Сокол Елена

Небо, полное звезд

Будущее неизбежно, предопределено, но может не состояться. В промежутках нас подстерегает Господь Бог.

Хорхе Луис Борхес

Пролог Воскресенье, 31 мая 22.59

О чем думает семнадцатилетняя девчонка, засыпая накануне первого в своей жизни свидания? Настоящего свидания, я имею в виду. И слово «настоящий» здесь предполагает официальное приглашение от парня, произнесенное им вслух, написанное на бумажном сердечке и приклеенное к окну.

Она думает о том, как все пройдет, что они скажут друг другу и – тут я не открою вам тайну – будет ли сопровождаться все это действо поцелуями. Тоже настоящими, разумеется.

Я засыпала, глядя на черное сердечко, которое Мика приклеил на стекло моего окна с обратной, уличной, стороны. «Завтра. Ты и Я», – было написано на нем неровным почерком. Из-за темноты я не могла разглядеть букв, но я точно знала, что они там есть, – я прочитала его послание еще до того, как выключила свет и легла спать.

«Ты и Я».

Звучало многообещающе.

И, повторяя эту фразу про себя перед сном, я не могла не улыбаться. Последняя мысль перед тем, как мои глаза сомкнулись, была о фонарике: а что, если взять его и посветить на стекло? Тогда можно будет снова прочесть написанное.

Но за фонариком вставать было лень, а я и так знала содержание послания. И оно заставляло меня улыбаться снова и снова.

Ты и Я. Завтра.

Так и будет.

Четверг, 4 июня 7.29

Я очнулась, еще до конца не осознавая, что проснулась не от звонка будильника, а от какого-то постороннего шума.

– Сюда! Да! Вот так! Наклоняй! – доносились с улицы мужские голоса.

Затем под окнами залаял пес. Наш пес.

«Какого черта?»

Дрисс – добродушный гигант-ньюфаундлен – практически никогда не подавал голос. Чтобы заставить его лаять, нужно сильно постараться.

Я приподнялась, потерла веки пальцами и выглянула в окно.

Несколько рабочих возились на участке через дорогу. Похоже, старуха Пельцер все-таки получила разрешение от городского совета на устройство бассейна у себя во дворе. Вот же упрямая бабка! Мы только на днях смеялись с Микой, что только умалишенной придет в голову рыть бассейн перед домом в городе, в котором даже летом средние значения температуры едва достигают восемнадцати градусов.

– Опускай! – крикнул один из рабочих, махнув рукой.

И Дрисс беспокойно заметался у ограды, наблюдая за тем, как выгружают вдоль дороги массивные поддоны с декоративным камнем.

«Кто вообще отпустил пса во двор одного, без присмотра?» – Едва в голове пронеслась эта мысль, как я по привычке перевела взгляд вправо – туда, где располагался дом Ярвиненов. И только тогда заметила, что на стекле нет черного сердечка – послания от Мики.

Наверное, унесло ветром – со здешней погодой ничему не стоит удивляться. Но сердце все равно неприятно кольнуло смутное предчувствие: будто происходило что-то нехорошее.

А потом зазвенел будильник. И это было так неожиданно, что я чуть не подпрыгнула. Потянулась за телефоном, отключила сигнал и снова посмотрела на окно. На стекле еще виднелись белесые следы от клея, который вечером держал записку.

Я перечитывала ее снова и снова перед сном – от воспоминания об этом на душе потеплело, но что-то странное во всей окружающей обстановке не давало покоя.

– Софья! – послышался мамин голос за дверью. – Да стой ты! Подожди!

Я осторожно спустила ноги с кровати и зевнула. На столе стояла ваза с желтыми тюльпанами. Откуда она здесь? Кто ее принес? Мама? Но когда?

– Со-о-фья!

И вообще, что мои мать и сестра делали дома утром в понедельник?

Мама уезжает на работу в 6.30, а Софья отправляется в школу в 7.20 на спецкурсы по подготовке к экзаменам. Обычно я просыпаюсь в полной тишине, и первым звуком, нарушающим ее, становится шум включаемого мной компьютера.

– Даю слово, сегодня никаких наркотиков, сигарет и выпивки! – издевательским тоном пропела младшая сестра. – Надеюсь, теперь ты довольна, мам?

– Как смешно.

Я бросила еще один взгляд на экран смартфона. «7.30» – никакой ошибки. «ЧЕТВЕРГ, 4 ИЮНЯ» – было написано ниже.

Четверг?..

Сегодня же понедельник. Так?

Я потрясла головой.

И в этот момент мое внимание привлек пустой блистер из-под таблеток, лежащий на тумбочке возле моей кровати. Он включал всего две ячейки, и обе были пусты. Рядом стоял наполовину пустой стакан с водой.

– Эй, ты как? – В мою комнату бесцеремонно ворвалась Софья. Она подперла плечом дверной косяк и уставилась на меня.

– С каких это пор мы с тобой разговариваем? – огрызнулась я.

Ее лицо вытянулось. Софья удивленно хмыкнула, но тут же взяла себя в руки.

– Ну что ж, – произнесла она ледяным тоном, – бог свидетель, я пыталась быть с тобой любезной, дорогуша, но тот факт, что смерть твоего возлюбленного никак не отразилась на намерении школы провести сегодня школьный бал, не оправдывает твоей агрессии. Ты можешь сколько угодно злиться на то, что его больше нет, но не нужно срывать злость на тех, кто пытается тебе помочь, ладно? Прими-ка лучше еще пару волшебных пилюль, что выписал доктор, и поспи. Или поплачь в подушку. Хотя… – Сестра оглядела меня с презрением и поморщилась. – Вряд ли такие, как ты, способны выжать из себя хотя бы пару слезинок, да?

– Что ты куришь вообще? Куриный помет? – Ошарашенно посмотрела на нее я. Затем вдохнула больше воздуха и закричала: – Ма-а-а-ам!

Вот уж кто точно должен быть в курсе, что ее шестнадцатилетняя дочь с утра вмазалась чем-то и поехала крышей.

– Мне жаль тебя, и все такое, – пожала плечами Софья. – Ты потеряла единственного друга, Анна, но уже хотя бы из-за этого можно было не быть такой сукой.

– Ма-а-ам! – нетерпеливо завопила я.

В коридоре послышались шаги.

– У нее приступ бешенства, – бросила сестра, разворачиваясь, – я умываю руки.

– Что случилось? – В комнату влетела мама. Она была в пижамных штанах, хлопковой кофточке, тапочках и явно не торопилась на работу. – Вы опять ругаетесь?

– Я ухожу. Разбирайся с ней сама, – вздохнула Софья и вышла в коридор.

– Мам, что она несет? – не выдержала я. – Какую-то чушь про смерть, пилюли какие-то, про школьный бал… – Я взмахнула рукой. – Ты посмотри на нее! Она же совсем слетела с катушек!

– Хватит вам уже ругаться.

– Я и не ругалась. Она ворвалась ко мне в спальню и начала нести этот бред!

– Пойдем позавтракаем, – примирительно улыбнулась мать. Убрала спутанные волосы за уши и подкатила к моей кровати кресло-коляску. – Кажется, ты ничего не ела с самой гибели Мики? Понимаю, как это тяжело, но доктор сказал…

– Что? – Я замотала головой. – О чем ты?

– О том, что тебе нужно питаться, чтобы не подорвать окончательно свое здоровье.

– Нет! Что ты сказала?! Гибели кого?! – У меня замерло сердце.

– Прости, родная, мне очень жаль. – Мама села и положила руку на мое плечо. – Мы все очень скорбим. Он был таким… добрым и светлым мальчиком. – На ее лице читалась усталость. – И я понимаю, что тебе сейчас очень тяжело, но мы должны как-то пережить его смерть.

Не знаю, может, слово «смерть» имеет какое-то магическое влияние, но, когда я услышала его из уст матери, у меня закружилась голова. Это точно не могло быть правдой. Это точно не могло произойти ни с кем из нас, а тем более с ним! Смерть? Гибель? Все это звучало чудовищно и должно было оказаться лишь страшным сном…

Я сильно зажмурила глаза, но, когда открыла их, мамин полный сочувствия взгляд никуда не исчез. Она продолжала смотреть на меня с жалостью и нежно гладила по плечу.

На экране мобильного по-прежнему светилось слово «четверг», а за окном лаял пес. Я хотела закричать, что в день твоего первого настоящего свидания мир не должен внезапно сходить с ума. Хотела возразить, но не смогла выдавить ни слова – просто продолжала непонимающе смотреть на мать.

1 1 апреля

До того момента, как по соседству поселился Мика Ярвинен, я не замечала (или старалась не замечать), насколько ущербна моя жизнь. Это был обычный, ничем не примечательный день, и я уж точно не могла подумать, что он изменит все.

– И сегодня побеждает… Анна! – торжественно объявил Алекс.

Все дружно засмеялись.

– Ха-ха, – злобно ответила я, подкатывая коляску к экрану компьютера. – Этот чат давно пора переименовать в чат любителей злодейского смеха.

– Тогда уж в чат мастеров злодейского смеха! – подхватил Алекс. Он тоже подкатил свое кресло ближе, и его изображение в окошке на экране стало крупнее. – Потому что за последние полгода твои вечные опоздания стали для меня отличной тренировкой, Романова. Я натренировался до мастера международного класса, и даже Доктор Зло с его эпичным «мвуахахаха» для меня больше не конкурент!

Он тут же рассмеялся – как-то по-девичьи, задыхаясь, и даже немного истерично, отчего все разразились смехом, а я чуть не расплескала принесенный с кухни чай. Нет, Доктор Зло точно бы позавидовал экспрессии, количеству переливов и палитре звуков в смехе Алекса.

– Все, прекратите! – попросила, ставя кружку на подставку.

– Нам всем нужно собраться, ребята, – призвала всех к спокойствию Женя. – Давайте посерьезнее, у меня мало времени, а за дверью обедает начальница фабрики.

И от этого стало только смешнее. Все вновь захохотали, а нервный смех Алекса лишь добавил новую порцию комичности ситуации. Мы смеялись и смеялись, и казалось, что ничто не сможет остановить нас в ближайший час.

Вообще традиция объявлять победителем того, кто опоздал к подключению, пошла с того случая, как мы четверо решили впервые встретиться офлайн. Это было полгода назад. Для встречи мы выбрали кафе, расположенное на первом этаже торгового центра, что обещало удобный вход, отсутствие ступеней, мягкие диванчики и приемлемые цены.

Ни один обычный человек не стал бы выбирать заведение по таким критериям, но мы были исключением – все четверо инвалиды. Все до одного. И даже я на тот момент.

Мы назначили встречу на двенадцать, но все пошло не по плану. Первым в кафе прибыл Матиас. Он успел вовремя исключительно благодаря тому, что был единственным из нас, у кого никогда не было проблем с опорно-двигательным аппаратом. Матиас – глухой. Ему двадцать один, он работает на горно-обогатительном комбинате, читает по губам, и у него даже есть девушка. Настоящая – это могу утверждать со стопроцентной уверенностью: я видела, как он целует ее во время одного из наших чатов.

В целом вы даже не подумаете, что с ним что-то не так, если увидите его на улице. И даже если спросите у него, который час. Парень посмотрит на часы и ответит вам, потому что глухота у Матиаса не врожденная, а приобретенная после травмы – и он все еще помнит, как нужно говорить. Возможно, его голос покажется вам странным, ведь Матиас не слышит себя, но максимум, что вы подумаете, – это то, что у парня заложен нос.

Так вот, Матиас добрался вовремя. А вот у остальных были проблемы. Жене – девятнадцать, и она хондродистрофик, то есть карлик. Девушка на несколько секунд опоздала на автобус, и тот уехал, не дожидаясь, пока она неуклюже добежит до остановки. В ожидании следующего она потратила время.

Алексу на тот момент было шестнадцать. У него врожденная миопатия, и он отчего-то решил, что уже достаточно взрослый для того, чтобы проехать одному на такси через весь город без сопровождающего.

Водитель такси, завидев его одного, без взрослых, ковыляющего к машине на костылях, сказал, что ни за что не посадит в салон слабоумного, да еще с «этими грязными палками». Так план Алекса чуть было не провалился, но, хвала небесам, второй таксист, прибывший на вызов на замену первому, оказался человеком чутким: помог сесть и даже аккуратно разместил костыли на заднем сиденье.

Так все ребята с трудом и опозданием, но добрались в тот день до кафе к половине первого. А последней прикатила я – уставшая и замерзшая. Конечно, наивно было полагать, что если живешь ближе всех к месту встречи, то доберешься до него пешком за час.

Слабым звеном в этом плане были два неучтенных мною обстоятельства: первое – я должна была преодолеть этот километр одна и на механической инвалидной коляске, второй – дороги этого города больше напоминали американские горки и не были приспособлены для передвижения инвалидов.

По сути, это была наша вторая встреча офлайн, ведь познакомились мы больше года назад в очереди на медико-социальную экспертизу. Дело в том, что по закону недостаточно просто получить инвалидность – иногда ее приходится подтверждать каждые два года до установки статуса «пожизненно», а иногда требуется проходить эту экспертизу повторно лишь для того, чтобы получить «блага» от государства, например индивидуальный план реабилитации.

Вот так мы и познакомились – в душной очереди к врачам среди десятков других инвалидов, которые пришли туда доказывать, что за два года у них чудесным образом не отросли ампутированные ноги, не восстановилось утраченное зрение или не появились волшебные способности к самоисцелению. А эта встреча в кафе стала нашей второй встречей в реале. Тогда и появилась традиция – награждать опоздавшего титулом победителя и угощать за счет всей компании. Звучит весело, правда? Даже жаль, что угощения и поощрения для победителей не распространяются на наши встречи онлайн.

– Итак, чем ты порадуешь нас, Алекс? – спросила я, отхлебывая сладкий чай из кружки.

Мне не терпелось перевести тему со своего опоздания на что-то более интересное и менее смешное. Не то чтобы я не любила злодейский смех, но череда моих опозданий на этой неделе почти ввела традицию на высмеивание моей нерасторопности.

– Да-да, давай, рассказывай! – потребовала Женя, заедая ожидание бутербродом.

Наш чат всегда начинался в полдень, к этому времени мы с Алексом успевали закончить с уроками, а Женя с Матиасом устраивались за компьютером во время обеденного перерыва. Подключение происходило автоматически, поэтому было важно оказаться возле экрана вовремя. И если бы не мое отсутствие у компьютера в первую минуту после соединения, то разговор начался бы с обсуждения сериала или книги, которыми Алекс развлекал себя ночью.

– О-о-о… – многозначительно протянул Алекс. Его лицо выглядело немного опухшим, а взъерошенные светлые волосы он повязал по верхней линии лба черной банданой. Значит, не спал почти до рассвета и встал ближе к полудню. Это могло означать только одно – парень открыл для себя новый шедевр. – Я сегодня до четырех утра смотрел «Сестру Рэтчед».

– Какую? – переспросил Матиас.

Он всегда переспрашивал, когда не разбирал, что за слово было произнесено.

– Рэт-чед, – выразительно повторил Алекс.

– Ры-чит? – нахмурился Матиас.

– Черт, сейчас напечатаю! – взмахнул руками Алекс и продублировал название в чате.

Его ответ высветился в окошечке под видео.

– А-а-а-а, – кивнул Матиас.

– Все время забываю, что ты слушаешь глазами!

– Прости.

– И ты все еще называешь себя самым нормальным из нас? – подколол Алекс.

– Виноват! – рассмеялся тот.

Матиас хоть и был самым нормальным, но по-настоящему я восхищалась именно Алексом. Он единственный из нас смог, почти не выходя из дома, жить полноценной жизнью.

Алекс читал много книг, смотрел фильмы, сериалы и даже вел блог, в котором рассказывал своим подписчикам о прочитанном и просмотренном, причем делал это на таком уровне, с таким драйвом и юмором, что невозможно было не только оторваться от его видео, но и предположить, что этот парень не может ходить и что его жизнь чем-то отличается от жизней других.

Алекс был интересным – вот что отличало его от остальных. И я имею в виду не только инвалидов, которые в принципе ограничены какими-то рамками и не всегда могут полноценно социализироваться. Я имею в виду вообще всех людей, в том числе и подростков, которые перестали интересоваться чем-то, кроме тусовок и компьютерных игр, и полностью потеряли свою индивидуальность.

Я ведь не всегда сидела в этом кресле – знаю, о чем говорю.

– Вы знали, что этот сериал снят по роману «Пролетая над гнездом кукушки?» – поднял брови Алекс.

– Каким гнездом? – прищурился Матиас.

– Эй!

– Да ладно, шучу!

И в этот самый момент посреди пустой будничной болтовни и дружеского смеха я вдруг увидела его.

2

Ребята продолжали обсуждать сериал, а мое внимание привлекла фигура за окном. Так как два окна моей комнаты выходили прямо на веранду, а следовательно, и на дорогу, то идущая по улице высокая мужская фигура не могла не заинтересовать меня.

Это был парень. Ростом не меньше метра девяносто, с дорожной сумкой на плече. Мятая рубашка в клеточку, поверх нее кожаная куртка, грубые джинсы, ботинок из-за кустов я видеть не могла, но почему-то подумала, что они должны были быть такими же грубыми и неопрятными, как и вся остальная одежда незнакомца.

Он остановился, достал смартфон и уткнулся в экран – с таким серьезным, даже раздраженным видом, с каким обычно изучают географические карты до конца неизведанных территорий. Парень будто и правда пытался сориентироваться на местности: смотрел то в телефон, то на окружающие его дома с красно-коричневыми крышами и маленькими окнами и недовольно хмурился.

А когда его взгляд скользнул по нашей лужайке и поднялся выше – к окнам первого этажа, у меня неожиданно порозовели щеки.

– Романова, ты с нами?

– Анна!

– Эй, там, на троне!

До меня не сразу дошло, что реплики обращены ко мне.

– Что? – опомнилась я.

– Кажется, ты подвисла, – рассмеялась Женя.

– Я подумал, у тебя проблемы с интернетом, – теребя колечко в ухе, сказал Алекс. – Картинка была настолько статична, что я даже испугался, когда ты моргнула!

– Подождите, – отмахнулась я, вытягивая шею.

Незнакомец потоптался возле нашей калитки и направился к дому Ярвиненов. Вероятно, сориентировался. Обычно это трудно сделать: в нашем районе нет высоток, все дома двухэтажные и похожи друг на друга, как две капли воды. К тому же номер дома указывается на табличке за оградой, и его не всегда можно сразу разглядеть из-за деревьев. Разве что почтальоны, проработавшие здесь не один год, могут с ходу разобраться, где и чей дом.

– Что там? Старушка Пельцер опять разгуливает по кухне голышом? – не унимался Алекс.

– Нет.

Мне пришлось отъехать от стола и направиться ко второму окну.

– Ань, ты куда? – донеслось до меня.

– Сейчас! – отозвалась я, активно вращая колеса коляски руками.

Но все равно опоздала. Когда я затормозила у окна, парня с этой точки уже не было видно.

Он зашел во двор к соседям или прошел дальше?

– Анна! – продолжали вопить ребята. – Ну, ты где? Разверни хоть экран, мы тоже посмотрим!

Я обернулась к компьютеру. Они не могли меня видеть. Выглянула во двор – никого постороннего. Любопытство превысило осторожность, и впервые за долгое время я позволила себе рискнуть: приподнялась в кресле и посмотрела через стекло. И все же этого было недостаточно, незнакомца мне увидеть не удалось. Тогда я встала и почти прислонилась к окну.

Парень стоял у двери дома Ярвиненов и яростно вдавливал пальцем кнопку звонка.

Я села.

– Анна! – звали меня ребята, придумывая все новые и новые версии причин моего исчезновения. – Я знаю, знаю: ее украли инопланетяне! Нет, нет, во всем виноват несвежий козий сыр! Анна, ну, ты где? Вернись, мы все тебе простим!

Я поднялась и еще раз посмотрела в окно. Парень, отчаявшись дождаться ответа, бросил сумку на крыльцо и привалился к двери.

Я опустилась обратно в коляску и подкатила к компьютеру.

– С возвращением! – махнул мне рукой Матиас.

– Живая, – усмехнулась Женя, запивая кофе свой обед.

– Так что это было? – уставился на меня Алекс.

Он упер локоть в стопку книг. «Общество мертвых поэтов», лежавшая сверху, заскользила и съехала.

– Ой, – дернувшись, пробормотал Алекс и вернул ее на место.

– Так, какой-то парень, – сказала я, натягивая рукава кофты на пальцы. – Чужак.

– Где? На улице?

– Чудак? – переспросил Матиас.

Я не могла не улыбнуться.

– Чужак. В смысле, чужой, не местный.

– С чего ты решила?

Я пожала плечами.

– Наверняка сослали сюда для работы на комбинате, – предположил Алекс.

– Да, сюда добровольно люди не приезжают, – поглаживая свои плечи, будто замерзла, произнесла Женя.

– Нет, он слишком юн для специалиста завода или какого-нибудь рабочего. Совсем мальчишка. Наверное, приехал к кому-то в гости, – заключила я.

Я и сама не знала, почему решила, что он не местный. И дело даже не в кожаной куртке, которую вряд ли бы отважился надеть кто-то из городских в начале апреля, и не в одежде или внешности – город и так наводнен людьми разных национальностей. Я просто нутром почувствовала, что ему тут не по себе. Наверное, у меня было такое же лицо, когда я приехала сюда осенью позапрошлого года.

Сампо – потрясающее место, но привыкаешь к нему не сразу.

– Так о чем мы говорили? – опомнилась Женя, бросая взгляд на часы.

– О сериале, – напомнил Матиас.

– Да, – продолжая загадочно смотреть на меня, кивнул Алекс.

Он словно понял, что я задумалась о чем-то серьезном.

Но это не так. Я просто думала о том, что хочу снова подъехать к окну, встать и посмотреть, не ушел ли тот парень… 3

Наверное, нужно сделать отступление и объяснить, что происходит, но очень трудно произносить вслух то, в чем боишься признаться даже самой себе.

Да, вы все правильно поняли. С моим опорно-двигательным аппаратом все не настолько плачевно, насколько представляют окружающие. И да, я скрываю от всех, что могу ходить. Такие дела.

Но на самом деле ситуация не так отвратительна, как может показаться… По крайней мере, мне очень хочется на это надеяться.

Всякий раз, как я вспоминаю ту аварию, у меня звенит в ушах. И я все еще слышу глухие звуки ударов и противный скрежет металла. Сначала мне в лицо летит стекло, а затем я лечу уже сквозь него – прямо в колючую влагу морозного вечера. И ударяюсь о землю. Бам. Или о дерево. Это неважно, потому что этого я уже не вижу – зажмуриваюсь что есть сил, а дальше… пустота.

Все, что я помню после удара, это ощущение придавленности – на меня будто бетонную плиту швырнули с размаху. А еще крики мамы: «Помогите! Здесь моя дочь, помогите ей!» И все это как сквозь вату. Все как будто не со мной.

Очнулась я уже в больнице.

«Слава богу!» – прошептала мама, обнаружив, что я пришла в сознание. Но скоро стало понятно, что она поспешила с вознесением славы Всевышнему – очнулась я не вся, а только верхняя часть моего тела. Нижняя оказалась парализована.

Позже были различные обследования, консилиумы, бесконечные консультации. Никто из врачей не спешил обнадежить маму, что в скором времени я непременно встану на ноги. Они давали очень неоднозначные прогнозы: обычно этот термин используют, когда вероятность выздоровления не более одного процента из ста.

Шанс на улучшение состояния у меня был призрачный, но все же. «Молодой организм творит чудеса», – неуверенно сказал какой-то седой доктор, глядя на снимки. И мать с радостью вцепилась в этот клочок надежды.

Препараты, массаж, физиотерапия – она терзала меня ими несколько месяцев, пока я не сказала, что устала и хочу сделать перерыв. Мама по-настоящему страдала и переживала, а я словно застыла. Как и мои ноги. Я могла часами сидеть на постели и разглядывать их.

Обычно для человека сгибание, разгибание ног и сжатие пальцев – процесс естественный: захотел – сжал, захотел – разогнул ногу. Сигналы от мозга к нервным окончаниям и мышцам доносятся молниеносно.

В моем же случае мозг был совершенно бессилен. Я приказывала ногам слушаться, но они продолжали лежать издевательски неподвижно. Словно чужие. Я вкладывала все силы в то, чтобы заставить пошевелиться хотя бы палец, но все было тщетно, и раз за разом я падала на подушки, задыхаясь от слез. Мне словно пришили чужие конечности, которые отказывались принимать нового хозяина, и это сводило с ума.

А потом я вдруг поняла, что если чувствительность вернется, если я вновь обрету возможность ходить, то больше не смогу заниматься дома и мне придется вернуться в школу. И в этот момент все внутри похолодело от ужаса. Если вы все еще думаете, что ничто в целом мире не может настолько напугать человека, что он примет инвалидность как благо, то вы ошибаетесь.

Я не просто смирилась с новым положением дел. В тот момент я наконец почувствовала себя в безопасности.

Лишиться возможности общаться со сверстниками, вести полноценную жизнь, быть вынужденной обучаться дистанционно – все это теперь воспринималось мной как удивительное везение.

И именно поэтому, когда спустя год после аварии я почувствовала, что чувствительность возвращается, я не поспешила делиться этой новостью. Я решила выждать. Взяла паузу. Хотя бы до окончания школы.

Да, я прекрасно понимала, что не только обрадую мать известием об излечении, но и значительно облегчу ей жизнь, но оправдывала себя тем, что мне нужно время. Еще немного времени, пока страх не уйдет.

К тому моменту, когда я впервые смогла пошевелить пальцем, весь мой быт уже был подчинен недугу. Я привыкла. И привыкли все окружающие. Да, у меня по-прежнему не получалось взять печенье с верхней полки, но в остальном я уже не ощущала себя какой-то беспредельно ущербной и в целом справлялась с любыми домашними заботами.

Это было утро. Я откинула одеяло, собралась опустить безжизненные ноги на пол и вдруг поняла, что могу шевелить пальцами. Почему-то только средним, безымянным и мизинцем, большой и указательный никак не слушались. Целый день я обдумывала, не поделиться ли новостью с родными, но решила, что не буду торопиться. В итоге не сказала никому.

Через несколько дней я уже могла шевелить всеми пальцами. Посвятив пару часов в день занятиям, уже через неделю я достигла новых успехов – стало получаться двигать ступнями. Еще через неделю я встала на ноги. Рухнула, так как они отвыкли от веса тела, затем поднялась и попробовала встать еще.

А через месяц я уже могла свободно передвигаться по дому, но делала это очень осторожно. Вернее, даже не делала, потому что тут же ввела для себя новые правила: если никто пока не должен знать о том, что я хожу, то рисковать нельзя. Быть пойманной на месте преступления – гораздо хуже, чем лукавить о своем состоянии. Так я решила и далее следовала только им.

Позже к этому списку правил добавились:

«Если ты не рассказываешь никому, то никому вообще».

Это касалось и матери, и приятелей-инвалидов, и сестры, но с ней проще, так как мы и прежде не особо общались. Вставала на ноги я только в присутствии собаки, и то очень редко и ненадолго.

«Если есть вероятность, что тебя кто-то может увидеть, то это обязательно случится. Не рискуй».

Я никогда не вставала на ноги, не убедившись, что двери заперты и дома никого нет. Я никогда не вставала на ноги возле окна, чтобы никто не мог увидеть меня с улицы. Я никогда не вставала на ноги без крайней необходимости, во многом еще и потому, что:

«От ходьбы появляются мозоли и сохнут пятки».

Есть большая разница между девственно-чистыми ступнями того, кто редко пользуется ногами, и даже не ярко выраженными потертостями и натоптышами у тех, кто регулярно ходит. И никакой уход тут не спасет. Натренированный взгляд врача сразу отметит этот факт.

Поэтому:

«Ходить как можно меньше. Лучше не ходить».

И:

«Звук шагов и даже случайно скрипнувшая половица могут выдать тебя».

До новой комиссии было как минимум полгода, и у меня еще оставалось достаточно времени, чтобы решить, как лучше поступить.

Я только недавно читала про какого-то шведа по фамилии Гуднассон, который пятьдесят лет успешно водил за нос всех медиков и только перед смертью решил открыться и рассказал, что все это время мастерски имитировал инвалидность.

Он объяснял свое решение тем, что после тяжелой болезни, утратив способность к передвижению, он, естественно, почувствовал себя несостоявшимся. А когда здоровье к нему вернулось, мужчина решил не спешить делиться этой новостью со всем миром.

Как оказалось, его вполне устраивала жизнь калеки: привилегии, пособие, помощь соцработников. Живешь, отдыхаешь, не нужно ничего добиваться и доказывать кому-то свою состоятельность.

«Мои сверстники в тридцать уже добились того, что мне и не снилось, – говорил он, – как вы знаете, к мужчинам требования в обществе завышены. И тут я понял, что если останусь инвалидом, то и спроса с меня не будет никакого. Я не состоялся, потому что так сложились обстоятельства. И никто больше не ждал от меня чего-то сверхъестественного. Никаких карьерных высот, завоеваний и титулов. А необходимый минимум для жизни я получал от государства, и меня это устраивало».

Вы спросите, как ему удавалось водить за нос всех ученых мужей? Гуднассон объяснял это просто: «Все дело в мышечном тонусе. Периферический паралич характеризуется его снижением, а спастический – повышением. Я уже знал, как это бывает и как следует себя вести на осмотре, и что изображать.

К тому же – и это, пожалуй, самое главное – если до тебя никому нет дела, то никому и нет дела. Пока деятельность экспертных комиссий нацелена на то, чтобы вычленять из списков больных детей, стремительно теряющих силы в связи с прогрессирующими заболеваниями, и лишать помощи взрослых, которые получили травмы на производстве, никто не обратит внимание на колясочников. Мы для них лишь звено длинной конвейерной ленты. Главное – вовремя получить пожизненную инвалидность, далее все намного проще».

Конечно, я не Гуднассон, и от одной мысли о том, что, возможно, мне придется обманывать врачей, у меня замирало сердце. Но одно я знала точно: сейчас я не могу встать. И не могу рассказать о том, почему поступаю так. Просто потому, что никто не поймет. Никто.

4

Матиас с Женей первыми покинули чат.

– Чем займешься? – поинтересовался Алекс перед тем, как отключиться.

– Наверное, почитаю книгу, – соврала я.

Мои мысли все еще крутились вокруг чужака.

– Книгого-о-олик! – закатил глаза друг.

– Да ты читаешь в десять раз больше меня! – возмутилась я. – И еще ты сериалоголик! И мне далеко до твоих результатов.

– Хорошо, сегодня заброшу все дела и выйду на пробежку, – съязвил он. – Как думаешь, моим бледным ляжкам пойдут короткие шортики?

Шутить на тему инвалидности – наше хобби. Если бы в данном виде спорта проводились соревнования, Алекс получил бы награду в номинации «Тридцать три различных способа постебаться над своей миопатией».

– Тогда надень свои шипованные найки, – улыбнулась я, – думаю, сегодня на дороге скользко.

Вот и весь наш удел: догадываться о том, какая погода за окном. Хотя, если быть точными, – удел Алекса, я-то находилась в заточении добровольно, но об этом не обязательно было кому-то знать.

– Непременно! – Друг послал мне воздушный поцелуй. – На всякий случай захвачу и свои лыжные палки.

– Счастливо!

– Буду на связи!

– Рональду привет! – бросила я на прощание.

– Поцелую его от тебя!

Во избежание недоразумений стоит пояснить: Ронни – пушистая, как облачко, белоснежная морская свинка, которую родители подарили ему на Новый год. Чтобы вы понимали: врач рекомендовал им для реабилитации сына, который часы напролет проводит за компьютером из-за ведения блога, завести домашнего питомца. Так как собаку нужно выгуливать, а они целый день на работе, то морская свинка показалась им отличным выходом из положения.

Примерно тем же руководствовалась и моя мать, когда притащила в дом черного как ночь и мохнатого до безобразия щенка ньюфаундленда. Так у меня появился Дрисс. Вот только с выгулом, как вы понимаете, у нас проблемы.

Связь прервалась, и я услышала, как хлопнула входная дверь. Значит, Софья вернулась из школы.

Обычно я вижу, как она проходит через калитку, но сегодня сестра промчалась так молниеносно, что я даже не заметила ее появления. А посмотрев в окно, увидела гуляющего меж невысоких кустов зимостойкого дерена черного пса – это она выпустила его на улицу одного.

Послышались торопливые шаги по лестнице, затем тишину разорвал грохот музыки.

«Опять врубила свой зубодробительный рок на полную катушку!»

Выкатившись в коридор, я застыла у подножия лестницы.

– Эй! – крикнула я.

Попытки перекричать музыку были тщетными.

– Эй! Вырубай уже свое дерьмо! – проорала я, едва не охрипнув.

Я была так зла на нее, что даже не назвала по имени. Слишком много чести для такой занозы, как моя сестра.

– Хва-тит!

Но музыка лишь заиграла громче.

Значит, Софья слышала меня и издевалась специально. Еще бы – я ведь не могла подняться и достать до нее.

– Ты оставила пса одного на улице! – крикнула я, постучав по перилам лестницы.

Вот же дрянь!

Накинув на плечи найденную в коридоре куртку, я выкатила на веранду.

Разумеется, это стоило мне определенных усилий, потому что пришлось изловчиться и переехать через порог. Чтобы вы знали: когда люди строят дома, они не думают о том, что кто-то из тех, кто будет в них проживать, однажды станет инвалидом. Не проектируют двери шириной в метр – хватит и восьмидесяти сантиметров, а в уборную и того меньше – шестидесяти, не строят пандусы у входа и не делают пониже подоконники, чтобы удобнее было смотреть в окно.

Вообще, если подумать, даже при наличии таких проектов, как «Доступная среда», наша действительность все еще мало приспособлена для проживания в ней людей с ограниченными возможностями, сколько бы ни говорили об обратном с экранов телевизоров. Только сев однажды в инвалидное кресло и проехав на нем по городу, можно понять, что этот мир заточен лишь под здоровых, сильных и вот таких же наглых, как моя сестра, людей.

– Эй, Дрисс! – позвала я, останавливаясь у перил на веранде.

Дальше спуститься без посторонней помощи у меня бы не получилось, но пес, завидев меня, должен был принять тот факт, что за ним приглядывают, – я отчаянно надеялась на это.

Вряд ли мохнатого остановило бы мое присутствие, заметь он кошку во дворе у соседей, но в любом случае прогулка под присмотром одного из хозяев лучше, чем бесконтрольный выгул на территории, чисто символически ограниченной от соседских участков редким кустарником и невысокой оградой, которую пес при желании мог перепрыгнуть в два счета.

– Уф, – Дрисс издал не лай, а скорее низкий и довольный утробный звук и бросился ко мне.

Даже щенком он выглядел великаном с медвежьими лапами и огромной головой, а уж теперь надвигающаяся на меня большая черная тень вызывала волнение.

– Хороший мой, – рассмеялась я, пытаясь его погладить.

Но Дрисс не рассчитал скорость и врезался в мои колени, да с такой силой, что коляска отъехала аж на полметра.

– Здоровяк! – Я попыталась сдержать вторую попытку забодать меня.

Сделав два круга вокруг коляски и лизнув меня в руку, пес поспешил назад на едва покрывшуюся мелкой травкой лужайку. Он всегда делал так, когда боялся, что его позовут домой. А когда его звали, Дрисс всегда задумчиво глядел вдаль, будто не слышит, или наоборот – делал жалобные глаза, чтобы ему позволили погулять еще немного.

Сегодня я была не против подождать его. Да и ничего страшного, ведь на улице на удивление тепло, светит солнце, на мне мамина старая куртка, а на ногах теплые носки. Я прищурилась, позволяя солнечным лучам растечься по моему лицу, слегка расслабилась и в этот самый момент услышала недовольное:

– Эй! Не трогай! Иди отсюда! Пошел, пошел!

5

Открыв глаза, я застала своего пса атакующим высаженные вдоль разделительной линии между участками кусты дерена. А приглядевшись, вдруг обнаружила, что объектом его поползновения был не куст, а тот, кто в ужасе шарахнулся от этих кустов, – тот самый парень, чье появление на нашей улице так заинтересовало меня.

– Дрисс! – крикнула я, призывая пса к спокойствию.

Но гигант уже перешагнул невысокую сорокасантиметровую оградку между участками и застыл перед незнакомцем, виляя хвостом.

– Убери его! – в ужасе взмолился парень, пятясь назад.

– Дрисс! Иди сюда! – громче позвала я, выпрямляясь.

Судя по тому, что я видела, пес хотел лишь поиграть с ним. Наклонился вперед, оперся на передние лапы, склонил вниз голову и издал низкий звук, больше похожий на «Ну-у», чем на полноценный лай.

– Убери! – повторил, втягивая голову в плечи, незнакомец.

Я разволновалась, не зная, как мне лучше поступить.

Конечно, ньюфаундленды – одна из самых добрых пород собак. Практически невозможно заставить их лаять или проявлять агрессию. Они абсолютно бесполезны как защитники территории, но разве мог об этом знать чужак? Я была уверена, что, увидев огромного, как теленок, черного пса, устрашающего вида которому добавляла длинная, блестящая шерсть, он запаниковал – так отреагировал бы каждый.

И, конечно, парень не думал о том, чтобы посмотреть в наивные и чистые собачьи глаза, – ему было не до этого, он спасал свою жизнь от внезапно нагрянувшего на чужую территорию хищника.

– Убери свою собаку, я сказал! – прогремел его голос.

– Гав! – ответил Дрисс.

Ему явно нравилась эта игра.

– Я не могу! – отозвалась я, разведя руками.

Фигура парня заметалась перед домом Ярвиненов, и Дрисс старался не отставать. Эти рывки показались ему невероятно забавной игрой в догонялки: куда чужак, туда и он.

– Что значит «не могу»?! – теряя самообладание, проревел парень. – Это твой зверь? Так убери его от меня!

– Я не могу… – растерялась я.

– Пошел отсюда, уходи, уходи! – Он замахал руками.

А вот это он зря.

Теперь Дрисс так увлекся, что не послушался бы и маму.

В доме громыхала музыка, и я, оглядевшись по сторонам, вдруг осознала, что никак не могу помочь незнакомцу. Если он в конечном итоге умрет от разрыва сердца, виноватой буду я.

– Он добрый, он просто хочет поиграть! – крикнула я. – Дай ему обнюхать себя.

– Откуда мне знать, что он меня не съест? – Вжался в стену парень. – Подойди и убери его от меня!

Дрисс с размаху ткнулся объемным лбом в его коленку, и чужак зажмурился. Мне было ужасно стыдно за поведение невоспитанного питомца, но я ничего не могла поделать.

– Фу, Дрисс, фу, прекрати!

– Почему бы тебе просто не увести его отсюда? – прорычал незнакомец, тяжело дыша, пока собака его обнюхивала.

– Я не могу, – ответила я, выезжая к ступеням, чтобы собеседник мог видеть меня полностью. – Я… не хожу.

– О-о… – многозначительно протянул он.

Дрисс к этому моменту уже закончил обнюхивание и сел, ожидая от нового приятеля сигнала к продолжению игры.

– Ты ему нравишься, – смущенно заметила я.

Иначе зачем псу перепрыгивать через ограду и знакомиться с ним таким варварским способом? Однажды зимой он точно так же познакомился и с хозяином этого дома – Отсо Ярвиненом.

– Что-то я сомневаюсь… – уже спокойнее, но все равно с опаской произнес незнакомец.

– Точно понравился, – кивнула я. – Смотри, он виляет хвостом.

– Вот этим бревном? – Парень скептически оглядел здоровенного ньюфаундленда.

Я не могла не рассмеяться.

– Он только кажется большим, а на деле ребенок. Ну же, погладь его, не бойся.

– Погладить? – Незнакомец сдул прядь каштановых волос, упавшую ему на лицо. – Это разумно, если хочешь остаться без руки. А мне мои еще пригодятся.

Он взмахнул руками, и пес опять радостно двинулся к нему.

– Хэй, дружище! – Парень поднял руки выше, показывая, что не опасен. – Видишь, я не собираюсь на тебя нападать!

Он аккуратно убрал выбившуюся прядь за ухо и улыбнулся.

Сквозь меня будто пропустили электричество. Не знаю, что подействовало сильнее – озорная мальчишеская улыбка или то, как красиво рассыпались его волосы от неуверенного движения головы, но мне вдруг стало тяжелее дышать.

Прическа у незнакомца и правда была очень необычной и стильной: слегка вьющиеся темно-каштановые волосы уложены на косой пробор, лежат небрежно и достают примерно до линии подбородка. Подобная прическа уж точно шла не каждому мужчине, а на нем – смотрелась потрясающе. Пожалуй, я не видела ничего идеальнее, чем эта показная небрежность во всем его внешнем виде.

Парень был странным, он совершенно не вписывался ни в окружающий пейзаж, ни в размеренный и сдержанный стиль жителей города и оттого казался мне особенно притягательным. Или, может, я просто слишком засиделась дома?

– Можно? – спросил он, протискиваясь между редкими ветвями дерена и занося ногу над невысоким металлическим ограждением. – Я же должен как-то вернуть тебе пса?

– Конечно, спасибо, – кивнула я, нервно заламывая пальцы.

Парень все еще опасался внезапного нападения собаки, поэтому держал руки прижатыми к груди и постоянно оглядывался. Он перешагнул через разделяющий участки железный заборчик, и лохматый черноглазый увалень Дрисс перепрыгнул его следом за ним.

– Ну, вот, – сказал незнакомец, подходя ближе. – Можешь забирать.

По мере его приближения на меня накатывало чувство, будто я выхожу из прохладной речной воды на палящее солнце, но зато теперь появилась возможность разглядеть его в деталях.

Высокий, в меру худощавый, с широкой улыбкой на лице. Такие, как он, в здешней суровой действительности почти не встречались, поэтому парень смотрелся чуть ли не инопланетянином. «У него даже глаза улыбаются», – подумала я, и это открытие меня поразило. Алекс непременно бы присвистнул, а у меня хватило ума лишь на то, чтобы продолжать пялиться на карие глаза незнакомца, на его торчащие во все стороны темные кудри и нелепо моргать.

– Как зовут? – не дав мне перевести дыхание, поинтересовался он.

Пес сел у него в ногах.

– Дрисс, – ответила я, глядя на него снизу вверх.

И прикусила язык.

– Ага. А тебя? – смутил меня еще сильнее парень.

– Анна, – едва слышно произнесла я.

– А меня Мика, – сказал он.

И, немного поколебавшись, все же протянул мне руку.

6

Его ладонь оказалась прохладной и твердой. Наверное, я слишком засмотрелась на нее, потому что парень кашлянул. Пришлось расцепить пальцы и убрать руку.

– А я подумала, что ты не местный, – краснея, произнесла я.

Северные имена для обитателей здешних мест не были чем-то удивительным. Смешение двух культур в Сампо ощущалось не только в именах жителей, названиях улиц, предприятий, но и в архитектуре зданий, общечеловеческих ценностях, манере общения и в поистине европейском отношении к жизни.

– А я и есть, – кивнул он. – Родился здесь и жил до пяти лет, а потом уехал.

– Вот как… Тогда ты больше местный, чем я. Мы приехали сюда всего полтора года назад.

– Твой пес часто убегает к соседям? – Мика все-таки осмелился и потрепал его по загривку.

Мне стало неловко.

– Мы стараемся следить за тем, чтобы этого не произошло. А ты приехал к Отсо Ярвинену?

– Да. – Парень нервно взлохматил волосы. – Только я забыл про разницу во времени, поэтому меня не встретили.

– Если хочешь, пос… – Слова застыли у меня на языке потому, что я увидела подъезжающий к дому соседей автомобиль. – А вот и Отсо.

И от меня не укрылся тот факт, что парень, бросив взгляд через плечо, мгновенно помрачнел.

– Значит, мне пора, – отрывисто бросил он. – Тебе помочь завести домой пса?

– Да, спасибо, – кивнула я. – Сомневаюсь, что он отстанет от тебя добровольно.

Развернула коляску и дернула дверь.

– Иди, приятель. – Мика проводил его до входа.

Пес вошел в дом, но очень неохотно. И тут же сел в прихожей, нацепив на морду самое обиженное и тоскливое выражение из всех, какие имелись в его арсенале.

– Похоже, он расстроился, – заключил парень.

– Ему бы только гулять, – подтвердила я.

– Ладно, я пойду, – обернулся ко мне Мика.

Его лицо выражало грусть от чего-то столь же неотвратимого, как лишение свободы для Дрисса.

Он спустился по ступеням и побрел по дорожке к калитке.

Я открыла дверь шире и не без усилий «перепрыгнула» на коляске через порог. Затем развернулась и потянулась за дверью, когда заметила, что Мика обернулся.

– Приятно было познакомиться, Анна! – махнул он.

– И мне, – отозвалась я.

Сердце подпрыгнуло от волнения.

Прежде чем закрыть дверь, я проследила взглядом за тем, как парень завернул на соседский участок. Вышедший из машины Отсо Ярвинен, очевидно, был рад его видеть: замешкался, вытер руки о джинсы, а затем распахнул для Мики объятия. Но тот не спешил обнимать соседа. Он протянул ему руку, и они поздоровались вежливым рукопожатием, а затем, подобрав с крыльца сумку, вошли в дом.

– А, ты уже его пустила, – послышался голос сестры.

Пес среагировал и бросился к ней. Может, она и не хотела спускаться на первый этаж, но из-за Дрисса вынуждена была сделать это.

– Он убежал к соседям, – глядя на нее с укором, бросила я. – Неужели трудно было присмотреть за ним? Это всего пять минут твоего времени.

– Но ведь вернулся же, так? – усмехнулась Софья.

Я оглядела ее прикид. Черные рваные колготки, кожаная юбка, растянутая широкая черная футболка с потертым золотистым принтом, массивные кольца на пальцах, металлические браслеты, гнездо спутанных волос вместо прически. Образ завершали мертвецки-синие губы и густо подведенные черным глаза.

– Ты себя в зеркало видела? – не удержалась я, скидывая с себя мамину куртку. – В таком виде ведьмы на шабаш ходят. Надеюсь, ты не одеваешься так в школу?

Конечно, одевается. Мама уже давно не пытается с этим бороться.

– Завидуй молча, – хмыкнула она.

Села на корточки и погладила пса.

Я положила куртку на столик, объехала сестру и направилась в свою комнату. И уже перед тем, как закрыть дверь, рявкнула:

– И кто только станет терпеть тебя…

– А я, как ни погляжу, у тебя тоже просто до хрена друзей, да, Анна? – ядовито рассмеялась Софья.

Я хлопнула дверью и сжала пальцы в кулаки. Не хотелось это признавать, но она права. Никто из тех, с кем я общалась в школе, даже не навестил меня после аварии.

– А ты рассказывала своим приятелям-инвалидам о своем прошлом? – пропела она.

– Да пошла ты! – крикнула я.

Из-за двери раздался жуткий смех.

«Стерва! Дрянь! Ведьма!»

Мне хотелось, чтобы она заткнулась. Чтобы перестала смеяться.

Я закрыла уши ладонями и зажмурилась.

Было почти так же больно, как когда меня толкали сбившиеся в стаю девчонки в школьном туалете. Я не хотела вспоминать, но снова и снова слышала свой жалобный голос и чувствовала, как горят ладони от ударов по двери. Я кричала, задыхалась и молила, но мне никто не открывал. 7

Через два дня, покончив с уроками и отослав их на проверку учителю, я включила музыку, прилегла на кровать и уставилась в потолок. Новый трек Сэма Смита наполнил комнату всеми оттенками душевных терзаний. С тех пор как инвалидное кресло стало частью меня, моя жизнь кардинально изменилась. И дело касалось не только ежедневных занятий, трудностей в быту или круга общения, одним из основных лишений стал переезд на первый этаж в бывшую мамину спальню.

Из моей спальни, которую теперь занимала сестра, я могла видеть огни города, гармонично вплетенного в лес. Мы много переезжали за последние десять лет, и потому меня трудно было чем-то удивить, но Сампо с первых минут показался мне магическим местом.

Нигде раньше я не видела, чтобы город вырос и расцвел прямо посреди дикой природы: для него не выбирали какой-то пустырь и почти не вырубали лес. Его как будто встроили в лесной массив, и даже в самом центре Сампо кое-где еще возвышались вековые сосны, образовывая целые зеленые островки и парки.

Да, я была добровольной узницей тюрьмы своей лжи.

Я постоянно уговаривала себя, что все происходящее оправданно и не тяготит меня. Но вспоминая те вечера, когда я садилась на широкий подоконник, надевала наушники и слушала любимую музыку, любуясь из окна величественными видами природы и мирно сосуществующими с ней творениями человеческих рук… В эти моменты у меня нестерпимо щемило сердце.

Когда песня кончилась, я взглянула на часы.

У меня было около двадцати минут для того, чтобы приготовить себе чай и вернуться к компьютеру. Сегодня я не собиралась опаздывать. Пусть назначают победителем кого-то другого.

Я села в кресло и поехала на кухню.

Но там меня ожидал неприятный сюрприз: сахарница почему-то оказалась на верхней полке гарнитура. Мне не нужно было напрягать мозги, чтобы догадаться, чьих рук это дело. Если у Софьи появлялась возможность сделать мне какую-нибудь гадость, она ее делала.

Размышляя о том, так ли уж сильно мне хочется сладкого чая, я сжевала целый бутерброд с арахисовой пастой.

«Обойдусь без чая», – решила я.

И в этот момент услышала стук в дверь.

Пес засуетился, стал радостно поскуливать, забегал по коридору.

«Кого это принесло?»

Я отряхнула руки от хлебных крошек, торопливо облизнула губы и отправилась открывать. Глупо было бы отрицать, что я не думала о Мике ни разу за эти два дня, – еще как думала, особенно из-за того, что все это время его не было видно возле соседского дома. Так или иначе его появление на пороге моего жилища оказалось неожиданным.

– О… – выдохнула я, обнаружив его за дверью.

– Я настолько хорош собой, что ты потеряла дар речи? – улыбнулся парень, глядя на меня сверху вниз.

Дрисс, отпихнув меня, бросился к нему. Я едва удержалась «в седле», но была благодарна псу за то, что он прервал неловкую паузу, возникшую в тот момент, когда я поняла, что от волнения не могу связать и двух слов.

– Привет-привет, злодей! – погладил его по голове Мика.

И тогда пес, окончательно обнаглев, решил встать на задние лапы и выразить свое почтение гостю мощным толчком в грудь.

– Эй, полегче! – рассмеялся парень, подхватывая его за лапы.

Надо признать, вблизи Мика оказался еще привлекательнее: длинные ресницы, густые брови, лукавые морщинки в уголках глаз. К тому же под его расстегнутой курткой обнаружилась черная футболка с надписью: «Друзья не лгут», а это была фраза из моего любимого сериала «Очень странные дела», поэтому парень немедленно получил сто очков, что приблизило его по шкале симпатии от «Ничего себе, какой» к «Боже, за что ты так со мной?».

– Кстати, почему Дрисс? – вдруг спросил он, переводя взгляд на меня.

– Это ирония. – Парень сузил темные глаза до узких щелочек, поэтому мне пришлось пояснить: – Мама решила, что для успешной реабилитации мне необходим питомец. Когда она притащила в дом большого черного пса, я вспомнила французский фильм «Неприкасаемые»[1], помнишь такой? Ну, тот, где парализованному аристократу Филиппу в помощники наняли здоровенного темнокожего верзилу Дрисса, бывшего преступника. Вот мы с моим Дриссом копия этой парочки.

– Забавно, – продолжая трепать собаку за загривок, улыбнулся Мика.

Я пожала плечами.

Мы смотрели друг на друга, и молчание опасно затягивалось.

– Отец сказал, что в этом городе много милых и общительных людей, – наконец нарушил его парень. – Ты довольно мила, но совсем не общительна. Я так и знал, что он врет.

– Прости, – улыбнулась я. – Просто ты так и не сказал, зачем пришел.

– Ой. – Мика виновато тряхнул головой. – Точно. Прости! – Он поправил волосы и спрятал руки в карманы, затем тут же их вытащил. – Дело в том, что я тут никого, кроме тебя, не знаю. К тому же отец сказал, что ты дружила с моей сестрой.

– Сестрой?

– С Оливией.

Я открыла рот, безуспешно пытаясь подавить растущую внутри бурю.

– Э… Отсо Ярвинен – твой отец?!

– К сожалению, да, – нахмурил брови Мика.

– Я не знала, что у него есть сын…

– Мы практически не общались. – Он пожал плечами.

Судя по тому, как заходили желваки на лице парня, эта тема была не самой приятной для него.

– Вот как… И… – Я растерялась. – Ты приехал его навестить?

Потеряв интерес к гостю, Дрисс выбежал во двор. Мы остались на пороге моего дома вдвоем.

– Да, – кивнул Мика. – Я поживу тут. Эм… некоторое время.

– Ух ты, – выдохнула я.

– Что?

– Просто Оливия никогда не говорила, что у нее есть брат.

– У нас с ней… разные матери. Так бывает.

– Ясно… – мой голос прозвучал надтреснуто и неестественно.

– Я подумал, вдруг ты согласишься прогуляться со мной до кладбища? – осторожно спросил парень. – Покажешь ее могилу…

– До кладбища?!

– Это ни черта не романтично, знаю. Но отца я попросить не могу. Мы с ним… – Мика склонил голову набок и прищурился. – Еще не нашли общий язык, скажем так.

– Ух. Я не знаю, – пробормотала я, чувствуя, как леденеют руки.

– Хочешь, возьмем с собой пса? – Парень кивнул на возникшего на пороге Дрисса.

Тот остановился, высунул толстый розовый язык и, часто дыша, уставился на нас. Его черные глаза блеснули жаждой приключений.

– До кладбища тут недалеко, но дорога ужасная, – вынуждена была расстроить я их обоих. – Тебе придется помогать мне с коляской, и это будет непросто. А если ты потащишь с собой на поводке еще и пса весом с полцентнера, то наш поход быстро превратится в квест на выживание.

– Хорошо, оставим его дома. – Мика потер ладони друг о друга. – Так ты согласна?

Его обаяние не оставляло мне ни единого шанса. Над головой Мики ослепительным красным вспыхивали предупредительные огни: «Не делай этого, держись от него подальше!» – но я не могла заставить себя сказать ему «нет».

Или не хотела.

– Согласна, – сдалась я. – Только мне нужно одеться.

– Без проблем! – радостно выпалил Мика. – Я пока побуду здесь, покидаю фрисби своему новому другу.

Дрисс, правильно растолковав его слова, тут же ринулся во двор искать позабытый под кустом летающий диск. Парень махнул мне рукой и спустился по ступеням.

– Я быстро, – пообещала я.

Закрыла дверь и уставилась на трясущиеся ладони.

«Он ее брат. Он. Ее. Брат…»

Одна часть меня радовалась, что я проведу время с симпатичным парнем, другая – тряслась в ужасе от того, что ожившие призраки прошлого грозились прийти за мной и сожрать заживо.

– О-о-о! – раздалось из динамиков, когда я подкатила к компьютеру. – Вот и опоздунья вернулась! – Ребята дружно рассмеялись. – Что на этот раз?

– Некогда объяснять. – Я сложила ладони лодочкой. – Мне нужно бежать, простите! Меня пригласили на прогулку.

– И ты согласилась? – усмехнулся Алекс. – Добровольно выйти на улицу?

– Да.

– Если тебя взяли в заложники, просто моргни, Анна!

– До связи!

Я послала им воздушный поцелуй и отключилась. Прежде чем окно с чатом свернулось, на нем отразилось несколько недоумевающих лиц.

8

Перед тем как покинуть дом, я придирчиво оглядела себя в зеркале. Каштаново-медные волосы торчали из-под шапки тонкими крысиными хвостиками, лицо казалось осунувшимся и усталым, а кожа, давно не знавшая солнца и оттого приобретшая нездоровый оттенок, отливала оливковым.

Я выглядела худой, измученной и бледной, и тут вряд ли помогли бы расческа или блеск для губ. И мне не нужно было напоминать, что это не свидание, а всего лишь короткая дружеская вылазка на свежий воздух, но я все еще помнила, что Мика – парень, а я девушка. А значит…

Поправка: привлекательный парень и девушка в инвалидной коляске. И это меняло все.

Как бы мне ни хотелось нравиться соседскому мальчишке, я все еще оставалась в его глазах неполноценной. Вряд ли какой-то парень захочет добровольно возиться с калекой. Так что нечего было выдумывать всякие романтические бредни про то, что «может быть, ты ему понравилась» и «может быть, ему будет плевать, что ты не такая, как все».

– Я готова, – сообщила я, выбираясь на веранду.

Неуклюже поправила сбившуюся набок шапку и одернула резинку по низу куртки. Я выбрала для прогулки не совсем подходящую одежду – ту, модную, из прошлой жизни. В такой не слишком-то удобно передвигаться на инвалидном кресле, но мне не хотелось быть лохушкой в маминой куртке – той, какой меня впервые увидел Мика.

– Все, Дрисс, – парень спрятал фрисби за спину и указал псу на дверь, – пора домой. Пошли!

Тот посмотрел на него с надеждой, но, наткнувшись на серьезный, строгий взгляд, неохотно направился по каменной дорожке к дому.

– Смотри-ка, он тебя слушается, – не смогла сдержать улыбку я.

Кажется, я нервничала так сильно, что по моей спине струился пот, а щеки раскраснелись раньше времени.

Мика дождался, пока Дрисс отвернется, и запустил диск под один из кустов.

– Просто он очень смышленый, – подмигнул мне парень. – Наверное, в предыдущей жизни был человеком.

«О боже, – сглотнула я. – Не делай так больше».

Моему сердцу не следовало бы подпрыгивать всякий раз, когда этот парень подмигивал мне или искренне улыбался.

Я немного отъехала в сторону, пес прошел в дом, и Мика закрыл за ним дверь. Затем я придвинулась к замку двери, заперла его ключом и сунула ключ под коврик.

– Оставлю для сестры.

Вот будет сюрприз для Софьи, что меня не окажется дома.

– У тебя есть сестра?

– Да, младшая. У нас разница в один год.

– Наверное, это здорово – иметь сестру того же возраста, что и ты.

– Не особо, – скривилась я.

– Я рос один, и у меня никогда не было сестры. – Парень изобразил кавычки. – Номинально. – Затем пожал плечами. – Я знал, что у отца есть дочь. Ну, как знал… вообще-то он бросил мою мать из-за того, что оказалось, что у него растет дочь моего возраста. Или мать бросила его из-за этого. Не суть. – Мика нервно прикусил нижнюю губу. – В общем, это не совсем приятная для меня тема, и мне не хочется сейчас говорить об этом. Если коротко: мама увезла меня из Сампо, когда мне было пять лет, и больше я своего отца не видел. Соответственно и Оливию тоже.

Я тяжело вздохнула.

– Мне очень жаль.

– Бывает, – натянуто улыбнулся он. Затем подул на свои ладони и, видимо, решил сменить тему: – Ну что, пошли?

– Давай.

– Так как тебе помочь? – Его брови поднялись, в глазах застыло недоумение.

Было бы здорово, если бы вместе с инвалидами шла инструкция, как с ними обращаться, но, к сожалению, ничего подобного пока не придумали, поэтому приходится объяснять каждому отдельно.

– Ручки, – подсказала я, кивая назад.

– Ага. Ручки, – кивнул Мика. Наклонился и взял меня за руки. – А дальше?

– О боже… – Это прикосновение заставило всю кровь в моем организме ударить в лицо. – Я имела в виду… ручки коляски… – пробормотала, заикаясь.

Ладони Мики были прохладными, но меня обдало жаром от касания его кожи. Представляю, какой смущенный у меня был вид в этот момент, если даже собрать слова в предложения стало испытанием.

Я все сидела и моргала, глядя на него, а парень не спешил размыкать наших рук. Моя растерянность готова была смениться шоком, но в следующую секунду Мика громко рассмеялся.

– Конечно, я понял, о чем ты, но видела бы ты свое лицо! – сумел-таки произнести он, все еще пытаясь успокоиться. – Только ради этого стоило попробовать. – Парень отпустил мои ладони, положил руки на подлокотники и присел. – Прости, у меня беда с чувством юмора. Если я тебя обидел…

– Вовсе нет. – Я стеснительно отвела взгляд в сторону.

– Тогда отлично. – Мика поправил подножки, на которых стояли мои ноги, облаченные в ботинки, вышедшие из моды еще прошлой весной. – Так. Кажется, мы готовы.

– Спиной вперед, – подсказала я.

Он взялся за ручки коляски, развернул ее и подвез к краю верхней ступени.

– Так?

– Да. И осторожно наклоняй на себя. – Я взялась за обручи колес, готовясь к тряске. – Вот так.

На удивление, парень оказался сильным. Две ступеньки колеса инвалидного кресла проглотили мягко и быстро. Я даже не успела понять, как очутилась внизу.

– Круто. Мне понравилось, – послышался голос Мики. – Это даже легче, чем управлять джойстиком.

Хотела бы я подсмотреть за ним в этот момент. Обычно все пыхтели, потели и ворчали себе под нос, помогая мне.

– Спускаться легче, – сказала я. – А вот подниматься… В последний раз, когда в клинике сломался лифт, пришлось просить двух крепких мужчин, чтобы подняли меня на второй этаж. Видел бы ты их красные лица!

– Хм, а я-то думал, что может быть проще и приятнее, чем поездка на коляске. Едешь себе, крутишь колеса, наслаждаешься ветром и скоростью.

Я чуть не поперхнулась, а Мика снова заливисто, по-мальчишески рассмеялся.

– Прости. – Он прочистил горло и направил коляску к дороге. – Итак, сегодня я буду твоим большим верным помощником – почти как в фильме. Куда пожелаете отправиться, госпожа?

– На кладбище, Дрисс, – взмахнула рукой я.

– Отличный выбор! – Мика покатил меня по каменной дорожке, затем провез через калитку и вывез на пешеходную дорожку. – Хотя почему Дрисс? – вдруг задумчиво сказал он. – Может, я буду Магнето[2]? Или кто там ближе всех был к профессору Ксавье?

– Рэйвен? – предположила я.

– Но я же не девушка!

– А я не лысая!

– Зато ты весьма умна, если мне не показалось.

– Тогда будешь моим Церебро.

– Вообще, в комиксах даже Страйкер какое-то время был лучшим другом Профессора Икс. Пока не предал его.

Я прикусила губу и стала крутить руками колеса, несмотря на то что коляска и так двигалась вдоль дороги довольно активно. Оставалось только заполнить чем-то затянувшееся молчание.

– Все-таки я мало похожа на Профессора Икс.

– Тогда переберем имена других известных инвалидов? – спросил Мика. – Кто тебе больше по душе: Джейк Салли из «Аватара», Уилл, который из голливудского фильма про девчонку в полосатых колготках, ну… как ее… мать драконов?

– «До встречи с тобой?»

– Наверное.

– Мы, кстати, приехали, – сообщила я. – Поворачиваем туда.

И указала на небольшую рощу справа от дороги.

Парень заставил коляску затормозить.

– Отец сказал, что кладбище недалеко, но я даже не подозревал, что недалеко – это за забором… – тихо произнес он.

– Интересно, что еще не говорил тебе отец об этом городе?

9

Мы стояли, смотрели на кладбищенскую ограду, на ухоженную аллею с высокими вязами, на ровные ряды холмиков и крестов, и я слышала, как тяжело Мика дышит. Я и сама резко втянула носом воздух и ощутила, как холод оцарапал легкие, словно колючками. Яркое весеннее солнце еще не справлялось с растворенным в небе дыханием зимы.

– Не замерзла? – спросил мой спутник.

Мое горло сжалось, в носу защипало.

– Нет, – соврала я.

– Тогда пошли, – он направил коляску к ограде.

Чем ближе мы подходили, тем сильнее дрожали мои пальцы.

– Кажется, сюда, – указала направление.

Мы прошли через высокие кованые ворота и направились вдоль главной «улицы».

– А тут красиво, – тихо проронил Мика. – Странно, что я вообще не помню этот город.

– Говорят, на него нужно смотреть с высоты птичьего полета. Так будет видно все расположенные вокруг красоты: озера, реки, водопады.

– Когда я услышал про горно-обогатительный комбинат, то решил, что еду в страшное место. Представь: север, маленькая точка на карте, пьющие, чтобы не замерзнуть, люди, дым выхлопных труб, разруха, мрак.

Я улыбнулась.

– На самом деле зимой здесь не так уж холодно. В основном температура держится около минус пятнадцати, поэтому бывает много снега. Иногда на город нападает «снежный монстр» – местные его так называют. Несколько дней подряд валит и валит снег, и кажется, что это никогда не кончится. Но зато и летом не бывает очень жарко: обычно воздух прогревается градусов до восемнадцати-двадцати, не больше. И конечно, дожди – вот к ним мне труднее всего было привыкнуть.

– Значит, здесь не бывает лета? – расстроенно выдохнул Мика.

– Изнуряющей жары – точно нет.

– Как жаль…

– Зато здесь невозможно красивая природа. – Я подняла взгляд вверх, на могучие вязы, случайно встретилась взглядом с парнем и поспешила отвести глаза. – И экологическая обстановка считается одной из лучших в стране.

– Несмотря на комбинат?

– Он в восьми километрах от города. Моя мама работает там инженером взрывных работ, и однажды, когда мы только переехали в Сампо, она возила меня туда. Выглядит это все как небольшая возвышенность, в самое сердце которой вгрызается техника, для того чтобы извлечь полезные ископаемые. Грубо говоря, это огромная каменная воронка, стоя на краю которой ты видишь уходящие вниз, к центру, ступени каньона, по которым перемещаются крохотные, как жучки, самосвалы, экскаваторы и буровые машины. Ты понимаешь свою ничтожность в масштабах происходящего, и оттого это зрелище потрясает еще сильнее.

– Твоя мать – инженер-взрывник? – удивился Мика. – Это так круто! И так… по-мужски.

– Очень сложная и опасная работа, но мама – высококлассный специалист. Последние десять лет мы много переезжали из-за того, что ее перебрасывали с одного объекта на другой. Сампо – наша последняя остановка. Подозреваю, что не конечная: всем требуются крутые взрывники.

Правда, теперь, глядя на Мику, мне совсем не хочется уезжать.

– Ты так рассказала про этот комбинат, что мне теперь тоже хочется на него взглянуть.

– Он выглядит очень масштабно. И современно. Его строили силами двух стран, как и сам город. Возможно, мне даже будет жаль, если придется уехать отсюда.

– А что еще тут можно посмотреть? Чем занимаются жители? Как отдыхают?

– Вообще, тут рукой подать до Европы, поэтому многие на выходные ездят на ту сторону границы. Другие предпочитают наслаждаться природой: рыбачат, собирают морошку или голубику, отдыхают на Каменном озере…

От произнесенного у меня онемели губы. Заметив, что я осеклась, Мика замедлил ход.

– Отсо сказал, никто не знает, почему она пошла туда.

– Это так, – хрипло подтвердила я.

– И у тебя нет никаких догадок? Вы же дружили. Он так сказал.

Больше всего я боялась, что парень сейчас посмотрит мне в глаза.

– Оливия говорила, что любит эти места.

– Но должно же быть хоть какое-то объяснение…

– Кажется, нам сюда, – прервала его я, показывая на дорожку, ведущую к рябине.

Мика повернул коляску и направил вдоль тропинки. Колеса вязли в едва начавшей оттаивать земле, и ему приходилось прилагать усилия, чтобы толкать меня вперед. Я тоже старалась помочь ему, но сразу же запачкала рукава грязью.

Мы застыли у небольшой могилки с невысоким камнем, на котором были начертаны имя, годы жизни и рисунок в виде креста. Только в этот момент я осознала, что подойти к могиле можно было и с другой стороны – там была хорошая дорога, и мне не пришлось бы пачкаться, а Мике прикладывать усилия, чтобы везти меня.

Мне стало стыдно, что я плохо запомнила путь, но иначе и не могло быть: я не была на похоронах Оливии. Мне пришлось искать ее могилу тем же вечером в темноте, потому что я приходила, когда кладбище опустело.

– Расскажи мне, – тихо попросил Мика, отпуская ручки коляски и приближаясь к могиле.

Он смотрел на нее так, будто пытался что-то увидеть через землю.

– Что? – спросила я, поставив коляску на ручной тормоз и с трудом подняв на него глаза.

Взгляд парня потемнел.

Он явно хотел понять то, что мне давно хотелось бы забыть.

– Расскажи мне, как она умерла. 10 Полтора года назад

За окном мелькают высокие сосны. Бесконечное количество сосен. Миллионы, наверное. Все они тянутся к свету и врезаются верхушками в голубое небо. Мы едем, едем, и путь кажется бесконечным. Река из ярко-зеленых деревьев расступается, позволяя дороге течь прямо сквозь нее, и ни впереди, ни сзади не видно ничего, кроме узкой ленты, тянущейся вдоль этой реки.

– Вот так веселее, – говорит мама, прибавляя громкость.

И Софья, ворча что-то себе под нос, втягивает голову в ворот объемного свитера.

– Спасибо, мам! – улыбаюсь я.

Этот плей-лист я записала специально в дорогу, чтобы скрасить наше длинное путешествие.

Сестра смотрит на меня с презрением и закатывает глаза.

– Дорогая, вот увидишь, тебе там понравится! – улыбается мама, перехватив ее взгляд в зеркале заднего вида.

– Уверена в этом, – рычит Софья, отворачиваясь.

Кажется, маму умиляют ее капризы. Она продолжает с нежностью смотреть на нее и улыбаться.

– Здесь написано, что Сампо находится недалеко от северной границы, – зачитываю я строчку из путеводителя.

Мне приходится говорить громко, чтобы заглушить музыку.

– У черта на куличках, – цедит сквозь зубы сестра.

Могла и промолчать. Все помнят ее тираду, вызванную известием о новом переезде. «Почему не на Дальний Восток, мам? Почему не на Луну? – билась в истерике она. – Я только привыкла к новому месту, только завела здесь друзей!»

Как будто нельзя поберечь нервы матери. Почему нужно всякий раз устраивать скандал?

– А еще здесь девственно-чистая природа, – с энтузиазмом добавляет мама. – Представляешь, как здорово, Сонь? Мы сможем рыбачить, ходить в походы, гулять в лесу и на озерах!

Софья закатывает глаза, понимая, что ничему из этого не суждено будет сбыться.

Суть работы нашей матери такова, что она практически не бывает дома. Если не сидит над чертежами и расчетами, то проводит суперсложные и суперопасные взрывные работы на объекте. А если не работает и не сидит над чертежами, то спит, выпив перед этим пару бокалов горячительного для того, чтобы расслабиться.

В ее суперважном и суперплотном графике нет места для детей, и мы не имеем права на это обижаться, потому что наш отец умер десять лет назад, и все это время мать пашет как заведенная, чтобы обеспечить нам достойную жизнь.

– Супер, – отзывается сестра, вновь натягивая ворот свитера до самых глаз.

– А мне не терпится там оказаться, – улыбаюсь я, чтобы подбодрить маму.

Понимаете, так бывает в жизни: один ребенок получает любовь по праву рождения, а другому приходится очень стараться, чтобы ее добиться. И не всегда получается. Но я не теряю надежды, поэтому вынуждена зарабатывать очки.

Софья родилась слабой и недоношенной. Мама все детство сдувала с нее воображаемые пылинки, вилась коршуном, боясь, что дочь простынет, упадет, ударится, поранится, заразится и прочее-прочее-прочее. Она прощала ей любые шалости, а с годами и оскорбления. И в то время как она надышаться не могла на мою сестру, мне приходилось из шкуры вон лезть, чтобы обратить на себя ее внимание.

Я училась на «отлично», радовала ее хорошим поведением, во всем старалась угодить, помогала с уборкой и хозяйством, не перечила, стойко выслушивала критику, а Софья бунтовала, злословила и таскала из школы вечные тройки и неуды.

Я старалась максимально облегчить наполненную стрессом жизнь матери, переступала через себя, чтобы не расстраивать ее, и часто отказывала себе в самом необходимом. А Софья в это время спокойно транжирила карманные деньги на конфеты, косметику и сигареты. Она тянула из матери деньги на новые шмотки и топала ногами, если та не спешила ей угождать.

Я делала все, чтобы заслужить любовь матери, но все равно была недостаточно хороша. Мама словно не видела меня, смотрела куда-то сквозь. Все ее разговоры были лишь о Софье: о ее трудностях, о ее будущем, о ее мечтах. А меня будто и не существовало в их вселенной.

Всегда улыбчивая, вежливая и добрая Анна. Она с легкостью справлялась со школьной нагрузкой, никогда не доставляла проблем и не нуждалась в похвале. Она молчала, видя, как сияют глаза матери при взгляде на сестру. Она обижалась, не понимала, но не теряла надежды, что однажды ее все-таки заметят.

Бедная Анна – она так устала быть невидимкой в собственной семье, что стала противна самой себе.

Но не отчаялась.

Если быть еще лучше, если стараться еще усерднее, однажды мама непременно обнимет ее и скажет, как сильно гордится ею и как любит.

Однажды.

– Смотрите, указатель! – восклицаю я.

И хлопаю в ладоши.

Мама улыбается. Ее радует, что хоть кто-то из нас доволен переездом.

Мы въезжаем в Сампо.

Софья тяжело вздыхает, а я с интересом разглядываю мелькающие за окном строения, вывески магазинов, по-европейски широкие улицы, уютные дворики и еще не догадываюсь, что меня здесь ждет.

11

Мы проезжаем через весь город и не без труда находим арендованный для нас компанией дом. Он располагается в небольшом, спокойном районе среди таких же одно- и двухэтажных домов с красно-коричневыми крышами и большим количеством узких окон. Здесь уютно, тихо, и все подчинено одному стилю. Это сильно отличается от того, что мы привыкли видеть в других городах страны.

Я выскакиваю из машины и с визгом бросаюсь к дому, а мама выбирается неспешно и замирает, ожидая, когда салон покинет ее ненаглядная Несмеяна.

Пока я достаю из-под коврика ключ и вожусь с замком, Софья наконец соизволяет выйти из автомобиля и со скорбным выражением на лице оглядеть наше новое жилище.

– Отстой, – морщится она, запахивая плотнее широкий плащ.

– Тебе нужно просто приглядеться, детка, – успокаивает ее мама. – Здесь живут чудесные, милые люди.

– Может, не чудесные, а чудны́е? – уточняет сестра, завидев в окне дома напротив старуху в ночной рубашке и с точно таким же недовольным выражением на лице, как у нее самой.

– Добрый день! – кивает мама нашей будущей соседке.

Но та лишь резко запахивает шторы.

Я стою у открытой двери и смеюсь над этой картиной. В каждом городе свои чудаки и свои особенности. В этом мне нравится, что он не такой, как все. Ты будто очутился на другой планете.

– Пойдемте в дом! – кричу я.

Вхожу внутрь, бегло осматриваю интерьер гостиной и кухни, а затем мчусь наверх, чтобы занять лучшую комнату.

Ею оказывается большая, светлая спальня, окна которой выходят на дом соседей справа. С этой точки, как с наблюдательной башни, виден весь город: вон там современная застройка, дальше центр города, парк, а вон на том клочке, вдалеке, несколько советских блочных пятиэтажек – они выделяются на теле города блеклым серым пятном, словно чужие. Их, видимо, возвели на скорую руку в ту пору, когда Сампо активно застраивался.

Даже старые финские многоквартирные типовушки, мимо которых мы проезжали, въезжая в город, смотрелись надежнее и современнее этих.

– Дорогая, может, ты возьмешь хотя бы пару сумок? – слышится голос мамы.

– Брось, занесем их позже, – отвечает Софья.

– Хорошо, тогда я сама.

– Я же сказала, давай потом!

– Но, детка…

Раздаются шаги на лестнице.

– Эта комната уже занята, – сообщаю я, когда сестра открывает дверь и скользит взглядом по белым стенам.

Пусть берет себе дальнюю, окна которой выходят на лес и окраину. Ей и так всегда достается все самое лучшее, полезно будет ощутить себя проигравшей.

Софья молча захлопывает дверь и идет дальше.

А я с довольным видом оглядываю свою новую спальню. Мне нравится, что она превосходно меблирована, просторна и светла. Есть где развернуться, ведь прежде у меня никогда не было такой большой собственной комнаты.

Я бросаю рюкзак на стул и подхожу к напольному зеркалу. С новой стрижкой, открывающей шею, я смотрюсь совсем взрослой. Неплохо было бы добавить к этому образу юбку покороче, открытый топ и, скажем, пирсинг в носу? Нет, такого мама мне не позволит.

Я спохватываюсь:

– Мам, давай помогу!

Спускаюсь и заношу в дом из машины остатки вещей.

– С каждым разом это все труднее и труднее, – подытоживает мама, закрывая дверь и проводя тыльной стороной ладони по лбу. – И откуда у нас столько барахла, не знаешь?

– У тебя две девочки-подростка, – напоминаю я.

– Точно.

Подхожу ближе и заключаю мать в объятия. Ее руки смыкаются на моей спине, а затем тут же размыкаются:

– Так, нужно же еще занести продукты и приготовить что-нибудь на ужин.

– Лучше отдохни, а я позвоню в службу доставки. Закажем пиццу в честь переезда?

– Пиццу? – Она задумывается всего на мгновение. – Ты забыла про желчный Софьи?

– Нет.

Как я могла забыть? Все в этой семье подчинено либо Софье, либо ее желчному. Каждый чих.

– На заднем сиденье пакет с овощами, приготовим что-нибудь полезное.

– Я схожу, – кисло говорю я.

– Спасибо.

Выйдя на улицу, вдыхаю прохладный воздух. На календаре конец августа, но, бьюсь об заклад, здешний ветер уже пахнет осенью и прелыми листьями.

Я подхожу к машине, беру пакет с продуктами и еще раз смотрю на наш новый дом.

Делаю снимок и мгновенно публикую. «Теперь в Сампо», – подписываю его. И пока ветер треплет мои волосы, наблюдаю за тем, как загораются сердечки: друзья с предыдущих мест жительства ставят мне лайки.

Не сказать, что я была особо популярна там, где жила и училась прежде, скорее – держалась крепким середнячком, но с парой-тройкой сверстников всегда находила общий язык и поддерживала общение в сети. Вот и сейчас, получив комментарий: «Ух, ты! Где это ты? Так красиво!», я отвечаю: «Продолжаю колесить по стране». Задумываюсь и ставлю смайлик, который должен добавить пару очков к моей крутости.

Отправляю, а затем сжимаю зубы. Снова незнакомый город, чужие люди, новая школа, снова нужно привыкать, пытаться адаптироваться, подстраиваться, вникать в новую программу образования, общаться со сверстниками, искать среди них место для себя, ассимилироваться.

«А-а-а-а-а!»

Это ад.

И почему я не могу топнуть ногой, как Софья, и сказать все это вслух?

Почему я вечно жалею маму и стараюсь не доставлять ей неудобств?

– Привет! – отвлекает меня от мыслей чей-то тонкий голосок.

Я оборачиваюсь.

У калитки стоит девушка. Невысокая, худощавая, на вид моего возраста. В глаза сразу бросается ее одежда – она как из прошлого века. Коричневая кофта, застегнутая поверх белой блузы на все пуговицы, старомодная вязаная юбка клиньями, плотные колготы и туфли на ремешке, как символ возвращения в детство.

– Привет, – отвечаю я настороженно.

И несмело подхожу ближе.

– Меня зовут Оливия, – улыбается она и протягивает через калитку руку. – Оливия Ярвинен. Я живу в соседнем доме. Вон в том.

Ветер треплет ее тонкие светлые волосы, и я вдруг ловлю себя на мысли, что девушка хоть и выглядит странно, но есть в ней что-то такое… потустороннее, что ли. Ее необычная северная красота, та, от которой захватывает дух.

– Красивое имя, – говорю я, пожимая ее руку. – А я – Анна.

– Здесь полно таких, – хихикая, девушка склоняет голову набок. Совсем как любопытная птичка. – Имею в виду, имен. Ты же новенькая, да? Вы только въехали в этот дом?

– Собственно говоря, да, – отвечаю я, потрясая бумажным пакетом, наполненным овощами и лотками с филе индейки. – Мы приехали минут пять назад.

– Откуда?

Я пожимаю плечами.

– Отовсюду сразу – нас помотало по стране за последние годы, но в основном по центральной ее части.

– Ого! Впечатляет! Наверное, это так захватывающе – путешествовать.

Внутренне меня передергивает, но вслух я произношу:

– Да, неплохо. Временами интересно.

– Значит, тебе понравится в Сампо. Хочешь, я тебе все здесь покажу?

Вообще-то нет. Я еще переживаю вынужденный переезд, и мне требуется время, чтобы привыкнуть к новому месту. Хотя бы пара дней, и уже потом можно начинать общаться с местными. Но моя новая знакомая говорит с таким энтузиазмом, ее глаза так горят, что у меня не получается отказать.

– Конечно, – бормочу я.

– Тогда договорились, – радостно кивает она. – Здесь есть чему удивиться, и это не только северные имена жителей. Хочешь побывать на Каменном озере? Я попрошу папу нас свозить!

– Озеро?.. – Боже, почему она нарвалась на меня, а не на Софью? – Озеро… Звучит заманчиво.

– Отлично! Тогда скоро увидимся!

– Хорошо, – киваю я.

– Всего доброго! – машет мне Оливия.

Она продолжает улыбаться, и мне приходится делать то же самое.

– Счастливо! – Я машу ей в ответ.

Отворачиваюсь и направляюсь к дому, спиной чувствуя ее взгляд.

– Пока! – бросает она, когда я подхожу к двери.

– До встречи, – отвечаю я и спешу скрыться в доме.

– У тебя новая подружка? – хмыкает Софья.

Она кладет в рот чипсы и звонко хрустит ими, лежа на диване посреди гостиной. И вот для этого человека уставшая после долгой дороги мать собирается готовить полезный ужин?

– Соседская девочка, – сообщаю я. – Зовут Оливией. Фамилию даже не вспомню, язык сломаешь.

– Ты познакомилась с кем-то? – выглядывает с кухни мама.

– Да, – киваю, передавая маме пакет, – с соседской девочкой нашего возраста. Она милая и вежливая. – Поворачиваюсь к сестре: – А ты боялась, что здесь все чудны́е.

Софья даже не пытается прятать чипсы, и мама, заметив блестящий пакет, обиженно вздыхает:

– А это что еще такое, Сонь? Ты где их раздобыла?

– Купила на заправке!

– Ты же знаешь, что бывает, когда ты ешь вредную еду?

– Знаю, мам, но я хочу!

– А ну, дай сюда!

Они не прекращают пререкаться, даже когда я поднимаюсь наверх и закрываюсь в ванной. Мне нужно принять душ. С удивлением обнаружив в ванной комнате окно, я встаю на цыпочки и смотрю сквозь стекло: отсюда видно дом тех самых соседей с непроизносимой финской фамилией.

Я задергиваю занавески, включаю воду, разглядываю узоры на настенной плитке и вспоминаю, как говорила со мной соседская девчонка. Чисто, без акцента. Может, здесь так модно называть детей? Необычными именами. Или город наводнен эмигрантами? Или все настолько смешалось, что уже не ясно, где свои, где чужие? А может, здесь нет чужих, и все свои, и гостеприимство – их конек?

Я встаю под горячие струи воды, закрываю глаза и воссоздаю в памяти образ соседки. Наверное, мне хотелось бы быть такой, как она. Особенной. И я не про длинные светлые волосы и глубокие синие глаза. И не про необычное, красивое имя. Я про ее лицо и про этот взгляд, который удерживает тебя, словно магнитом, – смотришь и понимаешь, что человек особенный.

Не то что Анна: серые волосы, серые глаза, все серое. Такой легко затеряться в толпе. И даже выделиться нечем. А Анне так хотелось бы стать особенной. Хотя бы на миг.

12

На следующий день мы едем осматривать окрестности. Сампо, похоже, вобрал в себя лучшие черты европейских городов, оставшись при этом истинно русским: гладкие асфальтированные дороги, вежливые водители, улыбчивые жители. Памятники, ухоженные дворы, бассейн, кинотеатр, торговые центры и здание полиции – поистине грандиозное строение для такого уютного городка. Есть на что посмотреть.

Но что больше всего поражает – стеклянные двери подъездов. Не разбитые, не исписанные, не грязные. И никаких двухслойных металлических дверей, как в центральной части страны, а ведь тут, по сути, север!

И чем больше мест мы проезжаем, тем сильнее становится ощущение, что мы попали в какой-то другой мир. Те же люди, то же государство, но все иное. Кругом так чисто, и все на своих местах. Здесь так хорошо убирают? Или просто не мусорят?

Одни вопросы.

Да и стоит город будто посреди леса: вокруг очень много зелени. Кажется, что строители возводили дома между деревьями – осторожно, чтобы не потревожить природу.

– Мама, белка! – восклицаю я, опуская стекло в машине. – Смотри! Смотри!

И пушистая перебегает широкую пешеходную дорожку, испуганно оглядываясь на нас.

– Что ж ты как маленькая? – бурчит Софья. – Белок не видела?

А сама только что, вытянув шею, за ней наблюдала.

Но я не обращаю на сестру внимания: привыкла, что ее все вокруг всегда раздражает.

– Что там на карте? – спрашивает мама.

– Нам направо, – командую я.

И неотрывно слежу за площадью, которую огибает наш автомобиль. Здание банка, кафе, цветочный магазин, много окон, света и парковочных мест для велосипедов. Похоже, что все здесь передвигаются на них, ведь на дорогах очень мало машин.

– Какая красота… – вздыхаю я.

– Мра-а-ак, – отзывается Софья.

Мы как две противоположности: все, что меня восхищает, раздражает ее.

Я оборачиваюсь, вглядываюсь в лицо сестры: на неумело подведенные синим карандашом стрелки, на слипшиеся от туши ресницы, на густо покрытое тоном лицо, и понимаю, что, несмотря на год разницы в возрасте, она совсем еще ребенок.

– И почему тебе нужно все время все ругать? – сетую я.

– И почему тебе нужно все время строить из себя святую простоту? – пародируя мою интонацию, вопросом на вопрос отвечает Софья.

– Девочки, прошу вас! – повышает голос мама.

– Пусть не рычит, – отворачиваюсь я.

– Пусть помолчит, – язвит сестра.

– Анна! – громко говорит мама.

– А почему сразу я? – у меня не получается сдержать возмущение.

Софья ехидно хмыкает.

– Потому что ты старше.

Я отворачиваюсь к окну.

Скольжу взглядом по музеям, старинным избам, часовням с резным орнаментом. Интересно, чем здесь живет молодежь?

Мы приезжаем на комбинат. Пока мама общается с новым начальством, а Софья валяется на заднем сиденье машины с телефоном в обнимку, я подхожу вплотную к железорудному карьеру. Он кажется невероятно огромным. Я на его краю, как мушка на оконном стекле, – мелкая точка. Сердце стучит у меня в ушах, дыхание перехватывает. Я застегиваю замок на толстовке до самого подбородка и осторожно пячусь.

Предпоследним пунктом нашей поездки оказывается школа. Здание гимназии двухэтажное, с большими квадратными окнами, со всех сторон окруженное высокими соснами. Вдоль территории тянутся клумбы, ухоженные газоны, через каждые десять метров встречаются скамьи для отдыха учеников.

– Неплохо, – констатирует мама. – Совсем неплохо.

Она улыбается, пытаясь заразить нас оптимизмом, и я решаю ее поддержать:

– Выглядит намного круче нашей предыдущей школы.

Софья фейспалмит.

– Да это настоящий отстой! Это здание похоже на здание детского сада!

– Потому что здесь нет укромных уголков для курения? – усмехаюсь я.

– Анна! – одергивает меня мать.

А сестра показывает средний палец и закатывает глаза.

– Добро пожаловать в Сампо, девочки, – приветствует нас директриса, когда мы заходим к ней в кабинет. – Меня зовут Лидия Егоровна, и я руковожу этим учебным заведением.

– А это Анна и Софья, – представляет нас мама.

Будто сами мы не можем открыть рот и рассказать, как нас зовут…

– Наша гимназия придерживается высоких образовательных стандартов, и у нас высокие требования к ученикам, – предупреждает нас директриса. – Но я видела ваши табели успеваемости и думаю, что вы справитесь. – Она провожает нас к секретарю: – Проходите. Каарина поможет вам оформить документы и написать заявления.

– Спасибо! – горячо благодарит мама.

Я останавливаюсь у окна и представляю, как через несколько дней сюда потянутся толпы учеников и как двор наводнят десятки и сотни людей.

– Если бы мы родились здесь, – шепчет сестра, – как бы мама назвала нас? Мне больше нравится Хелена.

– А меня вполне устраивает мое имя, – отвечаю я.

– Аннели звучало бы приятнее.

– В школе предусмотрена форма для учащихся? – интересуется у секретаря мама.

Очевидно, ее беспокоит то, что Софья стала интересоваться экстравагантными нарядами.

– Для девушек это синий сарафан или синий пиджак с гербом гимназии, – поясняет Каарина, милая женщина лет тридцати с неизменной для жителей этих мест улыбкой. – А под них ученицы могут носить любую свою одежду. – Она смотрит на подведенные синим глаза Софьи и добавляет: – В рамках приличий, разумеется.

– Чудесно.

Когда мы возвращаемся домой, на дороге нам попадается Оливия.

– Здравствуйте! – радостно приветствует она мою маму. – Я – Оливия Ярвинен. – Затем машет мне: – О, привет, Анна! А это твоя сестра?

Я бросаю взгляд на Софью, которая выбирается из машины и показывает соседке «козу» из пальцев.

– Софья, – представляется она и движется к дому.

Не очень-то вежливо.

– Да, – виновато киваю я.

Оливия понимающе улыбается. Она светится так, что кажется, будто ничто в этом мире не способно ее расстроить.

– Здравствуйте, я Виктория, – здоровается с ней моя мама. – Значит, ты наша соседка?

– Да.

– А сколько тебе лет?

– Шестнадцать, – отвечает Оливия.

– Как моей Анне.

– Мы с отцом живем по соседству с вами. – Девушка указывает на дом. – Заходите, если нужна будет помощь, мы всегда рады гостям.

– Это так любезно. Спасибо, – кивает мама.

– Какие планы? – подходит ко мне Оливия.

Я пожимаю плечами.

– До ужина еще далеко, – говорит мама, взглянув на часы. – Сходи прогуляйся с Оливией.

Только не это.

– Да, Анна, пойдем, я покажу тебе город!

– Конечно, – улыбаюсь я.

И стискиваю челюсти так, что у меня скрипят зубы.

13

– Отсо, – представляется мужчина и жмет мне руку.

Это папа Оливии. Ему лет сорок, у него светлые волосы, едва тронутые сединой, яркие синие глаза и гладкое лицо, практически лишенное даже мелких морщин.

В отличие от своей «неземной» дочурки Отсо Ярвинен кажется совершенно обыкновенным.

– Очень приятно, Анна, – стараясь быть вежливой, улыбаюсь я.

Интересно, у него есть отчество? Вообще-то я не привыкла обращаться к взрослым только по имени.

– Уверен, вам тут понравится, – говорит он.

– Папа, мы возьмем второй велик? – хлопает ресницами Оливия.

Отсо на секунду задумывается, а затем его губы растягивает улыбка:

– Конечно.

– Идем, – тянет меня за собой Оливия.

Мы проходим через коридор и попадаем в гараж.

– Он был где-то здесь… – говорит девушка, отодвигая коробки от стены. – Вот же он, да!

– Что там?

– Велосипед.

Она вытаскивает из-под пыльной рухляди старый синий велик и осторожно отсоединяет подарочный бант, привязанный к рулю. Тот тоже весь в пыли, и я почему-то не спрашиваю, зачем и когда его привязали. Оливия быстро протирает мягкой тряпкой руль, раму и сиденье, и я вдруг понимаю, что велосипед совсем новый, просто пролежал в гараже слишком долго.

– Ты поедешь на нем. Попробуй. – Подкатывает его ко мне соседка.

Я примеряюсь к железному коню. Кажется, мой размерчик. Пробую клаксон, и тот отзывается звонким гудком.

– А я на этом, – говорит Оливия, хватая велосипед, стоящий ближе к двери.

У него ярко-розовая рама, и вообще он выглядит девчачьим в отличие от того, что достался мне.

Соседка открывает гаражные ворота, мы садимся на велики и выезжаем.

– Догоняй! – звенит голос Оливии.

Но у меня не сразу получается приноровиться. Ветер свистит в ушах, щиплет щеки, рвет волосы, но уже спустя минуту я кручу педали с таким же напором и рвением, что и моя спутница. Несмотря на свой странный наряд (сегодня на ней другая длинная юбка, другой бесформенный свитер) и на неудобные чуни вместо нормальных туфель, Оливия довольно ловко управляется с велосипедом. У меня не сразу получается поравняться с ней.

Мы пролетаем мимо каких-то домов, магазинов и только на перекрестке перед горкой сбавляем ход.

– А там кладбище, – бодро сообщает соседка, – говорят, на его месте раньше была церковь, которую сожгли шведские завоеватели. Оставшиеся в живых утопили шведов в озере!

Круто. Оказывается, я живу недалеко от кладбища.

– Интересная легенда.

– Сюда вообще приезжает много любителей старинных легенд, – смеется Оливия. – Тебе повезло поселиться в волшебном месте, Анна!

Я уже так не думаю. Но вслух говорю:

– Круто!

– Если верить преданиям, Сампо – волшебный предмет, обладающий магической силой и являющийся источником счастья или рогом изобилия. В карельских рунах Сампо представлен в виде волшебной мельницы, в финских преданиях это ось всего мироздания. Похищение Сампо – центральный сюжет «Калевалы», карело-финского эпоса.

– Чего?

– Во время учебы я помогаю в библиотеке, так что достану тебе экземпляр. Говорят, что, разбираясь в «Калевале», можно сдать на «отлично» не только историю и литературу, но и алгебру. Наши учителя уважают тех, кто чтит местную культуру, и, поверь, это не пустые слова. Будешь знать «Калевалу», сдашь и любой другой предмет.

– Ничего себе, – равнодушно отзываюсь я.

Слабо представляю, как какой-то там эпос поможет мне сдать физкультуру или, например, химию.

Но Оливию это мало беспокоит: она продолжает увлеченно рассказывать о местных легендах, обычаях, чудесных озерах и заповедных территориях.

Честно говоря, я не знаю, как реагировать, потому что в любых других городах мои сверстники начинали рассказы о своей родине с того, что описывали все интересные места, в которых можно было вкусно поесть, послушать музыку, потанцевать или посмотреть новинки кинопроката. Никто из них никогда не вел со мной беседы о природе, свежем воздухе, богатой растительности и не звал меня в поход на речку.

– Так, значит, ты подала документы в гимназию? – уточняет Оливия, когда мы, сделав два круга по городу, изможденные возвращаемся домой.

– Да, меня зачислили в десятый класс.

– Это потрясающе! Выходит, мы будем учиться вместе? – бросив велик, она обнимает меня.

И я неуклюже хлопаю ее ладонью по спине.

Еще никогда незнакомцы не проявляли такую искреннюю радость от того, что им светило времяпрепровождение со мной.

– Спасибо, что показала мне Сампо, – говорю я, когда мы размыкаем объятия.

Глаза Оливии загораются светом – так, будто ее пьянит сама жизнь.

– Если ты не очень-то любишь жару, то тебе непременно понравится здесь, – смеется она.

Я еще никогда не видела человека, который бы каждую минуту выглядел абсолютно, неутомимо и полноценно счастливым.

– И спасибо за велик, – добавляю я.

– О нет, оставь пока у себя, – отмахивается соседка. – Думаю, он будет полезен тебе до наступления холодов. Здесь, конечно, ездит автобус, но гораздо лучше для здоровья добираться в школу на двухколесном.

– А, ясно, – киваю я. – Тогда вообще – огромное, большое-пребольшое спасибо.

– Всегда пожалуйста, – подмигивает она.

И мы расходимся. 14

В последний день перед учебой мы отправляемся с Оливией и Отсо на Каменное озеро. Моя соседка ужасно возбуждена поездкой, она приводит ее в дикий восторг. Оливия без умолку трещит о том, как мне понравится. Девушка так красноречива, что я и сама начинаю верить в то, что все так и будет.

– Это озеро ледникового происхождения, поэтому вода в нем настолько чистая, что слепит глаза! – тараторит Оливия, пока мы тащимся на машине по извилистой грунтовой дороге, утопающей в высоких деревьях.

Я уже поняла, что она буквально помешана на озерах. Вероятно, из-за связи с фамилией – järvi переводится с финского как «озеро».

– Сегодня лучше всего будет клевать лосось, – сообщает нам Отсо.

А я в это время думаю о том, чем же занимаются мои друзья в городах, где мы успели пожить в последние годы. Жаль, что здесь не ловит интернет.

Когда внедорожник замирает у берега, я спешу выбраться на свежий воздух. Застегиваю куртку и оглядываюсь. Под нашими ногами валуны, вниз по склону – блестящая водная гладь, и стройные сосны отражаются в ней густой, ровной порослью. Зрелище захватывает дух, и я сразу же убеждаюсь, что Оливия не преувеличивала: озеро настолько прозрачное, что отражающееся в нем небо буквально выстилает дно.

– Вода, которая течет из кранов в Сампо, – отсюда, – с гордостью говорит Оливия.

– Какое оно тихое, – выдыхаю я. – Озеро.

– Это обманчивое впечатление, – усмехается Отсо, доставая из багажника удочки. – Если поднимется ветер, будут сильные волны.

– Идем, прогуляемся! – зовет меня за собой соседка.

– Только недалеко, Оливка! – предупреждает ее отец.

– Мы тут, вдоль берега, пап.

Он зовет ее Оливкой. Надо же. В моей груди разливается незнакомое тепло. Интересно, как бы звал меня отец, будь он жив?

– Переживает, что встретим животных, – поясняет Оливия.

– Кого, например? – Я перебираю в голове животных севера. – Оленя?

– Или волка, – спокойно говорит она. – Или медведя.

– Может, тогда не стоит отходить далеко? – таращусь на нее я.

– Мы по берегу, – смеется Оливия, переступая с валуна на валун.

Она явно тут в своей стихии, а вот мне с непривычки хочется оглядываться и ступать осторожнее. Не доверяю я скользким резиновым сапогам.

– В окружении леса мне всегда уютно, – объясняет Оливия. – Не бойся, Анна, прыгай сюда!

Она подзывает меня, и я, стараясь сохранять равновесие, перебираюсь с одного камня на другой.

– Почему? – спрашиваю я. – Единение человека с природой тебя так заводит?

– Когда мама была жива, мы часто ездили сюда всей семьей. – Ее голос звучит глухо и надтреснуто.

Очевидно, эти воспоминания ее ранят.

Я поднимаю взгляд, но вижу, что девушка улыбается. Ее глаза светятся теплом.

– Сколько тебе было, когда она умерла?

– Восемь. – Ее губы дрожат. – Рак. Мама боролась три года. Она настоящий боец.

– Мне жаль, – тихо говорю я. – Прости.

Мой отец умер от сердечного приступа, когда мне было шесть. Может, я была слишком мала, чтобы воспринять ситуацию так, как Оливия. По крайней мере, улыбка не держится на мне, точно приклеенная.

– Я часто прошу папу привезти меня сюда или на любое другое озеро, чтобы вспомнить, как мы отдыхали на природе все вместе. Тут и в лесу я слышу маму. – Оливия останавливается и смотрит на меня так, будто сейчас, в этот самый момент, открывает мне нечто сокровенное. – В шуме ветвей, скрипе стволов деревьев, в плеске воды, в криках птиц – мне кажется, я слышу ее голос везде. Я прихожу сюда, чтобы поговорить с ней. Спрашиваю и слушаю, что она ответит.

Надеюсь, она шутит.

Мои брови невольно поднимаются, но я делаю над собой усилие и понимающе киваю.

– Может, не пойдем дальше? – опасливо озираюсь я на лес.

Не хотелось бы встретиться с медведем, если честно.

– Хорошо, – соглашается Оливия.

Мы шлепаем по камням обратно.

– Ты верующая? – спрашиваю я, заметив серебряный крестик, показавшийся из-под ее воротника во время очередного прыжка с камня.

Девушка опускает взгляд и сжимает его в ладони.

– А ты – нет?

Я жму плечами.

– Не знаю.

– А во что тогда ты веришь?

Этот вопрос застает меня врасплох.

– Ну… Наверное, есть какие-то высшие силы. – Мама крестила нас, когда мы были еще детьми. Сейчас я понятия не имею, где мой крестик и есть ли он вообще. Для нас, как и для других семей, крещение осталось лишь обязательным ритуалом из прошлого. – Я верю в высшую энергию, которая уравновешивает добро и зло. Как-то так.

– Значит, ты веришь в Бога.

– Разве?

– Да.

– А ты? Ты веришь в загробную жизнь? – У меня не получается удержаться от усмешки.

– Я не боюсь умереть, – улыбается Оливия и прячет крестик обратно, за воротник.

– И для чего тебе крест?

– Я верю, что он меня защитит.

От медведя навряд ли.

– От всего? – скептически оглядываю ее я.

– От всего, – с жаром отвечает она.

В тот момент я все еще продолжаю считать этот разговор ничего не значащим. Мне смешно. Оливия, конечно, неплохой человек, но она очень наивна. И ей еще взрослеть и взрослеть.

15

В первый же учебный день Сампо обнажает передо мной свою неидеальность.

Обычно, оказываясь в новом коллективе, я стараюсь выглядеть достаточно милой, чтобы показать, что настроена на общение, но при этом достаточно сильной, чтобы подать сигнал тем, кто постарается продавить меня, если обнаружит хотя бы намек на слабость.

В любой школе царят законы джунглей – выживает сильнейший. Даже если с виду все ученики равны, в какой-то момент все равно происходит что-то, что закладывает предпосылки к разлому – разделению на классы, группки, сословия или шайки. Если в классе все тихо, значит, вам это только кажется. Всегда есть те, кто сильнее и наглее, и те, кто будет им противостоять или тихо подчиняться.

В одной из школ, в которых мне довелось учиться, не было стычек между учащимися, но только потому, что все они, сплотившись, выступали против учителей. Не было, например, ничего зазорного в том, чтобы оскорбить преподавателя, пнуть ногой по его столу и выйти из кабинета, громко хлопнув дверью. И ты всегда знал, что одноклассники тебя поддержат, что учитель никому не пожалуется, а директор сделает вид, что даже не слышал об инциденте.

В другой школе ученики делились на группы в зависимости от благосостояния их родителей, и выгоднее всего было держаться среди середнячков.

А в третьей двоечники из трущоб держали в страхе ботаников из обеспеченных семей. Зашуганные мажоры – кто бы мог себе такое представить? Но я видела это собственными глазами.

К шестнадцати годам я сменила четыре школы. Гимназия в Сампо стала пятой, и я примерно понимала, чего стоит ожидать.

Всего. Чего. Угодно.

– У нас отличные ребята, – успокаивает меня Оливия, когда мы идем по длинному школьному коридору мимо раздевалок.

Верится слабо.

Я оглядываю встречающихся на пути учеников и вытираю липкие ладони о ткань синего сарафана. Почему мне всякий раз приходится это переживать? Давно пора привыкнуть, но нет – никак не выходит.

Я вспоминаю о Софье, которая все утро ворчала, примеряя сарафан и называя его дешевой стремной тряпкой. Что ж, ей вписаться в окружающую среду будет еще труднее – что, если честно, не может меня не радовать.

– Нам сюда, – тянет меня в кабинет Оливия.

На ней такой же сарафан, как и на мне, только под ним толстая белая водолазка с высоким воротом. В такой при желании можно спрятать лицо. А я уже жалею, что надела под сарафан футболку: мне не холодно, но спрятаться подальше от посторонних глаз не помешало бы.

Первым уроком – литература. Учительница, заметив меня, подзывает к доске и представляет всему классу.

Я как чуткий радар считываю выражения лиц и позы присутствующих, анализирую, кто как одет, и делаю предварительные выводы. Обычно это помогает понять, стоит ли опасаться кого-то и от кого можно ожидать удар исподтишка. Обычно только к концу первой недели удается распознать, кто есть кто, и немного расслабиться.

Я никогда не была в числе тех, над кем надсмехались или кого обходили стороной, и мне хотелось бы, чтобы так было и дальше.

Но вот насчет Оливии я не уверена – на ней все еще были ее ужасные недоботинки-недотуфли. А за такие старомодные штиблеты в моей, к примеру, предыдущей школе ее давно бы уже подняли на смех все кому не лень.

– Рада представить нашу новую ученицу… – учитель, пожилая женщина в толстых очках, запинается и отправляется за подсказкой: смотрит в бумаги. – Анну Романову.

Я внимательно считываю реакцию класса. Кто-то равнодушен, кто-то смотрит с интересом, а кто-то презрительно хмыкает.

– Добро пожаловать, Анна, садись.

Я, вцепившись в сумку, пробираюсь меж рядов к Оливии и сажусь рядом с ней за четвертую парту.

Ребята шепчутся, оглядываются на нас, некоторые приветственно улыбаются. На задней парте кто-то присвистывает, и я с трудом удерживаюсь от того, чтобы не обернуться и не посмотреть, кто это.

– Буду банальной, но… Давайте придерживаться традиций, – говорит учитель, имени которого я все еще не знаю. – Открывайте тетради и записывайте: Сочинение. Как я провел лето.

– Не-е-ет, – стонет класс.

Все возмущены, но все же покорно щелкают замками сумок, шелестят тетрадями и достают ручки.

– Не нужно объемных работ, главное – суть. Расскажите, чем запомнились вам эти месяцы, как вы отдохнули, что сделали полезного, – монотонно объясняет учитель. – Ваша задача – вспомнить, что значит держать в руке ручку, и заставить работать ваши мозги.

– А если я не сделал ничего полезного? – раздается голос позади нас.

Мне ужасно хочется обернуться и увидеть, кому принадлежит этот низкий, хриплый голос.

– Тогда напиши, что ты сделал полезного для себя, Кай. Себя-то ты любишь, в этом я уверена.

– И все-то вы обо мне знаете, Елена Владимировна, – смеется он.

Учитель качает головой.

– И догадываюсь, что ты не прочел ни одной книги за лето. Это так, Турунен?

– Что вы, я читал «Калевалу»! Каждый день перед сном. Даже спал, положив книгу под подушку!

Класс смеется, а я жалею, что не вижу его лицо в этот момент. Судя по голосу, этот Кай Турунен весьма доволен собой.

– Значит, будешь экспертом по «Калевале» в этом году, – ехидно поднимает бровь учитель. – Подготовь доклад к завтрашнему уроку. Расскажешь историю создания этого легендарного эпоса.

Класс встречает слова учителя новым взрывом хохота, а парень отзывается с задней парты недовольным мычанием.

– Все, довольно. Больше не отвлекаемся! – призывает к порядку преподаватель. – Постарайтесь уложиться в сорок минут, время пошло.

Она отворачивается к окну, и в этот момент над моей головой пролетает бумажка. Я вздрагиваю от неожиданности, но Кай ловко перехватывает ее прямо над моим правым ухом.

Сначала я вижу его руку, затем татуировку в виде змея чуть выше локтя, а затем поворачиваюсь и впервые вижу его лицо. Оно кажется мне красивым и опасным: четко очерченные скулы, колючие синие глаза, темные волосы и пухлые губы. Эдакий порочный принц, только без короны.

– Прости, красавица, – подмигивает он. – Это мне.

Разворачивает записку и быстро пробегает по ней взглядом.

Я отворачиваюсь, у меня краснеют уши.

– Не отвлекайся, – шепчет Оливия.

Она уже вовсю выводит ровные буковки в тетради. Конечно же, пишет про свои озера. О чем же еще?

Я поднимаю глаза, ощутив на себе чей-то недобрый взгляд. Это девушка со второй парты соседнего ряда. Каштановые волосы, массивные серьги в ушах, аккуратный, не вульгарный макияж. Она не кажется агрессивной, но явно недовольна тем, что Кай мне подмигнул.

Это ее записку он сейчас сжимает в руке.

Я опускаю взгляд в тетрадь и принимаюсь описывать, как провела это лето. А когда заканчиваю, ловлю себя на том, что мои мысли крутятся вокруг татуировки, которую я нанесла бы на свое тело, если бы могла себе позволить.

16

Звенит звонок. Все вскакивают со своих мест, кладут тетради на учительский стол и покидают кабинет.

– Привет, я Мария. А я Оля. Меня зовут Лииса, – представляются мне некоторые девочки, окружая со всех сторон. – А ты откуда к нам приехала?

Я улыбаюсь каждой из них, коротко рассказываю о том, где жила до Сампо, и не забываю краем глаза наблюдать за тем, как Кай кидает вещи в сумку и небрежно забрасывает ее на плечо.

– Идем, – улыбается Оливия. – А то опоздаем на следующий урок.

– Ага.

Я начинаю собирать тетради и канцелярские принадлежности. Девочки расступаются и плетутся к выходу. Несколько парней обводят меня заинтересованными, но дружелюбными взглядами по пути к учительскому столу.

Кай проходит мимо меня, и я кожей чувствую исходящий от него жар.

– Клади на стол, Турунен, – указывает ему учитель.

– Я хотел уточнить, вы же пошутили по поводу доклада? – томным голосом спрашивает он.

Попытка очаровать пожилого преподавателя. Хм, неплохо.

– Даже не думай, что тебе удастся отвертеться! – Она выхватывает тетрадь с сочинением из его рук и кладет в общую стопку. – Я с тебя не слезу, пока не услышу этот доклад!

– Не слезете? Да вы горячая штучка, Елена Владимировна! – наклоняется он к ней.

Учительница, краснея, отмахивается от него тетрадью:

– Иди уже! – И, качая головой, добавляет: – Негодник!

Еще не покинувшие класс ученики хихикают, а я наблюдаю за тем, как Кай кладет руку на талию той девушке, что кинула ему записку. Из кабинета они выходят обнявшись.

Уже позже, в столовой, я снова вижу эту парочку. Она сидит у него на коленях, а он пытается поймать зубами край энергетического батончика, которым она его дразнит. С ними еще несколько ребят: парни и девушки, некоторых из них я заметила у нас в классе, других видела впервые.

Мы садимся за дальний столик, и Оливия заводит разговор о том, как они в прошлом году с классом ездили на озеро и какой потрясающий вид открывается с какой-то там вышки. Я не отвожу глаз от компании, поэтому она толкает меня локтем:

– Не смотри на них. Будет хуже. Лучше, если они тебя не замечают.

– Кто они вообще? – спрашиваю я, переводя взгляд на тарелку с рагу.

– Бездельники.

– Богатенькие детки?

Оливия пожимает плечами.

– Некоторые из них. Но Кай – нет.

– Кто он, этот Кай? Хулиган?

– Спортсмен. – Она мешает ложкой чай.

– Он… дерзкий.

– Все от него без ума: девочки, учителя. Даже парни готовы ему беспрекословно подчиняться. – Оливия морщит нос. – Я так понимаю, за заслуги в спорте у нас прощается многое: и прогулы, и опоздания, и неуспеваемость.

– Это его девушка? – интересуюсь я, бросая взгляд на сидящую у него на коленях брюнетку, которой он поглаживает бедро.

– Ей бы хотелось этого, – тихо отвечает она. – Но Кай не такой. Ему нужны все девушки сразу. Хочет – позовет ее, хочет – оттолкнет. Из-за этого Эмилия и злится.

– Эмилия… – произношу я, ковыряясь ложкой в тарелке с остывшим рагу.

– Не думай о них.

Мне, может, и не хочется думать, но я вижу, как моя соседка старается держаться от них подальше. Это вызывает у меня массу вопросов и догадок. Отсюда вытекает и закономерное желание защитить ее, и вопрос: как уберечься самой, если компания этих ребят действительно представляет какую-то опасность?

Уже на выходе из столовой, в общей толпе учеников, я слышу, как Эмилия, наклоняясь к уху Оливии, шепчет:

– А ты о чем написала сегодня, блаженная? О том, как молилась все лето?

Они с подругой смеются, а затем она кидает на меня презрительный взгляд. В нем явная угроза. «Знай свое место», – говорит он.

Я закусываю губу.

– Они не плохие, просто глупые, – грустно констатирует Оливия.

В ее печальной улыбке всепрощение, от которого на меня накатывает приступ тошноты.

– Я не обращаю внимания, и ты не обращай, – добавляет она.

И мы идем по коридору тихой, образцовой школы. Среди вежливых, спокойных и примерных учеников. Такие же примерные и сияющие.

Оливия улыбается, потому что давно приняла правила этой игры. А я… Я откровенно растерянна.

После уроков Оливия сопровождает меня на цокольный этаж, в библиотеку. Мне выдают комплект учебников, а она отправляется искать среди полок лучший экземпляр «Калевалы». Я расписываюсь в ведомости, поднимаю с тумбы книги, но что-то идет не так, и учебник литературы летит вниз – прямо мне под ноги.

– Ой…

Составляю книги обратно на тумбу, хочу наклониться, чтобы поднять упавший учебник, но вижу Кая, который уже подает мне его.

Я перехватываю его взгляд, направленный почему-то на мои губы.

– Привет, новенькая, – улыбается он.

А я почему-то вдруг забываю, как пользоваться этими самыми губами и произносить хоть какие-нибудь слова. 17 3 апреля

– Что конкретно тебя интересует? – Эти слова дались мне нелегко.

– Ну… Ты же была ее лучшей подругой, так? – Мика подошел к могиле и положил ладонь на холодный надгробный камень. – Что заставило ее пойти в этот лес?

Я скользнула взглядом по грязным рукавам некогда модной куртки и медленно втянула носом сырой кладбищенский воздух.

– Оливия умерла через два месяца после того, как мы переехали в Сампо. Вряд ли можно назвать нас лучшими подругами.

Он присел.

– Но вы же общались? Проводили время вместе, ходили в школу, сидели за одной партой, так?

– Да, но…

– Ты была на ее похоронах?

– Да, – соврала я.

Мои ладони так усиленно терли бедра, что еще немного, и высекли бы искру.

– Послушай, Анна, – сказал Мика, приблизившись ко мне. Он наклонился и положил руки мне на колени. – Я понимаю, как тебе сейчас тяжело вспоминать это.

Нет, мне тяжело потому, что я не хотела бы чувствовать твои руки на своих ногах, но я их чувствую!

– Я понимаю, что тебе трудно переживать это снова, и я… я ощущаю что-то похожее. – Взгляд Мики заметался и наконец остановился на моем лице. – Ты должна понять меня. Оливия – сестра, которую я никогда в своей жизни не видел. Я знал, что она есть, что она живет в Сампо с моим отцом, что Отсо выбрал ее, а не меня. Что он ушел. Что бросил нас с мамой… Я тогда не знал, что он сделал это потому, что мать Оливии была смертельно больна. Я просто чувствовал себя брошенным и злился. Оливия писала мне трогательные письма, но из-за них я злился еще сильнее. Меня бесило, что она ничего не понимает! – Глаза парня заблестели. – А теперь я здесь, и, наверное, это все из-за ее писем.

– Она писала тебе? О чем?

– Хотела познакомиться, предлагала общаться, созваниваться. – Мика тяжело вздохнул. – Приглашала в гости и говорила, что отец очень страдает из-за разлуки со мной. Меня раздражало, что она никогда не обвиняла отца в том, что из-за его похождений одновременно забеременели сразу две женщины, а позже пострадали сразу две семьи. Оливия просила меня простить его.

– Узнаю Оливию, – прошептала я.

– Я винил во всем их обеих: ее и ее мать. Даже когда узнал, что та скончалась от рака. Даже когда понял, почему мать Оливии пришла к моему отцу и рассказала, что у него подрастает дочь. Даже когда осознал, что она не уводила его из семьи, – он просто не мог поступить иначе. Я годами винил их обеих, сокрушаясь, что меня лишили нормального детства, и отказывался отвечать на звонки и принимать от отца подарки. – Мика сжал челюсти, шумно выдохнул и снова вдохнул. – Прости, что вываливаю на тебя все это.

– Все нормально, – пристально всматриваясь в ураган в его глазах, произнесла я.

– Я даже сейчас на нее злюсь. Возможно.

– Она бы тебя поняла.

– Вот видишь! – Его лицо озарила улыбка, а пальцы сжались на моих коленях – и это я тоже почувствовала. – А говорила, что вы мало знали друг друга.

– Ты не похож на отца, – зачем-то брякнула я.

Это было правдой: они с Отсо не только не походили друг на друга внешне, но и словно были слеплены совсем из разного теста.

– Я похож на мать. – Он замер.

Такое ощущение, что говорить о матери ему было тоже не совсем приятно.

– Вот в кого у тебя такие задорные кучеряшки, – выдохнула я.

И почувствовала, как краснею до самых кончиков ушей.

– Точно, – усмехнулся он. – Так ты мне скажешь, какой она была?

Мика выпрямился, но продолжал смотреть так же внимательно.

– Самой доброй, – ответила я искренне. – Самой светлой. – Мой голос дрогнул и осип. – И… самой чистой на свете.

Слезинки задрожали на его ресницах.

– Ее письма были такими же.

Я представила письмо Оливии к брату.

Уверена, оно было наполнено светом и надеждой. И даже когда он рвал или выбрасывал их, они продолжали источать тепло. Такой уж она была, Оливия Ярвинен. Бесконечно доброй. И эта ее доброта ужасно раздражала всех вокруг. И даже меня.

– Так что же заставило ее сделать это? – спросил Мика, снова подходя к надгробию. – Зачем она пошла в лес?

В этот момент мне захотелось запинать себя вот этими самыми ногами, которые покоились неподвижно на подножке инвалидной коляски. Я отчаянно нуждалась в этой беспощадной боли, чтобы не трястись всем телом и не переживать, что Мика заметит.

– Тогда я еще ходила, – начала рассказ я. – Мы… мы поехали на озеро. Оливия просто обожала озера. – Я словно растеряла все слова, они убежали от меня к кому-то другому, кто не нуждался в том, чтобы отчаянно выдумывать ответы. – Она… она сказала, что разговаривает с лесом. И когда она это делает, то слышит маму. Та… отвечает ей шумом ветвей и криком птиц. – Я подняла глаза на солнце, льющее на нас сквозь ветви вязов свое неподобающее великолепие – такое же яркое, как свет, который излучала Оливия. – Я думаю, что она искала там утешения. Но не нашла.

– Прости. Прости меня, прости… – Мика пошарил по карманам, но ничего не нашел, тогда приложил к моему лицу свою ладонь.

В этот момент я с ужасом поняла, что плачу.

– Я бы многое сейчас отдал, чтобы познакомиться с ней, – хрипло произнес он.

Всхлипнув, я подняла на него взгляд. Черт. Мика улыбался искренней, доброй улыбкой. Он смотрел на меня, склонив голову набок, – точно так же, как это делала когда-то Оливия.

– Я бы многое отдала за возможность вернуть ее, – сквозь комок в горле выдавила я.

И в этот раз я была абсолютно честна.

18

– Кстати, – тряхнув копной каштановых волос, вдруг сказал Мика. Сунул руку за ворот своей футболки и вытащил оттуда болтавшийся на цепочке серебряный крестик. – Это, кажется, принадлежало ей.

Мое сердце толкнулось и замерло.

– Да, – прошептала я.

Трудно было не узнать его. В последний раз я видела этот крест в лесу на мерзлой траве.

– Я взял его себе как напоминание о том, что иногда бывает поздно. Для раскаяния, для встречи, для любви – неважно. Иногда просто бывает поздно, и ничего уже нельзя изменить.

– А разве можно носить чужой крест? – с трудом выдавила я.

– А разве нет?

– Я не знаю.

Мы оба не были экспертами в религии и не знали всех тонкостей.

– Я просто хочу, чтобы частичка Оливии была со мной.

Я кивнула.

– Она верила, что он может защитить ее от всего.

«Она заблуждалась», – но никто из нас не произнес этого вслух. Только где-то в верхушках деревьев громко каркнул ворон.

Мы еще немного постояли у могилы, а затем двинулись в обратный путь.

– Так почему ты переехал? – спросила я, когда мы покинули территорию кладбища.

– Ты хочешь, чтобы я рассказал тебе то, в чем не признавался еще никому? – пропел парень.

Голос его звучал так, будто он намеренно хотел казаться веселым, чтобы не придавать серьезности разговору.

– Я – единственная, кого ты знаешь в этом городе, – напомнила я.

Подняла голову и увидела, что Мика заметно сник. Но у него все же хватило мужества посмотреть мне в лицо:

– Моя мама вышла замуж, и у нее скоро родится новый маленький Мика.

– Ого.

– А так как я не очень лажу с ее новым мужем, считающим себя полноправным хозяином в нашем доме, то она предложила мне пожить у отца. Я не стал унижаться и просить остаться там до совершеннолетия. Если мешаю им – о’кей. Один звонок Отсо решил проблему, и вот я здесь.

Он старался казаться веселым и бодрым, но взгляд у него был такой, словно ему хотелось закричать от боли.

Я вдруг поймала себя на мысли, что это всего вторая наша встреча, а я уже неплохо гадаю по глазам Мики Ярвинена.

– И как вы ладите с отцом?

– Пока тяжеловато. Представь: двое взрослых мужчин, которые практически не знали друг друга, теперь вынуждены общаться и проживать на одной территории.

– Вы не ругаетесь?

– Наши обеды и ужины проходят в тишине, – признался парень.

– Дай ему шанс, – улыбнулась я. – Ты – все, что у него осталось.

– Оливия бы так сказала?

– Несомненно.

Когда мы добрались до моего дома, Софья ждала меня на веранде. Она поднялась с кресла, сняла капюшон куртки и выдернула из ушей наушники. Я бы все отдала за то, чтобы раз за разом прокручивать на повторе ее изумленное лицо.

– Здрасьте, – хмыкнула она, переводя взгляд с меня на Мику и обратно. – А я-то думала, куда это тебя понесло?

– Привет. – Парень подкатил меня к ступеням.

– Это Софья, моя сестра, – нехотя представила я ее и указала на своего спутника: – А это Мика, наш сосед.

– Правда? – оживилась сестра.

– Да. Мика Ярвинен. – Он протянул ей руку.

– Ух, ты. – Она пожала ее, глядя на него снизу вверх. – А я и не знала, что у Отсо есть…

– Сын, – кивнул он ей.

Софья казалась озадаченной, она бросила на меня взволнованный взгляд, а затем снова посмотрела на парня.

– Вот так новости.

– Отец примерно то же самое сказал, когда узнал, что я приезжаю, – улыбнулся Мика.

Софья захлопала ресницами, а я для себя отметила, что парень не стал скользить взглядом по аппетитным округлостям моей сестры, обтянутым в черные легинсы. И потому стал для меня только симпатичнее.

– Так куда ты возил Анну, Мика Ярвинен? – поинтересовалась она.

– Мы просто прогулялись, – ответил он и метнул на меня быстрый взгляд, словно уточняя, так ли все было.

– Именно, – подтвердила я.

Софья поправила стоящие колом черные волосы и хищно коснулась языком пирсинга в нижней губе. Она не знала, говорим ли мы правду и как реагировать, если окажется, что это не так. А мы с Микой продолжали улыбаться друг другу, и это, похоже, нравилось ей еще меньше.

– И как ты планируешь подняться? – бросила она мне. – Тебе подать стул?

Вот это любезность.

– А что, я не смогу поднять тебя вместе с коляской? – нахмурился Мика.

– Ты испачкаешь джинсы, – предупредила я. – Лучше пересади меня на стул, затем подними коляску, а я пересяду в нее. – И тут же поправилась: – Если тебе не трудно.

– Подожди, – замотал он головой, – давай лучше так. – Развернул меня спиной к лестнице и приказал: – Держись!

Я только успела схватиться за дуги колес, как парень поднялся сначала на одну ступень и подтянул меня вверх, затем на вторую и подтянул снова. Пара секунд – и вот я уже на веранде перед входом в дом.

– Ничего себе! – присвистнула Софья.

Мика лишь пожал плечами и отряхнул ладони:

– Проще простого!

– Спасибо, – смущенно улыбнулась я.

Больше всего мне хотелось знать, увидимся ли мы снова, но я не смела спрашивать об этом – тем более в присутствии сестры.

– Не за что. – Мика смотрел на меня, не отрываясь, и будто должен был сказать что-то еще, но этого так и не произошло.

Моя сестра кашлянула, и волшебное мгновение промелькнуло и исчезло, словно бабочка, опустившаяся на цветок.

– Ну, ладно. Счастливо, – сказала я с надеждой.

– Пока, профессор! – улыбнулся мне своей фирменной улыбкой Мика.

– Профессор? – решив, что ей послышалось, прищурилась Софья.

Но никто не стал ей объяснять значения сказанного. И лично я была рада тому, что у нас с соседом появились общие тайны.

Мика сбежал по ступеням и направился к калитке. В этот момент я вдруг вспомнила кое о чем и крикнула:

– Подожди!

– Что? – обернулся он и замер.

Я обратилась к сестре:

– Открой гараж, пожалуйста.

Она тяжело вздохнула и пошла за ключом.

Пока ее не было, парень преодолел разделявшие нас метры и посмотрел мне в глаза так многозначительно, что внутри у меня упало в обморок все, что зовется душой.

Похоже, к его взглядам так просто не привыкнешь, и на это мне потребуется время. Если, конечно, нам с ним суждено будет увидеться еще раз.

– Там, – сглотнув, сказала я. – Слева, у стены. Иди и возьми его. Похоже, он твой.

Его густые брови взметнулись вверх.

– Люблю загадки, – произнес Мика и, услышав, как ползет вверх гаражная дверь, направился туда.

У меня по спине побежали мурашки.

– Велосипед?! – послышался через пару секунд его ошарашенный голос. – Велосипед…

– Да! – крикнула я. – Бери и тащи сюда!

Через мгновение парень уже стоял возле меня, держа велосипед за руль, как оленя за рога. В его взгляде было столько непонимания, что я поспешила пояснить:

– Когда Оливия доставала его из вашего гаража, на нем был бант, и я подумала…

– Черт подери! – воскликнул Мика, в изумлении оглядывая велик. – Это он? Не может быть! Я помню его! Помню! Отец притащил его на мое десятилетие, но я отказался выходить, разговаривать с ним и принимать подарок… – Он провел ладонью по сиденью, затем коснулся пальцами клаксона. «Дзынь!» Мика покачал головой. – Я наблюдал в окно за тем, как он уходил, и мне жутко хотелось закричать и остановить папу… Но я знал, как было важно для мамы знать, что я на ее стороне, поэтому молча провожал его взглядом.

Он осматривал велосипед, не веря своим глазам.

– Ты немного подрос с тех пор. – Я пожала плечами.

– Ничего страшного. – Парень посмотрел на меня с благодарностью. – Представляешь, каково спустя годы получить подарок, о котором мечтал, будучи мальчишкой?

– Нет.

– Потрясно! – рассмеялся он.

– Тогда прокатись скорее, – улыбнулась я.

– Точно. – Мика лихорадочно вцепился в руль и помчался к калитке. Выведя велик на дорогу, он повернулся и крикнул: – Спасибо, Анна! Спасибо тебе!

В его лице было столько радости, что я внутренне продолжала улыбаться.

Мика запрыгнул на велосипед и покатил по улице, а я въехала в дом только после того, как он скрылся из виду.

– И что это было? – Софья, сложив руки на груди, наблюдала за тем, как я вожусь с дверью. – Скажешь мне?

– Тебе – нет, – не глядя на нее, ответила я.

19 Четверг, 4 июня

У меня загудело в ушах.

– Подожди, – попросила я, мотая головой из стороны в сторону и не желая слушать эти бредни. – Подожди, мам!

– Я понимаю, Анна. – Мать смотрела на меня, как на бедного, бездомного котенка. Она так редко проявляла ко мне нежность и мягкость, что мне казалось, будто я впервые вижу ее такой. – Тебе сейчас очень тяжело. Как и всем нам.

– Мам, объясни толком, что происходит? – попросила я.

В этот момент на улице раздался жуткий грохот. Мы с мамой одновременно обернулись к окну. Грузчики бегали, размахивали руками, даже через стекло отчетливо слышалась отборная брань. Один из поддонов вместо того, чтобы аккуратно опуститься на газон, рухнул прямо на проезжую часть – оборвался трос.

Дрисс лаял, поставив передние лапы на калитку, а Софья тщетно пыталась его оттащить. От этой какофонии у меня еще сильнее загудело в ушах.

– Надеюсь, никого не пришибло, – разволновалась мама.

И только тогда я заметила, что во дворе старухи Пельцер царил настоящий кавардак: в вырытом посреди двора небольшом котловане уже шла отделка декоративным камнем, а вокруг валялась груда инструмента, обломки натурального камня и горы гальки. А в стороне, у ворот, гремела бетономешалка с раствором. И когда на землю грохнулся поддон, из этого котлована на подмогу дружно начали выскакивать рабочие: один за другим, человек пять. Целая строительная бригада.

У меня никак не укладывалось в голове: когда же они успели вырыть целый бассейн, если приехали только что?

– Зря она это затеяла, – тихо проронила мама, отстраняясь от окна. – Небольшой лужицы ей бы хватило, к чему целый бассейн?

Я тоже поспешила отвернуться, но от этого движения мою голову пронзило резкой болью.

– Черт. – Я коснулась рукой лба и вдруг нащупала какое-то болезненное уплотнение на линии роста волос. – Что это?

– У тебя синяк, Анна. – Мама придержала мою руку. – Не трогай, я тебе его обработала.

– Откуда у меня синяк?

Я тщетно пыталась вспомнить, но ничего не выходило.

– Я не знаю, ты ударилась. – Она пожала плечами. – Мы так и не поняли как.

– А когда это было?

– Вечером во вторник.

– Вторник?

Я снова взяла телефон и уставилась на дату.

Во вторник у меня не было никакого синяка. Ровно как и в среду, и в четверг. И вообще, сейчас не четвертое июня, а первое.

– Мам… – Я сглотнула, чувствуя, как начинает кружиться голова. – Мика не звонил? – Снова потерла синяк. – Хотя нет, еще ведь только утро. Сегодня мы должны встретиться, и мне нужно срочно связаться с ним.

Я подтянула к кровати коляску, собралась пересесть на нее, но мать остановила меня, перехватив и крепко сжав мое запястье.

– Тебе нужно успокоиться, Анна.

– Где Мика, мама? – спросила я, вглядываясь в ее лицо.

Оно расплывалось, как и вся комната.

Если она снова повторит это нелепое слово «смерть», меня стошнит.

– Он умер, Анна. Его больше нет. – Она обняла меня за плечи и прижала к себе. Впервые за много лет. – Нам всем очень-очень жаль, поверь, но ты должна принять этот факт.

Я вырвалась и посмотрела на нее, словно на умалишенную.

– Что значит «умер»? Когда?! – Я лихорадочно подтянулась и буквально ввалилась в свою коляску. – Что ты такое говоришь, мама?

– Прости. – Она лишь развела руками.

– Вчера мы попрощались! – почти кричала я. Меня трясло, точно в лихорадке. – Мы договорились, что проведем сегодня вместе весь день. Он оставил мне записку, мама! Вот на этом окне! – Я указала на стекло. – Видишь следы клея?! Смотри!

– Ты об этой записке? – Она убрала подушку и достала из-под нее смятый клочок черной бумаги.

– Что это? – Я выхватила его у нее из рук.

На мятом сердечке уже с трудом можно было различить размытые буквы, но я все равно прочитала: «Ты и Я». И шепотом произнесла: «Завтра».

Но вот же – завтра. Оно сегодня! Оно наступило!

Но, подняв взгляд на мать, я увидела лишь отражение боли на ее лице.

– Почему оно здесь? Кто его принес? – ошеломленно спросила я.

Бумага, зажатая меж пальцев, дрожала вместе со всем моим телом.

– Ты, – испуганно ответила мама.

– Когда?

Мне не хватало воздуха. Все это казалось страшным сном.

– В понедельник, – осторожно кивнула она. – Днем. – Прочистила горло и продолжила: – После того как обнаружили тело Мики.

Мой мир рухнул, но я по-прежнему отказывалась верить.

– Тело? – Я затрясла головой. – Нет, сегодня же понедельник! А вчера было воскресенье, и мы с ним виделись. – Протянула ей смятое сердечко. – Вот же. Он приклеил его на мое окно! Вчера! И я легла спать, зная, что сегодня мы с ним увидимся!

Мама закрыла рот ладонями и смерила меня долгим непонимающим взглядом.

– Но сегодня четверг, Анна, – прищурилась она.

– Нет. – Я крутанула колеса, чтобы отъехать немного назад. – Этого не может быть!

Сейчас я ей докажу.

Я еще раз дернула обручи колес, чтобы развернуться и взять с тумбочки телефон, но вышло неудачно, и от резкого рывка ваза с тюльпанами, стоявшая на тумбочке, неловко покачнулась, накренилась, а затем полетела вниз.

Бах!

Осколки разлетелись во все стороны. На полу желтели нежные головки тюльпанов на тонких ножках, плавающие в растекающейся пятном воде.

– Ничего страшного! Я уберу! – подскочила мама. – Так, давай-ка немного подвинемся.

Она обошла коляску, взялась за ручки и откатила ее в сторону.

Как ненужную вещь.

Меня просто сдвинули к стене, чтобы я не мешалась.

– Поставим цветы в другую вазу, – ласково улыбнулась мне мать.

Наклонилась и стала собирать с пола поникшие тюльпаны.

– Вот так. – Она выпрямилась и стала оглядывать комнату. – Теперь нам просто нужна другая ваза. – Мама натянуто улыбнулась. – Сейчас.

Вышла из комнаты и поспешила в кухню.

Не дожидаясь, когда она вернется, я подкатила к тумбочке. Стекла противно захрустели под шинами коляски. «Кх-р-р!»

Трясущейся рукой я взяла телефон.

– Четверг, 4 июня, – прочитала с экрана.

Эти идиотские слова повисли в воздухе.

Четверг.

Я разблокировала аппарат и с удивлением уставилась на список входящих и исходящих. Столько номеров, и ни следа Мики. Но ведь он последним звонил мне вчера! Я пролистала вниз и все-таки нашла его номер среди звонивших 31 мая – четыре дня назад.

Нажав на него, затаила дыхание.

Гудок. Еще гудок. Еще один. Тишина. Щелчок.

«Э-хэй, привет, зачем бы ты ни звонил, ты зря делаешь это! – отозвался автоответчик бодрым голосом Мики. – Если я не отвечаю, значит, я занят: смотрю с Анной на звезды. Ха-ха-ха! А если это ты, Профессор, то просто кинь камешек в мое окно! До связи-и-и!»

На заднем фоне послышался наш общий смех, а затем раздался длинный гудок – сигнал о том, что идет запись сообщения. Я открыла рот, но не смогла произнести ни звука. Просто дышала, смотрела на рассыпанные по полу стекла и чувствовала, как в глазах собираются слезы.

– Анна! – воскликнула мама, вернувшись в комнату и застав меня возле тумбочки с телефоном в руке. – Тут повсюду стекло! – Она бросила щетку и совок в сторону и метнулась ко мне. – Сейчас оно будет по всему дому. Еще и вода…

Оттащив меня в сторону, она тяжело вздохнула, отпустила ручки, развернула кресло и опустилась на корточки передо мной.

– Ну что с тобой? – спросила она тихо. – Что такое?

– Мне нужно увидеть его, мама. – Я убрала телефон за спину, и мои пальцы вцепились в обод колес мертвой хваткой. – Мне нужно увидеть его сейчас!

Я приготовилась уйти, но мама ухватилась руками за подлокотники моего кресла.

– Куда ты пойдешь? Ты что, недостаточно видела вчера, на похоронах?! Зачем тебе сегодня снова беспокоить его отца?

Мне захотелось вырваться и заорать так, словно моя душа разрывалась напополам, но все, что я могла, – это смотреть на нее во все глаза и ждать, когда она скажет, что это все неправда или страшный сон.

Но то, что я видела в глазах матери – немое сочувствие, – оно отнимало последнюю надежду на то, что все это в итоге окажется страшной ошибкой.

– Мама, где Мика? – повторила я жалобно.

Больше всего мне не хотелось снова слышать, что он мертв.

– Ты хочешь съездить к нему на могилу? – Она с трудом натянула на лицо жалкое подобие улыбки. – Хорошо. Давай. Если тебе станет от этого лучше, мы съездим после обеда. Договорились?

Я зажмурилась и ощутила, как слезы предательски рвались из глаз. Влага больно обожгла щеки.

«Ты не мог этого сделать. Ты не мог исчезнуть. Не мог бросить меня! Только не ты!»

– Что с ним случилось? – хрипло спросила я и открыла глаза.

Мама нахмурилась.

– Что?! – повторила я. – Мне просто нужно знать.

Слезы почти вскипали в моих глазах.

– Он упал с вышки возле озера, – сказала мама, старательно и очень медленно проговаривая каждое слово. – Его тело нашли в понедельник. Ты забыла?

Ее ладонь легла на мой лоб.

От прикосновения к синяку мою голову пронзило молнией, но я даже не поморщилась. Я больше ничего не чувствовала. Я словно летела кубарем с высокой лестницы, подскакивала на ступеньках, переворачивалась, летела дальше, а лестница все никак не кончалась.

– Как это произошло?

Мои собственные слова показались чужими. Их будто произнес кто-то с похожим голосом, но не я.

Мама пожала плечами – этого я и боялась.

– Трагическая случайность. Он… – Она вздохнула. – Сорвался и упал.

«Я сошла с ума. Ничего этого нет. Сейчас я проснусь».

Я зажмурилась, снова открыла глаза, но ничего не изменилось.

– Чушь! – крикнула я.

Дернула на себя обручи колес, развернулась и помчалась прочь из комнаты.

– Анна! – умоляюще кричала мать.

Я слышала за собой ее шаги и еще активнее вращала руками колеса.

– Ты в пижаме! Постой! Куда…

Никто в этот момент не смог бы меня остановить.

– Да постой ты!

Я отворила дверь, перепрыгнула через порожек и застыла посреди веранды.

Черт бы побрал эти ступени!

Слезы хлынули градом из моих глаз.

Даже в этот момент я не находила в себе сил, чтобы встать и побежать. Не находила в себе сил, чтобы признаться! Жалкая лгунья!

– Хорошо, хорошо, я помогу, – послышался мамин голос. – Нельзя же так…

Она взялась за ручки, развернула коляску и принялась осторожно спускать меня со ступеней.

– Я не верю, не верю! – бормотала я.

Смахнула слезы с глаз и только в этот момент заметила стоящую в стороне сестру, пытавшуюся сдерживать за ошейник нашего пса. Она смотрела на меня с ужасом в глазах.

– Давай сходим к нему. Только не плачь, – причитала мама.

Ступенька. Еще одна.

Как только коляска оказалась на земле, я взяла управление в свои руки и, яростно вращая колеса, покатила к калитке.

Не знаю, что подумали строители, возившиеся у дома Пельцер, увидев плачущую девушку в пижаме и на инвалидной коляске, но мне было плевать. Я едва не сбила маму, которая обогнала меня, чтобы успеть открыть передо мной калитку, и помчалась дальше – прямо к дому Ярвиненов.

– Отсо! – позвала она, когда я подкатила к их двери и стала звонить в звонок и барабанить по дереву кулаками. – Отсо, открой, пожалуйста, здесь Анна! – крикнула мама.

Я все стучала и стучала, но мне никто не открывал.

– Он точно был дома… – задумчиво произнесла мама, подошла ближе и, сведя ладони у лица, заглянула в окно. – Сейчас посмотрю в саду, – сказала она и стала обходить коттедж.

Едва она скрылась за домом, как я поняла, что мое сердце вот-вот взорвется. У меня не осталось сил ждать.

Я дернула на себя дверь, и та, на удивление, поддалась.

– Отсо! – позвала я, въезжая в дом.

Внутри было тихо и темно.

– Отсо!

Проехав в гостиную, я огляделась. Внутри все похолодело, когда я увидела Мику. Он смотрел на меня с черно-белого фото, стоящего на каминной полке. Мика улыбался, но его глаза были полны жизни. Фото было перетянуто черной лентой.

Я почувствовала, как меня медленно поглощает тьма.

Нет. Нет. Нет…

И в эту секунду мне вдруг показалось, что я слышу шорох из спальни Мики. Я поспешила туда, лихорадочно вращая колеса.

– Мика… – прошептала я.

Мне казалось, что сейчас я войду, он весело рассмеется, и мне останется только поколотить его за этот жестокий розыгрыш. Ему непременно достанется от меня!

Мика…

Я остановилась и осторожно толкнула дверь. Кто-то сидел за его столом на кресле с высокой спинкой.

Моя душа словно вернулась обратно в тело.

«Ты здесь!»

Я направилась к нему. Первым, что я заметила, был лежащий на столе телефон Мики. Вторым – профиль сидевшего и его светлые волосы на макушке. Дальше, как в замедленной съемке, я сжалась, потому что увидела ружье в его руках. И дуло, направленное в лицо. Попыталась затормозить, но колеса продолжали движение по инерции.

– Отсо! – выдохнула я.

Его пальцы сжались, и грохнул выстрел.

20 Среда, 3 июня 9.30

Казалось, что воздух в лесу застыл – ни ветерка, ни суетливого щебета птиц. Эта тишина казалась зловещей. Чем дальше я пробиралась в чащу, тем проглядывающие сквозь ветви сосен осенние лучи становились все реже и бесцветнее. Я слышала только свое частое и тяжелое дыхание, но кожей чувствовала, что за деревьями притаился кто-то еще.

Он наблюдал. Ждал меня. Смотрел с укором.

Я бежала вперед, не разбирая дороги. Под ногами хрустели засохшие ветки, а еловые и сосновые лапы рвали на мне одежду и били по лицу. Я неслась, словно в бреду, но все еще отчетливо слышала за собой его шаги.

Вокруг пахло мхом, сырой землей и прелыми листьями. Я падала, вставала и, задыхаясь, снова бежала. Оглядываясь, видела длинные тени, пляшущие меж стволов. Они гнали меня все дальше и дальше – в мертвую чащу. Туда, откуда не было дороги назад.

Внезапно лес зашумел, верхушки сосен заскрипели, где-то высоко над головой жалобно крикнула птица. Я поняла, что окружена. Бежать больше некуда. Что-то сгустилось вокруг меня, опутало туманом, зашипело и вцепилось в горло. Вдруг стало так холодно… Невыносимо.

Я упала на колени и свернулась в клубочек, боясь поднять глаза на это беспощадное чудище. Опустила взгляд на свою руку и медленно разжала пальцы: на ладони лежал маленький серебряный крестик. Неведомая сила уже тянула из меня жизнь, убаюкивала, заставляла закрыть глаза, но я продолжала сопротивляться.

Я знала, что нельзя спать.

Смотрела на крестик в непоколебимой уверенности – он меня спасет.

Знала это точно.

– Господи!

Я села на постели, не понимая, где я и что происходит.

В ужасе взглянула на свои руки. Они были мокрыми. Я лихорадочно стала осматривать ладони, затем выше – до локтя, затем наклонила голову и осмотрела грудь. Потом потрогала щеки. Отшвырнув одеяло, уставилась на ноги. На мне была пижама, на ней ни следа крови.

Я вся буквально утопала в поту, и меня ощутимо трясло.

Что за чертовщина?

Я зажмурилась.

– Отсо! – звенел мой голос, вибрируя.

Бах!

И после выстрела оглушительная тишина.

Я все еще ощущала его кровь на своей коже. Горячую, липкую кровь с запахом пороха и привкусом железа. Я видела, как он снес себе голову, и находилась всего в полуметре от него в этот момент.

– Боже…

Открыв глаза, я снова осмотрела себя.

Ничего. Только трясущиеся пальцы и ходящие ходуном плечи. И пот. Море пота – столько, что пижама сырая насквозь.

Потянувшись, я взяла в руку телефон и провела пальцем по дисплею. «Среда, 3 июня» – светилось на экране. Мне показалось, что комната начала вращаться. Телефон, эти цифры, крики, осенний лес из сна, потная пижама – все смешалось в кашу из картинок и звуков.

Так. Стоп!

Я заставила себя медленно вдохнуть и выдохнуть.

Повернулась к окну. Строители на участке Пельцер раскладывали трубы рядом с бассейном. Очевидно, собирались проводить коммуникации. Котлован был на месте, а вот от вчерашних поддонов с декоративным камнем – ни следа.

Я медленно повернулась в другую сторону. На тумбочке стояла ваза, и она была целой.

Но ведь я ее вчера разбила?..

– Доброе утро. – В комнату вошла мама.

Вместе с ней в помещение ворвался Дрисс и запах блинчиков с кухни.

– Ну, как ты? Удалось хоть немного поспать? – спросила она участливо.

Я не могла оторвать взгляда от зажатых в ее руке желтых тюльпанов.

– Не знаю, – трескучим голосом проговорила я.

– Заметно, – покачала головой мама. – Лицо, все опухшее от слез.

Дрисс ткнулся мордой мне в руку, требуя ласки. Он был очень рад меня видеть.

– Ты вспотела, Анна. – Поставив в вазу желтые тюльпаны, мать присела на край кровати. Тыльной стороной ладони коснулась моей щеки. – Посмотри-ка, ты вся мокрая! Тебе снились кошмары?

Я кивнула.

– Ничего удивительного, – вздохнула она.

Пес продолжал тыкаться носом в мою ладонь, но я была словно заморожена, не могла заставить себя пошевелиться.

– И синяк налился, стал фиолетовым. – Мама потянулась к моему лицу. – Как ты умудрилась так, скажи?

– Ай! – воскликнула я.

От прикосновения к нему боль прострелила аж до самого затылка.

– Прости. – Она с виноватым видом отдернула руку. – Я приготовила тебе блинчики. Хочешь?

– Нет.

– Тебе нужно хоть что-то поесть, дорогая. Ты ничего не ела с той минуты, как нам сообщили про Мику. Так нельзя!

– Мика… – Его имя застыло на языке.

– Я говорила сегодня с Отсо… – Мама опустила взгляд на руки, будто собираясь с духом. – Выглядит он ужасно подавленным. Что неудивительно. – Когда она подняла взгляд, ее лицо было полно сострадания. – Он сказал, что церемония прощания состоится в два часа, у тебя еще есть время привести себя в порядок.

– Прощания?..

Она положила руку на мое плечо и сжала:

– Ты точно уверена, что хочешь присутствовать на погребении? До кладбища, конечно, недалеко, но ты не обязана проделывать весь этот путь в связи с твоим… состоянием. Все поймут тебя, Анна.

– Ты говорила сегодня с Отсо?! – перебила ее я, словно отойдя ото сна.

– Ну да, – кивнула мама.

– Но как же… – я схватилась за голову. – Он же застрелился! Я сама видела!

– Кто застрелился? – вытаращилась на меня она. – Отсо? Когда?

– Вчера! Из своего охотничьего ружья!

Мама кивнула, будто поняла.

– Я говорила с ним сегодня Анна. С Отсо все хорошо.

– Но я… – У меня пересохло в горле.

Что вообще здесь творится?

– Похоже, тебе приснился кошмар… – осторожно произнесла она. – Думаю, нужно позвонить доктору, пусть оценит твое состояние. Заодно, может, посоветует хорошее успокоительное средство. Мне не нравится, что ты просыпаешься вся в поту и с трудом отличаешь сон от реальности.

Она ничего не понимает. Ничего.

– Какое сегодня число, мам? – тихо спросила я.

– Третье июня.

– А день недели?

Мама задумалась.

– Среда.

– Среда? Не четверг?

– Да. Анна, что с тобой? Может, все из-за этого синяка?

Я прикоснулась пальцами к ушибу и задумалась. Откуда он? Где я могла так удариться? Что случилось? Почему я ничего не помнила?

– Мама, мне нужно в дом Ярвиненов, – решительно сказала я и указала на коляску.

Но она не спешила мне помогать.

– Зачем? – уточнила мама, сузив глаза.

– Мне нужно увидеть Отсо! Я просто не верю, что он жив, понимаешь? Я своими глазами вчера видела, как он выстрелил себе в лицо. Из собственного ружья! Я…

«Стояла рядом в этот момент, и все мое лицо, и вся моя одежда были в крови», – но ничего из этого я не произнесла вслух, потому что была поражена реакцией мамы. Она явно все больше и больше уверялась в том, что я схожу с ума.

– А если он жив, как ты говоришь, – добавила я, – мне нужно предупредить его.

– О чем?

Лицо мамы выражало только одно – недоверие.

– Нужно, чтобы ружье держали подальше от него! Чтобы не оставляли его одного! Чтобы кто-то был рядом!

– Анна…

Рискуя упасть на пол, я потянулась за инвалидным креслом:

– Я все равно не верю, что он может быть жив! Я видела, как его мозги разлетелись по комнате! Видела, как он погиб!

– Анна! – В последний момент она успела ухватить меня за талию и не дать рухнуть на пол.

Дрисс, чувствуя тревожность момента, сел и заскулил.

– Анна! – прикрикнула мама, возвращая меня на место и тряся за плечи. – Да что с тобой?! Приди уже в себя!

Из моих глаз брызнули слезы.

– Мам, поверь, просто поверь мне. Происходит что-то очень плохое! Мне нужно его увидеть, нужно предупредить. Если он действительно жив, я…

– Анна, посмотри в окно, – встряхнула она меня. Ее глаза блуждали по моему лицу, а сжатые губы стали мертвенно-бледными. – Посмотри! Привезли тело Мики.

Я повернулась к окну и ощутила, как леденеют конечности. Из остановившегося у дома Ярвиненов большого черного автомобиля несколько крепких мужчин выгружали гроб. Навстречу им выбежал Отсо Ярвинен. На нем были черная рубашка и черные брюки. Он очень хотел им помочь, но помощь работникам ритуального бюро не требовалась: они пронесли гроб мимо него и втащили в дом.

«Жив», – пронеслось в сознании.

Отсо – необходимое уточнение.

А в гробу тогда…

У меня закружилась голова.

Такое просто невозможно забыть, но как я могла? Почему никто, кроме меня, не видел никаких странностей в происходящем? Почему никого не волновало, как все это произошло?!

– Дыши, Анна, дыши, – погладила меня по руке мама.

Дрисс снова заскулил – будто почувствовал.

Я закрыла лицо руками и приказала себе вспомнить. Но сколько ни старалась, ничего не получалось. Не было никакого понедельника, не было никакой смерти Мики. Все это бред.

– Мам, мне нужно туда, – решительно сказала я, отнимая ладони от лица. – Мне нужно все узнать и понять.

– Что ты хочешь понять, Анна? – Уголок ее губ подергивался в нервном напряжении.

– Хочу понять, почему мир сошел с ума! – затараторила я. – Почему ты твердишь, что Мика умер. Почему не веришь, что я видела, как Отсо отправил себя на тот свет. Почему смотришь сейчас на меня, будто я последний псих!

– Так. Я знаю, что делать. – Она тряхнула головой, а затем встала. – Сейчас я позвоню доктору Литвиненко и узнаю, сможет ли он подъехать к нам сегодня, чтобы осмотреть тебя.

– Да не нужен мне твой психотерапевт, мам!

Мне хватило двух сеансов у Литвиненко в прошлом году, чтобы понять, что этому хлыщу с очками в роговой оправе гораздо интереснее, чем занимается в свободное время моя мать, чем мое реальное состояние. Он пытал меня в течение двух часов, задавая наводящие вопросы о том, не испытываю ли я депрессивных состояний и не собираюсь ли покончить с жизнью после аварии.

Мы не говорили о том, как прекрасна жизнь, и о том, что нужно искать положительное в событиях каждого дня. Все, что я запомнила, – это его театрально проницательный взгляд с прищуром и попытки выявить во мне хоть какие-то психологические дефекты.

Спасибо, но нет.

– Побудь тут, а я схожу позвоню, – сказала мама.

Ее губы дрожали.

– Мама!

– Тебе нужно остаться здесь. – Она взяла коляску за ручки и вытолкала ее за дверь.

– Ты не можешь так со мной поступить! – охрипшим голосом крикнула я. – Мам! Ма-а-ам!

– Сейчас я вернусь, и будем завтракать. – Мать постаралась придать голосу ласковые нотки, но у нее и раньше-то это не очень хорошо получалось. – Потерпи немного!

– Ма-а-ам! – Я практически свешивалась с края кровати.

– Дрисс? – позвала она.

Но пес не пожелал выйти. Уткнулся широким лбом в мое бедро и отвел взгляд.

Тогда она просто вышла и заперла дверь.

Я слышала, как ее шаги удаляются по коридору, и захлебывалась в рыданиях. Лишить меня «ног» даже для нее было слишком жестоким поступком.

– Мам! – прокричала я в последний раз так громко, что начало жечь в горле.

И бессильно опустилась на подушку.

Что теперь делать? Ползти? Выскользнуть из окна? А дальше?

Меня колотило от обиды и осознания собственной беспомощности. А еще от отвращения. Потому что в это самое мгновение я поняла, что даже ради того, чтобы увидеть Мику и убедиться в том, что он действительно мертв, я не готова встать с кровати и открыть всему миру своей секрет.

Если раньше я лишь мысленно признавала, что ненавижу себя за это, то теперь готова была расписаться под этим утверждением кровью.

Я хотела встать, но не могла. Страх по-прежнему был сильнее меня.

Я могла подняться и уйти, ведь меня больше ничего не держало, но вместо этого достала телефон, пролистала входящие/исходящие за прошедшие дни, нашла входящий от Мики и набрала его.

«Э-хэй, привет, зачем бы ты ни звонил, ты зря делаешь это! Если я не отвечаю, значит, я занят: смотрю с Анной на звезды. Ха-ха-ха! А если это ты, Профессор, то просто кинь камешек в мое окно! До связи-и-и!»

И слезы буквально затопили мое лицо, стерев с губ все слова любви, которые я говорила Мике, и всю ложь, которой я кормила его день за днем, чтобы защитить себя.

21

– Это уже слишком. Даже для нашей матери, – проворчала сестра, открыв дверь и наблюдая за тем, как я размазываю слезы по лицу. – Даже если речь идет о тебе. Это вообще все как-то слишком.

Она задумчиво зажевала губу, и маленькое колечко пирсинга спряталось у нее во рту.

– Пришла поиздеваться? – всхлипнула я, задрав подбородок.

– Необязательно огрызаться каждый раз, как видишь меня, – хмыкнула Софья, входя.

– Что тебе нужно?

Она наклонилась, чтобы погладить пса, лежавшего возле моей кровати.

– Пришла убедиться, что с тобой все в порядке. – Сестра подняла на меня обеспокоенный взгляд. – Ты выла, как раненый зверь.

– А что со мной будет? – отвернулась я.

Вдруг стало так тяжело дышать, что пришлось задержать дыхание, а потом вдохнуть медленно и глубоко.

– Я слышала, мама звонит врачу, у которого ты проходила курс обязательной реабилитации.

– Два бесплатных сеанса. Для галочки.

Я повернулась, и Софья понимающе кивнула. Без обилия косметики ее лицо выглядело совсем юным.

– В любом случае его секретарь сообщила, что он в отпуске.

– А. Ясно.

Значит, никто не приедет, не скрутит меня и не увезет в психлечебницу.

– Ты пропускаешь подготовку к экзаменам? – спросила я, вытирая влагу под глазами дрожащими пальцами.

– Мама разрешила.

– Почему?

– Из-за тебя.

– Из-за меня?

Софья потрепала Дрисса за загривок и выпрямилась.

– Похороны. Всем тяжело. – Она пожала плечами. – И все такое.

Похороны. От этого слова будто веяло могильным холодом.

– Похороны? – переспросила я.

Мне все еще хотелось, чтобы это оказалось неправдой.

– Д-да, – напряглась сестра. Она подняла руку и начертила в воздухе указательным пальцем круг возле своего лба. – Ты из-за этой синей штуки ничего не помнишь?

– Не знаю, – призналась я. Наклонилась, достала из ящика тумбочки зеркальце и посмотрела в свое отражение. – Ничего себе…

Шишка выглядела препаршиво.

– Да, мощно, – поморщилась сестра. – Если бы он был посередине, то я до конца жизни дразнила бы тебя единорогом.

Я печально улыбнулась.

– Давай помогу тебе одеться, – примирительно сказала она.

Встала, вынула из комода штаны, толстовку и протянула мне.

– Спасибо.

Честно говоря, Софьи даже не было в списке тех, от кого я ожидала помощи в трудной ситуации.

– Ладно, зайду позже, – сказала сестра, отворачиваясь, чтобы не смущать меня.

И вышла.

А Дрисс так и остался сидеть возле моих ног.

Переодеваться, когда за мной никто не наблюдает, всегда было проще. Надевать штаны на обездвиженные ноги – такое себе удовольствие. Нужно очень постараться, чтобы сыграть подобное при посторонних. А уж когда я действительно была парализованной – это было настоящей пыткой. Во время переодеваний я потела не хуже, чем в спортзале или на физиотерапии.

– Ты успокоилась? Все хорошо? – заглянула ко мне мама.

Я кивнула.

– Отлично. – Она вкатила в комнату инвалидное кресло. – Тогда давай позавтракаем.

– Что там с доктором Литвиненко? – поинтересовалась я.

Маме стало неловко.

– Сейчас он в отпуске. – Она потерла ладони одна о другую. – Но мне удалось ему дозвониться.

– И что он сказал?

Мать сглотнула и сделала попытку улыбнуться.

– Что подобные состояния не редки для тех, кто переживает сильнейший стресс. Отрицание – одна из стадий переживания горя.

– Надо же.

Она бросила на меня виноватый взгляд.

– Но он посоветовал препарат, который поможет тебе выспаться. Нужно только заехать сегодня в клинику за рецептом.

– А что он думает по поводу того, что ты отняла у меня коляску? – дрожащим голосом спросила я.

И, придвинув кресло ближе, с трудом в него уселась.

– Прости, – пробормотала мама, придерживая ручки коляски. – Мне стыдно, что я поступила так.

– Угу.

– Просто ты напугала меня своими словами.

– Я давно уже поняла, что тебе больше нравится послушная и молчаливая Анна.

Вращая колеса, чтобы развернуть кресло, я бросила на нее разочарованный взгляд.

– Я понимаю. Тебе сейчас тяжело, – как мантру повторила мама. – И ты вправе сердиться на меня…

– Я могу сходить в дом Ярвиненов?

– Конечно, – нехотя кивнула она. – Мы сходим туда вместе, хорошо? – Взглянула на часы. – В два часа дня.

– Хорошо, – согласилась я.

И решила дождаться момента, когда она уедет в клинику. 22

За завтраком я наблюдала и выжидала. Намерение матери обсудить мое состояние с психотерапевтом значительно поумерило мой пыл. Нужно было вести себя осторожнее. Что бы ни творилось в этом доме, я намерена была разобраться.

– Может, ты уберешь телефон? – вопросительно посмотрела на Софью мама.

Та даже не оторвалась от экрана смартфона.

– Представляешь, директриса не собирается отменять завтрашний школьный бал.

– Софья, а есть что-то отвлеченное, о чем мы можем поговорить за столом? – Раздражение матери нарастало.

– А что может быть важнее смерти соседского парня, мам? – Наконец сестра подняла на нее взгляд.

Я застыла с вилкой в руке.

Пятно клубничного сиропа, растекшегося по тарелке, напоминало кровь. Невольно вспомнился Отсо, держащий ружье дулом к лицу. Я видела, как он спустил курок. Это было так же реально, как и запах блинчиков, наполнивший столовую. Так же реально, как голоса мамы и Софьи, как скрип ножа по тарелке, как сладость сиропа во рту.

– Ты же видишь, как тяжело сейчас Анне? – выпрямилась мать. – К чему провоцировать новые истерики?!

– Конечно, ей тяжело, мама. – Она отложила в сторону телефон. – Только почему нужно делать вид, что ничего не происходит?

– Посмотри, она даже ничего не ест!

– Это нормально, – развела руками сестра. – Погиб единственный близкий для нее человек! Дай ей прожить эту боль!

– Единственный? А как же мы с тобой?!

– Может, ты уже наконец начнешь думать о своих детях, а не о себе?!

Мать ударила кулаком по столу, и Софья вздрогнула. Они впились друг в друга взглядами, тяжело дыша.

– Простите, я пойду прилягу, – сказала я, откладывая вилку с ножом и выезжая из-за стола. – Мне нужно полежать.

– Видишь, что ты наделала? – воскликнула с укором мать.

– Ты нас даже не слышишь! – отмахнулась сестра.

Я поспешила прочь из столовой.

– Я устала от твоих выходок!

– Ты проклинаешь свою жизнь из-за того, что после смерти отца не можешь начать все сначала – потому что у тебя есть мы! Строишь из себя заботливую мать, но забота – это не только оплата счетов, покупка еды и одежды! Это гребаное душевное тепло, дать которое ты не способна! Даже когда у тебя выходной, мыслями ты где угодно, только не с нами!

– Неблагодарная…

– А ты счастлива была бы избавиться от нас!

– Как ты смеешь?!

Я закрыла дверь и заткнула ладонями уши, но это было бесполезно. Крики, доносящиеся с кухни, по-прежнему звенели в ушах. Теперь к ним добавился еще и скулеж пса, стоящего за дверью. Пришлось впустить его, чтобы не исцарапал дверь.

Вместо того чтобы лечь, я подъехала к компьютеру и включила его.

Пока ждала, когда он загрузится, мой взгляд упал на цветы, стоящие в вазе. Вчера весь пол был в осколках стекла. Они хрустели под колесами, и я отчетливо могла воспроизвести в голове этот звук по памяти. «Кхр-р»…

Компьютер загрузился, и, так как шум за дверью никак не стихал, я поспешила отвлечься на поиски информации о происшествиях в Сампо за последние дни.

Электронные версии местных изданий не спешили радовать обширными сводками: я нашла всего пару заметок о том, как ученик местной школы ночью сорвался с вышки на озере. Власти называли случившееся несчастным случаем и никак не комментировали.

В одной из статей журналист рассуждал о том, что берег озера давно стал местом посиделок для молодежи, и там не единожды задерживали пьяных подростков. К тому же с наступлением тепла старшеклассников местных школ потянуло на природу, и «неудивительно, что без должного присмотра со стороны взрослых молодые люди бесконтрольно имеют доступ к опасным для жизни строительным объектам, запрещенным веществам и могут заниматься всем, чем вздумается».

Какая наглая ложь!

Мика никогда не пил, не употреблял никаких запрещенных веществ и не совершал дурных поступков. Что заставило его пойти на эту вышку? Как он там оказался?

В статье из другого источника говорилось, что тело погибшего парня обнаружили в понедельник. Исходя из данных отчета о вскрытии и со слов полиции, он ничего не употреблял накануне. Сотрудники органов продолжали опрашивать возможных свидетелей, но не исключали ни версию самоубийства, ни возможность того, что произошла трагическая случайность. По их данным, парень погиб около полуночи в ночь с воскресенья на понедельник.

По моим венам будто пустили лед.

В ночь с воскресенья на понедельник?

Но ведь он пожелал мне спокойной ночи и отправился домой? Или нет?.. Что заставило его отправиться на озеро?

Я накрыла пальцами веки и принялась их массировать. «Думай, думай, думай».

И в этот момент послышался знакомый сигнал соединения. Я открыла глаза и поняла, что автоматически загружается чат. Через пару секунд передо мной уже были лица ребят.

– Анна… – Женя, кажется, была ошеломлена моим появлением.

Матиас нерешительно махнул рукой, а Алекс придвинулся ближе к экрану, и его изображение стало крупнее.

– Привет, ребята, – тихо произнесла я.

Хоть что-то оставалось неизменным в этом мире – наш чат.

– Как ты? – спросил Алекс.

И только сейчас я заметила, что он был весь в черном.

Значит, все же кое-что меняется.

Видеть его не ярким пятном на экране было непривычно.

– Нормально.

А что мне было еще ответить?

– Ты с понедельника не выходила на связь и не отвечала на звонки. Мы переживали.

Все трое глядели на меня вопросительно.

– Я даже не знаю, какой сегодня день, – призналась я, придвигаясь ближе к столу. – Не помню, что было вчера и было ли оно.

– У меня то же самое! – положив руку на грудь, воскликнул Алекс.

Что?.. Неужели, это происходит? Он тоже, как и я, оказался в этой чудовищной ситуации? Слава богу, хоть кто-то может меня понять!

– Ты тоже не помнишь событий последних дней так, будто не проживал их вовсе?

Алекс кивнул.

– Я вообще ничего не помню!

– Правда?

– С тех пор, как в понедельник обнаружили тело Мики, я не смотрю на часы, не записываю видео для блога, ничего не читаю, не смотрю и ужасно переживаю за тебя, Анна! – Он всплеснул руками. – Даже не представляю, что ты чувствуешь. И прекрасно понимаю, почему не хочешь с нами разговаривать. Случись со мной что-то подобное, я тоже ушел бы в себя.

Надежда угасла.

– Значит, его тело нашли в понедельник… – произнесла я, опуская взгляд.

– А что это у тебя на лбу? – поинтересовалась Женя.

Она прильнула к экрану, прищурившись.

– А, это. – Я коснулась пальцем шишки. – Даже не представляю…

Если бы разговор происходил офлайн, ребята бы переглянулись, а так – просто застыли с настороженными лицами.

– Болит? – спросил Алекс.

– Нет, – отмахнулась я. – Кстати, вы не знаете, что я делала в понедельник, когда нашли тело Мики?

– О, Дрисс! – расплылась в улыбке Женя.

И тут я заметила, что пес подошел и положил голову мне на подлокотник.

– Как дела? Утешаешь там Анну? – помахал ему Матиас.

– В обед ты сказала нам, что приходил отец Мики, – не отвлекаясь на пса, ответил Алекс. – Сказал, что тот не ночевал дома.

– Я не помню ничего этого, – прошептала я, потирая лоб. – Для меня будто вообще не было понедельника.

– Может, все дело в твоем… – он показал на себе, – ушибе?

– Я не знаю. – Мне снова хотелось плакать. – Я ничего не знаю. Мне кажется, что все вокруг сговорились, чтобы свести меня с ума.

– Так, спокойно, Анна, – вздохнул Алекс. – Давай по порядку.

– Может, это нормально в ее состоянии? – предположила Женя. – Мозг отказывается верить в случившееся.

– Так, значит, Мика не ночевал дома? – переспросила я, пытаясь разложить по полочкам полученную информацию.

– Его нигде не могли найти, – напомнил Алекс.

– И… потом нашли?

– Да.

– Где?

– У вышки на озере.

– У той, что на окраине?

– Верно.

Я прикусила кожу на пальце и отвернулась.

– Анна, мы же с тобой созванивались, – попытался привлечь мое внимание Алекс.

– Мы с тобой? Правда?

Он кивнул.

– Вечером.

– В понедельник?

– Да.

– А почему я этого не помню? – простонала я. – Подожди!

Достала телефон, пролистала список звонков и в исходящих обнаружила номер Алекса. Я звонила ему вечером в понедельник, разговор длился шестнадцать минут.

– Ты сказала, что его нашли у вышки. Он разбился или свернул шею при падении, точно неизвестно. Ты не хотела верить, потому что вы договорились о встрече на понедельник. О свидании – так ты говорила. Мика должен был отправиться домой, а утром встретиться с тобой. Мы разговаривали, я пытался тебя успокоить, а ты все рыдала и повторяла, что он не мог оказаться на озере. И что его не должно было там быть.

– Я должна это помнить, но не помню, – призналась я, глядя на свои дрожащие руки. – Я помню только вчерашний день, и это был четверг.

– Четверг – завтра, – подсказала Женя.

Я сжала пальцами виски и зажмурилась.

Вчера должен был быть вторник? Но был четверг. Или вчера должен быть понедельник?

«А-а-а-а-а-а!»

– Еще ты сказала, что Отсо уехал на опознание, а тебя опрашивали полицейские.

– В понедельник? – я подняла взгляд на экран.

– Да, – кивнул Алекс. В его взгляде были сожаление и беспокойство. – Они интересовались, зачем Мика мог пойти на озеро ночью.

– Действительно, – прошептала я, – зачем? Глупость какая-то.

– Спрашивали, не говорил ли он о том, что хочет совершить самоубийство.

Как вообще люди дышат, слыша эти страшные слова?

– Нет, только не он, – замотала головой я.

Мне стало не хватать воздуха.

– Я тоже никогда бы не поверил, – твердо заявил Алекс.

– И я, – кивнула Женя.

Матиас тоже кивнул.

– Я сначала посчитал его чудаковатым. – Алекс расстегнул пару пуговиц на своей черной рубашке. – Вся эта его восторженность. Ну, понимаете, о чем говорю? Я еще тогда подумал, что на заводе, где производят людей, по ошибке отсыпали ему не щепотку, а целую бочку позитива.

Все закивали, а я вспомнила свое первое впечатление о Мике: он будто светился изнутри. Всегда излучал радость и свет.

– Я не верю, что он мог погибнуть, – задумчиво произнесла я.

А перед глазами упрямо стояло фото в рамке, перетянутое черной лентой.

– По крайней мере, сам, – внес уточнение Алекс.

И тут меня словно обожгло пришедшей на ум внезапной мыслью.

– Простите, мне нужно идти.

– Анна! – крикнули они почти хором.

Но их голоса оборвались в тот же момент, когда закрылось окошко чата.

– Отойди, Дрисс, не то наеду тебе на лапы, – предупредила я.

Объехала его по дуге, и пес, словно почувствовав важность момента, засеменил следом за мной.

23

– Обещай, что приглядишь за сестрой. – Мама уже стояла на пороге.

– Угу, – не глядя в ее сторону, промычала Софья.

– Я серьезно, милая.

– Ты только что орала на меня, а теперь я – «милая»? – Она все же удостоила ее недовольным взглядом.

– Мы все на взводе, Сонь. – Мама подошла к ней, но так и не решилась обнять. – В любом случае я позволила тебе остаться дома вместо спецкурсов по подготовке к госэкзаменам, чтобы ты помогла мне с Анной, помнишь?

– Угу.

– Ты же понимаешь, что нельзя в таком состоянии оставлять ее сейчас одну? Мне нужно отлучиться в клинику, взять рецепт и выкупить лекарство, и я должна быть уверена, что с ней не произойдет ничего страшного. Если этот соседский мальчик действительно покончил с соб…

Наконец-то она заметила меня.

– Ты встала. Что-то случилось, Анна?

– Нет. Ты уходишь?

Мама закинула сумку на плечо.

– Да, я ненадолго.

Я кивнула. Оставалось лишь дождаться, когда она покинет дом.

– Хорошо.

– Я рада, что ты успокоилась, – улыбнулась она, потрепала меня по плечу и бросила на Софью выразительный взгляд: – Надеюсь на тебя.

Сестра ничего не ответила.

Интересно, она помнила, что по-прежнему оставалась младшим ребенком в семье?

– Я быстро, – бросила мама и открыла дверь.

На пороге стоял какой-то парнишка. Высокий, худой, как спица. Объемная джинсовая куртка смотрелась на нем плащ-палаткой, а черные потертые джинсы обтягивали тощие ноги так плотно, что те казались похожими на ножки циркуля. Длинные, кудрявые темные волосы спадали до самых его плеч, и от этого его щеки казались впалыми, а глаза утопающими в темных глазницах.

Уж не знаю, кого мне напомнил этот персонаж, но когда он улыбнулся мне, как старой знакомой, я вдруг растерялась.

– Привет, Анна! – махнул мне парень, а затем перевел взгляд на маму: – Здрасьте.

Он неуклюже потоптался на пороге.

– А, привет, Рома. – Мама жестом показала ему, чтобы он вошел. – Хорошо, что ты здесь. Составишь компанию девочкам.

Тот тряхнул своей кудрявой гривой:

– Конечно, без проблем.

– Входи уже, – буркнула Софья и буквально втащила его в дом.

– Может, вас закрыть? – бросив на меня взволнованный взгляд, нервно спросила мама.

– Мам, умоляю тебя. – Сестра закатила глаза.

– Хорошо, тогда я… – замешкалась она.

– Иди уже! – И Софья захлопнула дверь.

– Вот это перемены, – хихикнул незнакомец, состроив удивленное лицо. – Вчера она ворчала, что я старше тебя на целый год, а сегодня уже: «Привет, Рома».

Он потянулся к Софье, обнял ее за талию и полез целоваться.

У меня чуть глаза из орбит не полезли. Кажется, я успела увидеть, как его мокрый язык скользнул в рот моей младшей сестры. Ну и мерзость.

– Не здесь, – осторожно высвободилась сестра, – и не сейчас.

– Хорошо-хорошо, – взял себя в руки парень.

Они оба обернулись и уставились на меня.

– Это кто? – тихо спросила я.

Теперь мы с этим Ромой сверлили друг друга взглядами.

– Это же Ромыч – мой парень, – нахмурилась Софья. – Я знакомила вас вчера.

– Не помню. – Я замотала головой.

– Ты почти не разговаривала, и у тебя не было этой штуки на лбу, – поморщился парень, указывая на шишку на моей голове и расплывающийся вокруг нее синяк.

– Наверное, из-за этого она и ничего не помнит, – заключила сестра.

– У тебя есть парень? – перевела на нее удивленный взгляд.

– А что? Я так ужасна, что у меня не может быть парня? – вытаращилась на меня Софья. – Даже у тебя он был!

– Я…

– Ой, прости.

– Мне…

– Прости, Ань. – Она нервно почесала шею и стиснула зубы.

– Мне нужно поговорить с тобой, – серьезно сказала я.

– О чем?

Я покосилась на патлатого.

– Может, отойдем?

Ромыч сбросил кроссовки и прошел в гостиную:

– Кину кости на диван.

Нас разделяло всего несколько метров, поэтому я понизила голос:

– Знаю, что не имею права у тебя что-то просить. В последнее время мы с тобой не ладили.

Софья сложила руки крестом на груди:

– Это еще мягко сказано.

– Но теперь ты – единственная, кто может мне помочь.

– Слушаю. – Она наклонилась ко мне.

– Помоги мне добраться до озера. Мне надо взглянуть на вышку.

– Ты с ума сошла?! – взвизгнула сестра. – Я не повезу тебя на вышку!

– А я сегодня на машине, – отозвался Ромыч.

Он сидел на диване, вытянув свои невероятно длинные ноги и глядя на нас через плечо.

– Мне нужно там побывать. – Я сложила ладони в молитвенный жест. – Очень нужно.

– Что? Что за бред? – отгородилась от меня руками сестра. – Зачем?

– Я не верю, что Мика погиб своей смертью.

– В полиции разберутся, – уверенно сказала она.

– Но он не мог этого сделать! Я же знаю его! И ты знаешь, Софья! Никто так не любил жизнь, как он.

– Но зачем тебе ехать к озеру? Что ты собираешься там искать?

– Я не знаю. – Мой взгляд заметался по комнате. – Я сама не знаю, просто чувствую, что должна туда съездить. Должна увидеть все своими глазами. Понимаешь?

– Моя сестра сошла с ума, – заключила она.

– А я бы проверил, – послышался голос ее парня.

– И что там проверять?

– Разве тебе самой не интересно? – Он поднялся с дивана и направился к нам. – С чего бы ему лезть на вышку? Он что, ребенок? Мне было десять лет, когда мы с товарищем на спор лазали на эту вышку. Я остановился на середине и боялся взглянуть вниз. Думал, в штаны наложу! – Парень уставился на свои руки. – Вот говорю сейчас, и ладони потеют. Может, съездим? Смотаемся быстренько туда-сюда, пока твоей мамы нет.

– И ты туда же, – вздохнула Софья.

– Почему ты вчера не предложила этого, Анна? – обратился ко мне Ромыч. – Теперь меня распирает от любопытства!

– Вчера мы с тобой не были знакомы, – бросила я.

– Видишь? – многозначительно посмотрела на него сестра. – Вчера она где-то так хорошо приложилась башкой, что сегодня с утра несет всякую ерунду.

– Неправда, – возразила я, трогая шишку на лбу. – То есть да, я ударилась где-то, но не помню этого.

– Вот, – развела руками Софья.

– Но все не из-за этого. – Я повернулась к Ромычу. Он хоть и казался неотесанным, но слушал меня с интересом. – Я не помню того, что было со мной вчера, потому что со мной этого еще не было. Последнее, что я помню, это вечер воскресенья – Мика тогда еще был жив. Мы условились встретиться в понедельник утром, но этого не произошло, потому что для меня не было никакого понедельника. Я проснулась уже в четверг. Я видела, как Отсо убил себя, не в силах пережить смерть своих детей, а затем проснулась уже в среду – он был жив, а ваза, которая разбилась в четверг, оказалась целой. Я видела будущее!

– Отсо был мертв? – вытаращилась на меня Софья.

– Это случится завтра, – кивнула я.

Они переглянулись.

– И ты не помнишь то, что было вчера? – уточнил Рома.

– Сегодня должен быть вторник! – с жаром воскликнула я. – А вчера – понедельник. Уснула я в воскресенье, а проснулась в четверг, поэтому мое «вчера» отлично от вашего «вчера», врубаешься?

– Либо она действительно мощно приложилась вчера, либо это реально с ней происходит, – пожал плечами парень, поворачиваясь к сестре.

Ура! Хоть кто-то мне верит!

– Ты готов поверить в любые необъяснимые штуки, лишь бы не садиться со мной за учебники и не готовиться к экзаменам, – возмутилась Софья.

– Но я говорю правду! – Я не знала, как еще объяснять. – Хочешь, поклянусь на руках, как мы делали это в детстве?

– Когда еще на горшок ходили? – хмыкнула сестра.

Но я подъехала ближе, взяла ее руку, крепко сжала в своей ладони и потрясла:

– Клянусь, без крестиков, без ноликов, что говорю истинную правду! Все, что я сказала, на самом деле происходит со мной!

– Детский сад, – устало простонала Софья.

– «Без крестиков, без ноликов» – весьма серьезный, непреложный обет, – с видом знатока заявил Ромыч. – Это почти как поклясться мамой.

– Прекрати! – взмолилась она.

– Ты должна мне поверить, – сжав ее ладонь еще крепче, взмолилась я.

Из-за постоянного управления инвалидным креслом руки колясочников становятся очень сильными, и такое крепкое сжатие заставило мою сестру выпучить глаза и охнуть.

– Откуда у тебя такая уверенность по поводу всего этого? – скривилась она, высвобождая руку.

– Я просто знаю, и все. Мы должны съездить туда. Пожалуйста!

Она не знала, что ответить.

– Лично я уже на низком старте, – пропел Ромыч. – Твоя коляска складывается?

– Не как трансформер, но можно ужать сиденье, сложить ручки и отсоединить подножки.

– Думаю, в багажник влезет, – улыбнулся парень и открыл передо мной дверь.

– Во что я ввязываюсь? – обхватила голову руками Софья.

– В приключения, крошка! – Он кивнул в сторону выхода. – Ты помогаешь своей сестре. Ну же!

И та, недовольно топая, все же покинула дом первой.

24

Багажник закрылся с трудом. Маленький отцовский хетчбэк Ромыча вряд ли когда-то предполагал, что в него загрузят подобного железного монстра, и оттого активно сопротивлялся. Пришлось убирать в салон набор с инструментами, а также сложить на заднее сиденье подножки от коляски, но зато так все влезло.

Я с облегчением выдохнула, когда сестра со своим другом наконец смогли закрыть крышку багажника и забрались в салон.

– Спасибо, что поверила мне, – сказала я, тронув Софью за плечо.

– Я не поверила, – ответила она, пристегиваясь, и метнула взгляд в своего спутника. – Это все он.

Ромыч, надо признаться, с трудом умещался на водительском сиденье. Автомобиль не был рассчитан и на него: парень отодвинул сиденье назад на максимум, но, несмотря на это, его острые коленки практически упирались в руль. Он поправил висящую над приборной панелью пластмассовую фигурку скелетика и завел мотор.

– Так, значит, ты выпускник? – поинтересовалась я.

– Да, в этом году оканчиваю, – тронувшись с места, ответил он. – Остался школьный бал, экзамены и выпускной – в середине лета.

– А потом? – Я перехватила его взгляд в зеркале заднего вида.

– В наш технический за высшим.

– Ясно. Не хочешь куда потеплее? Или в столицу, где больше возможностей?

Он посмотрел на Софью: вот где крылся ответ. Неужели у них все серьезно?

– Даже не думал, – пожал плечами парень. – А ты? Сонька сказала, ты в этом году тоже оканчиваешь.

– Да, дома, дистанционно.

– А как же экзамены?

– Еще не решила, – призналась я. Если честно, эти вопросы били по больному. – Если захочу, могу просто взять справку об окончании. А если надумаю поступать куда-то, придется сдавать экзамены вместе со всеми.

– Если нужно будет подбросить до школы, обращайся, – подмигнул он.

– Спасибо. – Я откинулась на сиденье и обняла себя руками.

– Ты думала, какие еще могут быть причины у твоей амнезии? – обернулась ко мне Софья. – Я вообще не представляю, каково это – проснуться и не помнить того, что было вчера.

– Не знаю. – Я уставилась в окно. – Однажды я читала, что мозг может избавлять нас от травмирующих воспоминаний таким способом. То, что мы не помним, не причиняет нам боль. Может, я забыла о смерти Мики, чтобы не страдать?

– Он был твоим парнем? – поинтересовался Ромыч.

– Ром! – одернула его Софья.

– А что? – уставился он на нее.

– И да, и нет. – Мика был для меня всем миром. Он был моим воздухом, моим ласковым солнцем, моей причиной просыпаться каждое утро и причиной жить. – Он был моим лучшим другом. А вчера мы должны были идти на наше первое настоящее свидание – уже не как друзья.

– Вчера – это вчера?

– Это в понедельник, – ответила я и тряхнула головой. – Но вчера был четверг.

– Мрак, – сочувствующе заметила Софья и щелкнула языком. – Может, реально было разумнее дождаться возвращения доктора Литвиненко?

– Это еще кто? – спросил парень.

– Психиатр.

– Психотерапевт, – поправила я.

– А что, есть разница? – нахмурился Ромыч.

Похоже, он был парнем веселым, но не слишком любознательным.

– Вообще-то да, – ответила я. – Но применительно к моему случаю это неважно. Думаю, он бы занялся мной вплотную.

– О боже, в дурку забирают только опасных для общества! – вмешалась Софья. – Хотя пару-тройку уколов, которые превращают человека в овощ, думаю, он бы тебе все же прописал.

Она бросила на меня извиняющийся взгляд.

Что ж, спасибо, поддержала.

Но я и сама понимала, что происходящее со мной – не из разряда нормальных вещей. Мой мозг играл со мной в жестокие игры.

– Ладно, не обижайся, – улыбнулась сестра. – Мама и по поводу меня с ним однажды разговаривала.

– А ты-то тут при чем?

– Это же мама. Она всем всегда недовольна.

– Например?

– Тем, что я могу быть грубой. Что огрызаюсь. Что выгляжу не так, как хотелось бы ей.

– Кстати… – кашлянула я. – Давно хотела спросить…

– Валяй, – усмехнулась Софья.

– Твой… э… стиль.

– Что с ним?

– Все черное: губы, глаза, волосы, одежда. Это что вообще? Вы… – Я оглядела их с Ромычем. – Вы готы? Панки? Фанаты тяжелого рока? Кто?

Ромыч закашлялся, а Софья взглянула на меня, как на слабоумную.

– Я черная мамба, – скрипучим голосом ответила она и зашипела.

Я уставилась на нее непонимающе, и сестра рассмеялась.

– Просто не хочу, чтобы меня трогали, – сказала она. Ее лицо в этот момент выглядело серьезным и немного печальным. – Не хочу, чтобы со мной заговаривали, чтобы пытались общаться. Это что-то вроде защиты.

– Вместо таблички «Отвали», – пояснил ее парень.

– Вот как, – понимающе кивнула я.

Хотя ни черта не поняла.

Оказывается, в то время как я пыталась понравиться всем вокруг, моя сестра делала все возможное, чтобы с ней этого не произошло. А причина была все та же: мы всегда и везде были новенькими, каждые два года нам приходилось осваиваться в новом месте, каждые два года мы вынуждены были переживать этот колоссальный стресс. И каждая из нас справлялась с этим по-своему.

Мы молчали до самого озера.

Когда дорога стала спускаться вниз, Рома остановил автомобиль у обочины и вытащил коляску. Софья помогла ему расправить сиденье и подала мне руку, чтобы я пересела в кресло.

– Куда эти штуки? – потряс в воздухе подножками парень.

– Вставляй в пазы, – показала я, – и поворачивай до щелчка.

– Круто, – похвалил он сам себя, справившись. – И тебе так приходится делать каждый раз, когда ты куда-то выходишь?

– Да. Но я делаю это редко.

– Не завидую. – Он почесал затылок. – И как давно у тебя такая беда?

– Рома, – прорычала Софья.

– Че?

Мне даже не нужно было подсчитывать в уме, чтобы ответить:

– Полтора года.

Парень присвистнул.

Сестра толкнула его локтем в бок.

– Нельзя уже и спросить? – шикнул он на нее.

Я покатила вниз по склону к воде.

Над головой мрачно поскрипывали сосны. Когда сильно разыгрывался ветер, казалось, что в лесу открывается и захлопывается сразу тысяча старых скрипучих деревянных дверей. Обычно я ловила себя на мысли, что это зловеще, но Оливии нравилось. Природа всегда казалась ей милее цивилизации, и, наверное, способность чувствовать, понимать и слышать лес, ветер и озера и делала ее более чувствительной и открытой миру. Такое дано не всем.

– Лучше помоги, – с укором сказала сестра.

И руки Ромыча поймали коляску как раз за секунду до того, как она, покатившись с невероятной скоростью, чуть не налетела на гладкие, выступавшие из-под земли корни деревьев.

– Осторожнее, – предупредил он, замедляя ее ход.

Мои ладони горели от попытки удержать управление и притормозить вращение ободов колес.

Вдалеке, из-за вершин сосен, выглядывала верхушка вышки. Заметив ее, я сглотнула. Мое сердце уже устремилось туда, а вот руки начинали дрожать.

– Это она, – произнесла Софья, обгоняя нас.

25

Я ощутила присутствие невидимой нити, связывающей меня с этим местом, и стала снова руками помогать коляске набирать ход.

– Не торопись, Анна, тут кочки, – напомнил Ромыч.

Но я его уже не слышала.

Подскакивала на них и ехала дальше, а он едва успевал удерживать инвалидное кресло в вертикальном положении. Меня мотало из стороны в сторону, но я не желала объезжать препятствия. Неважно как, но мне нужно было добраться до вышки как можно скорее.

– Как думаете, для чего она? – спросила я, впиваясь взглядом в высокое, похожее на тянущуюся к небу ржавую табуретку, строение у берега озера.

Песок с дороги поднимался и оседал в воздухе и на нашей одежде.

– Может, геодезическая вышка? – предположила сестра.

– Нет, они не бывают такими большими, – отмел эту версию парень. – Они похожи на треногу и с цилиндрическим колпачком наверху. Эта больше смахивает на спасательную вышку. Или смотровую.

Все-таки я погорячилась на его счет.

– А что тут смотреть? – огляделась Софья.

– Птиц, например.

– Хм.

Чем ближе мы подходили к берегу, тем сильнее меня трясло, и желудок уже подпрыгивал к горлу, но я ощущала необъяснимый трепет. Мне казалось, что именно сейчас я получу ответы на свои вопросы. Выясню, что все это глупость, и нельзя умереть, упав с какой-то там вышки. Это просто ошибка, и Мика не умирал.

Но когда мы подобрались к ней вплотную, Софья вздрогнула:

– Боже…

– Что там? – Мне не терпелось подъехать ближе.

– Это черное, это что… кровь? – побледнела она.

Трава вокруг была примята: очевидно, ее не раз обходили полицейские, поэтому большая черная клякса, въевшаяся в камни и землю, бросилась в глаза почти сразу.

Она была недалеко от основания вышки, прочно вмурованного в бетонный фундамент. Почва здесь была очень твердой, окаменелой. Я подняла взгляд вверх – туда, куда ярусами поднималось строение, и у меня закружилась голова.

– Здесь что-то вроде калитки, перемотанной проволокой, – произнес Рома. Он подошел и дернул ее. – Даже сейчас каким-нибудь детишкам не составит труда открыть ее и подняться.

Меня замутило.

Я закрыла глаза и представила, как Мика поднимается по заржавевшим балкам все выше и выше, как скользят подошвы его кроссовок и как дрожат напряженные пальцы.

– Я бы ни за что туда не полезла, – прошептала Софья, глядя на вершину.

– Там небольшая площадка, смотри, – указал Ромыч. – В детстве мы считали крутым того, кто мог добраться туда. Когда я впервые сделал это сам, то долго сидел на вершине, смотрел на лес и озеро, которым не было конца, и хотел запомнить это ощущение навсегда, потому что не был уверен, хватит ли у меня духу забраться туда еще раз.

– Не будь она скользкой и ржавой, не так уж и страшно, – сказала сестра.

– Да, сейчас она не кажется такой уж высокой, и я уж точно не стал бы выбирать ее, чтобы покончить с собой. Высока вероятность упасть, сломать позвоночник и остаться на всю жизнь… – он осекся, посмотрев на меня. – Ну, вы поняли мысль. Это как упасть с третьего или четвертого этажа: есть шанс, что покалечишься, но останешься в живых.

– Молчал бы лучше, – толкнула его Софья.

Я закрыла глаза и представила ночь, когда все случилось. Мика пришел сюда, значит, это место было важным для него. Почему? Он никогда не говорил мне, что был здесь. Обычно тут собирались старшеклассники. И даже я однажды была тут. Осенью. Сидела у костра на берегу. Оттуда до вышки было метров пятьдесят, и мы видели, как несколько парней залезали на нее, чтобы выкурить косячок.

– Тебе плохо? – тронула мое плечо сестра.

Я вздрогнула.

– Нет. Просто думаю, зачем он мог полезть туда и кто оттуда его мог столкнуть.

– Столкнуть… – Ромыч сначала воззрился на вершину вышки, а затем опустил взгляд на неприглядное темное пятно, въевшееся в камни и песок, будто мысленно рассчитывая траекторию. – Хм. Я не берусь что-то утверждать, но парнишка с одинаковой вероятностью мог приземлиться здесь по обеим из перечисленных причин. – Он изобразил удавку на шее: – В смысле, если он себя сам. Ну, того. Или если ему помогли.

– У него нет врагов, – уверенно сказала я.

Парень собрал свои кучеряшки в хвост и завязал его узлом, а затем двинулся к калитке:

– Что бы могло заставить меня лезть ночью на вышку? – Он подергал петли, затем размотал проволоку и открыл калитку. – А что, если меня позвали сюда?

– Кто? – двинулась за ним Софья.

– Тот, кто собирался поговорить со мной тет-а-тет или передать что-то.

– Считаешь, он пришел сюда купить наркотиков?

Ромыч обернулся и смерил сестру хмурым взглядом.

– Передать сообщение!

– Рассказать тайну? – она сузила глаза и бросила на меня загадочный взгляд.

– А это что? – вместо того чтобы повторить путь Мики и начать забираться наверх, он перегнулся через металлические перила и вылез с другой стороны вышки. Наклонился, поддел носком обуви и подобрал с земли что-то.

– Что там? – вытянула шею Софья.

– Вот. – Он перелез обратно и протянул руку.

На его ладони лежал смятый окурок.

– Бычок? – Брови Софьи поднялись. – И что, по-твоему, это может значить? Он покурил?

– Мика не курит, – напомнила я.

– А тот, кто был с ним, курил, – вздернул подбородок Ромыч.

– Или курил кто-то из целой толпы полицейских, которые топтались здесь в понедельник, – хмыкнула сестра.

– Возможно, – кивнул он. – А что, если они и не искали следов нападения? Если на теле нет царапин, ссадин, синяков, то что подозревать? Молоденький мальчишка, несчастная любовь, страдашки – все и так ясно.

– Какая еще несчастная любовь? – скривилась Софья. – Умерь пыл, Шерлок!

– Он переехал к отцу, которого не видел двенадцать лет, – вмешалась я. – Бросил школу, в которую ходил с первого класса, вынужден был обживаться на новом месте. Здесь не центр мегаполиса, на минуточку.

– Да, действительно, – кивнула сестра. – Как минимум причина для печали.

– О чем я и говорю! – поддержал Ромыч. – Вряд ли бы они стали тщательно разрабатывать другие версии.

– Покажи мне его. – Я попыталась подъехать ближе, но мешал каменистый выступ.

Тогда парень сделал шаг, опустил руку ниже, и я смогла рассмотреть смятый огрызок фильтра со всех сторон. В глаза бросилось название марки сигарет, и у меня внутри все похолодело. Еще недавно ясное небо вдруг сделалось сумрачным, покачнулось и едва не рухнуло мне на голову.

– Анна, – донеслось до меня как через вату.

В распахнутых глазах сестры плескалось беспокойство.

– Анна!

Но шум в ушах почти заглушил ее слова.

Я была где-то не здесь. Точно неслась по воздуху. Перемещалась в пространстве со скоростью птицы. Возвышенность, дорога, лес, озеро, берег. Я падала. Там было темно.

Мои руки перебирали металлические ступени, подошвы обуви скользили, острые ребра перекладин впивались в ступни. Ветер. В спину дул ночной ветер, спутывал волосы, щекотал затылок. Я поднималась вверх и едва могла дышать.

– Анна!

У меня болело в груди. Что-то кололо, точно иголками. Меня что-то терзало. Мне нужно, нужно туда – наверх. Сейчас!

Пальцы скользили, дрожали, но удерживали меня над землей. Еще и еще. Я бросила взгляд в околдованное звездами небо и сделала последний рывок. На площадке, на вершине вышки, меня ждала тень: длинная, узкая, расплывчатая. Я приближалась, но никак не могла понять, кто это. Очертания были нечеткими, но затем она двинулась, вцепилась в меня пальцами, вонзилась в лицо черными провалами глаз, и…

– Анна! – тряхнула меня за плечи сестра.

– О боже… – Я открыла глаза и резко втянула носом влажный озерный воздух. – Я знаю, кто был там с ним.

26

Мама встречала нас у дома.

Она налетела вихрем как раз в тот момент, когда парень сестры вышел, чтобы достать из багажника мою коляску.

– Где вы были?!

– Спокойнее, – попросила Софья. – На нас смотрят.

Кивнула в сторону строителей на участке Пельцер.

– Куда вы возили Анну? – Она дернула на себя заднюю дверцу и впилась в меня взглядом. – Где ты была?!

– Виктория Александровна, – Ромыч подогнал коляску, – мы просто прокатились, проветрили мозги.

– А ты вообще больше не переступишь порог моего дома! – прорычала она.

Схватила меня под руку и буквально выдернула из салона. Я плюхнулась в кресло, как кукла, и стиснула челюсти.

– Мам, – вздохнула Софья.

Мама повернулась к Роме:

– Ты, убирайся! – Затем к ней: – А ты – живо домой!

– Я не пойду домой, – решительно ответила Софья. – Мы с Анной идем на похороны.

И мотнула головой в сторону соседского дома, возле которого уже стояли многочисленные машины.

– Да, – подтвердила я.

Мать посмотрела сначала на нее, затем на меня, а потом у нее бессильно опустила руки.

– Хорошо. – Она вцепилась в ручки коляски и направила ее в сторону дома Ярвиненов. – Только я сама.

– Я лучше не пойду, – пробормотал Ромыч, наблюдая за тем, как мама увозит меня. – Не люблю похороны.

– Я позвоню, – бросила сестра и поспешила за нами.

В толпе незнакомых людей, одетых во все черное, я сразу выхватила взглядом Отсо. Он принимал соболезнования от одного из родственников: я догадалась об этом по тому, что мужчина был очень похож на него – и телосложением, и глазами, и цветом волос. Но, заметив меня, отец Мики извинился и сразу подошел.

– Здравствуй, Анна. – Он наклонился ко мне и взял за руки, а затем поднял взгляд на мою мать. – Привет, Виктория. – Кивнул сестре. – Софья.

– Отсо, если я могу чем-то помочь… – начала мама.

Но он покачал головой. На его лице отражалась такая боль, что у меня сжалось сердце.

– Все есть. Приехала моя сестра, она помогает.

Мы проследили за его взглядом и увидели приятную женщину с короткой стрижкой, беседующую с пожилыми гостями.

– Как ты, Анна? – сжав мои ладони, спросил он.

Наши глаза в этот момент были на одном уровне.

– Не знаю, – ответила я честно.

Возможно, мне было легче, чем ему, ведь в глубине души я не верила в смерть Мики.

– Понимаю, – хрипло ответил Отсо.

И, склонив голову набок, печально улыбнулся. Пожалуй, у них с Микой было гораздо больше общего, чем я думала.

– Где Мика? – спросила я.

Он сжал мои ладони крепче, и мне показалось, что он пытается удержать меня на краю – подальше от той бездны, в которую мне предстояло шагнуть. Отсо пытался уберечь меня от зрелища, которое сломало бы меня, стерло бы в порошок.

– Пойдем.

Мы переглянулись так, как будто оба знали, что нас сейчас ждет. Но я даже на сотую долю процента не представляла, что со мной случится, когда я увижу это своими глазами.

Старалась не смотреть, когда меня подвезли к большому ящику, стоящему посередине комнаты. Там даже запах был другой. Какой-то неживой, пустой, застывший. Холодный.

Когда мать подвезла меня ближе, сквозь приоткрытое окно послышался крик птицы: гулкий, одинокий крик. И через секунду такая же пустота разверзлась и у меня внутри.

Я смотрела и не узнавала его. Исчез румянец, длинные, пушистые ресницы не трепетали, а грудь не вздымалась от дыхания. Волосы Мики были прилизаны и уложены на старомодный манер, а сам он лежал с закрытыми глазами в дурацком черном костюме, который ему совсем не шел.

Несколько секунд я ждала, что он вот-вот откроет глаза, но когда этого не произошло, я вдруг осознала: это все. Больше ничего не будет. Ни его, ни нас, ни наших вечеров. И кому нужны будут эти дурацкие звезды в небе, если мы с Микой не будем смотреть на них вдвоем?

Я хотела закричать, что это несправедливо. Хотела разрыдаться и потребовать, чтобы с него немедленно сняли этот ужасный костюм. Чтобы стерли грим, который делал его лицо бледным и безжизненным. А потом вдруг осознала, что даже двинуться не могу. Даже вдохнуть и силой протолкнуть воздух в легкие.

Я не могла даже моргать.

– Крест Оливии на нем, – едва слышно произнес Отсо. Я видела, как его сухие пальцы добела сжались на стенке гроба. – Я не стал снимать.

– Ты потерял обоих, – тихо сказала моя мать. – Это так страшно…

Могла и не напоминать.

Лицо Отсо от ее слов приняло страдальческое выражение.

– Похоже, пора, – выдохнул он, подавая знак другим мужчинам.

Мы отошли в сторону, и я, задыхаясь, смотрела, как они поднимают гроб и выносят из комнаты. В этот момент отсутствие Мики накрыло меня тяжелой пеленой.

Процессия направилась к кладбищу. Мы двигались в числе последних. Солнце спряталось за тучи, словно из солидарности с нашим горем. Люди, шедшие перед нами, негромко обсуждали нелегкую судьбу Отсо. Мы молчали.

Только у самой могилы, когда все приблизились, чтобы бросить в нее горстки земли, я вдруг захотела встать и присоединиться к ним. Но даже ощущение чудовищной несправедливости в судьбе Мики не пробудило во мне достаточной смелости, чтобы сделать это.

Мама и Софья подошли ближе, чтобы бросить землю за меня, а я осталась сидеть позади, наблюдая, как чернота накрывает тело моего парня. Он мог бы уехать отсюда, исполнить свои мечты, но останется в Сампо навсегда. Он приехал сюда, чтобы умереть. Из-за меня.

Я почувствовала, как в глазах снова начало пощипывать, а горло перехватило тяжелым волнением.

– Сначала Оливия, затем Мика… – сказал кто-то тихо.

Я подняла взгляд. Это была Эмилия. Она отделилась от компании подруг, чтобы возложить цветы на могилу. Девушка стояла в полуметре от меня, и вряд ли кто-то другой ее слышал, но мне все равно стало тяжело дышать.

– Слишком много смертей вокруг тебя, Анна, – ядовито сказала она и бросила на меня взгляд, полный отвращения. – Видишь, какую картину я рисую?

– Весьма абстрактную, – выдавила я.

– Кто-то должен в этом разобраться. – Покачивая бедрами, Эмилия направилась к могиле.

Мое сердце бешено колотилось.

– Увези меня отсюда, – попросила я маму.

Меня сковала такая слабость, что страшно было свалиться с кресла.

– Прими это, – настояла мать, когда я легла в кровать.

Моя грудь все еще высоко вздымалась, а руки мелко дрожали.

Она выдавила из блистера пару таблеток и протянула мне вместе со стаканом воды. Я приняла бы сейчас что угодно, лишь бы успокоиться и перестать трястись.

– Вот так, молодец, – похвалила мама, когда я запила лекарство. Она села на край кровати и погладила меня по волосам. – А теперь засыпай.

Я закрыла глаза и увидела, как в мою комнату входит Мика. Вместе с ним входят солнце, теплый летний день и пение птиц. От одной его улыбки в моей груди распускаются нежные первоцветы: если приложить ладонь к сердцу, можно ощутить их мягкие, тонкие лепестки. Весь мир меняется с его появлением. Становится светлее.

– Анна, – позвала меня сестра. – Анна…

Но я уже спала.

27 11 апреля

Я не разговаривала с Микой уже неделю.

Хотя, если быть честной, я и так разговаривала с ним всего два раза в жизни, и ничто не позволяло мне надеяться, что мы продолжим общение. Но его вежливость, его внутренний свет и радушие во время наших предыдущих встреч все же намекали на то, что мы могли бы стать друзьями.

Именно так – друзьями, потому что девочка-инвалид (даже если она содержит себя в тюрьме инвалидности по собственной воле) может претендовать лишь на дружбу. Дружба симпатичного молодого парня и калеки… Хм. Может, это именно то, что мне нужно? Дружить с ним. Разговаривать обо всем на свете, смеяться, хранить его тайны и давать советы по поводу его общения с девушками.

Кого я обманываю?..

Я хотела всего, что угодно, лишь бы оно просто было. Даже мимолетных приветствий, пары слов, брошенных друг другу через ограду, нескольких фраз, которыми можно обменяться по телефону или в соцсетях. Мне было все равно, в какой плоскости будет протекать наше общение, только бы оно было, ведь я практически круглосуточно думала о нем.

Кружила возле окон, выискивая его взглядом. Причесываясь у зеркала в ожидании, что, может быть, он снова зайдет к нам. Отпечатывала потную ладонь на холодном стекле, надеясь, что застану его идущим домой из магазина, но нам никак не удавалось пересечься.

Я уже изгрызла все заусенцы, переслушала все подборки печальных романтических баллад, съела два ведра мороженого и пролила три ведра слез над вечерними сериалами. Профиль Мики в соцсетях был изучен мной вдоль и поперек, и я, кажется, знала о нем все, начиная увлечением комиксами и заканчивая неудавшейся карьерой пловца, которая оборвалась после полученной в десятом классе травмы.

Мне нужно было готовиться к экзаменам и безвылазно сидеть за книгами, но каждая моя попытка сесть за учебники заканчивалась тем, что мысли неумолимо возвращались к нашей с ним последней встрече. И в основном размышления сводились к одному-единственному вопросу: заинтересовался бы он мной, будь я здоровой?

Понравилась бы ему Анна, которая вместе с ним могла беспрепятственно гулять по улицам, подниматься в игровую комнату торгового центра на четвертый этаж, кататься на коньках зимой и пинать осенью листья, лежащие на земле? Приглянулась бы ему та Анна, с которой можно было бы прокатиться вместе на велосипедах и с которой не нужно было бы потеть, толкая коляску в гору?

Ответ напрашивался сам собой.

Иногда я видела, как они с отцом уезжали и приезжали, но, когда автомобиль двигался мимо нашего дома, я испуганно отъезжала от окон. Не понимала, что творится со мной.

Я все меньше ходила по-настоящему, оставаясь одна, и все больше тяготилась своим положением. Меня разрывало от противоречий. Впервые за последний год я засомневалась в правильности своих решений и своего добровольного заточения.

– Нет, я не запала на него, – возмутилась я, когда Алекс меня спросил.

Мы созвонились по видеосвязи с мобильных и разговаривали, лежа каждый в своей постели вечером. Мне нужно было поделиться с кем-нибудь новостями о нашем с Микой знакомстве, меня просто разрывало от желания поговорить о нем хоть с кем-то, но я не думала, что друг так быстро раскроет мои истинные чувства.

– Ты покраснела? – Алекс захлопал глазами. – Ты по-крас-не-ла!

Он поднялся с подушки, и увлажняющая тканевая маска чуть не свалилась с его лица.

– Вот и нет! – вспыхнула я.

Как он мог заметить мой румянец в приглушенном свете ночника?

– Ты отвратительно, мерзко и нагло мне врешь! – поправляя маску и массируя кожу кончиками пальцев, бросил Алекс. – Странно, что ты пытаешься меня обмануть. Я знаю тебя как свои пять пальцев, Анна Романова!

Вот и нет.

– Странно не это, а то, как выглядит парень с пробивающейся тут и там первой настоящей щетиной и увлажняющей маской на лице.

– Это успокаивающая маска, есть разница, – парировал он. – Факт того, что я мужчина, как-то противоречит тому, что я должен заботиться о своей коже? Нет. Или предлагаешь ходить с кучей прыщей на лице?

– А ты пробовал не заказывать фастфуд и не есть на ночь горы шоколадных конфет?

– А для чего тогда жить? – рассмеялся Алекс.

Заливисто, открыто, звонко.

Я обожала этот смех. Он был странным, немного пугающим, но звучал точно гимн самой жизни. Я даже расстраивалась от того, что во мне нет чего-то столь же запоминающегося, выделяющего меня из толпы. Это была легкая, белая зависть: Алекс был моим кумиром, моей путеводной звездой.

– Он больше не приходил? – успокоившись, спросил он.

Изображение камеры выхватило шастающего в поисках крошек от печенья по постели Ронни.

– Нет.

Надеюсь, прозвучало не так печально, как в моих мыслях.

– Ты переживаешь, – скорее заключил, чем спросил Алекс.

– Вовсе нет.

– Еще одна попытка мне солгать.

– Блин, да это не ложь, я на самом деле совсем не думаю о нем!

– Вот ты и проговорилась.

Как бы мне хотелось, чтобы он был менее проницательным.

– Не-е-ет! – Я накрыла лицо подушкой.

– Золотце, твои красные щечки видно даже на финской границе!

– Черт, – простонала я.

– Брось, я тебя не задираю. Нормальная ситуация, – успокоил меня Алекс. – Скажи, он хоть стоит того?

– В смысле? – Я выглянула из-за подушки.

– Он хорош собой?

– Чертовски. – Мои щеки стали пунцовыми.

– Я не разбираюсь в мужской красоте, но если судить по тому, что твои щеки полыхают уже ярче сигнальных огней, то он действительно очень даже хорош.

– Увы.

– Тогда понятно, почему ты переживаешь, что он не звонит.

– Он и не обязан, – расстроенно произнесла я. – Мы говорили всего дважды, а вокруг столько красивых девочек. – Подумала и добавила: – Нормальных красивых девочек.

– Хочешь сказать, что ты НЕ нормальная? – возмущенно прильнул к экрану мобильного Алекс.

– Ты понимаешь, о чем я.

– Дорогуша, да я считаю тебя нормальнее остальных! – нахмурился друг.

Увлажняющая маска пошла складочками у него на лбу.

– Алекс, ты знаешь, что именно я имела в виду. Кругом полно полноценных девушек его возраста. С чего бы ему таскаться с инвалидом?

– Считаешь, ты недостойна любви из-за этого?

Не из-за этого.

Я положила подушку под голову, вздохнула и закрыла глаза. Пожала плечами. Алекс ждал, а я ощущала на себе его нетерпеливый взгляд.

– Согласись, что мне сложнее в этом плане, – тихо сказал он. Алекс почти никогда не сознавался в собственной слабости, и ему трудно было говорить об этом. – Ухаживать за девушкой с ограниченными возможностями – это почти то же, что ухаживать за любой другой. А вот от мужчин всегда ждут силы. Так принято. Это складывалось веками. Как думаешь, понравится ли кому-то молодой парень, чередующий покатушки на инвалидном кресле с ковылянием на костылях? Парень, который с трудом может поднять свой зад по лестнице без посторонней помощи? Кто-нибудь полюбит его?

– Алекс… – Я открыла глаза и посмотрела на него с сожалением.

В его взгляде не было ни ярости, ни обиды. Он уже давно примирился с положением дел.

– Про тебя я в курсе, Романова. Ты давно и тайно влюблена в меня, но у тебя нет никаких шансов.

Я рассмеялась.

– Я очень люблю тебя, – прошептала я и послала ему воздушный поцелуй. – Кривляка.

Он расплылся в улыбке.

– Никто не заглядывает так глубоко, чтобы обнаружить в человеке внутреннюю силу. Все видят твое бренное тело и стараются обходить стороной.

Алекс сказал это с такой интонацией, с какой врачи обычно выносят приговор.

– Это не значит, что ты должен закрываться ото всех, сторониться людей, проводить вечера с сериалами или за разговорами со мной.

– Но так спокойнее. Нет надежд – нет разочарований. – Он провел пальцами по волосам.

– Жизнь без разочарований пресна, – возразила я.

Мне было обидно за друга. Уж кто-кто, а Алекс точно достоин любви. И в отличие от меня он от природы был награжден неординарной внешностью и слепящей харизмой. Да что там, девчонки, подписанные на его блог, сходили с ума, забрасывая его любовными посланиями, но Алекс никому не отвечал.

– Может, ты и права. – Он подложил руку под голову, лег удобнее и уставился куда-то поверх экрана. – Но это тяжело. Ты абсолютно готов к любви, но при этом точно знаешь, что у тебя никогда ее не будет. – Алекс нацепил на лицо неизменную улыбку и взглянул на меня: – Лучше не думать об этом совсем!

Но я думала.

Не планировала, что однажды в моей жизни случится Мика. Что мы встретимся, что он понравится мне, что я буду вспоминать наши разговоры, представлять нас вместе, думать о нем…

– Давай лучше поговорим о тебе. Значит, этот финн тебе нравится?

– Не то чтобы нравится… – кашлянула я.

– Умоляю тебя.

Мы рассмеялись.

Смех в компании друга – лекарство. Причем неважно, над чем вы смеетесь – над своими радостями или печалями. Смех дает выход эмоциям и потому исцеляет.

Мне действительно стало легче.

Алекс сел, засунул Рональда обратно в клетку и внимательно посмотрел на меня.

– Красивые парни – как места на парковке. Лучшие всегда заняты, а те, что остались, – только для инвалидов.

Я покатилась со смеху.

– О чем ты? – спросила, держась за живот.

– Думаю, нужно брать его тепленьким. Пока никто другой не позарился.

– Что ты… – Я успокоилась и села. – Я так не могу. Я вообще ни о чем таком даже не думала.

– Ты не можешь подойти к парню первой?

– Нет!

– Боже, что за предрассудки? – Алекс сморщил нос.

– Я не хочу навязываться.

– Фу, Романова, ты так отстала от жизни!

– Если бы я была ему интересна, он бы сам нашел повод увидеться.

– Да парню попросту некогда. Он только переехал, подал документы в новую школу, а там на него свалилась куча головняков, плюс скоро экзамены! Думаешь, легко переезжать на новое место в конце учебного года, а?

Об этом я, если честно, не думала.

– И все равно мне неловко подкатывать к нему первой.

Алекс упал на подушку и заржал.

– Что? – непонимающе нахмурилась я, глядя, как он корчится и заливается смехом. – Да что такое?!

– Подкатывать, – просипел друг, продолжая хохотать.

– Ну тебя, – отвернулась я.

И не удержалась – тоже начала смеяться.

Мы ржали до слез. Потом немного успокаивались, смотрели друг на друга и снова покатывались со смеху.

– Прекрати! – умоляла я.

Но Алекс так забавно прихрюкивал, что у меня не было шансов прийти в себя.

Когда мы наконец устали и больше не могли выдавить из себя ни капли смеха, он стянул с лица маску, бросил ее куда-то в сторону, а затем посмотрел на меня.

– Ну, как?

– Ты помолодел, – съязвила я.

– Точно?

– Да. А еще у тебя проклевывается сексуальная бородка.

– Клочками, – недовольно поморщился друг и почесал подбородок. – Здесь и над губой. Интересно, сколько мне еще ждать появления полноценной растительности?

– Не торопись, в твоем возрасте это норма.

– А еще она рыжая.

– Разве не у всех блондинов так?

– Не знаю.

– Смотрится мило, – призналась я.

– Я чувствую, как ты хочешь заржать, – прищурился Алекс. – Вот, смотри, уголок рта дергается.

– Спроси у своих подписчиц, они подтвердят.

– Ха-ха. – Он взбил подушку и рухнул на нее. Поерзал и снова взглянул на меня. – Знаешь, какую книгу я сейчас читаю?

– И какую же?

– О пересадке сердца.

– Перешел на нон-фикшн?

– Нет, это что-то вроде мистического романа. Девушке пересадили чужое сердце, и ей кажется, что владелица этого сердца пытается что-то ей сказать.

– Жуть!

Он улыбнулся.

– А как ты думаешь, Анна, любовь живет у нас в сердце или где-то еще? Может, в мозге?

– У тебя она живет в желудке, – улыбнулась я.

– Потому, что люблю пожрать?

– Точно.

Мне не удалось скрыть смешок.

– Я сейчас буду дочитывать книгу и точно узнаю ответ на свой вопрос, а ты отправляйся спать, – подмигнул Алекс.

Я бросила взгляд на часы.

«Ого, уже полночь!»

– Хорошо.

– Целоваться не будем, – театрально вздохнул Алекс. – Ты теперь влюблена в другого.

– Я не влюблена, – буркнула я.

– Спокойной ночи, влюбленная Анна, – издевательски улыбнулся он и послал мне воздушный поцелуй.

– Спокойной ночи, король Рыжебород, – ехидно улыбнулась я и чмокнула экран.

Соединение оборвалось, и я уставилась в темный потолок.

28 12 апреля

Это случилось после обеда, как раз по окончании нашего дневного чата с ребятами. Что-то промелькнуло за окном, и через секунду я поняла, что это Мика промчался по дороге на велосипеде. Его волосы были сильно взъерошены ветром, руки напряжены, а за спиной болталась сумка – он пролетел мимо, даже не взглянув в сторону нашего дома.

Нельзя заставить кого-то интересоваться тобой. И я тоже не могла никак повлиять на желание Мики увидеться. Если он не приходил, значит, ему это было неинтересно. Точка.

Заставив себя принять эту мысль, я отъехала от окна.

Взяла учебник химии, попробовала почитать. «Мика». Порылась в соцсетях. «Мика». Соорудила себе бутерброд из авокадо и творожного сыра. «Мика». Легла на кровать и закрыла глаза. «Мика, Мика, Мика!»

А-а-а-а-а-а-а-а-а!!!

Уж не знаю, нормально ли для семнадцатилетней девчонки так зацикливаться на мыслях о привлекательном парне, но для девчонки, которая передвигалась на инвалидном кресле, это точно губительно.

И, конечно же, я ничего не могла с собой поделать.

А когда к дому соседей подкатил грузовик транспортной компании, мне стало еще труднее усидеть на месте – какая ирония, ха-ха.

Я прильнула к окну. Встречать курьера вышел сам Мика – даже куртку не накинул. Поздоровался, расписался. Водитель открыл дверцы грузовика и стал подавать парню коробки.

Закатав рукава рубашки, из-под которой виднелась очередная футболка с ярким принтом, Мика принялся таскать их к двери. Ставил друг на друга под окном и возвращался за следующими.

«Вот же, Анна, это отличный повод, иди!» – подкинул идею мозг.

Примерно посчитав, сколько времени Мике понадобится, чтобы занести все коробки в дом, я решила, что мне этого хватит, и бросилась в коридор:

– Дрисс!

Мой верный рыцарь тут же сорвался с лежака.

– Мы идем гулять.

Пес закружился вихрем, нетерпеливо заныл. Бедняге пришлось ждать, пока я оденусь и причешусь. Едва я отворила дверь, как он сиганул вниз со ступеней и помчался проверять, кто приехал к соседям.

Мне же пришлось труднее: во-первых, перепрыгнув через порожек, я переборщила с разгоном и чуть не скатилась вниз с веранды по лестнице, во-вторых, ветер обошелся с моей прической крайне безжалостно, моментально превратив ее в бесформенное гнездо.

Грузовик как раз отъезжал от дома Ярвиненов, поэтому курьеру крупно повезло не столкнуться с Дриссом. Мика же отреагировал на его появление на своем участке громким возгласом:

– Это ты, дружище? Рад тебя видеть!

Насколько я могла видеть из-за упавших на лицо прядей, они действительно обнялись как старые друзья.

Приведя прическу в порядок (сильно сказано), я прикрыла дверь и повернулась. Конечно же, Мика смотрел на меня.

Надеюсь, я неплохо сыграла удивление при виде его. Неловко махнула рукой и крикнула:

– О, привет! Прости, что пес опять перемахнул на вашу территорию.

Дрисс уже кружил вокруг коробок, обнюхивая их.

– Ты распустила волосы, – сказал Мика вместо приветствия.

Что?

Это запрещенный прием. Игра против правил! Нельзя говорить девушке такое вместо банального «привет» (если только не собираешься очаровать ее).

Как вообще отвечать на такое? Если это был вопрос, разумеется.

– А, да… – пробормотала я, стараясь усмирить шевелюру. – Сегодня без заколок…

Что. Ты. Мелешь?

Мне хотелось сгореть со стыда.

– Подожди, – махнул мне Мика.

Он забежал в дом, Дрисс – за ним. Пес мало что знал об этикете, поэтому не озаботился наличием приглашения, просто скользнул в дом вслед за парнем. Я не знала, сколько мне их ждать, поэтому просто внимательно наблюдала за входом, яростно отбиваясь от порывов весеннего ветра, кутаясь в воротник куртки и не понимая, почему же здесь так холодно, если солнце уже щедро льет свой свет на землю.

– Уже иду! – С этими словами Мика (теперь уже в куртке, правда, расстегнутой) выбежал из дома вместе с моим псом, и они оба направились ко мне.

На этот раз парень вышел на дорогу и решил войти через калитку. По законам логики, мой лоботряс Дрисс должен был помчаться по улице куда глаза глядят, едва оказался вместе с Микой за забором, но, на удивление, он деловито вышагивал рядом с ним. Калитка открылась, они вошли и направились ко мне.

Точно так же, как на клумбе рядом с оградой из земли пробивались нежные стебли растений, внутри меня зарождалось что-то необъяснимое. Я чувствовала, как сердце начинает биться быстрее, и меня это беспокоило. Возможно, такое бывает всегда, когда ощущаешь что-то впервые.

Наверное, каждый подросток мечтает однажды испытать нечто подобное тому, что описывается в книгах. Я любовь имею в виду. Но одно дело, когда чувства заперты между страницами книг, а другое – когда они разрывают тебя изнутри. Конечно, это ощущение необыкновенное, даже волшебное, но, черт подери, пугает оно не на шутку!

– Тебе так гораздо лучше. – На лице Мики расцвела улыбка. – В смысле, если вообще может быть лучше.

Он рассмеялся так искренне, что я поняла: парень совсем не волнуется. А это могло значить только одно: я не так чтобы уж очень ему нравилась.

– Спасибо, – смутилась я.

Чем ближе он подходил, тем жарче мне становилось. Будто бы Мика был самим солнцем.

– Как дела? – снова улыбнулся он (щурясь так, будто солнцем была я и ему больно было на меня смотреть).

Все понятно – ветер дул ему в лицо. Ох уж эти весны в Сампо, такие «щедрые» на тепло.

– Все хорошо, – ответила я. «О чем бы поговорить еще? О чем?» – Привезли твои вещи? – кивнула в сторону коробок, сложенных возле двери соседского дома.

– Ага. Пойдем, покажу.

Я бы согласилась, потому что уже и так была во власти его чар, но Мика не стал дожидаться моего ответа: быстро взбежал по ступеням, обошел меня, привычно взялся за ручки, развернул коляску – мгновение! – и я уже была внизу. Он покатил меня к своему дому, и Дрисс рванул за нами.

Вот так вот – легко и просто. Будто мы были сто лет знакомы и прогулки для нас – обычное дело.

– Где же она?.. – Остановив меня у двери своего дома, Мика принялся вскрывать коробки канцелярским ножом.

Внутри были книги. Много книг. И огромное количество комиксов, названий некоторых из них я никогда даже не слышала: «Death Note», «Геройская академия», «Мир», «Истории монстров», «Экслибриум», «Стальной алхимик», «Академия Амбрелла», «Атака на титанов».

– Ничего себе, – протянула я, склонившись над коробкой, полной самых разных изданий «Рика и Морти». – Они всегда такие… веселые. И яркие. О! «Возвращение Темного Рыцаря».

– Было дело, – хмыкнул Мика, продолжая рыться в других коробках.

– «История России в комиксах»? – удивилась я, вынув наугад издание из следующей коробки.

– Даже не спрашивай.

– Я и не собиралась.

– Любопытство – страшное дело.

– «Очень странные дела»[3], – прочитала я на одном из корешков.

– Очень увлекательно, – отозвался Мика.

– «Время приключений»[4].

– У меня постельное белье с героями этой истории.

Я подняла на него взгляд.

– Серьезно?

– Абсолютно, – неловко посмотрел на меня парень.

Этот взгляд – как выдернутая чека у гранаты, а он даже не подозревал об этом. Продолжал смотреть и смотреть, вгоняя меня в краску. Может, именно поэтому я ляпнула:

– А у меня постельное с божьими коровками.

– Почему? – Мика моментально потерял интерес к коробкам.

– Не скажу. – Я отвела глаза.

Мне стало смешно.

– Я чувствую, за этим кроется какая-то тайна. – Он сложил руки на груди. – Так почему божьи коровки, Анна? – посмеиваясь, потребовал объяснений парень.

– «Леди Баг и Супер-Кот»[5], – тихо ответила я.

– Это еще что такое? – нахмурился он.

– Мультсериал для девочек.

– Серьезно? – Мика распахнул свои невозможно красивые глаза.

Какой же это цвет? Жженый мед, шоколад, ореховый?

– Мне было тринадцать! – попыталась оправдаться я.

– Ладно, мы все не без греха. Расслабься! – Он подошел и по-приятельски ударил меня по плечу. – Где-то среди всего этого барахла у меня есть коробка с коллекцией манги для девочек.

– Реально?

Я пихнула его локтем в бедро и нечаянно обнаружила наличие крепких мышц под тканью синих джинсов. Похоже, это смутило меня больше, чем его мой удар.

– Мне было тринадцать! – рассмеялся парень. – И она действительно увлекательная.

– Так, значит, тебе нравятся комиксы, – констатировала я.

Как будто не знала этого до сегодняшнего дня.

– В них основная смысловая нагрузка ложится на рисунок, – объяснил Мика. – А я люблю рисовать. Мне тоже нравится выражать эмоции людей через мимику и «говорящие» позы.

– Ты рисуешь?!

Он кивнул, не отрывая от меня взгляда. Такой длительный контакт глазами вызывал неловкость – это еще мягко говоря.

– Немного. Собственно, это я и собирался тебе показать.

29

– Вот.

Мика достал из коробки несколько альбомов.

– Что это?

– Мои работы. Так, баловство.

Мне показалось, или он слегка смутился?

Парень перебрал всю стопку и вытащил нужный альбом:

– Я хотел показать тебе эту.

– Ого! – я не удержалась от восклицания, когда он передал мне его. – Твой собственный комикс?

Парень пожал плечами:

– Я бросил плавание, и у меня появилось много свободного времени. В смысле – очень много.

– Ты потрясающе рисуешь… – произнесла я, разглядывая обложку, испещренную карандашными эскизами.

Это было что-то вроде заглавного кадра к сериалу про парня-супергероя по имени Исай. Все картинки были исполнены в цвете, а фразы героев, как и полагалось, были заключены в белые «облачка».

– Смотри внутри. – Мика наклонился ко мне и стал перелистывать страницы.

Он был так близко, что я могла разглядеть его черные, как сажа, ресницы. Могла при желании коснуться губами паучков-морщинок возле его глаз или зарыться носом в спутанные каштановые волосы, но вместо этого затаилась, не дыша, боясь вдохнуть терпкий запах мужского геля для душа с его кожи. Казалось, сделаю это – и потеряю сознание.

– Сейчас, – пообещал он, листая.

От нехватки кислорода мой мозг грозился отправить меня в обморок еще быстрее.

– Вот!

Я уставилась на картинку.

– Она похожа на тебя, – сказал Мика. – Странно, правда?

Я не сразу сориентировалась, но, похоже, во второй главе его комикса появлялся новый персонаж – девушка с большими зелеными глазами и густыми темными волосами до плеч. Она была одета в обтягивающий костюм, а за спиной у нее развевался плащ. Смотрелось эффектно. Если бы я была супергероиней, то только такой.

– Действительно, чем-то похожа.

– Я нарисовал ее полгода назад. – Составив коробки одна на другую, Мика сел. – Она мне приснилась.

– Как ее зовут? – Я принялась листать комикс, только чтобы не встречаться с ним взглядом.

– Сивилла.

– Красиво. И что у нее за сверхспособность?

– Однажды она теряет возлюбленного и обнаруживает, что может путешествовать во времени. Каждое такое перемещение отнимает у нее годы будущей жизни, но она жертвует ими для того, чтобы исправить прошлое.

– И в чем же загвоздка? – улыбнулась я, посмотрев на него. – Ведь всегда же бывает какое-то «но».

– Верно. Каждое изменение прошлого приводит к новым проблемам в будущем, поэтому ей приходится совершать все больше и больше скачков в пространстве.

– Это ужасно, – сказала я. – Надеюсь, все кончится хорошо?

– С тобой неинтересно, Анна, ты знаешь концовки всех хороших историй! – надулся Мика.

Мы рассмеялись.

– Можно мне его прочесть? – спросила я.

– Бери.

Пока я листала комикс, он взял один из альбомов, открыл и стал что-то рисовать в нем.

– Только не говори, что рисуешь меня. – Мне хотелось подсмотреть, но парень поднял выше набросок.

– Я и не говорю.

– Но ты рисуешь.

– Как видишь.

Он меня дразнил. Да, так и было. Мика издевался, заставляя гадать, что же он такое черкает в своем альбоме.

– А ты не думал связать с этим свою жизнь? – поинтересовалась я, возвращаясь к комиксу.

Герои на страницах его истории выглядели живыми, а их эмоции неподдельными. К тому же нарисовать и раскрасить такое количество сцен – это большой и тяжелый труд. Когда делаешь что-то настолько масштабное, хочется поделиться этим с миром, разве нет?

– Я вообще пока не знаю, с чем свяжу свою жизнь. – Мика поднял на меня взгляд, и впервые тот был грустным. – Еще два года назад я грезил о спортивной карьере. А год назад, после травмы, уговаривал себя, что все еще могу найти себя в какой-то земной профессии. Уже почти смирился с тем, что поступлю на юридический, как того хочет мама, а теперь вот – уехал на край земли, потому что никому там, дома, больше не нужен.

– А что говорит отец?

Мика продолжил сосредоточенно рисовать. Его глаза сузились, карандаш размашисто летал над бумагой.

– Отец всю жизнь проработал инженером на местном заводе, делал электропроводку для европейских большегрузов. Для него комиксы – не больше чем мазня, а мое увлечение плаванием – блажь.

– Это он так сказал? Или твоя мама?

Похоже, Мике не очень понравились мои слова. Он тряхнул волосами и уставился на меня.

– Вы ведь с ним еще только наводите мосты, так? – улыбнулась я.

Парень кивнул.

– Хорошо. Он этого не говорил, но наверняка так думает. В любом случае летом мне исполняется восемнадцать. Здесь я не останусь.

Я отвела взгляд.

Дрисс по-хозяйски развалился под небольшим деревцем и смотрел на нас, виляя хвостом. Мне не хотелось показывать Мике своего разочарования. Я вдруг остро осознала тот факт, что не хочу его отъезда. Может, это к лучшему, что мы не успели сблизиться настолько, чтобы наше расставание стало для меня трагедией?

– Конец учебного года, – продолжил Мика. – Все знают, чего хотят от жизни, а я понятия не имею, кто я, чем хочу заниматься в будущем и куда должен поступать. Это нормально вообще? Есть ли вокруг еще такие же чудаки?

Он опустил взгляд и продолжил делать набросок.

– Ты уже подал документы в местную школу? – уточнила я.

Мика глянул на меня, затем на обрывки весеннего неба над нашими головами (будто там могли найтись ответы) и снова уткнулся в альбом.

– Уже неделю посещаю уроки в гимназии.

– Ух ты. Здорово. – Я прикусила губу. – Ммм… Ну, и как тебе там?

– Нормально. – Кажется, его лицо не выражало каких-то особенных эмоций. – Ребята неплохие, приняли меня хорошо.

– Это прекрасно.

– Они знали Оливию.

Я постаралась не выдать своих чувств.

– О, ты попал в наш класс… – Мой голос все же дрогнул.

Мика снова поднял на меня взгляд:

– Точно, вы же учились вместе?

– Ага.

– Тогда, получается, я занял место одной из вас, – кивнул он.

Я не понимала, что написано в его глазах. Парень не был задумчив или печален, он не был загадочен или холоден. Вряд ли ему успели что-то рассказать обо мне или о ней.

– Ты уже подружился с кем-то?

– Не уверен. Парни приглашали на соревнования, надо бы сходить. А девочки предлагали помочь с учебой, но я пока справляюсь самостоятельно. – Мика что-то старательно заштриховывал в альбоме. Ветер играл с его волосами. – Слушай, Анна, а как ты переживала переезд сюда? Я постоянно ловлю себя на том, что мысленно еще со своими прежними одноклассниками и прежними друзьями. Мы продолжаем созваниваться, разговаривать, и от этого мне еще труднее привыкнуть к новым знакомым.

– Мы ведь много переезжали. – Я сделала глубокий вдох. – Я старалась не привязываться к новым одноклассникам, понимая, что скоро они тоже станут бывшими.

– А как ты вообще?.. – Он посмотрел на меня и запнулся, не сумев подобрать нужных слов.

– Я учусь дистанционно, – стеснительно улыбнулась я. – Что будет дальше – тоже не знаю. Если сдавать госэкзамены и поступать куда-то, то, сам понимаешь… – я развела руками, – придется столкнуться с теми же проблемами, что и здесь. А именно: как посещать занятия, как подниматься по ступеням в здании универа, например. Я даже не знаю, есть ли смысл поступать куда-то дистанционно: зачем мне это вообще?

Я впервые открыто сказала кому-то об этом, и в горле тут же встал ком.

– А можно еще вопрос? – Мика прикусил щеку изнутри.

– Валяй.

– А… почему ты не ходишь? Что с тобой случилось? И как давно?

Его вопрос словно вывернул меня наизнанку.

Я моментально разнервничалась, но не хотела, чтобы он видел это. Временами мне казалось, что я и сама настолько верю в то, что все еще ограничена в возможностях, что с легкостью проведу даже полиграф. Но стоило посторонним завести речь о моей инвалидности, как тут же ощущала себя подозреваемым на допросе: у меня начиналось заикание, кровь отливала от лица, и моментально сохло в горле.

– Авария, – тихо произнесла я, обнимая себя руками. – Было очень скользко, и мама не справилась с управлением.

– О, ясно. – Мика закусил губу.

– Это случилось через неделю после смерти Оливии.

– Ужасно.

– Я уже приспособилась, – попыталась улыбнуться я. – Правда, на второй этаж не подняться. Пришлось переехать вниз, в мамину спальню. Зато она просторная. И еще я редко бываю на свежем воздухе. В остальном моя жизнь не так уж плоха.

– А чем плоха мамина спальня? – улыбнулся он, пытая развеять мою печаль.

Я даже не удивилась, что это сработало, и мое сердце заколотилось быстрее. Когда Мика Ярвинен улыбался, весь мир замирал как по команде: деревья не шелестели листвой, проезжающие машины не шумели, ветер затихал, и даже птицы не пели. Все на секунду бросали свои дела, чтобы, не отвлекаясь, созерцать его улыбку.

– Вообще, она даже удобнее моей комнаты, но главный минус перевешивает любые достоинства: над окнами надстроена крыша веранды, и мне не видно звезд, когда я ложусь спать.

– Тебе так принципиально видеть перед сном звезды, Анна?

– На прошлом месте учебы я посещала общий курс астрономии по субботам. – Видя, как он округляет глаза, развела руками: – А что? Это очень увлекательно!

– Не факультативный английский, не подготовку к экзаменам и не репетитора по алгебре? – Его густые брови взметнулись вверх. – Ты брала дополнительный курс по астрономии?!

Он надо мной смеялся.

– А ты знал, что солнечный свет достигает Земли за восемь с половиной минут?

– Да ла-а-адно! – пытаясь держать серьезное лицо, воскликнул Мика.

– А то, что в твоих волосах обитают крошечные метеориты? – Я гордо расправила плечи. – Знал?

– Но я только утром помыл голову! – возмутился он.

– Микрометеориты, крошечные частицы из космоса, которые можно увидеть только в микроскоп, постоянно падают на Землю. Некоторые падают на нас, когда мы выходим на улицу. – Мне стало труднее сдерживать смех, потому что Мика, старательно изображая испуг, взглянул на небо. – Эти частицы можно обнаружить с помощью лабораторного анализа. Они теряются в огромном количестве земной пыли, частицах смога, пыльце и даже в чешуйках ороговевшей кожи и перхоти, которая находится на наших головах.

– Только не на моей! – не выдержал и рассмеялся Мика. Он встряхнул волосами, точно лев гривой. – Надеюсь, у меня ее нет? Перхоти?

– Нет, – прыснула со смеху я, – но я вижу, как с тебя слетают частички звезд!

– Держи. – Он протянул мне набросок.

Всего несколько простых линий, но я узнала себя на рисунке.

– Ой, нет, подожди! – Мика практически выхватил у меня из рук альбом.

Я подъехала ближе и увидела, как он рисует облачко, идущее от моего рта, а в нем пишет: «Я вижу звезды в твоих волосах!»

– Вот. Так лучше, – сказал парень, передавая рисунок мне.

– Дай-ка сюда.

Я взяла у него карандаш и принялась рисовать рядом Мику. Выходило у меня кривовато, но кучеряшки, ровный нос, густые брови и лучистые глаза не оставляли сомнений в том, кто был изображен. Для пущей верности я решила добавить на футболку рисованного Мики надпись с его реальной футболки.

Повернулась.

Все это время он стоял надо мной, с довольным видом наблюдая за процессом. Поняв, что я хочу сделать, он распахнул рубашку.

«Страх делает тебя пленником, надежда дает тебе свободу» – было написано мелким шрифтом, а рядом угадывались фигурки героев фильма «Побег из Шоушенка».

Я принялась старательно выводить ту же надпись на своем рисунке.

– Дави на карандаш сильнее, – наклоняясь еще ниже, томно прошептал Мика. – Не бойся, ему нравится.

По моему телу отправились гулять волны мурашек.

Он что, со мной заигрывал?

От этой мысли становилось не по себе – в приятном смысле.

– Отлично, Анна, – похвалил Мика.

Но я еще не поставила финальную точку.

«Это же не перхоть? Да?» – вывела я в облачке над его головой.

Мика рассмеялся.

Так задорно и звонко, что Дрисс соскочил с места и ринулся к нам. Пришлось наглаживать его в четыре руки.

Делая это, мы встретились с Микой взглядами, и меня опять словно пронзило током. Я уже начинала бояться саму себя: каждый раз в присутствии этого парня тело переставало подчиняться мне и странно реагировало на нечаянные взгляды и прикосновения.

– А что, если мне тоже занять комнату на первом этаже? – задумался Мика, оглядывая коробки.

– А тебе-то зачем?

– Из солидарности.

Я качнула головой.

– Но ведь тебе не стоит усилий подниматься? К чему лишать себя возможности любоваться звездами?

Он сунул руки в карманы, сел на сложенные друг на друга коробки, вытянул ноги и посмотрел на меня.

– Но ведь это несправедливо, что я вижу звезды перед сном, а ты – нет, Анна.

– И ты готов страдать?

– Из-за тебя – да.

Мика улыбнулся с озорством, по-мальчишечьи.

Хотела бы я знать, что он имел в виду.

30 13 апреля

Мы собрались ужинать.

Мама разогрела купленные в ресторане по дороге домой лазанью и томатный суп с гренками и переложила в тарелки, чтобы нам казалось, будто она потратила кучу времени и тонну материнской любви на приготовление еды.

Все мы понимали, что это не так и что при ее графике это чисто физически невозможно, но старательно делали вид, что все идеально.

Поправочка: я делала. Софье было откровенно наплевать на все старания матери.

– Достаточно соли? – мама потрясла в воздухе солонкой.

– Да, – кивнула я.

– Может, хлеба? – она придвинула ко мне тарелку с воздушной чиабаттой из того же ресторана.

– К лазанье? – усмехнулась я.

– Точно, – неловко улыбнулась мать. – Может, соус?

– Может, ты еще расшаркаешься перед ней? – процедила Софья.

Мы уставились на нее.

– Ой, вы что, меня услышали? – хмыкнула сестра. – Не может быть. Это чудо!

Софья продолжила елозить ложкой в супе, ухмыляясь, но мама решила не заострять внимание на ее словах.

– Всем приятного аппетита, – тихо проронила она и опустила взгляд в тарелку.

Я почувствовала себя неуютно.

С одной стороны, после аварии мне все-таки удалось добиться внимания матери, с другой стороны, я понимала, что: во-первых, получаю его незаслуженно, во-вторых, мать давала его мне через силу – только из-за того, что испытывала вину за случившееся.

Каждая из нас предпочла бы этой компании ужин в одиночестве в собственной спальне, но правила приличия не позволяли прерывать игру под названием «Мы стараемся казаться идеальной семьей». Вместо того чтобы разругаться в пух и прах в попытке выяснить отношения, нам приходилось доигрывать наши роли до конца.

Звенели столовые приборы, мы смотрели каждая в свою сторону, даже не пытаясь поддерживать вежливый разговор, принятый в таких случаях, и я искоса наблюдала за тем, как Софья поглощает вместе с ужином толстый слой черной помады со своих губ. Мама тоже это видела и брезгливо морщилась. И все мы мечтали поскорее разойтись по своим комнатам.

Но тут неожиданно раздался звонок в дверь.

– Кто это? – прошептала мама.

Дрисс заскулил у двери.

– Я никого не жду, – буркнула Софья.

Возможно (хотя почему возможно – совершенно точно), нашу мать расстраивала невозможность ведения ею полноценной личной жизни при наличии двух дочерей подросткового возраста – ей приходилось заводить короткие романчики на работе, которые там же проходили и заканчивались. Но, к счастью, домой своих ухажеров она не таскала: видели мы их лишь изредка, когда те подвозили ее до дома и спешно целовали на прощание. Перспектива знакомства с кем-то из них, признаюсь, меня всегда немного пугала.

Поэтому, услышав звонок в дверь, мы с Софьей, как по команде, уставились на родительницу. Та пожала плечами: мол, нет, тоже не жду никого.

– Пойду открою.

Мама встала и вышла из-за стола.

Мы с сестрой продолжали сверлить друг друга взглядами.

– Добрый вечер! – донеслось из коридора.

У меня перехватило дыхание.

Мика?!

– Здравствуйте… – Мамин голос сразу изменился. Стал тоньше, выше, приобрел флиртующие нотки.

Я не винила ее. Вероятно, такое случалось с каждой женщиной, которая видела его лицо, приправленное шикарной, обаятельной улыбкой.

– Мика Ярвинен, – представился он. – Я – ваш сосед.

– Виктория Александровна.

Наверное, мое лицо побелело, потому что Софья посмотрела на меня торжествующе.

– О, ты сын Отсо?

– Совершенно верно. Я пришел к Анне, могу я ее увидеть?

– Конечно! Проходи.

Щелкнула дверь.

– Рада с тобой познакомиться, Мика, – щебетала мама. – Отсо говорил, что приехал его сын, но я не думала, что ты такой… взрослый. Ты будешь жить здесь?

– Так вы с Микой общаетесь? – тихо спросила Софья и осуждающе покачала головой.

– А что в этом плохого? – Я приготовилась выпустить свои колючки.

Но ее слова разом прибили меня к полу.

– Значит, однажды он узнает, – ледяным голосом прошипела она.

Готова биться о заклад – в ее взгляде промелькнуло сочувствие.

– Всем привет! – поприветствовал Мика нас обеих, входя в столовую. – И приятного аппетита.

В руках у него были какие-то листы, возле ног кружил пес.

– Привет, – выпрямилась Софья.

Как бы она ни пыталась скрыть, чары этого парня действовали и на нее. Сестра инстинктивно расправила плечи под его взглядом.

А вот я совсем стушевалась.

– Привет, Мика, – и махнула дрожащей рукой.

– Ты поужинаешь с нами? – улыбнулась моя мама. – Садись.

Она почти мурлыкала, стараясь понравиться ему. Возможно, в ее планы и не входило соблазнять мальчишку. Вполне вероятно, она была взбудоражена тем, что к ее дочери домой впервые пришел парень. Не знаю. Мне хотелось спасти его от нее.

– Нет, спасибо, мы с папой только что поели.

– Чаю? – не унималась мама, кружа вокруг него.

Он вопросительно посмотрел на меня и неуверенно ответил:

– Нет, благодарю.

– Я уже все! – воскликнула я, выезжая из-за стола и вытирая рот салфеткой. – Пойдем ко мне в комнату?

– Да, вы можете отправиться в комнату Анны, – растерялась мама.

Разрешения никто не спрашивал, но теперь оно было официально получено.

– Хорошо, – мотнул головой Мика.

Клянусь, я разглядела, как целые россыпи блестящих звезд слетели с его волос и принялись плясать в воздухе (либо это была галлюцинация, вызванная взмахом его восхитительных угольно-черных ресниц).

Отвернувшись и надеясь, что парень последует за мной, я вцепилась в колеса и принялась вращать их усерднее, чем обычно, чтобы коляска быстрее понесла меня из столовой, подальше от любопытных глаз матери и сестры.

– Вы с мамой так похожи, – сказал Мика, входя в мою берлогу и с интересом оглядываясь.

Пришлось пустить и пса, увязавшегося следом.

– Не может быть. – Я дождалась, когда они оба войдут, и закрыла дверь.

– Честное слово.

– Ходят легенды, что если отмыть как следует лицо Софьи, то она будет похожа на маму еще больше.

Мика усмехнулся, а я просканировала взглядом свою спальню. «Боже, какой бардак…»

– Ваш дом очень похож на наш. – Его взгляд остановился на компьютере.

Я быстро собрала одежду с кровати и бросила на спинку стула.

– Планировка такая же, только зеркально отражена.

– Точно.

Мика обернулся и посмотрел на меня сверху вниз.

– Что ты мне принес? – спросила я.

Он протянул мне листы:

– Это мой ответ, теперь – твоя очередь.

Просканировав взглядом комнату и не обнаружив стула у компьютерного стола, парень сел на краешек кровати и вытянул ноги. Честно говоря, они довольно комично смотрелись в здешней обстановке: божественные длинные ноги – бесконечно длинные – на фоне милых, маленьких девчачьих безделушек, расставленных повсюду.

Пес сел возле них.

«Парень в моей комнате. Первый раз в жизни. Дверь закрыта, и мы наедине», – от этой мысли меня бросило в жар. Следующей мыслью стало: «На нем носки с этническим орнаментом».

А потом я посмотрела на листы.

– Я решил, что история должна продолжаться, – выжидающе посмотрел на меня Мика.

Боже, неужели это было лишь поводом меня увидеть?

Увидев продолжение комикса про Анну, Мику и звезды, я растаяла.

– Хорошо, нарисую ответ. Завтра.

Покосившись на дверь, я представила, как с той стороны мама с Софьей приникли ухом к дверному полотну.

«У Анны мальчик в комнате – неслыханно!»

– Кстати, – покрываясь розовыми пятнами под взглядом парня, я подкатила к полке с книгами и взяла альбом. – Я дочитала твой комикс.

– Ну и как? – Ему не удалось скрыть смущение.

Это придало мне уверенности.

– Ты обязан нарисовать продолжение. – Я приблизилась и буквально впихнула в его руки альбом. – Мне нужно знать, что ждет Исая и Сивиллу!

Возможно, его смущение вскружило мне голову. Возможно, всему виной было легкое опьянение от его близости, но я позволила себе игриво улыбнуться:

– Так и знала, что он влюбится в эту девчонку.

Мика смотрел на меня в упор, хлопая своими бессовестно длинными ресницами, и все крепче сжимал альбом, а я не знала, что должна сказать ему еще, чтобы исчезла эта нарастающая неловкость. Красивые мальчишки еще никогда так долго не молчали со мной.

Слава богу, Дрисс активизировался: протиснулся между нами и стал изводить Мику своим назойливым вниманием.

– Я вообще-то, – вдруг сказал парень, отложив альбом на тумбочку и погладив пса, – пришел позвать тебя прогуляться.

– Но…

– Ненадолго, – тут же добавил он, бросив взгляд на часы. – Ты говорила, что редко выбираешься на воздух.

– Да… – Я нервно облизнула губы. – А куда мы пойдем?

Мика пожал плечами.

– В парк? Хочешь? Я еще не был в парке.

– А что я скажу маме?

– Предоставь это мне, – улыбнулся он.

Пожалуйста. Только не это. Еще пара таких улыбок – и все кости в моем теле растворятся, и я растекусь по полу маленькой счастливой лужицей.

– Хорошо.

– Виктория Александровна, я забираю Анну на час, она покажет мне парк, – поставил он в известность мою мать, когда мы вышли в коридор.

Жаль, что вы не видели ее лица.

Растерянность, удивление плюс невозможность отказать обаянию Мики лишили маму дара речи и заставили с глупым видом кивать.

Парень просто выкрал меня из дома у нее на глазах!

Помог надеть куртку, шапку, ботинки, махнул на прощание моим домашним и элегантно спустил меня с лестницы. Нет, не так, как вы сейчас подумали – отмотайте назад. Он ловко и изящно спустил коляску по ступеням и направил по дорожке.

– Уже темнеет, – спохватилась я, едва Мика вывез меня на дорогу.

В окне дома темнели силуэты взволнованных мамы и Софьи.

– Со мной можешь не бояться темноты, – послышался голос Мики.

Я не удержалась и задрала голову, чтобы посмотреть на него.

Парень мне подмигнул.

Милостивый боже…

Я отвернулась и почувствовала, что пьянею. Натурально пьянею – если от очарования можно пьянеть в прямом смысле слова.

– Может, нам не стоит далеко уходить от дома? – уточнила на всякий случай. – Уже поздно, а до парка полчаса ходьбы.

«Увези меня отсюда подальше и не возвращай до утра!»

– Что именно тебя беспокоит? Что замерзнешь или что мама станет волноваться?

– Просто я… – Мне трудно было выразить свои мысли. – Обычно я не гуляю по кладбищам, не сбегаю из дома на ночь глядя и не делаю глупостей.

– Чушь собачья! – весело воскликнул Мика. – Ты можешь все! Все, что захочешь, Анна!

Он разогнался, и у меня захватило дух от ветра, ударившего в лицо.

– Как быстро! – Я вцепилась в поручни.

– Нравится? – Парень толкал коляску все быстрее.

У меня не было слов. Было так страшно и так захватывающе, что сердце билось, точно сумасшедшее.

– Еще быстрее? – прокричал Мика.

Коляска вибрировала, вряд ли ее конструкция была рассчитана для скоростных поездок. Этот заезд мог закончиться на первой же кочке, но вместо того, чтобы зажмуриться от страха, я начала смеяться. Хохотала так, что живот свело спазмами. Наверное, это больше походило на истерику, но мне было плевать.

Я хотела, чтобы это приключение не заканчивалось никогда!

Наконец Мика с трудом остановил коляску. Мы находились уже у входа в парк. Тяжело дыша, он произнес:

– А ты говорила – полчаса.

– Именно столько я добиралась бы сама, – пискнула я, пытаясь привести дыхание в норму.

– Хорошо, что нас не остановили за превышение скорости. – Парень развернул коляску к себе и присел передо мной на корточки.

Я потерла друг о друга заледеневшие руки. Смотреть на них было безопаснее, чем на него.

– Так что ты хотел посмотреть в парке? Аттракционы, фонтан, монумент?

– Их, – улыбнулся Мика и задрал голову.

Проследив за его взглядом, я замерла.

Струящийся по небосводу свет привел меня в восторг. С тихого темного неба на нас смотрели россыпи ярких, сияющих звезд. Вечерняя заря догорела, и на открытом горизонте в юго-западном направлении уже можно было наблюдать, как низко плывет ярчайшая из них.

– Видишь? – совладав с эмоциями, я заставила Мику посмотреть туда. – Мерцает и переливается, будто ограненный алмаз? Это Сириус.

– Где? – прищурился он.

Я наклонилась к нему, взяла его руку и навела указательный палец на нужную точку.

– Вот он.

– Вижу! – в восхищении воскликнул парень.

– Правее, на западе, пояс Ориона, – прошептала я, почти касаясь щекой его щеки. – По его расположению я и нашла Сириус.

– Я вижу три точки. Это он?

– Да, все верно. – Я остановила его руку в нужном месте. – Созвездие Ориона – главное созвездие зимы. Большая удача увидеть его в апреле. А там, дальше, – указала еще правее, – Плеяды. Рассеянное звездное скопление. Оно похоже на маленький ковшик, поэтому его часто путают с Малым Ковшом.

– Я вижу только точки, – усмехнулся Мика.

– Соедини их линиями. Мысленно.

– О…

Кажется, парень перестал дышать.

– Плеяды – часть созвездия Тельца. А там – Венера. Видишь? Светит, будто прожектор. Это она.

– Мне теперь везде мерещатся ковшики, – рассмеялся Мика.

«А мне – ты», – подумала я.

31 Полтора года назад

– Что он хотел? – шепчет Оливия, прильнув ко мне.

А я завороженно смотрю вслед Каю.

Понятия не имею, о чем мы говорили. Он как опасная бритва – касаешься лезвий и замираешь, одно движение – и можешь пораниться.

– Просто спросил, откуда я. Пожелал хорошего дня.

– Кто? Кай?! – Глаза Оливии распахиваются.

И только когда парень сворачивает за угол и покидает библиотеку, ко мне возвращается способность мыслить трезво.

– Ну да. – Я забираю у нее экземпляр «Калевалы». – Похоже, он милый.

Складываю в сумку.

– Не говори, что тоже тащишься от него, как и все эти девчонки. – Она сжимает губы и смотрит на меня так, будто хочет разглядеть что-то под кожей.

– Я говорю, что он вел себя мило.

– Не похоже на него…

Мы покидаем библиотеку, поднимаемся по лестнице и выходим на школьный двор. Пересекая дорогу по направлению к парковке, я жалею, что не надела ветровку: могучие сосны за стоянкой жалобно скрипят от ветра, их вершины ритмично раскачиваются. Стая птиц с пугающими криками срывается с проводов и черными кляксами взмывает в небо.

– Эй, чего уставилась? – слышится окрик.

Я оборачиваюсь и вижу, как Оливия прячет взгляд.

За парковкой, в тени деревьев, устроились Эмилия и ее подружки. Судя по дыму, гуляющему среди ветвей, – курят. Впервые мне не хочется сделать вид, что я этого не слышала: мне обидно за Оливию, хочется вступиться за нее.

– А ты? Что пялишься?! – взвизгивает брюнетка.

Между нами метров двадцать. Я не отвожу глаз. Жду, что они бросят сигареты и ринутся к нам. Но девочки не спешат. Подружки смотрят на Эмилию в ожидании команды, а та продолжает сверлить меня взглядом.

– Поехали, – произносит Оливия, отстегивая велосипедный замок.

У королевы класса не хватает духа, чтобы устроить стычку прилюдно. Все ясно.

– Поехали, – затравленно повторяет подруга.

Я неспешно отстегиваю замок, закидываю сумку на плечо и сажусь. «Ну же, крикни что-то еще, и получишь этой сумкой по голове». Во всей моей позе решимость и дерзость, во взгляде – вызов. Но Эмилия отводит взгляд первой: держится расслабленно, старается казаться отрешенной. Очевидно, переводит разговор с подругами на другую тему. Возможно, говорит про нас гадости, потому что они смеются.

Плевать.

Я показала свою силу. Нужно будет – выступлю против нее открыто.

– Поехали.

Мы срываемся с места и мчим в сторону дома.

Желтые листья хрустят под колесами, туман растекается по небу, точно молоко, в воздухе пахнет сыростью и хвоей от разбросанных по городу сосен. Я мчусь, рассекая колесами воздух, и вспоминаю лишь один запах – от Кая пахло табаком. Так горько и терпко, что я почти чувствовала этот привкус на своем языке.

Не знаю, что это было, но тогда я действительно не помнила, о чем мы говорили. Кажется, перебросились парой фраз. Этот парень производил почти гипнотическое впечатление: я ощущала себя кроликом перед удавом. Не могла оторвать взгляда от его лица, слушала, кивала, покорно отвечала и завороженно наблюдала за плавностью движений.

– Расскажи, – прошу я, когда мы подъезжаем к нашим домам и готовимся разойтись.

– О чем? – спрашивает Оливия, хотя уже и так знает.

– Они цепляются к тебе? Эти девочки тебя обижали?

– Нет. – Она отводит взгляд, но ее плечи бессильно опускаются.

– Что тогда это сейчас было?

– Я их не виню, – девушка улыбается, и я понимаю, что она говорит правду.

– И давно это началось?

– В прошлом году.

– Рассказывай.

– Да это ерунда, – Оливия пытается улыбнуться снова, но ее губы так напряжены, что выходит гримаса. Ей неприятно и больно вспоминать это.

Но мне нужно знать. Хочу понимать, насколько все плохо.

– Говори уж.

– Весь прошлый год они дразнили меня, выкрикивая вслед «треугольные сиськи»! Так, чтобы парни слышали.

– Почему треугольные? – Я прислоняю велосипед к калитке.

– Когда я переодевалась на физкультуре, – голубые глаза Оливии блестят от слез, – они увидели мой лифчик. Он… Я сама его шила.

– Докопались из-за лифчика? – сочувствующе качаю головой.

Представляю хлопковый бюстгальтер без косточек и кружев, плохо держащий форму. Это ужасно мило, но может стать для недоумков весомой причиной для травли. Хотя чего лукавить: если малолетнее зверье видит слабость будущей жертвы, ему даже причина не нужна.

– Я больше не переодеваюсь с ними на физкультуре.

– А вот это зря, – вздыхаю я. – Нужно отвечать жестче и быть смелее. Им неинтересно задирать тех, кто может постоять за себя.

– А в прошлом мае у нас проходили уроки сексуальной грамотности. – Оливия покрывается румянцем и прячет пальцы под рукава блузы. – Среди рекламного материала по занятию об устройстве женского организма были гигиенические прокладки, их раздали девочкам нашего класса, и Эмилия с подружками, пока я была в столовой, обклеили ими всю мою парту, стул и сумку.

– Какая же она тупица. – Мои пальцы сжимаются в кулаки.

– Парни смеялись.

– Потому что тоже тупицы, – успокаиваю ее я, хлопая по плечу. – Хочешь, прогуляемся сегодня вечером?

– Где?

Развожу руками.

– Покажу тебе парк! – загорается взгляд Оливии.

– Отлично!

– Только оденься теплее, – улыбается она.

– Слушай, а у вас есть дополнительные курсы по астрономии?

– Ты интересуешься небесными телами?

– Немного. – Я пожимаю плечами.

– Не слышала, но можно спросить в школе. Обязательный час в неделю точно есть.

– Это другое.

– Точно.

– Ну, тогда до вечера! – машу ей на прощание.

– Я позвоню! – обещает Оливия.

Мы расходимся каждая в свою сторону.

Угораздило же меня подружиться с изгоем! Было, конечно, обидно за Оливию, но возможность занять нейтральное, срединное положение в классе для меня стремительно улетучивалась.

Вхожу в дом, застаю Софью на кухне.

– Как первый день? – интересуюсь я.

– В задницу его! – рычит сестра.

Она закидывает ноги на стул, разваливается и черпает пальцем арахисовую пасту прямо из банки. Все ее внимание направлено на происходящее на экране мобильного – сестра смотрит какой-то ужастик.

– Как тебе ребята в новой школе? – не отстаю я.

– Отстой, – бросает Софья, не отводя взгляда от экрана.

Зачерпывает пасту и облизывает палец.

Фу.

Бросив сумку на пороге, я прохожу в кухню, мою руки в обжигающе горячей воде и заглядываю в холодильник. Выбираю, чем бы перекусить. Живот урчит, и я размышляю, не приготовить ли обед. Мама обрадуется. Достаю спагетти, мясо, овощи.

– Там, в шкафу, – бросает Софья через плечо.

– Что?

Проследив за ее взглядом, тяну дверцу.

Внутри стоит пустая бутылка из-под вина. За ней – еще одна.

– Опять, – выдыхаю я.

– А ты ждала чего-то другого? – хмыкает сестра.

У меня опускаются руки.

Этих бутылок будет больше и больше: плюс одна каждый день. А то и две. Они появляются здесь утром, и так мы узнаем, что ночью мать опять пила.

– Это все переезд, – говорю я, складывая бутылки в мусорный пакет.

От этого звона у меня подпрыгивает сердце.

– Конечно, – отзывается Софья. – Чертовы переезды.

Ее реплика буквально сочится ядом, и я не могу ее винить. Мы все устали от скитаний, попыток устроиться на новом месте и стараний делать вид, что у нас идеальная семья.

Именно поэтому я открываю кулинарную книгу и готовлю пасту по старому бабушкиному рецепту: маму это непременно порадует.

32

Прогулка по городу меня вдохновляет. Сампо – как огромный парк. Всюду деревья, удобные скамьи, зеленые газоны, много гуляющих жителей. Даже озеро рядом: граничит с жилой зоной и лесом.

Оливия беспрестанно рассказывает о том, что мечтает выучиться и поступить на службу в местный заповедник. Она называет его уникальным и твердит, что я непременно должна посетить его. В качестве доказательств демонстрирует прошлогодние фотографии с телефона: на них она идет по узким, диким тропам, обедает на берегу озера с чистейшей водой, позирует у водопадов. У нее даже находятся съемки с дрона – с высоты птичьего полета вид заповедника реально захватывает дух. Что-то подобное я видела только по телевизору в научных программах.

Оливия светится, рассказывая об этих местах. Я слушаю ее и проникаюсь гордостью за северные природные богатства, это даже странно, ведь я в отличие от нее родилась не здесь.

– А ты никогда не хотела переехать туда, за границу, к родственникам отца? – спрашиваю я.

– А зачем? – искренне удивляется она.

– Принято считать, что там лучше, разве нет? – улыбаюсь я.

– Там просто… по-другому, – задумывается Оливия. – Пару раз в год мы навещаем тетю в Эммянсаари, тут всего два часа езды. Конечно, есть отличия в архитектуре и устройстве, но природа та же. Если я уеду туда или, к примеру, в Хельсинки, то кто останется здесь?

– Ты хочешь заботиться о природе и изучать животных?

Девушка кивает.

– В этом году я два месяца работала в заповеднике по совместной программе двух стран: вместе с другими школьниками мы анализировали данные по сезонным миграциям птиц и исследовали ихтиофауну.

– Должно быть, это очень увлекательно, – замечаю я.

Все, что я анализировала в этом году, это мои отношения с Костей – парнем из класса, в котором я училась последние полтора года. Он прикончил нашу замечательную дружбу поцелуем, который стал для меня неожиданностью. И вместо того чтобы объясниться и решить, что будет дальше, я просто перестала отвечать на его звонки, а затем переехала. Откуда мне было знать, что такое «ихтиофауна»?

– Конечно! Я с утра до вечера наблюдала за животными, анализировала их поведение и делала записи в журнале. Мы даже вели видеодневник, представляешь?

– Не может быть.

– А еще наш край зовется колыбелью северного оленя!

Я зеваю и тут же прикрываю рот, потому что замечаю симпатичных парней, идущих навстречу. Поправляю волосы, одергиваю юбку, а Оливия продолжает болтать про какие-то коренные биогеоценозы.

– Привет, девчонки, как дела? – притормаживают они.

Их трое. Один – вполне хорош собой, и мой взгляд невольно останавливается на нем.

– Прекрасно, – кокетливо улыбаюсь я.

– Познакомимся?

Мне хочется остановиться, но Оливия хватает за локоть и тащит меня дальше. Я поворачиваюсь: она вся красная. Похоже, перспектива знакомства пугает ее сильнее перспективы остаться нецелованной до выпускного.

– Необходимо постоянно выявлять и контролировать уровень влияния деятельности горно-обогатительного комбината, – бубнит девушка, прячась за волосами. – Очень важно разрабатывать и внедрять методы охраны и восстановления заповедных экосистем.

– Это ужасно интересно, – вздыхаю я.

– А я о чем говорю!

Когда мы прощаемся возле наших домов, я долго смотрю ей вслед. Оливия – нормальная девчонка. Она смотрит фильмы, слушает музыку, иногда ходит в кино, но я все равно не могу не думать о том, что ей трудно будет найти свое место в обществе. Пытаюсь представить ее будущего мужа, их детей, их закрытую жизнь и веселые семейные выходные на озере. Нужно быть таким же чудиком с возвышенной тягой к природе, чтобы понять ее.

Уверена, она потеряет девственность в свою первую брачную ночь.

Я почему-то представляю ее лежащей на кровати в длинной ночной рубахе до пят. Она просит новоиспеченного мужа выключить свет, и он забирается в постель, накрывая их обоих с головы до ног одеялом. То, что происходит под ним, – только для них двоих. Уверена, для него это тоже первый раз.

В моих представлениях у чудиков все должно происходить именно так. Зато, готова биться о заклад, они будут счастливы в своем мирке, их ждет любовь до гроба. А вот в мире простых смертных, где все грешат, курят, пьют и занимаются сексом на вечеринках с незнакомцами, нет места для двух таких чистых душ. Уверена, Оливия с супругом станут изгоями среди повзрослевших Каев и Эмилий этого города.

В этот момент я буду уже где-то далеко. Например, в столице – осталось лишь доучиться и поступить в университет.

Хихикая, иду к дому. Останавливаюсь у двери и слышу смех по ту сторону. Затем распахивается дверь.

– О, привет, Анна. – Еще мгновение назад веселый и раскрасневшийся Отсо вдруг становится серьезным. Он оборачивается, чтобы попрощаться с моей матерью: – Доброй ночи, Виктория.

– Спасибо, что зашел! – улыбаясь, бросает она ему.

В ее руке бокал.

Мы заходим в дом, запираем дверь, и я прохожу в столовую. На столе две грязные тарелки, бутылка из-под вина и пустой бокал. Похоже, только что тут состоялось свидание.

– Как паста? – интересуюсь я.

– Хорошо, что вы не поленились и приготовили. – Мама собирает со стола посуду, относит в кухню, ставит в раковину.

Я плетусь за ней.

– Это я приготовила.

– Молодцы, что не сидите голодные, – напевая что-то под нос, отзывается она.

Очевидно, ужин в компании Отсо разогнал кровь в ее венах. Она двигается плавно, сексуально пританцовывает. А может, все дело в вине.

– Зачем он приходил? – спрашиваю я, заглядывая под крышку сковородки.

Пасты не осталось. Придется ужинать бутербродами.

– Кто? Отсо? – Мама сбрызгивает водой руки и прикладывает к разрумянившемуся лицу.

Нет, похоже, дело все-таки во флюидах, которые излучает отец Оливии.

– Да, – резко отвечаю я.

– Заходил посмотреть наш отопительный котел, – отмахивается она, спеша покинуть кухню. – Я не знала, как прибавить температуру.

Конечно же.

– Вы теперь встречаетесь? – бросаю ей в спину.

Мать оборачивается.

– Что ты, нет!

Но ее взгляд говорит, что ей хотелось бы.

Она подбирает с тумбочки свою сумку и закидывает на плечо.

– Мам, – зову я, заметив, что мама прихватила с собой и бокал в спальню.

– Что? – Ей не хочется останавливаться, поэтому она лишь замедляет шаг.

– Ты опять пьешь? – Тон моего голоса снижается до извиняющегося.

Мать прижимает к груди сумку, в которой ясно проглядывают очертания очередной бутылки.

– Что значит «опять»? – Бросает на меня раздраженный взгляд. – Пара бокалов, чтобы хорошо уснуть.

– Может, не надо?

– Поживи с мое, узнаешь, что такое стресс. – Мама уже в своей спальне. – Погляжу я на тебя, когда вырастешь и поработаешь, как ломовая лошадь! Попробуй-ка усни потом.

Ее голос растворяется за дверью.

Я возвращаюсь на кухню, мою посуду, пью чай, а затем поднимаюсь к себе и принимаю душ. Лежа на постели с мокрыми волосами, я болтаю ногами под «Paradise» Rompasso[6].

Звезд на небе почти не видно, лишь тусклый свет пары из них пробивается сквозь сизую туманную дымку, но мне хватает и этого, чтобы заскучать по своим факультативным занятиям, наблюдениям за ночным небом и тихими часами за телескопом в небольшом планетарии.

Я засыпаю с улыбкой на губах и вижу лес. Наклоненный камень возле ручья, баюкающее журчание воды, завихрения ветвей всевозможных оттенков зеленого, и все это словно в какой-то дымке, потому что небо затянуто противной желтизной – оно словно полито густым яичным желтком.

Я бреду по лесу, под ногами шуршат листья и хрустят сухие палки. Солнце давно потускнело, поэтому приходится кутаться в шарф. Прохладный воздух щекочет ноздри. Я все иду и иду, оглядываясь по сторонам, мне начинает казаться, что вокруг не деревья, а сбившиеся в кучу серые тени стариков, притворяющиеся ими.

Я ускоряю шаг и уже почти бегу, отмахиваясь руками от жалящих лицо веток. А затем запинаюсь и падаю. Мой взгляд упирается в беспомощное тельце мертвой птицы, лежащее среди сухой листвы. Я сажусь и долго смотрю на нее. Дышать все тяжелее. Наконец я решаюсь ее поднять: осторожно беру в ладони птаху, и ее голова безвольно повисает в воздухе.

Я дую на нее, пытаюсь согреть, но ничего не выходит. Она не дышит. Она мертва.

33

В классе шумно. Учитель английского делит нас на пары и заставляет пересаживаться. Мы должны подготовить рассказ о Сампо в диалогах. Нужно задавать друг другу вопросы и получать ответы. Ему хочется взбодрить нас, и это срабатывает: кто-то разочарованно стонет, собирая и перетаскивая вещи за другую парту, кто-то, как Эмилия, топает ногой и рычит.

– Вы – сюда, – указывает преподаватель.

И я понимаю, что мне придется пересесть к Каю.

Мы переглядываемся с Оливией, и я покорно переношу вещи за его парту, а к подруге подсаживается Мария.

Мне удается не смотреть на Турунена ровно пять секунд, затем я вижу, как он хлопает ладонью по стулу рядом с собой и довольно скалится.

– Привет, Анна.

Надо же, запомнил мое имя.

– Привет.

– Не забывайте, что мы на английском, – напоминает учитель, шагая между рядами.

– Hello, – бросаю я новому соседу.

Его больше интересуют мои коленки, он изучает их взглядом.

Повесив сумку на крючок, я присаживаюсь и кладу ногу на ногу. Кай хищно облизывается. Мне не нужно гадать, что будет дальше. Повернувшись вправо, я замечаю Эмилию, готовую испепелить меня одним лишь взглядом.

– Я спрашиваю, ты отвечаешь, – сразу озвучиваю я правила игры, взглянув на Кая из-под ресниц.

– А ты не так проста, как кажешься, – ухмыляется Турунен.

Он ловит взгляд своей девушки, но выражение его лица не меняется. Ему плевать, даже если она сейчас взорвется от ревности.

«Ему нужны все девушки сразу», – вспоминаю я слова Оливии.

– Я просто мало что знаю об этом городе, – лукаво улыбаюсь я.

Глаза Кая сужаются. Похоже, ему нравится наша беседа.

– Тогда я говорю, а ты переводишь на английский, – бросает он мне вызов.

– Тогда я записываю, а ты читаешь со шпаргалки, – киваю я.

Мы заключаем сделку.

– Поехали. С чего начнем? – Кай наклоняется ко мне.

По моей спине бегут мурашки.

– С того, что я задаю тебе вопрос, а ты отвечаешь.

– Тогда задавай.

Смотреть на его обветренные губы было плохой идеей, особенно во время разговора. Его язык все время касается щербинки меж зубов, прячется и возвращается туда снова.

Мне приходится сглотнуть, прежде чем продолжить:

– Ты родился здесь?

Турунен кивает.

– Да.

Он так самоуверен, что мне приходится искать в себе силы, чтобы продолжать держать спину прямо.

– Тогда я задам тебе этот вопрос, а ты ответишь что-то вроде «I was born in a small town but I love it with all my heart».

– Как скажешь, – почти шепчет мне Кай на ушко.

Его голос низкий и глубокий. Когда он вибрирует над ухом, я ощущаю его гипнотический эффект.

– Тогда в следующем предложении ты расскажешь, что он называется Сампо, а дальше я спрошу тебя о его истории. Идет?

Я записываю на листке вопросы и ответы, а Кай придвигается все ближе. Мне кажется, что взгляды всех присутствующих устремлены на нас. Когда его коленка касается моей, я аккуратно отодвигаюсь.

– Идем дальше.

– О’кей. – Его губы выгибаются в хитрой полуулыбке.

К концу урока напряжение постепенно сходит на нет. Кай без каких-либо усилий отвечает на мои вопросы во время прослушивания, и я понимаю, что просьба о переводе была лишь уловкой. Он – лентяй и хитрец, но отнюдь не глупый.

Перед тем как звенит звонок, парень наклоняется ко мне и спрашивает:

– Ты придешь сегодня на вечеринку, Анна?

Он трется плечом о мое плечо. Нет – он бесцеремонно таранит его.

– Что за вечеринка?

Меня пугает и волнует его напор.

– Закрываем пляжный сезон на озере.

– А кто будет?

Мы встречаемся глазами.

– Все, – уверенно отвечает он. – Удивлен, что тебя не пригласили.

Пожимаю плечами.

– Но я уже всем сказал, что ты придешь, – улыбается он.

Снова это пространство между передними зубами и мелькнувший язык.

– Серьезно? – Мои брови ползут вверх.

Земля уходит из-под ног. Если это правда, то он рассчитывал, что я пойду, даже не зная об этом заранее? Кай знал, что я не смогу отказаться, если он позовет.

– Хорошо, мы придем.

– Вы?

Я киваю в сторону соседки:

– С Оливией.

Его глаза вспыхивают.

– Круто. Так даже интереснее.

– Договорились. – Я жму его руку, представляя, как пар валит из ушей Эмилии.

– Девять вечера, берег, недалеко от вышки, – кивает он. – Ты увидишь костер.

– О’кей, – копируя его тембр, подмигиваю я.

– Вечеринка? – съеживается Оливия.

– Именно. – В моей крови закипал азарт.

– И что мы там будем делать?

Я седлаю велик.

– Не знаю. Отрываться, танцевать, слушать музыку, общаться!

Она надевает сумку и садится на велосипед. Ее зрачки расширены, волосы струятся на ветру.

– А если там будут они… – Оливия косится на толпящихся за деревьями девчонок.

– Эти тебя не тронут, – обещаю я. – Даже не посмеют.

– Но если папа…

Я кручу педали, ускоряюсь.

– Если папа не пустит? – догоняя, восклицает она.

– Мы же ненадолго!

Вечером я прихожу к Оливии, чтобы помочь одеться. Она надевает мое платье с поясом и с ужасом оглядывает себя.

– Оказывается, фигурка у тебя что надо, – присвистываю я.

Под бабушкиными тряпками этих аппетитных изгибов и выпуклостей не было видно.

– Я точно нормально выгляжу? – волнуется девушка, проводя ладонями по животу и талии.

– Просто шикарно, – заверяю я. – Нужно только немного поработать над прической.

Мы устраиваемся у зеркала, и я беру щипцы для завивки. Ее длинные светлые волосы оказываются очень мягкими и хорошо поддаются воздействию температуры. Я подкалываю несколько прядей, и лицо Оливии открывается. Остается лишь нанести немного макияжа. Я добавляю ягодных оттенков губам и рисую легкий смоки на веки.

Результат заставляет меня саму замереть от восторга.

– Кто это? – хлопает ресницами подруга.

– Ты, – обнимаю ее за плечи.

– Ничего себе! – Она поворачивается к зеркалу то одним боком, то другим. – Мне и каблуки придется надеть?

– Думаю, обойдемся без них. Вечеринка на озере, поэтому к этому образу больше подойдут грубые сапоги с высокими гетрами.

– Я даже не думала, что могу быть такой, – с придыханием говорит Оливия.

– Какой – такой? – Я брызгаю на нее парфюмом.

– Красивой. – Она тонет в облаке цветочного аромата.

– Ты и до этого была красивой, – смеюсь я. – Просто не показывала этого другим.

– Мне ни к чему, – неуверенно бормочет она, продолжая крутиться перед зеркалом.

– Верно. Но сегодня наши парни потеряют сон и покой, – подмигиваю я.

До озера мы добираемся на такси.

– Хорошо, что папа меня не видел, – причитает Оливия, поглядывая на экран, пока мы делаем селфи. – Точно из дома не выпустил бы.

– Да брось, – толкаю ее плечом. – Ты просто подчеркнула свои достоинства. Не броско, не вульгарно, это платье даже без декольте, посмотри!

– Я все равно чувствую себя… раздетой, – хихикает она.

А я чувствую себя так, будто впервые вывожу в свет свою подопечную.

Мы спускаемся к берегу и видим толпу подростков, сбившуюся возле костра. Людей так много, что сразу не сосчитать. Кругом полно дыма от сигарет, гудит музыка. Кто-то сидит у костра, другие болтают или танцуют, собравшись кучками.

– Вы пришли! – бросается мне на шею Лииса.

– Рады видеть, – обнимает Оливию Мария.

Они пританцовывают со стаканчиками в руках, и я невольно начинаю ловить ритм.

– Штрафная, – говорит какой-то парень, подавая нам бумажные стаканы и наливая пиво.

– Спасибо, – улыбаюсь я.

Кто-то из ребят запускает фейерверк, и Оливия испуганно втягивает голову в плечи.

– Держи крепче. – Парень вкладывает стаканчик в ее руку и удаляется.

– Я вообще-то не пью, – блеет она.

– От одного раза ничего не будет, – заверяю я.

– Да, пей-пей-пей, – подхватывает Лииса.

Оливия пьет, и начинается веселье. Все вокруг размахивают руками, прыгают на песке, раскачиваются, крутятся в воздухе. Девчонки скачут, визжат, смеются, не обращая внимания на холод, и тут на мое плечо опускается чья-то рука.

– Привет, новенькая! – Кай заключает меня в объятия.

34

От него пахнет табаком и алкоголем.

– Привет, – хлопаю его по спине, но парень не спешит отстраняться.

Держит цепко.

– Как настроение? – спрашивает он нараспев.

Я чувствую, как сильно бьется его сердце. Лицо Кая так близко, что у меня захватывает дух. Страшно и приятно одновременно.

– Отлично, – отвечаю я и аккуратно высвобождаюсь из его объятий.

Он оглядывает моих подруг, затем снова впивается взглядом в мои глаза.

– Хочешь повеселиться?

– Мне и так весело, – улыбаюсь я, выстраивая между нами преграду в виде стаканчика.

Кай морщится.

– Там, – он указывает на вышку, – можем выкурить по косячку.

Хорош спортсмен, ничего не скажешь.

– Откажусь, – смеюсь над ним взглядом.

Ему это нравится.

Парням нравится, когда их дразнят.

Возможно, Кай планировал заполучить меня с ходу, но, во-первых, я никогда так близко не подпускала к себе парней, а во-вторых, роль его одноразовой подстилки автоматически опустила бы меня до уровня изгоев. А я собиралась задержаться как минимум среди середнячков.

Хотя признаюсь: с того момента, как Турунен проявил ко мне явный интерес, я то и дело примеряла на себя роль его подружки. Интересно, каково это? Быть в центре внимания, ощущать всеобщее уважение, знать, что все вокруг завидуют. Смогла бы я подняться так высоко? Задержалась бы там? И что бы при этом ощущала?

– Тогда поговорим, когда вернусь, – шепчет он, придвигаясь ко мне ближе.

Парень качается в ритме песни, и я с ним. Рядом блестит озеро, на небе тускло сияет луна, и мы долго смотрим друг другу в глаза, окутанные дымом костра.

– Как скажешь, – улыбаюсь ему.

Кай подмигивает и удаляется с парнями в сторону вышки, а мы с девочками продолжаем танцевать.

Мое сердце бьется о ребра, в висках стучит. Что это было? Это и правда случилось? Я заигрывала с Туруненом у всех на глазах!

– Что он хотел? – спрашивает Оливия.

– Звал выкурить косячок.

Она в ужасе распахивает глаза и прикрывает ладонью рот.

Я и забыла, что в ее идеальном мире мальчики не спят с девочками до свадьбы, школьники не пьют на вечеринках, а спортсмены не увлекаются запрещенными веществами. Этот идеальный мир существует везде – до тех пор, пока не выключается свет. Иначе бы не было жертв передоза и пьяных аварий на дорогах.

– Идем отдохнем! – тащу я ее к бревнам у костра, врезаясь плечом в толпу.

Девчонки тащатся за нами. Мария, Лииса и Оля смотрят на меня завороженно, я теперь что-то вроде идола для них – со мной флиртовал сам Кай Турунен. Они готовы смотреть мне в рот и подчиняться, а я впервые примеряю на себя роль Эмилии: интересно, именно так бы я себя чувствовала, окажись на ее месте?

Кто-то передает по кругу бутылку, и мы по очереди жадно пьем. Алкоголь обжигает горло. Оливия кашляет, но выглядит радостной. Ей весело. Мы вытягиваем ноги, греемся у костра и болтаем.

Через минуту нас окружают несколько парней из параллельного класса, они шутят, пытаясь завладеть нашим вниманием, и я с удовлетворением отмечаю, что к Оливии приковано сразу несколько взглядов. Похоже, эта невинная куколка, сама того не желая, разобьет сегодня сразу несколько сердец!

– Может, в бутылочку? – предлагает один из них.

– Давай! – визжит Мария.

Ей уже приглянулся брюнет с крупным носом.

Вокруг нас собирается целая толпа. Ребята улюлюкают. Кто-то притаскивает разбитый трехногий стул, на него водружают пустую бутылку. Мы хохочем, когда ее раскручивают, и Оливия жмется к моему плечу. Она шепчет, что не может этого сделать, потому что никогда прежде не целовалась, на что я убеждаю ее в том, что, может, и не придется целоваться.

Но первый же поворот бутылочки указывает горлышком на нее. Она краснеет и отмахивается. В пару ей выпадает симпатичный светловолосый ботаник. Он садится перед ней на корточки и тянется губами к лицу. Оливия зажмуривается, поцелуй выходит коротким и каким-то зажатым, но все вокруг кричат и аплодируют им.

Парень отходит, но они продолжают переглядываться. Оливия отворачивается и смеется мне в плечо – кажется, она взволнована, но довольна. Этот парень ей понравился.

Либо она пьяна.

Следующая парочка целуется неистово, и Мария с досады опрокидывает в себя еще стакан пива: это ее красавчик брюнет, ему досталась какая-то пиявка из компании Эмилии. Кажется, Кристина. А вот и сама Эмилия – я замечаю ее, бросив взгляд на вышку. Она плетется оттуда, покачиваясь. Одна. С бутылкой горячительного. Пьет прямо из горла и смотрит волком на собравшихся.

Надо признать, выглядит Эмилия потрясающе – точно модель со страниц журнала. Сегодня на ней кожаная куртка, короткие шортики, сапоги выше колена и узкий топ, с трудом удерживающий натиск объемной груди. Волосы девушки забраны в высокий хвост, но несколько прядей, выкрашенных в синий цвет, эффектно подчеркивают макияж с идеальными синими стрелками.

Она – королева, и никто не возьмется это оспорить.

Но все же я не могу отказать себе в том, чтобы примерить эту роль на себя и помечтать. Представляю, как иду по школе такой же уверенной походкой и как меня обнимает при всех самый красивый парень гимназии. Представляю, как сажусь ему на колени в столовой и кормлю с рук, как целую его у всех на виду и как горделиво расправляю плечи в присутствии таких, как Мария или Лииса.

Здесь я – новенькая. В Сампо никто не знает, кем я была до этого. А что, если это мой шанс создать себя с нуля? Написать себе новую историю?

От этих мыслей меня отвлекает крик собравшихся.

Бутылочка поворачивается горлышком ко мне, и девчонки взвизгивают в предвкушении. Кто-то крутит ее снова, чтобы определить мою пару, а я перестаю дышать, ощущая, как в желудке разливается тепло от спиртного. «Только бы не пришлось целоваться с каким-нибудь слюнявым придурком», – молю я.

Бутылка замедляется, и все устремляют на нее свои взоры. Даже музыка больше не грохочет. Я наклоняюсь над стулом, гипнотизируя взглядом судьбу, и картинка пляшет перед глазами, размываясь в бликах костра.

– Хэй! – Кто-то сильной рукой останавливает бутылку в нужном положении. – Я буду целовать новенькую!

Это Кай.

Он заслоняет собой весь мир, смотрит мне в глаза.

Толпа взвывает. Не от того, что выбор сделан нечестно, а потому что они в восторге. Вот это будет зрелище! Кай Турунен станет целоваться с новенькой на глазах у Эмилии.

Краем глаза я вижу, как девушка застывает в пяти метрах от нас и опускает руки.

Начинает мерцать свет, воздух взрывается музыкой.

– Наконец-то, – приближаясь ко мне, шепчет Кай.

Я обхватываю его талию руками. Боже мой, я реально делаю это!

Чувствую дрожь в груди. Хорошо, что я держусь за него, иначе бы упала.

Мне хочется что-то ответить. Я вроде как должна это сделать?

Но вместо этого откидываю голову назад и отдаюсь во власть этого демона. Он впивается в меня яростно, без предупреждения. Его губы прижимаются к моим с каким-то хрустом: оказывается, это мы бьемся зубами. Язык Кая проталкивается внутрь моего рта, и я ощущаю привкус травки и алкоголя – таким бывает на вкус перезревший мандарин, пролежавший долго в тепле.

Его ресницы щекочут мое лицо, а руки больно сминают щеки. Он и впрямь это делает! Кай целует меня! Неистово, небрежно, ненасытно.

У меня начинают дрожать коленки как раз в тот момент, когда парень отрывается от меня и, увидев выражение моего лица, начинает довольно хохотать.

– Ты классно целуешься, Анна, – шепчет он.

Толпа свистит, кричит, заходится в диких воплях, а Кай стискивает на прощание мой локоть и, глядя прямо в глаза, говорит:

– Надо будет повторить.

Я отталкиваю его, шутя:

– Размечтался!

И встречаюсь взглядом с Эмилией.

Она бросает бутылку на землю и срывается с места. Мчится к нам разъяренной тигрицей, сыплет проклятиями и нецензурными словами. Ее свита бросается за ней следом. Я замираю, ожидая, что через секунду она вцепится ногтями в мое лицо, но Кай останавливает ее, хватая за шею.

Прижимает к себе, что-то шепчет, успокаивает. И я вижу, как ее темный взгляд начинает проясняться. Шлепнув Эмилию по ягодице, Турунен увлекает девушку за собой, они удаляются к берегу, а я так и остаюсь стоять, с ошеломлением глядя им вслед.

– Я думала, тебе конец, – выдыхает Мария.

– Только не мне, – самоуверенно отвечаю ей я, а затем оборачиваюсь к другим девочкам: – Танцуем!

И мы начинаем извиваться под музыку в свете костра.

Я ловлю ритм, плавно покачиваю бедрами и взбиваю пальцами волосы. Я знаю, что, обнимая свою девушку, Кай не сводит взгляда с меня.

– Мне никогда не было так хорошо! – признается Оливия.

Ее движения странные, но мне нравятся. Как будто она разговаривает с ветром, обнимает деревья, посылает воздушные поцелуи озеру. Она пьяна. Мы все пьяны. И в этот миг мне так хорошо, что кружится голова.

35

Возвратившись домой, я застаю мать спящей лицом на столе. Рядом стоит пустая бутылка. Бокала нет – видимо, справилась без него, пила прямо из горла.

– Не буди, – шепчет Софья.

Сестра в тишине гостиной лежит на диване, смотрит телевизор в почти беззвучном режиме.

– Нет, нужно помочь ей добраться до кровати, – говорю я, сбрасывая куртку. – Она не выспится и с утра будет злой как собака.

Меня пошатывает.

– Это хотя бы истинное ее лицо, – замечает сестра.

– Ладно.

У меня нет сил спорить.

Я поднимаюсь в свою спальню и падаю на кровать. Ветер разогнал тучи, и небо озаряется россыпью тысяч огоньков. Звезды. Идеальная картина. По сути, небесные тела – единственное, что увлекало меня в школе. Ни танцы, ни рисование, ни кружок пения, в который мама отдавала меня в шестом классе, не справлялись с этой задачей. Мне просто было неинтересно.

А сейчас это происходит и с ними. Звезды больше не увлекают меня. Я устала. Мне ничего не интересно. Казалось, что в череде переездов я потеряла саму себя, перестала понимать, кто я и чего хочу. Может, та сумасшедшая, что целовала Кая на берегу у всех на виду, и была настоящей Анной?

Не знаю.

Я хочу подняться, чтобы принять душ, но у меня не получается. Звезды кружатся в небе, потолок пляшет, угрожая сорваться вниз и рухнуть мне на голову, а на моей коже светятся красным следы чужих губ. Засыпая, я думаю о том, что самое время взрослеть и становиться уже кем-то.

Кем?

– Какого черта? Где мой телефон? – кричит мама.

Из-за этого вопля я подскакиваю раньше звонка будильника.

– Откуда мне знать? – рычит Софья. – Вечно раскидываешь повсюду свои вещи! Вот же он, под твоей кофтой.

Я поднимаюсь. Голова трещит. Пытаясь справиться с головокружением, встаю. На мне все еще вчерашняя одежда, а значит, и макияж. Быстро раздевшись, прячу одежду под одеяло и бреду в душ.

– Если ты хочешь, чтобы я тебя подвезла, шевелись! – подгоняет мать сестру. – У меня сегодня сложный день на работе.

– Тогда, может, стоило лечь пораньше?

Я запираю дверь, чтобы не слышать их криков. Включаю воду, встаю под горячие струи.

– Анна, – раздается стук в дверь, – во сколько ты вчера пришла?

Я тру пальцами глаза. Жаль, средство для снятия макияжа осталось в комнате.

– В одиннадцать, – наугад называю я время.

За дверью тишина. Очевидно, мать силится вспомнить, что делала в это время.

– Не позже? – спрашивает она неуверенно.

– Мам, ты же сама ворчала, что тебе пришлось меня ждать. Помнишь? – убедительно вру я. – Я предлагала тебе пойти спать, но ты осталась на кухне.

– А, да… – Мама прочищает горло. – В общем, я на работу. Если тебя не нужно везти, то я беру только Софью.

– Нет, мы с Оливией поедем на великах.

– Хорошо.

Я улыбаюсь.

Оливия выходит без опоздания. На ней привычная одежда, плотные колготки, лицо занавешено волосами. Отец провожает ее строгим взглядом.

– Доброе утро, Отсо! – машу я.

– Привет, Анна, – хмуро отвечает он.

Мы все еще хорошие соседи. Даже если он злится, что я накрасила его дочь и потащила на вечеринку, с которой мы вернулись за полночь, – и то только потому, что он несколько раз ночью обрывал ее телефон.

– Ну как? – шепчу я.

Оливия закидывает сумку за спину и запрыгивает на велик. И только когда мы отъезжаем от дома, она поворачивается ко мне и смеется:

– Папа так ругался, что я думала, стены дома рухнут.

– Он был в ужасе?

– Еще бы! Я была пьяна!

– Как ты вообще что-то помнишь?

– Я от страха моментально протрезвела.

Мы смеемся всю дорогу до школы, и я ловлю себя на ощущении, что все в моей жизни начинает меняться.

На первом уроке я больше всего парюсь из-за Эмилии: если она сразу не налетит на меня и не вцепится в волосы, значит, есть шанс решить все миром. Но королева не спешит бросаться на неугодных, она делает вид, что меня не существует.

Однако же на геометрии, когда я стою у доски, она, хихикая, пытается подсказать мне неверное решение. Я игнорирую их с подружками шепотки и справляюсь с заданием на «отлично».

А вот ей приходится несладко: учитель вызывает ее следующей. Эмилии приходится краснеть, ведь она не знает, как доказать, что через прямую можно провести две различные плоскости. Упс. Но, даже несмотря на это, королева держится гордо: ей не пристало расстраиваться из-за неудач в учебе.

А вот что ее действительно расстраивает, так это то, что учитель английского снова рассаживает нас тем же образом. Эмилия пытается возмутиться, но быстро получает замечание.

Я сажусь рядом с Каем и разворачиваюсь к нему лицом. Мы тренируемся по карточкам, тема – модальные глаголы в косвенной речи. «Anya said, “What shall we give her as a gift?”» – зачитываю я, а Турунен пялится на мои коленки.

Наверное, трудно быть сразу и подающим надежды хоккеистом, и хулиганом, и душой компании, и похитителем девичьих сердец. Чтобы преуспевать во всем, определенно нужно иметь талант.

– Anya wondered what they should give her as a gift, – читает с карточки он, придвигаясь ближе.

Теперь наши коленки соприкасаются, и я отодвигаюсь.

– Я же знаю, что ты только притворяешься хорошей, прилежной девочкой, – бархатным голосом шепчет Кай, наклоняясь к моему лицу.

– А-ха-ха, – отворачиваюсь я, – это неверный перевод!

– Но это так, – добавляет он.

– Кто знает, – пожимаю плечами я.

Краем глаза замечаю, что Эмилия сверлит нас взглядом. Ощущение, что я играю с огнем, усиливается, но мне нравится все происходящее.

Позже, в столовой, я вижу, как эти двое ссорятся: она выговаривает что-то Каю, но тот прикрикивает на нее и силой усаживает к себе на колени. Целуя ее в шею, он смотрит на меня, а я отворачиваюсь, делая вид, что мне нет до них никакого дела. На данном этапе меня вполне устраивает, что Эмилия ощущает себя победительницей, – мне ни к чему открытый конфликт.

36

Это случается в тот день, когда Оливия остается после уроков работать в библиотеке. На полпути к дому со мной равняется автомобиль. Поняв, что он снизил скорость и теперь следует по пятам, я останавливаюсь.

– Прыгай, подвезу! – опускает стекло Кай.

– Я справлюсь сама. Мне недалеко.

– Брось, поехали со мной, – смеется он.

И наклоняется, чтобы лучше видеть мое лицо.

Я рассматриваю его. Широкие плечи, модная косуха, растрепанные волосы – все, что так привлекает девчонок нашей школы. В каждом его движении – сексуальная небрежность, даже в подергивании уголков губ. Любая была бы счастлива прокатиться с ним, но не каждая бы села – все опасались Эмилии.

А я в последнее время все чаще думала о том, как она отреагирует, когда узнает, что он дает ей отставку? Представляла, как девчонка, поджав хвост, побежит жаловаться подружкам. Но ничего не сможет сделать – Кай меня защитит.

– У меня велик, – говорю я.

– А у меня большой багажник, – парирует он.

Лениво выбирается из машины, подходит ближе и тянется губами к моему лицу. Я успеваю уклониться, и поцелуй проходит касательной по подбородку.

– Недотрога, – смеется он.

Берет мой велосипед и убирает в багажник.

Я все еще стою и жду, когда он откроет мне дверцу. Только так или никак.

– А чего ты… А-а! – наконец соображает Турунен.

Огибает автомобиль и помогает мне сесть.

Я не пристегиваюсь. Сажусь так, чтобы ему удобнее было любоваться моими ногами, и Кай оценивает это – я вижу, как блестят его глаза.

– Мне кажется, или ты бегаешь от меня? – спрашивает он, когда машина срывается с места.

Мои ноздри щекочет запах парфюма и табака.

– Бегаю? Ты серьезно?

– Я на английском говорил, что хочу подбросить тебя до дома.

– А как же твоя девушка? – смотрю на него.

Кай не отводит взгляда от дороги.

– А что с ней?

Я не могу сдержать смех.

– А ты красавчик!

– Почему это?

– Я не стану встречаться с тобой у нее за спиной, это не мой вариант. Может, я вообще не хочу иметь с тобой дел?

Улыбка на моих губах задевает его. Пальцы Кая впиваются в руль.

– Я думал, мы нравимся друг другу.

– Тебе что, никогда не отказывали, Турунен?

– Нет вообще-то.

– Все когда-то бывает впервые, – ударяю его по плечу.

Моя грудная клетка вздымается, сердце скачет. Ощущение, будто я только что покормила огромного тигра с рук.

Кай ошарашен, но явно заинтригован этим разговором.

– Говорят, папочка Эмилии – большой начальник, ты поэтому с ней встречаешься? – Бью его во второй раз.

Очевидно, наотмашь – потому что парень застывает в изумлении.

– Нет, не поэтому. – Он усмехается. – Просто она классная. И горячая.

А вот теперь уже с моего лица чуть не сползает улыбка.

Как бы меня ни заводили эти игры, я чувствую, что не настолько сильно увлечена Каем, чтобы переступать эту черту и соревноваться с Эмилией в искусстве взрослой любви.

И дело не в том, что она даст мне фору, а в том, что в отношениях с мальчиками я прежде не заходила дальше поцелуев. И даже сама не знала, нравится ли мне Кай настолько, чтобы позволить ему стать моим первым парнем, – в его присутствии я ощущала не возбуждение, а азарт. И еще страх и волнение, потому что его энергетика буквально сбивала с ног.

– Тогда тебе не стоит подвозить одноклассниц, – замечаю я, сводя колени и одергивая юбку. – Если не хочешь потерять свою девушку.

– Об этом не переживай. – Он кладет правую руку мне на бедро. – Она все понимает.

Я сбрасываю его руку.

– Я не из таких.

Кай улыбается.

– Я и не имел в виду ничего.

– Осторожно! – вскрикиваю я.

Турунен бьет по тормозам.

Перед машиной на пешеходный переход выходит парень на костылях. Ноги его практически не слушаются: заплетаются, висят безвольными плетями. Рядом с ним идет женщина, она помогает парню не упасть.

– Калека – значит сиди дома! – орет Кай, опустив стекло. – Мне что, до ночи ждать, пока ты доковыляешь?!

Парень даже не смотрит в его сторону, тратит последние силы на то, чтобы преодолеть переход через улицу. Кожа на его шее и лице краснеет, но он не останавливается, чтобы посмотреть обидчику в лицо. А вот женщина не сдерживается – бросает в Кая гневный взгляд.

Турунен сигналит и ржет.

– Так о чем мы говорили? – спрашивает он.

– Ты собирался отвезти меня домой.

– Может, поедем на озеро? Посидим, поболтаем?

– Спасибо, нет. У меня дела.

Я провожаю взглядом ковыляющего парня. Светлые волосы, кожа в веснушках, сильные руки. Молодой совсем.

– Эй, ты что, обиделась? – возвращает меня к реальности Кай.

– А ты что, реально думал, я поеду с тобой на озеро и дам себя там облапать? – хмурюсь я.

– А ты не дашь? – Он корчит жалобную гримасу.

– Пошел ты! – бью его в плечо.

И мы смеемся.

Возле дома Турунен открывает мне дверь, помогает выйти и вручает велосипед.

– С тобой интересно, Анна. Ты не такая, как все.

– Рада, что мы нашли общий язык, – ангельски улыбаюсь я. – До завтра!

– До встречи в школе.

«Ты не такая, как все», – стучит у меня в висках.

Это мне нравится. Такого мне еще никто не говорил.

Войдя в дом, я обнаруживаю Софью валяющейся на диване. На ней мятая черная разлетайка, грубые ботинки с клепками, волосы выкрашены в угольный черный.

– Ого! – восклицаю я. – Новый имидж?

– Иди куда шла, – отзывается она усталым голосом.

– И пойду.

Если раньше у нее особо не было друзей, то теперь, с таким прикидом, попытки ими обзавестись сведутся к нулю.

Утешив себя мыслью, что сестра сама виновата, я поднимаюсь в свою комнату. Не успеваю переодеться, как получаю сообщение на телефон. Это Кай. «Поболтаем?»

Я подхожу к окну и смотрю на море, простирающееся до горизонта: темно-зеленый, зеленый, малахитовый, морской, изумрудный, горчичный, оливковый, цитрусовый, мятный, желтый – деревья всех оттенков раскинулись пышным ковром и чередуют оттенки.

«Отчего же не поболтать».

37

Последние три недели мы переписываемся с Каем почти ежедневно. Болтаем о будничной ерунде: уроках, погоде, друзьях, родителях. Ничего особенного, но, кажется, я становлюсь для него тем единственным человеком, который его «понимает».

Мы – друзья.

По сути, я продолжаю двигаться в нужном направлении, но очень уж медленно. Иногда мне хочется, чтобы Эмилия увидела мои сообщения, поэтому я периодически отправляю их в столовой – когда они вместе. Сегодня она замечает имя отправителя на экране его смартфона, но Кай не дает разгореться ссоре: быстро что-то объясняет ей и прижимает девушку к себе.

Едва объятия размыкаются, Эмилия кидает в меня ненавидящий взгляд. Но в ее осанке – гордость и торжество: действительно, сколько бы ни было у Кая «друзей», возвращается он всегда к ней. И на людях обнимает только ее.

Не видать мне ее места как своих ушей.

– А вы неплохо бы с ним смотрелись, – шепчет Лииса.

Мария с Олей хихикают, а Оливия морщит нос:

– Этот Кай – никчемный и заносчивый. Уверена, к тридцати годам будет пьяницей-неудачником. Пусть Эмилия с ним возится, а нашей Анне он не пара.

Я смеюсь, но мысленно возражаю. Мне хочется самой разобраться, кто мне пара, а кто – нет.

На химии Оливия застает меня рисующей на последней странице тетради. Я слушаю учителя и рисую карандашом лес. Черные стволы, сухие, крючковатые ветви. Это мертвый лес. Такой я видела сегодня во сне.

– Что это?

– Не знаю.

Все мои мысли о том, что, пока Кай ко мне расположен, никто меня не тронет. Возможно, пора как-то ускорить процесс. Завлечь его чем-то, выдать поцелуй в качестве аванса. Хорошо бы и Эмилия отвлеклась на кого-то другого. Мне уже не терпится пересесть в столовой на ее место и увидеть, как вытянется хорошенькое личико девушки, когда она поймет, что ее отправили в отставку.

Я уже и сама не понимаю, брежу ли Каем или той властью и тем положением, которое сулит нахождение рядом с ним.

Вечером я договариваюсь с ним о встрече. Говорю, что мне скучно и хочется с кем-то поболтать. Убеждаюсь, что мама на «свидании» с красным полусладким, ссылаюсь на плохое самочувствие и желаю ей доброй ночи. Затем прикрываю дверь в комнату сестры, которая смывает у зеркала свой боевой демонический раскрас, ставший с некоторых пор ее любимой маской, затем запираю замок в своей комнате, одеваюсь и спускаюсь через окно по шаткой шпалерной конструкции для вьющихся растений.

Мимо собственных окон мне приходится двигаться перебежками. Никто, кроме старухи Пельцер, меня не видит, но и той все равно – она задергивает шторы и отходит от окна. На улице холодно, и я топчусь на месте, ожидая, когда приедет Кай. Мне приходится отойти на полсотни метров от дома, чтобы не привлекать ничье внимание.

Автомобиль подъезжает в тот момент, когда я уже готова все бросить и вернуться домой. Мои ноги заледенели, и пальцев я уже не чувствую. В салоне пахнет потом и табаком, но меня это не заботит: в одежде Кая, в его манере держаться, в его лице и прическе столько крутости, что я ощущаю себя рядом едва ли не с кинозвездой. Вот какое впечатление он на меня производит.

Мы останавливаемся у озера, и парень выключает двигатель.

– Будешь? – Он прикуривает сигарету.

– Давай, – киваю я.

Мне хочется быть еще круче.

Принимаю сигарету из его пальцев и затягиваюсь. Мне хочется, чтобы получилось изящно и сексуально – так, как показывают в фильмах, но вместо этого я закашливаюсь, и из глаз брызжут слезы. Горло раздирает спазмами, легкие горят, а Кай покатывается со смеху.

Но очень скоро я привыкаю.

У меня начинает получаться затягиваться едким дымом, задерживать дыхание и только потом выпускать его наружу тонкой струйкой. У меня кружится голова, но я ощущаю себя по-настоящему взрослой. И когда Турунен тянется ко мне за поцелуем, я сглатываю горечь и отвечаю ему.

Он засовывает язык в мой рот на всю глубину – он такой мокрый и теплый. На нем привкус его пота. А еще мятная сладость с табачной горчинкой.

Страх смешивается с возбуждением, едва руки Кая начинают исследовать мое тело. Они мнут, скребутся, рвут одежду, пробираются к талии, затем ниже, под пояс юбки, под ткань трусов.

На сегодня достаточно. Я торопливо сбрасываю с себя его руки и смеюсь. Откидываюсь на сиденье и смотрю на дрожащий диск луны над озером.

Кай закуривает новую сигарету. Он недоволен.

Я ощущаю огромный прилив адреналина. Из динамиков грохочет музыка. Турунен трясет сальными волосами, а я болтаю ногами в такт мелодии.

Это тайный вечер. У нас теперь есть тайна. Мы целовались наедине. Это точно шаг вперед, и я – особенная. Для девочки шестнадцати лет – это открытие гипермасштаба.

Теперь я иду по школе, расправив плечи. Уроки, учебники, контрольные – все отошло на второй план. Я больше не гоняюсь за любовью матери и не пытаюсь наладить отношения с сестрой. Мне плевать, что несет Оливия, я не слушаю ее даже вполуха. У меня новая мечта, и я становлюсь ближе к ней каждый день.

– Слышала про вечеринку у Эмилии? – спрашивает Лииса, налетая на меня в коридоре.

– Нет. А кто идет?

– Все!

Раньше даже представить такое было невозможно, а теперь никто не в силах помешать нам заявиться на вечеринку к королеве класса.

– Тогда мы тоже будем, – улыбаюсь я.

– Папа не отпустит, – причитает Оливия.

– Значит, сбежим! – командую я.

– Это как? – Ее глаза округляются.

– Через окно!

– Нет…

– Да! – Я трясу ее за плечи. – Вечером приставишь лестницу, останется только открыть окно и выбраться. Вернешься тем же путем.

– А если он заметит?

– Ему даже в голову не придет тебя проверять.

Но вечером все идет не по плану. После ужина мать начинает прихорашиваться: укладывает волосы, надевает платье, наносит духи.

– Ты куда-то собираешься? – интересуюсь я.

– У меня встреча, – бросает она, не глядя в мою сторону. И добавляет: – По работе.

– Будешь поздно?

– Трудно сказать. Ложитесь спать, не дожидаясь.

– Хорошо.

Я наблюдаю за тем, как она накидывает пальто, как подбирает обувь к образу, как покрывает губы блеском, и замечаю, что ее раздражает мое внимание.

– Ты сделала уроки? – спрашивает мама, обуваясь в прихожей.

– Да, – отвечаю я.

Можно ответить ей на любом языке мира и притом любую чушь. Она все равно не слушает, ее вопрос лишь намек: мне пора заняться своими делами и оставить ее в покое.

– Счастливо, мам, – говорю я ей в спину, когда она выпархивает из дома.

– Ага.

Я закрываю дверь, выключаю свет и подхожу к окну.

Вижу, как мать идет к соседнему дому и останавливается у двери. Через полминуты выходит Отсо. Похоже, он очень рад ее видеть. Обнимает, скользит рукой по спине, держит за талию, зарывается носом в ее волосах. Я слежу за тем, как они садятся в его машину, и стискиваю зубы.

Отчего-то так противно на душе, так горько. Все ее улыбки – для него, хорошее настроение – ему, ее свободное время – тоже. Дома она как робот, а тут – светится вся. Мне будто кожа становится не по размеру, такого со мной еще не происходило, все внутри меня кипит.

– Мой отец пошел на свидание с твоей матерью, – звенит голос Оливии, когда мы выбираемся из дома и встречаемся на улице.

Она воодушевлена, на ее лице – восторг. Девушка сжимает кулачки и идет вприпрыжку.

– Ага, я видела.

– Представляешь, мы можем породниться! – едва не визжит от радости Оливия. – Разве это не здорово?

– Думаю, еще рано говорить об этом, – выдыхаю я.

Где чертово такси?!

– Отец уже долго живет один, твоя мама – тоже, – сияет она.

– Ну да, – киваю я, оглядываясь по сторонам. – Наконец-то!

Такси спасает меня от вынужденного обсуждения данной темы.

Дом Эмилии – настоящий дворец. Увидев его, я замираю от восторга. Не отказалась бы тут пожить. Неудивительно, что девчонка много мнит о себе.

Когда мы входим, нас накрывают запахи духов, табачного дыма и пота. Повсюду пьяные подростки. Все стоят кучками возле стен и орут, чтобы перекричать музыку.

– Как тут шумно, – теряется Оливия.

Сегодня на ней меньше косметики и совсем другое платье – оно тоже мое. Она моментально приковывает к себе взгляды чуть ли не всех парней, и это почему-то тут же выбивает меня из колеи.

Раздражение растет.

– Ура, вы пришли! – наскакивают на нас девчонки.

– Привет! – орет мне на ухо Мария.

Раздобыв спиртное, я отделяюсь от компании и иду исследовать дом. Комнаты на втором этаже заперты, но из них раздается шум. В туалете я обнаруживаю старшеклассников, которые передают по кругу косячок. Они пытаются втянуть меня внутрь и познакомиться, но я отшучиваюсь и сбегаю.

Спускаюсь. На первом этаже несколько парней из нашего класса атакуют бочку с пивом: пьют лежа, присоединив к отверстию в ней трубочки капельниц. Рядом отрешенно танцуют девчонки из параллельного класса. Заметив позади них хозяйку дома, я нагло машу ей в знак приветствия. Эмилия усмехается, но не спешит меня прогонять.

А где же Кай?

38

Спустя полчаса я забираюсь на подоконник, чтобы с этой точки наблюдать за происходящим. Оливия вошла во вкус: болтает с девчонками, плавно качает бедрами под какой-то устаревший трек, разрывающий динамики, в ее руке – стаканчик с пивом. Она смеется и выглядит расслабленной. То и дело к ней подкатывают парни, от которых Оливия шарахается, как от огня. Ей уютнее проводить время с подружками, а я сижу здесь и злюсь на весь мир.

– Не холодно? – Кай подходит ко мне со стаканом горячительного. – Держи.

– Не-а, – тяну я, принимая стакан.

И томно облизываю губы.

Где же он так долго был? Чем был занят?

Я выгибаю спину и закидываю ногу на ногу. Эмилии как раз не видно поблизости: может, нам с Каем удастся поворковать в одиночестве?

– Я скучал, – шепчет парень, усаживаясь рядом со мной.

Рубашка на нем расстегнута аж до середины груди, рукава закатаны, а в вырезе ворота виднеется украшение в виде монетки, висящей на веревочке. Я ловлю себя на мысли, что он горяч, и, возможно, мне хотелось бы ближе рассмотреть татуировку, которую я заметила в первый день. Возможно, на его теле имеется еще парочка рисунков.

– Иди сюда, – говорю я.

И окончательно слетаю с катушек. Задергиваю штору, закрывая нас ото всех, притягиваю его к себе и жадно целую. Мне плевать, что выходит неуклюже, я уверена, что так даже лучше – скоро он научит меня всему, а пока Кая лишь сильнее привлекает моя невинность.

Я прикусываю его губы и отстраняюсь. Отвожу штору и прислоняюсь затылком к холодному стеклу, а он так и остается сидеть с открытым ртом и пытается привести дыхание в норму.

– Это последний раз, когда мы делаем это, – улыбаюсь я.

– Почему? – Он инстинктивно прикасается к своим губам.

Это простое движение может его выдать, но Кая это, кажется, ничуть не заботит.

– Нам лучше остаться друзьями, – хрипло отвечаю я и киваю в сторону пьяной толпы. – Я не стану целовать тебя, пока у тебя есть девушка.

– Это нечестно, – ухмыляется Кай и придвигается ближе.

Его очарование все еще странно действует на меня, но я помню, что поставила себе цель.

– Это справедливо.

– Зачем же ты тогда целовала меня, девочка? – Он наклоняется, и мы почти касаемся лбами.

– Не удержалась.

Кай сжимает мое колено. Больно, но я все еще думаю, что мне по зубам эти взрослые игры. Я не собираюсь отступать.

– Жаль, – шепчет Турунен.

Мы сидим плечом к плечу. Смотрим на собравшихся сквозь клубы табачного дыма и молчим.

Кай гладит большим пальцем мой мизинец, а я стараюсь не реагировать. Мне трудно признаться себе в том, что я не пылаю от его прикосновений, ведь мы зашли так далеко, и мне уже не хочется отступать. Я злюсь, что потратила на болтовню с ним месяц, но так и не стала для него хоть сколько-нибудь особенной.

– Мы – грешники, – пьяно лепечет Кай. – И ты, и я.

– Говори за себя, – подмигиваю ему я и убираю руку.

– А она чиста, – произносит он, кивая в сторону танцпола, где невпопад дергается Оливия. Она как сломанная игрушка: двигается так, будто не слышит музыки, будто для нее ничего неважно, кроме ее внутреннего состояния. Кай смотрит на нее, и я замечаю в его взгляде восхищение. – Чиста, как слеза младенца, – говорит он. – Нам такими не быть.

– Ты про Оливию? – хмыкаю я.

Мне хочется возразить ему, но крыть действительно нечем.

– И все ее помыслы чисты, – с печалью в голосе говорит парень. – Она лучше нас всех.

– Чушь.

– Не завидуй ей.

– Я докажу тебе, что это не так, – гневно бросаю я, спрыгиваю с подоконника и возвращаюсь к подругам.

В этот вечер мы танцуем до упада. Я флиртую с каждым, кто прижимается ко мне во время танца, обнимаюсь с парнями, улыбаюсь им, одного даже целую в шею.

Я дико злюсь, что Кай не оставляет ради меня Эмилию. Меня бесит, что он считает меня дешевкой, раздражает, что он облизывает взглядом фигуру Оливии, что роняет слюни при виде ее. Ярость заполоняет буквально каждую клеточку моего мозга. Я ненавижу себя, но, отрицая эту мысль, весь свой негатив направляю на нее.

Этой же ночью я трачу несколько часов на то, чтобы завести в соцсетях новый аккаунт. Подписываю его именем парня, вношу минимум выдуманной информации о нем, прикрепляю фото, скачанное со стока, и улыбаюсь сама себе – такой ей точно понравится. Старше ее на год, симпатичный, светловолосый, увлекается биологией, любит наблюдать за птицами, а зовут его Ян.

У меня уходит еще пара дней, прежде чем я наполняю аккаунт постами, создаю видимость реальной жизни, добавляю фотографии из выдуманного путешествия по Карелии, добавляю пару сотен друзей, два десятка из которых подписываются и на Яна, – готово! Фиктивный парень готов разбивать сердца.

Я выжидаю удобный момент, когда Оливия пребывает в отличном расположении духа, набираюсь мужества и «стучусь» к ней в друзья.

– Симпатичный парень, – улыбаюсь я, заглядывая на уроке в экран ее телефона через плечо, – ответишь ему?

– Этот? – Она с недоумением смотрит на уведомление.

– Ага. Смотри-ка, ему нравятся здешние края, и он увлекается наблюдениями за птицами.

– Да. – Оливия с интересом разглядывает его фотографии.

– А сам он откуда?

Она листает страницу.

– Похоже, из Северной столицы.

– Не так уж и далеко.

– Был в Сети пару минут назад, – произносит подруга, возвращаясь к его фотографии.

– Добавь его в друзья.

– О нем не так уж много информации.

Я толкаю ее плечом.

– И это неудивительно! Такой же любитель природы, как и ты. Наверняка проводит все свободное время в вылазках по лесам и горам.

– Хм… – Оливия кажется растерянной, но заинтересованной.

– А какой он красавчик… – мечтательно закатываю глаза. – Ну, и взгляд такой… серьезный. Жаль, мне такие парни не пишут, я даже завидую.

Она улыбается, а я уверяюсь: чистота – это только отсутствие опыта.

С этого дня желание доказать неправоту Кая затмевает все остальные мои мечты. Я становлюсь одержимой. Чем больше Оливия с Яном узнают друг о друге, тем глубже меня засасывает в воронку собственной лжи. Подливает масла в огонь и общение мамы с Отсо: я не знаю, почему так реагирую на их встречи, но меня буквально колотит от ярости, когда я вижу ее счастливое лицо после их свиданий.

Днем я подбадриваю Оливию:

– Как там Ян? Он писал тебе?

А вечером и ночью строчу ей длинные сообщения от его имени: «Какая же ты красивая. Как жаль, что я так далеко от тебя. Надеюсь, однажды мы увидимся и выпьем кофе вместе».

Если Оливия сомневается, я пудрю ей мозги в школе:

– Просто он такой же стеснительный, как ты. У вас так много общего!

И видя ее счастливое лицо, ненавижу себя еще больше. Но остановиться не могу: Ян уже стал частью меня, его легенда проросла в меня корнями долгих ночных разговоров с Оливией.

Кай продолжает осаждать меня намеками на уроках английского, но не дает надежд на большее, а я злюсь все сильнее и жду момента развязки.

Ян делится с Оливией рассказами о путешествиях по водопадам и читает «Калевалу» по ее рекомендации. Идут дни, и они становятся настоящими друзьями – такими же фейковыми, как и мы с ней, но об этом знаю только я.

Ян в красках расписывает свой переезд в общежитие и шлет фотографии себя и этого места. Оливия сочувствует, что там так грязно и неуютно, но парень уверяет: с ним все будет в порядке – главное, уделять больше времени учебе.

Они – идеальная пара.

Ян каждый день интересуется делами новой подруги, он всегда готов прийти на помощь, вот только разберется с делами – на первом курсе так много учебы.

– Как же тебе с ним повезло! – уверяю я, сжимая ее руку на уроке информатики.

«Я рассказала о тебе моей подруге, – пишет она Яну. – Ты ей нравишься».

«Только больше никому обо мне не говори, – просит Ян. – Люди злые, могут не так понять».

А через пару дней он, стесняясь и краснея десятками смайликов, признается ей в любви.

Я начинаю переживать, что Оливия захочет с ним созвониться, но она сама спешит меня успокоить:

– Я думаю о нем все время! Представляю, как мы встретимся, будем гулять вдвоем. А если он позвонит, я не смогу говорить – буду заикаться от волнения… Только бы папа не узнал, он меня убьет!

– Вот и не говори ему, – поддерживаю я.

А через пару дней Ян набирается смелости и рассказывает ей, что у него еще никогда и ни с кем не было близости. Не проходит и минуты, как Оливия сообщает это мне.

– Он говорит, что все время думает о нас! – радостно визжит она в трубку.

– Я так завидую тебе, – произношу я.

Надо же, первый же парень, который смог тронуть ее сердце, оказался пустышкой. Я стараюсь не думать о том, что поступаю плохо, – моя цель уже близка.

Ян присылает ей слегка смазанное фото, на котором видно его лицо, голый торс и край того самого места, от взгляда на которое у меня вспыхивают щеки.

– Господь всемилостивый, – вздыхает в трубку Оливия. – У меня лицо горит!

– Пошли ему свое фото, ну же! – говорю я. И поторапливаю, пока она не передумала: – Что такого? Разденься и щелкни.

– Но…

– Никаких «но»! Он ждет! Это же Ян…

Проходит минута, и мне на телефон приходит ее фото. В моей груди разрастается чернота, в ушах громко гудит.

Оливия просто потрясающе красива: идеальные линии, молочного цвета кожа, впалый живот, упругая грудь. На фото частично видно лицо, и оно вполне узнаваемо. К тому же эти роскошные светлые волосы не спутать ни с чьими другими. Нарочитая, кукольная красота Эмилии ни в какое сравнение не идет с природной красотой моей соседки.

«Я отправила! Отправила! – пишет мне Оливия. – Но он молчит».

«Думаю, он взволнован», – отвечаю я.

Пальцы не попадают по клавишам.

«Ты идешь сегодня на репетицию?» – спрашивает она.

Я вспоминаю про выступление на осеннем балу. Каждый класс готовит небольшой номер, участвуют почти все.

«Еще не знаю», – пишу я.

У меня руки горят от прикосновения к экрану, на котором светится фото Оливии. Я сохраняю его и выхожу из Сети. Яна больше нет, он не существует. Труднее всего поверить в то, что у меня хватило совести провернуть такое, но как решиться предъявить фото Каю?

Нужно ли мне это?

Я расхаживаю по комнате, ощущая озноб. Что же делать?

Не отступать же сейчас, правильно?

Когда позади столько труда, ночных разговоров, уговоров, розовой чуши про любовь и ненавистных обсуждений «Калевалы». Нет. Нельзя все бросить на полпути.

Я выбегаю из дома и замечаю, насколько похолодало на улице. Мороз буквально хватает за ноги, впивается шипами в горло. Не боясь обледенелых дорог, я взбираюсь на велосипед и яростно кручу педали.

«Он все увидит, он поймет, что был не прав насчет нее. Я докажу».

В вечернем сумраке покров из коричневых листьев на дороге кажется вязкой кашей, а черные верхушки деревьев гудят и скрежещут в вышине. Кончики моих пальцев и нос немеют от холода. Ветер вздымает с тротуаров пожухлые листья, и те взлетают в воздух с тихим шепотом.

«Не смей», – слышится мне, но я лишь мотаю головой, отметая любые сомнения. Моя внутренняя темнота уже вынесла Оливии приговор, жернова судьбы уже крутятся, и никто не в силах их остановить.

Я застаю Кая в зале. Он устроился с ребятами на креслах и следит за тем, что происходит на сцене. Репетирует параллельный класс, наши тоже почти все собрались.

Я пробираюсь к ним в полутьме, подзываю Кая к себе. Его девушка увлечена разговором с подругами, поэтому он лениво поднимается и подходит ко мне.

– Ну, что теперь скажешь? – усмехаюсь я, водя перед его лицом телефоном.

Он теряется, заметив обнаженную Оливию на экране.

– Кто это?

– А ты как думаешь?

– Да ладно! – восклицает он громче, чем нужно.

– Она теперь не выглядит такой уж чистой и невинной, да? – хмыкаю я. – В такой-то соблазнительной позе.

– Откуда это у тебя? – Кай выхватывает телефон из моих рук.

– Дай сюда, – требую я.

Но он отворачивается.

– Сохраню его себе.

– Я не для этого тебе его показала!

– А для чего? – смеется он.

Я бью его по спине ладонями, но ему от этого становится только веселее. Через пару секунд нас окружают его друзья.

– Что там, Кай? Покажи!

– Не вздумай! – ору я.

У меня истерика.

Внимание всех присутствующих уже приковано к нам. Эмилия с подругами тоже приближаются.

– Дай! – Меня трясет.

Но парни уже сомкнулись плотным кольцом. Увеличивают фото, комментируют, свистят, ржут.

– Мне больше не нужны папины журналы, – смеется кто-то из них. – Скинь, я развлекусь перед сном с фоткой этой блаженной!

– Дай сюда! – визжу я.

– Да на! Забери! – швыряет Кай мой смартфон. Но не успеваю я выдохнуть с облегчением, как он ухмыляется: – Я перекинул ее себе.

– Что ты сделал?! – От страха и ужаса у меня подкашиваются ноги.

– Покажи-ка, что там у вас? – вклинивается между нами Эмилия.

И взглянув на экран, она замирает в оцепенении, а затем разражается диким хохотом:

– Не верю своим глазам! А она – развратная штучка!

– Нужно поделиться этим фото, – предлагает Кристина, ее лучшая подруга.

– Точно! – подхватывает Эмилия. Она виснет на руке Кая. – Сделай общую рассылку!

Я бросаюсь в толпу, пытаясь выбить телефон у него из рук, но меня отшвыривают в сторону, как надоедливую собачонку. Кай колдует над телефоном, парни его подначивают, а я бросаюсь на них снова и снова. Из моих глаз текут слезы.

– Что за шум? – вмешивается преподаватель. Она спускается со сцены и идет к нам. – Прекратите драку!

– Еще в соцсетях выложи, – звенит противный голосок Эмилии.

Общий хохот сливается в гул, разрывающий голову.

– Немедленно покиньте зал! – ревет голос учительницы. – Дождитесь своего времени репетиции.

Толпа тянется на выход, и я кидаюсь за ними.

– Что тут происходит? – подходит ко мне Мария, когда мы оказываемся в коридоре.

– Кай, пожалуйста! – кричу я, прорываясь к нему.

Телефоны присутствующих одновременно издают звук нового уведомления.

– Ничего себе! – восклицает Мария, уставившись на экран своего мобильного.

– Боже… – слышится с другого конца коридора.

– Вот это да!

Все одновременно получают фотографию.

Мой телефон тоже вибрирует. Это массовая рассылка. «Как тебе мои сиськи?» – написано под снимком Оливии. И ее аккаунт отмечен на фото.

– Что ты наделал?! – бросаюсь я на Кая.

Он смеется, не может остановиться. Я сдираю ногтями кожу с его шеи и щеки, и кто-то стаскивает меня с него.

– Разве это я наделал? – спрашивает Кай. Прикладывает ладонь к лицу, чувствует боль и рычит. – Ты чокнутая! Бешеная!

– Урод! – Кажется, я плюю в него.

– Пошла отсюда! – презрительно бросает Эмилия. – Истеричка!

Я забиваюсь в угол и закрываю лицо руками.

«Что теперь будет? Что будет?»

– Эй, мне понравились твои сиськи! – вдруг кричит один из парней. – Дашь помять их? Обещаю, буду нежен!

– Эй, Оливия, я тоже хочу! – смеется другой. – Сколько ты берешь?

Я убираю ладони с лица и вижу ошеломленную Оливию. Она застывает посередине большого холла и нервно комкает низ кофты. Переводит взгляд с одного на другого, пытаясь найти ответ и понять, что происходит.

– Мне нравится, как ты тут вышла, – говорит Эмилия, подходя ближе и тыча ей в лицо своим телефоном. – Почему ты скрываешь такую красоту?

Оливия смотрит в экран, ее глаза распахиваются в недоумении. Лицо бледнеет, губы изумленно приоткрываются.

– А вот с этим я бы что-то сделала, – смеется Эмилия, указывая на экран. – Хочешь, дам тебе контакты хорошего салона, где делают эпиляцию? Думаю, от поклонников потом отбоя не будет!

Она не успевает договорить: Оливия срывается с места – бежит прямо на улицу, минуя раздевалку, в которой она оставила одежду.

Ее побег сопровождается дружным хохотом.

Я поднимаюсь с пола и бросаюсь за ней. На улице меня чуть не сбивает с ног порыв ледяного ветра.

– Оливия! – кричу я, пытаясь отыскать ее взглядом в темноте. – Оливия!

И наконец замечаю ее – прислонившуюся к стене и рыдающую навзрыд.

– Оливия! – зову я, метнувшись к ней. – Я не хотела, чтобы все так вышло. Мне очень жаль! Я так виновата, прости!

Она застывает, а затем начинает метаться. Ее велосипед на стоянке за моей спиной, а одежда осталась в школе.

– Оливия! – Мой голос тонет в шуме ветра.

Прежде чем рвануть в лес, Оливия смотрит на меня в последний раз. Я вижу, как по ее лицу расходится трещина. Она все понимает, она никогда меня не простит. Все кончено. Я ее предала, уничтожила.

Она убегает от меня в черную густоту леса. Я замираю на границе света и тьмы и долго кричу в пустоту ее имя. Мне еще кажется, что все можно исправить. Я готова искупить свои грехи, встать перед ней на колени и молить о прощении. Я еще верю в то, что мы сможем это пережить.

Никто еще не знает, что моя подлость будет стоить ей жизни.

39 Вторник, 2 июня 10.41

Черный лес. Сухой, редкий. Мертвый лес. Наклоненный камень. Грязные листья, шум ветвей, шепот теней, и вдруг с неба начинает валить снег. Я падаю и уже знаю, что увижу перед глазами. В голове звучит такой громкий вой, что от него дрожит земля. Не смотри!

Не смотри!

Я отрываюсь от подушки, даже толком не разлепив веки. В горле застыл крик.

– Господи… – выдохнула, пытаясь отдышаться.

Все мое тело в липком поту.

Я зажмурилась, прокручивая в голове события прошлого дня.

Так, среда. Брызгов крови на мне не было, ваза оказалась цела, на лбу обнаружилась шишка. Разговор с ребятами, знакомство с Ромычем, поездка к вышке на озере, похороны, таблетка… Провал.

Я провела ладонями по лицу.

Осторожно прокралась пальцами выше – ко лбу. На нем ничего нет. Я еще раз потерла кожу, но не ощутила боли. Потянулась к тумбочке, открыла ящик, вынула зеркальце, посмотрела: на моей голове больше не было синяка.

Я тряхнула головой. В недоумении уставилась на вазу – та была пустой. Блистера из-под таблеток на тумбочке тоже не оказалось. Паника нарастала. Я схватила телефон «ВТОРНИК, 2 ИЮНЯ» – светилось на экране.

И куча уведомлений о пропущенных звонках от ребят.

Что за ерунда?

Вчера была среда, а до этого четверг. Что вообще происходит?

Медленно и осторожно я повернулась к окну и застыла.

Дорогу перегородил большой бетоносмеситель. Его барабан вращался, производя мерный шум, вокруг машины сновали рабочие, готовясь к разгрузке. Затем от разгрузочной воронки натянули рукав и направили к стенкам котлована, выстланного армированной сеткой – скелетом из прутьев, создающим форму будущего бассейна.

Командир строительной бригады дал сигнал, и раствор пошел по рукаву. Рабочие засуетились вокруг, пытаясь контролировать процесс.

Я потерла веки пальцами.

Неужели это действительно происходит? Каждый день все как будто отодвигалось назад, и даже бассейн Пельцер строился теперь наоборот.

С трудом преодолевая приступ паники, я сунула дрожащую руку под подушку и нащупала что-то. Все стихийные бедствия в моей голове разом ударили в глаза, вызвав слезы.

«Нет, пожалуйста, только не это. Этого не может быть».

Но это было оно.

Я достала из-под подушки черное бумажное сердечко – записку от Мики. Он не любил розовый цвет, он любил отличаться от других. Его больше нет.

Я пробежалась глазами по размытым строчкам: «Ты и Я. Завтра».

Это «завтра» не наступило для него. Мика мертв – я хорошо усвоила это вчера, когда увидела его в гробу.

Прижав сердечко к груди, я посмотрела на окно. На нем все еще блестели следы от клея.

– Мика, я спятила… – прошептала я. – Окончательно тронулась умом.

Закрыла глаза, и тут же перед внутренним взором пронеслись яркие вспышки: озеро, луна, вышка, туман. Я карабкалась наверх и видела там… видела там… фигуру с черными провалами вместо глаз. Она обрела очертания, потянулась ко мне, вцепилась в плечи… и перед тем, как весь мир задребезжал и рассыпался на части, я заметила знакомый рисунок на коже – змей!

– Я не спятила. Это был он. Он!

– Анна, ты проснулась, – в комнате появилась мама. – Очень хорошо.

– Привет. – Я уставилась на нее, ожидая хоть каких-то подсказок об этом дне.

– Выспалась? – Она посмотрела в мое лицо и вздохнула: – Вижу, что нет.

– Мам, а где Мика? – спросила я, пряча сердечко под подушку.

Уголки ее губ опустились.

– Тело привезут завтра перед похоронами. – Мать села на край кровати и сжала мою руку. – Я уже видела сегодня Отсо, когда приезжали полицейские, он раздавлен.

– Полицейские? Они кого-нибудь опрашивали? Были свидетели? Кто-то видел, как Мику столкнули с вышки?

Мама отпустила мою ладонь.

– А с чего ты взяла, что кто-то его столкнул? Ты что-то знаешь, Анна?

Слова застряли в горле.

– Я… я просто знаю, что Мика не мог сам… что он никогда бы так не поступил. Да и зачем ему идти на вышку ночью?

– Это мы и сказали им вчера, – кивнула она. – Но ничто пока не заставляет полагать, что на вышке с ним был кто-то еще.

– Он назначил мне свидание! – напомнила я, доставая из-под подушки сердечко. – Тот, кто назначает свидание, не кончает с жизнью!

– Конечно, – виновато улыбнулась мама. – Ты ведь показывала его вчера полицейским, верно?

Этого я не знала. Но была уверена в том, что не могла не показать.

– Не сомневаюсь, они разберутся в случившемся, – добавила она и несмело тронула меня за плечо: – Ну что? Ты готова позавтракать?

– Я не хочу, – отказалась я и отвернулась к окну.

– Нужно сделать усилие и поесть.

– Я не могу.

– Но, Анна…

– Нет, мама!

Она убрала руку.

– Хорошо. Тогда скажи, когда захочешь.

Я не захочу, пока не выясню правду. И для этого мне нужно, чтобы она ушла. Мне необходимо все обдумать.

– Может, мне стоит позвонить врачу и попросить выписать тебе успокоительных? – предложила мама.

– Он в отпуске.

– Кто?

– Неважно, – отмахнулась я. – Не нужно никуда звонить, со мной все в порядке, честно. Мне просто нужно побыть одной.

– Ладно. – Она встала и направилась к двери. – Если что, я тут, рядом. Ладно? Я взяла несколько дней отгулов. Софья тоже дома – если что.

– Хорошо, – устало проговорила я и накрылась одеялом с головой.

А едва мать вышла, я схватила телефон и нашла номер Кая. Я не слышала его голос уже очень давно, но он продолжал временами эхом звучать у меня в голове. Помедлив, я все же нажала на кнопку вызова. Посыпались гудки. Длинные, скрипучие, заставляющие сердце мчаться вскачь.

Он не ответил.

А после третьего звонка вообще выключил телефон.

Значит, знал.

Я села на постели.

Мне нужно было увидеть его.

40

Мать не выпустила бы меня из дома – вчера мы это уже проходили. Но мне во что бы то ни стало нужно было увидеть Кая.

Единственный, кто мог мне помочь, – это Софья. Только сестра могла организовать побег из дома и отвлечь мать. Только она могла сесть за руль маминой машины или помочь мне погрузиться в такси вместе с долбаным инвалидным креслом.

Одевшись и собрав волосы в хвост, я пересела на коляску и покатила к двери. За ней слышались голоса Софьи и матери.

– Какая разница, мама? Он – мой парень.

– Разница большая – целый год!

– Но мы оба несовершеннолетние, в чем проблема?

– Это он так дурно на тебя влияет? Из-за него ты стала так выглядеть и так себя вести?

– Как, мама? Что тебя не устраивает в моем внешнем виде?

– Ты сама все понимаешь!

– Это пустой разговор.

– Я не хочу, чтобы ты оказалась в дурной компании.

– Если ты не дашь мне видеться с Ромой, я просто уеду отсюда!

– Не посмеешь.

– Знаешь, что посмею, я тебе не Анна!

Заслышав скрип шин, Дрисс направился ко мне.

– Привет, дружок. – Я обняла его, чмокнула в лоб. – Опять ругаются?

Даже если время шло наоборот, многое оставалось неизменным: я не противилась решениям матери, Софья всегда их оспаривала, я прогибалась, а сестра в итоге всегда добивалась своего.

– Если он появится на пороге моего дома, я скажу ему в лицо все, что думаю! Растлитель малолетних!

– Мама, Роме всего семнадцать!

Их спор оборвал звонок в дверь.

– А вот и он.

– Зачем ты его позвала?

– Ко мне не может прийти мой парень?

– Я не давала тебе позволения встречаться со старшеклассником!

– Ха-ха, прекрати. Мне не нужны твои позволения! Лучше займись Анной – вот кому сейчас действительно нужна твоя поддержка.

– Куда ты? Не открывай!

– Я не должна открыть дверь своему парню?

– Я даже не причесалась!

– Какая разница, как ты будешь выглядеть, когда станешь на него орать?

– Я не собиралась… Здравствуйте.

Послышался бодрый голос Ромыча:

– Здрасьте. Роман.

Дрисс сорвался с места и понесся в коридор, ему не терпелось узнать, что за незнакомец к нам пожаловал. У меня тоже появились кое-какие мысли по поводу визита молодого человека моей сестры.

– Рада наконец познакомиться с тобой, Рома. Для начала хотелось бы уточнить: ты в курсе, что Софье всего шестнадцать?

Парень нервно заправил длинные волосы за уши и одернул мятую толстовку, на его лице застыло неловкое выражение – именно эту картину я застала, появившись в прихожей.

– Конечно, мы встречаемся уже два месяца. – Увидев несущегося к нему пса, он прижал руки к груди. – Ой, а это Дрисс, да? Здоровяк!

– Правда? – Мать обернулась к Софье: – Два месяца?

Та устало закатила глаза.

– Вы познакомились, это супер, – проворчала она. – Может, мы уже пойдем ко мне, Ром?

– К тебе? – округлила глаза мама. – А может, вы лучше посидите в гостиной? При мне.

Она выразительно свела брови на переносице.

– Это еще зачем?

– Затем, что я еще не пообщалась с твоим… парнем.

Рома продолжал неуклюже переминаться у двери. Дрисса он уже не боялся, а вот маму – да.

Вчера именно он поверил мне, поэтому я и направилась сразу к нему.

– Привет.

– О, – его лицо вытянулось, – ты, должно быть, Анна?

Он протянул мне руку.

– Мы уже знакомы, – нетерпеливо оборвала его я.

Рома непонимающе уставился на меня.

– Черт… – выдохнула я. И пожала его руку: – Анна, сестра Софьи.

– Как дела? – печально улыбнулся он. – Слышал о том, что случилось с Микой.

Эти слова больно резанули слух.

– Можно поговорить с тобой и Софьей наедине? – спросила я и обернулась к сестре.

Лицо у нее было такое, будто кто-то только что сказал, что на улице идет снег. Летом.

– Давайте-ка я поставлю чай. Хорошо? – предложила мама.

– Было бы здорово, – ответила я, не сводя взгляда с сестры.

– Отлично. – Мать бросила еще один неуверенный взгляд на Рому.

Похоже, она сомневалась в том, что безопасно оставлять этого долговязого наедине со своими дочерями.

Когда мама все-таки направилась в кухню, я обратилась к Софье:

– Мне нужно поговорить с вами обоими. В моей комнате. Сейчас.

– Ладно, – хмыкнула она.

Прикусила колечко на губе и жестом показала своему парню, чтобы следовал за ней. Через полминуты я уже заперла дверь в своей комнате и повернулась к ним. Оба сидели на моей кровати, вытянув ноги и непонимающе глядя на меня.

– Все хорошо, Анна? – поинтересовалась сестра. – Ты, похоже, сильно нервничаешь.

– Все плохо. – Я заломила пальцы. – Все очень плохо.

– Это из-за Мики?

– Да.

– Полицейские узнали что-то новое? – прищурилась она.

Отлично, значит, сестра тоже не верила, что он мог сам упасть с вышки.

– Я видела будущее, – решительно перешла я к самом главному.

Роман и Софья переглянулись, затем перевели взгляд на меня. Похоже, никто из них не собирался переспрашивать, оба ждали хоть каких-то пояснений.

– Я не знаю, как это объяснить… – Я глубоко вдохнула. – Я уснула в воскресенье, а проснулась не в понедельник, а в четверг, не помня всех тех дней, что были между ними. И теперь все дни идут для меня наоборот. Сначала был четверг: я разбила вазу, а Отсо разнес себе голову выстрелом из ружья, затем была среда – вчера: ваза оказалась целой, Отсо живым, а мы с вами ездили к озеру на вышку, чтобы выяснить, с кем был Мика в ночь своей смерти.

– Мы с… кем? В смысле? – Софья вытаращилась на меня в изумлении.

– Черт… – Я закрыла ладонями лицо и надавила пальцами на веки. «Соберись, соберись!» – Да, мы с вами: ты, я и твой Рома. Я не знаю, как еще объяснять.

– Вчера? – уточнил парень с беспокойством.

– Да! В среду.

– Но сегодня вторник, – напомнил он, – и мы познакомились пару минут назад.

– Вот именно! – я невольно повысила голос. – Вчера для меня была среда, а позавчера четверг!

– Это что-то новенькое, – нахмурилась Софья.

– Я докажу, – сказала я, собираясь с мыслями. Посмотрела на Рому. – Вчера на озеро мы ездили на твоей машине. Вернее, на машине твоего отца. Это крошечный хетчбэк, ты еле помещаешься за рулем, у тебя коленки упираются! А над приборной панелью у тебя висит скелет! Крошечная фигурка скелетика из пластмассовых косточек, скрепленных проволокой!

Ромыч странно посмотрел на Софью:

– Ты рассказывала ей?

– Я?! – переспросила она. – Да мы даже не общаемся!

– А когда мы спускались к озеру, – продолжила я, – Соня предположила, что эта вышка – геодезическая, на что ты возразил, мол, геодезические вышки не такие: они на треноге и с каким-то там колпачком.

– Цилиндрическим… – проговорил парень.

– Вот! Ты помнишь это, да?

Он замотал головой:

– Нет, Анна, я… я вижу тебя впервые.

– Хорошо. – Я взмахнула руками и постаралась успокоиться. – Это все неважно. Вы не помните, и это нормально, потому что вся эта белиберда происходит со мной, а не с вами. Не знаю, может, я вообще умерла и нахожусь в чистилище, а мое сознание играет со мной злые шутки. Мне просто нужна ваша помощь.

– Психиатрическая? – хмыкнула Софья.

– Нет, ты должна мне поверить. – Я приблизилась и взяла ее за руку. – Я понимаю, мы с тобой не ладили…

– Это еще слабо сказано.

– Вчера ты почти так же ответила, – улыбнулась я и сжала ее ладонь. – Вчера, в день похорон, мы с вами ездили к озеру и обнаружили кое-что важное.

– Но похороны будут завтра.

– Да, будут, но не для меня. Я уже прожила этот день – вчера. А день смерти Мики для меня еще не наступил.

– Похоже на бред.

– Знаю.

– Может, ты ударилась головой? – Софья смерила меня недоверчивым взглядом и выдернула руку.

– Нет, – принялась объяснять я. – Видишь? Нет шишки, а вчера она была. А сегодня нет – потому что это еще не случилось. Значит, я не ударялась. Значит, не знаю, почему это происходит.

Рома кашлянул.

– Я понимаю, что это очень похоже на сумасшествие, но вы должны мне поверить. Больше мне некому довериться.

– Если все так, как ты говоришь, – задумчиво протянул парень, – то завтра я и не вспомню нашего разговора, и тебе придется рассказывать мне заново.

– Да. Но это при условии, что завтра будет среда, а не понедельник – в чем я не уверена. Если это будет понедельник, то мы не увидимся, потому что я познакомилась с тобой сегодня.

– Если это правда… – Софья сложила руки на груди, – то почему все это происходит?

– Я… – Меня накрыло ощущение, что я падаю с лестницы, сделанной из воздуха. – Видимо, я должна что-то понять.

Сестра взглянула на меня так, что меня затопило чувством вины.

– Допустим, мы тебе поверили. Что дальше? Чего ты хочешь от нас?

– Вы должны помочь мне узнать правду. Я должна поговорить с Каем и выяснить, что он делал на вышке в ночь смерти Мики.

– А почему с ним?

– Мы нашли окурок в траве рядом с вышкой. Полицейские могли не придать значения этой детали – все подростки балуются сигаретами, но я точно знаю, что Мика не курил. В своем видении я отчетливо разглядела татуировку в виде змея на руке человека, толкавшего Мику.

– В видении, – вздохнула сестра.

– А по-моему, это захватывающе, – вступился за меня Рома.

– Когда мы были на озере, я будто упала в какую-то пропасть. Это было похоже на вспышку. Я увидела обрывки каких-то картинок: все происходило как наяву, но не со мной, и я могла только наблюдать.

– Почему я должна тебе поверить? – покачала головой Софья.

– Потому что ты – черная мамба, – пролепетала я растерянно.

– Кто? – Она была в шоке.

– Черная мамба. Ты так сказала. Вчера.

Я так и знала, что она придумала это на ходу.

– Что за чушь?

– Ты вполне могла такое ляпнуть, – заметил Ромыч, задевая ее локтем. – Черная мамба, помнишь? Комикс. Темная энергия, гипнотические способности, общество змей? Я подарил тебе его позавчера.

Софья медленно перевела на него взгляд. Она словно вдруг осознала что-то. Но вслух произнесла:

– Чушь полная.

– А если нет?

– Я не могла обозвать себя черной мамбой только потому, что ты подарил мне какой-то там комикс!

– Откуда тогда это мне известно? – спросила я.

– А мне почем знать? – разозлилась сестра. – Видела у меня комикс.

– Он в твоей комнате? На втором этаже?

– О… – она замерла и задумчиво закусила губу.

– Мне нужно найти Кая. – Я посмотрела на Рому. Вчера именно он настоял на поездке. – Пожалуйста. Я не прошу о чем-то сверхъестественном! Просто помогите отыскать его. Если именно Кай во всем виноват, то он должен ответить за смерть Мики!

– А мама? – напомнила Софья. – Ты ей говорила о своих… «видениях»?

– Вчера, когда я попыталась объяснить ей, она забрала у меня инвалидное кресло и позвонила психиатру.

– Очень похоже на нее, – кивнула сестра.

– Ну так что? – умоляюще посмотрела я на нее.

Софья скептически поморщилась. Отвечать она не спешила.

– Поедем на моей машине, – сказал Рома, вставая, – осталось придумать, чем занять вашу маму.

– Ты мне еще вчера понравился, – радостно объявила я.

– Я так и знал! – весело заметил он. – Ну же, Сонь?

Мы оба уставились на нее.

– Зовите меня Черная Мамба… – устало произнесла она.

Встала и поплелась следом.

41

– Мама, ты видела сегодня Отсо? – поинтересовалась я, когда все стали рассаживаться за столом.

– Да, мельком, еще утром.

– Его сестра уже приехала?

– Обещалась завтра к похоронам.

– Тогда нужно проведать его, – с умным видом произнесла Софья. – Нехорошо оставлять его в такой момент одного. Мало ли, какие мысли полезут ему в голову.

– О чем ты? – обернулась мать.

Она почти закончила накрывать на стол.

– Мы сейчас садимся пить чай, а он там – один.

– Мужская психика слабее женской, – с грустью проронил Ромыч.

Он закатал рукава и взял печенье.

Мама смотрела куда-то сквозь нас.

– Я налью. – Софья взяла из ее рук чайник. – Хорошо, что у Анны есть мы. Присмотрим за ней, успокоим.

– Может, нам не стоит есть этот пирог? – сказала я, глядя на торт из супермаркета. – Может, лучше отнести его Отсо?

– Добрососедский жест.

– А если пригласить его к нам? – пробормотала мама.

– Он не пойдет, – уверенно произнесли мы с Софьей хором.

– У него горе, ему не до этого, – подтвердил Рома.

– Я так переживала из-за Анны, что совсем не подумала про него… – Мама присела на край стула.

– А почему вы расстались с Отсо? – вдруг брякнула я. – Вы же встречались с ним, так?

– Вы поссорились? – спросила сестра.

С выражением лица мамы произошло что-то странное. Оно стало беспомощным и потерянным.

– Я… мы… – Она бросила взгляд на единственного постороннего за столом – на Рому. – Да там в общем-то и нечего обсуждать. Мы с Отсо только начали сближаться, а потом авария… и как-то не до этого было.

– Тогда вы тем более не чужие друг другу, – сказала я.

И сглотнула.

Мы все трое переглянулись.

– Мы побудем с Анной. Сходи к нему, – поддержала Софья. – Ты должна. Я упакую пирог.

– Не надо, я так унесу, – кивнула мама. – А ничего, что я… – уточнила она растерянно.

– Мы справимся и без тебя, – улыбнулась я.

– Рад знакомству! – расплылся в улыбке Рома.

– Я тоже. – В ее голосе звучало сомнение.

Возможно, мама чувствовала, что ее выпроваживают, поэтому я добавила:

– А когда вернешься, пообедаем все вместе.

– Хорошо.

– Ты ему звонила? – спросила Софья, едва за мамой закрылась дверь. – Знаешь, где он может быть?

– Кай не берет трубку.

– Ясно, прячется. Может, лучше обратимся в полицию?

– Сначала я должна поговорить с ним сама.

– И где он может быть?

Я задумалась.

– В школе, на озере, в ледовом дворце – где угодно…

– Объедем все места, – решительно сказала она.

– Ваша мама у дома соседей, – сообщил Рома, осторожно выглядывая в окно из-за шторки.

– Софья, – позвала я.

Сестра снова посмотрела на меня.

– Что?

– Когда мы вернемся, тебе попадет от мамы.

– Мне не привыкать, – усмехнулась она. – Ну, что? – бросила Роме.

– Объект наблюдения скрылся в здании, – сообщил он.

– Тогда поехали!

Пес радостно гавкнул и завилял огромным хвостом.

– Нет, Дрисс, в этот раз тебе придется остаться дома, – виновато сказала я.

Он моментально все понял, но надежду не потерял. Его глаза по-прежнему жалобно смотрели на нас. Устрашающе огромный пес с глазами беззащитного ребенка – зрелище, способное разбить сердце любому. Вот и Ромыч повелся:

– Может, и его возьмем с собой?

– Он нам только помешает, – отрезала Софья и строго велела Дриссу: – Жди нас дома, понял?

Тот встал по стойке «смирно» и по-человечьи вздохнул.

– А ты, – скомандовала она парню, – бери за ручки кресло Анны, разворачивай и помогай спустить по ступеням.

– Так? – попробовал он.

Софья открыла дверь и выглянула на улицу.

– Давайте поторопимся, пока мама не вернулась или не увидела нас в окно.

– Аккуратно, – прошептал сам себе Ромыч.

Он перетащил меня через порог, а затем подвез к краю лестницы.

– Не бойся, наклоняй на себя, – подсказала я.

– У меня получится?

– Вчера получилось.

– Забавно.

Прыг, прыг, и коляска съехала вниз. Меня ощутимо тряхнуло, но у него в любом случае получилось мягче, чем когда это делали мать или сестра.

– Хм, а эта штуковина поместится в багажник?

– Вчера поместилась, – ответила я.

Рома усмехнулся, разворачивая коляску.

– Весело. Если все, что ты говоришь, – правда, то я хотел бы испытать нечто подобное.

– Не советую.

– Быстрей! – поторопила нас Софья.

Они буквально зашвырнули меня на заднее сиденье, сорвали с коляски подножки, сложили ее, запихали в багажник и, подобно матерым грабителям, запрыгнули в автомобиль.

– Гони! – скомандовала сестра, прижимая к груди подножки коляски.

– Уже! – подмигнул ей Рома, срывая автомобиль с места.

Над приборной панелью качался скелетик – удивительно, но это зрелище меня успокаивало.

Мы колесили по городу несколько часов, но нигде и никто не видел Кая.

– Где он еще может быть? Думай! – приказала сестра.

Непривычно теплое для Сампо солнце освещало площадь, на которой мы остановились. Я облокотилась на открытое окно, но дышать легче не стало: машина разогрелась, как брошенная в костер консервная банка.

– Я не знаю. Если он действительно замешан в смерти Мики, то наверняка прячется, опасаясь, что его могут найти и допросить.

– Что значит «не знаешь»? Ты встречалась с этим придурком и даже не знаешь, где он может проводить время?

– Я не встречалась с ним. – У меня скрутило живот от волнения. – Я… только думала, что хочу с ним встречаться…

– И поэтому бегала к нему ночью?

– Откуда ты знаешь? – Я посмотрела на сестру исподлобья.

Она пожала плечами.

– Я не слепая. К тому же то, что произошло с Оливией… – она осеклась. – Думаю, в этом вина именно вашей с Каем «дружбы».

Я поймала в зеркале заднего вида взгляд Ромы. Похоже, он не понимал, о чем идет речь. Значит, сестра хоть и винила меня, но с ним своими мыслями не делилась.

– Нужно спросить у Эмилии, – сказала я. – Она должна знать, где может скрываться ее парень.

– Ты знаешь, где она живет?

– Да, – отвечаю я, вспоминая роскошный дом, прячущийся среди высоких сосен и тенистых берез, и называю адрес.

Особняк Эмилии мало изменился за полтора года. Территория возле него все еще напоминает частный аэродром, а крыша так же прорывается к свету сквозь верхушки деревьев. Вот только листва вокруг не золотисто-коричневых оттенков, а нежно-зеленых, и ярко блестит на солнце.

– Не дергайся, сама схожу. – Софья вышла из машины и направилась к двери.

Я высунулась в окно, насколько было возможно.

Дверь открыла женщина, с удивлением осмотрела Софью, нерешительно кивнула и закрыла дверь.

Сестра обернулась к нам и показала пальцами «о’кей».

– Так ты мутила с Каем Туруненом? – уточнил Рома.

– Ты знаешь его?

– Ну, мы же учимся в параллельных классах.

– Точно. – Я прочистила горло.

– Так ты мутила с ним?

– Что-то вроде. – Мне не хотелось признаваться в этом.

По прошествии времени я осознала, что была опьянена его образом, манерами и положением в обществе – вот и все. Видимо, опьянение было достаточно сильным, чтобы затуманить мне мозг и оторвать от реальности.

– Он слишком много мнит о себе, – заметил парень. – А на деле – пустышка. Хоккеиста хорошего из него точно не выйдет.

Я робко улыбнулась.

– А ты с ним пересекался?

Кай был настолько заметным, что мне не удавалось вспомнить, видела ли я Рому в школьных коридорах.

– Было дело. – Он стиснул челюсти. – Классе в шестом они с ребятами забрали мою одежду из раздевалки и оставили лишь женские трусы. Ждали, когда я выйду в этих трусах и пройду по всей школе.

– А ты?

– А я сидел там голый, пока не пришел следующий класс. В итоге директор вызвал в школу моих родителей, и я оправдывался перед ними, прикрывая зад портфелем, а перед – дневником. Честно говоря, до того момента всегда считал дневник абсолютно бесполезной вещью! – рассмеялся он.

– Хорошо, что ты вспоминаешь это с улыбкой, – вздохнула я.

– А… – Рома замялся. – То, что Софья сказала про тебя и Оливию…

– Это правда. – Я опустила взгляд.

– Хреново.

– Да.

Наконец из-за двери появилась Эмилия. Она посмотрела на сестру, та что-то ей сказала, и девушка взглянула на меня. По моей спине промчались мурашки размером со слона. Только в этот момент я призналась самой себе окончательно: прийти в школу, встретиться взглядом с девушкой Кая – вот что было для меня страшнее всего на свете. Но только не сейчас. Смерть Мики меняла все. Абсолютно все.

– Не знаю!

– Знаешь!

Софья наседала на нее – это все, что я могла понять по языку тела и обрывкам долетающих до нас фраз.

– Я выйду, – кивнула я Роме. – Достань, пожалуйста, коляску.

– Погоди, – попросил он, поднимая палец.

– Хорошо, – сдалась наконец Эмилия.

Сестра достала телефон и записала что-то, а затем пошла к машине.

Все время, пока она шла к автомобилю, Эмилия не сводила с меня взгляда. Он бил, точно розгами. Мне очень хотелось отвести глаза, но я не могла. Терпела. Знала, что заслужила, знала, что должна принять наказание.

– Поехали! – сказала Софья, падая на пассажирское сиденье.

Ромыч посмотрел на адрес на экране ее смартфона и надавил на газ.

42

Это место пряталось у старого причала на окраине Сампо. Деревянный помост, старая хижина, удочки, разбросанные по пирсу, золото солнца, растворенное в прозрачной глади воды.

Я заметила машину Кая, брошенную в тени, за деревьями, еще до того как Ромыч остановил автомобиль у подъезда к берегу.

– Помогите мне выбраться, – попросила я.

– Сходить с тобой? – уточнила сестра, подставляя ладонь к лицу «козырьком».

Там, на разбитом крыльце старой хибары, привалившись к кривым перилам, одиноко восседала мужская фигура.

– Не нужно, – покачала головой я. – Просто побудьте рядом, он не причинит мне вреда.

Рома вышел, хлопнул дверцей, и мужская фигура напряженно замерла. Кай выпустил из рук бутылку, и та покатилась вниз со ступеней. Кажется, он выругался.

Я поспешила пересесть в поданную Ромычем коляску.

– Мы будем здесь, – прошептала Софья, опускаясь на корточки и цепляя к креслу подножки.

– Спасибо, – выдавила я, когда она заботливо приподняла мои ноги и установила их на железки.

Мы мерзко относились друг к другу, и сестра не обязана была меня поддерживать. Но делала это. И я не знала почему. Может быть, все это время я ошибалась в ней?

– Ну, давай. – Она развернула меня и помогла проехать еще метров десять, прежде чем остановилась на середине помоста.

Я вращала колеса, приближаясь к Каю, и видела, как он неотрывно следит за мной. Это была наша первая встреча со дня аварии, и меня ощутимо лихорадило. Мы как два живых свидетельства общей вины – желали бы никогда впредь не встречаться друг с другом.

Раньше я думала, что ему все равно, но теперь, глядя в его лицо, твердо знала, что это не так. Возможно, Кай не сожалел о содеянном, но уж точно понимал, что разделяет со мной ответственность.

Я подкатила ближе и остановилась в паре метров от него. Дала ему возможность рассмотреть меня. Турунен заметно осунулся, похудел, хитрые глаза казались блеклыми на фоне резких темных впадин глазниц. Кай был босым, он сидел, ссутулившись и вытянув длинные ноги, а отросшие черные волосы перьями свешивались ему на лицо. Выглядел король класса так, будто жизнь его нехило потрепала и накинула с десяток лет.

– Вот как ты теперь живешь, – скрипучим голосом произнес он.

Я сразу поняла, что Кай был нетрезв. Запах, дрожащие руки, слипшиеся пряди волос – мне и раньше доводилось видеть его таким, но сейчас он выглядел стариком, запертым в теле спортсмена.

– Привет, – я подъехала еще ближе и поставила коляску на тормоз.

Все мои мысли разбежались при виде его. Ничего в этом уставшем человеке не напоминало парня, из-за которого я однажды потеряла голову.

– Я часто вспоминал о тебе, – произнес он, криво улыбнувшись.

– Неужели, – выдохнула я.

Мы смотрели друг на друга, и я не могла понять, что могло свести меня с ума в этой улыбке со сломанным зубом, в грубом, асимметричном лице и безразличном взгляде.

– Все как-то неправильно произошло тогда, – пожал плечами Кай. – Да?

– Ты про смерть Оливии? – вздохнула я, ныряя в воспоминания. – Или про то, что было потом?

Он рассмеялся. Этот смех лишь с натяжкой можно было назвать здоровым. Звуки были каркающими, неживыми, и Кай будто натужно выкашливал из себя их.

– Мы были детьми. Жестокими детьми, – произнес он, стирая кулаком улыбку со своего лица.

– Нам и сейчас по семнадцать, – напомнила я.

Еще пара мгновений – и нас ждет взрослая жизнь, в которой придется нести ответственность абсолютно за все.

– Ты мне нравилась, новенькая, – переходя на шепот, сказал Кай. – Честно нравилась. Но ты же понимаешь, у жизни свои правила.

– Да, – кивнула я. – Как бы мы ни старались убежать от чувства вины, по итогу придется ответить за все.

– Ты уже ответила. – Турунен махнул рукой, указывая на инвалидное кресло.

В моей груди словно застучал отбойный молоток.

– Расскажи мне, – попросила я.

– О чем? – Его лицо напряглось, глаза впились в озерную гладь.

– Ты был с Микой в ту ночь? Это ты столкнул его с вышки? – Мой голос дрогнул.

– Нет, – хрипло ответил парень.

Я поняла, что он врет.

– Ты был там.

Кай медленно поднял взгляд и уставился на меня. Ничего в нем не осталось от спортсмена с легкой походкой, любителя девушек и веселых развлечений: Турунен будто всаживал в меня ножи. Один за другим.

– Нет, – повторил он.

Будто два человека в одном, и я сейчас говорила со вторым.

– Кай, я знаю, что ты был там, – повторила я.

– А ты докажи, – оскалился он. – Я буду все отрицать.

– В полиции разберутся, но сейчас я пришла к тебе. Скажи, зачем вы встретились с ним на вышке? Это ты его туда заманил?

– Заманил? – Его глаза сузились до крохотных щелочек. Турунен поменял позу, приблизив ко мне лицо. – Он сам меня позвал! Я лишь выбрал место.

Мир стал негромким, никакого шума деревьев и плеска воды, воздух пульсировал в моих легких.

– Зачем?

– Хотел знать! – выкрикнул Кай. И, бросив быстрый взгляд в сторону машины Ромыча, снова посмотрел на меня: – Парень хотел знать, что произошло с его сестрой. Ты ему не сказала, да? – Он ухмыльнулся и шатко навалился на ступеньку, а затем выпрямился.

Я отвела глаза и взглянула на озеро. Жаль, невозможно было прямо сейчас нырнуть в воду, чтобы прийти в себя.

«Он хотел знать».

Еще бы.

– Эмилия, идиотка, брякнула ему, чтобы спросил у меня о своей полоумной сестре, и он поперся на эту вышку.

– Оливия не была полоумной.

Эта реплика вызвала у него новый приступ смеха.

– Как же. – А затем Кай стиснул зубы до хруста.

– Что ты ему сказал?

Турунен огляделся в поисках бутылки. Та лежала на боку, и все ее содержимое вылилось на настил из досок.

– Правду, – с сожалением ответил он.

Я проглотила подступившие слезы. Нельзя было этого допускать, нужно было рассказать Мике самой. Я опять поступила эгоистично, подставила его под удар. Мне важнее было собственное счастье, но счастье не построить на руинах чужой жизни.

– Почему ты его столкнул?

– Он не поверил.

– Поэтому?! – По моим разгоряченным щекам полились слезы.

– Нет, – Кай наклонился к моему лицу и перешел на шепот, – он вцепился в меня, требуя, чтоб я взял свои слова назад, но мы с тобой оба знаем, почему я не мог этого сделать, да? Потому, что все так и было. Ты убила его чертову сестренку, а потом и его самого. Ты разрушила всю их семью, Анна! Ну же, открой глаза и посмотри в лицо правде!

– Прекрати!

Мне хотелось, чтобы он заткнулся.

– Ты сказала папочке Оливии, что виновна в смерти его дочери? – продолжал говорить Кай. – Нет? Не сказала? Думаю, он должен знать.

– Замолчи…

– Ты во всем виновата, Анна. Ты должна была сказать обоим! А вместо этого ты задурила парню башку. Думала, он никогда не узнает о том, что ты сделала с этой набожной? Это ты его столкнула с этой вышки! Ты, а не я!

– Хватит! – заорала я.

И Турунен сел обратно на ступеньку. Достал сигарету, прикурил и затянулся дымом.

– Ты виновата, признай уже это, – выдохнул он.

Я сняла коляску с тормоза.

– Учти, я никогда не признаю, что был там, – прорычал Кай. – Это конец всему: учебе, спортивной карьере. Я не трогал твоего Мику, он сам! Из-за тебя! Будь ты проклята, тьфу…

Даже изрыгая проклятия, Турунен выглядел жалким. Я развернула коляску и поехала к машине.

– Все ты виновата! Меня там не было! Так и знай! Я никогда не признаюсь!

Софья выбежала из машины и понеслась мне навстречу. Я крутила колеса как сумасшедшая, задыхалась от рыданий. Сестра непонимающе смотрела то на меня, то на Кая, Рома тоже приготовился вступиться, но я помотала головой.

– Увезите меня отсюда, – простонала я.

Мика просто хотел знать. Он хотел знать, что случилось с его сестрой. А Кай ему рассказал.

Кай. Ему. Рассказал.

Мир вращался перед моими глазами.

Когда мы вернулись, мама была в бешенстве. Она отчитывала Софью в прихожей, а я поехала на кухню. Мика умер, и мне тоже незачем больше было жить – вот единственное, о чем я думала, глядя на шкаф, в котором лежала аптечка.

«Просто выпить побольше и уснуть навсегда», – на миг это казалось мне выходом. Верхняя полка была высоко, с кресла не достать. В кухне – никого, поэтому я привстала и потянулась вверх. Залаял пес, я ухватилась пальцем за что-то, а потом все содержимое верхней полки полетело на меня: аптечка, документы, ножницы, часть сервиза.

Я даже не помнила, чем именно мне попало по голове. Каким-то бокалом, а может, пиалой. Стоял страшный звон, блеснули искры, и я повалилась мимо кресла – на пол. В голове загудело. Что-то горячее поползло по лицу. Тронула пальцами – кровь.

– Анна! – закричала мать. – Что случилось? Зачем ты… Нужно скорее обработать!

Я приподнялась, и Дрисс лизнул меня прямо в лицо.

43 2 мая

Я проснулась и сразу заметила кое-что необычное: на стекле с обратной стороны была приклеена записка.

«Под дверью», – гласила она.

Сегодня суббота, значит, нужно встать тихо и не наделать шума, чтобы не разбудить никого из домашних.

Потянувшись, я открыла створку окна, сдернула бумажку и спрятала ее в тумбочку. Затем оделась, по-быстрому причесала волосы, пересела на коляску и помчалась к двери.

Мне нравились наши игры с Микой: вот уже пару недель мы ежедневно передавали друг другу альбом и по очереди продолжали комикс про Мику с Анной. Наше общение за это время стало таким же естественным, как пробуждение по утрам. Не понадобились бы никакие комиксы, чтобы его поддерживать, но мы по привычке продолжали это делать.

И еще это было очень весело.

Вчера вечером я продолжила свою часть комикса: рисованный Мика получил предложение на издание собственной графической новеллы и заверял, что теперь станет всемирно известным.

Разумеется, мои каракули не шли ни в какое сравнение с живыми и яркими рисунками Мики, но благодаря комичности рядом с его шедеврами они смотрелись мило. Представьте: красивая Анна с большими глазами (а еще он рисовал мое инвалидное кресло в виде трона) и карикатурный большеносый Мика с облаком из кудряшек на голове (все, на что я способна в плане рисования).

Герои нашего комикса общались, шутили, смеялись, преодолевали трудности и попадали в переделки. Каждый вечер или утро мы передавали друг другу альбом и ждали продолжения сериала. Пару дней назад мне даже пришлось вклеивать туда новые листы – комикс разрастался.

А вчера, чтобы удивить Мику, я позвонила Отсо и попросила зайти к нам вечером. Отец Мики с удовольствием согласился спрятать альбом у себя под курткой, пронести домой, а перед сном подложить сыну в кровать.

Записка на окне сегодня могла означать только одно – Мика уже нарисовал свою часть истории, и под дверью меня ждал альбом с продолжением.

Меня так захватывали наши игры, что я буквально понеслась в коридор, предвкушая новую порцию радости и веселья. Дрисс уже поскуливал, сидя в прихожей, но я не придала этому особого значения. И, дернув дверь, обомлела.

– Доброе утро. – Мика встречал меня на пороге со стаканчиком кофе из кофейни.

Пес чуть не сбил его с ног. Сделал три оборота вокруг парня, ткнулся большой головой в его колено и понесся во двор.

– Что… – начала я.

Но Мика приложил палец к губам.

– Тс-с! Разбудишь своих, – прошептал он.

– Ты что, меня тут ждал?

– Забыла? Я знаю, во сколько ты просыпаешься.

– Проходи, – я тоже перешла на шепот.

– Нет, мы идем гулять.

– Сейчас? – Меня охватило волнение.

Я даже не привела себя в порядок, выглядела ужасно!

– Немедленно.

– Но… – Я заглянула в спящий дом через плечо. – Мне нужно собраться, умыться.

– Для этого есть кофе. – Глаза Мики вспыхнули. – И ты выглядишь просто прекрасно. Клянусь!

Он говорил что-то еще, но я его не слышала. В этот момент я поняла, что раньше моя жизнь была совершенно бессмысленной. Появившись, Мика раскрасил ее дивными красками, и мне теперь невыносимо было бы вернуться к своему прежнему существованию.

– Эй! – возмутилась я, когда он вложил стаканчик с кофе мне в руку и взялся за ручки кресла. – Отпусти! – Я смеялась шепотом. – Верни коляску на место!

– Чтобы ты опять закрылась в своей конуре? Анна, ты и так торчишь там круглыми сутками, если я не вытаскиваю тебя на прогулку. Ни за что! Сегодня отличный день, и мы прогуляемся.

Я взглянула на небо. Тучи налились свинцом и повисли над верхушками деревьев. Похоже, этот парень начисто лишен способности мыслить логически – все затмевала его неуемная жажда жизни.

– Будет дождь, – заметила я.

Мика деловито поднялся по ступеням, взял поводок для пса, ветровку для меня и аккуратно прикрыл за нами дверь.

– Не будет никакого дождя. – Он накинул мне на плечи куртку.

– Откуда ты знаешь? – упиралась я.

– Может, у меня дар предвидения?

– Только не у тебя!

Если какой-то дар и был у Мики, то только дар делать романтичным каждое мгновение жизни, каждое мельчайшее событие и каждую деталь.

– Куда ты меня тащишь? – попыталась рассердиться я, когда он подвез меня к калитке. Это было нечестно, ведь при всем желании у меня не получилось бы сопротивляться. – Знаешь, сколько дают за похищение?

Мика прицепил поводок к ошейнику пса и потянул его за собой. На удивление, Дрисс послушно пошел рядом.

– Я несовершеннолетний, разве меня должно это беспокоить?

– Твой возраст не снимает с тебя ответственности!

– Все, Анна, дело сделано, назад дороги нет. – Парень глянул на меня сверху. – Чем больше ты будешь возмущаться, тем быстрее поедет твоя карета.

– Ты невыносим! – сказала я, чувствуя, как в душе расцветает что-то большое и нежное.

– Пей кофе, не то остынет, – рассмеялся он.

Мы двигались по улице: я ехала, рядом со мной деловито шагал Дрисс, Мика «руководил» нами обоими, не забывая делиться очередными спортивными байками из жизни пловцов. Слушая его, я любовалась природой.

Верхушки елей царапали мягкие края облаков. Дорога темной лентой тянулась вдоль сонного города. В воздухе пахло настоящей сладостью грядущего лета, а кофе в моем стакане был терпким на вкус. После каждого глотка на языке приятно таяла шоколадная нотка.

Я не знала, что происходит между мной и Микой. Не могла ни на что надеяться и не понимала, что парень чувствует ко мне. Но втайне мечтала о его поцелуях.

Интересно, они были бы такими же на вкус, как этот кофе? Сладкими, с тонкой горчинкой и шоколадным послевкусием? Я была уверена, что они мне понравятся – я уже видела их во сне.

– Я нашел письмо Оливии, – сказал Мика, когда мы свернули к парку.

Я подавилась и закашлялась.

– Серьезно? – хрипло спросила я.

Глаза зажгло от подступивших слез.

– Мы с отцом разбирали ее вещи. Она написала мне его, но так и не отправила.

Мне бы хотелось в этот момент поднять глаза и посмотреть в его лицо.

– О чем оно?

Нечто большое и нежное внутри меня опасливо съежилось, уступив место всепоглощающему черному страху.

– Там есть и о тебе.

Деревья перестали шуметь, птицы замолкли.

– Правда?

Мика так долго молчал, что мне стало трудно дышать.

– Она пишет, какая ты классная, – выдохнул он.

И я зажмурилась, сильно сжав губы.

– Рассказывает, что вы подружились, ездили вместе на озеро. Пишет, что Анна интересуется звездами.

Меня начало трясти.

«Однажды он узнает. Однажды он узнает».

Это был лучший момент, чтобы признаться ему во всем. Лучший момент, чтобы перестать опутывать паутиной лжи. Самый подходящий для того, чтобы избавить Мику от себя, но я не могла этого сделать. Как любой потерянный человек, я тянулась к его свету, полагая, что он изгонит мою тьму, исцелит мою душу, вытеснит воспоминания и заместит их собой.

Мы выбираем ложь вместо боли.

Обманываем тех, кто нам доверяет. Выигрываем еще немного времени, которое в конечном итоге лишь усилит боль. Мы лжем в первую очередь себе, отнимаем у себя и своей любви шанс на будущее.

Ложь – это не желание оградить кого-то от боли, это самый настоящий эгоизм.

– Что еще она пишет?

– Что вы ходили на вечеринку, и это было самое веселое приключение в ее жизни. И что Отсо ругался, когда почувствовал запах табака, которым пропитались насквозь ее волосы. – Мика тронул меня за плечо. – Я рад, что она была счастлива. Спасибо тебе, Анна.

– Меня не за что благодарить, – пискнула я.

Мика остановил коляску, обошел и сел передо мной на корточки.

– Ты чего?

Я замерла, когда он вытянул руку и стер пальцем слезы с моих щек.

Мне хотелось закричать, чтобы Мика прекратил. Чтобы не касался моего лица, что от меня пахнет смертью, и вообще…

Но парень взял меня за руку, приблизился еще. И, глядя прямо в глаза, потянулся к моим губам.

Он что, собирается меня поцеловать?!

От осознания этого в моем животе разгорелся пожар, языки пламени разлетелись по всему телу, а дыхание перехватило.

– Э-эй! – Мика отпустил мою руку. Дрисс боднул его в щеку, испачкав слюной.

Парень рассмеялся и погладил пса.

– Что это? – Я подняла ладонь.

С неба стали падать огромные капли.

– Дождь, – виновато пожал плечами парень.

– Дождь! – взвизгнула я, оглядываясь в поисках укрытия.

– Туда! – скомандовал Мика.

Но Дрисс, взбудораженный криками, потянул поводок совсем в другую сторону. Мы запутались, заметались, не прекращая смеяться. И спустя несколько мгновений наконец помчались к остановке с прозрачной узкой крышей.

– Ура! – простонала я, размазывая дождевые капли по лицу, едва мы добрались до укрытия.

Дождь уже яростно поливал Сампо: хлестал по асфальту, ветвям деревьев, отчаянно молотил по крыше остановки.

Черная шерсть Дрисса блестела от капель. Оказавшись под крышей, он первым делом решил стряхнуть с себя воду. Я завизжала, и, разумеется, вся влага с его шерсти попала нам с Микой на одежду и лица.

– Спасибо, дружище! – не прекращал хохотать Мика.

Парень сел на скамейку напротив меня и вытянул ноги. Он промок насквозь – футболка с рубашкой прилипли к телу.

Капли продолжали стучать по крыше, а мы все смеялись и смеялись, глядя друг на друга.

– Промокла? – спросил Мика.

Его волосы потемнели от воды и извилистыми змеями облепили пол-лица. «Наверное, так он обычно выглядит, когда выходит после душа», – подумала я.

Мне бы хотелось поцеловать его. В душе.

– Нет, ты же захватил для меня ветровку.

– Точно.

Я ощутила, что краснею как помидор.

Разве могла девушка-инвалид надеяться на его поцелуи? Никогда. Не говоря уже обо всем остальном.

44 15 мая

– Привет, я – Мика. – Парень слез со стула и заглянул в экран.

Алекс склонил голову набок, разглядывая его:

– Теперь все ясно.

– Что именно? – улыбнулся Ярвинен.

– Не бери в голову, – отмахнулся мой друг. – Рад знакомству, я – Алекс.

– Тоже рад! – Парень протянул ладонь к монитору. – Виртуально жму руку. Анна, не умолкая, трещит о тебе.

– О моей сексуальной рыжей бородке, надеюсь? – хохотнул Алекс, поглаживая пушок на подбородке.

– Ничего не слышал о бородке, – театрально нахмурился Мика и посмотрел на меня: – Ты расскажешь мне, Анна?

– Алекс шутит, – объяснила я и метнула в экран выразительный взгляд.

– Так, значит, ты фанат «Друзей»? – спросил Мика.

– А, ты про это. – Алекс повертел в руках пузатую кружку с эмблемой «Центральной кофейни»[7]. – Родители зачали меня под одну из серий. Эпизод, в котором все смотрят видео с выпускного, помнишь?

– Конечно!

– Видимо, что-то пошло не так, раз я родился таким. – С досадой скорчил рожу Алекс и указал на стоящие рядом со стулом костыли.

– Думаю, все дело в толстой Монике, – предположил Мика.

– Или в усатом Россе! – подсказала я.

– А я всегда подозревал нос Рейчел, – развел руками Алекс.

Мы рассмеялись.

– Так, значит, вы двое… – Экран отобразил загадочную улыбку на лице моего друга.

– Мика пришел, чтобы украсить мой потолок звездами, – поспешила перебить его я.

– Звездами? – Лицо друга вытянулось.

– Да.

– Анна страдает от того, что, засыпая, не видит звезд, – объяснил Мика и потряс пакетом, который притащил с собой. – Я вырезал их из бумаги и приклеиваю к потолку. Они будут светиться в темноте.

Алекс застыл с открытым ртом.

– Мой плей-лист по твоим любимым книгам, Анна, только что уступил первенство в списке лучших подарков года звездному небу от этого парня.

– Я знаю. – Меня накрыло волной смущения.

– Это временный вариант, – пояснил Мика. – Потом придумаем что-нибудь круче.

Он снова залез на стул и стал приклеивать звезды к потолку.

«Он разобьет тебе сердце», – написал на бумаге Алекс и поднес к экрану.

«Знаю», – кивнула я.

– Так как насчет кинотеатра? – спросил Алекс.

– Предлагаешь сходить в кино? – отозвался Мика.

– Иногда мы устраиваем совместные просмотры фильмов.

– На расстоянии, – пояснила я. – В Сети.

– Давайте завтра? – Алекс сверился со своим расписанием. – К шести я закончу монтировать ролики.

– Я тоже смогу подключиться у себя из дома? – уточнил Мика.

– Конечно! Добро пожаловать на киносеанс!

Ночью я лежала, глядя на усеянный светящимися звездами потолок, и улыбалась, а сердце билось быстро-быстро, так, будто собиралось обогнать время.

На следующий день с самого утра от Мики не было никаких вестей. К вечеру я забеспокоилась, что он забыл о нашем совместном сеансе, но в половине шестого раздался звонок в дверь.

– Ты еще не собралась? – шутливо возмутился он.

– Куда?

– Ко мне в гости, разумеется!

– Но мы же планировали…

– Какая разница, где смотреть фильм? Ты же еще не была у меня? Самое время посмотреть, как я обустроил себе комнату на первом этаже.

– Но… – растерялась я.

– У меня огромное ведро попкорна! – взмахнул руками Мика. – Я сам его готовил. И специально покрыл глазурью – для тебя.

Он наклонился и тронул меня за плечо.

Прикосновение было таким трепетным, что я испугалась. Никто прежде не касался меня так и так на меня не смотрел.

Вообще, в глазах человека написано буквально все: что пережил, в каком настроении, счастлив он или нет – это видно сразу. Просто нужно туда внимательно заглянуть: в глаза, а через них прямо в душу.

В глазах Мики всегда было бескрайнее поле, залитое солнечным светом. А над ним небо – бесконечное, чистое, по которому носились птицы, а по ночам зажигались самые красивые и яркие звезды.

Глядя ему в глаза, я ощущала то, что называют узнаванием: когда человек кажется тебе родным и знакомым внешне потому, что ты уже знаешь, что у него внутри. Это как вернуться на родину или войти в дом, где ты вырос: все знакомо, и все на своих местах, ты можешь найти нужную вещь даже с повязкой на глазах.

– Идем? – спросил парень.

– А… – опешила я.

– А Дрисса мы берем с собой. – Не принимая возражений, он выпустил пса на улицу.

Тот словно только этого и дожидался: выскочил и пустился к калитке. «Мика приручил всех нас», – обожгла меня мысль.

– Не может быть! – воскликнула я, когда мы ввалились в комнату Мики.

На диване уже восседали Женя, Матиас и его девушка Лина, а Алекс по-королевски развалился на удобном кресле у компьютерного стола.

– Что вы здесь делаете? – Я стала обнимать всех по очереди.

Так приятно было снова видеть ребят вживую и чувствовать их тепло и поддержку!

– Мика собрал нас, – улыбнулась Женя. И шепнула: – Тебе повезло отхватить одного целого парня! Мне хотя бы половину такого!

Она прыснула со смеху.

– Мы приехали сами, – объяснил Матиас. – А ворчуна, – он указал на Алекса, – доставил Мика.

– Ты – волшебник, – тихо сказала я организатору этой шикарной встречи.

– Попкорн? – подмигнул он, протягивая мне ведро.

– Немного позже.

Сначала мне нужно было обняться с Алексом. Сделать это было трудно: я на коляске, он на вращающемся кресле, обложившись пакетами с чипсами и прочими закусками, да еще и перегородил путь костылями.

– Позволь. – Мика взял костыли и отставил к стене.

– Дай помять твои бока, дурень! – Я потянулась, и мы с Алексом наконец обнялись. – Я смотрю, ты так и не созрел для правильной пищи?

– Только если ты по-быстрому сбегаешь в магазин за кефирчиком! – отшутился он.

Наконец мы все расселись. Дрисс развалился возле дивана.

– «Маленькие женщины» или «Зависнуть в Палм-Спрингс»? – предложил на выбор Алекс.

Парни дружно проголосовали за комедию, девочки – за мелодраму. Если честно, мне было все равно, что смотреть, – главное, в их компании. Но Мика решил по-своему – он поднял лапу Дрисса:

– Смотрим комедию!

– Е-е-е, дружище, спасибо, что поддержал! – Алекс тут же включил нужный фильм.

– Так нечестно! – завопили девчонки.

– Тишина в зале!

Мика выключил свет и поставил свой стул рядом с моей коляской. Теперь мы сидели плечом к плечу. Я потянулась за попкорном, и парень, будто не замечая меня, отвел руку с ведром в сторону.

– Эй, – рассмеялась я, толкая его локтем.

Мика беззвучно рассмеялся и протянул ведро.

– Ты потрясающе все организовал, – прошептала я.

Парень посмотрел на меня и подмигнул. Будто слова были излишни.

Я еще раз обвела взглядом его комнату. Царство хаоса и инопланетного беспорядка. Полки, нагроможденные кубками, какими-то странными предметами, книгами, дисками, альбомами, коробками. Постеры старых фильмов на стенах, плакаты музыкальных групп 80-х, наполовину законченные скетчи. Пластинки, нанизанные на штырь, исписанные блокноты, черновики, наброски, приклеенные к спинке кровати, ножкам стола и лампе. Коллекционные игрушки – фигурки героев комиксов на подоконнике и даже на полу. Чашки, кружки, гипсовая голова, фикус в мотоциклетном шлеме вместо кашпо. Светодиодные ленты, сверкающие по периметру окна и дивана.

Если бы я представляла идеальную комнату, то она была бы именно такой.

– Что? – спросил Мика, поймав мой взгляд.

Наконец я нашла то, что искала: продолжение комикса про нас. Оно лежало под клавиатурой, возле руки Алекса.

– Ничего, – улыбнулась я. – Все хорошо.

Я врала. Все было просто прекрасно.

45 29 мая

Мне стало неудобно, когда Мика ввез меня в здание кафе. Мы прогуливались по Сампо, ловили первые щедрые солнечные лучи, ему захотелось выпить прохладного лимонада, и вот мы оказались тут – в месте, куда стягивались чуть ли не все школьники после уроков. Тем более в последние деньки учебы – каждому хотелось заесть свой глоток свободы чем-то сладким и углеводным.

В последнее время я все чаще ощущала неловкость от того, что Мике приходилось всюду таскать меня на себе: поднимать тяжелую коляску по ступеням, перекидывать через бордюры, толкать вверх по пандусам или вот как сейчас – убирать стул из-за столика, чтобы я могла подъехать к нему на коляске.

Я все чаще грустила от того, что мне приходилось его обманывать. Понимала, что Мика ко мне неравнодушен и что если он решится на отношения со мной, то будет готов всю жизнь помогать/таскать/толкать/обслуживать. Но справедливо ли это по отношению к нему? Этот парень точно не заслуживал того, чтобы его использовали подобным образом.

Иногда, глядя на звезды, мерцающие неоновым светом на потолке, я размышляла, не разыграть ли мне «чудесное исцеление»? Начать понемногу двигать одним пальцем, затем всей ступней, а через пару месяцев встать на ноги. Но как только представляла искреннюю радость в глазах Мики, мой собственный внутренний свет мерк – от стыда.

Мне было тошно от себя самой, и я все сильнее запутывалась. От одной мысли, что мне придется встать с кресла, выйти из дома, начать общаться с людьми, становилось страшно. Мы и так в последнее время опасно много гуляли по городу, бывали в разных местах, ведь Мика старался, чтобы моя жизнь протекала максимально полноценно.

А это рождало замкнутый круг сомнений: я понимала, что так дальше нельзя, но боялась сдвинуть ситуацию с мертвой точки.

Я не могла больше обманывать парня, который искренне желал мне добра, но и признаться (пусть частично, хотя бы в том, что ко мне вернулась способность самостоятельно передвигаться) я тоже не находила в себе сил. Реальность сжималась до размеров мыльного пузыря, который должен был вот-вот лопнуть, и я боялась пошевелиться, чтобы, не дай бог, это не случилось до того, как буду готова.

Если когда-нибудь буду.

– Тебе не нравится десерт? – расстроенно спросил Мика. – Ты выглядишь какой-то… несчастной.

Я посмотрела на стоящий передо мной бокал, в котором помимо мороженого была куча разных сластей: шоколад, мармелад, печенье, крекер, вафли, драже, сахарные трубочки.

– Просто жарко, – мотнула головой я. – Тут работает кондиционер. Сейчас мне станет лучше.

Мимо прошли две девицы в форменных сарафанах гимназии. Они умудрились подшить свои подолы так, что длина с трудом прикрывала их тощие задницы. Они хихикали и шептались, глядя на Мику. А затем поздоровались:

– Привет!

– Привет, Мика, как дела?

Мне хотелось уменьшиться до размеров десерта и спрятаться под стол. Я опустила взгляд, чтобы они не увидели моего лица и не узнали. Кажется, эти девчонки учились в параллельном классе, но была вероятность, что они меня помнят.

– Привет, отлично, – вежливо улыбнулся он и тут же потерял к ним интерес.

Мне хотелось, чтобы Мика проводил их глазами, оценивающе скользнул взглядом по стройным ножкам – может, тогда мне было бы легче отвергнуть его, но ничего такого не произошло. А значит, сидя здесь и поглощая десерт, я продолжала ломать ему жизнь.

Тряхнув каштановыми кудряшками, Мика уставился на то, как вяло я ковырялась вафельной трубочкой в тающем мороженом.

– Сегодня жди продолжение комикса, – сказал он, – я до двух ночи просидел над ним.

– Супер. – Я попыталась улыбнуться, но вышло неестественно.

Интересно, что бы изменилось, если бы я тоже могла вот так грациозно пройтись меж столиков кафе в коротком сарафанчике? И что бы было, будь я действительно инвалидом и сиди здесь, за столиком кафе, без возможности возвращения к обычной жизни? Что бы я ощущала? Наверное, безнадежность. Хуже ли это, чем груз вины, обрушившийся на меня после решения изображать из себя инвалида?

– Анна, – решил вернуть меня к реальности Мика.

Возможно, я никогда не решусь встать с этого кресла. Ему стоило бы выбрать себе здоровую девушку, которую он сможет водить в это кафе, не привлекая внимания десятков посетителей. Наверное, каждый из них, глядя на меня, сейчас думает: «Что этот красивый парень забыл рядом с этой калекой?»

– А? – Я подняла на него взгляд.

– Я нашел в кладовке ноутбук Оливии.

Мир замер.

– Да?..

Мой пульс ускорился до немыслимых величин.

– К сожалению, он запаролен. – Мика медленно качнул головой. – Не знаешь, что за цифры или слово она могла использовать для кода?

Его слова выбили из моих легких последний воздух. Кажется, я начала уменьшаться, как и мечтала. Еще немного – и от меня не останется и следа.

– Даже не представляю.

Это правда.

Все остальное – жестокая ложь.

Пора уже покончить с этим.

– Жаль.

– А что ты хотел там найти?

– Не знаю. – Парень пожал плечами. – Мне интересно, чем она жила в последние дни. Никак не отпускает мысль, что я мог бы ей ответить тогда, мог приехать, и… ничего бы этого не произошло.

Я принялась комкать салфетку.

– Это я во всем виновата…

Мика сжал мою ладонь в своей, и это простое действие лишило меня дара речи.

– Прости. – Он глубоко вдохнул и медленно выдохнул. – Прости, Анна, я знаю, как тебя расстраивают разговоры об Оливии, а я завожу их снова и снова. Мне просто хочется успокоиться и не думать постоянно о том, что мы могли все это предотвратить.

«Ничего уже не исправить. Ничего уже не исправить!»

– Мика, я…

– О, привет! – Мика махнул кому-то по ту сторону стекла.

Я подняла глаза к широкому окну.

Это была Кристина, подруга Эмилии. Девушка застыла, глядя на меня. Прищурилась, словно вспоминая, где могла раньше видеть меня. Задумчиво нахмурилась, а затем неуверенно помахала Мике и пошла дальше по улице.

– Это Кристина, мы учимся вместе, – пояснил парень. – Хотя ты ведь, наверное, ее знаешь.

Он поймал губами коктейльную трубочку и потянул холодную газировку.

– Да. Конечно, знаю, – глухо проговорила я. – Она… красивая.

– Наверное. – Мика повернулся и посмотрел ей вслед. – Кристина вчера пригласила меня на свидание.

– Серьезно?

– Угу.

– Ты обязательно должен пойти, – выдавила я, не глядя на него. – Это я тебе как друг советую. Не упусти эту девушку.

Он уставился на меня. В глазах – целая вселенная непонимания. Клянусь, этот взгляд разбил мне сердце.

– Ты думаешь? – будто бы раздумывая над моим предложением, сузил зрачки Мика.

– Да, вы бы отлично смотрелись вдвоем, – улыбнулась я. – Впереди еще школьный бал. И выпускной. Все парни будут тебе завидовать, когда ты явишься на мероприятие, держа за руку эффектную красотку.

Парень смотрел на меня так, будто я метала в него острые ножи, а не слова.

– Хм. – Он достал телефон и покрутил в руке. – Ты права. Так и сделаю. – Написал что-то, отправил и поднял на меня холодный взгляд. – Пригласил ее завтра в кино.

– Тогда возьми билеты на ряд для поцелуев, – дрожащим голосом произнесла я.

– Отличная идея. – Откинулся на спинку стула Мика.

Готово – легкости в нашем общении как не бывало.

Мы с трудом добрались до дома, Мика поднял меня на веранду и, кое-как попрощавшись, ушел. Я прокричала ему вслед что-то веселое, он должен был ответить обычной шуткой, но решил промолчать.

Закрыв за ним дверь, я разрыдалась.

– Потеряла последнего друга? – спросила сестра, появившись в прихожей.

Это было жестоко.

– У меня полно друзей, – бросила я, разворачивая коляску.

– Стала бы ты дружить со своими инвалидами, если бы не авария? – Слова Софьи резали по живому. – Вряд ли. Ты бы даже не посмотрела в их сторону! Думаю, тебе крупно повезло, что все так сложилось. Да?

Я повернулась к ней:

– Что тебе от меня нужно?!

Горло жгло от крика.

– Просто интересно, – тихо сказала сестра, – осталось ли в тебе хоть что-то нормальное? Или одна гниль?

– Пошла ты! – прорычала я и покатила в свою комнату.

– От себя не убежишь, Анна.

Я захлопнула дверь, закрыла на замок, встала, подошла к кровати и упала на нее лицом вниз.

Странно, такой момент ни с чем не спутать.

Разум можно сбить с толку, а сердце – нет.

Как раз в то мгновение, когда я поняла, что по уши (безоглядно/окончательно/бесповоротно/оглушительно) влюбилась в Мику Ярвинена, я осознала, что потеряла его, – и не просто, а намеренно причинив боль.

Я сделала это для того, чтобы обезопасить его от себя.

Почему тогда так больно было мне?

46 30 мая

Кажется, моя жалкая душонка забилась в самый дальний угол тела.

Весь день я провела, ругая себя и ожидая, что Мика позвонит или придет, но, разумеется, этого не произошло. Я вздрагивала от каждого звука, надеясь, что это стук в дверь, но всякий раз это были то звуки работающей стиральной машины, то неуклюжие почесывания Дрисса, то скрип ступеней на лестнице, ведущей на второй этаж.

Мама пыталась узнать у меня, что я решила по поводу грядущих экзаменов, но я лишь пожимала плечами. «Ты можешь ограничиться справкой об окончании», – успокаивала она, но все, что меня интересовало в тот момент, – это картина за окном: я ждала, когда Мика выйдет из дома, чтобы отправиться на свидание с Кристиной. И, чтобы насладиться моментом, даже выключила свет в своей комнате.

А когда это наконец произошло, я вжалась в стену и перестала дышать, боясь, что меня заметят. И только в этот миг осознала: мне ужасно не хотелось, чтобы он куда-то с ней шел.

Я безумно жалела, что сама отправила его на свидание с этой девушкой, и чуть ли не рвала на себе волосы, переживая, что Мика реально может ею теперь заинтересоваться.

Медленно тянулись минуты, затем часы, и я накручивала себя все сильнее: представляла их сидящими на последнем ряду кинотеатра, держащимися за руку, видела последствия этих посиделок – жаркие поцелуи в темноте, и с трудом сдерживалась слезы.

«Это же Мика. Парень, который приходит ко мне каждый день, который рисует для меня комиксы. Парень, который смущенно смотрит мне в глаза, когда берет за руку, который заразительно смеется над моими глупыми шутками. Парень, который мог бы встречаться со мной, если бы я этого захотела».

«Парень, который не захочет меня видеть, если узнает правду».

– И ты сама отправила его в кино с другой? – нахмурился Алекс, почесывая белую спинку Ронни.

– Сама.

– Потому что… ты его недостойна?

– Да.

Не из-за моих видимых дефектов.

– Где мои розги? Я должен тебя выпороть.

– Просто почеши меня за ушком и скажи, что все будет хорошо, – тихо попросила я, глядя в окно.

Если прислонить щеку к стеклу, то в узкой полоске между крышей веранды и верхушками деревьев можно было заметить, что в небе повисла темно-серая хмарь. Ни единой звезды, ни луны, ничего.

А у меня на потолке висели десятки ярких звезд – все благодаря Мике.

– Надеюсь, ты знаешь, что делаешь, – хрипло прошептал Алекс.

Я открыла окно и позволила прохладному воздуху просочиться в комнату и наполнить ее ароматом приближающегося лета. Лучше бы это был мороз, который схватил бы меня за горло и придушил.

– Тоже на это надеюсь.

На следующий день я открыла глаза и первым делом проверила, нет ли записки на моем стекле. Там ее не оказалось. Мика вернулся домой, когда до полуночи оставалось всего две минуты. Его отцу следовало бы отчитать его за поздние гулянки!

Мне все еще было обидно, что парень с легкостью согласился на свидание с другой девушкой и потратил на это приличное количество времени. Неужели ему было весело с Кристиной? Как ему вообще могло понравиться общество этой глупой задаваки?

Я по-прежнему не находила себе места. Вот дерьмо!

– Ты должна сделать вид, что ничего не произошло, – советовал Алекс. – Позвони, спроси, как дела. Вы же друзья!

– Да, но тогда мне не следовало так остро реагировать на его быстрое согласие на свидание. К тому же Мика на меня обиделся – это очевидно.

– О, женщины! Так ты же сама собиралась с ним «только дружить»!

– Да, но…

Мне было и смешно, и грустно.

Я обманывала сама себя.

– Соберись, тряпка! – приказал друг. – Ты хочешь с ним общаться, значит, должна сделать первый шаг. Напиши ему!

– Хорошо.

И я написала.

Анна: «Ну, как свидание?»

Ответ пришел через пару минут.

Мика: «Неплохо. У Кристины холодные ладони».

Он держал ее за руку?

Зря я спросила. Хотя если уж собралась дружить, то нужно быть готовой к тому, что будешь знать подробности всех его амурных похождений.

Анна: «Надеюсь, ты их согрел?»

Нет. Так и не отправив, исправила:

«Если это ее единственный недостаток, то советую не обращать внимания».

Мика: «Еще у нее нет чувства юмора».

Анна: «Она не смеялась над твоими шутками?»

Мика: «Пробовал пару раз пошутить. Понял, что лучше не стоит».

Анна: «Планируешь повторить?»

Мика: «Что? Свидание?»

Анна: «Да».

Мика: «Она пригласила меня на школьный бал».

Анна: «А ты?»

Мика: «Еще не решил, пойду ли».

Мне почему-то вдруг стало так легко от того, что он не видел меня в этот момент. Моя улыбка сияла ярче любой звезды.

Анна: «Это же вроде как традиция – последний звонок, прощание».

Мика: «Если ты пойдешь, я составлю тебе компанию. В другом случае мне это мероприятие не интересно».

Что? Где? Как?

Мысли спутались.

Я упала на подушку и, зажав рот рукой, завизжала от радости. Звенящее, острое счастье сплошным потоком полилось на мою сумасшедшую голову.

Нужно что-то ответить! Нужно что-то ответить!

Я не могла прямо сейчас отказать ему, это бы все испортило, поэтому перевести тему показалось самым подходящим вариантом.

Анна: «А где, к слову, продолжение нашей истории?»

Мика: «Мне осталось дорисовать момент, где Мика, сидя в кинотеатре с Кристиной, думает об Анне».

О боги…

Я растеклась радостной лужицей по кровати. Чуть не расплакалась от нахлынувших чувств.

Вот, значит, что такое любовь – чувствовать, как таешь от простых признаний.

Анна: «Я тоже скучала».

Написав это, я едва не забилась в истерике.

Что? Зачем? Как я могла написать подобное?

Закусив край подушки, принялась ждать ответа.

Мика: «Тогда завтра в шесть вечера будь готова, мы едем развлекаться».

Было бы идеально, если бы я могла сейчас промчаться по дому с криками «А-а-а-а-а-а!» (а я могла), но все, что мне оставалось, – это только зажмуриться и мысленно воспарить к небесам.

47 31 мая

С утра набежали тучи, в воздухе запахло дождем, но меня это не волновало: я знала, что с Микой в дождь еще уютнее, чем в солнечную погоду. Но после обеда облака рассеялись, и по верхушкам густых деревьев побежали первые робкие солнечные лучи.

Я не знала, чем был занят Мика целый день: он не писал и не звонил, поэтому к вечеру я начала тревожиться. Сборы заставили меня переживать еще сильнее. Куда парень собирался меня повести? Что значит «развлекаться»? Я не имела представления, чем мы займемся и куда направимся, и потому не знала, как лучше одеться.

Около шести вечера я уже торчала у окна, ломая пальцы и кусая губы.

– Куда вы пойдете? – подкидывала дровишек в костер моего нетерпения мама.

– Не знаю, – отвечала я, сканируя взглядом пустую улицу.

Сестра же молча бросала в меня неодобрительные взгляды.

Наконец гаражные двери дома Ярвиненов открылись, и из них выехал внедорожник Отсо. Когда автомобиль затормозил возле моего дома, мое сердце пустилось в пляс.

– Мика! – воскликнула я.

Мама подвезла меня к двери и впустила парня.

– Добрый вечер, Виктория Александровна. Привет, Софья. – Поприветствовав моих домашних, парень опустил взгляд на меня. – Анна.

– Привет. – От его улыбки я подзаряжалась, словно от солнечных батарей.

– Вы далеко? – поинтересовалась мама, взволнованно глядя на стоящий возле калитки автомобиль.

– Я взял у папы машину, – сообщил Мика. – Прокатимся кое-куда.

Обворожительная улыбка парня не оставила ни единого шанса ее сомнениям. Уверена, за еще пару таких улыбок мама отпустила бы меня с ним и на край света.

– Тогда хорошего вечера, – сказала она, не задавая больше никаких вопросов.

Мика вывез меня из дома, спустил по ступеням, подвез к машине и помог устроиться на пассажирском сиденье. Пока он убирал коляску в багажник, я изводила себя мыслями о том, правильно ли оделась: на мне были джинсы и нежно-розовая толстовка – неплохой вариант для похода в кино, но не совсем подходящий для визита в театр, к примеру.

Пока я гадала, куда мы собираемся, Мика открыл дверцу и протянул мне платок.

– Что это?

– Придется завязать тебе глаза, Анна.

– Разве мы не обсуждали ответственность за похищение? – смутилась я.

– Сюрприз есть сюрприз, – настоял Мика.

Он помог мне повязать платок на глаза, а затем сел за руль.

– Ты точно уверен, что умеешь водить машину? – поинтересовалась я.

– Ты говоришь прямо как мой отец, – рассмеялся парень.

– После той аварии…

– Ох… Вот засада! Прости, я не подумал об этом. – Он прикоснулся к моему лицу, чтобы снять повязку.

Но я перехватила его руки.

– Нет, все нормально. Я не боюсь, просто пошутила. Сюрприз так сюрприз.

– Хорошо, – ответил Мика. – Тогда едем.

Сначала дорога шла ровно, затем начала петлять, а когда асфальт сменился ощутимыми кочками и неровностями, я с облегчением выдохнула: значит, никаких светских приемов, мы едем на природу, и моя одежда подойдет.

– Это место показал мне папа, – торжественно произнес Мика, когда мы остановились.

Он вышел, вытащил коляску, расправил и усадил меня в нее. Я так и сидела, прислушиваясь к плеску воды, пению птиц и шуму деревьев, пока парень что-то сооружал рядом.

– Я слышу, как ты копаешься, – взволнованно произнесла я.

– Подожди немного.

– Мое терпение уже конча… Вау! – вырвалось у меня, когда Мика снял с меня повязку.

Я не знала, что это за место. Мы словно очутились на врезающемся прямо в озеро островке – вытянутом, точно коса, и окруженном водой почти со всех сторон. Вокруг распростерлась вода с разбросанными на ней тут и там островками, заполненными растительностью: в основном высокими хвойными деревьями. А берега были устланы песком и травой и усеяны гладкими валунами.

– Падай. – Мика указал на расстеленный на берегу плед.

На нем стояла корзина с едой, лежали какие-то сумки и приборы.

– Что это? – У меня захватило дух.

Парень подошел, взял меня на руки и осторожно перенес на плед. Помог устроиться удобнее.

– Прости, хотел раздобыть телескоп, но, видимо, не судьба. Зато Отсо подогнал мне свой квадрокоптер. И так мы сможем посмотреть на Сампо и прилегающие озера с высоты птичьего полета, а позже, когда стемнеет, у нас будут танцы с видом на звезды.

– Танцы? – улыбнулась я.

– А если повезет не утопить коптер в болоте и не потерять где-нибудь на дереве, то отец отдаст мне машину на все лето. Чем тебе не стимул, чтобы постараться его уберечь?

– Ты делаешь это в первый раз?

– Во второй. – Он вытащил дрон и всю нужную аппаратуру.

– Тогда ты почти профессионал, Мика! – расхохоталась я.

Это было захватывающе. Нет – крышесносно!

Мика управлял дроном, и тот с жужжанием поднимался над озером, взмывал над нашими головами и осторожно перемещался над лесом. Пару раз коптер опасно снижался и дергался от ветра, тогда я взвизгивала, а мой спутник потел, пытаясь его выровнять, но снятая картинка действительно поражала воображение.

Петляющие среди древесного ковра ручьи, озера. Стремительно прокладывающие путь среди возвышенностей горные реки. Черная гладь воды, отражающая прозрачное голубое небо, болотистые края без единого деревца, а дальше – бескрайние леса, темной стеной ограждающие реки. И среди них внезапно – березовые рощи, светлые, пушистые. Ветви будто заглядывали в озеро в поисках своего отражения.

Могущество! Великолепие! Торжество!

Я сидела и просматривала полученные кадры, пока Мика пытался накормить меня бутербродами, которые приготовил сам. Он кормил меня, а я смеялась. И смущалась. И наслаждалась каждым мгновением, когда наши руки нечаянно соприкасались. Я чувствовала горячие покалывания в кончиках пальцев, и мне хотелось плакать от всего этого великолепия, которое окружало меня в этом чудесном месте.

А потом Мика фотографировал нас, а я строила рожи. Он смотрел на меня с такой искренней застенчивостью, с такой открытой симпатией, что мне становилось страшно, что однажды я рехнусь, потеряв этого парня.

– Есть хоть один шанс, что когда-нибудь ты выздоровеешь? – наконец спросил Мика.

Уже смеркалось, и ветер так красиво развевал его волосы, что по моему телу побежали мурашки.

Я пожала плечами.

– Вы обращались к врачам?

– По обе стороны границы. – Мои губы дрожали.

В его взгляде было столько сочувствия, тепла и надежды, что мне становилось противно от себя самой. В который раз.

– Физиолечение?

– Я пробовала. Несколько месяцев изнурительных тренировок, день за днем. Можно будет попытаться еще – платно.

– Проблема только в деньгах? – Мика смотрел на меня так пристально, что у меня замирало сердце.

– Тебе это так важно?

– Я не хочу уезжать из Сампо, – твердо сказал он.

Я была ошарашена.

– Из-за тебя, – добавил Мика.

– Я…

– Мне хочется тебе помочь. – Парень смотрит мне прямо в глаза. – Я много читал об этом, нужно попробовать все варианты, ухватиться за все возможности. Ты нужна мне, Анна.

– А… – у меня перехватило дыхание. – А что, если я никогда не встану на ноги?

Ему было плевать. Плевать, если даже я никогда не буду ходить. Это читалось в его смелой улыбке.

– Значит, мы купим тебе гоночный болид, Профессор. И никто не угонится за тобой!

Эти слова переворачивали весь мой мир. Именно их я и не заслуживала.

– А зачем наушники? – Я перевела взгляд на содержимое корзины, оставшееся на дне.

– Ах, это. Один момент! – Мика приосанился. – Это для самой крутой в мире лежачей дискотеки под открытым небом.

– Лежачая дискотека? Что-то новенькое.

– Все самое передовое – мой конек, – подмигнул парень. – Держи.

Я взяла один наушник, второй Мика взял себе.

– Ложись, – он указал на плед.

Я осторожно легла и уставилась в небо. Мика лег рядом, и теперь наши тела соприкасались по всей длине. Это вызывало у меня дрожь.

– Удобно?

– Да.

Чтобы оказаться на уровне моих глаз, длинноногому Мике пришлось немного подвинуться вниз. Он достал телефон и включил музыку. Заиграла какая-то ритмичная мелодия.

Я сложила руки на груди, смежила веки и приготовилась слушать.

– Эй, ты куда? – пихнул он меня.

– Что? – Мне пришлось открыть глаза и повернуться.

– Мы не договаривались, что ты уйдешь в себя, это же танцы! Двигайся! – Мика стал показывать движения. – Плечами, головой, руками – вот так!

Мне не удалось удержаться от смеха.

В небе догорал закат, а мы дергались вдвоем на пледе, изображая танцевальные движения и стараясь делать их синхронно. Музыку слышали только мы двое, поэтому, уверена, со стороны это смотрелось о-о-очень странно.

А еще я знала, что нет никого в целом мире, кто бы вот так лег бы ради меня на плед на краю света и танцевал плечами и бровями, чтобы меня рассмешить. И никто не стал бы таскаться с моим инвалидным креслом и приклеивать светящиеся звезды к потолку.

Мы смеялись, потом молчали, затем снова смеялись и слушали песню за песней. Эта дискотека была такой уютной и непринужденной, что не было нужды говорить о чем-то.

Наконец заиграли первые ноты романтической композиции, и я заметила, что Мика лежит, любуясь мной.

– Ты окосеешь, если будешь так пялиться, – улыбнулась я.

– А что, если я хочу станцевать с тобой медленный танец? – спросил он, переворачиваясь на бок.

– Медляк? Тогда тебе придется лечь на меня, – рассмеялась я, а затем покраснела. – Боже, я даже не подумала…

– А-ха-ха! – Мика подставил руку под голову. – Все верно сказала.

Его взгляд был таким многозначительным, что у меня кружилась голова.

– Какая песня… – выдохнула я.

В наушниках играла «Ты остаешься со мной» Джона Ньюмена[8].

Символично.

– Мое предложение еще в силе, – прошептал парень.

Я опустила глаза. Мне было так неловко.

– Потанцуем? – спросил он.

Мика дотронулся до моего подбородка пальцами, и я вынуждена была посмотреть на него. Парень наклонился надо мной и осторожно погладил меня по щеке. Я испугалась этой нежности и вздрогнула.

Предатель Ньюмен продолжал сладко петь своим низким и хриплым голосом о любви, ему вторила неспешная и легкая, как воздух, мелодия, и у меня не было ни единого шанса не проникнуться потрясающе романтичной атмосферой.

Мика Ярвинен собирался поцеловать меня, а я думала только о том, не стучит ли мое сердце громче музыки.

– Я поведу, – улыбнулся Мика и переплел мои пальцы со своими.

И в этот миг я сделала важное открытие: когда ты лежишь, ноги тоже могут подкашиваться. Вот это да…

– Уверен, что это будет танец?

Мне не удалось договорить, потому что Мика меня поцеловал. Его приоткрытые губы мягко коснулись моих: они оказались сладкими на вкус. Я обвила руками его шею, прижалась к его груди, почувствовала тяжесть его тела, и весь мир, кроме песни в наушниках, перестал существовать.

А потом Мика лег и притянул меня к себе – фактически уложил сверху. Едва разлучившись, наши губы и языки соединились снова, и это было потрясающе. На нас будто полились звезды.

В этот миг я вдруг поняла, что звезды живут не только в небе. Они повсюду: в жарких поцелуях, в объятиях любимого, в его запахе, смехе, в мягких волосах с игривыми завитками, в лесном воздухе и аромате влаги, идущем от озера. Они в каждом счастливом моменте, прожитом под этим небом.

Они в наших сердцах.

– Анна… – мечтательно произнес Мика, когда я без сил упала на его грудь. – Я бы забрал себе все твои поцелуи. Навсегда.

Мы целовались, пока не кончились все песни, пока не опухли губы, а мозг не начал подавать сигналы о кислородном голодании. Как люди вообще могут не целоваться, когда внутри бушуют такие чувства? Когда грудь так сильно распирает от скопившихся в сердце эмоций? Как они вообще живут обычной жизнью после того, как испытали это?

Мои мысли прервал телефонный звонок.

– Отец, – прошептал Мика, сбрасывая.

– Ты не ответишь?

– Украду у этого вечера еще несколько минут наедине с тобой. – Он обнял меня и аккуратно уложил мою голову к себе на плечо.

В его объятиях было тепло и спокойно, а от кожи шел жар и терпкий мужской запах.

– Смотри, первые звезды проклевываются, – прижимаясь к нему, произнесла я.

Снова зазвонил телефон.

Мика скинул, затем нежно коснулся губами моего лба и записал послание для автоответчика:

– Э-хэй, привет, зачем бы ты ни звонил, ты зря делаешь это! Если я не отвечаю, значит, я занят: смотрю с Анной на звезды. – На этом моменте я не выдержала и захихикала. – А если это ты, Профессор, то просто кинь камешек в мое окно! До связи-и-и!

Я обняла его и уткнулась носом в шею:

– Странно лежим.

– Как в гробу.

– Не-е-ет!

– Я бы не хотел, когда умру, лежать в темном душном ящике, – поглаживая мое плечо, тихо сказал Мика. – Я бы хотел быть везде: в воздухе, в воде, в небе. В ветре, который ласкает твои волосы…

– Ты не умрешь раньше меня, – улыбнулась я.

Потянулась к его губам, и (простите, но это было неминуемо) мы снова стали целоваться. Все остальные мои мысли в тот миг вытеснила одна-единственная: Мика Ярвинен целовался так хорошо, что я была согласна отдать ему все свои поцелуи до конца своей жизни. Так и запишите.

Домой мы вернулись в половине одиннадцатого. Мика помог мне подняться, завел в дом и по-приятельски махнул на прощание рукой (нет, мы не стали целоваться при маме). А когда я очутилась в своей комнате, то увидела его за окном. Парень стоял на газоне и указывал пальцем на что-то темнеющее на стекле окна.

Это была записка в виде сердца.

Я быстро перебралась на постель и открыла окно. Подтянулась, чтобы выглянуть.

– Прости, оно черное. Не люблю розовый цвет. – Мика приблизился и поцеловал меня.

– «Ты и я»? «Завтра»? Что это? – Мне не хотелось отпускать его.

– Настоящее свидание.

– А что тогда было сегодня?

– Репетиция, – рассмеялся он.

– Тогда я буду ждать.

– Договорились. – Его горячие губы в последний раз коснулись моих. – Ну, мне пора. Нужно отдать папе ключи.

– До завтра! – Я закрыла окно и стала наблюдать, как Мика удаляется по дорожке.

Он достал телефон и ответил на звонок. Наверное, опять отец.

Парень вышел из калитки, убрал телефон и сел в машину. Убедившись, что он без проблем загнал автомобиль в гараж, я переоделась и рухнула в постель.

«Завтра. Ты и Я».

Я закрыла глаза, чтобы приблизить этот день.

48 Полтора года назад

Оливия не приходит домой ночевать, ее исчезновение взбудораживает весь город. С утра опрашивают всех одноклассников, в том числе и меня. Никто, видимо, не решается сказать про снимок, потому что мне не задают о нем вопросов. Полицейских волнует лишь одно: кто и когда видел девушку в последний раз.

«Вечером, на репетиции в школе», – ответ един.

– Я не знаю, – твержу я, покрываясь пятнами. – Она не взяла вещи и велосипед, просто куда-то ушла. Может, на прогулку в лес?

Меня колотит.

В обед собирают поисковые отряды и отправляют в чащу. После школы многие из старшеклассников присоединяются к поискам.

– В каждой группе должен быть человек с оружием, – наставляют поисковики. – Просто меры предосторожности.

Никому не хочется встретить в лесу медведя.

Я застегиваю куртку до самого горла, натягиваю шапку на глаза и иду вместе со взрослыми. Знаю, что нужно торопиться. С Оливией все в порядке, просто она заблудилась. Сейчас мы ее найдем, и все будет хорошо. Все непременно наладится.

Мне кажется, у меня поднимается температура. Ноги не слушаются, голова кружится, но я продолжаю идти.

– Оливия! – кричим мы по очереди.

Рассредоточиваемся по местности.

Высокие деревья, каша из сухих веток и листьев под ногами, запах прелой листвы в морозном воздухе. Мы пробираемся все дальше, становится темнее. Ветки царапают нам лица, сдирают с нас одежду.

Я поднимаю глаза и вижу небо: оно покрыто облаками, точно грязной пеной. С него на землю падает первый снег. Снежинки кружатся в воздухе, ложатся на лицо, и мне становится страшно – будто я это уже где-то видела и знаю, что будет дальше.

Ноги путаются в паутине из еловых иголок и мха, проваливаются в насыпь из сухих листьев. Лиственный лес сменяется хвойным, света становится еще меньше. Вокруг одни лишь тени от деревьев – они зловеще шепчут и смеются, тянут ко мне свои крючковатые лапы.

Я бегу. Долго. Спотыкаюсь, задыхаюсь, падаю, снова встаю. Отряхиваю ладони и бегу дальше. Вдруг передо мной вырастает мертвый лес. Сухой, черный и жуткий.

– Оливия! – кричит кто-то в двадцати метрах от меня.

С темных ветвей с пугающими криками срываются птицы.

Я оглядываюсь. По лицу наотмашь бьет ветер, скрипят деревья. Мой взгляд падает на большой, черный, косой камень, и сердце замирает. Я бросаюсь туда со всех ног, запинаюсь и падаю. Не нужно открывать глаза, чтобы знать, что там, на стылой траве, в пяти метрах от меня.

Но я делаю это, и увиденное врезается в мою память на всю оставшуюся жизнь. Оливия лежит, свернувшись клубком, среди пожухлых, покрытых снегом, листьев. Ее голова прижата к груди, ноги притянуты к животу.

Я кричу, зову на помощь, но сама не решаюсь подползти ближе. Со всех сторон слышатся голоса и хруст веток, приближаются люди.

Я с ошеломлением смотрю на девушку и понимаю, что она уже не пошевелится. Никогда. Ее поза беспомощна, кожа отливает синевой, а на ресничках, возле носа и рта застыл иней. Но больше всего меня поражает не это – Оливия словно крепко спит, сжимая в руке свой маленький, серебряный крестик. Даже умирая, она верила, что он ее спасет.

Кажется, я вою на весь лес.

А может, не произношу ни слова.

Вы знали, что смерть отключает звук?

Все вокруг становится незначительным, кроме оглушительной, бездонной тишины. И все из-за необратимости. Как только ты осознаешь, что обратного пути с того света нет, твой разум дает глубокую трещину.

Человек умер, и его нельзя вернуть – это самое трудное для понимания. Не будет больше никаких радостных мгновений, разговоров, смеха, бесед по душам. Нельзя будет использовать последний шанс – нет больше шансов, и не получится жить каждым мгновением, как последним. Здесь все последнее, это конечная станция, за ней – ничего.

Оливия не станет больше наблюдать за птицами и прыгать по камням на озере. У нее не будет выпускного и веселых студенческих будней. Она не поцелует мальчика на вечеринке и не влюбится в чудака, который однажды станет ее мужем. Не станет защищать заповедник и заботиться о животных. Оливия не прокатится возле моего дома и, смеясь, не помашет рукой.

Она не склонит голову набок, внимательно слушая меня, и больше не заколет на макушке светлые пряди волос.

И самое страшное – никто ее не заменит. Таких, как она, больше нет. Особенных, ни на кого не похожих. Светлых, чистых, верящих в людей и способных прощать. Она была нужным человеком на этой планете, незаменимым. С ее уходом мир потерял частичку света, он обеднел на огромное количество хороших поступков и добрых дел.

Оливия жила, а я существовала.

Она ушла, и теперь я чувствую вину за то, что осталась жива. 49

Я не нахожу в себе сил пойти вместе со всеми на кладбище, вместо этого пробираюсь к могиле окольными путями, едва начинает смеркаться.

Букеты и венки лежат на свежей земле, и я сажусь прямо среди них и закрываю лицо руками. Помимо меня на кладбище лишь несколько ворон: они противно кричат каждый раз, когда порыв ветра качает ветви вязов.

Я прошу у Оливии прощения за то, что предала. За то, что отняла у нее жизнь. За то, что заигралась и забыла, насколько все серьезно.

Все школьники напуганы, поэтому молчат о фотографии. «Десятиклассница умерла от переохлаждения ночью в лесу», – и никому не интересно, зачем она туда пошла.

Отсо спрашивал, но у меня не хватило духу признаться. Оливия была готова бежать куда угодно, лишь бы не видеть всех нас – глумящихся, диких и жестоких. Она шла туда, где могла слышать голос своей матери. Шла, пока не заблудилась, а потом… просто уснула в объятиях столь любимой ею природы.

Я прошу у нее прощения, поднимаюсь с земли, иду домой и мысленно уговариваю себя: «В этом нет твоей вины. Каждый может потеряться в лесу и замерзнуть. Это просто стечение обстоятельств».

Но все вокруг знают, что это не так.

На первом же уроке в школе мне подставляют подножку, когда я выхожу к доске.

Эмилия противно хихикает, ей вторят подружки, а учитель призывает класс к спокойствию. Я поднимаюсь с колен, отряхиваюсь и делаю вид, что ничего не произошло.

Кай больше не разговаривает со мной, даже не смотрит в мою сторону. В его мире после смерти Оливии не произошло никаких изменений, а того, кто напоминает ему о досадной шалости, приведшей к гибели одноклассницы, – то есть меня, парень предпочитает не замечать.

– Это правда, о чем судачат в школе? – спрашивает Софья, встречая меня на пороге дома.

– О чем ты? – не глядя на нее, уточняю я.

Мне в последнее время все чаще приходится смотреть в пол, чтобы не видеть осуждающих взглядов.

– О том, что ты показала всем какое-то фото Оливии.

– Какое фото?

Мысленно я радуюсь. Значит, оно не успело разлететься по всей школе.

Она читает ответ в моих глазах и отшатывается.

– О боже, это правда… – распахиваются глаза сестры.

– Она же не повесилась, не наглоталась таблеток, при чем здесь я? – Огрызаться – это все, на что у меня теперь хватает сил. – Что ты вылупилась, будто застала меня с окровавленным ножом? Я никого не убивала!

Ухожу в свою комнату и запираюсь.

Мне плевать, если она расскажет маме или прокричит об этом на весь мир. Мне хочется закрыться, хочу, чтобы меня не трогали. Я и сама знаю, что виновата! Почему всем надо об этом напоминать?!

Но от осуждающих взглядов никуда не деться: теперь и школьные подруги шарахаются от меня, словно от чумной. Отворачиваются, делают вид, что не слышат, садятся подальше.

Аппетита у меня нет, но я все же прихожу вместе со всеми на обед и застаю на своем месте в столовой бардак и гору мусора: кожуру от банана, фантики от шоколада, коробочки от сока. По скамейке толстым слоем размазано картофельное пюре. А вернувшись в класс, я нахожу свою сумку в мусорном ведре. Вынимаю, вешаю на плечо и убегаю.

Всю ночь прорыдав в подушку, я решаю быть сильной. Никакой бойкот меня не сломит. В конце-то концов, это вина Кая: именно он распространил снимок Оливии в классном чате. И, кстати, я все еще помню, что это была идея гадкой Эмилии.

Прихожу в школу, уверенная в том, что поставлю на место их всех.

Первые уроки проходят тихо, и мне почти удается поверить в то, что все позади, но, вернувшись с физкультуры, замечаю, что кто-то сорвал мою форму с крючка и истоптал. Мне приходится задержаться в туалете, чтобы отмыть пятна, пыль и следы кроссовок с сарафана. Именно тогда я и вижу надпись в одной из кабинок: «Романова – тварь!», а в следующей еще одну: «Романова – тупая шлюха».

Они написаны помадой, поэтому мне приходит в голову мысль о том, чтобы избавиться от них по-быстрому. Приходится отмотать больше туалетной бумаги и размазать буквы по стене. Совсем оттереть надписи не получается, но жирные красные пятна все же лучше моей фамилии рядом с ругательствами.

Когда я вхожу в класс, ребята тихо хихикают. Они сверлят меня взглядами, когда я иду между рядами, и это точно не предвещает ничего хорошего. Перед тем как сесть, натыкаюсь на взгляд Кая. «Ты все это заслужила», – говорит он. И мне вдруг становится обидно: а разве он подобного не заслужил?!

Я опускаюсь на стул и вдруг понимаю, отчего все так оживились. Хихиканье переходит в заливистый хохот, все ждут, что я вскочу и понесусь в туалет, но этого не происходит. Даже поняв, что села на что-то мокрое, я продолжаю сидеть, напряженно глядя на доску. У меня нет выхода. Нельзя выбегать из класса под всеобщий смех – это позор.

Не знаю, что они налили мне на стул: воду или краску, но доставить им удовольствие поиздеваться над своей мокрой задницей я не могу.

Дождавшись звонка, начинаю медленно собирать свои вещи. Встаю только тогда, когда одноклассники теряют ко мне интерес и покидают класс. Выждав несколько минут, я быстро забрасываю сумку на плечо и бросаюсь к выходу.

Там-то девочки и встречают меня почетным коридором, выстроившись в два ряда. Они скалятся, точно гиены, хохочут и показывают на меня пальцами.

– Зассыха! – смеется Эмилия, морщась, будто может подхватить от меня заразу.

Я прохожу, задевая ее плечом.

И вот тут-то все и начинается.

Она толкает меня, а Кристина сдергивает сумку с моего плеча. Книжки сыплются на пол. Я пытаюсь собрать их, но девочки набрасываются толпой: выбивают учебники из моих рук, толкают. Я пытаюсь подобрать их снова, но они толкают меня опять и опять.

Едва обидчицы отвлекаются на то, чтобы спародировать мое испуганное лицо, неуклюжее падение и посмеяться, как я хватаю сумку, две книжки и бросаюсь в туалет. Это становится фатальной ошибкой – там они могут бить меня безнаказанно. Никто не увидит и не придет.

Я не успеваю захлопнуть за собой дверь, как Эмилия подставляет ботинок. Кристина тянет на себя дверь, и все они вваливаются в уборную. Их человек семь, и дверь закрывается, отрезая меня от внешнего мира.

Я отступаю к стене, но девочки уже сомкнулись вокруг кольцом. Больше неприкосновенность Кая на меня не распространяется, и они могут все делать, что захотят. Решив атаковать первой, я замахиваюсь сумкой и попадаю Эмилии в голову. После этого они словно срываются с цепи. Начинают молотить меня руками и ногами, рвать на мне волосы и толкать по кругу.

После резкого пинка в живот я падаю на колени и сгибаюсь от тупой боли под ребрами.

– Это все, чего ты достойна! Дешевка! – плюет в меня Эмилия.

Ее слюна попадает мне прямо в лицо. Я зажмуриваюсь.

– Мразь! – Ее подружки по очереди подходят и делают то же самое.

Одна из них вытряхивает на пол содержимое моей сумки и пинает ногой пенал: ручки и карандаши разлетаются в стороны.

– Тебе здесь самое место! – кричит кто-то из них.

А я опускаю взгляд в пол и вижу, как густыми каплями стекает из моего носа кровь.

– Пойдем отсюда, пора на урок.

Они смеются, хлопают друг друга по плечу и покидают помещение. Красивые, как куколки, очаровательные, ухоженные, юные школьницы – про таких и не подумаешь, что они станут бить кого-то в сортире. А попробуешь пристыдить – сделают невинные глазки: «Как вы могли подумать о нас такое?»

Вот какие сцены творятся в туалетах и закоулках школьных зданий, пока взрослые с радостью рапортуют о том, что насилия и травли в школе нет. Я видела это не раз, но впервые испытываю на своей шкуре.

Когда замок щелкает, я понимаю, что заслужила это унижение до последней его капли, но все равно бросаюсь к двери, бью ее кулаками и изрыгаю проклятия. Мне хочется перебить их всех, хотя понимаю, что если выйду, то просто убегу, опустив взгляд.

А когда проходит минут десять, и вдруг приходит осознание того, что мне никто не поможет, я начинаю скулить. Кричу, стону, умоляю меня выпустить, стучу ладонями, но никто не слышит. Стены помещений сужаются до размеров коробки, и мне становится трудно дышать.

Уборщица находит меня спустя час всю перемазанную собственной кровью и сидящую на полу в окружении разбросанных канцелярских предметов. Вместо вопросов она начинает кричать, что старшеклассники вконец уже обнаглели, устроив в туалете притон. Угрожая расправой и беседой с директором, женщина потрясает шваброй перед моим лицом, и тогда я решаю бежать.

На мне, как и на Оливии, нет куртки. Я вырываюсь на улицу в одном сарафане и блузке. Первый порыв – бежать в лес и повторить ее судьбу, но на это у меня не хватает смелости. Прячусь в каморке у входа в кабинет технологии на цокольном этаже и сижу там, пока на город не опускаются сумерки.

«Мне не вынести этот груз, я должна всем рассказать», – эта мысль еще такая хрупкая, но я постепенно наполняюсь решимости ее осуществить.

Наконец у меня звонит телефон. Вынимаю его откуда-то из глубин сумки и отвечаю на звонок. Это мама, она потеряла меня. Прошу ее приехать в школу и сбрасываю вызов.

Мать приезжает через полчаса. Вид у нее такой, будто ее оторвали от каких-то очень важных дел, лицо недовольное, руки на руле напряжены. Я сажусь и сразу чувствую запах алкоголя, которым наполнен салон.

– Пристегнись! – командует мама, даже не заметив, что со мной что-то не так.

Она вечно занята то работой, то собой и ничего не замечает.

– Не хочу, – бросаю я, отворачиваясь.

Автомобиль набирает скорость.

– Пристегнись!

– Отстань.

– Зубы еще мне будешь показывать?

– Мама-а-а! – кричу я, видя, что машина несется в овраг.

И закрываю глаза.

Глухой удар. Железо мнется с таким звуком, будто кто-то ударяет молотом по ведру. Треск, хлопок, стекла в разные стороны – и я парю. Вот так банально и просто – всего одно мгновение. И перед глазами не проносится жизнь, все это ложь. Ты просто закрываешь глаза и погружаешься в сон.

А в этом сне улыбка Оливии. Она протягивает мне руку и помогает встать.

Я оборачиваюсь и вижу маму. Ее лицо в крови, она носится вокруг моего тела, распластанного на земле, и отчаянно кричит:

– Помогите моей дочери! Вот она, это Анна! Она здесь! Помогите, здесь моя дочь! Скорее сюда!

Бегут люди с носилками, сверкают мигалки, в воздухе пахнет гарью.

– Нам пора, – говорю я Оливии.

Но она смотрит на меня с улыбкой, а затем качает головой:

– Тебе еще нет.

И медленно отпускает мою руку.

50 Понедельник, 1 июня 07.30

Дз-з-зы-ы-ынь!

Я нащупала телефон, открыла глаза, посмотрела на экран и выключила будильник. Пришлось подождать, пока взгляд сфокусируется.

«ПОНЕДЕЛЬНИК, 1 ИЮНЯ».

Сердце забилось быстрее, но мне не хотелось вставать.

В доме застыла тишина, значит, мать с сестрой уже ушли.

Я лежала, глядя на звезды на потолке, кажущиеся бесцветными в дневном свете, и боялась пошевелиться.

Интересно, сколько еще это будет продолжаться? А что, если до самой смерти? То есть до рождения. Неужели дни будут идти наоборот до того момента, как я появлюсь на свет? В чем тогда смысл? Не хочется проживать все дни своей жизни в обратном порядке без возможности хоть что-то исправить – это же не путешествия в прошлое.

Исправить? Исправить…

Я посмотрела в окно.

С обратной стороны было приклеено черное сердечко. Один его край отклеился, и его трепал ветер.

«Ты и Я. Завтра».

Я лежала, сжав пальцы в кулаки, и смотрела на эти слова. Если сейчас утро, то Мики уже нет. Его тело лежит где-то у озера.

Никаких завтра не будет. Мне нужно только уснуть, чтобы проснуться вчера – в воскресенье. И парень снова будет жив, мы снова будем вместе.

А если эта безумная карусель не остановится, то пройдет май, за ним апрель, и мы снова не будем знакомы. И получится как в плохом кино: мне придется знакомиться с Микой каждый новый день и снова рассказывать ему, что когда-то мы любили друг друга.

Если.

Если будет какое-то завтра или вчера.

Может, ничего уже не будет?

Я умерла в той аварии или лежу в коме. Да, поэтому у меня такие странные видения. Нет никакого Мики, и у Оливии не было брата – это все мое воображение.

И тут я вспомнила наш поцелуй.

Не было ничего реальнее в моей жизни, чем он. Я слышала дыхание Мики, ощущала его прикосновение, наши сердца бились в такт – такое невозможно придумать, это точно происходило со мной.

Я откинула одеяло, поднялась и распахнула окно. Аккуратно сняла с обратной стороны стекла сердечко. На стекле остался белесый след от клея.

Я прижала записку к губам.

«Я бы забрал себе все твои поцелуи. Навсегда».

Такое не забыть.

В открытое окно ворвались грохочущие звуки. К дому Пельцер подтягивалась техника. Хозяйка дома лично вышла встречать бригаду. Я наблюдала за тем, как у газона остановился экскаватор, а сбоку, у гаража, аккуратно примостился погрузчик. Сквозь мерный шум работающих машин было слышно, как старуха обговаривает последние детали с прорабом и утверждает разметку будущего бассейна.

Я поправила подушку, села удобнее и набрала номер Мики. «Э-хэй, привет, зачем бы ты ни звонил, ты зря делаешь это!» – раздался его бодрый голос. Пришлось сбросить: невыносимо это слышать.

Как в тумане, я села на коляску и принялась за ежедневные утренние дела. Почистила зубы, приняла душ, расчесалась и убрала волосы в хвост, затем на автомате заварила кофе. Каждое движение давалось через силу – я словно передвигалась по минному полю. В груди разрасталась тревога, и все время хотелось куда-то бежать, что-то делать, но нельзя было поделать ничего, нужно было просто ждать.

Наконец раздался телефонный звонок. Мама.

– Анна, мне сейчас звонил Отсо.

– Что он хотел?

– Думал, что Мика ночевал у нас, но я ответила, что его сын доставил тебя вчера домой и ушел.

– Так и было, – хрипло ответила я.

На столе дымился кофе, к которому я так и не смогла заставить себя прикоснуться.

– Отсо говорит, что Мика поставил машину в гараж и куда-то ушел. Не знаешь, куда он мог пойти?

Я закрыла глаза. В моей голове смеялся Мика. Его заразительный смех, как машина времени, переносил меня в вечер на озере, когда мы, лежа на теплом пледе, танцевали под слышимую только нами двумя музыку.

– Он хотел пойти на вышку, – выдохнула я. – Встретиться там с Каем Туруненом.

– С кем?

– С моим одноклассником, его зовут Кай Турунен.

– Что за вышка?

– Смотровая вышка. На озере. На окраине.

– Хорошо, передам. – В голосе мамы слышалось беспокойство. – Немного неожиданно, что Мика не вернулся домой ночевать, да? Он уже довольно взрослый парень, и все равно…

– Да, – прошептала я.

Мне не хотелось представлять, что чувствует Отсо, переживая это снова. Опять его ребенок не приходит домой вовремя, и мысли сразу о плохом. Скоро найдут тело Мики, и его сердце, склеенное из осколков, разобьется во второй раз.

Если считать смерть мамы Оливии – это будет уже третий. Неудивительно, что в итоге мужчина нашел для себя лишь один выход.

– Анна, если ты хочешь мне что-то сказать…

– Нет, мама.

– Если Мика…

– Он не залезал через окно и не ночевал в моей комнате, если ты об этом, – тихо произношу я. – Мика назначил встречу Каю, чтобы узнать подробности смерти своей сестры. Пусть ищут его на озере!

Я сбросила вызов и зажмурилась.

Ума не приложу, как это у слез получается? Они пробираются наружу даже сквозь плотно сомкнутые веки.

Успокоившись, я включила компьютер.

За окном экскаватор большим ковшом готовился зачерпнуть внушительный кусок земли с участка Пельцер. Заслышав грохот работающей техники, Дрисс засуетился: поставил передние лапы на подоконник, нахмурился и приготовился залаять в случае, если чужаки посягнут на нашу территорию. «Как бы не уронил горшки с цветами», – промелькнуло в мыслях.

Собравшись с духом, я установила соединение с Алексом по видеосвязи. Парень ответил почти моментально.

– Ты же знаешь, что с утра меня лучше не трогать, я опасен для общества, – простонал друг, потирая ладонями лицо.

– Ты еще не ложился? – пригляделась я к изображению на экране.

Лицо Алекса было ровно до такой же степени мятым, как и его футболка с Тоторо.

– Поспал часа три и вскочил: нужно монтировать ролики. Чуть ли не до рассвета снимал сегодня марафон по сериалам.

– Бедный.

– Как там ваша поездка с Микой? Надеюсь, под развлечениями подразумевалось что-то запретное? – Он подмигнул.

– Мы были на озере.

– Уже интересно. – Алекс устроился удобнее. – Жду подробностей!

– Алекс, мне нужна твоя помощь.

– Ты беременна? – Театрально округлил глаза друг. – Что-то быстро. Нельзя же быть настолько беспечными! Чур, я буду крестным!

– Нет, – устало проговорила я.

Парень взмахнул руками.

– Если у тебя вопросы о сексе, то это не ко мне. Я занимаюсь им не так часто, чтобы считаться экспертом, и то только сам с собой. Увы.

– Нет. – Я закусила губу.

Как можно рассказать о том, что я переживаю, так, чтобы меня не посчитали сумасшедшей?

– Анна, что случилось? – нахмурился Алекс.

– Я не знаю, с чего начать… Последние несколько дней творится черт знает что.

– Еще бы. Сначала ты отправляешь Мику на свидание с другой девушкой, затем грызешь ногти и думаешь, как бы его вернуть, затем вы…

– Алекс!

– Что? – осекся он.

Я не знала, что еще такого сказать, чтобы парень замолчал, осознал серьезность происходящего и выслушал меня, поэтому начала с главного – встала с инвалидного кресла и выпрямилась перед экраном.

– Анна… – уставился он на меня, не моргая. – Анна, ты… ты стоишь… ты что… Анна, это же прекрасно! Это…

У него не хватало слов, чтобы выразить изумление.

– Стою и хожу, – призналась я. – Уже больше полугода. Нет, почти год.

– Но…

– Алекс, ты – первый, кому я в этом сознаюсь.

– Не понимаю. – Кровь отлила от его лица.

– Все сложно. Есть причины, по которым я не могу рассказать об этом остальным. Никто не знает, что все в порядке. Когда я ощутила подвижность впервые, я никому не сказала, а потом… потом у меня были причины.

– Но почему? Какие могут быть причины? Я что-то ничего не понимаю.

– Никто не должен был знать.

– А почему ты не сказала мне? – Алекс придвинулся к экрану.

– Ты бы отвернулся от меня.

– Я?! Что такого может отвернуть меня от тебя?

– Есть кое-что.

Парень вздохнул.

– Ты ковыряешься в носу? Это я и так знаю. Отрываешь крылья бабочкам? О’кей, с этим тоже можно жить. Душишь хорошеньких котят? Отрываешь им усы, вырываешь когти?

– Оливия умерла по моей вине, – громко сказала я.

И между нами повисла тишина.

– Уверен, ты преувеличиваешь, – мотнул головой Алекс.

– Нисколько. И Мика тоже погиб по моей вине.

– Мика что?

И я пустилась в долгие и путаные объяснения, конца и края которым, кажется, не было. Алекс по мере моего рассказа бледнел, краснел, вздыхал, злился, впадал в смятение или падал в бездну шока и отчаяния.

– Его тело еще не нашли, – сказала я в конце и взглянула на часы. – Но скоро найдут. Теперь я знаю, что случилось на вышке и кто в этом виноват.

– Ты полагаешь, что получится все исправить? – тихо спросил друг.

– Если я сегодня усну и проснусь вчера, то есть в воскресенье, я расскажу все Мике, и ему не придется просить Кая о встрече. Понимаешь, он все время думал о ее смерти! Чувствовал, что есть какая-то причина, по которой она пошла в лес, и это не давало ему покоя. Мика все равно докопался бы до правды, ложь не утаишь. Просто он не думал, что эта правда может быть связана со мной. Я ужасно с ним поступила, Алекс. И с ним, и с Оливией. Я отвратительна. Наверное, ты тоже больше мне никогда не позвонишь и не захочешь видеть?

Алекс задумался, но ничего не ответил.

– Почему ты ему не рассказала? – спросил он тихо.

– Не нашла в себе сил. Боялась его потерять. – Я тряхнула головой. – Думала, что если буду молчать, если не стану его обманывать, то все забудется! Думала, что моя вина – лишь небольшая цена за наше счастье! Но конец лжи – это еще не правда. Нужно было открыться Мике и ответить за все. Он должен был знать, с кем имеет дело, а я должна была понести наказание, осознать, что наделала, и жить с этим дальше.

– Ты поступила жестоко, но тебе было всего шестнадцать.

– Самое время в полной мере нести ответственность за каждый свой поступок.

– Знаешь, чего я так и не понял? – задумчиво произнес друг.

Я облизнула пересохшие губы.

– Чего?

Он уставился куда-то в пол.

– Я все пытаюсь примерить твою ситуацию на себя, и никак не получается. Что такого должно произойти со мной, чтобы я добровольно отказался от возможности быть здоровым? Что должно случиться, чтобы я променял свободу, солнце, ветер, воздух, возможность быть независимым, полноценным, мобильным на такое существование? – Парень покачал головой. – Я многое бы отдал за то, чтобы мои ноги ходили. За то, чтобы самому добраться до магазина или аптеки, чтобы сесть за руль машины без специального ручного управления, чтобы давить на педали, ехать куда вздумается, делать что захочется, гулять везде, путешествовать, бегать марафоны, общаться с другими людьми. Я хотел бы носить на руках любимую девушку, а не морскую свинку, и хотел бы быть для нее самым сильным, а не вот этой развалюхой, которая никому не нужна!

– Не говори так. – На глаза навернулись слезы. – Алекс, ты чудесный, ты обязательно встретишь свою любовь, нужно просто верить, нужно…

– Чушь! – отрезал он. – Ты видела этот мир? Ты была там, снаружи? Конечно, была! Ты сама знаешь, что такое жестокость – о чем я вообще говорю? Где там мое место в этом мире?

– Алекс!

– Я бы принял на себя вину, – надломленно сказал парень. – Принял бы на себя все, что угодно, чтобы не проживать жизнь вот так, – указал на свои ноги. – Но я ее хотя бы проживаю, а ты… ты просто существуешь, Анна.

– Что мне делать? – Мои плечи опустились. – Я сотни раз представляла, как встану с кресла, выйду из дома и посмотрю в глаза этому миру. И каждый раз у меня от страха начинала кружиться голова.

– Найди в себе смелость и прими эту вину на себя. Мы все бываем в чем-то виноваты. Вина – это тяжесть, но признать ее – уже часть искупления.

– Ты прав. Если бы я призналась раньше, Мика бы не искал виноватых. – Я опустила взгляд.

– Ненавижу эти «бы», – проронил Алекс разочарованно. – Если все, что ты сказала о времени, – правда, то, может, вселенная дает тебе еще один шанс?

– Для чего?

– Мы – это сумма наших поступков. Поступи правильно. Ты ведь уже знаешь, какой выбор сделаешь, Анна?

– Да, – едва слышно отозвалась я. – Знаю. Спасибо.

И приложила к экрану свою ладонь. Помедлив, Алекс сделал то же самое.

После обеда всех нас настигло известие о гибели Мики. Я ждала этого момента, но, услышав о том, что тело найдено, все равно испытала шок. Все вокруг задавали вопросы: постаревший разом еще на десять лет Отсо, мама, прибывшие полицейские. Я плакала, показывала им его записку, говорила, что он должен был встретиться с Каем, но не рассказывала – зачем.

Телефон разрывался, мама бегала по комнате, не зная, как меня утешить, капала мне в стакан оставшиеся успокоительные капли и умоляла выпить, а я сидела на краю кровати, не в силах даже пошевелиться.

Когда стемнело, в комнату тихо вошла Софья.

– Мне жаль, – сказала она. – Правда, жаль.

– Полежи со мной, – попросила я. – Пожалуйста.

Сестра растерялась, замешкалась, но все же подошла. Сначала неуверенно села на край кровати, затем легла рядом и обняла меня сзади за плечи. Мы лежали, молча, несколько минут, а потом я прошептала:

– Я снова могу ходить.

– Знаю, – едва слышно ответила она.

Мое сердце сильно забилось.

– Знаешь? И как давно?

– Два месяца.

– Откуда?

– Трудно не заметить этого, когда живешь с человеком под одной крышей.

– Как ты узнала? – хрипло спросила я.

– Сначала увидела, как ты приподнялась с кресла, поправила цветы на подоконнике и затем села обратно. А потом специально стала ставить твою кружку на верхнюю полку в кухне и наблюдала из коридора, как ты встаешь, чтобы взять ее, а потом садишься обратно.

Мой мир задрожал.

– А мама знает?

– Нет.

– Почему ты не сказала ей?

– Это твоя тайна. Свои тайны ты должна рассказывать ей сама. К тому же, – Софья помедлила, – если ты не встаешь, значит, у тебя есть на то весомая причина.

– Я боюсь, – призналась я. – И мне стыдно.

– Знаю.

– Мне нужно время, Сонь.

– А какое оно теперь имеет значение? – горько усмехнулась сестра.

Она обняла меня крепче.

– Ты даже не представляешь, – прошептала я.

И закрыла глаза.

51 Воскресенье, 31 мая 23.20

Я проснулась, рывком села на кровати и принялась тереть руками лицо.

Что происходит? Что за чертовщина?

За окном было так сумеречно, как бывает на заходе или восходе солнца. Не темно и не светло, какое-то странное промежуточное состояние. Похоже, я так торопилась проснуться в воскресенье, что вырвалась из сна на рассвете. Или это белые ночи? Что это вообще?

Я огляделась. Сестры рядом не было, звезды на потолке уже наливались в полутьме серебристым сиянием. А на стекле окна с обратной стороны темнело пятно – записка, содержание которой я уже знала наизусть.

Но…

Если сейчас утро воскресенья, то никакой записки на окне еще не должно быть. Впереди целый день, а потом вечер у озера наедине с Микой. Откуда она тут?

Дрожащими руками я взяла телефон.

«ВОСКРЕСЕНЬЕ, 31 МАЯ. 23:21».

Что?

Мне понадобилось время, чтобы осознать происходящее.

Мика поцеловал меня, махнул на прощание, пошел по дорожке, у него зазвонил телефон, он поставил машину в гараж, а затем я легла на подушку, мечтая скорее уснуть.

Выходит, я проснулась как раз в то время, когда уснула после нашего расставания. Прошла минута? Две? Десять? Сколько?

А это значит, Мика сейчас…

О нет!

Я судорожно набрала его номер.

– Э-хэй, привет, зачем бы ты ни звонил, ты зря делаешь это!.. – звенел его радостный голос.

– Нет, Мика, нет! – Я дождалась, пока включится автоответчик, и прокричала: – Мика, пожалуйста, если ты слушаешь это, не ходи на озеро! Умоляю тебя, не ходи! Ты не должен встречаться с Каем, случится непоправимое! Прошу тебя, не делай этого, только я во всем виновата. Оливия умерла из-за меня! – Подумала и добавила: – Пожалуйста, позвони, и я все тебе объясню.

Записав сообщение, стала торопливо одеваться.

Нельзя было терять ни минуты.

Сев в коляску, я выехала в коридор. Дрисс сорвался с места и побежал ко мне.

– Тише, малыш, тише… – Погладила его. – Не шуми.

Но он продолжал кружить вокруг меня, громко клацая когтями по полу. Пришлось сказать строго:

– Сидеть.

От неожиданности пес присел и поджал хвост.

– Вот так и сиди, – велела я.

Дверь в мамину комнату была приоткрыта. Она готовилась ко сну: наносила на лицо крем, сидя у туалетного столика. Я осторожно проехала мимо и ужасно обрадовалась, увидев в гостиной свет телевизора.

Софья лежала в темноте, поглощая чипсы и глядя на экран.

– Сонь.

– Ох ты ж! – подскочила она.

Я приложила палец к губам.

– Тише. Мне очень нужна твоя помощь.

Сестра вытаращилась на меня с сомнением.

– А ты, случаем, не попутала? – фыркнула она. – То не разговариваешь со мной, то помощи просишь.

– Тс-с, – попросила я, оглядываясь. – Выслушай меня, пожалуйста.

– Валяй. – Софья отложила чипсы и устроилась удобнее.

– Возможно, то, что я скажу, покажется тебе бредом, но у меня очень мало времени, и только ты способна мне сейчас помочь.

– Говори.

– Последние дни я проживаю наоборот. Уснула сегодня, в воскресенье, проснулась в четверг. Потом были среда, вторник, а затем понедельник.

– Ты пила? Скажи честно, – поморщилась сестра.

– Сонь, пожалуйста. – Я взяла ее за руку и заглянула в глаза. – Я очень тебя прошу, выслушай меня внимательно.

– Ну.

– Я видела будущее и знаю, что будет дальше. Сейчас Мика направляется на встречу с Каем на озере. Он позвал его, чтобы узнать, почему умерла Оливия. Кай скажет ему, кто виноват, он не поверит, у них завяжется драка, и Мика упадет с вышки и умрет. – Я сжала ее ладонь. – Я знаю это потому, что видела своими глазами! Это все происходило со мной!

– Допустим, – усмехнулась сестра. – Это прикол какой-то?

– Завтра найдут его тело, в среду похоронят, а в четверг Отсо вышибет себе мозги из охотничьего ружья.

– О, и это ты тоже видела?

– Разумеется, – кивнула я. – А еще я видела твоего парня Ромыча, он придет к нам во вторник, чтобы познакомиться с мамой. У него длинные волосы, тощие ноги, но все равно он очень классный, и тебе с ним повезло. Я знаю это, потому что мы разговаривали, и он возил нас троих на вышку. Там мы узнали, что Мика был не один, мы заподозрили Кая и поехали к нему поговорить. Кай во всем мне сознался.

– Что за чушь? – Софья выдернула руку. – Откуда ты знаешь про моего парня?

– Он подарил тебе сегодня комикс про Черную Мамбу?

– Откуда ты…

– Я знаю это потому, что ты сама мне сказала. Точнее, скажешь, во вторник.

– Анна…

– Твой Ромыч ездит на папиной тачке, она крохотная, и он еле втискивается в нее, а над приборной панелью у него болтается скелетик – забавный такой сувенир. А еще я знаю, что ты сердишься на меня, но все равно любишь. Мы разговаривали с тобой – несколько раз за эти четыре дня. Ты знаешь, что я снова могу ходить, но никому не рассказываешь, потому что «моя тайна – это только моя», и потому что ты лучшая сестра на свете. Ты сказала мне это, когда мы лежали на моей кровати, и еще ты обняла меня.

– Я? Тебя?! – брезгливо отшатнулась она.

– Я причинила много боли всем вокруг, но я хочу все исправить, и только ты можешь мне помочь. – Я вцепилась в ее колени.

– Осторожнее, у тебя кукуха поехала, – отодвинулась Софья.

– Времени осталось очень мало, примерно через полчаса Мика умрет. Я должна приехать туда и рассказать ему все сама. Сказать, что из-за моего ужасного поступка его сестра замерзла в лесу, тогда он не подерется с Каем и не упадет с вышки. Если мы скажем маме, она никуда нас не отпустит. Мне нужно, чтобы ты стащила у нее ключи от машины и отправилась со мной туда. Немедленно!

– Подожди. Но если ты расскажешь Мике, он от тебя отвернется, – напомнила Софья.

– Зато я его спасу, – прошептала я.

– Это все очень похоже на бред, – отвернулась сестра. – Не знаю, с какой целью ты меня пытаешься развести, но на такую чушь я не куплюсь.

Внутри меня все оборвалось.

Я посмотрела на настенные часы. Время, как всегда, было неумолимо.

– А, к черту! – выпалила и покатила к выходу. – Уйди, Дрисс. Место! – крикнула шепотом, глядя на него.

Пес непонимающе попятился.

Я открыла дверь, выехала на веранду и… растерянно замерла у ступеней.

Вот и все.

Такой трудный шаг, что земля качнулась под ногами, ожидая моего решения.

Наверное, труднее только, стоя на краю обрыва и раскинув руки, словно крылья, сделать шаг в бездну – навстречу ветру, треплющему волосы и одежду. Сейчас или никогда.

Дальше, как в мучительной замедленной съемке: я сделала рывок, оттолкнулась от кресла и встала – на глазах у всего мира, у каждого, кто мог увидеть меня в тот момент.

Пошатнулась от осознания произошедшего и сделала первый шаг. Затем второй, третий. Спустилась по ступеням и, тяжело дыша, понеслась по улице.

Бегущая девочка – ничего необычного, но только не в этот раз. Я мчалась вперед не разбирая дороги, и до меня никому не было дела, и только слезы горячими дорожками катились по моему лицу. Мне нужно было успеть, нужно было спасти его – иначе зачем это все? Зачем этому миру я, если в нем не будет Мики?

Я не боялась смерти – это всего лишь ставка, которую мы делаем, играя в жизнь.

Я не боялась больше ничего, кроме того, что время, однажды открывшее мне свою магическую власть, вдруг закончится.

Беда в том, что часто миг, которого мы так ждем или боимся, приходит в самый неподходящий момент, и труднее всего не сделать правильный выбор, а сделать его в подходящее время.

Я не хотела упустить свое.

Я не могла этого допустить.

Мои легкие горели, мышцы тянуло, а по спине уже струился пот, но Сампо, казавшийся еще недавно таким маленьким, в эту ночь стал бесконечным. Дорога все вилась и вилась, петляя меж деревьев и домов, а в небе белым диском на фоне медной патины облаков качалась луна.

– Анна! – раздалось сзади.

Автомобиль посигналил и, визгнув шинами, остановился у края проезжей части.

Я согнулась пополам, мои волосы прилипли к лицу, руки и ноги дрожали.

– Садись! – прокричала сестра.

Я с трудом доковыляла до пассажирской двери и забралась в салон.

– Что сказала мама? – спросила, задыхаясь.

– Думаю, она стоит сейчас на пороге и с ужасом думает о том, куда подевались ее дети и кто угнал машину из гаража, – на одном дыхании выпалила Софья.

Я посмотрела на часы.

– Гони! Мы все еще можем успеть! Гони!

Моя сестра не была хорошим водителем, она только готовилась к тому, чтобы получить права, но, клянусь, она была лучшей сестрой в целом мире, потому что гнала так, будто за нами мчались все демоны преисподней.

52

– Боже… – прошептала я, когда автомобиль свернул к озеру.

Там, вдалеке, на вышке темнели две мужские фигуры.

– Держись! – завопила сестра, выруливая на гравийку.

Я вцепилась в поручень и зажмурилась.

Наверное, у жертв аварий это происходит на автомате. Сердце замирает, и мир на какое-то мгновение застывает в ожидании. На секунду машина будто зависла в воздухе, а затем шарахнулась со всей дури о неровную лесную дорогу. Когда я открыла глаза, мы двигались вперед в клубах пыли, повсюду высились сосны и ели, а луна в небе подпрыгивала на каждой кочке.

– Надо было брать уроки экстремального вождения! – воскликнула Софья.

– Напомни сказать Ромычу, чтобы не давал тебе свою машину, – сказала я, втягивая голову в плечи.

Автомобиль несся меж деревьев не разбирая дороги. Казалось, что он летит вперед, подчиняясь ветру, а сестра лишь держится руками за руль, но вдруг она крутанула его, и машина, вильнув меж соснами, вдруг выскочила к берегу.

Одна, две, три – я отсчитывала секунды, пока мы приближались к вышке. Удивительно, что мы не снесли ее и не улетели в озеро. Софья ударила по тормозам как раз в тот момент, когда это вот-вот должно было случиться.

– Мика! – закричала я, выпрыгивая из машины. – Мика-а-а!

С земли не было видно фигур на вышке, но у меня все еще был шанс его спасти.

– Мика! – прокричала я и бросилась к калитке.

Открыла ее и стала забираться по ржавым ступеням.

«Тик-так, тик-так», – разум отсчитывал секунды.

Вот кто забирался в моем сне на вышку – это была я! Мои руки напряженно дрожали, подошвы домашних тапочек опасно скользили по металлу. «Еще чуть-чуть, еще немного, только держаться, только терпеть. Не смотреть вниз».

Внизу посигналила машина. Софья пыталась привлечь внимание парней. Молодец!

– Мика! – крикнула я, срывая голос.

Он должен знать правду. Любую. Всю. Должен знать ответы на свои вопросы и даже больше. Жить без него – это катастрофа, но жить, зная, что его нет на свете, – настоящая беда.

Пусть он меня ненавидит. Пусть никогда больше не посмотрит в мою сторону, но я хочу, чтобы он жил, чтобы улыбался, был счастлив – с кем-то другим, не со мной. Зная, что ему хорошо, я тоже буду счастливой.

Жизнь в мире, где нет Мики, – это жизнь наполовину. С половиной души, половиной сердца, половиной тела. Жизнь получеловека.

Поверьте, в мире гораздо больше душевных инвалидов, чем людей с ограниченными возможностями. Признавать ошибки, делать выводы, прощать, пытаться искупить вину – вот что делает нас людьми. Научиться этому – великий дар. Именно признание вины и есть преодоление, именно это и есть свобода.

Я поднималась все выше и выше, думая только о том, что Оливия бы простила меня.

Я не заслуживала этого, но в мире, полном зла, ненависти, отчаяния и сомнений, только она умела верить, мечтать и надеяться. Только она обладала чудесным даром прощения. Потому что злиться всегда легче, прощать – труднее в миллион раз.

Тот, кто попросил прощения, – остается собой. А тот, кто простил… У того большое сердце.

– Мика! – Я забралась на последнюю ступеньку, и парень буквально за шиворот втянул меня наверх.

Он обнял меня и крепко прижал к себе.

– Анна, что ты здесь делаешь? – Парень смотрел на меня во все глаза, затем снова прижимал к груди. – Что ты… Как же так… Ты… Как так?!

Я таяла в его запахе, мне хотелось остаться в нем навечно, но я должна была отпустить его навсегда. Оторвавшись, посмотрела на Кая. Он стоял, прислонившись к низким перилам. С его недокуренной сигареты падал пепел.

– Мне нужно так много тебе рассказать, – выпалила я, поворачиваясь к Мике. Положила ладони на его лицо и заставила посмотреть в глаза. – Я знаю, зачем ты сюда пришел. Знаю, что хочешь услышать, но я скажу тебе правду. Только правду. Присядь.

Мы сели на деревянный настил, и я рассказала ему все.

Как отчаянно нуждалась во внимании и искала его совсем не там, где было нужно. Как завидовала Оливии и как предала ее доверие. Как воспользовалась тем, что хорошо знала ее, и как сыграла на ее наивности и доверчивости. Я рассказала о том, как заковала себя в инвалидное кресло, боясь людского осуждения, и наивно полагала, что это станет для меня хорошим наказанием.

Я рыдала, рассказывая о находке в лесу, но Мика больше не стирал слез с моего лица. Он сидел неподвижно. Я просила прощения, но чувствовала, что навсегда теряю его.

Сначала на лице парня отражалась целая буря, а потом свет Мики погас. Он разочаровался во мне. Бледный как мел отодвинулся и отвел взгляд. Ему требовалось время, чтобы осознать.

Время, время, время. Такая могущественная материя. Правильно говорят, она не принадлежит нам, лишь мы ей. И только времени подвластно врачевать раны и менять ход тысяч историй.

– Я не хочу, чтобы ты понял, такое нельзя понять. Но ты должен знать, что я осознаю в полной мере свою вину и раскаиваюсь. Мне не искупить ее до конца моих дней.

Мика ничего не сказал. Наверное, просто не мог.

Посмотрел на сидящего на полу Кая, курившего сигарету за сигаретой, затем снова на меня, пошатнулся и направился к лестнице.

– А еще я хочу, чтобы ты знал: я люблю тебя, Мика! Ты меня исцелил, сделал совсем другой! Мне так стыдно и так жаль…

– Мне плевать, что тебе жаль! – с отвращением бросил он.

И, спускаясь, в последний раз посмотрел на меня. Его глаза были неподвижны, уголки рта опустились вниз, а на лице читалась раздирающая его изнутри боль.

Мика уходил, а я чувствовала облегчение.

Его слова жгли мою кожу, но грудь до краев наполнялась любовью к нему. Я боялась только одного: что сломала его навсегда. Что он никогда не оправится и не сможет оставить эту боль в прошлом. Что никогда больше не будет улыбаться, как раньше – так, как только он мог.

Но нельзя было поступить иначе. Творить мир заново на осколках прошлой жизни всегда честнее, чем жить в мыльном пузыре лжи.

Любой выбор – это выбор «за» и «против».

Я открылась ему и потеряла его навсегда.

Таков мой выбор.

Эпилог

«Если бы я узнал, что завтра конец света, все равно посадил бы яблоню»[9].

Мартин Лютер

Мика Ярвинен пошел на выпускной в красивом темно-синем костюме. Я видела это из своего окна. Он больше не смотрел в мою сторону, но я не могла не смотреть на него.

Мика выглядел потрясающе, и я уверена, что каждая девушка хотела танцевать с ним в тот вечер. Надеюсь, кому-то из них повезло это сделать. Может, какой-то счастливице достался и его поцелуй. Уверена, она была на седьмом небе от счастья, потому что поцелуи Мики Ярвинена были самыми лучшими на свете.

А потом он сдал экзамены и уехал из Сампо – наверное, чтобы не вспоминать меня. Правильное решение. Этот город усиливал любые эмоции: счастье становилось ослепительно-ярким, а горе оглушительно глубоким, любые способности превращались в таланты, а дар – в проклятие.

Когда мы ходили на могилу к Оливии, Отсо рассказал мне, что Мика поступил в художественный вуз Северной столицы, и ему дали место в общежитии. Несмотря на то что его сын отказывался со мной разговаривать после признания на вышке, сам Отсо поступил иначе: он внимательно меня выслушал, а затем обнял.

«Если нельзя ничего исправить, то ни к чему и обвинять кого-то», – сказал он.

Думаю, ему нелегко было принять новые подробности случившегося, но Отсо смог справиться и жил дальше – ради сына. Теперь я знала, в кого Оливия была такой особенной. Магия его душевного тепла теперь питала и меня.

После отъезда Мики Отсо стал бывать у нас чаще. Именно он убедил маму не уезжать из Сампо, дать Софье доучиться и самой сделать дальнейший выбор. И именно Отсо посоветовал мне писать Мике письма – по одному каждую неделю. В них я рассказывала о своей жизни и снова просила у него прощения. Разумеется, ответов не приходило.

Мама стала внимательнее к нам с сестрой. Не из-за чувства вины, а потому что и мы стали внимательнее к ней. Растить одной двух дочерей, много работать, переезжать с места на место и жертвовать собой ради семьи – это очень сложно. Возможно, если бы каждая из нас хоть иногда ставила себя на место другой, то мы раньше нашли бы взаимопонимание.

И что важнее – мама больше не пила. Но мы все чаще стали видеть ее пьяной – от любви. Не зря говорят, что эта штука лечит любые душевные хвори.

Теперь и мы с сестрой стали ближе, много разговаривали вечерами и делились переживаниями. Я поняла, как трудно ей было всякий раз, когда ей ставили меня в пример и требовали соответствовать мне во всем. Желание делать все наоборот в знак протеста стало для нее чем-то естественным. Нам обеим было чрезвычайно трудно в этом соревновании за внимание вечно уставшей и безразличной к жизни матери, но в этой гонке мы забывали о том, что и ей тоже хотелось человеческого тепла.

А еще я подружилась со старушкой Пельцер, она оказалась очень милой дамой. Однажды я занесла ей почту, по ошибке брошенную почтальоном в наш ящик, и так узнала, что ее тоже зовут Анной. Выяснилось, что у нее есть муж: он уже много лет был парализован, и все эти годы она одна ухаживала за ним. Именно он всю жизнь мечтал иметь бассейн перед домом, и Анна Пельцер осуществила эту мечту для него.

Я написала об этом Мике, но он, конечно же, мне не ответил.

Я не винила его, он имел полное право меня игнорировать. Мы с Дриссом часто вспоминали наши прогулки и вместе тосковали по Мике. Пес приносил мне поводок, и мы шли через весь город – до той остановки, где однажды прятались вместе от дождя. Когда мы оказывались там, Дрисс поднимал голову и печально заглядывал мне в глаза. Он тоже скучал.

Каждый день, засыпая, я видела на потолке звезды, и они напоминали мне о том, что потеряно. А на настоящие звезды я больше смотреть не могла – видела в них Мику, и это было так невыносимо больно, что хотелось убежать и спрятаться. Трудно было даже представить, что однажды я снова смогу смотреть на них без слез.

Да, я осталась в Сампо.

Во-первых, готовилась к грядущим экзаменам. Мы должны были сдавать их вместе с сестрой. Во-вторых, кто-то же должен был отдать долг этому городу, так?

Если я уеду, кто будет следить за животными в заповеднике и защищать их от вредоносного воздействия человека? Кто станет наблюдать за миграцией птиц и записывать данные? Кто будет контролировать чистоту озер и лесов? Я занималась этим всю осень, зиму и весну на специальных курсах для старшеклассников. Это было очень увлекательно, клянусь!

Я не могла покинуть место, в котором однажды была бесконечно и ослепительно счастлива. Место, где так тесно сплелись свет и тьма, что время обернулось вспять. Место, где мне по-прежнему ночами снились сны, в которых мы с Микой целовались в водовороте света на берегу озера.

– Угадай, чем я был занят всю неделю, – произнес Алекс.

Я помогла ему сесть в машину и убрала его коляску в багажник. Еще Алекс взял с собой костыли, и их мне пришлось уложить на заднее сиденье.

– Если тебя не было слышно целую неделю, значит, ты просмотрел все сезоны какого-нибудь сериала.

– Бинго! – воскликнул он, пристегиваясь.

– И какого?

Похоже, меня ждал долгий эмоциональный рассказ об очередном шедевре.

– Я посмотрел сериал «Тьма», он о перемещении во времени.

– Прекрати!

– Ты что, даже не хочешь узнать, о чем он? – издевался друг.

– Избавь меня от этого, – рассмеялась я, заводя двигатель.

– Целый день в пути! Мы что, молчать будем?

– Слушать музыку. – Включила радио. – И никаких перемещений во времени!

– Нет!

– Да!

– Тогда сними меня для моего блога, – попросил Алекс, протягивая телефон. – Должна же быть от тебя хоть какая-то польза!

– Я за рулем! – воскликнула я, выезжая на дорогу.

– Тогда сделаем совместное фото! Улыбочку!

– Лучше поставь свой телефон на зарядку, он скоро вырубится.

– Откуда ты знаешь? Ох, точно. А где зарядное?

– Я видела это во сне, ты ныл всю дорогу. Зарядное в твоем правом кармане.

– Но как ты?..

– У тебя шнур из кармана торчит.

Не знаю, как я повелась на его уговоры, но Алекс уболтал меня на поездку в Северную столицу на машине. Ему не терпелось попасть на книжную ярмарку и получить автограф той самой писательницы, что написала историю о пересаженном сердце.

– Если будут делать экранизацию, я хочу главную роль, – шутил он.

Но я видела, что Алекс волнуется.

Решение открыть себя миру – смелый шаг. И дело не в какой-то там писательнице, которая могла оставить подпись в его экземпляре книги, а в том, чтобы предстать перед своими подписчиками настоящим, со всеми своими особенностями и рассказать свою историю. Это был его первый выход в свет, и я была уверена, что поклонников (и особенно поклонниц) у него только прибавится.

Какая разница, что там с твоим телом, если твой дух поражает своей силой?

Мы добрались до места измученные и уставшие. Я приняла душ в гостинице и сразу уснула, а Алекс еще долго мучил подписчиков прямыми эфирами с видами ночного города.

Утром я долго подтрунивала над его сборами: только Алекс мог ныть, что пришлось вставать в десять утра, и пытаться спасти свою красоту с помощью тканевой маски и массажного роллера.

На книжную ярмарку он явился в толстовке с эмблемой «Друзей», модных шароварах и ярко-красных кроссовках. На костылях Алекс передвигался с трудом, но ни за что не согласился бы взять коляску – ему хотелось выглядеть сильным и стойким. Наверное, он мечтал заполучить совместное фото с автором любимой книги, а может, и планировал ее очаровать.

– Оставляю тебя, – сказала я, когда он уселся в кресло в первом ряду. – Надеюсь, ты подготовил для нее интересные вопросы.

– Об этом я не подумал.

– А стоило бы, – подмигнула я.

Алекс уставился на афишу мероприятия, а я отправилась гулять среди стеллажей и книжных лотков.

Вокруг было шумно и весело: стенды издательств пестрили новинками, посетители с интересом кружили вокруг витрин, покупали книги, просто глазели или фотографировали. Я тоже с интересом рассматривала полки, пока не набрела на стенд с комиксами.

И тут мое сердце замерло.

«Новинка» – гласила надпись на обложке.

– Можно? – Я протянула купюру и забрала журнал.

Мои руки дрожали, мне не терпелось выбраться из зала и открыть покупку. Я сразу узнала зеленоглазую Сивиллу и отважного Исая. А еще у них появился новый друг – большой черный пес Алем. Значит, Мика все-таки закончил графический роман и сумел сделать так, чтобы его работу напечатали. Это просто невероятно!

Я вышла из здания, села на скамейку у фонтана и открыла комикс. Глаза радовались ярким, живым и таким знакомым картинкам. Неужели теперь каждый мог узнать их историю? Я прижала выпуск к груди, отдышалась и продолжила читать.

«Исай – значит спаситель», – говорила героиня на последней странице.

«Поэтому так все сложилось», – отвечал он.

«А Сивилла – предвидящая», – напомнила она.

«Тогда ясно, почему мне все время кажется, будто ты читаешь мои мысли».

Я закрыла журнал и стерла с щеки слезу.

Опустила взгляд и снова скользнула по обложке. «Мика Ярвинен» – с гордостью красовалось там.

И в этот миг рядом со мной на скамейку кто-то присел. Мне не нужно было смотреть, я сразу поняла, кто это. Только рядом с ним у меня так быстро билось сердце.

Я осторожно повернулась и взглянула на парня. Мика смотрел перед собой и молчал. Он стал еще мужественнее и красивее, но остался невыносимо родным. Я все смотрела и не могла произнести ни звука. Бесконечно долго. А потом тоже перевела взгляд на горизонт.

Истории любви всегда состоят из миллионов счастливых мгновений: первый разговор, прогулка под дождем, совместный просмотр фильма, рисование в альбоме, долгие разговоры, нежные прикосновения, фразы на автоответчике, поедание мороженого в кафе, лес с высоты птичьего полета, песни в наушниках, лежачая дискотека, поцелуи на берегу озера и небо, полное звезд.

Но лишь один из них становится осеняющей вспышкой, когда понимаешь, что влюбился. Для меня таким моментом стала улыбка Мики.

Впервые увидев ее, я поняла, что хочу видеть ее всегда: когда засыпаю, когда просыпаюсь, когда мне плохо и тем более когда мне хорошо. Я хотела смотреться в нее, точно в зеркало, дышать ею, как воздухом. Хотела быть частью этой улыбки и быть ее причиной.

Мы сидели молча и долго смотрели вдаль.

Нам было что сказать друг другу, но мы не торопились.

Я очень боялась, что Мика встанет и уйдет, но вместо этого он положил свою руку на мою, тихо вздохнул и… улыбнулся.

Эта его улыбка…

Черт подери, увидев ее, я поняла, что наша история любви еще не окончена.

Впереди – чистый лист, и только в наших силах нарисовать продолжение.

Конец

Благодарности

В работе над романом определенно есть магия, и я счастлива, что могу быть участником этого процесса. Но издание книги – это еще и колоссальный труд, в котором тоже не обходится без волшебства.

Хочу поблагодарить всех, кто работал над «Небом» в Like Book. Спасибо моему редактору Марине Мамонтовой за терпение и заботу, шефу Алине Зальновой за шанс быть частью одного из лучших издательств страны (на самом деле лучшего) и за веру в отечественных авторов, а также всем остальным замечательным сотрудникам импринта за профессионализм в решении любых вопросов и неизменную поддержку всех моих начинаний. Вы – настоящая команда мечты!

Сопиков Игорь Вячеславович, мой наставник, агент, друг и ангел-хранитель. Вы верили в меня с самого первого дня. Верили даже тогда, когда я сама уже не верила. Спасибо за то, что однажды разглядели искру в потерянной девочке из глубинки, и теперь только благодаря вам она сияет ярче звезд.

Спасибо за то, что терпите мой ужасный характер (напоминаю: вы все еще не обязаны), и за то, что всегда находите для меня правильные слова утешения или вдохновения. Я с самого начала догадывалась, что это мой папа с небес послал мне встречу с вами, теперь же – абсолютно уверена в этом.

Моя главная помощница, гуру дизайна и подруга Ольга Христенко. Спасибо, что так виртуозно руководишь соцсетями, помогаешь оживлять моих героев потрясающими визуализациями и артами, а также поддерживаешь меня в любой ситуации и каждую минуту. Поверь, ты делаешь и значишь гораздо больше, чем тебе кажется самой. Я не представляю этот путь без тебя.

Мой учитель русского языка и литературы Зорина Татьяна Алексеевна (средняя школа № 1, г. Воткинск). Спасибо за то, что однажды вы пробудили меня ото сна, научили любить слово, относиться к нему с уважением и при необходимости использовать как оружие или лекарство. Вы заставили меня смотреть глубже и видеть то, что скрыто между строк, вы вложили свою необъятную душу в мое обучение и стали тем человеком, которого я не устану благодарить до конца своих дней.

Все мои коллеги из писательского девичника, в частности Юлия Набокова и Ася Лавринович. С вами я чувствую себя частью большой семьи и большой силы, которая однажды изменит все. Я безмерно горжусь тем, что в нашей стране огромное количество талантливых авторов, которые создают по-настоящему крутые истории в разных жанрах!

И, конечно, не могу не сказать о тех, кто делает нас теми, кто мы есть, – это наши читатели. Без вас никто не узнал бы о Лене Сокол. Спасибо за то, что любите моих героев, ждете выхода новых книг и не жалеете своего времени, рассказывая о прочитанном друзьям и знакомым!

Спасибо за каждый отзыв, каждое доброе слово и за письма, которые десятками и сотнями летят ко мне каждый день со всех концов света. Мне хочется быть лучше, хочется совершенствоваться и расти над собой – ваша любовь лучший мотиватор. Я чувствую ее каждый день!

Также хочу поблагодарить за вдохновение город Костомукшу (некоторое время назад его так и планировали назвать – Сампо), а также другие северные приграничные города и поселения, ставшие прообразом Сампо в моем романе.

Чудесная природа, замечательные люди, добрые традиции, духовность и культура – все это ваше главное достояние. Спасибо за прекрасные мгновения, проведённые в ваших краях!

Ну, и в конце мои благодарности летят к тем, кто особенно дорог. К моей семье – неисчерпаемому источнику вдохновения и критики (спасибо, мама).

В наследство от отца мне досталась любовь к чтению и немыслимое количество книг в домашней библиотеке. Пока сестра танцевала, пела, рисовала, вязала и всячески проявляла себя во всех сферах жизни, я тщательно анализировала отсутствие у меня каких-либо видимых талантов (медведь мне на ухо наступил еще при рождении, а две левые руки мне, видимо, дали в нагрузку).

Но сейчас почти невозможно представить, чтобы я увлеклась чем-то другим, кроме писательства, и за это тоже спасибо моей сестре Алесе – здоровое соперничество и дружеская поддержка помогли мне найти себя.

А теперь к главному.

Спасибо моему обожаемому супругу за бесконечное терпение, заботу и виртуозное владение приемами быстрого усмирения наших двух детей, благодаря которым становится возможной работа над книгами.

Женя, ты – лучший организатор уютного пространства, тишины и комфортного быта. Ты – замечательный отец, потрясающий муж и хороший друг, с которым никогда не бывает скучно (мне даже стыдно, что мы с тобой смеемся круглыми сутками). Спасибо за то, что полностью ограждаешь меня от рутины и никогда не позволяешь раскисать. Мои герои шутят твоим голосом, а твое «Не пессимизди!», как и десятки других высказываний, попало в мои истории и стало фирменным словечком для многих.

Я очень сильно тебя люблю!

(И наших детей, разумеется. Не говори им, кто съел все конфеты, ладно?)

Конец.

Примечания

1

«Intouchables» – в русском прокате «1+1» французская трагикомедия 2011 года, реж.: Оливье Накаш и Эрик Толедано.

2

Все упоминаемые персонажи принадлежат к вселенной «Людей Икс» – серии комиксов и фильмов компании Marvel про людей-мутантов, обладающих сверхспособностями.

3

«Очень странные дела» – англ. «Stranger Things», американский научно-фантастический сериал, созданный братьями Даффер для стримингового сервиса Netflix.

4

«Время приключений» – англ. «Adventure Time», мультипликационный сериал о приключениях мальчика и его пса в постапокалиптическом мире, созданный П. Уордом для Cartoon Network.

5

«Леди Баг и Супер-Кот» – французско-корейский мультсериал «Miraculous» про двух подростков-супергероев производства Zagtoon и Method Animation.

6

«Paradise» – трек российского диджея Rompasso.

7

Центральная кофейня – Central perk (англ.), главное место сбора героев сериала «Friends» («Друзья»), комедийный сериал 1994 – 2004 гг., создатели – Д. Крейн и М. Кауффман.

8

«Ты остаешься со мной» – «Stand By Me» (англ.) – романтическая баллада британского музыканта John Newman.

9

Оригинал: «Even if I knew that tomorrow the world would go to pieces, I would still plant my apple tree». Martin Luther.

Content

Сокол Елена Небо, полное звезд