Франко Иван Яковлевич

Как русин по тому свету слонялся

Иван Франко

«Как русин по тому свету слонялся»

Іван Франко

«Jak Rusin tłukł się po tamtym świecie»

«Як русин товкся по тім світі» (1887)

I

Русин[1] умер. О сем не было никакого сомнения. Секция его тела, совершенная тремя врачами, выявила даже причины, по которым он был должен умереть. Причины были очень глубоки и высказаны очень учеными терминами; в протоколе не утаено даже, что секции совершили те самые три врача, что при жизни лечили его, пускали ему кровь, вырывали зубы и вырезали всякие вредные наросты, пока не умер.

Умер наконец, и его похоронили.

Как известно, русская душа не сразу по смерти летит на тот свет, но еще какое-то время летает по тем местам, где покоится тело. Может, это первая кара за ее жизненные грехи — присматриваться невидимо к тому, что с ее телом и памятью делают по смерти. Так оно или нет, достаточно, что душа нашего русина приняла это очень чувствительно. Когда сошлись врачи, чтобы кроить и кромсать ее тело, она в виде мухи сидела на большом черном гвозде, которым были прибиты к кресту ноги деревянного Христа, что стоял у изголовья катафалка. Сидела и слышала разговор эскулапов, не умея однако никаким способом обнаружить своего осуждения о нем.

— Крепкий был парень, — сказал один врач, — взгляните, коллега, какие у него кости, какие мышцы, какая грудь, как у Геркулеса! Я и не думал, что так быстро победим его своими лекарствами.

— Не говорите, коллега, — быстро! Вспомните лучше, сколько мы с ним намучились. Мне удивительно лишь, как много он выдержал и жил… Коли б не уважаемый наш протомедик, то кто знает, не жил бы еще до сих пор.

— И наверняка жил бы, — молвил степенно третий врач, которого те два звали протомедиком. — Коллеги, несмотря на всю свою ученость, не узнали того, где его самая слабая сторона, и задавали ему лекарства не такие, каких было надо, чтобы полностью извести его жизненные силы.

— Но, уважаемый коллега, — вскрикнули в один голос оба первые, — ведь нам кажется…

— Только погодите минутку, коллеги, — молвил степенно протомедик, — сейчас растолкую вам сие. Коллега по правую руку понял свою задачу очень примитивно и лечил его только от Vim numericam[2] через пускание крови, насильное вычищение и т. д.

— Кажется, однако, что последствия… — перебил несмело врач по правую руку.

— Последствия, разумеется, были, но не такие быстрые, не такие стойкие, как бы можно было надеяться, — сказал протомедик. — А коллега по левую руку даже и настолько не понял своей задачи.

— Как это? — вскрикнул врач по левую руку. — Разве ж я излечил его Rabies hajdamacka[3]…

— То-то и оно, та ваша несчастная Rabies hajdamacka! А знаете, коллега, что же этиологическое и терапевтическое понятие этой болезни включает определенную неровность и бессистемность поведения. Вяжете больного и одновременно даете ему есть. Прижигаете его раны и одновременно выводите из обморока и приводите в сознание. Даете ему рвотного и одновременно возбуждаете его аппетит. Пускаете ему кровь и одновременно очищаете ее. А главная ваша вина — деятельность в противоречии с соседом.

— Ну, ну, не знаю, поскольку коллега протомедик… — начал как-то понемногу, будто иронично, врач по левую руку.

— Знаю, знаю, что коллега хочет сказать, — живо перебил его тот, — и сейчас объясню вам свой метод и свое поведение. Я вступил на физиологический терн, подготовленный вами, — не перечу сему, но я приложил метод более совершенный и успешный, потому что обратил главную операцию не против тела, а против души. Его Vis numerica, которую подкапывал коллега по правую руку, пригодилась мне против самого коллеги. Его Rabiem hajdamacicam обернул я в соответствующий миг против коллеги по левую руку. Ни одна, ни вторая не вредила мне ни крошечки. Зато я главной основой его жизни признал Independentiam summi positam, называемую также Mania autonomica[4], и против той чисто психической болезни обратил я весь аппарат также психических способов, пока его душа не потеряла веры в свое собственное существование и наконец-таки не покинула сих гигантских телес.

Бедная душа слышала те слова, понимала их, но не могла ответить ничего. Только затрепетала радужными крылышками, но высший приговор не позволял ей улететь — вынуждена была слушать дальнейшие разговоры врачей, пришлось всматриваться, как их ножи погружались в ее тело, пилили ее кости, как их окровавленные руки вырывали из груди ее сердце и разрезали его на четыре части, чтобы познать его строение, и как их пальцы выцарапывали мозг из ее черепа и увязали в его извилинах.

Наконец прошло ее время, и она улетела на тот свет, напоенная горьким ядом, ибо никто не вспомнил о ней добрым словом, никто — казалось — даже не заметил, что посреди живых не стало одного, и то не самого худшего да и не последнего среди всех. Вороша целый ад боли и сожаления, полетела душа обычной солнечной тропой, но быстро с нее сбилась. Была эта душа очень грешна, так и очевидное дело, что блудная тропа завела ее прямо в ад.

II

Пришел русин к адским воротам и даже стучать не понадобилось. Ад, как известно, всегда стоит отворен и ворота имеет широкие, а в воротах все толпа и давка, так что никто и не заметил, как наш русин вместе с другими грешниками вошел в середину той «юдоли», полной «огней неугасимых» и «червяков неусыпных».

Вид ада разочаровал его очень. Думал, что найдет какие-то бездонные пропасти, страшилищ, муки и истязания, которых ни глаз не видал, ни ухо не слыхивало. А меж тем куда тебе! Какие-то серые, будто штыки, будто пески, без конца и края, без зелени, без леса, без реки; вверху что-то, будто небо, только черное, как смоль, без солнца и без звезд, — одним словом, околица нуждающаяся и скучная до высшей степени. А меж тем небом и той землей, будто черные тучи, ползали рои душ грешников, которые блуждали без призору, без занятия, без труда, без радостей, но и без никакой особой муки, кроме невыносимой тоски.

«Ага! — подумал русин. — Ишь, чем те чертяки проклятые хотят допечь человека! Якобы — живи себе, летай, плавай, по стенам дерись, но не делай ничего. Хитро удумали! Тоской хотят доконать, потому что знают, что для хозяйского детины труд — это первая основа жизни. Но не дождетесь вы, поганцы, чтоб я тут поддался вашему правилу!»

Лютый был русин. Так много лютости принес с собою со свету, что посмел делать в аду все на злость и наперекор.

«Все равно мне, — думал себе. — Раз уж человек добрался сюда, то хоть погуляю себе и залью чертям горячего сала за шкирку».

И давай метаться по аду, как ужаленный, переворачивая, разбивая и толча все, на что только набредал по дороге. Но проклятая равнина была так бесконечно длинна, препятствий не было никаких, а разбивать бедные грешные души не было никакой приятности.

«Что они мне? — думал русин. — Вот если б так черта какого сшибить, то было б хорошо!»

Да вот никакого черта и в помине не было видно.

«А это каково? — подумал русин. — Быть в аду и черта не видеть — чу, это уж последний позор! Но погоди ты, антипка, одного за другим сейчас я тут повыманиваю вас!»

Сел посреди болота и начал руками и ногами месить адскую грязь, лепить из нее вальки и кирпичи и укладывать в кучи. Наконец, когда того добра наготовил уже достаточно, поднял руку, чтобы перекрестить его, и крикнул:

— Ну, господи, помогай!

В тот миг явился сбоку от него красивый паныч в шапочке с петушиным пером, в зеленой курточке и в красных штанишках в обтяжку, с блестящей лесочкой в руке.

— А что ты, человечек, здесь делаешь? — спросил сладенько у русина.

Русин по давней привычке снял перед панычем свою засаленную здоровенную войлочную шляпу и сказал:

— А то, пан, хочу тут церковь соорудить.

— Что? Как? — запищал паныч. — Как посмеешь? Разве не знаешь, где ты?

— Да вроде знаю, что в аду, — сказал русин, почесывая затылок, — но не знаю еще, какие тут порядки. Батюшек вижу тут довольно, ну да и подумал себе: выстрою церквушку, так мы бы и поселились здесь все вместе из нашей парафии.

— Не знаешь, какие тут порядки? — завизжал паныч и замахнулся на русина своей палочкой, которая вдруг сменилась на огромную железную дубину. — Погоди, я тебя научу нашим порядкам!

И не успел ударить, как русин вырвал у него дубину и как отведет руку, как всадит черту его собственной дубиной по хребту, тот аж взвыл, точно целая сотня волков, закрутился вихрем и полетел к старшему черту с жалобой.

Безмерно утешился русин, ухватив дубину руками.

— Ну, теперь уже не буду скучать! — крикнул он. — Я им вот сею палицей стольких дыр во всех стенах наделаю, что им и крахмала расхочется! А-ну, опробуем помост!

И начал работать вовсю, ковыряя и выбивая дубиной дыру в помосте. Спустя несколько здоровенных ударов услыхал, что дубина пролазит насквозь через какой-то негрубый слой, которым был отделен верхний адский этаж от нижнего. Из дыры начал выбиваться густой вонючий дым.

— Ага, чертяки проклятые! — крикнул русин. — Эй, смотрите, люди добрые, — кричал он грешникам, что окружили его широким кольцом, как бесчисленная стая ворон и галок, — взгляните только, что это за бестионы! Здесь наверху морят нас холодом и потемками, а сами сидят в тепле и огонек себе жгут да светят. Но ждите, доберемся мы до вас. Эй, кто отважный, ну-ка за мной! Ломайте помост, будет и нам видно тепло!

Но другие души были простыми тенями, вот и не могли ничем помочь ему. Лишь он один среди них был силен. Поэтому, ухватив чертовскую дубину, угодил ею в дыру так здорово, что аж свод затрещал и сразу выкрошилась в нем огромная дыра. Сквозь ту дыру было видно нижний этаж адский. Это была огромная равнина, по которой, как звезды на небе, были рассеяны бесчисленные крупные очаги с приставленными к ним котлами, еще большими, чем сковороды в солеварне. Между огнищами, как огромные черные гадюки, сновали бесчисленные реки и потоки текучей смолы, выдавая из себя довольно приятный и очень здоровый для груди смоляной запах.

— Видите их? Вот бестии чертяки, какой они тут приятный устроили себе дом! — крикнул русин. — А вы, бедные души, стучите зубами от холода и задыхаетесь здесь в вонючих болотных испарениях! Так вот как оно в аду? Го, го, господа анциболоты[5], мы вам не лягушки, чтоб в болоте сидеть! Хватит вам с нас насмехаться! Раз уж человек добрался до ада, то хотя бы адская справедливость должна ему быть! Давайте же за мной, кому тут негоже! — крикнул грешникам и с дубиной в руках проскочил сквозь дыру в нижний этаж. Как кромешная туча, полезли за ним грешные души, наполняя все адское подземелье невыразимым писком и свистом.

— Эй, а это что? — завизжал один чертяка, что стоял возле ближайшего котла и подкладывал огонь и доливал в него смолы, в которой, как галушки в кипятке, плавали и булькотали грешные души.

— А ты, проклятая личина, — крикнул ему русин, — так ты тут себе забавку устраиваешь, а про нас не кумекаешь? А это каково, а?

— Гевулт[6]! — заверещал по-жидовски черт, видя дыру в потолке и те грешные души, что толклись сквозь нее вниз. И черт ухватил свою здоровенную лопату, которой мешал смолу в котле, и замахнулся на русина. И русин не ожидал удара, но прежде чем черт успел хорошенько замахнуться своей лопатой, всадил ему своей дубиной так здорово по макушке, что черт перевернулся и прошатался еще пару шагов назад, пока не упал в смоляную реку, в которой только затрепыхал ногами. Другие черти у соседних котлов взвыли в ужасе странными голосами, видя приключение своего товарища; некоторые бросились было ему на подмогу, но поскольку солидарность не относится к чертовским добродетелям, то сразу же махнули рукой и, словно черные тучи, засеменили, кто куда глядел.

— Хорошо идет, только голову набок несет! — кричал хохочущий русин, видя их побег. — Ну, а теперь увидим, что они тут варят в тех котликах.

Приблизился к первому котлу и, аж наклонившись над его краем, услышал какой-то тихий глубокий вопль, словно шум кипящего самовара. Вслушавшись еще лучше, узнал, что это — человечьи стоны, доходившие до него откуда-то, словно с великой глубины.

— Эй, кто там? — кричал русин, наклонившись над котлом, в котором кипела-клокотала смола. — Всякое дыханье да хвалит господа! Слышите там? Отзовитесь.

— И мы хвалим! И мы хвалим! — запищало что-то из глубины.

— Выплывайте наверх, бедные души! — крикнул русин, но души не выплывали, только все пищали.

— Господи, смилуйся! Господи, смилуйся!

— Ага, вижу, — вы сами руснаки[7]! — шутил русин. — Без божьего благоволения даже пальцем не двинете, хоть вам адская смола в уши льется. Ну-ка, кому там неладно, хватайтесь моей дубины, я вас повытягиваю!

Пищанье затихло. Через миг русин схватил обеими руками за дубину и начал тянуть вверх. Да не сдвинул! Дубина словно примерзла ко дну котла. Еще раз попробовал, аж зубы прикусил — куда тебе, никак не двинется!

— А там что за черт такой тяжелый? — крикнул русин, сплевывая на ладони.

— Грехи наши! Грехи наши! — мямлили грешные души в смоле. — Господи, смилуйся, отпусти нам наши грехи!

— Во имя отца, и сына, и святого духа! Ну, наверх! — крикнул русин, и дубина с налепленными на нее душами легко, как перышко, вылетела на воздух, аж кипучая смола обрызгала русину всю шляпу. Вынеслись грешные души, как мухи из воды, и, глубоко вздыхая, полетели вверх.

— Кому горячо, пусть идет охладиться! — молвил им русин. — Видите вон ту дыру в потолке! А я пойду к другим котлам.

И шел русин со своей дубиной от котла к котлу, вытаскивая намученных грешников и выпуская их на холод, аж все чертяки взвыли из ярости и негодования на такое нарушение адского порядка.

III

К самому старшему черту, Луциперу, прилетела целая толпа чертей, крича и жалуясь на русина.

— Ваше величество, — кричал один, — пришел тут к нам какой-то гайдамака[8] и взбунтовал нам весь ад.

— У меня отобрал палочку и самого чуть не искалечил, — стонал второй.

— Дыру в потолке проделал и порядок нарушил, — проголосил третий.

— Мне десять зубов выбил, — гнусавил четвертый. — Души из котлов повытянул, — пожаловался пятый.

— Что это за гайдамака? — спросил изумленный Луципер.

— Разве мы знаем? Какой-то русин, — ответили хором черти.

— Что вы несете, бестолочи! — рявкнул на них Луципер. — Разве не знаете, что с 1860 года niema Rusi[9]? А когда ее нет, то и русинов никаких не может быть. Может, это какой-то москаль.

— Нет, ваше величество, мы москалей знаем. То русин.

— Несете нелепицу один за другим. Руси нет, так и русина никакого не должно быть.

— Что же нам делать, когда есть? — простонали черти. — Да и еще такой здоровенный и страшный!

— Не смеет быть, и шабаш! — грозно крикнул Луципер. — В наших адских реестрах нет такого народа, значит и ад не может принять никого такого, кто признается к тому народу. Понимаете?

— Понимаем! — сказали черти.

— Кто знает, может, это какой набожный подвох тех панычей с неба! — молвил дальше Луципер. — Они на всякие штуки хитрые, особенно с тех пор, как мы дали им отступного — нескольких иезуитов. Может, это они намеренно сотворили такой призрак, такой дух, такую фикцию и наслали ее сюда нам на заботу. Но не дождетесь тешиться, господа! — И он своим здоровенным пальчищем погрозил в направлении неба. — Эгей, бегите все со всех ног и выгоните мне того гайдамаку из преисподней за дверь. И накажите ему резко, чтобы не решил возвращаться сюда больше!

Как вихрь, бросились черти исполнять приказы своего повелителя.

— Эй, хахол, — окликал один издали.

— Братец русин! — кричал второй вблизи.

— Человек! — громыхнул третий над самым ухом русина, который все еще трудился и мучился, вытягивая души из адских котлов.

— А чего вам? — спросил русин.

— Пожалуйста, убирайся отсюда! У нас нет места для тебя.

— Как это нету? А где же мое место?

— Где хочешь, только не у нас… иди себе хоть к пану-богу! А ад не для тебя.

— А почему же, паны, вы мне это не сказали? Зря человек натрудился, наводя тут у вас порядки. А что мне будет за мою работу?

— Иди только, иди, уж мы тебе при выходе заплатим, что полагается, — уговаривали его черти.

— Ха, что ж, если идти, то идти, — сказал русин и, не выпуская из рук чертовской дубины, окруженный целым облаком чертей, полетел к адским воротам.

— Ну, какой же ты уплаты хочешь за свою работу? — спросили черти, когда русин остановился у ворот и, упершись, словно вол рогами, не хотел идти дальше.

— Знаете что, — молвил русин, — живут там на свете три больших доктора, что меня лечили при жизни. Хотел бы я теперь увидеть их на минуту и сказать им пару слов. Приставьте их мне сюда живьем.

Черти переглянулись, пошептали что-то, и тотчас три из них взяли и улетели в безграничные просторы. Не успел русин обернуться, а уже все три врача, принесенные за волосы, стояли перед ним с лицами, перекошенными смертельной тревогой. Какую-то минуту всматривался в них русин наполовину с сожалением, а наполовину с пренебрежением, а в конце сказал:

— Ну, что, господа! Слышал я вашу премудрую орацию над моим трупом. Спасибо вам за ваши заботы о моем здоровье, а вместо благодарности примите по слову правды. Ты, коллега по правую руку, — дурак. Ты старался исчерпать мои силы, — сам умрешь в исчерпании своих. Ты, коллега по левую руку, лечил меня от бешенства, — и сам узнаешь ее боль. А ты, пан протомедик…

Не договорив, вместо окончания плюнул пану протомедику в лицо, отвернулся, опустил шляпу на левое ухо и поплелся вверх к райским вратам.

IV

Тяжелая была дорога, тернистая и стремительная, и хоть казалось, что райские врата вот-вот, совсем близко от адских, так что лишь рукой подать, но когда пришлось идти от одних к другим, русину выдалось сие безмерно тяжелым трудом. Он шел и шел — казалось, века, тысячелетия, а врат рая как не было, так и не было. Сотки раз ослабевало его тело, не становилось духа в груди, темнело в глазах, и разочарование клещами сжимало сердце, но его твердая воля, то старое русское упрямство, все вновь подталкивало его в дорогу. Наконец, задыхающийся, усталый, еле живой, он постучал в узкую небесную дверцу.

— Кто там? — спросил изнутри святой Петр.

— Я, русин, — ответил наш герой.

— Русин… русин… русин, — промурлыкал святой Петр. — Подожди минуту, я только загляну в твой кондуит[10]. Э, брат, да ведь ты гайдамака!

— Что ж, — почесывая затылок, молвил русин, — был такой грех! А ведь, святой Петр, прими во внимание, какие на то были причины и какое на то покаяние!

— То, то, то! Знаем это, знаем! Но ведь здесь стоят еще другие грехи. Ты, брат, подкапывался под уважение государства и церкви.

— Кто? Я? Когда? Как?

— Э, долго бы это было растолковывать тебе, а мне некогда. Прочти себе краковский «Час», так сам убедишься.

— Краковский «Час»? Разве же он и здесь в почете?

— А ты как думал? Разумеется.

— Ха, так в таком случае мне здесь нечего делать.

И уже подался, чтоб идти прочь, но вдруг остановился, как остолбенев.

— Святой Петр, — крикнул, — эй, святой Петр!

— Ну, чего тебе еще? — спросил святой Петр, высовывая голову через окошко над дверцей.

— Скажи мне, пожалуйста, что мне делать, куда податься? Был я в аду, оттуда выгнали меня. В рай меня не пускаете. Где же мое место?

— Почем я знаю! — ответил святой Петр, пожимая плечами.

— А кто же это может знать?

— Пан-бог знает. А ты иди себе, там увидишь.

— Да, если так, то пусть будет и так, — ответил покорно русин. — Бывай здоров, святой Петр!

И русин снял шляпу с головы и поклонился святому. Но в тот миг дикая мысль стрельнула ему в голову. Замахнувшись широко шляпой, он через высокую стену бросил ее в рай. Шляпа была вся заляпана адской смолой, от которой начала расходиться по раю страшная вонь.

Среди святых совершилось замешательство, крик и вопли, а русин под воротами также наделал шуму.

— Отдайте мне мою шляпу! — завизжал он. — Передо мной дальняя дорога, как же я пойду без шляпы?

Но напрасно святые пробовали приступить к шляпе и взять ее. Адская смола жгла и пачкала их пречистые руки. А русин то и дело голосил по своей шляпе.

— Ну, иди, дурак, и возьми себе ее, пусть нам тут вони не делает! — молвил святой Петр и впустил русина в рай.

— Хе, хе, хе! — молвил русин, добравшись до него. — Как же здесь красиво и приятно! А теперь я уж наверняка был бы дурак, если бы, раз добравшись сюда, вышел отсюда добровольно!

— Что? Как? Ты как смеешь? — вскрикнул Святой Петр.

— Но ведь, святенький Петр, — сказал русин, усаживаясь в наголовнике своей шляпы и поджав ноги под себя так, чтобы стопы совсем стояли на ее широченных полях. — Видишь, ведь я не в твоем раю сижу, а в своей шляпе!

Аж захохотал святой Петр на такой юмор, а дальше плюнув не то сердито, не то добродушно, пошел спросить пана-бога, что делать с тем приблудой.

— Когда его из ада выгнали, — сказал пан-бог, — то видно, что не должен он быть так зол, как о нем болтают. Но и в рай он не заслужил, потому что рай заслуживается не терпением, а множеством добрых поступков. Пусть, стало быть, возвращается обратно на свет, пусть живет и работает, а там увидим, куда поместить его.

Возвратился святой Петр и заявил русину тот божий приговор. Не смел русин противиться божьему повелению и возвратился обратно на землю, возродился. Пробыв несколько минут в аду и несколько минут в раю, зная, какой вкус у одного и у второго, умея ценить свою новую жизнь, потому что знал, в чем ее действительная цена.

Перевод — Артём Агеев

Примечания

1

Здесь: украинец, живущий в Галиции, находящейся в составе Австро-Венгрии.

2

Сила количества (лат.).

3

Бешенство гайдамацкое (лат.).

4

Мания автономии (лат.).

5

В украинской мифологии: болотный черт.

6

Караул! (идиш).

7

То же, что русины.

8

Здесь: народный повстанец.

9

«Нет Украины» (польск.). Фраза, принадлежащая польскому политическому деятелю, наместнику Галиции Агенору Голуховському.

10

Журнал, куда заносились проступки учащихся гимназий, семинарий и пр.

Content

Франко Иван Яковлевич Как русин по тому свету слонялся

Иван Франко «Как русин по тому свету слонялся» Іван Франко «Jak Rusin tłukł się po tamtym świecie» «Як русин товкся по тім світі» (1887)

Примечания