. «Так ему и надо!». А потом мама сама попросила меня не оставаться у нее: негде ведь, даже кровати свободной нет. К тому же, скоро ее мужик вернется, заругает.

А потом за мной приехали. Забрали обратно. Уже в интернате от директора я узнала, что мать давно написала отказ от меня. Лев Константинович, так звали руководителя учреждения, долго успокаивал меня, говоря, что так бывает. Что мир несовершенен. И что не нужно сопротивляться, иначе для меня не найдется хороших усыновителей. Тем более, с такой записью в личном деле, которая появилась после моего побега.

«Акцентуации по неустойчивому и конформному типу. Асоциальное поведение» — я не знала, что это означает. И мне было все равно. Я чувствовала себя брошенной и преданной, и если бы не Любовь, которая таскалась за мной по пятам, пытаясь поднять настроение, наверное, не выжила бы.

Мы с ней стали настоящими сестрами, ощущали себя семьей.

Очень скоро в нашей маленькой семье случилось прибавление. К нам попал Ян. Нервный, испуганный мальчишка. Его отец допился до белой горячки, вышел во двор зимой в одних трусах и начал рубить топором снег. Случайно пришиб мать обухом. Приехавшая полиция передала Яна под опеку интерната. Ему было тогда уже шестнадцать — намного старше нас.

Но мы сошлись случайно. Знаете, в спецучреждениях, как в тюряге: свои касты, свои старшие и свои терпилы. Ян защищал нас, а мы помогали ему приспосабливаться к новым обстоятельствам. Нелюдимый, озлобленный, он напоминал дикого волчонка, но нам ужасно нравились его истории о том, как он любит мотоциклы, и как вернется к ним, стоит ему только выбраться отсюда.

Удивительно, но у нас троих даже мечты были общими. Все так переплеталось! Мы хватались друг за друга и держались все втроем на плаву только благодаря нашей дружбе. Закрытый ото всех пацан и две потрепанные жизнью девчонки. Как же нам было хорошо вместе! Наверное, простому смертному этого не понять.

И даже дружба Яна и Любови, переросшая со временем во что-то гораздо большее и сильное, она была такой чистой и светлой, что озаряла все вокруг. Да, воспитанники интерната дразнили их парочкой, кричали вслед пошлости, спрашивали об интимных вещах и воображали невесть что, но я знала, насколько наивными и детскими были их чувства.

Ребята даже за руку не держались, но искренняя любовь друг к другу ощущалась буквально во всем: в каждом взгляде, улыбке и слове. И мне было так радостно за них…

Пока все не кончилось.

Однажды за ней пришли.

— Разве кто-то удочеряет тринадцатилетних? — Спрашивали мы у Льва Константиновича.

Тот только пожимал плечами:

— Состоятельная пожилая пара. Своих детей нет. Таким не справиться с младенцем, так пусть подарят достойную жизнь тому, кто постарше. Не переживайте, будет у вашей Любови и хорошее образование, и деньги, и имя.

Ян очень переживал. Он словно чувствовал что-то. Не хотел ее отпускать. Но наш светловолосый ангел ушла. Как сейчас помню: мы стояли у окна, а она уходила со двора интерната со своими новыми родителями. Любовь махала нам рукой на прощание и, улыбаясь, посылала воздушные поцелуи.

— Она обещала звонить. — Пыталась утешить я парня, припадая носом к холодному стеклу. — Все будет хорошо…

Но мы расставались навсегда, и его сердце разбивалось, чувствуя это.

Любовь больше не объявилась.

Никто ничего не слышал о ней. На наши вопросы они не отвечали.

Пробравшись ночью в кабинет директора, мы включили компьютер, но в архив войти не смогли. Тогда в ящике стола Ян нашел какой-то блокнот с фамилиями воспитанников и непонятными цифрами напротив них. Рядом с именем его любимой стояла фамилия усыновителей. Мы отыскали информацию в интернете об этих людях, и Ян выписал адрес, по которому располагалось производство предприятия, которыми они владели.

На следующий день он сбежал. А вернулся еще через сутки — избитый до полусмерти. Его увезли в лазарет, и увидеться мы смогли только через две недели, когда меня к нему пустили.

— Она мертва. — Тихо сказал Ян. — Это все, что я знаю. И то, что, если буду задавать вопросы, то тоже умру.

Больше мы с ним не виделись.

На следующее утро пришли и за мной.

Я видела наблюдавшую за мной пару. Женщина лет сорока, немного бледная, но ухоженная, с твердой осанкой. И мужчина: он был чуть старше ее и выше, держался уверенно, много улыбался. Холеный дядька в дорогом костюме.

Они очень хотели произвести впечатление благодетелей, решивших дать новую жизнь одной из сироток.

— Яков. Инна. — Представились они, когда меня ввели в кабинет.

Я старалась не смотреть им в глаза. Хмурилась, держалась небрежно и закрыто. Хотела всем своим видом показать, что ничего хорошего им от меня не ждать. Сложила ногу на ногу и зевнула. По-пацански почесала затылок. Сложный подросток никому не нужен. К тому же, дама была вполне детородного возраста — может, задумалась бы, на черта ей отрепье детдомовское? Лучше взять младенца, разве нет?

Но пара на удивление радушно реагировала на все мои выходки. Даже мое личное дело их не смутило. К вечеру меня обрадовали: твое удочерение — дело решенное. «Собирайся!» Я не знала, как поступить, хотела посоветоваться с Яном, но не было возможности. Почти решив снова бежать, поняла, что все двери заперты. Пришлось провести в интернате еще одну ночь.

А утром мой новый папочка лично приехал за мной. Вот тогда-то я и посмотрела впервые в его глаза — глаза голодного животного, блестящие и горящие диким огнем. Я тогда не испугалась. Нет. Думала, у меня достаточно силы, чтобы довести новых родителей до белого каления и преспокойно вернуться в детдом.

Только позже я поняла, что пути назад уже не было. Все было решено. Этот человек выбрал меня из сотни воспитанников. Он прекрасно знал психологию жертвы, но не искал подростка с признаками уязвимости. Он знал, что достаточно силен, чтобы сломить волю любого, кто станет его игрушкой.

Как он сделал свой выбор? Все просто. У него просто встал на меня.

Этого было достаточно, чтобы подписать мне приговор.

20

Тим

— Где мы? — Спрашивает Марта, поднимая голову.

— У меня. — Отвечаю.

Помогаю ей войти в квартиру.

— Реально? — Она словно отходит ото сна.

— Вполне.

Девчонка небрежно скидывает изящные лодочки с ног и сонно оглядывается по сторонам. Боже, до чего же она пьяна! И когда успела так надраться? Вроде ведь вместе сидели.

Заметив, что она покачивается, я подхватываю ее под локоть.

— Вот это да. — Смеется Марта. — Я не так представляла себе твою холостяцкую берлогу.

— А как же тогда?

— Ну… — Девушка морщится, проходя босиком в гостиную. — Думала, у тебя тут траходром посреди комнаты. Ой, пардон. А вот и он!

Она хихикает, обнаружив проход в спальню, а в ней двуспальную кровать. А мне становится неловко от того, что повсюду разбросаны мои вещи: рубашки, джинсы, грязные носки. Обычно мне плевать, какая будет реакция на бардак у пьяных цыпочек, подцепленных мной в клубе — мы с ними сразу приступаем к делу. Но Марта — другой случай. С ней вообще все по-другому.

— Ммм… — Девушка замирает в дверях. — Значит, ты соблазняешь их на этих розовых простынях?

Я поворачиваюсь и замечаю, что постельное белье действительно розового цвета. Помнится, покупал сразу несколько комплектов. Все лучше, чем белое, на котором каждая новая знакомая старается оставить следы своей помады, которые с трудом потом выводят работники прачечной.

— А где розовые лепестки? — Хохочет Марта, лениво откидывая волосы назад. — Где шампанское?

Черт! Эти ее волосы — они как корона на ее голове. Величественны и притягательны. Она даже не понимает, как сексуально выглядит каждое ее движение. Эта девушка настолько же невинна, насколько порочна. Создана, чтобы соблазнять!

— То есть… — Я медленно приближаюсь к ней. — Если бы были лепестки роз, то ты занялась бы со мной сексом?

Марта поднимает взгляд и смотрит на меня из-под полуопущенных ресниц. Она закусывает губу:

— А зачем тогда я пришла? Как ты думаешь?

Ее глаза смеются надо мной. Наверняка, планирует выкинуть очередной фокус.

— Ты пьяна, Марта. — Кладу руки на ее бедра, медленно погружаюсь в запах ее кожи и волос. Приближаю свое лицо к ее лицу. — Сколько ты выпила, девочка?

— Не знаю. — Пошатывается она. — Это важно?

— Мне кажется, ты пожалеешь о решении прийти сюда.

— Я? — Она задирает нос. — Я никогда не жалею!

Дышит прерывисто и шумно. Льнет к моей груди, ищет губами мой рот.

— Не то, чтобы я отговаривал когда-то кого-то заняться со мной сексом… — Веду носом вверх по ее щеке. — Но нам с тобой еще работать вместе.

— Много у тебя было женщин? — Вдруг выдыхает она.

Я слышу, как бьется ее сердце.

— Не знаю. — Отвечаю хрипло. — Я никого не помню.

— Скажи. — Настаивает Марта.

— Сегодня это не важно. — Мои пальцы впиваются в ее упругие ягодицы. — Сегодня есть только ты. И я дам тебе все, что пожелаешь.

— Так сколько?

— Не помню. — Мотаю головой.

Она прикрывает глаза и стонет от желания. Мы оба хотим одного и того же.

— Ты лжешь мне.

— Это все неважно, Марта. — Я касаюсь губами ее виска, оставляю на нем поцелуй. Спускаюсь ниже, касаюсь губами щеки, затем прикусываю мочку уха. Чувствую, как слабеет ее тело. Поддерживаю руками за талию и крепче прижимаю к себе: — Считай, что у меня никого не было, кроме тебя.

— У тебя было слишком много женщин, Левицкий. — Шепчет Марта, выгибая спину.

И впервые мне становится стыдно, что их действительно было слишком много. Я будто пытался поставить чертов рекорд. Трахал всех без разбора. Перебирал, менял, точно перчатки. Не запоминал даже лиц. И теперь мне кажется, что я такой грязный рядом с этой чистой девушкой.

— Ты — другая. — Честно говорю я.

И Марта разражается диким хохотом.

— Да ладно!

— Без шуток.

— Это точно… Я другая. — Вдруг успокаивается она. — Точно. — Шепчет это чуть слышно, впившись пальцами в мои предплечья.

Ей будто хочется не освободиться из моих объятий, а удержаться в них. Марта поднимает взгляд и смотрит мне в глаза. Щеки ее горят, губы приоткрыты в жарком выдохе. Она так соблазнительна, так красива, что у меня замирает сердце. И это очень странно, потому что я привык чувствовать другими органами — например, тем, что гораздо ниже.

— Ты хочешь меня? — Ее пальчики скользят вверх по моим рукам и вот уже гладят шею.

Я не отвечаю, потому что не понимаю вопроса. Это даже не вопрос. Она утверждает. Знает, что хочу ее. И она… разочарована этим.

— Хочешь меня? — Переспрашивает, обхватывая ладонями мое лицо и поворачивая голову так, чтобы мой взгляд вернулся к ней.

— Ты знаешь. — Я почти не моргаю, выдерживая вызов в ее глазах. — Ты нужна мне.

Марта будто не слышит.

— Хочешь? — Тормошит меня.

Она покачивается. И я заключаю ее в кольцо своих рук.

— Ты нужна мне, Марта. Только ты. — Упрямо повторяю я, касаясь носом кончика ее носа.

— Возьми, что хочешь. — Просит девушка. — Но возьми честно. Не выдумывая какую-то чушь про то, что я нужна тебе. Бери. На! Я пришла сюда за этим. — Она прижимается ко мне, почти теряя равновесие.

— Ты пьяна. — Констатирую я. — Тебе нужно поспать.

— Нет. — Мотает головой Марта. — Мне нужно, чтобы ты трахнул меня. Я должна знать, как это будет.

— Сколько же ты выпила… — Бормочу я, понимая, что она не шутит.

Девушка мягко отстраняется и начинает расстегивать пуговицы на одежде. Она смотрит на меня, добела сжав пухлые губы. В ее взгляде ненависть и покорность. Она словно делает мне одолжение. Ждет какой-то реакции.

— Что ты делаешь? — Вздыхаю я.

Мое сердце колотится, как одурелое. Глаза скользят по изящным плечам, упругим холмикам груди, заточенным в простоватый хлопковый лифчик, по плоскому животу, открывшемуся, едва ткань одежды падает к ее ногам.

— Нравится? — Спрашивает Марта.

Я сглатываю. На пол падает юбка. Теперь она передо мной в одном лишь белье.

Стоит, точно манекен. Руки вытянуты по швам, плечи опущены, лицо напряжено.

— Нравится. — Киваю я.

Но был бы рад, если бы она объяснила мне, что, черт возьми, происходит.

— Я красивая? — уголки ее губ устало опускаются.

Девушка будто вот-вот заплачет.

— Ты самая красивая. Из всех, кого я знал.

Марта заводит руки себе за спину, чтобы расстегнуть бюстгальтер.

— Подожди. — Я подхожу ближе и замечаю, как она вздрагивает.

Обхватываю ее руками и… сильно прижимаю к себе. Неважно, что за хрень с ней происходит, но мне не нужно всего этого. Я просто хочу, чтобы она успокоилась и верила мне. Ее руки обессиленно опускаются вниз.

— Что с тобой, Марта? — Глажу ее спину ладонями. Вдыхаю носом запах ее волос. — Эй, все хорошо. — На ощупь она как камень. Напряжена так, что все тело дрожит.

— Не хочешь меня? — Всхлипывает разочарованно.

— Хочу. Но не так. Не надо. Ты… С тобой что-то не то… Я хочу разобраться.

— Не надо.

— Почему?

— Не задавай мне никаких вопросов, пожалуйста.

— Хорошо. — Соглашаюсь я.

Мы стоим, обнявшись.

— Мне плохо. — Вдруг говорит Марта, сглотнув.

— Да. Это я вижу. — Произношу растерянно.

— Нет. — Она подается вперед всем телом, отталкивая меня. — Мне очень плохо…

Я отрываюсь, чтобы посмотреть в ее лицо, и понимаю, что оно искажено какой-то страдальческой гримасой.

— Тебя тошнит?

Девушка не может ничего сказать. Только зажмуривается.

— Идем.

Я веду ее в ванную комнату, открываю дверь, включаю свет. Едва поднимаю крышку унитаза, как Марта, подчиняясь рвотному позыву, склоняется над ним. Ее рвет. Долго, громко и, наверняка, больно. Ее буквально выворачивает наизнанку.

— Прости. — Через силу говорит она. — Я первый раз пила.

— Первый раз?

— Да. — Девушка вытирает тыльной стороной ладони рот. — У меня вообще все в первый раз, кроме…

И ее снова рвет фонтаном.

Ну, и дела.

Вчерашний Тим вышел бы, матерясь, и сожалел бы о потраченном впустую вечере. А сегодняшний почему-то стоит за ее спиной, заботливо поддерживая длинные локоны волос в своей руке, чтобы не запачкались рвотными массами. Ему не капли не противно от увиденного. Ему жаль эту девочку и очень хочется хотя бы чем-то помочь.

— Если это не любовь, чувак, то я не знаю… — потрясенно шепчет внутренний голос.

— Иди ты в баню! — Морщится про себя Тим вчерашний. — Какая такая любовь?

А Тим сегодняшний склоняется над обессилевшей девушкой, сидящей на коленях перед унитазом, мягко гладит ее по обнаженным плечам и произносит:

— Вот так. Молодец. Сейчас принесу тебе воды.

21

Марта

Когда я открываю глаза, солнце уже стоит высоко. Зажмуриваюсь, снова распахиваю веки. Мне это не снится. Где я? И прежде, чем оглядеть комнату, замечаю, что на мне лежит что-то горячее и тяжелое. Что это?

Осторожно поворачиваю голову и понимаю, что это рука. Мужская. Красивые длинные пальцы касаются моего обнаженного живота. Чье-то ровное дыхание греет шею. Со мной кто-то лежит. Но кто? Тим!

Боясь разбудить его, немного сдвигаюсь в бок. Делаю это осторожно и медленно. Первым делом проверяю, одета ли я.

Приподнимаю край одеяла. Да, белье на месте. В памяти всплывают картинки прошедшей ночи. О, боги… Как я могла? Силюсь вспомнить, каким образом доползла сюда из уборной, но все воспоминания оканчиваются тем моментом, когда я, словно лучшего друга, крепко обняла унитаз.

Потихоньку выскользнув из объятий, я отодвигаюсь на дальний край постели и скатываюсь вниз. Приподнимаюсь и какое-то время смотрю на умиротворенного Левицкого, продолжающего мирно спать в той же позе. Набираюсь смелости, тянусь и приподнимаю одеяло: он в трусах. Ну, хотя бы так. Слава богу! Значит, между нами ничего не было.

Конечно. Иначе бы я запомнила.

Встав на цыпочки, крадусь к выходу. Подбираю с пола свою одежду и захожу с ней в ванную комнату. Запираюсь, включаю воду и долго гляжу в зеркало. Лицо припухшее, волосы всклокочены, под глазами пролегли темные круги. Дотрагиваюсь ладонями до щек, затем растираю пальцами виски. Голова как чугунная. И пить хочется.

Зачерпываю ладонями воду прямо из-под крана и жадно пью. Затем снимаю белье и встаю под прохладные струи. Почти сразу же чувствую облегчение. Пытаюсь воспроизвести в памяти наши с Тимом разговоры в его квартире, но все как в тумане. О том, как я оказалась перед ним в одном нижнем белье, можно только догадываться, зато его забота обо мне, его ласковые слова до сих пор звучат как наяву. Пока меня рвало, он был рядом. Держал мои волосы, чтобы не запачкались.

А потом… Не знаю, что было потом, но каким-то чудом этот парень не воспользовался тем, что я не была в состоянии ему сопротивляться. Я была о нем худшего мнения, если честно. Самое время признать, что человеческого в этом парне оказалось гораздо больше, чем я предполагала. А то, как нежно он обнимал меня во сне… Не знаю, то ли из-за этого, то ли от накопившейся усталости, но я не видела сегодня кошмаров.

Подставляю лицо под струи воды и позволяю каплям свободно разбиваться об мой лоб, нос и щеки. Мысли проясняются, мышцы приятно ноют. Оглядываюсь в поисках шампуня, но вижу на полках только мужские средства. Выбираю наугад какой-то гель, откручиваю крышку, выдавливаю немного на ладонь и наношу на все тело.

Гель пенится, ласкает кожу, а я безошибочно угадываю запах Тима, к которому уже привыкла. Не удивительно, что этот аромат заставляет почувствовать, словно сам Тим где-то рядом. Я почти ощущаю касания его пальцев к своей коже, его горячие поцелуи, его объятия.

Даже открываю веки, чтобы проверить. Нет, в ванной я по-прежнему одна. И это открытие заставляет меня улыбнуться. Неужели, я на самом деле что-то чувствую к нему? Неужели, готова позволить ему большее? Может, я просто хочу его? Это так… странно. Я никого раньше не хотела, если это можно так назвать. Интересно все-таки устроено наше тело: когда уже кажется, что оно окаменело навсегда, оно вдруг просыпается и заявляет о себе очень громко.

Я наклоняю голову назад и намыливаю волосы. Взбиваю пальцами пену, массирую и смываю. Не могу отделаться от мысли, что постоянно думаю о лежащем в соседней комнате Левицком. Он не обязан был возиться со мной. Наверное, я теперь должна как-то выразить ему свою… благодарность?

Но от мысли о том, что стоит предложить ему свое тело в знак признательности, у меня к горлу подкатывает тошнота. Я зажмуриваюсь. Как же сильно, долго и упорно мне внушали мысль, что я просто вещь… Это почти сработало…

Та часть моего сознания, которая всегда продолжала верить, что где-то в другом измерении еще существует нормальная жизнь, она почти сдалась, уступив место психическому искажению, сломившему мое восприятие человеческих отношений.

«Мое тело — всего лишь инструмент. Вещь. Чья-то собственность» — вот во что я почти поверила. К тому же, это проще, чем верить во что-то искреннее и светлое, во что-то настолько редкое, что его, наверняка, уже и нет на земле. В любовь. Какая же глупость! Нет. Здесь все покупается и продается, в том числе и секс. Это просто товар. Просто действо. Так почему бы не относиться к нему проще? Зачем все усложнять?

Я выключаю воду, вытираюсь и обматываю полотенце вокруг тела. Мокрые волосы струятся по моим плечам. Осторожно ступаю босыми ступнями на пол и прислушиваюсь к тишине. Бросаю последний взгляд в зеркало и облизываю пересохшие губы.

Готова?

Нет. Я никогда не буду к этому готова.

Но лучше сейчас, потому что никаких «потом» у меня может больше не быть.

Я выхожу из ванной и иду в спальню. Тим уже не спит. Он сидит на краю кровати, разговаривая по телефону. Свободной левой рукой пытается застегнуть на себе рубашку. Когда парень замечает мое появление, я закусываю губу. Какой же он все-таки уютный и домашний в этой рубашке и в боксерах, со слегка помятым лицом и сонным взглядом, с этой приветливой улыбкой, которую он мне дарит, продолжая свой разговор.

— Да, Даш, все, не переживай. — Говорит он, подмигивая мне. — Найдется твоя Марта, дрыхнет еще, наверное. Да-да, сама же видела вчера, в каком она была состоянии.

Мои щеки вспыхивают. Мне хочется вернуться в ванную и одеться, но уже поздно: Тим, закончив вызов, откладывает в сторону телефон, и оглядывает меня с ног до головы. Его кадык нервно дергается.

— Тебе звонили. — Хрипло произносит он. — Дашка, наверное. Только что сам говорил с ней…

Его пальцы продолжают судорожно застегивать пуговицы.

— Не надо, — прошу я, приближаясь.

Скидываю полотенце и забираюсь на кровать. Вижу, как расширяются его зрачки. Тим хочет что-то возразить, но я сажусь рядом и перехватываю его руку. Кладу его ладонь на свою грудь и невольно вздрагиваю, когда его пальцы послушно обхватывают ее. Придвигаюсь ближе и, глядя ему в лицо, расстегиваю пуговицу за пуговицей на его рубашке.

Тим внимательно следит за движениями моих рук, затем помогает мне сорвать с него рубашку. Я ощущаю жар его тела, остро чувствую близость, и мое дыхание сбивается, а сердце отчаянно бьется где-то под горлом.

Парень поворачивается ко мне, и я вижу, как сильно он возбужден. Напряженная плоть едва не разрывает плотную ткань боксеров.

— Марта…

Я неосознанно закрываю глаза, когда его пальцы касаются моего лица. Меня переклинивает. Плечи дрожат. Сердце бабахает в висках, оглушая. Я чувствую, как Тим прижимается ко мне и как пытается поцеловать, и невольно вздрагиваю, едва его ладонь касается моего тела.

«Сейчас пройдет. Окаменей. Не дыши. Терпи» — привычно подсказывает сознание. И я задерживаю дыхание, понимая, что зачатки возбуждения вдруг сменяются очевидным страхом. Меня буквально парализует, и только мелкая дрожь во всем теле напоминает о том, что я еще жива.

— Марта? — Зовет меня Тим.

Я не могу очнуться, но понимаю, что он отстраняется от меня. Удивленно распахиваю глаза.

— Нет, пожалуйста, я хочу. — Пытаюсь вернуть его руки на свое тело.

— Не хочешь. — Хмурится Тим. — Я не знаю, что с тобой, но я вижу, что что-то не так.

Я смотрю в его глаза, с трудом удерживая рвущийся наружу всхлип, и тихо говорю:

— Я хочу тебя, Тим. Клянусь. Просто… это тяжело. Я не могу рассказать. Просто… просто я боюсь…

Судорожно вожу его руками по своей груди, но его ладони по-прежнему безвольны. Меня это бесит. Почему он не может быть сейчас собой? Где это проклятое чудовище, которое не пропускает ни одной юбки? Где оно, когда так нужно мне?

— Нет, так не пойдет. — Мягко говорит Тим, заглядывая мне в глаза. Он берет мою дрожащую ладонь и настойчиво кладет себе на грудь. — Давай вот так.

И решительно прячет свои руки за спину.

Тим

Ее пальцы судорожно соскальзывают вниз. Марта застывает в нерешительности, инстинктивно подтягивает руки к своей упругой груди, чтобы прикрыться. Только что она соблазнительно скидывала полотенце на пол, а теперь, передумав, прячет от меня свое тело. С головой у нее точно что-то напутано — сама не знает, чего хочет.

— Давай. — Я снова беру ее ладонь и упорно возвращаю на свою грудь. — Ты же боишься, когда я тебя трогаю. Так действуй сама.

— Я не боюсь… — Произносит она еле слышно.

Ее растерянный взгляд блуждает по моим плечам.

— Отчего тогда съеживаешься и не дышишь?

Девушка делает глубокий вдох, затем выдох. Опускает руку, сжимает пальцы в кулак.

— Тебе показалось.

— Ну да. — Хмыкаю я. — В общем так, милая. Не знаю, что там с тобой происходит, но я тебе не гребаная сестра милосердия. — Склоняюсь над ней и приподнимаю пальцами ее подбородок. «Что за ерунда? Я еще никогда ни под кого в жизни не подстраивался, просто брал от девушек свое и плевать хотел на то, что они потом чувствовали. Не знаю, зачем мне вдруг понадобилось нянчиться с этой сумасшедшей?» — Если ты хочешь, чтобы тебя трахнули, падай на постель, и нет проблем. Я удовлетворю только свои желания. Но если тоже хочешь участвовать в процессе, забудь про своих тараканов и посмотри мне в глаза.

Марта поднимает на меня взгляд. Ее лицо моментально вспыхивает яркой краской. Губы обиженно смыкаются и белеют от напряжения. Ей бы послать меня за мою грубость, но девчонка решается принять вызов. Шумно выдыхая, она убирает руки от своей груди, позволяя мне насладиться видом шикарного тела.

— Какой же ты хам, Левицкий. — Тихо цедит сквозь зубы.

А у меня все тело сводит от сильнейшего желания дотронуться до нее, коснуться кончиком языка ее прекрасных затвердевших сосков, мягко вобрать их в рот и отпустить, чтобы посмотреть на ее реакцию. Клянусь, девчонке бы это понравилось.

— Но ты же хочешь меня. — Говорю вместо этого.

Вижу, как Марта судорожно сглатывает.

— Хочу. — Подтверждает.

То, как она сидит, голая, на моей постели, то, как развратно выглядит ее поза, буквально взрывает мое воображение. Мне хочется проникнуть рукой между ее ног, ввести в нее два пальца и посмотреть, как она закатит глаза от удовольствия. От этих мыслей в паху сладко ноет.

Девушка тоже сразу замечает, как мой организм реагирует на близость ее тела, и смущенно отводит взгляд. Предпочитает не смотреть вниз, туда, где под тканью боксеров отчаянно пульсирует моя возбужденная плоть.

— Покажи, как ты хочешь меня. — Приказываю я, придвигаясь.

Хватаю ее за запястья и кладу обе ее ладони на свою грудь. Медленно веду ими по ней, опуская все ниже. Чувствую, как бьется пульс в кончиках ее пальцев. Едва ее руки касаются моего живота, начинается сопротивление.

— Посмотри. — Настаиваю я, поворачивая ее ладонь и сдвигая ее еще ниже — к тому месту, в котором уже происходит настоящее восстание. — Как сильно он тоже хочет тебя. Только тебя.

И кладу ее маленькую ладонь на большое, твердое и горячее, желающее побыстрее оказаться внутри нее. Ощущаю, как оно подрагивает, встретившись с теплом ее руки. И вижу, как Марта взволнованно облизывает губы.

Мы по-прежнему смотрим друг другу в глаза. Кажется, что девушка задыхается от переживаний. Вот-вот сбежит. Не знаю, что ее все еще удерживает рядом со мной. Но впервые я не уверен, что хочу просто заняться с ней сексом. Судя по тому, как меня тянет к Марте, нашей проблемой станет вовсе не секс. Больше, чем подмять ее под себя и отыметь, мне хочется сделать эту девушку своей. И это пугает…

— Чувствуешь его? — Спрашиваю.

Марта добела сжимает пухлые губы.

— Не бойся, он — хороший парень. — Улыбаюсь я.

И на ее лице тоже невольно разливается улыбка. Щеки краснеют еще сильнее. Но дрожащей руки она не убирает.

— Хочешь посмотреть на него? Он — красавчик. — Продолжаю шутить я, понимая, что такие разговоры расслабляют ее и настраивают на нужный лад.

— Забыл? Я уже дважды его видела. — Напоминает Марта, улыбаясь.

Ну да. В душевой и в кабинете. Как я мог забыть?

Она убирает руку, но придвигается ближе, давая понять, что не намерена отступать.

— Можно тебя поцеловать? — Не выдерживаю я.

Вид ее сладких сочных губ сводит меня с ума. Я хочу, чтобы этими губами она шептала мое имя. Нет, лучше, чтобы кричала.

— Конечно…

Ее дыхание учащается, оно становится шумным и прерывистым. Я окутан им, и от этого у меня буквально сносит крышу. Мир разлетается на осколки, когда я касаюсь своим ртом ее влажных губ. Огонь поджигает вены, высокое напряжение искрит на коже. Меня многократно бьет током от этого простого и такого невинного поцелуя.

Черт! Марта так трогательно целует меня… Так осторожно и нежно, будто исследует, будто пробует на вкус. Она мягко скользит губами по моим губам. Прикусывает, активнее втягиваясь в игру. Проникает горячим язычком в мой рот. Девчонка полностью руководит процессом, а я лишь подчиняюсь. Когда темп начинает нарастать, а ее тело все жарче прижимается к моему, я почти кончаю в трусы от этих безумных ощущений.

— Тим…

Подаюсь вперед всем телом, подставляю его для ее неумелых ласк. Закипаю, когда прыткие пальчики проносятся по моим щекам, шее, плечам и затем неуклюже царапают кожу на спине. Не могу решить, подходящий ли момент для того, чтобы тоже включиться в процесс. Вдруг это ее напугает?

Уже через полминуты, осторожно приподняв руки, погружаю свои пальцы в ее мокрые волосы, несмело глажу ладонями ее шею, вожу большими пальцами по ее щекам. Марта целует меня все сильнее, уже почти остервенело, страстно. И сдерживаться становиться все труднее.

— Не передумала? — Отрываясь, спрашиваю я ее одним взглядом.

— Нет. — Уверяет она, тяжело дыша.

И я целую ее снова.

22

Марта

Тим впивается в мои губы не то поцелуем, не то укусом. Наше общее дрожание сливается в мощнейшую звенящую вибрацию. Мой страх мешается с возбуждением, постепенно уступает место нарастающему в низу живота давлению. Он стирается, исчезает, делается совершенно беспомощным перед тем, что происходит между нами двумя на этой кровати.

И я разом отбрасываю ненужные мысли. О своем прошлом, о своих ранах, о тех женщинах, которые бывали в этой квартире до меня. Ничего этого больше не существует. Вот он — рядом со мной. Этот мужчина. Может, именно его я и ждала? Именно этих объятий? Этого горячего тела. Этих страстных поцелуев. Этого темного лихорадочного взгляда, говорящего о том, как я важна для него, и как важны ему мои желания…

— Мы можем не спешить. — Шепчет Тим.

— Нет, все в порядке. — Отвечаю я, не желая останавливаться.

Это очень странно, но будто только сейчас я начинаю пробовать настоящую жизнь на вкус. И к своему ужасу, стыду или мучительному смятению понимаю, что желаю этого мужчину сейчас больше всего на свете. Мне даже не приходится себя уговаривать или заставлять, не приходится терпеть или отключаться — я хочу прочувствовать каждую секунду того, что происходит между нами. Хочу целовать его. Быть с ним. Сейчас. Всегда. Снова и снова.

Язык Тима проскальзывает внутрь моего рта. Он ласкает мои губы, захватывает меня, буквально овладевает мной. Полностью заполняет собой. И я отдаюсь на волю этих сладких ощущений. Приоткрываю рот, впуская его. Даю ему распробовать меня еще сильнее. И радуюсь тому, что теперь Тим действует решительнее — внутри меня уже все горит.

— Иди сюда. — Он осторожно подхватывает меня и опускает на постель.

Едва я замираю — парень перестает двигаться. Отвечаю на его поцелуй — продолжает. Тим позволяет мне полностью руководить тем, что происходит между нами. Мы равноправны — и я это чувствую. Мое тело тянется к нему навстречу, оно так его хочет, что мне с трудом удается что-либо соображать. Все на инстинктах.

— Какая ты красивая… — Шепчет Тим, скользя губами вниз по моей шее.

Я слышу его голос в стуке своего сердца. Закрываю глаза, отдаваясь ощущениям.

— Самая красивая…

Его дыхание обжигает мою кожу. В каждом его вдохе бьется мой пульс, в каждом мучительном выдохе — вся моя жизнь.

— Марта…

Оставляя влажные дорожки на моей коже, он движется от одной моей ключицы к другой, а затем жадно вбирает губами один сосок, затем второй. Боже, как же хорошо! Я выгибаю спину. Осознание того, что мне этого мало, вызывает настоящее ошеломление. Мои веки закрыты, но я отчетливо вижу перед собой шикарное тело Левицкого: упругий рельефный живот, редкая дорожка волос, убегающая под ткань боксеров, широкие плечи — и вся эта красота сейчас для меня. Все мое.

Боже, как же я хочу его!

Тим медленно водит языком по моим соскам, а я, удивляясь самой себе, громко стону от удовольствия. Ох! Если сейчас так хорошо, то, что будет, когда он окажется внутри меня? От этих мыслей по всему телу разливается дикий жар, беспощадно кружится голова.

— Все нормально? — Слышится его хриплый голос.

— Да… Ох!

Прикусываю губы от нетерпения и стыда. У меня нет ни тени отвращения к этому мужчине, одно лишь желание. И даже паника от того, что у Левицкого была куча разных женщин, а мне привычнее бояться секса как огня, отступает. Я верю ему. Верю, что все сейчас будет по-другому. Будет хорошо. Будет для меня.

— Продолжаем? — немного нервно выдыхает мне в живот Тим.

— Конечно… — Мне едва хватает сил сделать новый вдох.

Парень целует мой живот, ласкает языком впадинку пупка. Медленно, осторожно — будто боится сделать мне больно. Я сглатываю и начинаю жадно хватать ртом воздух, когда он мягко опускается губами еще ниже — туда, где горячо и на удивление влажно. Я с хриплым стоном подаюсь навстречу. Робко развожу ноги и всхлипываю, когда его руки нежно обхватывают мои бедра.

— Тим…

Меня бьет крупная дрожь, но я все еще готова ему довериться. Мое тело напряжено, оно натянуто, точно струна, но каждое движение Тима каким-то дьявольским образом гасит это ненавистное напряжение.

Я не узнаю себя. Я задыхаюсь от собственного «еще». Мой разум отчаянно сопротивляется, а тело предает. Оно уже принадлежит Тиму, оно поет под его прикосновениями. Мои пальцы лихорадочно вцепляются то в простынь, то в волосы парня, то в его плечи. Я словно ищу спасения, но не нахожу.

— О-ох! — Вскрикиваю.

Что происходит?

Я изгибаюсь, я стону, не боясь, что меня услышат. Я двигаюсь ему навстречу, хотя нужно попытаться вырваться. Что это? Руки Тима скользят по моим бедрам, его язык вероломно проникает в меня, а затем, будто дразня, выбирается наружу и ласково касается разгоряченной плоти. Я падаю в эти ощущения, будто в пропасть. Я почти кричу. Нет, кричу. Реально!

Но Тим не отпускает. Он не дает мне возможности ни думать, не сомневаться, не чувствовать что-то еще кроме того, что его язык делает с моим телом. Сердце стучит, словно отбойный молоток. Пальцы рвут простынь. Мне плохо? Мне хорошо? Больно? Приятно?

О, боже …

Не знаю, но Тим уже повсюду. В каждом движении, в каждом вдохе, в каждом поцелуе, запахе, вкусе. В этих волнах, взявшихся из ниоткуда и вдруг накрывшими меня с головой.

Только не останавливайся! Не останавливайся!

— Господи… — Порывисто выдыхаю я, все еще содрогаясь изнутри. — Тим…

Мое тело плывет куда-то, а ноги мелко дрожат.

Где я? Что со мной?

— Эй, я с тобой. — Шепчет мне Тим.

Как он оказался рядом?

Парень жадно целует все мое тело. Я открываю веки и вижу, с каким восхищением он разглядывает меня. Как ловко перемежает горячие поцелуи с нежными поглаживаниями, дерзкие укусы с ленивыми касаниями языком моей кожи. Пока я прихожу в себя, он словно приручает меня. Неторопливо, спокойно, размеренно. Не пытаясь подчинить себе или победить, а убеждая меня раскрыться перед ним, довериться.

А затем Тим находит своими губами мои.

— Твою мать… — тихо говорит он. — Какая же ты горячая, Марта…

Я чувствую, как сильно он возбужден. Тим почти на грани. Мы снова целуемся, и мои руки лихорадочно сдирают с него белье.

— Уверена? — Его голос приводит меня в чувство.

— Да. Мне нужно, чтобы ты был во мне. — Признаюсь.

Тим помогает мне снять с него боксеры, перекатывается и открывает ящик тумбочки. Краем глаза замечаю там целую ленту презервативов, от которой он отрывает один и разрывает фольгу. Стараюсь не думать об этом. Мне хорошо. Я хочу быть с этим человеком. Все остальное неважно, все это потом. А сейчас есть только мы.

— Готова? — Спрашивает Тим, натянув резинку.

Я киваю, закрыв глаза. Больше не слежу за каждым его движением, лежу, в исступлении кусая соленые губы.

— Иди ко мне. — Слышу сквозь грохот собственного сердца.

И чувствую, как сильные руки обхватывают мою талию, торопливо отрывают меня от постели и требовательно прижимают к его телу. Мне приходится открыть глаза.

— Я весь твой. — шепчет Тим, усаживая меня сверху. — Только придется взять самой.

И аккуратно направляет себя в меня.

Я упираюсь, но его руки крепко держат мои бедра. Я смотрю в его лицо и вижу в его взгляде желание и искренность. Его губы тянутся ко мне, и мне приходится наклониться, чтобы поцеловать его. Едва мы сливаемся в поцелуе, как я вдруг отчетливее начинаю чувствовать его твердость. Он почти во мне. У самого входа. Мне страшно, но я хочу этого мужчину.

Сомнения отступают. Я смотрю в глаза Тима и медленно опускаюсь, ощущая, как постепенно он наполняет меня.

— Да, вот так, — вырывается у него.

Осторожно вбираю его в себя. Сантиметр за сантиметром. Черт… Ему так тесно во мне, его слишком много. Я вдыхаю и выдыхаю, опускаясь все ниже. Я сама контролирую глубину и каждое ощущение. Вижу, как Тим закрывает веки и приоткрывает рот, хватая воздух. Снова целую его, опускаясь до самого конца, до той точки, в которой кажется, что нас не разделяет уже ничего.

Господи, как же мне хорошо…

Вот это да…

Я останавливаюсь. Замираю. Стараюсь запомнить вот этот момент, когда мы дышим друг другом, когда мне хорошо-хорошо от того, отчего раньше бывало плохо-плохо. И тихо стону, когда ощущаю его поцелуи на своем мокром лице. Приподнимаюсь и опускаюсь обратно. Медленно и глубоко. До той глубины, где боль, перемешиваясь с удовольствием, разносит огненные мурашки по всему телу.

Я продолжаю неспешно двигаться, а мои пальцы отчаянно мечутся по груди Тима. Он поддерживает мои бедра, глядя мне прямо в глаза. На его лице мучительное удовольствие, и чем быстрее и глубже я опускаюсь, тем тяжелее он дышит.

Я наклоняюсь и кусаю его губы. Тим стонет. Рычит, не сдерживая себя. Его ладони все крепче сжимаются на моих ягодицах.

— Вот черт…

Тим позволяет мне прилечь на свою грудь и теперь двигается сам. В каком-то рваном, одному ему понятном ритме. Врывается в меня все резче, а потом вдруг замедляется и выходит почти полностью. Притягивает меня к себе, замирает, а потом неспешно движется во мне, описывая плавные окружности. Мои бедра невольно повторяют его движения, и я задыхаюсь от ощущений. С каждым новым толчком в животе все сильнее разрастается клубок сладкой боли.

— Вот так, Марта, вот так…

Тим ласкает руками мою грудь и тяжело покачивается. Прижимает меня к себе все плотнее. Входит и выходит полностью, позволяя мне почувствовать его в себе каждым миллиметром упругих мышц. Мы целуемся, сплетаясь языками, прижимаемся все сильнее, сливаемся в одно целое и вместе наращиваем темп. Мне приходится вцепляться в него, чтобы не потерять равновесие. Мне хочется кричать, и я стону все громче, не в силах сдерживаться.

Тим толкается в меня все резче. По ощущениям, он где-то очень глубоко во мне, у самого пупка. Жесткие движения дают ощущение предельной наполненности. Кажется, я чувствую, как он уже дрожит всем телом. Или это я? Таю, плавлюсь в его руках, распадаюсь на миллионы атомов и рождаюсь новой вселенной. Перед глазами плывут огоньки и вспышки. Я кричу, выгибаясь на нем, и ощущаю, как его пальцы с силой впиваются в мои бедра.

Мы получаем бессовестное наслаждение. Дрожим вместе в утренней тишине и затихаем. Собираем губами капельки пота с тел друг друга, точно прохладную росу. Лежим, обессиленные и изнеможенные.

Тим обнимает меня. Целует в макушку, в лоб, в нос, в губы. Гладит по щекам — будто маленькую и беззащитную. Нежно-нежно. Почти невесомо. Я улыбаюсь, чувствуя, как он все еще пульсирует во мне, но вставать совершенно не хочется. Устало кладу голову ему на грудь и слушаю, как громко бьется сердце.

Тук.

Сильно.

Тук.

Верно.

Тук.

Мне никогда в жизни не было так хорошо, как с тобой.

23

Тим

Мы лежим в постели, глядя в потолок. Неловкость момента зашкаливает. Обычно в такой ситуации я встаю под предлогом сварить кофе и по-быстрому спроваживаю свою ночную гостью. Но сейчас мне не хочется даже шевелиться, чтобы ненароком не спугнуть Марту: ее голова все еще покоится на моем плече, грудь высоко вздымается от ровного, умиротворенного дыхания. Мне почему-то не хочется с ней расставаться. Все внутри словно молит о том, чтобы растянуть подольше это прекрасное мгновение.

— А у тебя тут неплохо. — Взгляд Марты неторопливо скользит по стенам. — Даже красиво.

— Да, мне тоже нравится. — Говорю, бесстыдно погружая лицо в ее мягкие волосы.

Надеюсь, она не заметит, как я тяну носом их запах.

— Только пусто. Ни фото, ни вещей. Безлико как-то.

— Разве? — Я вздыхаю. — А, ну да.

Марта стыдливо подтягивает одеяло, прикрывая им аппетитную грудь. Не догадывается, что это бесполезно. У меня постоянный стояк в ее присутствии, независимо от того, есть на ней одежда или нет. Эрекция — это, вообще, признак того, что земля все еще вертится, а ты все еще мужчина. Но в последнее время мой организм почему-то отказывается так же буйно реагировать на кого-то еще, кроме Марты, и от этого мне делается до жуткого странно.

— Нам в офис пора. — Невесело напоминает девушка.

— Да плевать на все. — Улыбаюсь я. — Давай устроим выходной? Позвоним, наврем что-нибудь. Хозяева мы или нет?

Чувствую, как сотрясается ее тело от смеха. Дотягиваюсь до пульта, нажимаю на клавишу, и комнату наполняет неспешная музыка, льющаяся из динамиков, вмонтированных в стенную нишу.

— Ты вообще чем-нибудь дорожишь в жизни? — Спрашивает Марта, двигая ногой в такт.

Нехотя пожимаю плечами:

— Никогда не задумывался.

— Ну, у тебя есть что-то такое, что было бы очень дорого сердцу? Что ты не смог бы оставить, уходя? Дом, семья, друзья, какие-то вещи?

Этот вопрос застает меня врасплох. Не знаю, что ответить. У меня есть все. И нет ничего. Я свободен. Абсолютно ничем не связан. Сдохну завтра, никто и не всплакнет, кроме Дашки. Но справедливости ради надо заметить, что Ласточкина ревет и по меньшему поводу: оторви кузнечику лапку, она сразу бросится в слезы. Но, пожалуй, она мне дорога, как друг. Да. Определенно дорога.

— У меня хорошая семья. — Говорю я. — Только, наверное, я в нее не совсем вписываюсь.

— Почему?

Пару секунд я сомневаюсь, рассказывать или нет, а затем продолжаю:

— Мама с папой всегда страшно гордились своим старшим сыном, моим братом Глебом. И меня это раздражало. Не знаю, чем руководствуются родители, когда с младенчества заводят шарманку: будь хорошим мальчиком, как Глеб, учись хорошо, как Глеб, смотри, какой Глеб молодец — убирает за собой со стола. Глеб, Глеб, Глеб… Наверное, меня это задевало. Обижало, что его ставят в пример, не видя, что я совсем другой. Не замечая того, что я тоже человек. Не принимая моей индивидуальности.

Рука Марты впивается в мою грудь, и я замолкаю. Зачем вообще изливать кому-то душу? Я никогда этого не делал. Зачем говорю сейчас ей все это?

Но от ладони девушки идет такое тепло, что оно меня вдруг… успокаивает. Мне не хочется выглядеть жалким в глазах кого-либо, но я интуитивно чувствую, что подумать такое ей и в голову-то не придет. Она не будет смеяться, она поддержит. И, возможно, ей интересно то, чем я с ней делюсь.

— Я делал все наоборот. — До боли стискиваю зубы. — Все наоборот. Мне так не хотелось быть Глебом, что я начал его ненавидеть. Весь такой правильный, услужливый, черт подери. Ему так хорошо удавалось быть примерным сыном, радовать родителей… А я… я ощущал непередаваемый кайф, когда бесил их своим поведением. Мне все время хотелось сказать: «Смотрите, я не ваш Глеб! Я не такой, и никогда им не буду». А потом он умер.

Мое сердце подпрыгивает, к глазам пробираются гребаные слезы, и мне становится тошно от себя самого. Я никому этого не рассказывал. Никогда. Мне было не нужно их дерьмовое сочувствие. Я не хотел жалости к себе. Поэтому и делал вид, что все круто.

Веселил друзей, эпатировал окружающих своими выходками, мои шутки, действия и слова с годами становились все жестче и беспощаднее. А сам я становился все безразличнее. Просто не хотел, чтобы кто-то случайно заглянул мне в душу, внутри которой я буквально истекал кровью от чувства вины.

— Ему было восемнадцать, мне четырнадцать. Я тогда бунтовал по-страшному. Взял из отцовского сейфа деньги, набрал друзьям выпивки, сигарет. Гулял до полуночи. Мать переживала, послала Глеба за мной. Как же я ему тогда хамил! — У меня перехватывает дыхание, но я продолжаю. — Как я издевался над ним тогда… Обзывал, дразнил. Он пытался проявить твердость, взял меня за шиворот, потащил домой. А я вырвался. У самой дороги. Выбежал на проезжую часть, пьяный. И орал. Орал, что не хочу возвращаться в дом, где меня не ждут, где все подчинено чертовому культу чертового Глеба. Что лучше сдохну, чем пойду туда…

Мне приходится сглотнуть от той тяжести, которая опускается на грудь. Я никогда не говорил вслух о своих чувствах, и это оказывается тяжелее, чем предполагалось. Меня буквально душит от воспоминаний, глаза противно щиплет от слез.

— Он, не задумываясь, шагнул за мной на проезжую часть… — С болью выдыхаю. — Я побежал, издеваясь над ним и размахивая руками. Побежал. Глупый сопляк… Обернулся: вжух! Глухой хлопок. Будто спичкой чиркнули. Вспышка, удар, и его больше нет. Нет этого занудного Глеба, от которого мне всегда хотелось избавиться. — Боль в груди нарастает, и я с трудом делаю вдох. — Его нет, а мне… не стало легче. Только хуже. Еще и родители… Они могли возненавидеть меня, наорать, наказать, поставить на мне крест. Но… они никак не отреагировали! Неужели они не видели моей вины? Я не понимал, за что они продолжают меня любить и терпеть? Почему молча все сносят? Тогда я сорвался с цепи…

Марта гладит меня, прижимается сильнее, и я слышу, как учащается ее дыхание. Я закрываю глаза в попытке ни за что не пустить на волю жалкие слезы, но они все равно прорываются сквозь мои веки.

— Я делал непостижимые вещи, чтобы они меня наконец заметили. Мне нужен был их гнев. Нужно было их внимание. Но даже после смерти брата родители были увлечены Глебом больше всего остального. Памятник Глебушке, походы на могилку, фотографии по всему дому! Я не знал, что еще такого сделать, чтобы они подняли на меня свои лица и посмотрели мне в глаза. Мать, выручая из меня из тюрьмы, даже слова плохого мне не сказала. Будто все нормально. Все тихо. «Хочешь съехать из дома? Пожалуйста. Только скажи отцу, сколько тебе нужно денег, и он даст».

Я замолкаю и уже про себя спрашиваю: «Почему она просто не могла меня обнять и сказать, что любит? Почему это было так сложно для нее? Неужели, никто все эти годы не видел, что я совсем один? Что у меня никого нет…»

— А я дорожу только воспоминаниями. — Срывающимся голосом говорит Марта. Ее пальчики впиваются в мою кожу. Она и сама будто съеживается, становится меньше. — Кроме них у меня ничего нет.

— А дом? Семья?

Она заметно напрягается. Долго молчит, а потом едва слышно произносит:

— С этим у меня очень сложно. Вокруг роскошь, достаток. Пожалуй, у меня есть все… Но воспоминания о друзьях — мое единственное богатство.

Марта больше не говорит ни слова. Мы молчим.

Что-то неуловимое витает в воздухе, что-то удивительным образом меняется в наших отношениях. Между нами устанавливается что-то вроде перемирия. Понимания. Доверия…

Я поделился, и мне стало легче. Меня выслушали, и я словно отпустил часть своей боли. Мне хорошо.

Я лежу, держа девушку в своих объятиях, и отчаянно пытаюсь придумать предлог, чтобы не отпускать ее от себя хотя бы еще несколько минут. И дело даже не в сексе, который непременно спас бы ситуацию и помог мне удержать ее подольше. Мне хочется вот так — обнять и молчать. Лежать и просто слушать тишину. Музыку. Ее смех. Смотреть вместе фильмы. Мне хочется просто, чтобы никто нам не мешал. Я мечтаю побыть с ней еще немного.

Но, как назло, звонит проклятый телефон.

Марта

— Когда вас ждать домой, Марта? — Вместо приветствия спрашивает меня Наталья. — Мне нужно уйти на пару часов.

— Добрый день. — Отвечаю я. Сильнее прижимаю смартфон к уху, чтобы отрывки фраз не были слышны лежащему рядом Тиму. — Я скоро буду…

— Хорошо, жду.

Она бросает трубку, и прежде, чем посмотреть на Левицкого, я долго пялюсь в темный экран.

— Кто там? Мамочка тебя потеряла? — Спрашивает парень. Он приподнимается, тянется к лежащей на тумбочке пачке, достает одну сигарету и сжимает ее между пальцев.

— Нет. — Убираю телефон обратно в карман юбки. — Наша домработница… Так, ерунда. Нужно приехать домой, уладить кое-какие дела.

К моему удивлению, Тим не прикуривает сигарету. Вертит ее в руках, затем подносит к носу и просто нюхает. Неторопливо втягивает ноздрями аромат табака.

— Я отвезу тебя. — Наконец, говорит он.

— Не нужно. Уеду на такси.

— Я тебя отвезу. — Тим откидывает одеяло и встает.

Пока он ходит по комнате совершенно голый и, не стесняясь, наклоняется, подбирает шмотки и надевает их на себя, я лежу, вцепившись пальцами в край одеяла, и наблюдаю за его красивым телом со спрятанными под загорелой кожей упругими мышцами.

У меня нет сил, ни вдохнуть, ни пошевелиться. А его, кажется, ничто и не смущает. Этот парень не привык прятаться, и ему нравится, когда на него вот так смотрят.

— На чем ты меня отвезешь? — Интересуюсь я. — Ведь наши мотоциклы остались возле клуба.

— На такси. — Легко отвечает парень.

И мне не удается сдержать улыбку.

Когда он скрывается в гостиной, я подскакиваю и начинаю лихорадочно собирать свои шмотки. А где лифчик? Где трусы? Где мое белье?

— Эй.

Я оборачиваюсь.

— Твое? — Тим разворачивает в руках тонкий хлопок.

Блин!

— Мое! — Прикрываю наготу блузкой.

— Держи. — Подкидывает в воздух, зная, что для того, чтобы поймать трусы, мне придется поднять руки вверх. И громко присвистывает, бросая хитрый взгляд на мое обнаженное тело.

— Спасибо. — Покраснев, ловлю белье и прижимаю к себе.

Жду, когда он отвернется, но Левицкий наклоняется плечом на дверной косяк и с удовольствием готовится насладиться зрелищем.

— Отвернись! — Прошу.

— Милая, что я там не видел?

— Все равно отвернись! — рычу.

Тим с неохотой поворачивает голову вправо. Я быстренько швыряю блузку на кровать, сначала надеваю трусики, затем бюстгальтер, а когда начинаю его застегивать вдруг замечаю, что этот подлец наблюдает за мной в зеркало.

— Ах, ты…! — С досады топаю ногой.

— У тебя красивая задница, гаргулья!

— Ты вообще видел гаргулью? Хоть когда-нибудь? — Спрашиваю я, натягивая блузку. — Они же страшные!

— А ты себя видела, когда злишься? — Усмехается Тим. — Ты так сексуально оскаливаешься!

— Неправда!

— И тоже на вид каменная, а коснешься — нет, живая, горячая.

Поправив юбку, замечаю, что он стоит уже очень близко ко мне. Выпрямляюсь и сглатываю. Смотрит мне в лицо. Облизывает свои идеальные губы. Будто хочет меня поцеловать.

— Ты вызвал такси? — Интересуюсь.

Мой голос звучит пискляво.

— Через приложение. Сейчас приедет. Минут через пять. — Он словно прикидывает, на что нам хватит этих пяти минут.

— Отлично. — Говорю тихо и прочищаю горло.

Интересно, что будет значить, если он меня поцелует? Он ведь не обязан этого делать. То, что мы занимались сексом, ничего не означает. Тим мне ничего не должен, и я не стану вешаться на него или ревновать к другим девицам. Ну, было и было. Мне понравилось. Всего-то и делов. Ничего особенного.

— Отлично. — Повторяет за мной Тим.

Наклоняется и целует как раз в тот момент, когда мое сердце почти перестает биться от волнения. Вж-вжух! И оно заводится, как мощный мотор — моментально. Быстро набирает обороты и стучит уже на предельных скоростях, целиком и полностью объятое живым пламенем страсти. Мы целуемся, и ни один из нас не знает, что значит этот поцелуй для другого. Мы сливаемся в чистом и искреннем порыве. Так правильно. Так надо. И это самое верное, что только может быть. Вот и все.

— Так, значит, ты здесь живешь? — Спрашивает Тим, когда минут через сорок такси останавливается на дороге возле моего дома.

Парень специально выходит, чтобы открыть мне дверцу. Он подает руку — черт подери, руку! И я обхватываю его ладонь, покидая салон.

— Да. — Пытаюсь улыбнуться.

Левицкий присвистывает, оглядывая здание, ставшее для меня однажды и тюрьмой, и самой изощренной пыточной на долгие пять лет.

— Может, мне тебя подождать? — Тим все еще не выпускает мою руку из своей, поэтому мне приходится повернуться и посмотреть ему в глаза. — Потом вместе поедем в клуб?

Я смотрю на его открытое лицо, и мне жутко хочется еще раз поцеловать эти губы. Хочется касаться его кожи, держать его за руку, плавиться в его объятиях. Целовать Тима становится такой же естественной необходимостью, как дышать воздухом. И это плохо, потому что мне нельзя сейчас привыкать к кому-то. Нельзя привязываться. Это опасно — в первую очередь для него самого. Сам того не подозревая, этот парень становится невольной мишенью. А я этого не хочу.

— Ладно. Мне пора. — Осторожно выдергиваю руку.

Вижу по его глазам, что он хочет поцеловать меня на прощание, но нам нельзя этого делать. По крайней мере, не здесь, где нас могут увидеть.

— До вечера? — Спрашивает Тим.

Его взгляд отрывается от моего лица и скользит по окнам дома. Он словно чувствует мое беспокойство и понимает, с чем оно связано. А я в этот момент перевожу взгляд в другую сторону и оглядываю улицу. Мне начинает казаться, что за нами оттуда кто-то наблюдает, но я никого не вижу.

— До вечера. — Говорю.

Опускаю глаза, разворачиваюсь и иду к дому. Нащупываю ключ, достаю его из кармана, вставляю в замочную скважину, поворачиваю. Слышится глухой щелчок.

— Марта?

— Да? — Я оборачиваюсь.

Тим уже из такси машет мне рукой. Сдержанно улыбнувшись, поднимаю ладонь. Машина трогается с места, я провожаю ее взглядом, а затем еще раз обвожу глазами улицу. Я чувствую опасность, чувствую чей-то взгляд, и по моей спине струится холодный пот.

— Кто-то приходил в мое отсутствие? — С порога задаю Наталье вопрос.

Женщина, тяжело вздохнув, опускает руки:

— Да. Тот, о ком вы меня предупреждали.

— Пытался открыть своим ключом?

Она кивает:

— Не смог и стал стучаться.

— Долго барабанил?

— Минут десять. Кажется, он был пьян. Если бы стал орать, я бы вызвала полицию, но он только пару раз пнул дверь, потом успокоился и ушел.

— Отлично. — Выдыхаю я с облегчением.

— Что делать, если он еще вернется? — В ее взгляде написан испуг.

— Я постараюсь решить этот вопрос.

Даже не представляю, как, но должна решить.

24

Марта

Я просматриваю записи Натальи, сидя у его кровати. Сиделка обычно тщательно записывает жизненные показатели, температуру, реакции, а также все манипуляции, которые проводит с больным. Интересно, если бы она знала, что представляет из себя этот человек на самом деле, то ее сухие фразы в этом отчете хоть как-то окрасились бы эмоционально? Наверное, нет. Медицина предполагает четкость и взвешенность, и это даже хорошо. Мне тоже понадобится хладнокровие, когда придет час расплаты.

— Ну, как ты? — Я отрываю глаза от записей, убираю журнал на столик и впиваюсь в него ледяным взглядом. — Как настроение?

Его зрачки суживаются. Вот и вся реакция, на какую он теперь способен.

— Все ждут улучшений. — Я поднимаю его руку и отпускаю. Она тяжело падает обратно на кровать. — Хм. Если твой верный пес Эдичка приведет своего врача, у нас будут сложности. А это значит, что нам стоит поспешить.

Я медленно оглядываю его беспомощное тело, скольжу глазами по острому кадыку, по покрывшимся легкой чернотой щекам, по морщинкам на лице и невольно думаю о том, что, наверное, этот мужчина страдает от того, что не может ухаживать за собой как прежде. Теперь от него пахнет медикаментами и потом, а не дорогим одеколоном, а если не следить, то очень быстро завоняет мочой и экскрементами. Разумеется, он не мог предвидеть этого. Даже не допускал подобного в мыслях. Думал, что его власть надо мной всегда будет безгранична. Слепо верил в свое могущество. И просчитался.

— Рассказать тебе, чем я живу?

Мужчина лежит, не шелохнувшись, а мне страшно положить руку на его грудь, чтобы проверить, бьется ли его сердце быстрее обычного. Он беспомощен, а мне все еще страшно, что он может встать или даже просто заговорить со мной. Конечно, я хочу этого. Наверное, я даже получу удовлетворение, если он вдруг скажет, как сильно ненавидит меня. Но еще сильнее я боюсь, что просто вновь услышу его голос.

— Никаких подробностей, папочка. Не-а. Только самое главное и интересное: я больше не твоя собственность, представляешь? Теперь я сама распоряжаюсь своим телом и своим свободным временем. Так, как захочу. — Я прикрываю глаза, вспоминая губы и руки Тима на своем теле, и у меня перехватывает дыхание.

На секунду вдруг накатывает такая волна тоски, что я чуть не всхлипываю. Приходится сдержаться. С трудом. Мне нельзя показывать ему свою слабость. Он не может иметь надо мной власть сейчас, когда лежит тут парализованный. Не может больше причинить мне вред.

— Еще когда все случилось, полгода назад… — Я открываю глаза и перевожу дух. Возвращаю взгляд на его бледное лицо. — Когда ты лежал в коме, я хотела все бросить и убежать. Но ты нашел бы другую куклу, так ведь? И я поняла, что не хочу такой участи для кого-то еще. А когда ты пришел в себя, мне стало еще страшнее, потому что все могло вернуться. Если бы не этот подарок судьбы — твой паралич.

Его глаза мечутся по мне, и у меня не получается не улыбаться.

— Тогда я поняла, что это мой шанс. Нас просто поменяли местами. И я обошлась с твоей женой так, как ты всегда обходился с ней. Я обошлась с тобой так же, как ты всегда обходился со мной. Я стала тобой, представляешь? Само обаяние. Сама невинность. Меня все жалели, мне все предлагали помощь. И никто не догадывался, какое чудовище скрывается внутри. Даже мой мозгоправ.

Молчишь? Молчи. Да, благодаря тебе мне теперь приходится тратить свою молодость на походы к психологу. Зато я знаю цену боли. И ты узнаешь. Я никогда не говорила ему, кто это делал со мной. Да ему и плевать. Врачам точно также плевать, как было плевать на меня всем вокруг. Он никому не скажет, да я и не хочу этого. Теперь. Мне не нужно, чтобы кто-то вмешивался, мы ведь с тобой сами разберемся. Знаешь, а ведь он читает по мне психологию жертвы, как по учебнику. Наверное, ты ее тоже изучал? Да?

Мы долго смотрим друг на друга, и я улыбаюсь. Достаю из шкафа плеер, подключаю наушники. Выставляю максимальную громкость и врубаю подборку зубодробительного тяжелого рока. Наклоняюсь и устраиваю наушники на его ушах.

— Вот так. Нравится? Всего три часа. Потерпи. Это не сравнится с тем, что ты делал со мной, но все равно приятно. Мне, разумеется.

* * *

Большой дом тринадцатилетней детдомовке показался сказочным замком. Добрый дядя, пытающийся завоевать расположение искрометными шутками, милая тетя, показавшая мне мою комнату на третьем этаже, вид из окна на город, парк, речку и на гектары чужой элитной недвижимости — все в моей новой жизни поражало воображение.

Мои приемные родители оказались людьми обеспеченными и весьма уважаемыми. Инна — бывшая фотомодель, уставшая от светской жизни и с удовольствием занимающаяся хозяйством, и Яков — основатель успешного предприятия по производству экологически чистых продуктов, а также владелец коммерческой недвижимости в центре. Пока жена занималась домом и встречалась с подругами, хозяин дома вел бизнес и мотался с командировками по Европе.

Меня сразу определили в частную школу для деток богатых родителей. Отмыли, одели, начали обучать манерам. Не то, чтобы я сопротивлялась, но старалась держаться отстраненно — чтобы не привязываться и иметь возможность свалить обратно. Но в душу мне никто и не лез, слава богу. Мачеха даже проявляла некоторую холодность, что было как раз нормально, ведь с такими, как я, всегда нужно быть настороже. А вот мой новый отец охотно интересовался моими делами, болтал со мной за ужином, возил с собой на работу, показывал офис и с удовольствием знакомил с сотрудниками.

Этот человек всегда был добродушен и открыт. Всегда готов был к диалогу на любые волнующие темы, всегда готов был решить все мои проблемы. Но очень быстро я стала замечать, что при всей наружной мягкости внутри у него кроется резкий нрав. Перечить ему не стоило, Яков Михайлович моментально становился жестоким и грубым. Если сказал, что такая одежда мне не подходит, значит, нужно было слушаться и надевать, что дают. Зато и отходил он быстро: извинялся, вел в кафе, угощал мороженым, давал денег на карманные расходы.

Этот мужчина в короткие сроки окружил меня заботой и вниманием, он живо интересовался моими школьными успехами, подолгу мог рассказывать о каждой книге из своей огромной домашней библиотеки, лично следил за моим распорядком дня и внешним видом — к слову, делал все, что надлежало делать заботливому отцу.

И поначалу мне это настолько нравилось, что я и не замечала, что его жена почему-то относится ко мне с отчуждением и даже неприязнью. Подумаешь, не ходит с нами на воскресные прогулки. Подумаешь, не составляет компанию во время походов в парк. Подумаешь, молчит за столом во время ужина. Мало ли, сдержанный человек, холодный?

Но очень скоро я поняла, что Инна терпит меня из-за своего мужа, а точнее из-за его маленьких пристрастий и необходимости дать им выход.

Все начиналось почти с невинных прикосновений. Так он готовил меня к будущему насилию. Крепче обнимал на прогулке или вдруг гладил по щеке, поощряя за хорошие оценки. Или внезапно дольше положенного держал свою ладонь на моей пояснице.

«Ты мне дорога» — с придыханием говорил он. Водил в парки на аттракционы, закармливал сладостями в кафе, баловал покупками в магазинах. А однажды предложил померить платье в магазине и заглянул в примерочную как раз в тот момент, когда я только сняла свою одежду. «Давай, надевай, — он и не собирался отводить взгляд, заметив мой испуг, — тебе очень пойдет».

А потом он «случайно» врывался ко мне в ванную несколько раз. «Не стесняйся, я же твой папа». За каждое прикосновение Яков вознаграждал меня походом в кино, шоколадом и деньгами. «У тебя будет все» — обещал он, улыбаясь. Дарил духи, косметику, вещи, даже купил мне телефон, с которого почему-то никак не получалось позвонить в интернат — добрый усыновитель установил на него ограничение связи.

Я чувствовала возрастающее напряжение и неприятие, но поговорить тогда мне было не с кем. Да и вряд ли бы кто-то поверил, что этот общительный, высокий, добрый мужчина, отлично ладящий с детьми, хочет от меня каких-то взрослых отношений. В то время, как его намеки становились все более непрозрачными.

— Ты уже была с мальчиками? — Спросил он как-то раз, когда вывез меня на рыбалку в свой охотничий домик на берегу реки.

— Что? — Помнится, я тогда покраснела, как помидор.

— Не бойся, можешь сказать мне. Ты спала с парнями?

— Нет…

Конечно, я слышала про всякие такие дела: девочки и мальчики в моем возрасте уже встречались друг с другом, но у меня и мыслей не было о чем-то подобном. Как он мог такое подозревать? Или что, собирался прочесть мне отеческую лекцию-наставление? Уберечь от ошибок? Не знаю, но мне тогда было жутко неловко.

— Тебе нужно набираться опыта с кем-то, кому ты доверяешь. — Серьезно сказал Яков, наклонившись ближе.

Мы сидели на берегу плечом друг к другу, и он помогал мне управляться с удочкой.

— Вот так. Да. Подтягивай на себя.

К вечеру я думала, что неловкий разговор уже забылся, но за ужином Яков вдруг сказал, внимательно глядя мне в глаза:

— Я люблю тебя, Марта. Нам нужно налаживать наши взаимоотношения. Я хочу быть тебе другом.

— Хорошо. — Ответила я, не зная, какую дружбу он подразумевает под этим.

И мужчина довольно улыбнулся.

А посреди ночи я вдруг проснулась от того, что кто-то тяжело дышит мне в ухо. Что случилось? Кто-то проник в домик? Здесь кто-то посторонний? Но, подскочив и резко повернувшись, я увидела лежащего рядом Якова.

— Тихо. Тс-с… — Прошептал он.

И тут в лунном свете, мягко рассеивавшем темноту комнаты, я увидела, что он делал: ласкал себя рукой, приспустив штаны.

— Все хорошо. Смотри. — Хрипло проговорил мужчина. — Я просто делаю себе приятно.

Я обмерла от ужаса. Была парализована от страха, стыда и онемения. О ненависти к нему тогда даже речи не шло. Я просто не понимала, что происходит, и как на это нужно реагировать.

— Смотри. Смотри. — Тихо повторял он. — Дай сюда свою руку. Потрогай его, не бойся.

Его нельзя было ослушаться. Он уже «прикормил» меня. Сделал все, чтобы я ему верила, чтобы была благодарна, чтобы любое его действие воспринимала как данность.

— Не бойся, положи ее сюда.

Охваченная чувством безысходности, я подчинилась.

Теперь наша «дружба» стала еще крепче.

Яков кружил вокруг меня голодным волком, а я лишь затихала при виде него и ужасно боялась оставаться с ним наедине. Инна все понимала, она все видела, но не задавала вопросов. Когда я, сославшись на плохое самочувствие, отказалась ехать в охотничий домик через неделю, она лишь с усмешкой фыркнула. «Знаю я тебя, потаскушка» — говорил ее взгляд.

— Свежий воздух лечит любые недомогания! — С этими словами Яков все-таки вывел меня из дома и усадил в машину.

Путь я провела, трясясь от страха. В таком же волнении проживала и всю рыбалку. С ужасом ждала того, что последует дальше. Да. Самым большим моим желанием было бы похоронить это навсегда в дебрях своей памяти, но я помню эту мерзость до сих пор.

«Если не я, то кто? Иди сюда, это не больно. — Его слова до сих пор звенят эхом в моей голове. — Ты никому не нужна, кроме меня. Ты без меня никто. Только я тебя люблю. Мы попробуем вот так, и тебе понравится».

«Нет, нет, нет» — шептала я, упорно натягивая трусики обратно.

Он не любил сопротивление.

Зажал мне рот рукой и по-хозяйски погладил между ног.

— Вот молодец. Кукла моя. Вот молодец. — Он даже в постели продолжал играть роль заботливого папочки. Очень старался и сопровождал весь процесс комментариями. — Оп, потерпи, сейчас будет хорошо.

А я чувствовала только омерзение, грязь, боль и отсутствие воли. В оцепенении, будто со стороны, наблюдала за всем происходящим.

— Если расскажешь кому-нибудь, вернешься в детский дом. — Предупредил он, вставая на утро.

А я только об этом и мечтала. Сбежать от человека, посягнувшего на мою невинность и чистоту, вернуться туда, где до меня никому и дела нет. Скрыться ото всех. Спрятаться. Забыться.

Но очень скоро я поняла, что это было только начало.

У него только разыгрывался аппетит. У Якова в запасе еще было много грязных фантазий, которые ему не терпелось испробовать на хрупком девичьем тельце. Он дарил мне новое белье и заставлял примерить, втихаря зажимал вечерами в ванной и больно тискал грудь, прижимался ширинкой к моей руке и часто дышал в ухо, стоило только его жене уйти в соседнюю комнату.

Я совсем замкнулась, не спала, не ела, а когда засыпала — мне снились кошмары. Боль все чаще находила выход в странных рисунках и образах, которые я неосознанно переносила на бумагу. Будто хотела поделиться с кем-нибудь, но напрямую сказать не могла. И никто из учителей этого не замечал.

— Ваш муж меня насилует. — Набравшись смелости, наконец, сказала я Инне. — Помогите мне, пожалуйста. Помогите, умоляю…

За что тут же получила от нее резкую пощечину.

— Ты сама виновата! — Орала она. — Крутила перед ним своей задницей! Ты его соблазнила, а теперь хочешь засадить в тюрьму? Наглая эгоистка! Шлюха!

Мне больше не с кем было поделиться, и я еще сильнее закрылась в себе. Страх, стыд, чувство вины, ощущение того, что ты бесконечно грязная, — все это еще сильнее подталкивало меня к мысли о суициде.

— Тебе никто не поможет, — нашептывал Яков, заявляясь в мою комнату посреди ночи. — Никто.

Он спокойно открывал дверь: я ее не запирала. Бесполезно было закрываться, ведь этот человек все равно бы вывез меня в охотничий домик и сделал бы там все, что ему хочется. Проще было не сопротивляться и дать то, зачем он пришел. Скорее закончит и уйдет обратно. Поэтому я молча следовала его указаниям: встать, раздеться, опуститься на колени, открыть рот, лечь, раздвинуть колени.

— А сегодня давай попробуем сзади. — Говорил он, не боясь, что в доме кто-то может его услышать.

И я покорно выполняла все его команды.

— Кукла моя. — Хвалил он, если ему нравилось. — Ты меня любишь?

— Да, люблю.

— Тебе нравится?

— Да, папочка.

Если вы спросите у жертв насилия, почему они не пытались что-то изменить в своем положении, то все они ответят вам по-разному. «Мне не поверят», «скажут, сама виновата», «мне страшно» и так далее. Общим будет одно — равнодушие. Всеобщее, мать его, равнодушие.

Многим матерям легче поверить в то, что ребенок наговаривает на отчима, отца или родственника, чем принять эту ситуацию, защитить свое дитя и остаться в итоге одной. Обществу легче поверить, что женщина сама напросилась на насилие, ведь она оделась вульгарно, чтобы казаться доступной. Общество найдет тысячи причин, чтобы не раскрывать глаза на такую простую истину.

Поэтому в тот момент я просто чувствовала, что моя жизнь кончена. Мне некому было довериться, некуда было бежать. Я мечтала научиться давать отпор и понимала, что недостойна теперь какого-нибудь хорошего парня, который, может быть, меня когда-нибудь полюбит. Нет, я не смирилась, я просто затаилась, ожидая, что это прекратится само собой, но… так ведь не бывает, правда?

Я пыталась позвонить в интернат со школьного телефона, но мне сказали, что Ян уже выпустился из учреждения. Больше мне не к кому было обратиться, поэтому я пошла прямиком к директору. Откровенный разговор со школьной директрисой не привел к желаемому результату. «Как так? Благодетель и меценат насилует ребенка! Ах, ты неблагодарная детдомовка!» — вот и весь разговор.

И никто так и не узнал, что Яков, уладив этот конфликт и забрав свою приемную дочь домой, жестоко избил ее тогда.

— Хочешь вернуться в детдом? Да я тебя там купил! Возвращайся, и тебя продадут кому похуже! Пустят по кругу! — Орал он, пиная меня в живот.

А уже через полчаса целовал, ласково просил раздвинуть ножки и засовывал в меня свои мерзкие пальцы.

— Садись сверху. Наклонись. Давай, кукла, работай, сделай приятное папочке.

Я так привыкла к его приказам, что уже сама заранее знала, что нужно делать, чтобы он остался доволен.

— Я буду любить тебя долго и верно, — обещал приемный папаша в душной темноте моей детской комнаты.

А я молилась лишь о том, чтобы сдохнуть поскорее.

Вскоре меня перевели на домашнее обучение. Я даже не пыталась жаловаться приходящим учителям: знала, что за те деньги, которые платит им Кауффман, они будут молчать даже об массово убиенных младенцах. Не пыталась я больше связываться и с внешним миром. Телефон мне не давали, а прислуге и охранникам на воротах было приказано со мной не разговаривать. Инна тоже уже не делала вид, что играет роль доброй мамочки.

Она просто не замечала меня. Как я узнала, с Кауффманом у них был взаимовыгодный союз. Яков получал с ее помощью возможность удочерить сиротку, а Инна, обеспечив ему ширму-прикрытие, получала деньги, которые регулярно отсылала своей матери, воспитывавшей ее сына от первого брака. Я иногда и сама видела этого мальчишку. Стаса.

Обычно он подходил к воротам, когда Якова не было дома. Рослый парнишка, на пару лет старше меня, хорошо одетый, но вечно непричесанный. Я старалась смотреть в окно так, чтобы Стас не заметил, но он всегда смотрел прямо на меня. В его глазах были ненависть и зависть. Он не понимал, почему мать не может впустить его в дом. Почему лишь выносит ему деньги и дорогие гостинцы. Наверное, ему было не понять, почему вся эта роскошь достается какой-то детдомовке, а не ему. И мне было жаль, что он ничего не знает о том, как мне «повезло» оказаться в этом доме.

Я слышала, как временами Инна с мужем ругались из-за Стаса. Яков не хотел видеть в доме ее избалованного сына, который тратит все его деньги на выпивку и наркотики, а Инна обзывала меня подстилкой, наличие которой в доме только из-за сына и терпит. Да, у этих двоих были странные отношения. И все, что я могла понять, так это то, что им обоим этот союз был крайне удобен.

Сбежать у меня получилось только однажды. Через пару месяцев, воспользовавшись тем, что охранник отвлекся, я выбежала на улицу. Нет, я не побежала в полицию, не обратилась к соседям. Я поехала в интернат, чтобы узнать, где теперь живет Ян. Меня поймали прямо там. Яков вывел меня за шкирку прямо из кабинета директора.

— Если ты еще раз сбежишь, твой друг-сучонок умрет. — Прошипел он. — И твоя мать умрет, и все, кого ты любишь, поняла? Я убью всех, а потом найду тебя и тоже убью. Ты сдохнешь, а я найду тебе симпатичную замену. Ты без меня никто, запомни, Марта.

Он бил меня, унижал, а затем обещал, что будет любить долго и верно. Он показывал мне порно на компьютере, а потом связывал и делал со мной то же самое, что вытворяли люди на этой пленке. Он жестоко насиловал меня, лишая детства и веры в людей. И всегда приказывал смотреть ему в глаза.

Со временем к моей замкнутости добавились агрессия и цинизм. Я изучала своего мучителя, искала слабые звенья в его характере, все больше убеждалась в том, что способна прекратить все это. Любым способом. Когда-нибудь. Нужно только выбрать момент.

Себя убить у меня не хватило решимости, но однажды мне даже удалось приставить нож к горлу Якова. Он вывернул мне кисть, выхватил его и прислонил лезвием к моей шее. А потом долго насиловал, придавливая холодный металл все плотнее к тому месту, где под моей кожей билась упругая венка.

— Ты любишь меня, кукла. Поэтому ты здесь. Ты моя… — пыхтел он, наблюдая, как краснеет кожа на моей шее под холодным лезвием.

Его заводили мои слезы. Они давали ему больше сил.

И я понимала, что не убегу. Что не могу поставить жизнь Яна или своей непутевой мамы под угрозу.

Все это повторялось еще много-много раз. Снова и снова. Бесконечно. Наверное, такие моменты должны исчисляться не годами, а целыми жизнями.

Прежде, чем я твердо решила убить Якова, прошло долгих четыре года-вечности и моих бесконечных попыток сделать так, чтобы чудовище мне, наконец-то, полностью доверилось.

* * *

— Да? — Я отвечаю на звонок, словно пробудившись от долгого сна.

Наталья уже в доме, она в дальней комнате — ухаживает за Яковом. На улице уже смеркается, а я все также сижу на диване посреди гостиной и гипнотизирую взглядом пустой камин.

Перед тем, как утонуть в воспоминаниях, я пыталась посчитать, сколько месяцев не заходила в ту самую комнату на третьем этаже. И гадала, что же со мной будет, если войду туда снова.

— Привет, Киса. — Смеется голос Тима.

Он как глоток свежего воздуха в духоте вечернего города.

— А, это ты… — Мое лицо невольно захватывает глупая улыбка.

Этот парень — он как из другой жизни, которой не должно существовать в моей одинокой вселенной.

— Ты не пришла сегодня. Все нормально?

— Прости. — Я оглядываю пустую гостиную. — Была занята…

— А сейчас ты свободна? Выгляни в окно.

Я встаю и подхожу к окну. Отодвигаю плотную штору. Теперь, когда старого забора нет, и ничто не напоминает о стенах, которые казались мне когда-то непреодолимым препятствием, вся улица передо мной как на ладони. Я вижу Тима, сидящего на байке, и улыбаюсь. Фара бросает свет на асфальт и выхватывает из темноты припаркованный рядом Ducati.

— Как ты умудрился? — Улыбаюсь я. — И мой мотоцикл притаранил, и свой.

— А, может, я немного волшебник? — Усмехается он. — Выходи, давай!

Я сбрасываю звонок, накидываю куртку и бегу к выходу. Запираю дверь и окунаюсь в вечернюю прохладу. Тим пересаживается с моей Honda на свой байк и добавляет газу, дразня меня.

— Погоняем? — Предлагает парень, надевая шлем.

— Вряд ли ты за мной угонишься. — Смеюсь я, принимая вызов.

У меня был лучший учитель в мире. Тим замучается глотать за мной пыль.

— Вперед, гаргулья! — Бросает Левицкий, срывая мотоцикл с места.

Я делаю то же самое, и мы летим по ленте дороги, обгоняя друг друга и позволяя ветру обнимать нас со всех сторон. Скорость очень быстро дает мне знакомое облегчение. Вот именно так я каталась каждый вечер и каждую ночь, едва купила этот байк. Мне тогда казалось, что моему прошлому ни за что меня не догнать.

— Э-гей! — Сигналит мне Тим.

И показывает палец вверх.

— Да-а-а! — От счастья визжу я.

Мы летим вперед, не ощущая груза проблем, и я снова это чувствую: никаких бед просто не существует, все начинается сначала прямо сейчас!

25

Тим

Я: «Как-то неправильно все вчера закончилось. Нужно было увезти тебя к себе»

Марта: «С какой целью?»

Я: «Повторить начатое еще утром»

Марта: «С чего ты решил, что я захочу повторения?»

Я: «Тебе понравилось, я знаю»

Марта: «Ты себе льстишь!»

— Эй, меня кто-нибудь, вообще, слушает? — Взрывается Дашка. Она разводит руками в неистовом возмущении. Смотрит по очереди то на меня, то на Марту. — Да что с вами такое?

Прячу телефон в карман, гаргулья делает то же самое. Оба внимательно уставляемся на Ласточкину.

— Сегодня клуб открывается в новом формате, так? — С серьезным видом говорит Марта и прокашливается. — С дресс-кодом все ясно. Идем дальше по списку?

Боже, как же она хороша! Мы до двух ночи вчера гоняли по городу, а Марта даже не выглядит усталой или не выспавшейся. Глаза у нее ясные, на щеках играет румянец, волосы мягкими темными волнами лежат на плечах. А то как она прикусывает нижнюю губу… Черт, эффект от этого зрелища не снять даже ледяным душем! От него не поможет, кажется, ни поход к горячей соседке, ни визит к любительнице острых ощущений из аптеки, ни услуги королевы оральных ласк Лолы.

Мое возбуждение настолько сильное, что, если я сейчас встану, это станет слишком очевидным для всех присутствующих на нашем мини-совещании.

— Про дресс-код мы говорили десять минут назад! — Вскипает Дашка. Она разочарованно качает головой. — Что решаем насчет кандидатуры на должность арт-директора?

— А кто там у нас? — мурлычет Марта прохладным голоском.

И облизывает языком свои влажные пухлые губки. Матерь божья…

— Понятно. — Выдыхает Ласточкина, поворачиваясь ко мне. Ее зрачки сужаются, она бросает на меня сердитый взгляд и устало зачитывает: — Из пяти основных кандидатов осталось трое. Нужно выбрать кого-то одного. У усатой провинциалки большой опыт, но…

Я не слушаю ее.

Смотрю на Марту. Силюсь вспомнить, как давно мне вот так рвало крышу, чтобы круглосуточно думать только об одной женщине? И не какой-то супер тюнингованной, с огромными сиськами, обтянутыми в кожаный корсет, и призывно извивающейся передо мной на танцполе. А о чокнутой мотогонщице со сломанными нервами и острым язычком. О безумно красивой даже без косметики. О невероятно прекрасной даже утром, даже помятой после бессонной ночи и с мокрыми волосами.

Кажется, такого и не было никогда…

С ней даже секс не секс, а поход по минному полю, где каждое неловкое движение может стать фатальным. С ней не бывает комфортно, с ней желания не бывают терпимыми. С Мартой все как в последний раз — надо, и все. Хочу — значит, до боли. И если желаю — то только ее. Никто другой не в силах утолить даже половину этой жажды. И так во всем: до кипения крови, до гребаных ледяных мурашек по всему телу и до свернутых набекрень мозгов.

— Ау, Тим? — Взывает к моему сознанию Ласточкина.

— Да, берем. — Отвечаю, почесывая пальцами подбородок.

— Кого? — Подлавливает она меня.

— Ну… — прочищаю горло. — Мы же только что решили, разве нет?

— Мы-то решили, а ты? — Дашка наклоняется к моему лицу, и теперь я не вижу Марту. — Ты хоть слышал, о чем мы сейчас говорили?

— Угу. — Киваю. — Мы берем усатую провинциалку? Да? Как там ее фамилия?

Дашка с размаху бьет себе в лоб. Я морщусь. Даже мне больно.

— Нет? — Кашляю. Пытаюсь угадать: — Лысого профессора?

Ласточкина стонет.

Мне хочется немедленно выставить Дашку из кабинета, чтобы наброситься на Марту, порвать на ней одежду и заняться с ней сексом прямо на столе.

— Тогда остается третий вариант… — Делаю еще одну попытку.

Марта хихикает, опустив голову:

— Ладно, давайте сделаем перерыв, выпьем кофе, Тимофейка еще не проснулся.

— А что я такого сказал? — Удивляюсь я, когда Ласточкина на меня замахивается папкой с бумагами.

— Лучше бы вообще молчал! — Рычит она, разворачиваясь и стремительно покидая кабинет.

Марта встает из-за стола и, зазывно стуча каблучками, следует за ней.

— У тебя новые духи? — Интересуюсь я, ловя шлейф, остающийся после нее.

— У меня? Нет. — Девушка задерживается в дверях. — Может, гель для душа? — Она прищуривается и с подозрением оглядывает меня: — А ты что, не идешь с нами?

— Иду. — Встаю и неуклюже поправляю джинсы.

Заметив большой бугор в области ширинки, Марта краснеет и отводит взгляд:

— Ой…

— Бывает. — Пожимаю плечами.

Мне хочется настичь ее в два шага и заключить в свои объятия, но Дашка из коридора занудно скрипит:

— Вы идете-е-е?

— Так и знала, ты просто озабоченный. — Шепчет Марта через плечо.

— Озабоченный тобой. — Бормочу я себе под нос.

* * *

— Как дела, ребята? — Я приветствую своих друзей.

Пожимаю руки парням, привычно тискаю девчонок. Отличный вечер в клубе, веселье в самом разгаре. Правда, немного парит, что для меня это теперь всего лишь работа, но я ведь хозяин этого заведения? Отдыхать здесь, смотреть, чтобы гостям было уютно и комфортно, тоже входит в мою сферу интересов? Да. Поэтому с удовольствием падаю на край дивана.

— Анечка, принеси нам выпивки! — Распоряжаюсь, щелкнув пальцами. — И побыстрее, пожалуйста!

Толкаю локтем Кензо:

— А то сидите, как не родные, и на столе как-то пусто.

— Да мы только пришли. — Улыбается мне товарищ.

— А я смотрю, у вас тут многое изменилось, — вступает в разговор Мойша, наклоняясь к нам.

— Да, — наваливаюсь на спинку дивана, — мы развиваемся… — Оглядываю всю компанию радостным взглядом. — Ну, что, веселимся?

— Да-а-а! — Визжат девчонки.

Официанты приносят спиртное, закуски, кальян, и мы привычно окунаемся в ленивое разгильдяйство. Вот этого мне и не хватало! А то столько времени потрачено на эти запары, на усовершенствования и перестановки в клубе, что я уже и позабыл вкус настоящего веселья.

— Привет, Тим. — Вдруг слышится голосок.

Поворачиваюсь. Лола пришла. Как раз вовремя: я прилично расслаблен для того, чтобы пригреть на коленях какую-нибудь красотку.

— Привет, Киса. — Ухмыляюсь.

На ее лице ни следа недовольства. Мне нравится, как легко эта девушка отпускает былые обиды. В прошлый раз я не очень хорошо с ней обошелся, но сегодня, если у меня будет настроение, то, возможно, дам ей еще один шанс доставить мне удовольствие.

— Отдыхаете? — Улыбается она, протискиваясь к диванчику и плавно опускаясь на него между мной и Кензо.

Придвигается ближе, трется буферами о мое предплечье.

— Да, красавица, хочешь выпить?

Девушка поджимает накрашенные губки.

— Если угостишь.

Мне приходится приподняться, чтобы налить ей виски.

— Или, может, коктейль? — Спрашиваю, протягивая напиток.

— Нет. — Подмигивает она. — Будем считать, что это штрафная. За опоздание.

— О’кей. — Вдыхаю запах ее духов, и меня мутит: такие они тяжелые, почти удушливые.

Не сравнятся с легким, почти невесомым ароматом Марты, к которому я так привык за последние дни.

— Что-то тебя не видно было вчера и позавчера… — Щебечет Лола, сделав пару глотков.

Я пожимаю плечами, задумчиво глядя на следы помады, оставленные ею на бокале.

— Дела, детка.

— Ну да. — Улыбается Лола. — Ты же у нас большой начальник.

Дура. Господи, какая же дура, а…

— Типа того. — Киваю.

— Я скучала. — Она убирает назад волосы, обнажая шею. — А ты?

Я слежу за каждым движением старой подружки, но мое тело почему-то не хочет отзываться на ее откровенные призывы. Оно остается равнодушным и к ее томным взглядам, и к откровенным улыбкам.

— Отлично выглядишь. — Говорю ей вместо ответа.

Комплименты всегда спасают, когда ты очень хочешь перевести тему.

— Тим, — внезапно окликает меня один из парней. — А эта ваша леди Босс — зачетная! Позови ее к нам!

Я отвлекаюсь от Лолы, чтобы проследить за тем, куда направлены взгляды присутствующих. «Вот ты где!» — вскипает мое самолюбие. Вижу Марту, мило воркующую за барной стойкой с кучерявым стриптизером, и неосознанно сжимаю кулаки.

— Скажи, что ты уже оприходовал эту аппетитную попку! — Ржет Кензо.

— Ну, признавайся! — Подначивают остальные.

— Было? Было? — Требует ответа Воробей.

Лола отстраняется от меня. Мечет в сторону Марты недовольный взгляд.

— Было? — Прищуривается Мойша, выдыхая на нас дым кальяна.

Я смотрю на очертания Марты, темнеющие в огнях светомузыки, и вспыхиваю изнутри. Похвалиться — это же почти святое. Кто из парней не хвастался своими победами? Открываю рот, но не могу произнести ни слова. Даже простое «да».

Теперь у меня все внутренности будто сворачиваются узлом. Вряд ли такая девушка, как Марта, заслуживает того, чтобы подробности моего с ней интима перетирали меж собой какие-то пьяные утырки.

— Потому что, если не было… — Продолжает Кензо. — Я сам готов хоть сейчас оседлать эту лошадку!

Они дружно ржут. А у меня из глаз от ярости сыплются искры.

— Не, она реально классная. Я б ей…

Не даю ему договорить. С грохотом ставлю бокал на стол, и капли спиртного подпрыгивают в воздух, а затем оседают на моей руке.

— Закрой пасть! — Грубо говорю ему. Бросаю еще один мимолетный взгляд в сторону Марты, вижу, как она наклоняется к стриптизеру, как смеется над его шуткой, как дерзко взмахивает волосами, и буквально воспламеняюсь изнутри. Поворачиваюсь к Кензо и цежу сквозь зубы: — Если еще раз заикнешься про нее в таком ключе, то будешь иметь дело со мной.

— Эй, ты чего завелся? — Испуганно встает между нами Мойша.

— Тима, какого хрена? — Поднимается с дивана Кензо.

Я толкаю Мойшу в грудь, и остальные парни спешно окружают меня со всех сторон.

— Эй, успокойся, остынь. — Просит Воробей.

— Ты меня понял?! — Ору я.

— Нет проблем. — Кензо поднимает вверх руки. — Я ж не знал, что она твоя телка…

Я взрываюсь. Бросаюсь на него еще раз, но парни опять сдерживают мой порыв.

— Руки убрали! — Рычу.

— Эй, все-все, мир! — Отодвигает меня от Кензо взволнованный Мойша. — Что случилось-то, Тим? — Говорит он мне на ухо, пытаясь приобнять и отвести подальше от стола.

— Нормально все. Просто настроения нет. — Отвечаю я, отказываясь сдвигаться с места.

— Хорошо же сидели… — блеет кто-то.

— Мальчики, не ругайтесь! — Стонет одна из девиц.

Кто, вообще, такая? Откуда они ее притащили, и кто позволил ей открывать рот?!

— Тим, тебе нужно успокоиться. Сядь. — Просит Мойша.

Но я все еще не свожу взгляда с Кензо. По сути, я готов был только что втоптать в землю своего старого друга. Из-за чего? А из-за того, над чем мы обычно вместе ржали. Что со мной? Почему меня это задело настолько, что способность контролировать свои действия на какое-то мгновение полностью отключилась?

— Да уж. — Бормочет Лола, отклоняясь на спинку дивана.

— Сейчас я вернусь. — Бросаю на ходу, выходя из-за стола и протискиваясь к лестнице.

— Что это было, вообще? — Слышатся голоса за спиной. — Что за херня?

Спускаюсь, но не вижу Марты. Обвожу взглядом зал, но так и не нахожу ее. Стриптизера тоже нигде нет. Спускаюсь вниз, тяжело дыша. Сжимаю челюсти с такой силой, что зубы хрустят.

— Тимофей Григорьевич, — передо мной вырастает официантка.

— Что? — Неохотно останавливаюсь.

— Марта Яковлевна дала распоряжения… — бормочет она.

— Что такое? Говори.

— По поводу ваших друзей…

— Друзей?

— Она сказала, чтобы мы больше не обслуживали их за счет заведения.

— Что?!

— Да. И вас тоже…

— Где она?! — Рявкаю я ей в лицо.

— Не знаю. — Девчонка испуганно пожимает плечами.

— Вот же стерва…

— Так мне принести им счет? — Бледнеет она, втягивая голову в плечи.

Я оглядываюсь и смотрю наверх, туда, где, развалившись на диванчиках, продолжают кутить Кензо и компания.

— А неси. — Киваю я.

Срываюсь с места и спешу к служебному входу.

26

Марта

Я медленно хожу по кабинету, собираю свои вещи, складываю в сумочку и обдумываю происходящее. Все-таки появление в моей жизни Левицкого определенно нарушает все планы. Никак не удается оставаться равнодушной. Я неправильно на него реагирую. Мое тело, моя душа, все мои мысли — все становится неправильным рядом с ним.

Теперь, когда у меня на руках все козыри, когда времени остается все меньше, когда у меня появляется реальная возможность встать у руля империи Кауффмана и потопить его чертов бизнес, уничтожить его навсегда… Почему я думаю совсем о другом? Я ведь должна быть хладнокровной. Что за ерунда?

Я застываю у окна, наблюдая за светом в окнах многоэтажек. Пытаюсь прислушаться к своему внутреннему голосу. Хочу понять, что же пошло не так, и почему не получается мыслить трезво? И снова возвращаюсь мыслями к Тиму.

Нам было очень хорошо вместе. Один короткий, ослепительный миг. Возможно, для него это ничего не значило… Для меня же это значило многое. Я впервые поверила в то, что могу перешагнуть через прошлое и быть нормальной. Пусть даже только в плане отношений с мужчинами. Ведь еще недавно я их избегала, нет, — шарахалась.

Конечно, Тим меня не вылечил, но он показал мне, каким может быть мужчина. И каким может быть секс, если двое занимаются им по обоюдному согласию. Он приоткрыл мне завесу в совсем другой мир, и на секунду я даже поверила, что это был его мир — личный, который Левицкий скрывает ото всех за маской циничного плейбоя.

Похоже, я ему действительно нравлюсь.

И это сбивает с толку.

У нас получается работать вместе, мы неплохо понимаем друг друга. А ведь еще несколько дней назад в подобное невозможно было даже поверить! Конечно, Тим не хочет привязанностей, но ведь и я не рассчитываю на серьезные отношения, так? Мы могли бы просто получать удовольствие время от времени? Тогда почему мне вдруг захотелось большего, когда я увидела его с друзьями?

Почему в сердце так неприятно кольнуло, когда эта брюнетка прислонилась к нему? Почему так зажгло в груди, когда он улыбнулся ей в ответ?

У нас ведь не может быть никакого будущего. И дело даже не в том, что, учитывая характер Тима, бесполезно было бы надеяться на то, что он вдруг захочет чего-то большего, чем просто секс без обязательств. Дело в том, что я и сама не готова открыться ему, рассказать о прошлом и тем самым подставить его под удар.

Я не готова отдать ему свое сердце, а потом просто уйти.

Да, Тима определенно влечет ко мне. Мы не говорили сегодня об этом. Мы вообще почти не разговаривали после совещания, каждый занимался своими делами. Но я видела, какие взгляды он бросал на меня. Как на меня смотрел.

И желание повторить то, что произошло между нами, только возрастало. Оно было сильнее страха или голоса разума. Мне было неважно, нравлюсь я ему или нет, хочет ли он от меня чего-то большего. Мне просто хотелось поцеловать его. Хотя бы еще один раз. Еще раз коснуться его руки, прижаться к груди, почувствовать тепло и услышать, как бьется его сердце.

Черт возьми, я думаю о нем.

Это плохо.

Но ни о ком другом думать не получается. Отправить к нему официантку с сообщением о моем запрете было секундным помешательством. Как же стыдно… Просто вдруг захотелось кольнуть его побольнее, что ли. За то, что моя жизнь и мои мысли теперь беспрестанно почему-то вертятся вокруг него! А у него… своя жизнь. Друзья, отдых, девушки, веселье…

Наверное, это непростительная ошибка. Минутная слабость, и такой хрупкий, с трудом установившийся между нами мир теперь даст трещину. Но, возможно, мне это даже на руку? Наши отношения не зайдут слишком далеко. Мне не придется грустить, когда я уйду. Не о чем будет жалеть.

— Вот ты где! — Раздается за спиной.

Левицкий врывается в кабинет, принося с собой шум из коридора. Я оборачиваюсь и вижу, как тяжело он дышит, будто бежал откуда-то. Его глаза зло блестят, губы плотно сжаты, а плечи напряжены. Парень будто готовится к схватке не на жизнь, а на смерть.

— Ты… одна? — Он лихорадочно оглядывается по сторонам.

— Да.

Тим выдыхает, с грохотом захлопывает дверь и направляется ко мне. Я инстинктивно съеживаюсь, заметив, что парень буквально взбешен. Догадываюсь, чем.

— Домой собираешься? — спрашивает он, грубо прихватывая меня за плечо.

— Собираюсь. — Мой голос звучит сдавленно и тихо. — Вроде все нормально идет, мне незачем дольше оставаться. Персонал справится.

Пытаюсь высвободиться.

— Какого черта, Марта? — Тим наклоняется к моему лицу. — Мы же вроде собирались договариваться о делах клуба? Почему ты опять делаешь все мне назло?

— Поэтому я и отправила к тебе официанта. Не к твоим друзьям, а к тебе. Аня сообщила тебе о моем решении?

— Твоем решении?! Марта… — Теперь парень больно обхватывает руками оба моих плеча и трясет. — Черт! Я думал, у нас все нормально. Почему ты просто не могла подойти ко мне и сказать? Зачем было ставить меня в неловкую ситуацию?

Я сбрасываю его руки:

— Я отправила к тебе официанта!

— Ты должна был сказать мне лично! — Орет он мне в лицо.

— Клуб не обязан кормить и поить твоих дармоедов!

— Они — мои друзья!

— Ты даже не знаешь, насколько для меня важно, чтобы все получилось! Чтобы все здесь скорее заработало и приносило прибыль! Тебе вообще на все насрать в этой жизни!

— Да какая муха тебя укусила? — Тим хватается рукой за голову.

— Лучше скажи, что будет, если ты предъявишь счет своим друзьям? — Оседаю я, нащупывая рукой подоконник, чтобы ухватиться за него и не упасть. — Они останутся твоими друзьями, если ты перестанешь спонсировать их попойки?

— Тебя это не касается. — Тим резко опускает руки. — Я просто не понимаю, ну, на хрена так делать? Ведь мы же обо всем вроде договорились?

— Я не знаю… — Признаюсь ему. — Просто психанула. Одно дело, ты — хозяин заведения, а другое — толпа мажоров, которая берет в баре самый дорогой алкоголь и закуски бесплатно.

— Не бесплатно, а за мой счет! — Тим срывается с места и начинает мерить шагами кабинет.

— Отлично. Будем вычитать из твоей доли.

— Замечательно. — Бросает он.

— Интересно, как они отреагируют?

Левицкий останавливается и впивается в меня гневным взглядом.

— Марта, чего ты хочешь от меня?

— Я думаю, что они больше не придут. Обидятся на тебя.

— Что плохого в том, что я угощаю своих друзей?

— Ничего. Если тебе самому нравится быть для них дойной коровой, то пожалуйста. Будь. Только не в ущерб клубу, ладно?

— Да что ты лезешь-то ко мне? Какая тебе разница, какие у меня отношения с моими друзьями?

— Да мне вообще плевать на тебя! — Не выдерживаю я. — Мне важен мой бизнес! Для меня это вопрос жизни и смерти!

Я топаю ногой, как капризный ребенок.

— Мне так часто хочется придушить тебя… — вздыхает он, вытягивая руки и приближаясь. — Все чаще и чаще. Это какое-то безумие…

Тим придвигается вплотную и оглядывает меня с ног до головы. Медленно, будто впитывает взглядом каждую деталь, каждую черточку.

— Ты чокнутая… — шепчет он.

— Отойди от меня… — выдыхаю ему в губы.

Тим не отрывает от меня глаз. Пытаюсь оттолкнуть его и уйти, но он не дает. Заполняет собой все пространство передо мной. Перекрывает пути к отступлению. Ну, почему нас так тянет друг к другу? Будь это притяжение хоть чуточку слабее, я бы спокойно ушла, а теперь вынуждена словно со стороны наблюдать, как становлюсь пластилином в его руках, как таю, беспомощно тону в его терпком запахе.

— Марта… — Голос у Тима как горячий кофе: обжигает и щекочет. Хочется напиться им вволю, чтобы перестать ощущать слабость и головокружение. — Запомни, ты всегда можешь сказать мне, чего хочешь. Но только прямо в глаза, не увиливая.

Почему он так действует на меня?

— Хорошо.

— Ведь ты же не боишься меня?

Мои щеки вспыхивают ярким румянцем. «Боюсь. И еще сильнее боюсь оттого, что хочу тебя так, что перестаю понимать, где реальность, а где мои желания».

— Это тебе стоит опасаться меня, Тим. — Я прерывисто тяну носом воздух, закрывая глаза.

Ему не стоит сближаться со мной. Ему это только навредит.

— По-другому уже не получится. — Слышится его голос. — Я уже здесь.

Сильные руки обхватывают мою талию, поднимают и усаживают на подоконник. Во мне что-то надламывается. Что-то твердое, окаменевшее, грубое превращается в мягкие океанские волны, готовые обнять весь мир.

— Ты меня заколдовала. — Говорит Тим, погружая пальцы в мои волосы.

— Это плохо.

— Почему?

Я теряю равновесие, двигаясь навстречу его рукам, как кошка, требующая ласки хозяина.

— Потому, что я не знаю, как расколдовать тебя обратно. — Отвечаю хрипло, спотыкаясь о собственное дыхание.

К черту все!

Он меня целует, и я отвечаю ему. Наш поцелуй дикий и страстный, даже пульс бьется не так быстро, как сплетаются наши языки. Мне не хватает кислорода, и я цепляюсь за Тима из последних сил, словно в нем заключено мое спасение.

Мое терпение уже на исходе, ведь его пальцы, руки и губы вызывают во мне настоящий взрыв. Наше соприкосновение, как щелчок зажигалки — раз, и мы уже горим. Больно, дико и очень сладко.

— Что же ты со мной делаешь? — Выдыхает Тим, прерываясь.

Он дрожит всем телом, когда я начинаю расстегивать на нем рубашку. Я и сама не понимаю, что делаю — с ним, с нами обоими. Мне это просто нужно, и все. Голова отключается, остаются лишь инстинкты. Они и подсказывают, что срочно нужно принять мое лекарство — принять его ласку, впитать его страсть и нежность, слиться с ним воедино, чтобы снова почувствовать себя цельной, нужной, счастливой.

— Я беру тебя. — Произношу, обвивая ногами его талию и прижимаясь крепче. — Ты сказал, бери, и я беру.

Чувствую, как нарастает напряжение в его джинсах. Нетерпеливо сдергиваю с него рубашку, и та падает к его ногам. Провожу пальцами по твердой груди, впиваю ногти в кожу над его ключицами, царапаю, опускаясь ниже. Тим зажмуривается от боли. Снова глажу. Мне нравится, как он реагирует, нравится, как он задыхается от желания.

Осторожно провожу ногтем по его шее, заставляю поднять подбородок и посмотреть мне в глаза. Грубо обхватываю рукой его лицо. Медленно скольжу влажными губами по его щеке, прикусываю его нижнюю губу. Тим вздрагивает, и его пальцы больно сжимаются на моих бедрах. Но ему тоже нравится эта игра. Я вижу это по огоньку в его глазах.

— Откуда ты такая? — Вопрос так и остается висеть в воздухе, когда я провожу языком по его губам.

— Это неважно.

И мы снова целуемся. Дерзко, грубо, неистово.

Слетаем с катушек, исследуя друг друга языками, губами, руками, но во всем этом нет ничего принудительного или ужасного. Это прекрасно. Просто желание получить друг от друга больше, сильнее и все сразу. Тим слышит и видит меня, ему важно то, что я чувствую. Между нами происходит что-то невероятное, потрясающее, и я больше не безмолвный зритель — я ощущаю себя центром его вселенной.

— Марта…

Руки Тима задирают на мне юбку, властно придвигают к краю подоконника. Мы продолжаем целоваться, и я наощупь расстегиваю сначала пуговицу, затем и молнию на его джинсах. Чувствую, как он касается внутренней поверхности моих бедер, как его пальцы настойчиво скользят по коже, как сдвигают в бок трусики. Задыхаясь, я торопливо опускаю ниже его джинсы, затем, на сколько получается изловчиться, стаскиваю вниз и его боксеры.

— Мм… — беззвучно охаю, ощутив прикосновение его пальцев меж своих ног.

— Какая ты горячая… — Шепчет Тим мне в ухо.

Мне неловко от того, что я подаюсь навстречу его пальцам. Стыдно, что его хриплый шепот выбивает из меня еще один нечаянный стон. В голову ударяет жар от мыслей о том, что хочу в этот момент Тима, наверное, даже еще сильнее, чем он меня.

Он касается меня большим пальцем в самой горячей точке, пульсирующей при нажатии, и я стону, откидывая голову назад. Тим целует меня в шею, и я хватаю ртом воздух. Мое сердцебиение уже на пределе. Почему он медлит?

Но парень действует осторожно и аккуратно. Медленно разводит мои ноги, подтягивает к себе, мягко обхватывает руками бедра.

— У тебя же есть… — Мой голос обрывается. Я почти готова умолять его. — Ты же подготовился?

— Ну… ты вроде распорядилась выкинуть все мои вещи из этого кабинета… — Шепчет он, лаская языком и губами мою шею.

— Значит, нет… — Задыхаюсь я.

Как жаль.

Блин, да мне без разницы, в общем-то. Если я не получу его сейчас, то умру. Сколько у него там было женщин? Миллион или чуть меньше? Был ли он с ними осторожен? Можно ли ему доверять?

— Не то, чтобы я на что-то рассчитывал сегодня… — Говорит Тим. Чувствую, как он отпускает мои ноги. Поднимаю голову и вижу, как ловко он надкусывает зубами пакетик из фольги, достает резинку и торопливо надевает. — Просто мечтал, что ты захочешь повторить. — Усмехается он и целует меня.

Снова подхватывает под бедра и притягивает к себе. Я вцепляюсь пальцами в его плечи. Почему он еще не во мне? Зачем медлит, истязая меня?

— Ты уже внутри? — Шепчу, судорожно вдыхая.

Ощущаю, как он прижимается к самому входу. Мне это нужно. Очень нужно. Скорее. Пожалуйста…

— Думаешь, что можешь не заметить, если я буду внутри? — Тим прикусывает кожу на моей шее.

И я стону, склоняя голову набок. Сильнее притягиваю его к себе.

— Ты глубоко? — Смеюсь я.

— Завела, простебала и ржет. — Рычит Тим.

— Заткнись уже. — Направляю его в себя, крепко сжимая пальцами упругую мужскую задницу, впивая ногти глубоко в его кожу.

И вздыхаю, когда он разом входит — сильно, глубоко и до самого упора.

— О, да, теперь ты чувствуешь, — издевается Тим.

— Мм… Ох… Что именно? — Задыхаюсь я, ощущая его твердость и утопая в глубине этих ощущений.

— А так? — Хрипло спрашивает он, наращивая темп.

Хватаясь руками за мои ягодицы, надавливая, прижимая и оказываясь глубоко-глубоко. Заставляя меня погрузиться в волны сладкой боли, пронизывающей уже все мое тело.

Я хватаюсь вспотевшими пальцами одной руки за подоконник, другой рукой обвиваю его спину. Мы яростно движемся друг другу навстречу, задыхаясь от стонов.

Тим не сдерживает себя. Он тоже громко дышит, рычит и стонет. Он хочет, чтобы я знала: ему тоже хорошо.

— А теперь? — Шепчет Тим.

— Помолчи, ты мешаешь мне чувствовать. — Дразнюсь я.

Он наполняет меня собой и движется все яростнее и быстрее.

— Тогда я пошел. — Бормочет.

— Иди, конечно. — Закусываю губу до крови.

— Ухожу.

— Иди…

— Пока.

Он обхватывает меня еще крепче. Становится очень жарко. Везде.

— Стерва!

— Ты совсем не стараешься, — стону я.

— Эти губы давно пора заткнуть поцелуем.

И Тим целует меня.

Боже, как же хорошо….

Я не могу больше…

Слишком сильно, быстро и громко. Кажется, весь кабинет сотрясается от звуков, которыми мы его наполнили.

— Еще!

— Да пожалуйста!

— И это все? — Задыхаясь.

Мы уже не в состоянии остановиться. Мы двигаемся как единый механизм, каждую секунду наращивая темп и подчиняясь собственным ощущениям. Через пару минут по моему телу проходит ток, и я понимаю, что больше не выдержу. Выгибаю спину. Тим тоже это чувствует. Он ускоряется до немыслимых скоростей.

Я выкрикиваю его имя, вытягиваюсь в струну и пульсирую изнутри и снаружи. Из моего рта вырывается новый, уже бессвязный, вскрик, и это его не пугает. Тим весь горит, он тяжело дышит, стараясь не согнуться пополам от застигнувших его врасплох конвульсий.

Мы полыхаем вместе.

Он смотрит на меня. Я на него.

Он такой красивый. С капельками пота на лбу, с полуприкрытыми веками, с ленивой улыбкой, внезапно озарившей лицо. В его глазах плещется пьяный туман, по смуглой коже на груди и по бицепсам вниз бегут мурашки. Тим делает резкий толчок, еще один, последний, и сильно, впиваясь пальцами почти до синяков, прижимает меня к себе.

Мы замираем, боясь сделать хоть одно лишнее движение. Я все еще обнимаю его, а он прижимается губами к моим губам. В его взгляде больше желания и страсти, чем когда-либо. Мы оба молчим. Улыбаемся и ловим ртом воздух, пытаясь отдышаться. Мое тело все еще сотрясает горячая дрожь. И я вижу, что он чувствует то же самое. Тим прижимается щекой к моей щеке.

Самое время людям, которые ничего не чувствуют друг к другу, отстраниться и разорвать объятия, но вместо этого Тим, приглушенно смеясь, стискивает меня в своих руках. Он зарывается носом в мои волосы и щекочет своим дыханием. Господи, это так хорошо, что вся накопившаяся боль разом покидает мое тело. Я становлюсь практически невесомой. Я лечу!

— Никуда не годится. — Говорю ему, обнимая за шею.

— Серьезно?

— Ты только не расстраивайся, Тим. Возможно, тебе стоит еще попрактиковаться, и в следующий раз будет лучше.

— Но я так старался…

— Не плачь.

Тим хохочет в голос. Он душит меня в своих объятиях, укутывает все туже, будто боится отпускать.

— Ради тебя я готов повышать уровень своего мастерства, сколько потребуется. — Он приподнимает меня за талию и взваливает на плечо. — Блин, джинсы…

К сожалению, Тим не вовремя вспоминает, что так и не снял их, но, к счастью, диван совсем близко, и мы валимся на него. Смеемся. Тихий голос в моем подсознании шепчет: нужно прервать это, пока все не стало слишком сложно. Но я кладу голову на грудь Тима и делаю то, о чем мечтала — слушаю, как бьется его сердце. Оно заглушает любые звуки и любые голоса. Его стук прекрасен.

— Тебя, наверное, ждут твои друзья… — Напоминаю я, наконец, приподнимаясь и заглядывая ему в лицо.

Тим закладывает одну руку себе за голову, а пальцами другой медленно скользит по моей спине вниз, пока не останавливается на заднице:

— Меня ждет кое-что поважнее.

— Что?

— На тебе слишком много одежды, Марта. Для начала я хочу ее снять.

27

Тим

— Доброе утро! — С порога приветствую персонал. Здороваюсь с охраной, затем машу рукой администратору. День сегодня какой-то на удивление чудесный, и я чувствую себя бодрым и выспавшимся. — О, Дарья Александровна! — Подхожу к удивленной Дашке, обнимаю ее и целую в щеку. — Приве-е-ет!

— Привет. — Девушка оглядывает меня с подозрением.

Мы идем по коридору, Ласточкина не сводит с меня глаз.

— Что это ты такой довольный с утра? — Подруга хмурит брови. — Надушился, как владелец парфюмерной фабрики, причесался, разоделся. Еще и улыбаешься, как сытый, довольный котяра.

Провожу рукой по волосам и пожимаю плечами.

— Да я вроде всегда прекрасен? Разве нет? — Подмигиваю ей. — Может, с тех пор, как ты завела себе этого пианиста, тебе так все наскучило, что ты начала обращать внимание на красивых свободных мужчин?

— Ха-ха, смешно. — Фыркает она.

— И с чего мне не быть в хорошем настроении? — Удивляюсь я. — Вчера все прошло по высшему разряду, клуб был набит битком, сегодня в сети выйдет материал о нашем открытии. Думаю, фотографии получились потрясные. Ну, знаешь, все эти девушки-зайки с ушками это стильно и сексуально.

— А, ясно. — Кривится Ласточкина. — Значит, снял на ночь одну из заек?

— Ну…

— Надеюсь, ты когда-нибудь подцепишь какую-нибудь заразу от одной из них и, наконец, угомонишься!

— Да не снимал я никого!

Открываю дверь своего кабинета и пропускаю Дашку вперед.

— Куда ты тогда пропал вчера? — Допытывается она. — Кензо так шумел, пытался до тебя дозвониться.

— С чего бы?

Ласточкина проходит в кабинет, садится на край дивана и закатывает глаза:

— Не хотел расплачиваться за столик.

— А, это. — Улыбаюсь я.

— Не то, чтобы у него не было средств, ты же понимаешь. Просто он посчитал, что мы их оскорбили.

— И что в итоге?

— Мне пришлось разобраться. — Дашка складывает ногу на ногу и наблюдает за тем, как я разваливаюсь в кресле напротив. — Самый шикарный момент был, когда он швырнул официантке кредитку.

— Он может. — Усмехаюсь я.

— А что, вообще, у вас произошло-то? — Дашка барабанит пальцами по папке с бумагами. — Помнится, я тебе миллион раз говорила, что ты совершаешь ошибку, постоянно угощая за свой счет всю эту братию. Ладно, Лолка — та всегда готова отработать. Отдать, так сказать, натурой. — Ласточкина неприязненно морщится. — Но, блин, что изменилось-то, Левицкий?

— А что изменилось?

— Ну, с чего ты решил щелкнуть по носу этим дармоедам?

Я смеюсь. Дашка и раньше не скрывала, что не питает особой любви к моим друзьям, а тут на радостях и вовсе решила открыто дать им честные характеристики.

— Я ничего не решал. — Зеваю. — Меня не обременяла возможность угостить их.

— Обязанность. — С умным видом поправляет Дашка.

— Да почему обязанность? Мне же было приятно.

— Да ты знаешь, почему! — Качает головой она. — Все твои понты! У вас же кто круче, того и уважают. Собрались к тебе на вечеринку? «О, Тим, дружище, оторвемся!» Покататься на папкиной яхте? «Собираем толпу!» Заказывайте все за счет заведения! «Е-е-е, Тима, гуляй, рванина!»

— Прекрати! — Я прячу лицо в ладонях и ржу. — Да все не так, Дашка! Ты сейчас прямо как твоя бабулька бухтишь. Кончай уже!

— Мы договаривались говорить друг другу только правду, помнишь? — Наклоняется вперед девчонка. — Ты никогда не врал, что у меня жирная задница, а я никогда не льстила тебе из-за твоих денег.

— Ты единственная, кому плевать на мои деньги. Остальных девушек они жутко заводят.

— Да, но нельзя же вечно все покупать за бабки? Ты состаришься, и у тебя так и не появится ничего настоящего.

— Что-то ты опять развонялась. — Морщусь я.

— Грубиян! — Дашка поджимает губы.

Поэтому мы с ней и дружим. Никому, кроме Ласточкиной, не удается терпеть меня настоящего.

— Это не я, это Марта. — Говорю я, задумчиво качаясь в кресле. — Эта придурочная решила позлить меня вчера своей очередной выходкой. Брать деньги с меня и с моих друзей было ее идеей.

Ласточкина оживляется. Хлопает глазами, открывает рот. В ее взгляде такой азарт, будто она только что услышала горячую сплетню.

— А ты?

— А что я? — Задумываюсь. — Не знаю…

— Ты разозлился?

Прочищаю горло.

— Сначала да… Но потом… — От воспоминаний о прошедшей ночи на лицо лезет идиотская улыбка. — Потом понял, что мне плевать.

— Ха! — Дашка радостно ударяет ладонями о папку с бумагами. — Ну, Марта! Ну, молодец!

— Считаешь, что я прогнулся под нее?

— Представляю, как ты психовал!

— Я? — Мотаю головой. — Вовсе нет.

— Нет? — Дашкины брови взлетают вверх.

— Нет. — Совершенно серьезно. — Так, может немного.

Подруга наклоняется на спинку дивана и противно хихикает.

— Что? — Спрашиваю.

— Ничего.

— Бесит, когда ты так делаешь. Вот, что ты ржешь, Ласточкина? Объясни!

— Нет. — Она обмахивается папкой. — Ничего.

— Да говори уже! — Меня начинает раздражать ее поведение.

— Вы хорошо сработались.

— С кем?

— С ней. С Мартой. — Прокашливается Дашка. — Она благотворно влияет на тебя.

— На меня никто не может повлиять.

— Нет, я вижу, что процесс пошел.

— Какой еще процесс?

— Она тебе нравится, да?

Я выпрямляюсь:

— Кто? Гаргулья? — Тяну носом воздух, давая себе передышку, чтобы придумать ответ и выглядеть естественнее, когда буду врать ей. — Ну, она… Она меня бесит, конечно. Но… в общем, она… она сексуальная. Да.

Дашка ухмыляется:

— Значит, хочешь затащить ее в постель?

— Ну…

— Ты же понимаешь, что это все испортит?

Я беру еще одну паузу. Набираю в рот воздух, мои щеки раздуваются. Выдыхаю я медленно и осторожно. Тяну время, собираясь с мыслями.

Вчера мы с Мартой долго не могли насытиться друг другом. И дело не в сексе. Дело в Марте. Она такая… порывистая и в то же время нерешительная. То набрасывается на меня голодной кошкой, то резко врубает тормоза. Для нее все как в первый раз, она будто по наитию действует. Пробует меня, потом отстраняется, смотрит пристально, а затем возвращается за добавкой. Эта девушка никогда не раскрывается полностью, она всегда держит дистанцию, даже когда тебе кажется, что ты обладаешь ею целиком и полностью.

Что будет, если рассказать Дашке о нас? И, в принципе, что такого? Мы ведь ни о чем не договаривались с Мартой. И не скрываем того, что между нами что-то было. Хотя и не обязались этого афишировать.

Я вез ее вчера домой на своем байке и ощущал настоящую эйфорию. Она так трогательно обхватывала меня руками, боясь упасть. А потом я хотел сделать то, чего обычно никогда не делаю — поцеловать ее на прощание. Но Марта ужасно нервничала: видимо, у нее строгие родители, которые не готовы к тому, чтобы кто-то целовал их дочь под их окнами.

Она виновато улыбнулась мне и скрылась в доме. А я уехал домой, опьяненный ее красотой и окутанный ее запахом. Мне даже не хотелось снимать рубашку на ночь, ведь та насквозь пропиталась ароматом ее кожи и волос. Так и уснул. И всю ночь видел во сне, как мы лежим вдвоем на кровати: ее голова на моей груди, и мое сердце от волнения бьется быстро-быстро. И говорим о чем-то, смеемся. И не важно, о чем. Потому что нам спокойно и хорошо. И мы в любой момент опять можем заняться любов… Чем? Чем?!

— Не может быть! — Вдруг восклицает Дашка.

Она разглядывает меня пристально, затем наклоняется вперед, хмурит брови и упирает руки в бока:

— Не может быть… Ты уже с ней спал!

— Что?

— Не отпирайся! Я вижу это по твоему лицу!

— Да не трахал я ее. — Рычу.

Ласточкина погружает пальцы в свою светлую шевелюру и качает головой:

— Можно считать, что этот клуб сдох, так и не заработав в полную силу.

— Почему?

— Потому что вы обязательно скоро разосретесь! Вот почему!

— С чего ты это решила? — Злюсь я.

— С того, что, если Марта не секс-маньячка, которой плевать на то, с кем спать, то очень скоро она к тебе привяжется! А ты… ты… — Дашка показывает на меня обеими руками. — Ты сам знаешь! Тебя прислали на нашу планету и запрограммировали на то, чтобы осчастливить как можно большее количество женщин, не обладающих умственными способностями! Да ты же трахаешь все, что обладает сиськами и минимумом интеллекта!

— Что за бред, Колбаса? — Не выдерживаю я.

— Она привяжется к тебе, а ты ее кинешь… Я же за вас обоих переживаю. У меня мало подруг, а Марта — она такая хорошая…

— Да не будет ничего такого! — Говорю я, пряча взгляд. Рассматриваю свою обувь. — Это было один раз, и больше не повторится.

— Один раз, и… ты больше не хочешь ее?

— Эм…

— Твою-то мать! — Восклицает Ласточкина. — Я так и знала!

— Даже если это повторится… — мне приходится прокашляться, чтобы закончить фразу. — Можешь быть уверена, что все будет нормально.

— А если ты ей реально нравишься? Думаешь, она будет таскаться за тобой как Лола? Ждать, пока у тебя освободится окошечко в твоем плотном расписании? Будет давать отставку другим парням, пока ты используешь любую возможность пофакаться с потаскушками из клуба? Ох, сомневаюсь! Марта — крышесносная, и потрясающе красивая, и умная, и веселая. Да мужики, когда она проходит мимо, шеи сворачивают! Она завтра поманит, и они все сбегутся толпой. Взять того же Борю или Игорька. Да любого из твоих друзей, Тима! Они ж ее на руках будут носить! А не как ты…

— Ты гудишь, как паровоз. — Я закрываю уши от звона ее голоса. — Помолчи хоть минуту, а?

— Она тебе нравится, Левицкий… — Продолжает охать Дашка. Подруга встает и начинает расхаживать по комнате. — Охренеть, не могу поверить! Завтра снег выпадет!

Я даже не отпираюсь. Просто растекаюсь по креслу беспомощной лужицей. Черт… Колбаса опять права. Что-то идет не так. У меня больше не получается контролировать свою жизнь и свои чувства. А что, если все так и есть? Смогу ли я измениться ради Марты? Нужно ли мне это?

— Я сразу поняла, что с тобой что-то не то. Вот эта гадкая ухмылка самодовольная, которую я терпеть ненавижу — как только она исчезла с твоей рожи, я задницей почуяла, что ты не здоров.

— Все, завязывай. — Прошу я.

— Нет, это ты завязывай, Левицкий. — Усмехается Дашка, останавливаясь передо мной. — Либо с Мартой, либо с гулянками. До тебя еще не дошло, что ты попал? Влип по самые помидоры! Тебе все равно придется выбирать: все женщины мира или она одна.

— Слушай, Колбаса, тебе кажется, что ты меня знаешь, но это ни хрена не так! — Вскакиваю я.

— Конечно… — Зрачки Ласточкиной сужаются.

— Вот именно!

— Ты влюбился в нее, дебил… — С жалостью произносит подруга.

— Я что?

— Влюбился.

Мне становится трудно дышать.

— Прекрати нести ересь… — Отмахиваюсь я.

— Наверное, всякий раз ищешь повод побыть вместе, да? Так и тянет поделиться с ней сокровенным? Замечаешь, если что-то изменилось в ее внешнем виде? Так и хочется заботиться о ней, делать приятное, накормить, насмешить? Хочется, чтобы она улыбнулась, да? А сны с ее участием ты уже видел, плейбой?

Я застываю с открытым ртом.

— В точку? — Ухмыляется Дашка и с видом победителя складывает руки в замок на своей груди.

— Что ты несешь? — Морщусь я.

Выходит не слишком правдоподобно. Приходится отойти в сторону. Мне не хочется, чтобы она продолжала сверлить меня своим колючим взглядом.

— Тебе крышка, придурок. — Заключает Ласточкина.

— Отвали.

— Я-то отвалю. Только если ты не сделаешь эту девушку своей, то это сделает кто-то другой. Ты, конечно, продолжишь таскаться по бабам, но утешит ли это тебя?

— Господи, какая чушь.

— Тебе крышка-а-а, — ехидно напевает Дашка, пытаясь разозлить меня еще сильнее.

Но я и так уже загнан в угол, и от этого кипит башка.

— Что за крышка? Всем доброе утро.

Мы оба оборачиваемся на ее голос. В дверях стоит Марта. Она свежа, как майская роза. Длинные волосы мягко спадают на плечи, улыбка сияет ярче солнца, глаза блестят озорным огоньком. А от вида ее стройных ног, открывающегося из-под короткой кожаной юбки, у меня вдруг перехватывает дыхание. Приходится спешно сглотнуть.

— Крышка… — Вздыхает Дашка, перехватив мой взгляд. — Эм… Крышка сливного бачка! — Она разводит руками. — Какой-то пьяный дебил расколотил ее вчера в мужском туалете. Распоряжусь, чтобы заменили.

— Ничего себе. — Удивляется Марта. Она проходит на свое место, пока мы с Ласточкиной обмениваемся грозными взглядами, обещая друг другу скорую расправу. — Если это единственное происшествие за вчера, то будем считать, что это ерунда. В остальном, коллеги, поздравляю вас с успешным стартом!

— Ура. — Кашляет Дашка.

Я чешу затылок.

— Все в порядке? — Марта оглядывает сначала нас по очереди, затем весь кабинет.

— Да. — Говорю я.

— Да. — Подтверждает Дашка. Она берет папку и спешит к двери. — Сейчас только решу вопрос с крышкой бачка, и все будет совсем в порядке.

— Даш? — Окликает ее Марта. — Может, потом кофе попьем?

— Конечно!

Ласточкина скрывается за дверью.

— Что это с ней? — Интересуется Марта. — Странная какая-то.

— Да у нее этот. ПМС, наверное. — Ловлю ее взволнованный взгляд и заставляю себя не двигаться с места. «Стой, стой, стой!» Ах, черт, не получается. Не могу сдержаться. Делаю несколько шагов и оказываюсь в опасной близости от губ Марты. — Ну, как ты? Выспалась хоть?

— Вроде того… — Смущается она, бросая взгляд на дверь, которая может в любой момент открыться, впустив кого-то из посторонних.

Желание поцеловать ее становится непреодолимым. Я просто не могу находиться в одном помещении с этой девушкой и не прикасаться к ней. Это адская пытка.

— От тебя пахнет чем-то сладким. — Хрипло произношу я, притягивая ее за талию. — Жженым сахаром?

— Карамелькой. — Шепчет Марта.

Ее грудь высоко поднимается и опускается от частого дыхания.

— Вкусная? — Спрашиваю, понимая, что у меня голова идет кругом от близости ее тела.

— Очень. — Краснеет она.

— Дай-ка попробовать. — Говорю я и впиваюсь в ее губы глубоким поцелуем.

Еще минуту назад я был готов пообещать себе, что больше никогда ее не поцелую, а теперь хочу, чтобы этот поцелуй никогда не заканчивался.

Мне не просто крышка, мне полный капздец.

28

Марта

И снова этот парень помогает мне забыться. Когда мы рядом, происходит что-то невероятное: все раны в моей душе затягиваются. Я даже не вспоминаю, кто я и откуда, какие у меня планы на эту жизнь, и какая боль засела внутри. Мы смеемся, мы шутим, наше общение наполнено взаимными подколками, флиртом, а еще каким-то необыкновенным теплом — будто мы тысячу лет знакомы и понимаем друг друга с полуслова.

Несколько дней пролетают как один миг. Вот мы в неформальной обстановке решаем рабочие дела, вот срываем «The Diverse» репетицию, потому что Тим решает вспомнить молодость и сбацать им на гитаре. Вот мы все дружно и заразительно хохочем, потому что его игра на гитаре настолько ужасна, что хочется уши заткнуть. А вот мы снова окунаемся в рабочий процесс, а вечером закрываемся с ним вдвоем в кабинете, ведь целый день с трудом терпели, желая прикоснуться друг к другу.

Эмоции, которые бушуют между нами, скрывать становится все сложнее. Особенно от друзей. Наверняка, они замечают многозначительные взгляды, которыми мы с Левицким то и дело обмениваемся. Готова поспорить, от них не укрывается и подтекст наших пошлых шуток, которыми мы постоянно пытаемся уколоть друг друга. Наверное, пора признать, что мы с ним нужны друг другу. Пора открыться всему миру. Но мы еще не готовы. Да и вдруг это все испортит? Ни у кого из нас еще не было нормальных отношений. Никогда.

И все же — мы продолжаем наше сближение. Что бы ни нашептывал мне разум, сердце отчаянно сопротивляется. Желание лишний раз побыть вместе, коснуться Тима или просто перекинуться с ним парой слов всегда побеждает голос здравого смысла.

То Тим увязывается с нами с Дашкой по магазинам и в кафе, то я остаюсь вечером в клубе, чтобы посидеть с ним лишний час, хотя спокойно могла идти домой, ведь на работе меня больше ничто не держит. Мы всякий раз находим повод побыть вместе.

Мы связаны. Мы нужны друг другу. Не знаю, к чему это приведет, и как долго будет продолжаться, но пока у меня не получается этому противостоять. Вот, например, вчера. Я решала вопросы в ресторане, а Тим следил за тем, чтобы персонал справился с натиском толпы во время выступления на сцене нашего клуба музыкантов. Позже мы, не сговариваясь, встретились за кулисами в служебном помещении, когда концерт уже был окончен.

— Ты едешь домой? — Спросил Тим.

— Да пора бы. А ты?

— Не знаю. Если ты едешь…

— Не останешься с друзьями? — Неловко поинтересовалась я.

— Сегодня не хочется…

Короткий разговор. Но все все понимают. Ребята из «The Diverse» провожают нас улыбками. Какое-то время мы еще болтаем с ними, пока они переодеваются, а затем я встаю и выхожу из помещения. Знаю, что Тим пойдет следом. И он идет. Мы встречаемся в кабинете, щелкает замок. Свет не горит, но нам он не нужен. Мы набрасываемся друг на друга, понимая, что ждали этого целый день и весь вечер.

Мы занимаемся любовью без прелюдий и разговоров. Сначала торопливо и жадно, затем медленно и долго, получая удовольствие от каждого поцелуя. Узнавая друг друга гораздо лучше, чем если бы использовали бы при этом слова. Потом некоторое время мы лежим в обнимку, словно это какой-то ритуал, которым мы показываем друг другу, что происходящее между нами не просто так, что оно имеет для нас определенное значение.

Затем мы неизменно шутим, улыбаемся, а потом долго молчим. В это время я думаю о том, что Тим со мной, хотя мог бы быть где угодно. Думаю о том, что он осознанно предпочитает мое общество общению с друзьями или другими девушками, и у меня от этого в душе расцветают подснежники — такие крохотные, хрупкие, невинные. Они пробиваются сквозь толстую корку льда в моем сознании и все-таки выбираются на свет.

И мне так хорошо, так светло от этого. А о чем думает Тим в этот момент, я не знаю. Но мне достаточно тепла его сильных рук. Когда я чувствую, как крепко он меня обнимает, то воображаю, будто он боится меня потерять. В такие моменты во мне просыпается ребенок, который проживает детство, которое у него когда-то отняли.

— Тебе хорошо? — Шепчет Тим, целуя мою шею.

— Могло быть и лучше, но ты делаешь успехи. — Шучу я.

И тогда он щекочет меня. И мне хочется не смеяться, а плакать — так мне хорошо.

А потом мы встаем и пытаемся одеться. Пытаемся, потому что и тут он играет со мной: забирает мою одежду, поднимает высоко над головой и дразнится. Хочет выторговать как можно больше поцелуев за нее. И я всегда расплачиваюсь, ведь поцелуев для него мне не жалко. Хотя бы просто в благодарность за то, что Тим вдохнул в меня новую жизнь. За то, что показал, кем я могу быть, если захочу. Что смогу чувствовать, если позволю себе быть живой.

И мы летим по ночному шоссе прочь из центра. Уже не соревнуясь. Не доказывая друг другу, кто из нас круче. Мы рассекаем прохладный воздух и вместе врываемся в новый день. Несемся быстрее ветра и сияем ярче звезд. Вдвоем. Мы двигаемся на приличной скорости, а будто стоим рядом. И наши сердца бьются в унисон. И что бы ни произошло потом, эти моменты навсегда останутся со мной. Их у меня точно никому не украсть.

* * *

Очередной вечер. Я подкалываю в папку финансовые отчеты. Дела в ресторане идут хорошо, а в клубе еще лучше. Уже завтра можно будет заявиться к Эдику и настоять на том, чтобы он доверил мне управление главным детищем Якова — его акционерным обществом. Не захочет — найду нового доверенного, имею на это полное право. Или по закону оформлю опеку над Кауффманом и смогу распоряжаться всем его имуществом. Да, с акционерами договориться будет непросто, но ведь у меня главный пакет акций, и решающий голос будет за мной.

Возможно, понадобится какое-то время, но в итоге я все равно добьюсь своего — Яков потеряет единственное, что ему дорого. Его чертовы деньги.

— Уже собираешься домой? — Заглядывает в кабинет Даша.

Я убираю папку в стол.

— Вроде с делами покончено. — Киваю. — Можно и домой.

— Идем, посидим с нами? Хоть полчасика? — Она показывает в сторону шума, доносящегося из клуба. — Ярик только что отыграл. Мы расслабимся в баре, а потом по домам.

Я смотрю на часы. «Домой или с ними? Остаться и найти Тима или попытаться выспаться перед встречей с Эдиком? Нет, выспаться в присутствии Якова у меня вряд ли получится. Да и как я могу уйти, не получив свою дозу Левицкого на ночь?»

— Да и Тимка там по тебе скучает… — Как бы невзначай говорит Ласточкина.

Я поднимаю на нее взгляд и чувствую, как неумолимо покрываюсь румянцем.

— Он помогает ребятам с музыкальными инструментами. — Поясняет она, с трудом сдерживая рвущуюся на лицо хитрую улыбку. — Спрашивал про тебя…

Теперь согласиться пойти с ними — это как признать, что я делаю это из-за него.

— Не знаю… — бормочу я, — опять завтра встану поздно…

— Да брось! Будет весело! Иногда нужно позволять себе отдыхать! Идем!

Я соглашаюсь, и мы с ней идем в клуб. Танцпол забит под завязку, в зале тоже ни одного свободного столика.

— Наверное, нам стоит посидеть в ресторане или в кабинете. — Предлагаю я. — Сегодня здесь просто аншлаг.

— И все это твоя заслуга, представляешь? — Радуется Дашка. — Идем, Ярик занял нам места!

Берет меня за руку и тащит к барной стойке. Когда до барной стойки остается несколько метров, я вдруг замечаю среди десятков незнакомых лиц того, чей вид заставляет меня испуганно съежиться. Стас. Мой взгляд моментально выхватывает его из толпы, потому что он единственный, кто не танцует, не пьет и не общается с кем-то. Он просто стоит и смотрит прямо на меня.

И мне бы сделать вид, что я не заметила его. Но я останавливаюсь, как вкопанная и тоже смотрю.

Все-таки нашел меня. Бесполезно было скрываться и пытаться игнорировать его. Он все равно нашел бы способ: подкараулил бы возле дома или зажал бы на выходе из клуба. Это встреча должна была состояться, и теперь мне нужно дать ему бой, как однажды я уже дала бой его матери.

— Что такое? — Спрашивает Даша.

— Я сейчас подойду. — Говорю ей, не глядя.

Отпускаю ее руку и двигаюсь прямо к нему. Десятки потных тел, запах алкоголя и духов — все это проплывает волнами мимо меня, потому что я не вижу никого, кроме Стаса.

В последние годы он особенно меня ненавидел. Перед тем, как сесть в тюрьму за распространение наркотиков, он отважился и пришел прямо в дом. Он тогда был под кайфом. Я не ожидала увидеть постороннего на кухне в тот день и растерялась. Стас появился бесшумно, подошел, взял меня за горло и прижал к стене. «Вот ты какая, — сказал, рассматривая с презрением, — и что он в тебе нашел?»

Я знаю, что было бы дальше, не появись тогда Яков с Инной. И до сих пор помню, как рука парня настойчиво шарила у меня под юбкой. Наверное, Кауффман лично посодействовал тому, чтобы парня быстрее закрыли. Не знаю… Но Стас тогда подсказал мне хороший способ защиты.

Как только я поняла, что Яков больше не встанет с постели, решила, что пора брать все в свои руки. В том числе и вопрос с мачехой. Вошла ночью в комнату Инны, приставила нож к ее горлу и пообещала убить, если она сейчас же не уберется из дома.

Главное — дать понять, что ты сумасшедшая. А я ею и была. Мне нечего было терять. Клянусь, я убила бы ее. Точно так же, как пыталась убить пару дней назад ее мужа. Инна бежала из дома, опасаясь за свою жизнь. Я знала, что она никуда не заявит. Знала, что остановится у своей матери и будет выжидать. И да, я знала, что однажды Стаса выпустят, и он придет.

И вот он здесь.

— Вот я тебя и нашел. — Ухмыляется парень. Он стоит у самой стены, уперев локоть в декоративный металлический поручень.

— Что тебе нуж… — Я не успеваю договорить фразу, потому что Стас хватает меня за руку и подтягивает к себе.

Я дергаю руку на себя, пытаюсь отойти, но он склоняется к моему лицу:

— Как поживаешь, маленькая шлюшка? — Цедит сквозь зубы.

От холодного блеска в его глазах по моей коже пробегают мурашки. Сердце пускается вскачь, дыхание перехватывает.

— Отпусти!

— Не-е-ет.

Взгляд у Стаса явно затуманен каким-то наркотиком, и от этого становится еще страшнее. Непонятно, чего ожидать от этого типа. За прошедшие два года он стал еще сильнее и выше. Очевидно, тюрьма закалила его, умножила его злобу.

— Руки убери… — Выдергиваю свое запястье из захвата.

— Я смотрю, ты хорошо устроилась, имея его деньги. — Ухмыляется Стас, делая шаг вперед.

— Что тебе нужно? — Спрашиваю я, стараясь дышать ровно и держать спину прямо.

Он проходится по мне голодным взглядом:

— Не бойся. Не буду просить, что бы ты обслужила меня, как своего папочку. Я за ними грязных шлюх не донашиваю. Мне нужны мои деньги.

— Деньги? — Мое сердце стучит уже где-то в горле. — Какие деньги?

Лицо Стаса кривится гримасой ярости:

— Которые положены моей матери за то, что она терпела это ничтожество столько лет!

— Разве ей не выплачивают ежемесячное содержание?

— Кому нужны эти копейки? — Морщась, он снова наклоняется к моему лицу. — Я хочу все, что положено ей. Все ее наследство!

— Но Яков еще жив! О каком наследстве ты говоришь?

Пальцы Стаса смыкаются на моем локте:

— Мать может сидеть и ждать, пока он сдохнет. А вот я не собираюсь. И не стану опять подбирать жалкие крохи, пока ты тут как сыр в масле катаешься!

Я вырываюсь и толкаю его в грудь:

— Мне плевать, понял?! Вы получите то, что вам полагается, но только после его смерти! И только если я захочу этого!

— Нет, сучка, — улыбается он, делая ко мне шаг. — Так не пойдет. Ты отдашь мне все, что у тебя есть. А потом я приду и заберу остальное.

— Пошел ты! — Смеюсь я ему в лицо.

— Тебе все равно придется сделать так, как я хочу.

— Никогда!

Стас убирает руки в карманы брюк, и я сглатываю. Мне страшно, что он сейчас достанет нож и прирежет меня прямо здесь.

— Если ты не принесешь послезавтра мои деньги, — спокойно говорит он, — то я расскажу твоему приятелю, кто ты, и чья ты подстилка, ясно?

Его слова заставляют меня пошатнуться.

— Он узнает, что трахает грязную, продажную шмару. — Стас бросает взгляд через мое плечо. Наклоняется и говорит прямо в ухо: — Как думаешь, ему понравится эта новость? Он будет также нежен с тобой?

Парень скалится, смеясь. Выпрямляется и оглядывает меня с видом победителя, а я никак не могу прийти в себя. Меня словно ледяной водой окатили. Мне холодно. Меня трясет. Весь мир пошел рябью от осознания того, что он прав. Я не задумывалась о том, что Тим когда-нибудь узнает о моем прошлом. Я не хотела. Но этого не избежать…

— Улыбнись ему, ну. — Говорит Стас.

Я оборачиваюсь и вижу Тима, который стоит с ребятами у барной стойки и с интересом смотрит в нашу сторону.

— Не зря я за тобой наблюдал всю неделю, да? — Продолжает сын моей мачехи.

Я поворачиваюсь к нему, и мои пальцы сами сжимаются в кулаки.

— Так что решай, — довольно произносит он, — бабки или твой трахаль. До послезавтра, шлюшка.

Стас разворачивается и уходит, а мне приходится перевести дух, чтобы обернуться и пойти к друзьям.

— Кто это? — Спрашивает Тим, когда я сажусь на высокий стул рядом с ним.

— Это так. — Говорю сдавленным голосом. — Никто. Старый знакомый.

Ребята смеются, и Левицкий тоже пребывает в хорошем настроении. Он быстро забывает о том, что я только что говорила с кем-то в клубе. Тим шутит, толкает меня плечом, смеется. Они все весело обсуждают что-то, а я их не слышу. Меня знобит.

— Наверное, я пойду. — Говорю тихо. — Простите, ребята.

Слезаю со стула и на негнущихся ногах иду к служебному выходу. Тим привычно догоняет меня уже у самого кабинета. Сначала я слышу его торопливые шаги, а затем он подхватывает меня на руки и прижимает к груди. Боже, на его лице такое необъятное счастье, что у меня все внутренности стягиваются узлом!

— Ты куда так сорвалась? — Смеется он, толкая дверь кабинета и внося меня внутрь.

Его дыхание щекочет шею, и мое бедное сердце пропускает сразу несколько ударов. Я так не могу. Не могу…

— Тим… — зову я.

Мой голос звучит хрипло. Мне хочется остановить его, пока не стало совсем поздно.

Левицкий опускает меня на пол и радостно притягивает к себе.

— Я так больше не могу. — Выдыхает он. — Не могу, Марта. Я хочу целовать тебя на виду у всех. Понимаешь? Хочу! Я целый день ждал вечера, чтобы сказать тебе кое-что…

Но я не даю ему договорить.

— Подожди. — Прошу. Пытаюсь отстраниться, но Тим не выпускает меня из своих рук. — Тим, я хочу быть с тобой честной. Я… — Когда он замирает, у меня пересыхает во рту. — Я могу предложить тебе только то, что у нас уже есть сейчас. Но не больше. Извини.

Его руки падают вниз. Он потрясенно молчит.

— Извини, Тим. — Шепчу я.

— Что это значит? — Левицкий, наконец, обретает дар речи. — Я не могу понять…

— Это значит, что у нас не может быть отношений, Тим. Это не для меня. Мне хорошо с тобой, но я не готова…хм… быть только с тобой… как пара, понимаешь?

— То есть… — Хмурится он.

— Да, прости.

Я делаю шаг назад. Пячусь спиной к двери.

— Уау… — шумно выдыхает Тим, отшатываясь от меня. — Уау… — повторяет он, тряся головой.

— Я, наверное, пойду. — Мой голос предательски дрожит.

— Уау, — смеется он, взъерошивая свои волосы.

Моих сил хватает лишь на то, чтобы развернуться и уйти.

29

Тим

Она уходит, а я продолжаю, смеясь, хватать ртом воздух. Не могу поверить в то, что только что услышал. Так мне и надо. Сработало отрезвляюще — точно щелчок по носу.

«Я могу предложить тебе только то, что у нас уже есть сейчас». Смешно. Но разве не этого я хотел? Чтобы девушки не грузили меня темой отношений, чтобы не предъявляли на меня свои права. Разве не я сам всегда всячески избегал привязанности к кому-то? Тогда почему сейчас так противно? Так горько. Одиноко…

И ведь стоило только дать слабину! Поверил, впустил ее в свое сердце. Решил проверить, смогу ли? А вдруг? И сам почти поверил в то, что у меня может получиться с кем-то гораздо большее, чем просто перепих без обязательств…

Да пошла она!

На меня нападает дикая ярость. Мне хочется перевернуть диван, на котором мы трахались. Хочется разбросать стулья, расколотить в щепки стол, на который сам не так давно усаживал Марту. Мне жизненно необходимо уничтожить все, что о ней напоминает! Но вместо этого я обессиленно падаю на диван, закрываю руками лицо и тяжело дышу.

Почему так гадко? Почему воздух застревает в горле?

Это же то, чего я когда-то хотел, разве нет? Чтобы ярко, страстно, с огоньком и только когда мне захочется. Захотел — поманил, увел за собой. Захотел — выставил за дверь и отправился за следующей. И так, чтобы потом плевать было, с кем она проводит свое свободное время. И чтобы она голову не кружила своими претензиями и упреками.

Все честно, просто, открыто. Встретились, подарили друг другу несколько приятных минут или часов и разбежались с легким сердцем.

Но с Мартой так не получилось. С ней все по-другому.

Впервые мне хочется сделать женщину своей без остатка. Чтобы ее тело — мне. Ее время — мне. Ее мысли, улыбки, желания — все обо мне и мое. Чтобы ни с кем не делить ее и платить ей тем же. Чтобы не отпускать никогда. Ни на шаг…

Я не понимаю, почему весь дрожу. Почему в груди словно черная дыра зияет. И холодом оттуда веет. Гробовым таким ледяным ветром, от которого руки и ноги жутко сводит.

Мне нехорошо.

— Уау… — Зачем-то произношу я еще раз в полной темноте.

Как будто от этого что-то изменится или я вдруг смирюсь с положением вещей.

— Уау…

Ловлю себя на мысли о том, что прислушиваюсь к любым звукам в коридоре. Потому что хочу услышать ее шаги. Мне жизненно необходимо, чтобы Марта вернулась и сказала, что все это ее очередная шутка.

Но этого так и не происходит.

Руки привычно шарят по карманам в поисках сигарет, но карманы оказываются пустыми. Я больше не курю. И это тоже было только ради нее. Вообще, все, что делалось ради нее, проходило легко и просто. Видимо, когда любишь, менять что-то в своей жизни бывает проще простого. Лишь бы было желание. А когда есть ради кого меняться, проблем не возникает.

Да, я влюбился. Как глупый юнец. Впервые в жизни. Я сознался себе в этом и готов был признаться и ей. Почти был уверен, что Марту позабавят мои признания, но стопроцентно при этом был убежден, что наши чувства взаимны.

Вот это эпичный фейл, вот это лажа…

А что я хотел? Я же ничего не знал о ней. Это меня и привлекало. Обычная девчонка. Ничего особенного. Наверное, именно загадки ее характера, желание разгадать ее мысли и стали причиной моего к ней интереса?

«Она никто» — звучит в голове. И я до боли снова сжимаю зубы.

Похоже, это расплата за все, что я делал в своей жизни. За то, как поступал с девушками, зная, что причиняю им боль. За мое равнодушие ко всем, кто когда-то был рядом.

Именно поэтому мне сейчас так хреново, что почти выворачивает наизнанку. Поэтому мне не хочется жить.

Я встаю, решая, вернуться ли в клуб к друзьям или поехать домой. Выглядываю в окно и вижу, что мой байк одиноко стоит на служебной парковке. Прекрасно. Я легко переживу это. Марта — всего лишь кратковременное помутнение рассудка. Пара вечеринок, бутылка хорошего виски, дорогой табак, несколько красивых девушек, и через неделю я даже не вспомню ее имя.

Все, что не делается, все к лучшему. Чуть не оступился — теперь буду умнее.

— Тим! — Окликает меня Дашка, когда я выхожу в коридор.

— Что, Киса? — С удовольствием примеряю на лицо привычную ухмылку.

— Где вы потерялись? Мы еще полчасика и по домам!

Подхожу к ней, беру за талию и веду к служебному входу в клуб.

— А где Марта? — Пытается оглядываться Дашка.

— Да черт ее знает, — улыбаюсь я, притягивая ее к себе, — мы веселимся или нет?

Ласточкина пытается что-то увидеть в моем лице, пристально вглядывается в глаза. Но в моем взгляде пусто. Точно так же пусто, как было много лет до этого. Я снова закрыт ото всех. Общий и ничей. Душа компании для каждого, кто не лезет в эту самую душу. Тим Левицкий — ленивый кот, гуляющий сам по себе. Зверь, которого никому и никогда не удавалось приручить.

Марта

Я сижу на кресле перед кроватью Якова, обняв ноги руками. Этот человек отнял у меня все. Растоптал, уничтожил, но не смог окончательно сломить мой дух.

— Осталось совсем недолго, — говорю я ему. — Скоро все кончится.

Яков молчит.

Если бы не Тим, то, наверное, мне не о чем было жалеть. Благодаря Левицкому я вдруг узнала, что бывает по-другому. Бывает сладко, нежно и трепетно. Бывает все для меня. С ним я впервые почувствовала себя счастливой.

Кто знает, наверное, я вполне могла бы и довериться этому парню. Рассказать ему все. И, вероятно, он бы не отвернулся, узнав правду обо мне. Но то, что я собиралась сделать с Яковом… оно исключало для меня всякую возможность любить кого-то.

Я не могла поставить Тима под удар. Он не заслужил этого. Рядом со мной он находился бы в постоянной опасности, а знание моих планов делало бы его соучастником. Но это не его война. Он и так дал мне гораздо больше, чем был обязан. Он дал мне необходимое — уверенность в себе. И теперь моя очередь вознаградить его — избавить ото всех проблем, связанных с моим присутствием в его жизни.

Боже… Как вспомню его лицо… Он был потрясен моими словами… Это стало для Тима настоящим ударом. Наверное, он хотел сказать мне что-то. Боюсь даже предположить что. В его глазах было столько чувств, названия которых я даже не знаю, потому что не испытывала прежде ничего подобного… Если бы он произнес их, обратного пути бы уже не было.

Я не могла вмешать во всю эту грязь и опасность того, кого люблю.

Ведь это она, правда?

Любовь?

Я уходила от него, причинив боль своей ложью. Уходила прочь, мечтая, чтобы время остановилось. Больше всего на свете желая, чтобы мне не приходилось этого делать. Я уходила, не оборачиваясь, и уже скучала по нему. Знала, что разбиваю ему сердце, но ничего с собой не могла поделать. Считала каждый свой шаг, зная, что если он позовет — вернусь и во всем сознаюсь. И понимала, что эта боль — благо для него. Сейчас она рвет его на клочья, но в итоге сохранит ему жизнь.

— Что ты смотришь в потолок? — Спрашиваю я у Якова.

Мне хочется, чтобы он встал и протянул ко мне руки, тогда я вспомню, что такое ненависть. Тогда я смогу сопротивляться. Смогу убить его! И это будет справедливо. Любовь — лучший способ избавления от страхов. Она лечит все. Но она, черт побери, делает человека слабым.

Внутри меня теперь растет что-то такое хрупкое и светлое, точно дивный цветок. Мне хочется обнять весь мир, укутать его своей мягкостью, женственностью и лаской. Любовь к Тиму изменила меня. И теперь мне все сложнее помнить о том, что я чудовище, которое жаждет мести и крови. Мне все сложнее думать о том, что я должна кого-то убить.

— Что ты там ищешь? Молишься о том, чтобы твои руки заработали? Хочешь пошевелить пальцем, но не выходит? — Всхлипываю я. — Мне бы тоже хотелось, чтобы тебе стало лучше. Чтобы ты заговорил. Тогда я услышала бы всю эту дикую мерзость, которую ты обычно нес, и спокойно задушила бы тебя.

Я зажмуриваюсь, как от боли. Уже не понимаю, что здесь делаю, и зачем мне этот человек. Чего я хочу от него? Станет ли мне легче от такой справедливости, которую я для него готовлю? Смогу ли я вдохнуть полной грудью, если Якова не станет? Буду ли высыпаться, зная, что его больше нет на свете? Смогу ли вообще уснуть, зная, что он не придет, если при этом буду ощущать горький запах его крови на своих руках?

Но все сомнения рушат проклятые воспоминания. Стоит мне только окунуться в них, как я слышу его голос — вкрадчивый, ласковый, затем настойчиво грубый. Я снова ощущаю запах его пота на своей коже. Чувствую тяжесть его тела, от которого все труднее впустить в грудь хоть глоточек свежего воздуха. Воспоминания неминуемо приносят мне боль.

Поэтому я должна сделать это.

Только я, и никто другой. Потому что у меня не получится жить, зная, что где-то есть он. И дело даже не в том, что Яков может найти меня. Нет. Он найдет себе еще одну куклу. Влезет ей в доверие, подчинит себе и беспощадно сломает. А такого я допустить не могу. Никто не должен больше страдать из-за него.

— Так, чисто ради справедливости, — говорю я, вытягивая ноги и массируя пальцами свои виски, — мне не нужно твое дерьмовое акционерное общество. Когда-нибудь у меня будет свое. Может, не здесь, в другом месте. Еще не знаю, в каком. А, возможно, у меня вообще больше ничего не будет, кроме неба в клеточку. Просто хочу, чтобы ты знал: я возьму у тебя все, что только смогу взять. В качестве возмещения ущерба.

Он молчит, но его взгляд беспокойно мечется по потолку.

— Отдам все твое имущество на благотворительность. Как тебе идея?

30

Марта

Я появляюсь в офисе фирмы ровно в полдень. Иду знакомыми коридорами — Яков частенько приводил меня сюда, поэтому знаю каждый закуток и каждую самодовольную рожу в этом здании. Со мной здороваются его коллеги и партнеры, а я отвечаю вежливым, но сдержанным кивком. Мне не хочется заговаривать с кем-то из них, чтобы не удовлетворять их любопытство.

И чтобы самой случайно не обнаружить, что кто-то из этих акул бизнеса в курсе моих «отношений» с главой предприятия. Хотя… Кауффман всегда был закрыт ото всех. Каким бы милым и общительным он не казался, свое нутро и свои грязные делишки мой приемный отец всегда держал при себе, боясь внезапного разоблачения. И это теперь мне только на руку.

— У себя? — Спрашиваю я у секретарши.

— А… — Заметив меня, Юленька подскакивает с кресла.

Бедняжка. Она только отвлеклась на свой мобильник, а я уже вышагиваю мимо нее прямо к двери, ведущей в кабинет ее шефа.

— Я должна ему сообщить… — пищит она.

Но я уже вхожу.

— Я просил… — оборачивается Эдик.

Видит меня и замирает в недоумении.

— Как поживаете, Эдуард Викторович? — прохожу и сажусь в кресло.

— Марта? — Он оглядывает меня с головы до ног.

Вероятно, мужчину сбивает с толку перемена в моем имидже. Совсем недавно дверь в его кабинет с ноги открывала пацанка в косухе, а теперь перед ним молодая дама в деловом костюме. Сидит, улыбается и дерзко покачивает ножкой, облаченной в туфельку на тонкой шпильке.

— Юленька, можешь быть свободна, — мужчина прогоняет секретаршу, не глядя. Жестом, которым обычно отгоняют назойливых мух. Едва дверь за ней закрывается, Эдик качает головой: — Какие перемены, Марта…

— О чем ты? — Улыбаюсь я, выдерживая его ехидный взгляд.

— Твой внешний вид. — Он поправляет прилизанные гелем волосы.

— Ах, это… — Кокетливо пожимаю плечами. — Должность обязывает.

Эдик приподнимает тонко выщипанную бровь:

— Похвально. Мне нравится, что теперь ты выглядишь более… солидно.

— Может, сразу к делу? — Предлагаю я, доставая из сумки папку с бумагами.

Какие бы комплименты мне не делал этот человек, не стоит забывать, что он всегда будет действовать только в своих интересах.

— Что ж, давай. — Эдуард Викторович поправляет запонки, затем узел галстука и неуклюже усаживается за стол. — Какое у тебя ко мне дело?

— Как мы и договаривались. — Я встаю, кладу папку с бумагами на его стол и сажусь обратно. — Промежуточные итоги моей работы. Как видно из последнего отчета, прибыль ресторана значительно выросла. Прибыль клуба после ребрендинга тоже выросла в разы, и это только начало. Точные цифры в последней колонке.

Эдик заглядывает в папку, быстро листает отчеты — точно колоду карт тасует. И тут же захлопывает.

— Хорошо, я ознакомлюсь.

У меня внутри разгорается недовольство.

— Когда?

— Когда будет время.

— Это что, нельзя прямо сейчас сделать? — Я наклоняюсь вперед. — Ты же знаешь, что это всего лишь формальность. Мне не нужно твое одобрение, чтобы встать у руля компании. Мне нужно, чтобы ты поручился за меня перед советом директоров. Я хочу, чтобы мне доверяли. И я полностью готова управлять делами предприятия.

Эдик сцепляет пальцы в замок и долго смотрит на меня. Затем медленно откидывается на спинку кресла.

— Послушай, девочка. — Наконец, говорит он. Прочищает горло и продолжает: — То, что ты сделала для этой конторки, весьма похвально. Но это… капля в море. Не стоит быть наивной, полагая, что все эти серьезные люди из совета директоров примут тебя с распростертыми объятиями и сразу подпустят к управлению фирмой.

— Но я имею право! — Взрываюсь я.

— Ты еще ребенок, Марта.

— Мне восемнадцать! Они не могут ничего решать без меня! Здесь все принадлежит моему отцу!

Эдик глубоко вдыхает, затем шумно выдыхает.

— Дела так не делаются.

— Значит, я найду способ избавить тебя от твоей должности. — Говорю, вскакивая с кресла. — Я совершеннолетняя. И знаю свои права!

— Погоди, сядь. — Все тем же надменным жестом указывает он.

Не знаю почему, но я подчиняюсь. Все еще дышу тяжело, мои пальцы сами собой сжимаются в кулаки, а ладони потеют.

— Я верю, что ты подготовилась. — Спокойно произносит Эдик. — Ты умная девочка. Наверное, проконсультировалась с кем-то. Но… знаешь… теория на деле всегда разнится с практикой. Эти люди опасны, и они найдут тысячу причин и лазеек, чтобы не подпускать тебя к своему бизнесу. Не знаю, зачем тебе все это, но поверь мне: максимум, на что ты можешь рассчитывать, это чисто формально участвовать в голосовании по важным вопросам.

— Нет!

— Марта. — Его голос становится тверже. — Несмотря на то, что между нами не все гладко, я желаю тебе только добра, поверь. И я так же, как и ты, заинтересован в сохранении и преумножении капиталов твоего отца. Поэтому послушай меня сейчас внимательно.

— Я все равно получу то, на что имею право. — Тихо говорю я.

Мой голос звучит беспомощно. Кажется, мой главный план сейчас дает трещину, и перепуганное сознание в панике принимается просчитывать все ходы, пытаясь найти хоть какое-то решение.

— Есть еще твоя мать, не забывай. У нее такие же права, как и у тебя. — Замечает мужчина, наклоняясь на стол и упирая локти в столешницу. — Но и это не все.

— Что еще?

— Вчера я получил дубликаты медицинских заключений и исследований из клиники, где наблюдался твой отец.

От услышанного меня пронзает ледяным током.

— И? — Пытаюсь оставаться спокойной, но руки начинают неумолимо дрожать.

Эдик прищуривается:

— Лечащий врач Якова говорит, что настаивал на операции. Почему ты мне не сказала?

Проходит несколько секунд прежде, чем я отрываю язык от неба, чтобы произнести:

— Потому что я не рассматриваю такую возможность. — Выпрямляюсь и складываю ногу на ногу. — Если удалить гематому, то, возможно, ему станет лучше. А, возможно, не станет. Шансы пятьдесят на пятьдесят, и я не готова рисковать жизнью отца из-за призрачной надежды.

Я заставляю себя успокоиться, но в горле пересыхает. Сердце бьется все отчаяннее, щеки пылают огнем.

— Жаль, что я не проконтролировал этот вопрос сразу. Мне совсем по-другому обрисовали ситуацию. — Хмурится мужчина. — Без оперативного вмешательства шансы на восстановление у твоего отца не так уж велики. А ведь мы все хотим, чтобы он быстрее поправился, разве нет?

— Это опасно. — Хрипло отвечаю я. — Мы… мы можем его потерять.

Эдик смотрит на меня с виноватой улыбкой:

— Марта, я сегодня проконсультировался с лучшими специалистами. Мы госпитализируем Якова в понедельник. Это вопрос решенный. Если ты не дашь свое согласие, то нам придется найти Инну. Думаю, это будет не сложно, достаточно сделать пару звонков.

Понедельник. Это же через двое суток? Меня прошивает насквозь волной отчаяния. Все планы к черту, ничего не выйдет. У меня больше нет времени на раздумья. Плевать на его фирму, на деньги, на месть. У меня всего пара дней, пока Якова не госпитализировали, на то, чтобы покончить с ним раз и навсегда.

— Я понимаю, что ты боишься, Марта. — Слова поверенного звучат над моим ухом словно в тумане. — Все мы переживаем за его здоровье. Но представь, что операция поможет. Он снова будет ходить, говорить. Восстановится и сможет взять управление в свои руки. Тебе не придется ни о чем беспокоиться. Не нужно будет переживать, что кто-то отнимет у тебя твое имущество, что кто-то будет неправильно распоряжаться твоими финансами. Ты сможешь наслаждаться жизнью…

У меня кружится голова от осознания того, что выхода больше нет.

— Я настаиваю, Марта. С тобой или без тебя…

У меня перед глазами все плывет. В ушах звенит. Мне больше ничего не остается, как согласиться на это, а потом пойти и отнять у Якова жизнь. Он недостоин того, чтобы дышать этим воздухом и любоваться на это солнце. Он снова возьмется за старое. Он…

— Хорошо. — Тихо говорю я. Медленно поднимаю взгляд на мужчину. — Я даю тебе согласие. Завтра подпишу все бумаги.

— Отлично. — Улыбается он.

— И я не буду больше ни на чем настаивать. Не полезу в дела фирмы и в твои дела. — Я облизываю губы и с трудом выдавливаю: — Но у меня будет просьба.

— Какая? — Лицо Эдика вытягивается.

— Тебе она не понравится.

— Вот как. — Выпрямляется он.

— Да. Но это моя единственная просьба. Больше ни о чем просить не буду. — Я пытаюсь улыбнуться. — Не волнуйся, мой отец не был бы против. Он бы поддержал меня. Он… во всем меня всегда поддерживает.

— В чем заключается просьба, Марта?

Я закусываю щеку изнутри, затем собираюсь с духом и говорю:

— Клуб. Ты сам только что сказал, что это капля в море.

— Так… — Напрягается он.

— Я хочу, чтобы мы отказались от своей доли. — Сглатываю и продолжаю. — Мы продадим ту часть имущества, которой владеем, по минимальной цене.

— И кому? — Эдик выгибает дугой бровь.

— Тому, кто имеет преимущественное право ее выкупа. Владельцу второй половины клуба и ресторана.

— Вот как. — Покашливает он.

— Да. Деньги будут завтра, я принесу. Готовь бумаги.

— Марта, — задумчиво почесывает висок Эдуард Викторович, — ты понимаешь, что это…

— Невыгодно для нас, я знаю. — Киваю ему. — Что ж, значит, такой я херовый делец. Не быть мне успешной бизнесвумен.

— Думаю, ты знаешь, что делаешь…

— Конечно. — Киваю еще раз. — Думаю, мы с тобой окажем друг другу услугу.

Я встаю и протягиваю ему дрожащую руку.

— Я попробую решить этот вопрос, но не могу ничего обещать. — Пожимает ее поверенный.

— Ты решишь это вопрос. — Надтреснуто говорю я. — Капля в море, Эдик. Ты решишь его, а я подпишу завтра согласие на операцию. И всем будет хорошо.

Разворачиваюсь и на ватных ногах иду к двери.

— Якову не понравится, когда он поправится и обо всем узнает. — Слышится из-за спины.

— Оставь эти проблемы мне. — Бросаю через плечо.

Выхожу, прохожу мимо насупившейся Юленьки и тороплюсь на свежий воздух. Состояние такое, будто меня сейчас вырвет.

Эдик прав: ему не понравится. Только он не знает одного: это не важно. Яков уже никогда не поправится. Я не дам ему такого шанса.

Тим

Нет, так нет. Раньше я по такому поводу даже не заморачивался. А теперь… не могу. Почему? Почему она произнесла эти слова? Ведь я же ей нравлюсь. Это очевидно. Почему так все получилось? Почему она мне отказала?

Мне нужна причина, иначе я не успокоюсь.

Всю ночь мне снятся удушающие картины апокалипсиса. Пламя пожаров перемежается с картинками нашего расставания. Я пытаюсь спросить, есть ли у Марты кто-то, а, может, их десятки и тысячи, но снова и снова вижу в ее глазах лишь волнение и нежность. Нет. У нее не может быть никого.

Тогда почему она не захотела быть со мной? Может, дело в моем характере? В моей ненадежности?

— Вставай. — Возвращает меня к жизни чей-то голос.

Прежде, чем открыть глаза, внимательно прислушиваюсь. Кто-то быстро ходит по комнате. Пытаюсь вспомнить, кого притащил ночью к себе в квартиру. В памяти всплывают картинки вчерашней попойки. Вот я сижу у барной стойки, вот выпиваю рюмку за рюмкой. Смеюсь. Вот выискиваю в толпе подходящую красотку для того, чтобы скрасила мой вечер, но все девицы, как на подбор: страшные, серые, скучные, и у меня на них не стоит.

Когда это все успело так поменяться?

Музыка долбит по ушам, Дашка что-то ворчит на ухо, парни предлагают мне залить горе алкоголем. Какое горе? Что я успел им рассказать? А… «Она не хочет со мной, представляете? Она. Со мной! Да это я с ней не хочу!» — ору я, заливая в глотку спиртное. «Веселье» продолжается. Я шучу, бесстыдно лапаю мимо проходящих девчонок, но мне не становится легче. Еще и Дашка с Яриком почему-то мне сочувствуют.

Зачем? Мне ведь хорошо…

Позже Ярослав выводит меня проветриться. Я закуриваю и ржу. Предлагаю ему поспорить на то, что могу перетрахать половину присутствующих в клубе телок всего за одну ночь. Но он мне и так верит. Отказывается спорить. Зачем-то поддерживает меня под локоть, а потом за талию. «На хрена? Я и так хорошо стою на ногах. Я трезв, как стеклышко!»

А потом я реву у него на плече. Слез нет, поэтому меня скручивает в беззвучном всхлипе, от которого рвет на части все внутренности.

Я что-то говорю, говорю, говорю, а он лишь кивает. Мы сидим на бордюре, я курю одну за другой и громко матерюсь. Так, что прохожие оборачиваются. Но мне плевать. Кажется, я рассказываю ему, как мне плохо. Как мои мышцы судорогой скручивает от простого желания быть рядом с Мартой. Видеть ее каждый день, касаться ее рук, обнимать, заботиться, делать что-то вместе. Говорю, что не смогу просто наблюдать за ней со стороны. А потом мы возвращаемся в клуб… А потом…

Сколько не силюсь вспомнить, ничего не выходит. Чьи-то шаги продолжают отдаваться эхом в висках. Кто-то ходит по моей комнате. Кто?

Пытаюсь вспомнить, кого мог приволочь сюда ночью. Брюнетку? Блондинку? Заводную соседку? Открываю один глаз, но изображение плывет. Закрываю. А что, если это Дашка, и мы с ней… «О, нет, не просыпайся, не просыпайся…»

— Вижу ведь, что проснулся! — Звучит Дашкин голос. — Отрывай свою бессовестную задницу от кровати и дуй в ванную. Уже полдень, Левицкий!

Я тру пальцами веки и зеваю. Открываю глаза и вздрагиваю. Ласточкина стоит, склонившись надо мной и уперев руки в бока. Взгляд у нее недовольный — таким можно бетонные блоки пилить.

— Доброе утро… — бормочу я.

— У, пьянь подзаборная! — Морщится она. — Думала, ты окочурился, ан нет — живехонек!

— Кто? Я? — Не получается сразу врубиться. — Дашка, ты чо такая злая? Мы с тобой того-этого, что ли?

— Сейчас же! Размечтался! — Возмущается она.

Я приподнимаюсь и оглядываю комнату. Повсюду разбросана моя одежда.

— Значит, ничего не было?

Дашка поднимает с пола джинсы и швыряет мне в лицо:

— Ты вчера даже идти не был способен, не то что! Того-этого! Тьфуй!

— Не ори. — Стону я. — Башка трещит…

Заглядываю под одеяло: на мне одни трусы. Но как я дошел до дома?

— Привет, герой-любовник! — Раздается чей-то голос. — Живой, значит.

Для меня этот звук как удар в гонг. Мозги взвывают от звона. Поднимаю голову и вижу Ярика: парень стоит в дверях. Он принес с кухни чашку с кофе.

— И ты здесь. — Бормочу. — Куда же без тебя…

— Это не герой-любовник, это развалина, — бухтит Дашка, подбирая с пола остальные вещи, — алкашина местный!

— Ты про меня? — Возмущаюсь я.

Моя рука трясется, когда я пытаюсь взять чашку с кофе из руки Ярика.

— Про тебя, горе ты наше луковое! — Восклицает она. — Еле дотащили тебя вчера до квартиры! Надо ж так нажраться! Идти не может, зато песни во все горло орет! Все соседи сбежались поглазеть!

— Я? — Переспрашиваю. — Я орал песни?

Что-то ее заявление не внушает мне доверия.

— Ты! — Дашка садится на стул и смотрит, как я пытаюсь отпить из чашки горячий напиток. — Не помню, чтобы видела тебя когда-то в таком состоянии. Что случилось, Тим?

Я неосознанно перевожу взгляд на ее парня. Интересно, как много я ему вчера рассказал? Но пианист как всегда немногословен — прихлебывает кофе с ангельским видом. Значит, решил меня не сдавать.

— Я вообще ничего не помню. — Сознаюсь я.

— Наверное, с Мартой поссорились… — Заключает Дашка. — Говорила я тебе, чтобы ты к ней не лез! А ты не послушал. Вечно как упрямый козел в каждый огород прешь! Потопчешься и валишь! Застукала, наверное, она тебя с очередной девахой? Да? Так и знала, что разобьешь ты сердце нашей гаргулье…

— Помолчи хоть пять минут, Даш. — Обрывает ее Ярик. — Видишь, у этого плейбоя от твоей пулеметной очереди из слов глаз нервно дергается? У него, наверное, башка раскалывается от боли.

— Еще бы, столько выпить! — Продолжает тарахтеть Ласточкина.

— Ему бы в душ. И аспирина.

— Розгами ему! По заднице! Хрясь, хрясь! И поперек спины! По хребтине! И по хозяйству его неугомонному!

— Да не кричи ты так, чего завелась?

— Ты лучше вспомни, как он позорил вчера нас! Орал «все бабы — дуры!» прямо из окна такси!

— Надо же было парню хоть однажды выплеснуть, что у него на душе!

— Думаешь, у него есть душа? О, я этого казанову ободранного уже столько лет знаю! Побольше твоего! И нечего его жалеть! Потерял Марту, пусть теперь мучается! Так ему и надо!

Отставив кофе на тумбочку, я поднимаюсь и бреду в ванную. Ласточкина сыплет мне вдогонку проклятия, Ярик смеется, а звуки их голосов сливаются в жуткую какофонию.

Мне дурно.

Я включаю воду и встаю под душ. Почему-то не к месту вдруг вспоминаю незнакомца, с которым говорила вчера в клубе Марта. Не похоже, чтобы они имели какие-то романтические отношения, но у меня все равно внутри все горит от ревности. Первый раз в жизни мне совсем не хочется отступать. Впервые я сомневаюсь, нужна ли мне эта вновь обретенная свобода?

31

Марта

Я возвращаюсь в офис, ощущая на себе невероятный груз. Новости о предстоящей операции меня подкосили. Большой удачей для меня был тот факт, что никто не пытался вникнуть в процесс лечения Кауффмана. Долгое время мне удавалось скрывать ото всех необходимость оперативного вмешательства. Якова выписали под мою ответственность, и все это время я надеялась, что ему уже не выкарабкаться. Ждала, когда он угаснет.

Но судьбой было угодно обратное.

Приемный отец упорно продолжал цепляться за жизнь, и Наталья, будучи опытной сиделкой, постоянно обращала мое внимание на то, что существуют разные способы улучшить его состояние. Она молчала только ради денег, которые получала от меня. Люди всегда молчат ради денег. Они готовы закрывать глаза и на чужие страдания — мне ли не знать. С этим ничего не поделаешь.

Я вхожу в кабинет с замирающим сердцем. Тима еще нет. Медленно собираю в сумку вещи, которые оставались в ящиках моего стола: блокнот для записей, заколку, браслет, зеркальце, зарядное для телефона. Любые следы моего пребывания в этом месте. Завтра я соберу деньги, которые копила для побега, и отдам Эдику в оплату доли за клуб. Так будет правильнее.

У меня не получится скрываться, взяв тяжкий грех на душу. Куда я пойду? Где спрячусь? Да и нужно ли мне это? Вряд ли после убийства меня ждет новая жизнь. Муки совести не позволят мне стать кем-то другим и улыбаться людям, как ни в чем не бывало. Лучше пустить деньги на благое дело и сдаться. Да. Я отсижу. Не буду оправдываться за содеянное. Я понесу справедливое наказание, таков мой крест.

Тим входит в тот самый момент, когда я убираю сумку в шкаф и задумчиво впиваюсь взглядом в кожаный диван, который на время стал нашим островком любви и нежности. Я поворачиваюсь на звук открываемой двери и вижу его: помятого, не выспавшегося, но пытающегося бодриться.

На Левицком футболка, обтягивающая тугие бицепсы и идеальный пресс, небрежного кроя светлые джинсы, на ногах белоснежные кроссовки. Он теряется при виде меня, неловко проводит ладонью по непослушным коротким волосам и тут же берет себя в руки:

— Привет, гаргулья!

Наверное, это самый лучший способ разрядить обстановку — сделать вид, что ничего не произошло. Правильно, нечего грустить или злиться, жизнь продолжается. Ни к чему омрачать друг другу существование кислым выражением лица с намеком на былые обиды.

Тим надевает свою любимую из масок — беззаботно, обаятельно и чуть лениво улыбается мне. В его улыбке теперь ничего особенного — она такая для всех.

Но, черт возьми, нельзя не заметить — его глаза кричат от боли. Они такие печальные, что я задыхаюсь от чувства вины.

— Привет. — Здороваюсь сдержанно.

Сомневаюсь, сказать ли ему, что послезавтра меня здесь не будет, или утаить эту информацию? Смогу ли я исчезнуть, не попрощавшись? Или лучше будет сказать ему «прости» и уйти?

— Какие у нас планы на сегодня? — Обворожительно улыбается Левицкий.

Проходит и садится на диван. Меня окутывает любимый запах — запах его кожи, щедро приправленной гелем для бритья. Тело реагирует на него острой дрожью и мелкими мурашками, бросившимися удирать вниз по спине.

Пытаясь скрыть это, я опускаю взгляд на собственные руки. Мне слишком больно смотреть на того, чьи глаза проникают сейчас в самую душу. Мне безумно хочется броситься к нему в объятия и все забыть.

Но я не могу. Не могу.

— Несколько встреч. — Говорю я неживым голосом. — Нужно уточнить время у Дарьи, она забивала цифры в твой график. Ближе к вечеру узнаем, решился ли вопрос с поставщиком алкоголя. Вчера были жалобы. Ну, это я сама могу порешать… Тебе главное встретиться с представителями ивент-компании.

— Марта? — Зовет он меня тихо.

От тембра его голоса в моем организме происходят странные процессы: температура повышается, сердце начинает стучать быстрее и подпрыгивает куда-то к горлу, а в груди рождается невыносимая пустота, которая просит, чтобы ее заполнили чем-нибудь и срочно.

— Да? — Поднимаю я взгляд.

Тим почти готов отбросить прочь образ вальяжного кота-гуляки. Он подбирается, выпрямляется, внимательно смотрит в мое лицо. Я вся сжимаюсь изнутри от того, что вдруг понимаю, как сильно я его люблю. Вот эти мелкие морщинки на лбу, этот бархат загорелой кожи, зеленые, как глубокий омут, глаза и длинные, почти девчачьи ресницы. Тим — мой. Он весь во мне. Особенно тут — где замирает сейчас мое перепуганное сердце.

И он меня любит — эти глаза не могут врать.

— Все в порядке? — Спрашивает парень.

И его голос на живую расковыривает мои внутренности. Пробирается в самую душу. Причиняет боль.

— Конечно, — улыбаюсь я, делая нечеловеческое усилие, чтобы выдержать его взгляд. — Пойду, принесу нам кофе.

И вылетаю из кабинета на негнущихся ногах. Бегу и понимаю, что до встречи с ним не жила… Не было меня… А теперь есть. Живая теперь. И сердце бьется, да так громко, что ни от кого не скроешь. И что с этим делать — совершенно непонятно.

Влюбилась. И не просто, а насмерть.

И вместо гнилых мстительных червей внутри меня свет и тепло, способные обогреть все вокруг. Внутри счастье, не способное убивать. И все мои монстры похоронены где-то глубоко в прошлом, куда я теперь не знаю дороги.

Размазывая слезы по щекам, забегаю в туалет. Закрываюсь и умываюсь холодной водой. Дрожащими руками зачерпываю воду из-под крана и окунаю в нее пылающее лицо. Отчаянно всхлипываю, смывая горячую влагу с припухших век. Закрываю воду, наклоняюсь на стену и глубоко дышу, чтобы прийти в себя.

Как же все не вовремя… Как же все не к месту…

Появился и спутал все планы.

Проклятье!

Тим

Весь день Марта бегает от меня. То у нее дела в ресторане, то беседы о чем-то важном с персоналом. Она пытается делать вид, что все по-старому, но я вижу, что ей неловко находиться со мной рядом. Марта пытается держаться от меня подальше, а я просто наблюдаю. Мне хочется понять ее мысли, мотивы ее поступков, но по-прежнему ничего не выходит.

Вечером я спускаюсь в клуб. Брожу среди посетителей, даю указания персоналу, проверяю, как идет работа. Вдруг с удивлением обнаруживаю, что Кензо и компания возвращаются и занимают привычные места в ложе. Подхожу, интересуюсь, как поживают. Парни и не думали на меня обижаться: да, они немного сдержанны, но все так же приветливы, готовы платить за себя сами, да и в клубе им нравится.

Я присоединяюсь к ним ненадолго. Разваливаюсь на диванчике, слушаю разговоры, словно в тумане киваю в такт музыке. И все вроде как прежде, все по-старому. Компания веселится, отдыхает. Но все не то. У меня не появляется интереса ни к выпивке, ни к их болтовне, кажущейся пустой и чванливой, ни к девушкам, подсаживающимся за наш столик.

Я ищу глазами Марту в толпе. Неосознанно, но упорно. То и дело блуждаю взглядом по серым лицам и темным фигурам.

— Вот эта блондиночка без пары, — шепчет мне Воробей.

— Угу, — я быстро скольжу взглядом по незнакомке, подсевшей слева, и безразлично отворачиваюсь.

Даже новый взрыв хохота за нашим столиком не в состоянии привести меня в чувство.

— Привет.

Поворачиваюсь на звук знакомого голоса.

Это Лола. Она протискивается ко мне, тесня блондинку. С трудом впихивает между нами свой зад, обтянутый вульгарным красным атласом.

— Привет. — Отзываюсь я.

Она что-то говорит мне на ухо, и мне приходится кивать. Я все еще увлечен поиском Марты в толпе. Едва в голову крадется мысль о том, что, вероятно, она уже уехала домой, как, наконец, замечаю ее у барной стойки.

Марта движется от сцены к выходу, но ее останавливает Боря. Видимо, разминался в баре перед выступлением. Он кладет свою руку на ее предплечье, притягивает к себе и что-то говорит на ухо. Иначе в таком шуме и не получится — громкая музыка проглатывает голоса. Я напрягаюсь, вытягиваю шею. Внутри все закипает при виде того, как его пальцы ложатся на ее кожу.

— Там твоя подружка? — Шепчет Лола.

Мне хочется отсесть, но в этот момент Марта поворачивается так, что замечает нас. Она смотрит прямо на меня и на Лолу, и мне впервые в жизни становится неловко от того, что одна девушка видит меня в компании другой.

— Ау. Оторвись хоть на минуту. Что в ней такого особенного? — Дыхание Лолы щекочет мою шею.

— Не начинай. — Прошу я.

Боря что-то говорит, активно жестикулируя, а Марта продолжает смотреть на нас, выслушивая его. На ней светлое платье, оно делает ее фигуру хрупкой и почти невесомой. Густые черные волосы с вкраплениями огненных прядей волнами лежат на плечах, тонкий поясок подчеркивает изящную талию, а край подола приоткрывает вид на стройные, длинные ноги. Черт подери, она идеальна. Настоящий ангел посреди грязи и хаоса.

— Что же ты не пойдешь к ней?

— Не твое дело. — Рычу я.

Марта в это время прикусывает нижнюю губу, и меня от этого зрелища буквально выносит из реальности. Мой разум зависает, а тело просыпается. Чувствую, как у меня… встает. Дышать становится трудно, в горле пересыхает.

— Я помогу тебе снять напряжение, — щебечет Лола.

Она трется подбородком о мое плечо. Ее рука пробирается к ширинке и ложится на твердую плоть.

— Не сегодня. — Говорю я, пытаясь сбросить ее руку. — Не то настроение.

Марта хлопает Борю по плечу, обнимает, затем разворачивается и уходит. Она скрывается в толпе, и мне в сердце будто кол забивают. Я хочу встать и броситься за ней, но вдруг вспоминаю ее слова. «Я могу предложить тебе только то, что у нас уже есть сейчас. Но не больше. Извини». Нет. Мне не хочется выглядеть глупо, лучше остаться.

— Ого, — цепкие пальчики Лолы впиваются мне между ног. Гладят, царапают, настойчиво сдавливают, — а говорил «не то настроение»!

— Это не из-за тебя. — Признаюсь я, повернувшись и посмотрев ей в глаза. — Прости.

Девушка обиженно отдергивает руку, поджимает накрашенные губки. Ей хочется сказать мне что-то обидное, но она знает, что это бесполезно. Меня не интересуют чужие чувства.

Все катится в тартарары, потому что у меня ни на кого больше не стоит. Ни на нее, ни на ту блондинку. Только на Марту. И я хочу к ней. Прямо сейчас.

Встаю, пробираюсь к выходу и спускаюсь вниз. Расталкиваю людей в толпе, выхожу через служебный выход. Спешу к кабинету, где, может быть, по старой памяти она ждет меня. Но ее нет. Я распахиваю дверь в пустой и темный кабинет и ищу ее взглядом. Внутри ничего и никого. И только легкий запах Марты все еще напоминает о том, что она только что была здесь.

Я сажусь на диван и закрываю руками лицо.

Марта

Я даже примерно не представляла, насколько это будет больно. Видеть его с другой, наблюдать, как эта девушка прижимается к нему… С меня будто кожу заживо сдирают. Режут без ножа.

Я смотрю и не могу ничего с собой поделать. Вижу упрек в его взгляде, вижу разочарование, но отвернуться от них получается не сразу. Сердце обрушивается в самые пятки, громко ухает где-то в висках. Удушливый жар бросается в лицо, когда я представляю, что Тим будет заниматься с ней сексом сегодня ночью. Точно так же, как делал это со мной совсем недавно.

Я торопливо прерываю разговор с Борей и спешу уйти, сославшись на то, что у меня еще куча дел. Бегу прочь от Тима, прочь от этих мыслей. Наверняка, он захочет уединиться с этой брюнеткой? Тогда нужно освободить для них кабинет, иначе Левицкому придется везти ее к себе. А от мысли, что он будет кувыркаться с ней на той же постели, в которой мы лежали с ним вдвоем, мне становится еще больнее.

Я возвращаюсь домой и сообщаю Наталье, что завтра она работает последний день. Когда женщина уходит, я достаю деньги из тайника и перекладываю в сумку. Хожу взад-вперед возле двери в комнату Якова, но так и не решаюсь войти. Наверное, он имеет право знать, что жить ему осталось не более суток, но у меня нет на это сил.

В последний раз в жизни я поднимаюсь наверх. Включаю везде свет, боясь, что монстры выберутся из темноты и схватят меня. Дверь в детскую открывается со скрипом. Щелкаю выключателем. Свет озаряет шикарную обстановку: модный дизайн мебели, небесно-голубые обои, коллекцию фарфоровых кукол на полках, глобус на подставке на письменном столе, красочные книги на стеллаже, плюшевые игрушки вместо подушек на диване.

Но я не вижу всего этого. Гляжу прямо на кровать, застеленную розовым покрывалом. Скольжу взглядом вверх по стене, к потолку. Именно его видела, когда Яков закрывал мне рот рукой и заставлял терпеть боль. По блестящей глади потолка над моим лицом скользили светлые тени и лунные блики, и каждый раз я пыталась запомнить их причудливые формы. А когда становилось совсем невыносимо, просто закрывала глаза и погружалась в уютную темноту. И больше ничего не чувствовала.

До следующего раза.

Я закрываю дверь, оставляя все свои ужасы и страхи внутри этой комнаты. Пошатываясь, бреду вниз. В попытке устоять на ногах, хватаюсь руками за стены. Мне не хватает воздуха.

Это никогда не кончится. Этот кошмар всегда будет со мной.

Спускаюсь, подхожу к комнате Якова и сажусь на пол. Опираюсь спиной на дверь и закрываю глаза. Слез нет. Их не осталось. Наверное, все могло бы быть по-другому. Но уже не будет. Выбор сделан, и назад дороги нет.

32

Марта

На следующий день я пытаюсь завершить все свои дела. Люди, которые мне дороги, должны знать, что они навсегда останутся в моем сердце. Как бы они не отреагировали на мой поступок, я должна быть уверена, что оставляю им хоть какую-то светлую память о себе.

Возвращаюсь в клуб уже после обеда.

Тим держится со мной бодро, пытается шутить, улыбается. Между нами происходит что-то вроде неуклюжей театральной постановки: каждый вроде как делает вид, что верит в то, что наше прошлое никак не влияет на наши новые отношения, но в душе тихо скорбит по утраченному.

Обычный день. Обычные разговоры. Мы проживаем обычную жизнь, но для меня все проходит как в замедленной съемке. Я прощаюсь. Запоминаю лица друзей, внимательно вслушиваюсь в их фразы, записываю в память их улыбки и шутки. Даша, Ярик, музыканты, персонал ресторана и клуба и, наконец, Тим. Все они стали для меня дружной семьей, где каждый готов помочь друг другу в нужный момент.

Мне невероятно трудно прощаться с ними вот так — мысленно. Не говоря прямо, не рассказывая причин, не имея возможности обнять в последний раз. И не давая им шанс отговорить меня от страшного, но неизбежного.

Я прощаюсь с ними. Отпускаю их душой. И мне так трудно не разреветься, осознавая, что больше мы не увидимся. Понимая, что каждое сказанное мной слово запомнится им как последнее.

Поэтому я делаю комплименты поварам, хвалю официантов, благодарю администратора, дарю улыбки охране. Тяжело отпускать их всех, но иного выхода у меня нет. Я по-прежнему стараюсь держаться подальше от Тима, но к вечеру тоска становится уже невыносимой. Спускаюсь в клуб, чтобы увидеть его в последний раз.

Оглядываю столики, ложи, каждый диванчик, затем барную стойку. Я не знаю, что скажу ему, но понимаю, что не могу уйти, не посмотрев в последний раз в его глаза. Клуб постепенно заполняется посетителями, на сцене начинается шоу-программа. Стриптизеры своим появлением заметно встряхивают публику, а взошедший на помост Игорь подмигивает мне, плавно двигаясь под чувственную музыку.

Я улыбаюсь. Забавный парень. Такого не заметишь на улице, зато на сцене он — настоящая звезда. Заводит женщин за минуту. Номер только начался, а дамы уже бьются в исступлении, ожидая, когда он приблизится, чтобы получить возможность сунуть пару купюр в его красные стринги, вызывающе оттопыренные спереди.

Я смеюсь, видя, как реакция гостей заведения на тело Игоря, заводит и его самого. Да, все-таки клуб — это совершенно другой, особый мир. Он живет по другим правилам. Удивительно, но мне здесь было вполне уютно. В том числе и благодаря коллективу: ребята у нас подобрались все, как один, веселые и доброжелательные.

Двигаюсь сквозь толпу и невольно вспоминаю, как пришла сюда впервые. Как пыталась произвести впечатление взрослой и умной, а на деле только фыркала и соревновалась с Левицким, кто из нас круче. Вспоминаю наши гонки по ночному городу. Улыбаюсь, когда перед глазами встает сцена с храпящим Тимом во время видео-конференции. Тепло в душе рождают и воспоминания о том, как вероломно он проколол мне шину, чтобы не пустить на переговоры.

Как же я тогда неслась по городу, пытаясь успеть на встречу! Умора! Мы с ним вели себя как дураки… Ссорились, пытались доказать друг другу что-то… Ну, и лицо у него было, когда я заявилась к нему в кабинет впервые! Я невольно улыбаюсь, и тут на ум приходит сцена в душе… Остро щемит в груди.

Я буду скучать. Очень. Я буду каждый день думать о тебе…

— Привет. — Холодный голос останавливает меня, заставляя съежиться от внезапного захлестнувшего волной страха.

Я поднимаю взгляд и вижу перед собой Стаса. Его пальцы больно впиваются в мою руку.

— Пошли. — Он тянет меня за собой.

Я упираюсь, но парень резким рывком подтаскивает меня к себе. Через секунду мы уже стоим возле стены. Он припирает меня к имитации колонны и давит рукой в грудь с такой силой, что становится трудно дышать.

— Ну, что? Надумала? — Цедит он сквозь зубы.

Я смотрю в его глаза и понимаю, что парень не в себе. Он явно находится под действием какой-то химии.

— Руки. Убери. — Рычу я, пытаясь скинуть с себя его ладонь.

— Мое молчание стоит денег, маленькая шлюшка. Ты принесла их?

Из моего рта вырывается что-то больше похожее на хрип:

— Нет.

— Ты играешь с огнем, Марта. — Он наклоняется ко мне.

— Пусти!

— Где мои деньги? — Стас убирает руку.

Я жадно хватаю ртом воздух:

— Нет больше никаких денег! И не будет! — Кашляю. — Лучше передай мамочке, что не стоит ждать, когда Яков сдохнет. Он проживет дольше нас всех!

— О чем это ты говоришь?

— Ему сделают операцию, и Инне не достанется ничего, понял? Также как и мне. — Поднимаю на него взгляд. — Ничего!

— Где мои деньги, сука? — Он снова вдавливает меня в стену.

— У меня ничего нет. — Хриплю я.

Стас отпускает руку. В его глазах полное отсутствие мыслительной деятельности.

— Если твоя мать что-то и получит, то только при разводе. Зная Якова, рискну предположить, что вам не достанется ничего. Вы отправитесь на ту же помойку, с которой пришли. — У меня не получается удержаться от улыбки.

Стас в ярости замахивается на меня. Я вижу, как его пальцы скрючиваются в кулак, но в этот самый момент пространство между нами разрывает знакомый голос:

— Какие-то проблемы, Марта Яковлевна? — Спрашивает Никита. — Мне показалось…

— Никаких проблем. — Часто дышу я. — Но вот этого человека нужно немедленно проводить на выход.

— Эй, мы еще не договорили! — Делает шаг вперед Стас.

Ловким движением Никита опережает его выпад — подхватывает парня под локоть и заводит его руку ему за спину.

— Эй! — Возмущается Стас.

Я вижу, как нам на помощь спешит Вадик.

— Что случилось? — Интересуется он, вырастая стеной между мной и незваным гостем.

— Клиенту проветриться нужно. — Поясняет Никита, продолжая ловко удерживать Стаса.

— Выведите его отсюда, пожалуйста. — Киваю я.

— Ну, это запросто. — Улыбается Вадик, подхватывая упирающегося парня под вторую руку.

— Марта? Все в порядке? — Подходит к нам Тим.

— Да… — Тихо говорю я, наблюдая, как охранники выводят Стаса из зала.

Мне трудно привести дыхание в норму. Меня все еще колотит.

— Кто это? Что он хотел от тебя? — Склоняется надо мной Левицкий.

В его взгляде серьезность и беспокойство, поэтому мне приходится сделать вид, что все произошедшее — полная ерунда.

— Так, придурок один. Спрашивал мой номер. — Отмахиваюсь я. — Никак не хотел отставать.

— Я не понял… — хмурится Левицкий, глядя охранникам вслед.

— Да забудь. Ерунда. Уже разобрались. — Я поправляю кофточку. — Пойду, выпью чего-нибудь.

Разворачиваюсь и иду к бару, давая ему понять, что разговор окончен. Я пробираюсь сквозь толпу, прохожу мимо столиков, сажусь на высокий стул.

— Антон, — подзываю бармена, — воды со льдом, пожалуйста.

Осторожно оборачиваюсь через плечо, но нигде не вижу Тима. Вглядываюсь в лица, но тот словно растворился в воздухе. Исчез.

— Держи, — улыбается бармен.

Я беру стакан и первым делом прикладываю к пылающим щекам, затем ко лбу. Мое сердце продолжает колотиться, как заведенное. Когда я снова поворачиваюсь и смотрю на танцпол, то по-прежнему не вижу нигде Левицкого.

Вот же черт…

Тим

— Ну, что там? — Интересуюсь я, вытирая потные ладони о джинсы.

Вадик, оставив Никиту на улице, входит в здание.

— Упирался, но все-таки уковылял восвояси. — Говорит он, отряхивая руки.

— Посмотрел?

— Да. — Кивает охранник. — Как вы и сказали, аккуратно встряхнули его, пошарили по карманам, а потом незаметно сунули все обратно.

— Документы?

— Да. Но не паспорт. — Ухмыляется он. — Справка об освобождении.

У меня брови на лоб лезут.

— Имя, фамилия?

— Станислав… — Вадик задумывается. — Корос…Корот… Коротаев, вроде.

— Точно?

— Угу. — Мотает головой.

Я вздыхаю, пряча руки в карманы. Закусываю щеку изнутри.

— А что он от нее хотел? Не слышал?

— Нет. Там же Никита первый подошел.

Я толкаю дверь:

— Никит!

Охранник докуривает и подходит ближе.

— Что он от нее хотел?

— Не знаю. — Никита растерянно пожимает плечами. — Мне показалось, что она не хочет с ним разговаривать. Хочет уйти, а он не дает.

— Руки распускал? — Спрашиваю я.

Внутри у меня все неприятно сжимается.

— Ну… Не знаю… — Он отрицательно качает головой.

— О чем они говорили? Ты слышал?

Охранник надувает щеки.

— Они… — Он разводит руками. — Кажется, она говорила, что кому-то ничего не достанется. И про помойку какую-то…

— Понятно. — Тяжело выдыхаю я. — Короче, слушайте. — Подзываю Вадика. — Ты, Никита, дежуришь. Смотришь внимательно, если этот тип вернется, не пускай. Задержи его до моего прихода. Ты, Вадим, идешь к телефону и звонишь хоть Папе Римскому, хоть в Справочное бюро, но узнаешь, кто этот урод. Жопу порви, но узнай. Понял?

— Ну, я могу… по своим каналам… — Мнется он.

— Узнай. — Приказываю я.

Разворачиваюсь и возвращаюсь в клуб.

33

Тим

Прежде, чем я успеваю подойти ближе, вижу, как к ней подсаживается этот Игорь. Если бы не шапка кудрявых волос, то вряд ли бы я его узнал. В обычной одежде, без красных труселей-ниточек, без кожаного комбинезона и масла на коже, которым обычно щедро смазано все его тело.

Парень придвигает высокий стул и подсаживается к ней совсем близко. Я притормаживаю, позволяя себе вдоволь насладиться этой картиной. Стриптизер что-то шепчет ей на ухо, а Марта смеется. Их плечи соприкасаются, локти трутся друг о друга. Я вижу, как она запрокидывает голову, смеясь над его очередной шуткой, и мне будто внутренности кромсают ржавыми ножницами.

Вот тут стоило бы успокоиться. На этом моменте стоило бы откровенно порадоваться, что у этой девушки ко мне нет никаких претензий, и что она весело проводит время в компании другого мужчины. Она с другим, а я волен иметь связь со столькими женщинами, со сколькими захочу.

Но, мать вашу, отчего же мне так хреново?!

Почему меня шатает от ревности? Почему хочется разорвать этого кудрявого голыми руками? Хочется обнять Марту, клеймить ее собой, хочется дать понять целому миру, что никто не смеет даже смотреть на эту женщину вот таким… бессовестным взглядом, который безошибочно, даже сквозь одежду оценивает сейчас прелести ее фигуры!

— Поговорим? — Я склоняюсь над ней как раз в тот момент, когда она кокетливо заправляет прядь волос за ухо.

И мне плевать, даже если между ними просто вежливое общение! Меня кроет и душит от вспыхнувшего внутри чувства. Мне нужно крушить и ломать. Мне нужно увести ее отсюда и поговорить!

— Тим? — Выдыхает она. Улыбка сползает с ее лица. — Мы тут…

Я не смотрю в сторону ее ухажера. Боюсь, что увижу его самодовольную харю, и мой кулак нечаянно соскользнет по ней по касательной.

— Выйдем, поговорим? — Прошу я.

И, видимо, что-то такое в моем голосе заставляет ее кивнуть.

— Прости, — пытается улыбнуться она Игорю.

Стекает со стула вниз и устремляется за мной. Только выйдя в коридор из шумного зала, я вдруг понимаю, что тяну ее за руку, точно на буксире. У меня столько эмоций, что я почти себя не контролирую.

— Тим, я… — хочет что-то сказать Марта.

— Не здесь! — Рявкаю я, увлекая ее за собой.

Мое сердце громыхает в такт беспомощному стуку ее каблучков по каменному полу. Она старается поспевать за мной, а я свободной рукой шарю в кармане, в котором спрятан ключ. Мы останавливаемся у двери, я вставляю ключ в замочную скважину, отпираю ее и пропускаю Марту внутрь.

— Включи свет, — просит девушка.

Ее голос печален и тих.

Хлопает дверь, щелкает замок — это я его закрываю.

— Нет. — Не даю ей включить свет.

Перехватываю ее руку, тяну на себя и кладу ладонью на свою грудь.

— Я не хочу, чтобы он трогал тебя! Не хочу, чтобы даже смотрел на тебя! — Признаюсь я, тяжело дыша. — Понимаешь?!

Моя грудь вздымается и опадает под ее тонкой кистью. Пусть слышит, как бьется мое сердце, ведь оно бьется для нее одной. Пусть знает, как мне больно. Пусть знает, что я не хочу никого другого. И не собираюсь ее ни с кем делить.

— Тим… — Просит Марта, отстраняясь.

Но я не позволяю ей сделать этого. Крепко держу за запястье.

— Скажи, что я тебе не нужен, и я уйду.

Даже в безумном грохоте моего сердца слышно, как она сглатывает.

— Скажи, что не любишь меня, я отстану. — Настаиваю я.

Мои слова режут воздух в комнате, как острые молнии.

— Я… — Марта сглатывает.

Почти физически получается ощутить ее испуг и смятение.

— Скажи, чтобы я ушел, и я уйду. И больше никогда не вернусь. — Уже громче говорю я.

— Ты меня совсем не знаешь, — ее голос звучит пискляво и неуверенно.

— Разве это так важно? — Я притягиваю ее к себе, мои пальцы скользят по ее затылку, медленно погружаются в ее мягкие волосы. — Что такого я могу о тебе узнать, что заставит меня передумать?

— Я не могу тебе сказать…

— Тебе не восемнадцать, а сто двадцать восемь лет? В полнолуние ты покрываешься шерстью и воешь на луну? Что такого страшного я о тебе не знаю? — Усмехаюсь я. — Даже если ты ковыряешь в носу… — Я наклоняюсь и внимательно смотрю в ее глаза. — Боже, серьезно? Ты ковыряешь в носу?!

Она смеется, и я весь превращаюсь в безграничное счастье.

— Хочешь честно? — Я касаюсь лбом ее лба. — Я не отстану от тебя, гаргулья, даже если ты тысячу раз меня пошлешь подальше. Я буду отгонять от тебя других мужиков: буду убивать их, а трупы складывать в подвале под клубом. Жестко, да? Ну, ладно, просто буду всем им говорить, что ты лесбиянка, чтобы они отстали. А если не отстанут, то буду убивать.

Марта съеживается в моих объятиях, напрягается всем телом, и я замолкаю.

— Нет, серьезно. — Говорю, спустя мгновение. — Я не отдам тебя никому.

— Не отдашь?

— Нет. Не прогоняй меня, пожалуйста.

Она судорожно вдыхает, и мой рот находит ее рот. Марта тянет за мою рубашку, будто спешит скорее стать со мной одним целым. Я впиваюсь пальцами в ее кожу. Мы в диком отчаянии набрасываемся друг на друга и целуемся.

Я так скучал! Только сейчас, держа ее в своих объятиях, я понимаю это. Только с ней я получаю гораздо больше, чем просто поцелуи или просто секс. Каждый вдох, каждое прикосновение, каждый звук, который она издает, — это все мое любимое. И оно жизненно необходимо мне. Как воздух.

Мы стаскиваем друг с друга одежду. Я снимаю с нее кофточку, она расстегивает мои джинсы, тянет вниз ткань боксеров. Когда мы падаем на диван, на мне уже ничего из одежды нет. Это схватка. Она и я против целого мира. Она и я против правил и обстоятельств. Наша любовь — вот кто выходит победителем из этого противостояния.

Марта стонет подо мной, кусает мои губы, ее руки мечутся по моей спине. Я вижу, как она красива. Ее волосы разметались по кожаной обивке, веки полуприкрыты, губы влажно блестят, требуя поцелуев. Наше дыхание смешивается, взгляды проникают друг в друга, сердца бьются в такт, когда я ложусь сверху и оказываюсь в ней.

Она стонет, принимая меня. Запрокидывает голову, задыхаясь. Подается всем телом навстречу. Ее глаза закрыты, поэтому я продолжаю движения, пока она их не открывает. Вот так. Я буду целовать ее только с открытыми глазами. Хочу видеть, что Марта чувствует, и хочу, чтобы она знала, что чувствую я.

Каждый взгляд — вызов. Каждый толчок — поединок. Мы целуемся, продолжая двигаться все быстрее. Мои губы везде на ее лице: они скользят по ее носу, щекам, подбородку. Сложно целоваться, все ускоряя ритм. Здесь каждое движение — поцелуй. Каждое проникновение — лишь усиление слияния.

— Ты такая красивая, Марта. — Шепчу я.

Она улыбается.

С каждым новым толчком воздух между нами раскаляется все сильнее.

— Я хочу целовать только тебя, слышишь? — Касаюсь губами ее губ. — Я люблю тебя.

Вижу, как блестят ее глаза. Марта закрывает веки и целует меня. Наши губы сливаются в неистовом поцелуе, в котором больше страсти и нежности, чем когда-либо. Она словно топит в этом поцелуе свои стоны и крики. Выгибается подо мной, впивается руками и ногами в мою спину и задницу. Чувствую, как медленно приходит дрожь, которая разом сотрясает все ее тело.

Надо бы сбавить темп, но я делаю ровно наоборот. Мне хочется догнать ее. Утыкаюсь лицом в ее шею и закусываю губу, чтобы не застонать. Еще одно движение, и… вот черт! Марта… Притягиваю ее к себе, до боли впиваюсь пальцами в ее бедра.

— Марта… — Бормочу, с силой прижимаясь к ней всем телом.

Судорожно втягиваю ртом воздух, вхожу в нее еще глубже, мое тело напрягается, и по нему проходит горячая дрожь. Она отправляет меня в невесомость. Ощущаю, как крепко сжимает меня Марта в своих объятиях. Будто не хочет потерять. Но это невозможно. Мы уже вместе. Мы ощущаем одно и тоже, испытываем любовь и одинаково острое наслаждение.

Я дрожу, она стонет. Я дышу так глубоко и громко, что нас укутывает мои дыханием.

— Люблю, — сорвано шепчет Марта. — Люблю…

И целует меня неистово и глубоко — точно так же, как я только что двигался внутри нее. Переживаю, что давлю на нее своим весом, но она не отпускает. Мы целуемся еще какое-то время, потом я выхожу из нее и осторожно перекатываюсь на бок.

Теперь мы лежим и не двигаемся. Боимся пошевелиться, чтобы не рассеялась магия. Я обнимаю ее, а она прижимается щекой к моей груди и слушает, как преданно бьется для нее мое сердце. Не знаю, зачем она это делает всякий раз, но если ей нравится — пусть. Ведь я люблю в ней все. Начиная от скверного характера, заканчивая дерзкой улыбкой.

Я закрываю глаза и окунаюсь в сладкую негу. Мне так хорошо, как не было никогда. Мы снова вместе. Марта снова рядом. Чего еще можно желать?

Просыпаюсь я от холода. Один. Она накрыла меня моей рубашкой, но мое тело, лишенное ее тепла рядом, теперь протестующе отметает остатки сна.

— Марта? — Я сажусь и оглядываю кабинет.

Никого. Трясу головой, чтобы проснуться окончательно. Взгляд выхватывает из темноты мое белье и джинсы, которые она заботливо сложила на подлокотник дивана. «Наверное, вышла, чтобы принести нам чего-нибудь перекусить или выпить?» — приходит в голову мысль. Но сознание почему-то снова окутывает паникой. Нет, она ушла. Ее нет.

Я сажусь, тянусь за одеждой, спешно натягиваю ее на себя. Встаю, надеваю обувь, включаю свет. «Что будет, если позвонить ей?» Наверное, посмеется надо мной. Решит, что проснулся, не нашел ее и испугался. Нужно подождать пару минут — вдруг она, и правда, вышла ненадолго?

Я пытаюсь успокоиться, меряя шагами кабинет. И вдруг замираю, когда взгляд случайно падает на документы, лежащие на столе. Подхожу, беру их и быстро пробегаю глазами по строчкам. У меня перехватывает дыхание. Сердце бьется где-то в горле. Чтобы удостовериться, снова перечитываю договор, проверяю остальные документы.

Она вернула мне долю Мишани. Весь клуб теперь принадлежит мне.

Не может быть.

Что за…

Я отбрасываю бумаги обратно на стол и судорожно набираю ее номер. «Абонент вне зоны доступа». Еще раз и еще.

Никак.

Она ушла, оставив мне эти документы.

Чтобы это не означало на самом деле, ясно лишь одно — Марта больше не вернется. Это был ее прощальный подарок. Прощальная ночь.

От осознания этого факта мой мир беспомощно разлетается вдребезги.

34

Тим

Я продолжаю набирать ее номер, понимая, что все бесполезно. Наверное, это предчувствие, ведь я не знаю точно, почему и куда она ушла. Но сердце ощущает приближение беды.

Я спускаюсь и ищу Марту в клубе. Спрашиваю, видел ли кто ее. Но никто из персонала не может ответить мне вразумительно. Тогда я бегу и ищу ее в остальных помещениях здания.

— Да. — Говорит Дашка, собираясь домой в своем кабинете. — Видела Марту пару часов назад. Она еще обняла меня так крепко… А что, что-то случилось?

— Ничего. — Я хлопаю дверью и бегу дальше.

Никита занят на входе в клуб, Вадика я нахожу на пульте охраны, где он говорит с кем-то по телефону.

— О, шеф. — Заметив меня, он завершает разговор и тянется за листом бумаги.

— Выяснил что-нибудь?

— В общем, немного. — Вадим расправляет края листа и протягивает мне. — Коротаев Станислав. Обычный парень. Неполная семья, дважды привлекался по малолетке, в девятнадцать присел за распространение наркотиков.

— Все? — Я беру из его рук листок и быстро пробегаю по нему глазами.

— Нет. — Вадик чешет затылок.

— Что тогда?

— Его мать — Инна Коротаева. Сейчас ее фамилия Кауффман. Значит, он нашей Марте Яковлевне родственником приходится.

— Родственником… — задумчиво повторяю я.

— Пустите! Пусти, я сказал! — Отвлекает нас грозный окрик.

Вадик первым выходит в коридор, чтобы посмотреть, что за шум. Я иду следом, но едва не наступаю ему на пятки, потому что знаю, кому принадлежит этот голос.

— Пусти меня к ней! — Повторяет он.

— Сюда нельзя посторонним.

Мы подходим к служебному входу и застаем препирающегося с охранниками Психа.

— Пусть войдет. — Говорю я.

Персонал расступается и в помещение входит, одергивая куртку, мой старый знакомый.

— Ян. — Тяну руку.

Коренев жмет ее:

— Тим. — Его взгляд мечется по помещению, будто он кого-то ищет. Не трудно догадаться, кого именно. — Где Марта? Отведи меня к ней. — Просит он.

— Ее нет. Что случилось?

Вижу, как он меняется в лице.

— Она ушла? — Хмурится.

— Да, и я не знаю, куда.

— Черт… — Выдыхает Ян, опуская взгляд.

— Почему ты ее ищешь? — Делаю к нему шаг.

— Неважно. Мне пора. — Псих трясет головой.

— Стой! — Я инстинктивно хватаю его за рукав.

Резкое движение, и Коренев вырывается.

— Я ухожу.

— Стой! — Не успевая ухватиться за руку, дергаю на себя край его толстовки.

Реакция получается мгновенной: Ян оборачивается и бьет меня в лицо. Смазанный удар достается моему подбородку. И не моя вина, что мой кулак в ответ автоматически прилетает ему в челюсть. Бам! Психа отбрасывает назад. Он слетает с ног и валится на задницу.

— Какого хрена? — Рычит он, вскакивая на ноги.

Бросает на меня испепеляющий взгляд, делает выпад, но его перехватывают охранники. Держат за плечи и за локти с двух сторон.

— Отпустить! — Ору я.

На костяшках моих пальцев кровь Яна. Коренев дергает плечами, сбрасывая с себя их руки, и направляется ко мне. Его лицо пылает от ярости.

— Успокойся! — Прошу я, вытягивая перед собой руки. — Успокойся, Ян!

Он дышит, как загнанный зверь. Я замечаю панику в ее взгляде.

— Я тоже ищу ее. Постой, давай поговорим!

— А тебе какого черта от нее надо?! — Рявкает Псих, подходя ко мне близко и почти упираясь лбом в мой лоб, точно бык.

— Марта — моя девушка.

Он не то, чтобы отшатывается, но отходит назад как минимум на шаг и смотрит на меня, как на мерзкого червя.

— Твоя? Не смеши.

— Да. — Киваю. — Если ты что-то знаешь о том, куда она делась, ты должен мне сказать.

— Тебе? — Морщится он. — Да пошел ты!

Псих стирает с щеки кровь, разворачивается и идет к двери. Растерянные охранники расступаются, чтобы пропустить его.

— Я люблю ее. — Говорю я.

И эти слова заставляют Яна обернуться. Парень сдвигает брови к переносице и смотрит на меня так, будто не узнает.

— Она тебе не пара… — Качает он головой.

— Что ты знаешь о ней? — Я подхожу к нему ближе. Я готов умолять. — Расскажи мне все, что знаешь. Я чувствую, что она в опасности. Мне нужно знать! Пожалуйста… — Кладу ладонь на его плечо.

Пару секунд Коренев косится на мою руку, затем переводит взгляд на мое лицо:

— Ты знаешь, где она живет?

— Да.

— Идем.

Я беру ключи от байка, и мы выходим на улицу. На ночной летний город наконец-то опустилась прохлада. В воздухе неуловимо пахнет приближающимся дождем.

Ян спускается по ступеням, и когда дверь в клуб закрывается, поворачивается ко мне.

— Вот. — Он раскрывает кулак. На ладони лежит ключ. — Знаешь, что это?

Я подцепляю его дрожащими пальцами.

— Это от ее Honda.

— Вот именно. — Быстро выдыхает Коренев и смотрит на меня. — Я приехал на трек и увидел там ее байк. Думал, что Марта решила погонять со мной, но ее нигде не было видно. Подошел ближе и увидел, что ключ в зажигании, а рядом записка.

— Что в ней?

Ян настороженно смотрит на меня, затем обессиленно проводит пальцами по волосам:

— Она написала, что это ее подарок мне. — Его губы дрожат, а в уголках глаз появляется влага. Это здоровенный детина еле сдерживает эмоции. — Написала, что всегда будет любить меня, и что я навсегда останусь ее семьей.

Меня захлестывает удушающей волной ревности. Такой сильной, что весь жар бросается прямиком в лицо.

— Она ушла, оставив на столе бумаги, согласно которым я теперь владею ее долей клуба. — Говорю я с горечью. — Марта все переписала на меня. Что это значит?

— Не знаю, — быстро произносит Ян. Парень даже не пытается скрыть отчаяния и внутренней борьбы, разрывающей его. — Это значит что-то плохое.

— Почему?

— Я всегда это чувствовал. Я ненавидел себя за то, что не могу помочь ей, понимаешь? Я даже не знал точно, что с ней происходит.

— Расскажи мне. — Теряя контроль над собой, я хватаю его за грудки. — Скажи мне все, что ты о ней знаешь!

— Что ты хочешь знать? — Ян сбрасывает мои руки с себя. — Что?!

— Кто ты ей? Что вас связывает? Что с ней, черт подери, происходит? Почему она такая?!

Психа пошатывает. Он хватается за голову.

— Если она тебе не говорила, то я тоже не могу…

— Скажи, Ян! — Я складываю ладони в молитвенный жест. Мне ничего другого не остается. Мне нужно это знать. — Кто ты ей? Вы… были вместе?

— Нет… — Коренев опускается на землю и садится на бордюр. — Нет… Она… Они… они были моей семьей.

— Кто «они»?!

— Они. — Его пальцы сжимаются в кулаки. — Она и Любовь. Люба… Как же она не любила, когда детдомовские звали ее Любкой… — Он разжимает кулаки и проводит ладонями по лицу. В его взгляде просто лавина боли, и слезы больше не удерживается на веках, они вырываются наружу и текут вниз тонкими дорожками, которые Ян тут же стирает запястьем. — Марта дружила с девушкой, которую я когда-то любил. Да и сейчас люблю, наверное. Даже Каринка знает, что у меня никак не получается ее забыть. Она, я и Марта — мы были бандой. — Он улыбается. — В спецучреждении дети часто сбиваются в стайки — так проще выживать.

— В спецучреждении? — Переспрашиваю я, опускаясь на корточки.

— Да. — Кивает он. — В детском доме-интернате. У нас там было сразу два крыла: одно для совсем крох, другое для тех, кто постарше. Вот туда я и попал. Уже в сознательном возрасте. Девчонки тоже жили там: Любовь с рождения, Марта около года. Они дружили. С пацанами я тоже нормально общался, но близко сдружился только с ними. Сначала ощущал что-то вроде потребности их защищать, а потом совсем крепко сроднились…

— Так Марта росла в детдоме?

— Да. — Ян поднимает на меня взгляд. — Она тебе не говорила?

— Нет. — Качаю головой.

— Ясно. — Он закусывает нижнюю губу изнутри и нервно дергает плечом. — Марта была сущим чертенком. — Парень усмехается, вспоминая. — Ей только рожек на голове не хватало. Шалила, воровала, таскала еду с кухни. Она же эта… беспризорница. — Он сглатывает. — Они хорошо с Любашей друг другу дополняли. Как огонь и вода.

— Тогда я не понимаю… — Прочистив горло, говорю я. — При чем тут Кауффманы? Они…

Ян облизывает пересохшие губы. Он делает глубокий вдох прежде, чем сказать:

— Ее удочерили, когда ей было тринадцать.

— Вот как…

— Да. Сначала от нас забрали Любовь. От нее почему-то долго не было ни слуху, ни духу. Я чувствовал, что произошло что-то нехорошее. Пытался искать ее, нашел адрес усыновителей, но там меня встретили так, что я месяц отлеживался в лазарете. Избили до смерти. Любашка умерла, поэтому от нее и не было новостей. — Сказав это, парень морщится, словно от зубной боли. — А потом, когда я пытался это пережить, удочерили и Марту.

— И?

Ян качает головой.

— И все. Наши пути разошлись. Несколько раз я пытался приходить в ее дом, но меня вышвыривали оттуда. Звонил — просили, чтобы больше не беспокоил. Однажды Марта сама взяла трубку. Сказала, что нам не стоит больше общаться. Я не поверил. — Он тяжело вздыхает. — Не поверил, понимаешь? Когда люди настолько близки, как были мы, всегда чувствуется подвох. Это был ее голос. Но не ее слова.

— Сколько вы не виделись?

Он пожимает плечами:

— Лет пять. — Ян забирает из моей руки ключ от байка и пристально разглядывает его. — Она пришла полгода назад. Сказала, чтобы не задавал ей вопросов. Хочешь честно? — Он переводит взгляд на меня. — Я не узнал ее. Щуплая девчонка с глазами старухи. Вот кем она стала. Я не знаю, что с ней происходило, но точно что-то было не так. Что-то такое, чем она не хочет делиться. Я тогда обижался на нее, не хотел разговаривать, требовал объяснений. Мне было обидно, что она мне не доверяет. Обидно, что бросила и не хотела общаться. А потом я снова посмотрел в ее глаза.

Коренев смотрит на меня. На его веках блестит влага.

— И что в них было?

— Боль. Сильнейшая боль, печаль, а еще мудрость, что ли. И тогда я понял, что это что-то очень страшное. Может, ее били. Может, еще что-то. Марта сказала, что я не должен ни о чем спрашивать ради своего же блага. Но я чувствую вину. Сначала не уберег Любовь, потом ее. Мне кажется, если я узнаю правду, то сдохну от чувства вины.

— Ты был ребенком, Ян.

Псих закрывает руками лицо и молчит.

— Что еще? — Спрашиваю я. — У меня никак не складывается картинка. Почему она со всеми попрощалась сегодня и ушла? Причем тут ее прошлое? Где ее искать? Ты знаешь?

— Нет. — Ян убирает ладони от лица. — Я ничего о ней не знаю. Я последняя сволочь. Она просила не лезть ей в душу, и я не лез. А нужно было спрашивать, нужно было выяснить все. Может… Может, она уже наложила на себя руки?

У меня внутри все обрывается.

— Нет. Нет… Что еще ты знаешь? Почему ты приехал сюда? Ты же почувствовал неладное?

— Она не брала трубку.

— Еще?

— Не знаю. Марта ничего не рассказывала о себе. Я только слышал пару дней назад, что ей звонил психолог. И это меня насторожило. Он спрашивал, почему она пропустила прием, и Марта сказала, что больше не придет. Я тогда спросил: типа, модное веяние? Богатые от нечего делать всегда ходят по мозгоправам. Она так посмотрела на меня…

— У меня все равно не вяжется. Мы что-то упускаем. — Трясу головой. Встаю. — Вставай, поехали.

— Куда?

— К ней. Мне больше негде ее искать.

35

Марта

Ну, что ж. Сейчас все будет кончено.

Я беру с дивана подушку и в полной темноте иду по коридору. Медленно приближаюсь к его комнате. Наверное, стоило бы выбрать нож. Так я смогла бы смотреть в его лицо, когда он будет истекать кровью. Но смогу ли я надавить на рукоять с достаточной силой, чтобы лезвие вошло в его грудь глубоко до самого сердца? Хватит ли у меня мужества и хладнокровия сделать это?

Я застываю у двери и дрожу, покрываясь холодным потом. Отрываю подушку от груди и смотрю на нее. Как я пойму, что Яков уже не дышит? Он же не будет дергаться. Мне придется проверять его пульс и дыхание. Что я почувствую, когда дотронусь до его остывшего тела? Тяжесть или облегчение?

Я прислоняюсь к стене. Мне незачем больше жить, если не сделаю того, что задумала. Нельзя допустить, чтобы он вернулся к обычной жизни. Чтобы сломал кого-то еще…

Я заставляю себя открыть дверь в его комнату и войти, но рука, обхватившая дверную ручку, предательски немеет. Мне не хватает воздуха. Нужно войти. Нужно убить его. Я не хочу, чтобы кто-то превратился в существо подобное мне — не способное ни на что, кроме того, как испытывать боль.

— Я хочу целовать только тебя, слышишь? Я люблю тебя. — Останавливает меня шепот Тима.

Мое сознание противится тому, чтобы я вошла в эту комнату. Из глаз текут слезы. Я должна. Должна!

— Я люблю тебя. Люблю тебя. — Настойчиво звенит в ушах.

Перестань!

Я отхожу от двери, швыряю подушку на пол и закрываю уши руками. Прекрати!

— Люблю.

С ожесточением бью кулаком в стену.

— И как мне дальше жить?! — Ору в темноту. — Как мне жить, если я не сделаю этого?!

Другого выхода нет.

Есть.

Нет.

— Я должна.

В памяти проносятся все угрозы приемного отца. Я снова вижу себя беспомощной. Распластанной поперек кровати с ножом у горла. Яков смеется. Он обещает убить всех, кто мне дорог. Он снова говорит, что деньги решают все, что всем на меня плевать.

— Я должна.

Громкая трель дверного звонка заставляет меня вздрогнуть от неожиданности. Кто-то пришел. Нужно спешить. Я ступаю босиком по холодному каменному полу в сторону холла. Нет. Неважно, кто там. Стас, Эдик, Наталья, Инна? Им меня уже не остановить. Я доведу дело до конца.

Возвращаюсь к двери, поднимаю с пола подушку и прижимаю ее к груди. Трель звонка заставляет меня ежиться, кровь толчками пульсирует по венам. Я слышу только удары своего сердца. Тук. Тук. Тук. Кто-то отчаянно барабанит в дверь.

Плевать.

— Марта! — Рвет тишину улицы многоголосье.

Я кладу ладонь на ручку двери, сжимаю на ней свои пальцы.

— Марта-а! — Откуда-то издалека.

Тихонько надавливаю.

— Марта-а-а!

Черт. Черт. Черт.

Подушка падает из моих рук прямо на пол.

Не выдержав, иду в холл. Входная дверь ходит ходуном, с такой силой в нее барабанят.

— Марта, открой! — Голос Яна.

— Открой! — А это Тим.

Поспешно смахиваю слезу, скатившуюся по щеке.

«Пожалуйста, уходите» — кричит мой разум.

— Марта! — эхом разносится по улице.

Сейчас они перебудят всех соседей.

— Уходите. — Прошу я.

И сама не узнаю свой голос.

— Марта?

Приникаю ухом к двери:

— Пожалуйста, уйдите.

— Если ты не откроешь, я вызову полицию!

Черт…

Стукнувшись лбом о дверное полотно несколько раз с досады, я отодвигаю засов и отхожу назад. Сердце мое обрушивается куда-то вниз, когда они входят.

— Эй, где здесь выключатель?

— Ты почему без света?

— Ты одна? — Руки Тима находят мои плечи, парень настойчиво прижимает меня к себе.

— Вам нужно уйти. Идите. Я уже спала.

Но бесполезно. Пальцы Тима уже на моем лице. Они чувствуют горячие слезы на моих щеках. Парень отстраняется и пытается рассмотреть меня:

— Что происходит?

— Да где здесь долбаный свет? — Бубнит Ян.

— Пожалуйста, уйди. — Прошу я, вырываясь. — Ты не должен быть здесь.

— Стой. Подожди. — Его руки вновь находят мои плечи и крепко стискивают их. — Давай поговорим. Что это все значит?

— Тим, пожалуйста…

— Почему ты ушла?

— Тим… — всхлипываю я. — Давай, не сейчас.

— Мне очень жаль, но тебе придется со мной поговорить! — Серьезно говорит Левицкий.

— О чем?

— Я видел документы.

— Да… — Киваю. — Я решила, что так будет правильно. Раз уж наши пути расходятся…

— Наши пути? — Он трясет меня за плечи. Его дыхание обжигает мое лицо. — Наши пути?! О чем ты говоришь? Я не верю ни единому твоему слову!

— Твое право.

— Что с тобой, Марта? — Его ладони обхватывают мое лицо. Загорается свет, и я вижу во взгляде Тима страх и боль. Он смотрит на меня нежно и встревоженно, в его глазах столько заботы, что мне становится стыдно. — Ты мне когда-нибудь расскажешь, что с тобой? — Спрашивает он.

— Ничего. — Я сглатываю.

Свет режет мои воспаленные от слез глаза.

— Расскажи мне.

— Тебе нельзя знать…

— Расскажи. Это все из-за меня?

— Нет. — Отчаянно мотаю головой.

— Из-за кого? Кто-то обидел тебя?

Когда рядом появляется Ян, я не выдерживаю.

Обмякаю в руках Тима и начинаю рыдать. Мои слезы перемешиваются с его слезами, моя боль перемешивается с его болью. Я рыдаю навзрыд, и меня буквально выворачивает наизнанку. Тим не успевает стирать влагу с моих щек. Мы опускаемся на пол, и вот я уже сижу на коленях к нему лицом и сбивчиво рассказываю все, что переживала эти годы. Говорю обо все, что делал со мной Яков.

Слова льются из меня потоком.

Даже когда я рассказывала все психологу — дозированно, осторожно, то не чувствовала такого облегчения, которое чувствую сейчас. Все, что накопилось, вырывается из меня и обретает форму. Все страхи, кошмары, ужасы. Все, что висело на шее тяжким грузом — все падает в пространство между нами и обращается в прах.

По мере того, как я рассказываю, Тим немеет. Его руки, гладившие меня по плечам, замирают. Я не понимаю, что вижу в его лице. Что это за эмоции? Перевожу взгляд на Яна, но тот стоит бледный, прислонившись к стене. Он тяжело дышит и часто моргает. Наверное, они оба чувствуют теперь отвращение ко мне. От этой единственной мысли мне хочется сжаться в комок.

36

Тим

Внутри больно щемит. Так больно, что у меня не сразу получается вдохнуть. Открываю рот и хватаю воздух пересохшим горлом. Меня крошит на осколки, меня проворачивает, точно в мясорубке. Я будто рассыпаюсь на части от беспомощности. Сердце болезненно сжимается от услышанного.

Как? Как?! Кто это допустил?!

Почему так случилось? Почему мы с ней не встретились раньше, почему я не могу ничего исправить, чтобы облегчить ее боль?

Каким же надо быть конченым уродом и извращенцем, чтобы ребенка… ребенка!

Мне хочется обрушить свой гнев на того, кто сделал это с Мартой. Хочется искупать его в крови и в собственном гневе. Мне так жаль, что ей пришлось все это пережить… Так жаль, что она никогда не сможет стереть это из своей памяти…

Я смотрю в ее прекрасное лицо, теряя дар речи.

Откуда? Откуда у нее столько сил, чтобы пережить это? У меня все внутри взрывается от одновременного приступа любви к ней, жалости и сумасшествия, в котором сплетаются сейчас мои горечь, ярость и ненависть к чудовищу, которое сотворило это с ней.

Марта вдруг запинается на полуслове, отпускает мою рубашку, за которую только что держалась рукой, и смотрит на меня непонимающе. Она боится. Чего? Неужели того, что я как-то неправильно отреагирую на ее слова?

Да, я шокирован. Но это не касается моей любви к ней. Просто… Просто это признание, оно как спусковой крючок: я превращаюсь в монстра, который готов голыми руками разорвать ее обидчика. Готов кромсать его тело на части, вгрызаться зубами, рвать его плоть и пить его кровь.

Но я вижу, что больше всего нужен ей сейчас.

Марта на глазах превращается в маленькое перепуганное существо, съеженное от страха. Она отстраняется, думая, что я чувствую к ней омерзение. Она в секунду возводит между нами пропасть глубиной в бесконечное отчуждение. И тогда я понимаю, что никогда не дам ей этого сделать. Больше не дам ей уйти.

Никогда.

Я тянусь и одним сильным рывком крепко сгребаю ее в охапку. Я прижимаю ее к себе так сильно, что боюсь отпустить. Вдыхаю запах ее волос, глажу ее спину, ловлю губами ее нервные всхлипы, поцелуями собираю ее слезы. Мы сплетаемся, как ветви деревьев — туго и плотно. Держимся друг за друга и дрожим. Вместе. Мне хочется забрать себе всю ее адскую боль, если бы только она отдала ее мне.

— Я не могла. Не могла. — Всхлипывает Марта, поднимая на меня глаза. — Он сказал, что убьет всех, кто мне дорог. — Поворачивается к Яну: — Сказал, что убьет тебя.

Коренев медленно сползает вниз по стенке.

— Где он сейчас? — Спрашиваю я, убирая ее волосы ей за уши. — Марта, где твой приемный отец? Где мне его найти?

Она мотает головой.

— Где? — Я беру в ладони ее лицо и заставляю посмотреть мне в глаза. — Скажи мне, где он. Обещаю, я разберусь. Никто больше не посмеет тебя тронуть. Никогда. Слышишь? Где?

Марта поднимается с колен. Размазывает слезы по щекам.

— Здесь. — Говорит едва слышно.

— Где? — Вскакивает Ян.

Она идет по коридору, мы спешим за ней. Марта проходит через большую гостиную с камином, включает свет, идет дальше. Мы следом.

— Он что, дома? — Спрашиваю я.

Но девушка не отвечает. Мои пальцы сами сжимаются в кулаки.

— Когда я поняла, что это никогда не кончится, то решила убить себя. В последний момент не хватило смелости. А потом… потом я решила убить его. Долго делала вид, что привыкла к нему, постепенно втиралась в доверие. — Марта останавливается у одной из дверей и поворачивается к нам. — Я попросила его научить меня водить машину. Он никогда не пристегивался. — Она сглатывает. — Не пристегнулся и в тот раз.

Марта

Я открываю дверь и включаю свет. Пропускаю парней в комнату. Мое сердце начинает биться еще быстрее прежнего. Тим входит первым и застывает на месте, заметив лежащего на кровати Якова. Ян врывается следом и тоже тормозит, непонимающе глядя на больного.

— Разогналась и в дерево. — Признаюсь я, опускаясь на край кресла. Мои пальцы нервно теребят край кофточки. — Наверное, подушка безопасности его спасла. Кома, кровоизлияние в мозг… Когда он пришел в себя, стало ясно, что поврежден речевой центр мозга и спинной мозг в области шеи. Вялый паралич. Он все понимает, но не говорит и не двигается.

Тим склоняется над Яковом и смотрит ему прямо в глаза. Ресницы Кауффмана трепыхаются, зрачки злобно сужаются.

— Завтра его заберут в клинику и сделают операцию. — С отчаянием сообщаю я. — Он снова сможет двигаться и говорить.

Левицкий оборачивается ко мне.

— Вот почему я ушла.

— Ты хотела сбежать, чтобы он не нашел тебя?

Я медленно мотаю головой влево и вправо.

— Нет. — Втягиваю ртом воздух. — Я ушла потому, что должна была довести до конца то, что начала. Я должна убить его.

Тим

— Что сделать?

— Убить. — Тихо повторяет Марта и закусывает губу.

— Он и так наказан. — Подает голос Ян. — Если эта тварь выздоровеет, ему же хуже. Попадет за решетку и надолго.

— Я не дам ему выздороветь. — Она обхватывает свои колени, впивается в них пальцами. — У него деньги и власть. — Начинает раскачиваться взад-вперед. — Ему все сойдет с рук. Если не я, то кто-то другой — он найдет себе новую жертву.

Я подхожу ближе и склоняюсь над ней. Кладу свои ладони на ее, мягко поглаживаю.

— Тебе не нужно этого делать. Слышишь, Марта? Не нужно. — Говорю я. А когда она замирает, глажу ее по щеке. — Со мной… — Бросаю взгляд на Яна. — С нами тебе нечего бояться.

— Это не ваша война, уходите! — Восклицает Марта. — Идите, пока не поздно. Я сделаю это! Я должна! Вы не должны нести ответственность вместе со мной.

Ян громко вздыхает.

— Марта. — Беру ее руки в свои и заглядываю ей в глаза. — Марта, я с тобой. Ты должна выслушать меня. Хорошо?

— Угу. — Дрожит она.

Меня тоже трясет.

— Послушай. Этот человек не причинит тебе вреда. Больше никогда. Я лучше сдохну, чем позволю ему сделать это. Ты слышишь?

— Слышу. — Вздыхает девушка.

Ее губы дрожат.

— Если ты считаешь, что это единственный выход, то я тебя поддержу. — Поворачиваю голову. — Ян, закрой, пожалуйста, уши.

— Нет, я с вами. — Доносится из-за спины его голос.

— А теперь смотри на меня, Марта. — Прошу я. Когда ее взгляд фокусируется на мне, продолжаю: — Я сам всажу в него нож, если ты захочешь. Я сделаю это. Я буду с тобой до последнего. Буду рядом, пока все не кончится. Если ты считаешь, что мы должны убить его, то мы это сделаем. Прямо сейчас.

— Но… — Она сжимает челюсти, прикусывает губы добела. — Всегда есть какое-то «но», правда?

— Да. — Киваю я. Касаюсь губами обеих ее рук по очереди. — «Но» есть всегда.

— Я должна… — По ее щеке стекает слеза.

— Тогда ты лишишь нас будущего, Марта. Меня и тебя. Нас.

— Но он выздоровеет и…

— Никаких «и». — Твердо говорю ей. — Я ему не позволю. Ты веришь мне?

— Я…

— Ты можешь мне довериться, Марта. Я обещаю, что он больше никого не тронет. Никогда. Пожалуйста. Я люблю тебя. И сделаю все, чтобы ты была счастлива. Сколько любви тебе нужно дать, чтобы вытравить травмы и воспоминания? Сколько? Я отдам тебе все. Все, что у меня есть. Ты мне веришь?

Марта смотрит на лежащего за моей спиной человека, затем на Яна, а потом уже на меня. В одно короткое мгновение сомнение и тревога в ее взгляде рассеиваются, и она несмело ныряет в мои объятия.

Знаете, я еще не понял до конца, что это.

Не любовь и не страсть, а проклятие. Нельзя все, что я чувствую к ней описать простыми словами. Все оно вот в этих слезах, которые пропитывают сейчас насквозь мою рубашку. В этом диком отчаянии, с которым Марта вцепляется в меня. В ее дыхании, которое навсегда становится для меня чистым воздухом.

Оно во мне, когда я чувствую себя большим и сильным рядом с ней. Оно — я сам, когда мне хочется защитить ее от всего мира. Оно — мы оба, когда мы вместе. И искреннее этого я не чувствовал ничего на свете.

Я поднимаю ее на руки и уношу прочь из дома ее кошмаров. Мне не нужно давать клятв, чтобы она знала: я положу всю вселенную к ее ногам. Сделаю все, чтобы моя Марта забыла навсегда свою прошлую жизнь. Моих поцелуев будет в миллион раз больше, чем той боли, которую она когда-то перенесла. У нее не будет ни единого шанса пожалеть о том, что она доверилась мне сегодня.

ЭПИЛОГ

Марта

Мы сидим вдвоем с Яном на самом верхнем ряду скамеек. Гоночная трасса отсюда просматривается просто шикарно. Сейчас на треке проходит тренировка по суперкроссу, но Ян не принимает в ней участия. Тим назначил нам здесь встречу, и мы теряемся в догадках, зачем ему это понадобилось.

— Эй, Илюха! — Машет рукой Ян.

— Кто это? — Спрашиваю я, щурясь от мягкого сентябрьского солнышка.

— Это Леманн. Славный парень. В прошлом году стал чемпионом.

— Как-то ты не очень за него рад. — Усмехаюсь я.

Коренев пожимает плечами:

— Мы ведь соперники.

— Чемпионат уже скоро. Все решится на днях.

— Я буду первым. — Уверяет Ян. — В прошлый раз ему просто повезло.

— Да-да. — Смеюсь я.

— Ты сомневаешься во мне?

— Ни в коем случае!

Мы смеемся, толкаем друг друга плечами, а когда, наконец, успокаиваемся, друг спрашивает:

— Не надоел он еще тебе?

— Кто? — Улыбаюсь я.

— Придурок твой. Тим.

Больно ударяю Коренева в плечо.

— С чего это он должен был мне надоесть? И какой он тебе придурок?

— Да просто… — Качает головой Ян. — Тот, каким я его когда-то знал… в общем, не сильно он мне нравился…

— Левицкий — гаденыш, да. — Смеюсь я. — Но меня эта часть его жизни, слава богу, не коснулась. Я знаю другого Тима. И, наверное, хорошо, что он только для меня такой.

— Ну, если ты довольна… — Вытягивает ноги Ян.

— Очень.

Мы смотрим на заезд, а потом он спрашивает:

— Как там дело Кауффмана?

Я потягиваюсь.

— Как только Яков окончательно поправится, его переведут в камеру. Благодаря маме Тима дело сейчас взято под особый контроль прокуратуры. Кроме моих показаний нашлись и другие доказательства. В доме обнаружили фотографии, которые делал Яков… — Меня привычно передергивает от воспоминаний об этом. — Да и Инна тоже пошла навстречу следствию. Сначала думала, что ей выгодно будет промолчать, но потом поняла, что ответственность неизбежна, и ее бездействие будет приравнено к соучастию.

— Значит, Тим снова ладит со своими родителями?

— Вроде да.

— А Стас? Что-нибудь о нем слышно?

Я подставляю солнышку свое лицо.

— Стаса снова поймали с наркотой. Что-то мне подсказывает, что Тим и тут приложил свою руку…

— А, может, и не только Тим. — Загадочно улыбается друг.

— Но я стараюсь об этом не думать. Только о хорошем.

— И это правильно. — Он обнимает меня.

— Спасибо тебе за все, Ян. — Прижимаюсь к его груди. — Тимке я каждый день говорю спасибо, а тебе нет.

— Я и так знаю. — Ян целует меня в макушку, обнимает крепче, а потом отпускает. — Гляди, твой придурок едет. Сейчас увидит, как мы обнимаемся, и вскипит.

— Он не такой. — Смеюсь я.

— Такой.

— Ну, может только чуть-чуть.

— Ну да.

Мы подставляем ладони ко лбу, делая «козырек», чтобы солнце не мешало нам видеть приближающийся автомобиль. Наблюдаем, как он останавливается на подъездной площадке. Тим выходит и машет нам рукой. Машем ему в ответ. Мое сердце в очередной раз сжимается в приступе безграничной любви к этому человеку.

Мы ждем, что он оставит машину и пойдет к нам, но вместо этого Левицкий обходит автомобиль, распахивает заднюю дверцу и подает кому-то руку.

— Кого он там еще притащил тв…? — Усмехается Ян.

Но тут же осекается на полуслове. Его напряжение моментально передается мне. Я пытаюсь увидеть, но солнечные лучи размывают картинку. Мне кажется, что это обман зрения. Просто мерещится… Но хрупкая фигурка медленно отделяется от автомобиля и замирает. Теперь ее видно лучше, и у меня лед разбегается по венам.

Не может быть…

Мы встаем одновременно. У меня перехватывает дыхание. В попытке устоять на ногах, я до боли впиваюсь в руку Яна.

— Как… — хрипло говорит он.

Светлые волосы тонкими шелковыми лентами блестят на солнце, бледная кожа кажется матовой, почти прозрачной. Тонкие плечи, тонкие руки, ноги… Все такое изящное, хрупкое, невесомое. Такое родное… Ветер рвет подол ее платья, играет лентами на поясе, и мы почти уверяемся, что это не мираж, когда вдруг она поворачивается и… находит нас взглядом.

Любовь. Любашка, Любочка!

Живая!

С губ Яна срывается какой-то нечеловеческий, почти беспомощный стон, похожий на рыдание. Мы срываемся с места и несемся к ней, запинаясь и обгоняя друг друга. Мы все еще не верим в то, что это может быть правдой. Все внутри обрывается, когда внизу, под шапкой из солнечного света, мы видим ту самую девчонку ангельской красоты.

Я притормаживаю метрах в пяти от нее. Не могу поверить своим глазам. Любовь! Такая же, как в моих воспоминаниях, только немного повзрослевшая. Все еще напоминающая собой маленькое ласковое и пушистое облачко. Я закрываю рот рукой, разражаясь в немом рыдании, сгибаюсь пополам от слез, а Ян налетает на нее с разбега. Подхватывает, отрывает от земли и прижимает к груди.

Я реву, а он кружит ее.

Я реву, а он кружит.

А когда он ставит Любовь на землю, я вижу, что они оба тоже ревут. Подбегаю и накрываю их обоих руками. Мы стоим втроем и рыдаем в голос, не в силах разомкнуть наших объятий. Не может быть. Так не бывает! Спасибо, спасибо!

Когда у меня получается немного успокоиться, я вытираю слезы и подхожу к довольному Тиму. Тот, навалившись на крыло автомобиля, с улыбкой чеширского кота наблюдает за объятиями ребят.

— Как? — Шмыгнув носом, я прижимаюсь к нему. — Как ты ее нашел?

Тим накрывает меня сверху своей сильной рукой и целует в лоб.

— Директор детского дома тоже под следствием. Теперь они тянут все ниточки, ищут всех проданных детей. Одна из таких ниточек и привела к Любе.

— К Любови. — Поправляю я.

— Надо же как.

Я окунаюсь в любимый запах — запах Тима, и закрываю глаза.

— И за что мне такой подарок, как ты? — Говорю тихо.

— Я не подарок. — Напоминает он.

— Подарок. — Улыбаюсь я.

Открываю глаза.

Ян целует Любовь. Любовь целует Яна. Это так… странно. И так… красиво!

— Карине придется непросто. — Кашляет Тим.

— Она всегда знала про нее. — Говорю я. — Разберутся как-нибудь.

— Да. Главное, что теперь вся семья в сборе.

— Да.

— Я заслужил поощрение? — Голос Тима становится бархатно загадочным.

— Возможно. — Улыбаюсь я.

— Нет, точно. Заслужил… — Мурлычет он.

— На что ты намекаешь?

Тим шепчет мне кое-что на ухо, и я смеюсь. Мои щеки мгновенно вспыхивают.

— Вот прям так? Обкатать твою коняшку?

— Моего жеребца!

— Это ты сейчас про своего хромого пони?

— Он что, такой маленький? — Обиженно хмурится парень.

— Ну… — хохочу я. — Малыш. Как его? Пинки пай?

— Я зову его Буцефал!

— Прекрати! — Хихикаю, когда он кусает меня в шею. — Аха-ха, Тимка!

Прижимаюсь к нему всем телом. Обнимаю, подставляю губы для поцелуя и закрываю глаза. Стоило пережить все несчастья, чтобы однажды узнать вкус его любви. Мы целуемся, и это чувство уносит нас высоко в небеса.

Ужасный, ужасный Тим!

И никакое ты не чудовище.

Мой. Любимый и неповторимый. А я твоя.

Твое проклятие.

А ты… Ты — мое благословение!

Конец

Content

Обаятельное чудовище
Лена Сокол

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

ЭПИЛОГ