Антонов Вадим Степанович

И. Мышкин – один из блестящей плеяды революционеров 70-х годов

В. Антонов.

И. МЫШКИН – ОДИН ИЗ БЛЕСТЯЩЕЙ ПЛЕЯДЫ РЕВОЛЮЦИОНЕРОВ 70-Х ГОДОВ

•

Издательство социально-экономической литературы

Москва 1959

Тираж 50.000 экз.

Цена 1 руб.

* * *

1877 год...

В пасмурное утро 15 ноября Петербург жил своей обычной жизнью. Медленно оживали великосветские гостиные титулованной знати: их хозяева вставали поздно. Но еще задолго до рассвета заполнили петербургские рабочие корпуса заводов и фабрик и начали свой длинный, 15-часовой рабочий день. Рано вышедшие утренние выпуски газет содержали обычные сообщения: последние новости о курсе фондов и акций на Петербургской и Московской биржах; «высочайшие повеления и распоряжения», делавшиеся от имени императора Александра II; внутреннюю и международную информацию. Казалось, что вся жизнь страны находится под надежным полицейским и цензурным прессом и везде царят покой и тишина.

Но это впечатление было кажущимся и поверхностным.

В этот осенний день, около полудня, в здании петербургского окружного суда началось очередное заседание высшего судебного органа Российской империи, разбиравшего политические дела, – «Особого присутствия правительствующего сената». Слушался процесс «О революционной пропаганде в империи». За длинным столом, покрытым массивным красным сукном, важно уселись члены сенатского присутствия. Раздались слова: «Ввести обвиняемых!», и в зал, в окружении жандармов с обнаженными саблями, вошла большая группа людей. Председатель стал поочередно задавать вопрос: признает ли обвиняемый себя виновным. В зале однообразно зазвучали ответы: «Признаю», «Не признаю», некоторые вообще отказались отвечать.

Но вот председатель обратился к невысокому человеку, сидевшему в центре подсудимых: «Подсудимый Мышкин! Вы обвиняетесь в том, что принимали участие в противозаконном обществе, имевшем целью в более или менее отдаленном будущем ниспровержение и изменение порядка государственного устройства. Признаете ли вы себя виновным?»1

«Я не могу признать себя членом тайного сообщества.., – быстро прозвучал ответ поднявшегося с места Мышкина. – Мы составляем лишь частицу многочисленной в настоящее время на Руси социально-революционной партии, понимая под этим словом всю массу лиц одинаковых с нами убеждений... Основная задача социально-революционной партии – установить на развалинах теперешнего государственно-буржуазного порядка такой общественный строй, который, удовлетворяя требованиям народа в том виде, как они выразились в крупных и мелких движениях народных и повсеместно присущи народному сознанию, составляет вместе с тем справедливейшую форму общественной организации. Строй этот – земля, состоящая из союза независимых производительных общин. Осуществлен он может быть только путем социальной революции...»2

Голос Мышкина звучал взволнованно и страстно. С большой силой он говорил о делах и задачах революционной интеллигенции, об ее попытках установить связь с народом, о возмущении крестьян, ограбленных помещиками и задавленных непосильными поборами. Председатель несколько раз перебивал его речь и, наконец, вынудил сесть.

Но вот, воспользовавшись паузой, Мышкин снова встал и опять заговорил. На этот раз он говорил о революционерах – людях, которые вели непримиримую борьбу против самодержавия, о тех, кто сидел в этом зале в качестве подсудимых. Обращаясь к немногочисленной публике, он снова и снова говорил о целях революционеров, разоблачая все те наговоры и ложь, которые на них возводили судейские чиновники. Гневно прозвучали его слова о том, какие бесчеловечные насилия чинятся в казематах над борцами за народное дело.

В бессильной злобе пытался председатель Петерс заставить его замолчать. Наконец, повинуясь знаку Петерса, на Мышкина бросились несколько жандармов и, схватив, потащили из залы. Но сквозь поднявшуюся сумятицу, покрывая весь шум, мощно звучал голос Мышкина:

«Теперь я могу, я имею полное право сказать, что это не суд, а простая комедия или нечто худшее, чем дом терпимости: там женщина из-за нужды торгует своим телом, а здесь сенаторы из подлости, из холопства, из-за чинов и крупных окладов торгуют чужой жизнью, истиной и справедливостью, торгуют всем, что есть наиболее дорогого для человечества!»3

Защитники, публика, жандармы – все это задвигалось, заволновалось. В зале поднялся сильный шум. В адрес жандармов неслись выкрики: «Палачи, живодеры!» Перетрусившие судьи поспешно бежали.

Растерянный прокурор закричал: «Это чистая революция!»

Так «солдатский сын» Ипполит Мышкин произнес свою знаменитую речь, сыгравшую значительную роль в деле пропаганды революционных идей в России в 70-х годах XIX столетия. Жизни и деятельности этого выдающегося представителя революционного народничества 70-х годов и посвящается настоящая брошюра.

Становление революционера

Ширь крестьянских полей, окаймленных по краям лесом, небо, то беспредельно глубокое, голубое, то низкое и затянутое серыми облаками. Высокие сосновые боры, в которых тихо даже в ветреный день, полноводные весной реки, многочисленные озера... Недаром называют этот край озерным. Старинная русская новгородская и псковская земля...

Здесь в январе 1848 г. в семье военного писаря, унтер-офицера Никиты Мышкина, родился сын 4. Мальчика назвали Ипполитом. В суровое и жестокое время проходило его детство.

Это была глухая пора правления «всероссийского палача», страшного Николая I. Заняв императорский престол после зверской расправы с восставшими дворянскими революционерами – декабристами, «Николай Палкин», как его называли в народе, главной своей целью ставил борьбу против всего передового, прогрессивного.

«Революция на пороге России, – говорил Николай I, – но, клянусь, она не проникнет в Россию, пока во мне сохранится дыхание жизни». И вся политика Николая была направлена к осуществлению этого заявления. В стране беспощадно преследовалось всякое свободомыслие, вся Россия была поставлена под беспощадный надзор полиции и жандармов. В армии солдаты служили 25 лет, там господствовала жестокая дисциплина. Под мерный стук барабанов солдат часто за небольшие провинности вели «сквозь строй» под градом палочных ударов, при этом их нередко забивали до смерти.

Но в особенно тяжелом положении находились крепостные крестьяне, принадлежавшие помещикам. Составляя значительную часть населения России (в 1851 г. крепостных было свыше 31% всего населения страны), они подвергались жесточайшему произволу со стороны помещиков и являлись бесправными. Всей жизнью крепостного крестьянина и его семьи помещик мог распоряжаться самовластно. Это вело к многочисленным насилиям и злоупотреблениям.

Так, в 1851 г. в Новгородской губернии, в той самой губернии, в которой в детстве жил Мышкин, громкую известность снискало дело помещика Клеопина, зверски истязавшего своих крепостных. Этот Клеопин отличился такими жесточайшими порками крепостных и насилиями над крестьянскими женщинами, что на него были вынуждены обратить внимание даже царские власти. Однако следствие не дало крестьянам фактически никакого облегчения: имение было оставлено в руках родственников этого помещика 5.

Бесправному положению крепостного крестьянства сопутствовало и все ухудшающееся материальное положение.

В 40 – 50-х годах XIX в. крепостническая эксплуатация неуклонно возрастала, размеры барщины и оброка все более и более увеличивались. Все это вело к упадку крестьянского хозяйства. В ответ на насилия помещиков и ухудшение положения крестьян имело место усиление крестьянского движения, побеги и волнения помещичьих крестьян. Волнения иногда охватывали целые волости и уезды. Бесправное положение крестьян, их протест против гнета не могли не оказать сильнейшего влияния на Ипполита.

Он вырос в условиях нужды, рано лишился отца. Мать его была крепостной крестьянкой. Кое-как научившись самоучкой читать, она, мечтая дать своим детям хоть какое-нибудь образование, учила их грамоте.

Принадлежа по своему происхождению к наиболее бесправным группам населения России, Ипполит с самого раннего детства слышал рассказы о горькой крестьянской жизни, о насилиях помещиков, о притеснениях военного начальства. С раннего детства мальчик видел страдания окружавших его простых людей, жестокость русской действительности. Тяжелое положение крестьян рождало у него горячее желание быть им полезным.

В раннем детстве, как он сам писал впоследствии, он узнал, что на свете «одни вечно трудятся, вечно страдают, вечно изнывают под тяжестью непосильного бремени, а другие... ведут пьяную, развратную, барскую жизнь»6.

«По бедности» Ипполит Мышкин с 10 лет был помещен в одно из низших военных училищ, готовивших военных писарей, в котором к тому времени учился и его брат Григорий. Эти училища были только что сформированы вместо прежних кантонистских[1]. Благодаря домашней подготовке и желанию заниматься он выказывал блестящие успехи и в 13 лет, досрочно, как и его брат, закончил это училище, тогда как обычно его заканчивали в 16 – 20 лет. Поскольку 13-летнего мальчика нельзя было выпустить на действительную военную службу, возник вопрос: как поступить с ним дальше? После продолжительного обсуждения у военного начальства и хлопот со стороны родных братьев Мышкиных перевели из провинции в Петербургское училище военного ведомства, готовившее учителей для военных училищ, инженерных кондукторов и топографов для военной службы.

Приезд в Петербург Ипполита и Григория Мышкиных совпал с важными событиями в жизни страны. Крымская война 1853 – 1856 гг. закончилась поражением царских войск и ярко показала гнилость и бессилие крепостной России. Кризис крепостничества, резкое обострение противоречий между старыми крепостническими производственными отношениями и развитием производительных сил сопровождались усилением классовой борьбы: крестьянские выступления в деревне приобретали угрожающий характер. Во многих деревнях крестьяне совершали нападения на имения наиболее ненавистных им помещиков, оказывали сопротивление посылавшимся против них воинским командам. Крестьянское движение приобретало широкий размах, в стране назревала революционная ситуация.

Под влиянием крестьянской борьбы, опасаясь все ширившегося движения народных масс, наиболее дальновидные представители господствующего класса начинали понимать, что крепостное право – это пороховой погреб, всегда готовый к взрыву. Наконец, даже «первый помещик России» – император Александр II, сменивший на престоле Николая I, вынужден был заявить, что лучше освободить крестьян сверху, нежели ждать, пока они сами освободят себя снизу.

Крестьянская реформа 1861 г., которую царское правительство было вынуждено предпринять под давлением массовой крестьянской борьбы и всего хода экономического развития, была проведена в интересах крепостников-помещиков. Земля оставалась в собственности помещиков. Крестьяне получали от помещиков усадьбы и наделы, за которые они должны были выплатить громадные суммы денег в виде выкупа. При проведении реформы крестьянам отводилась земля худшего качества, они лишались необходимых им выпасов, лугов, водопоев. Помещики, захватив лучшую землю, отрезали себе значительную часть земли, которой крестьяне владели прежде.

В результате «...крестьяне вышли „на свободу“ ободранные до нищеты, вышли из рабства у помещиков в кабалу к тем же помещикам и их ставленникам»[2]. И после реформы голод и нищета продолжали оставаться постоянными спутниками крестьянина в пореформенной деревне. Но, несмотря на все свои недостатки, крестьянская реформа 1861 г. имела громадное значение для экономического развития России. После падения крепостного права капиталистическое производство стало быстро расти; в России «в несколько десятилетий совершались превращения, занявшие в некоторых старых странах Европы целые века»[3].

Крестьянство России, ограбленное и притесняемое царскими властями, не могло примириться со своим положением. Уже в момент проведения грабительской реформы по всей стране имели место многочисленные крестьянские волнения. Особенно крупные выступления произошли в селе Бездна Казанской губернии и в деревне Кандеевка Пензенской. Эти выступления были беспощадно подавлены вооруженной силой, сотни крестьян были убиты и ранены. Однако положение в деревне оставалось напряженным, крестьяне продолжали борьбу.

В защиту интересов крестьянства выступила передовая часть русского общества во главе с великим революционным демократом Н.Г. Чернышевским. Сплотив своих сторонников вокруг журнала «Современник» – лучшего журнала того времени, Чернышевский в своих статьях умело показывал грабительский характер реформы. Блестяще сочетая свою работу в «Современнике» с нелегальной практической деятельностью, Чернышевский в своей прокламации «Барским крестьянам от их доброжелателей поклон» прямо призывал бывших помещичьих крестьян готовиться к общему восстанию.

Революционный натиск 60-х годов царизму удалось отразить. Забитое русское крестьянство не могло ясно осознать целей своей борьбы, и царскому правительству сравнительно легко удалось военной силой подавить разрозненные выступления крестьян, стихийно возникавшие в разных концах России. Подавляя выступления крестьян, царизм расправлялся и с руководителями революционно-демократического движения. По ложным, подтасованным обвинениям Н.Г. Чернышевский был арестован и посажен в Петропавловскую крепость. В 1864 г. он был приговорен к каторжным работам и отправлен в Сибирь.

Но деятельность Чернышевского, его ближайшего соратника Добролюбова и других передовых людей той эпохи – революционных демократов – не пропала даром. Их пример произвел громадное впечатление и на новое поколение, которое пришло им на смену.

Общественный подъем 60-х годов благотворно сказался также и на формировании Ипполита и Григория Мышкиных как революционеров. Они мечтали окончить учительские классы Петербургского училища. Казалось, исполнялись их давнишние мечты быть полезными своему народу. Хотя постановка преподавания в этом училище была очень слабой – достаточно сказать, что необходимые для будущих учителей педагогика и естественные науки в программу не входили и надо было заниматься самообразованием, – Ипполит был счастлив. Ему казалось, что, наконец-то, он сможет стать человеком, полезным Родине. Трудности не пугали, а лишь разжигали его упорство. Он много читал, причем уже в то время в русских журналах его внимание привлекали преимущественно критические статьи. Особенно полюбил Ипполит произведения Чернышевского, который возбудил в нем интерес к социальным наукам.

Несколько человек во главе с братьями Мышкиными составили кружок самообразования и принялись за серьезную внеклассную работу. К будущей деятельности учителей группа юношей-энтузиастов относилась с благоговением, видя в этой профессии возможность работать с народом и для народа. Об этом говорит и их девиз: «Быть полезным для других, жить и трудиться для народа». Вся действительность этой группе наивных юношей, еще очень далеких от революционных настроений, представлялась в самом розовом свете.

Но все их очень скромные мечты были неожиданно разрушены. Расправа с передовыми революционными борцами, жестокое подавление крестьянского движения сопровождались усилением реакции во всей общественной жизни России. В училище поступил приказ удалить из учительского класса всех лиц из непривилегированных сословий на том основании, что, дескать, не получив хорошего домашнего воспитания, они не смогут стать хорошими учителями. Воспитанники учительского класса, выходцы из привилегированных сословий, подлежали переводу в открытую в 1863 г. в Москве военную учительскую семинарию. Из воспитанников, принадлежавших к низшим сословиям, был составлен выпускной топографический класс.

Ипполит Мышкин был первым учеником в классе, ему не раз приходилось выслушивать со стороны преподавателей самые лестные отзывы о его способностях и успехах, он неоднократно получал поощрения. Поэтому зачисление в топографический класс его оскорбило и возмутило.

«Вдруг видеть себя изгнанным, опозоренным только потому, что я солдатский сын, видеть разбитыми самые лучшие надежды, быть оскорбленным в самых святых чувствах, – нелегко было перенести это!» – вспоминал И. Мышкин впоследствии 7.

Этот приказ, изданный властями в период, когда все либералы умилялись свершаемыми «великими реформами», когда в так называемом «образованном обществе» были широко распространены разговоры «о любви к меньшой братии», «об уравнении всех перед законом» и т.д., впервые воочию показал Мышкину, что вся эта болтовня является «пошлым и наглым лицемерием».

Некоторые из товарищей Ипполита Мышкина (в том числе и его брат Григорий) после этого несправедливого приказа не захотели остаться в училище и ушли на действительную военную службу[4]. Сам же Ипполит (желание учиться в нем было слишком сильно!) остался. Хотя он по-прежнему учился прекрасно и продолжал оставаться первым учеником, поведение его в сильной степени изменилось. Мышкин начинает использовать каждый повод для протеста. И скоро «за грубое отношение к начальству» он был сначала лишен звания виц-фельдфебеля, а потом и ефрейтора, которые полагались ему как первому ученику 8.

С большим возмущением встретил Ипполит известие о несправедливом приговоре Чернышевскому и чтении этого приговора у позорного столба на Мытнинской площади. Вспоминая через много лет о своих настроениях в этот период, Мышкин писал, что прежние радужные, светлые мечты сменились желанием «отмстить за себя, за товарищей, за народ»9.

Желания эти, правда, были очень неоформленны, умозрительны, никаких конкретных путей борьбы он еще не видел. Мышкин еще не понимал, что царское правительство действует в интересах господствующих классов; ему еще казалось, что «народ должен рассчитывать на правительство». Однако показательно, что и в этот период молодой Мышкин, еще не разобравшийся в подлинном характере реформы 1861 г., уже думал о необходимости мстить «за себя, за товарищей, за народ».

С такими настроениями Мышкин окончил училище. В августе 1864 г. он был выпущен на военную службу «топографом унтер-офицерского звания 2-го класса» и начал прохождение обязательной военной службы в штабе войск гвардии Петербургского военного округа 10.

Естественно, что при таком настроении ревностного служаки из него получиться не могло. С первого же года службы у Мышкина начались столкновения с начальством. Всеми силами он стремился избавиться от службы, и ему это часто удавалось: несколько раз он добивался отпусков, которые получал за деньги.

Все свободное время Мышкин употреблял на получение знаний, энергично (хотя и бессистемно) занимаясь самообразованием. Он пытался изучить высшую математику, естественные науки, иностранные языки и стенографию.

Стенографии Мышкин был обязан неожиданному улучшению своего положения. Военный министр Милютин решил продемонстрировать перед императором мастерство военных стенографов. Как лицо, «оказавшее наилучшие успехи в изучении стенографии», Мышкин был представлен императору Александру II в Зимнем дворце. Александр остался доволен быстрой записью его речи, и в результате Мышкин получил 25 руб. наградных и репутацию первоклассного стенографа.

Осенью 1865 г. Мышкину удалось добиться перевода на службу в Николаевскую академию генерального штаба, где он в течение года стенографировал лекции по «политической истории»11. Однако и это не могло примирить его с бессмысленной муштрой в царской армии. Желая найти лучшее приложение своих сил, Мышкин несколько раз добивался перевода с одного места службы на другое. Петербург, Москва, Кострома, Новгород – где он только не побывал за эти годы! И везде он видел одно и то же: беспощадную муштру, мелочные придирки тупого и косного начальства, произвол и издевательства властей.

Пошлая и отупляющая обстановка, в которой он вынужден был находиться, стала оказывать на него свое тлетворное влияние – он было пристрастился к картам. В конце концов Мышкин не выдержал и решил вырваться из окружавшей его среды. Однажды он не явился на службу и попытался бежать. Однако через два дня он был задержан и посажен на гауптвахту в общую арестантскую камеру.

Пребывание на гауптвахте в августе 1869 г. имело для всей последующей жизни Мышкина огромное значение. Наблюдая арестантов, он, к своему удивлению, вдруг обнаружил, что, «чем солдат трудолюбивее, нравственнее, чем более развито в нем чувство человеческого достоинства, тем он имеет более шансов попасть в ряды арестантов»12.

В то же время царские офицеры держали себя с обычной грубостью, всячески подчеркивая свое презрение к солдатам. Когда Мышкин во время пребывания на гауптвахте обратился к воинскому начальнику с просьбой разрешить ему за свой счет приобрести учебники для самостоятельных занятий, ему был дан предельно лаконичный ответ: «Глупости!»

Раздумья на гауптвахте о бесправном положении народа возродили в Мышкине желание постараться как-то улучшить положение народа, сделать для него практически полезное. И по выходе из-под ареста Мышкин начал собирать материалы о положении солдат. Между тем летом 1870 г. кончился срок обязательного пребывания Мышкина на военной службе, и он вышел в отставку 13. Притеснения военного начальства оказали сильное влияние на формирование характера Мышкина: они закалили его волю и разожгли упорство.

Сдав весной следующего года в Новгороде экзамен на звание домашнего учителя, Мышкин получил соответствующий диплом и осенью 1871 г. уехал в Москву 14.

Энергичный 23-летний Мышкин ехал в Москву, страстно мечтая «работать на пользу народа». Невзгоды выработали в нем способность к упорному труду, умение настойчиво добиваться намеченной цели.

Перед ним открывались новые перспективы.

Первые выступления

Москва, в которой обосновался Мышкин после приезда из Новгорода, представляла собой в то время большой, быстро растущий город с полумиллионным населением. Отмена крепостного права способствовала бурному экономическому росту города: на окраинах возникали новые фабрики и заводы, строящиеся железнодорожные линии надежно соединяли Москву с другими губерниями России. Московская действительность с ее резкими социальными контрастами и развитой общественной жизнью скоро неизбежно дала политическому развитию Мышкина новый толчок.

Знание стенографии помогло Мышкину получить в Москве почетное и прибыльное занятие: его пригласили в качестве правительственного стенографа составлять отчеты о заседаниях Московского, а потом и Херсонского земств – новых учреждений, которые создавались тогда в России с целью ведать местными делами.

Введенные в результате революционного натиска 60-х годов земства, по словам В.И. Ленина, были «безвредной для себя уступкой» царского правительства. К тому же с первого дня образования земств царские власти стали их всячески стеснять и суживать их обязанности, с каждым годом все более ограничивая гласность заседаний. Царские чиновники своим вмешательством нарушали нормальный ход заседаний, оказывали давление на гласных[5] для принятия угодных им решений.

Все это происходило на глазах Мышкина и практически разоблачало перед ним махинации царских властей. Он скоро убедился, что царское правительство «смотрит на самоуправление как на естественного своего противника» и каждое выступление, проникнутое сочувствием к крестьянам, считает «потрясением основ» всего государственного порядка. Во время первых сессий Московского земского собрания на квартире Мышкина иногда целые ночи проводил чиновник по особым поручениям Савельев, который по мере дешифровки стенографических материалов заседания тщательно выискивал каждое слишком смело высказанное выражение гласных и спешил телеграфировать о нем в Петербург. Все это постепенно убеждало Мышкина, что тяжелое положение русского народа не беспокоит царские власти, и поэтому его надежды на «меры сверху» ослабели.

В то же время холопство и политическая бесхарактерность либеральных земских деятелей вызывали в Мышкине отвращение. Сам предводитель московского дворянства и председатель Московского земского собрания князь Мещерский не раз обращался к нему с униженными просьбами заменить в официальном отчете то или иное выражение, неосторожно сорвавшееся в ходе прений. Лакейство земских деятелей перед вышестоящими властями, отсутствие в их среде «честного отношения к общественному делу» – все это претило Мышкину. Сопоставление бедственного положения масс русских крестьян, страдавших от систематических неурожаев и голода, с либеральным краснобайством и пустым прожектерством земских деятелей наглядно показывало Мышкину подлинную цену их деятельности. Очень сильное впечатление произвела на него растрата в Херсоне во время голода десятков тысяч рублей «на ремонт» некоего никогда не существовавшего моста. Это «мероприятие» местной администрации вызвало у Мышкина такое сильное возмущение, что он запомнил его на всю жизнь. Между тем подобные факты выявлялись все чаще и чаще, почти на каждой сессии земств.

Все усиливающееся критическое отношение Мышкина к деятельности земств и царского правительства нашло свое яркое отражение в корреспонденциях, которые он помещал в подцензурной печати. В своих заметках по крестьянскому вопросу Мышкин показывал малую эффективность земской помощи голодающему крестьянству. Используя прекрасное знание данных земской статистики, Мышкин обращал внимание читателя на бедственное положение русского крестьянства. Он высмеивал действия земских управ – «больших охотниц до утешительных фраз». При этом Мышкин старался подчеркнуть самодеятельность самих народных масс. Так, во время обсуждения «школьного вопроса» в Херсонской губернии Мышкин резко опроверг клевету земцев об апатии крестьян в отношении строительства школ. Он с негодованием встретил клеветническое утверждение земского отчета о том, что «дружными усилиями общества, земства и правительства делу этому (народного образования. – В.А.) дан ход». Приведя это положение в одной своей заметке, Мышкин тут же напомнил читателям о фактах, показывающих, что крестьяне еще несколько лет тому назад сами предлагали строить школы «без пропаганды со стороны губернатора и председателя губернской управы»15.

Высмеивая либеральную шумиху о «новой эпохе» в области школьного дела, Мышкин подводил читателя к выводу, что дело заключается как в неумении и нежелании земств серьезно взяться за дело, так и в помехах со стороны царских властей.

Верным показателем усиливающегося критического отношения Мышкина к действительности, направленности его высказываний против существовавших в царской России порядков было то, что царские власти начали «оказывать ему внимание», подвергая его корреспонденции преследованию. Такая судьба постигла, например, его статью о положении новгородских крестьян, в которой Мышкин, опираясь на официальные данные, хотел на цифрах опровергнуть болтовню о крестьянах как «о господах в цилиндрах». Разрешения на публикацию корреспонденции Мышкину получить не удалось. При этом власти сослались на запрещение публиковать что-либо по податному вопросу. Несостоятельность этого аргумента была ясна для Мышкина уже из того, что этот вопрос в то время довольно широко обсуждался в печати. Было очевидно, что царским властям не понравилось самое направление статьи и ее тон.

Подобным образом были запрещены два других издания, задуманные Мышкиным в то время.

Дело в том, что, видя жалкую роль, которая отводилась на земских собраниях гласным из крестьян, и желая как-то помочь им, Мышкин задумал издать дешевую книгу для широких масс народа о значении земств. Но и эта книга показалась властям опасной и, несмотря на всю невинность своего содержания, была запрещена.

Второй книгой, которую Мышкин также не смог выпустить по независящим от него обстоятельствам, была публикация материалов о положении солдат в царской армии. Как уже упоминалось, эти материалы Мышкин долго и тщательно собирал по военно-судным делам архивов. Выйдя в отставку, он попытался эти материалы опубликовать. Мышкин рассчитывал, что эта публикация будет способствовать облегчению тяжелого положения солдат. Он наивно надеялся, что либерально настроенные военные деятели, готовившие тогда военную реформу о введении всесословной воинской повинности, захотят учесть его документы. Царская цензура категорически запретила и это издание.

Следует отметить, что первые столкновения Мышкина с цензурой на его личной судьбе заметно не отразились. Внешне все обстояло вполне благополучно. Он пользовался репутацией «благонамереннейшего стенографа». В дополнение к обязанностям правительственного стенографа его как опытнейшего московского стенографа пригласили стенографировать судебные заседания в Московский окружной суд.

Многочисленные процессы, на которых стал присутствовать Мышкин, дали ему богатый материал для размышлений. Он убедился, что простой человек беззащитен в судебных дебрях. Познакомившись лично со многими деятелями хваленого пореформенного суда, Мышкин обнаружил, что они являются «искателями золота и чинов». Много раз он наблюдал, как прокурор, только что рьяно добивавшийся осуждения обвиняемого, после заседания говорил в кулуарах суда: «А улик-то совсем не было, я никак не думал, чтобы присяжные обвинили!» Многочисленные примеры убедили Мышкина, что во многих случаях гласность на суде отсутствовала, что на местах никаких изменений к лучшему не произошло и все зависит от произвола администрации и полиции. Поэтому он стал смотреть на суд, как на пустую формальность. Он видел, что на заседаниях суда послушные царскому правительству чиновники штампуют заранее заготовленные приговоры. «А что касается до нравственного значения приговора политического трибунала, – отмечал он, – то может ли позорить человека осуждение, произнесенное судом, который приговаривал в каторгу Новиковых, Радищевых, Чернышевских?»16

Хорошо запомнилось Мышкину его присутствие на заседаниях суда, разбиравшего в начале 1873 г. дело С. Нечаева[6]. Дело слушалось как уголовное. Тем не менее фактически это был политический процесс. Избранная публика пропускалась в зал под строгим надзором чуть ли не самого прокурора. Мышкин оказался единственным стенографом, допущенным на судебные заседания.

Нечаев вел себя на суде очень активно. Неоднократными возгласами, призывавшими к борьбе с деспотизмом и произволом, энергичными протестами он производил сильное впечатление.

Тогда же, в начале 1873 г., в жизни Мышкина произошло другое крупное событие. Работая стенографом, он имел регулярный, по тем временам значительный, заработок. Скопив определенную сумму денег, Мышкин решил приобрести типографию. Заняться типографским делом ему хотелось главным образом вследствие его старого стремления содействовать благу народа. Выпуском хороших книг для народа он хотел выполнить свою старую мечту – помочь народу поднять его сознание.

С этой целью Мышкин в рассрочку приобретает оборудование небольшой типографии, перевозит его в помещение на Тверском бульваре и после закупки новых шрифтов пускает типографию в ход. Новое дело потребовало больших расходов, тем более что заказов сначала было недостаточно. Все это заставило Мышкина уже в апреле 1873 г. сдать типографию в аренду сроком на один год ревельскому гражданину Эдуарду Вильде. За Мышкиным оставалось право набирать в отдельном помещении при типографии свои личные заказы, оплачивая лишь печать.

Договор с Вильде оставлял Мышкину много свободного времени. Поэтому он сначала мог не уделять особенно большого внимания работе своей типографии и в основном продолжал заниматься стенографией. В качестве стенографа Мышкин в ноябре 1873 г. предпринял очередную поездку на сессию Херсонского земства, которая во многом предопределила его дальнейшую судьбу.

Голод 1873 г., называвшийся на официальном языке «неурожаем», в эту осень охватил самые различные губернии. Пересекая по пути в Херсон многие губернии Европейской России, Мышкин повсюду видел одно и то же: нищету широких масс крестьянства, которая усугублялась свирепствовавшим голодом.

«Положение крестьян Самарской губернии день ото дня становится хуже и хуже.., крестьяне вынуждены подмешивать к муке перемолотые жолуди... Народ приволжский переживает весьма тяжелое время...» – сообщалось в одной корреспонденции 17.

В Оренбургской губернии имеет место трехлетний неурожай, говорилось в другой. Тысячи крестьян-бедняков, повесив на грудь холщовые сумки, покидали свои дома и отправлялись скитаться в поисках «кусочков», стараясь прокормиться подаянием.

По приезде в Херсон Мышкин быстро убедился, что в Херсонской губернии дела обстоят тоже не блестяще. Крестьянство этой губернии в 1873 г. тяжело пострадало от двух бедствий: чумы рогатого скота (в различных местностях губернии пало от 5 до 75% всего поголовья скота) и неурожая 18.

Наблюдая тяжелое положение широких масс крестьянства, Мышкин не мог не сознавать, что это явилось следствием реформы 1861 г. Голод был неизбежным последствием тех экономических противоречий, которые переживала Россия после реформы. Пережитки крепостничества тормозили развитие производительных сил сельского хозяйства России, обрекая народные массы на нищету и периодически повторяющиеся голодовки.

Обширные земские статистические материалы, которые проходили через руки «земского стенографа» Мышкина, его личные наблюдения над жизнью крестьян заставили его крепко задуматься. Сущность «великих реформ» начинает осознаваться им гораздо отчетливее, чем раньше.

«Коль скоро самая сущность государственного строя нисколько не изменяется, – приходит Мышкин к глубоко продуманному выводу, – реформы служат только побрякушками, могущими забавлять неразумную публику.., а народ, на счет которого устраиваются все эти побрякушки, страдает по-прежнему...»19

Сын крепостной крестьянки, Мышкин особенно хорошо понимал и остро чувствовал угнетенное положение крестьян, которые по-прежнему оставались голодны, бедны и бесправны. Если их положение не изменилось, значит «реформа 19 февраля в том виде, в каком она совершена, является сделкою, выгодною только для помещиков и для казны», – твердо решил Мышкин 20. А сделав такой вывод, он пришел к мысли о необходимости решительной борьбы с врагами родного народа. Оставалось лишь выбрать способ борьбы, посредством которого он мог бы принести наибольшую пользу. Жизнь не замедлила подсказать ему этот способ вскоре после его возвращения в Москву.

Мышкин – пропагандист

Осенью 1873 г. передовая московская молодежь жила напряженной идейной жизнью. На Западе закончилась франко-прусская война, громовым раскатом прокатилась по России весть о Парижской коммуне. Сообщения о ней произвели сильнейшее впечатление на русское общество. Сквозь все рогатки цензуры в Россию проникали и сведения об успешной деятельности I Интернационала, которым руководил Карл Маркс. В 1872 г. в русском переводе вышел «Капитал» Маркса, получивший в России широкое распространение. Вокруг него в русской печати началась оживленная полемика. Большую известность среди русских революционеров приобрела и другая работа Маркса – «Гражданская война во Франции». Дело дошло до того, что царские власти сочли необходимым выпустить специальную инструкцию даже для сельских попов о «зловредности» Интернационала 21.

Известия о росте революционного движения в Западной Европе, так же как непрекращающиеся крестьянские волнения внутри России, вызывали у передовой русской молодежи стремление начать открытую революционную борьбу. Под их влиянием различные студенческие кружки, с целью денежной взаимопомощи и «пополнения образования» существовавшие нелегально с конца 60-х годов в Петербурге и Москве, начинают становиться на революционный путь и расширяют свою деятельность. В это время не только среди участников кружков, но среди всей учащейся молодежи в значительном количестве начинают распространяться издания русской заграничной революционной прессы: сочинения М.А. Бакунина, произведения П.Л. Лаврова и издававшийся им за границей журнал «Вперед». Тогдашняя отсталость России по сравнению с передовыми капиталистическими странами Европы, преобладание в России класса мелких производителей – крестьянства обусловили быстрое распространение идеологии народничества. Молодежь собирала многочисленные сходки, на них разгорались горячие дискуссии: что нужно сделать, как помочь народу?

Именно во время этих споров начало утверждаться само название «народник». Им стали называть тех, кто собирался начать в народе пропаганду, призывал, как говорили тогда, «пойти в народ».

«Точно какой-то могучий клик... пронесся по стране, призывая всех, в ком была живая душа, на великое дело спасения родины и человечества. И все, в ком была живая душа, отзывались и шли...»22, – писал, вспоминая это время, С. Степняк-Кравчинский – видный участник народнического движения.

Вернувшись в Москву, Мышкин оказался в самой гуще общественной борьбы. Он настойчиво искал связей с передовой разночинной молодежью и скоро их ему удалось установить. В этом ему помогло знакомство с группой девушек, которые приехали в Москву из Архангельска учиться.

Е. Супинская, Л. Заруднева, сестры Елена и Юлия Прушакевич и другие, с большим трудом преодолев сопротивление своих родных, приехали в августе 1873 г. в Москву и поселились все вместе в одном из номеров Кокоревской гостиницы. Девушки жили очень скромно, а порой и просто бедствовали, затрачивая на свое питание по 5 коп. в день. Но их самостоятельность, желание жить своим трудом привлекали к ним внимание и сочувствие разночинной молодежи. К ним часто приходили студенты из Петровской академии и из университета – из обоих революционных центров тогдашней Москвы. Здесь обсуждались новости, читались и комментировались произведения Чернышевского, Добролюбова, Писарева. Бывали у них и приезжие, принадлежавшие к провинциальным революционным кружкам, – Дебагорий-Мокриевич, Войнаральский. Молодежь считала своим долгом посвятить свои силы «улучшению быта рабочего сословия» (под которым тогда понималось и крестьянство) и ознакомлению народа «с истинами, добытыми наукой и способами их проведения в жизнь».

На собраниях обсуждался и вопрос о том, как лучше организовать работу «в народе». Наилучшими средствами для этого сначала признавались работа в земстве и устройство земледельческих коммун. Затем большинство начало склоняться к тому, что наибольший эффект даст деятельность в должности сельского учителя или фельдшера и, наконец, «жизнь в народе в качестве простого рабочего».

Уже в первых спорах, в которых Мышкину пришлось участвовать, проявилась революционность его настроения, искреннее желание служить родному народу. Еще осенью 1873 г. в Москву приезжал Дебагорий-Мокриевич, мечтавший тогда об устройстве сельскохозяйственной коммуны, в которой все члены жили бы своим личным трудом и в которой не было бы эксплуатации. В связи с невозможностью осуществить эту идею в России из-за полицейских преследований, Мокриевич призывал молодежь переселиться в Америку и попытаться там осуществить этот проект. Первоначально его агитация имела среди московской молодежи успех, и он приобрел много сторонников. Однако на собрании молодежи в Кокоревской гостинице Мышкин резко выступил против утопического проекта Дебагория-Мокриевича. Он категорически отрицал целесообразность выезда из России, считая, что деятельность передовых русских людей должна развертываться именно на территории своей Родины. При этом следует отметить, что, в то время как некоторые участники спора мотивировали свое нежелание покидать Россию возможностью принять участие в «плодотворной работе на поприще земств», Мышкин думал о другом. Это со всей очевидностью показали уже следующие собрания молодежи.

На одной из сходок зашла речь о желательности поднятия «уровня просвещения народных масс». Все участники разговора сходились на том, что этот уровень сам собой подняться не может. Но по вопросу, кто же практически может больше содействовать просвещению народа, мнения разошлись. Некоторые участники собрания, настроенные более либерально, возлагали все свои надежды на деятельность царского правительства и утверждали, что «лица с официальным положением пользуются большим авторитетом в народе». Мышкин резко обрушился на такие взгляды. «Просветительскую деятельность» царских чиновников он расценивал крайне низко. Мышкин говорил, что народ может заимствовать что-либо полезное только от лиц, сочувствующих ему и по социальному положению ему близких. Здесь же он высказался за необходимость проведения в народе пропаганды.

В этом споре мнения участников определились уже с достаточной четкостью. Одни надеялись на царских чиновников – «лиц с официальным положением». Другие же, в том числе и Мышкин, пришли к убеждению, что место «развитых людей» в народе. При этом заслуживают внимания высказывания об использовании профессий мелких торговцев и промышленников. Впоследствии попытки сблизиться с крестьянами, используя именно эти профессии, получили среди революционеров-народников довольно широкое распространение.

Следует отметить, что именно во время этих дискуссий, кипевших в Москве зимой 1873/74 г., Мышкин впервые проявил себя как крупный агитатор. Скромный и сдержанный в обычное время, в спорах он преображался. Когда затрагивался близкий ему предмет, он говорил горячо и убедительно. Недаром впоследствии его знакомые отмечали, что «Мышкин-собеседник и Мышкин-оратор, казалось, были двумя противоположностями»23.

Между тем с приближением весны 1874 г. обстановка в Москве становилась все более и более напряженной. Один за другим в город приезжают деятели петербургских революционных кружков, направлявшиеся в различные губернии Европейской России «на пропаганду». В различных концах Москвы – на Пресне, на Плющихе, в Бутырках были организованы сапожные и столярные мастерские. Желающие «идти в народ» обучались в них ремеслам, которые могли бы им пригодиться впоследствии.

В этой обстановке – обстановке роста революционных настроений – Мышкин предпринял новую и последнюю попытку выступить в подцензурной печати. Поводом для этого послужило шумно обсуждавшееся в печати того времени «Дело Енкен», которое ярко показывало неравноправное положение трудящегося человека в царской России.

Дело это заключалось в следующем. Жена провизора Енкен зимой, поздно вечером, безжалостно выгнала неугодившую ей горничную Ульянову, не отдав ей паспорта. Ульянова подала жалобу в суд, обвиняя свою бывшую хозяйку в оскорблении ее словами и действиями. Но судья постановил подвергнуть Енкен лишь 10-дневному аресту.

Разбирательство этого дела в мировом суде вызвало многочисленные статьи в русской печати. То, что судья не захотел закрыть глаза на допущенный произвол, и хотя очень мягко, но наказал хозяйку, вызвало целую бурю со стороны откровенных реакционеров. Внешне это дело было незначительным, но по существу вопрос ставился гораздо глубже: речь шла об отношениях между хозяевами и наемной прислугой, в том числе и наемными рабочими. Не случайно реакционные «Московские ведомости», редакцию которых, по словам Мышкина, было «легко смешать с полицейским учреждением или с учреждением, подведомственным III отделению»24, доказывали, что «подобные решения должны расшатывать общественный порядок». Реакционеры прямо писали, что «по свойству отношений» между нанимателями, с одной стороны, и рабочими и прислугой – с другой, последние обязаны проявлять в отношении своих хозяев «особое уважение». «Не всякое слово, не всякое действие, – писали они, – которое должно быть признано обидным относительно постороннего лица, может быть признано обидным в отношении прислуги»25.

Характерно при этом, что реакционная печать ссылалась на проект устава о найме рабочих и прислуги, составленный комиссией под председательством генерал-адъютанта Игнатьева – видного царского сановника. Этот проект прямо узаконивал неравноправное положение рабочих. Выступление Мышкина по этому вопросу имело бы большое общественное значение и вместе с тем оно показательно в том отношении, что выявляет его интерес к правовому положению молодого русского рабочего класса.

Хорошо зная, что цензура не пропустит никаких ярких, мало-мальски радикальных статей по этому вопросу, Мышкин попытался избрать обходный путь. Он составил и начал печатать в своей типографии небольшой сборник из уже опубликованных в подцензурной печати статей. Сборник этих статей, озаглавленный «Об отношении господ к прислуге и о мировом институте», по мысли Мышкина, должен был быть издан большим тиражом и по низкой цене. Авторы помещенных в сборнике статей придерживались самых различных точек зрения. Некоторые, настроенные более либерально, обличали «самодуров и филистеров», способствующих допущенному против Ульяновой самоуправству. Но Мышкин включил в сборник и другие статьи, авторы которых стояли на откровенно реакционной точке зрения и с пеной у рта доказывали правомерность и желательность извечного неравноправного положения трудящихся. Включая эти статьи в сборник, Мышкин преследовал двоякую цель: с одной стороны, он надеялся обмануть цензуру, с другой – стремился показать простым читателям из народа, что думают об их правах представители так называемого «образованного общества». Статьи в сборнике были подобраны очень умело. Собранные воедино, статьи, ярко показывали политическое бесправие трудящихся в царской России и вызывали чувство решительного протеста против подобных общественных порядков. Распространенный в народе сборник мог служить сильным агитационным материалом против царского строя.

Но книга сразу же привлекла внимание цензуры, забившей тревогу. И, несмотря на то что все эти статьи порознь уже публиковались в журналах, сборник был запрещен. Он был расценен как «возбуждение прислуги против нанимателей и пропаганда враждебности низших классов к высшим»26. Все отпечатанные экземпляры были конфискованы и сожжены в середине апреля 1874 г.

Для Мышкина это было тяжелым ударом. Он уже наметил широкие планы издания книг «в защиту рабочего элемента от гнетущих его эксплуататоров разного рода». Прежде всего он хотел издать сборник народных рассказов, сделав выборку из разных лучших журналов, «старых и новых». Кроме ряда еще ни разу не публиковавшихся тогда в России статей Ф. Лассаля, Мышкин намечал выпустить отдельным изданием «Исторические письма» Лаврова, которые были одним из программных произведений народничества. Большое значение Мышкин придавал составлению «Словаря иностранных слов». Можно предположить, что последнее издание он задумал выпустить по примеру «Словаря» членов известного кружка Петрашевского, с которыми царизм жестоко расправился в 1848 г. Но теперь от всех этих обширных замыслов приходилось отказаться.

Беспощадное уничтожение цензурой этой книги снова наглядно показало Мышкину невозможность в царской России действовать легальными методами. Хотя его политические взгляды и были весьма неопределенны – Мышкин выступал за «новый общественный строй, при котором он (народ. – В.А.) будет и сыт, и не бит, и здоров, и разумен, и свободен, и счастлив»27, – Мышкин твердо пришел к заключению о необходимости включиться в революционную деятельность. И он принял смелое решение: наладить в своей типографии выпуск нелегальной литературы, начать пропаганду революционных идей. В этом отношении ему помогли его знакомства с передовой молодежью, которые он приобрел во время сходок в Кокоревской гостинице. В числе посетителей этих собраний был Порфирий Войнаральский, бывший студент Московского университета, уже не раз подвергавшийся ссылкам за участие в студенческих волнениях. Весной 1874 г. Войнаральский стал одним из наиболее деятельных организаторов движения «в народ». Он неутомимо разъезжал по городам Черноземного центра и Поволжья, повсюду организовывая кружки, сплачивая революционеров. Несколько раз Войнаральский приезжал в Москву и был хорошо известен передовой студенческой молодежи. Все свои силы и средства он безоговорочно отдавал революционному делу. С ним-то Мышкин и решил теперь установить самый тесный контакт.

Переговоры между Мышкиным и Войнаральским прошли очень успешно. Московские народники, уже слышавшие о Мышкине, давно надеялись использовать его типографию в революционных целях. Было решено, что Супинская и сестры Прушакевич, и ранее эпизодически выполнявшие в типографии Мышкина некоторые работы, поступят теперь в типографию в качестве постоянных сотрудниц. Выпуск нелегальной литературы было решено начать немедленно. В дальнейшем было признано более удобным не возобновлять старое соглашение Мышкина с Вильде, срок которого истек. Мышкин должен был отделиться от своего компаньона, снять отдельное помещение и перевезти туда свою типографию. Войнаральский, получивший значительное денежное наследство, использовавшееся им на революционные нужды, должен был финансировать работу типографии Мышкина.

Договорившись обо всех этих деталях, Мышкин немедленно приступил к исполнению намеченного плана. В последних числах апреля 1874 г. в старом помещении его типографии на Тверском бульваре московский пропагандист Мышкин начал набирать запрещенную литературу 28. Для этого в первую очередь широко использовался труд наборщиц, принадлежавших к кругам передовой разночинной молодежи. Они и прежде работали в его типографии в отдельном помещении, так называемой «женской наборной». Там работали Е. Супинская, С. Иванова, сестры Прушакевич, О. Фетисова и другие.

Первой революционной книгой, которую они набрали, была «История одного из многострадальных» – революционная переделка романа французского писателя Эркмана-Шатриана.

В этой книге, широко использовавшейся народниками в их пропаганде, содержались резкие выпады против «царя, бар да купцов-хозяинов». Крестьянам разъяснялось, что живут они плохо от того, что «бары, да купцы-хозяева задавляют вас.., хотите жить лучше, вам надо избавиться от ваших мучителей»29.

Подобное содержание имела революционная прокламация, начинавшаяся словами: «Чтой-то, братцы, как тяжко живется нашему брату на Русской земле». Эта прокламация была набрана и отпечатана в течение нескольких часов самим Мышкиным. По свидетельству пропагандистов, она имела среди крестьян наибольший успех по сравнению со всеми остальными произведениями народнической литературы.

В соответствии с договоренностью, достигнутой ранее с Войнаральским, Мышкин объявил Вильде о прекращении соглашения и произвел раздел оборудования. В первых числах мая 1874 г. им была организована своя отдельная типография в новом помещении на Арбате, а выпуск нелегальной литературы был значительно расширен.

В течение мая в типографии нелегально была набрана и отпечатана «Сказка о четырех братьях и их приключениях». В ней рассказывалось, как выросшие в глухом лесу четыре брата отправились в разные стороны знакомиться с порядками царской России. В результате все они попали на каторгу в Сибирь. Кроме этой книги, велась работа над «Сборником новых песен и стихов», одним номером революционного заграничного журнала «Вперед». Вскоре был начат также набор второго тома сочинений Фердинанда Лассаля. В него вошли «Программа работников», «Капитал и труд», «Законы о работе детей на фабриках» и ряд других статей Лассаля. Кроме того, в типографии было отпечатано большое количество бланков и паспортов для снабжения ими революционеров. Значительное количество отпечатанных революционных книг отправлялось Мышкиным и его сотрудниками в Пензу, Самару, Рязань, Саратов и Петербург 30. Деятельность московского пропагандиста Мышкина приобретала общероссийское значение, его типография становилась главной базой снабжения революционеров-народников пропагандистской литературой.

Книги и брошюры, издававшиеся в типографии Мышкина, расходились по стране и широко использовались при пропаганде. Пропагандисты, пошедшие «в народ», читали и раздавали их крестьянам. Песни, вошедшие в «Сборник новых песен и стихов», имели успех, причем особенно нравилась известная бурлацкая «Дубинушка», переделанная в революционном духе.

Так, в селе Потапово, Ярославской губернии, где народник Иванчин-Писарев сумел организовать пропаганду особенно успешно, на народных гуляниях крестьянская молодежь дружно распевала:

Ой, ребята, плохо дело!

Наша барка на мель села.

Царь наш белый, кормщик пьяный!

Он завел нас на мель прямо.

Чтобы барка шла ходчее,

Надо кормщика – в три шеи.

Весь май 1874 г. работа в типографии Мышкина проходила вполне успешно. И главная заслуга в этом принадлежит самому Мышкину, который смог умело организовать ее деятельность в самом центре Москвы, под носом у жандармов, проявив при этом блестящие организаторские способности.

Помещение типографии было разделено на две части: мужскую и женскую наборную. В последней по-прежнему работали Супинская, сестры Прушакевич, Фетисова и другие – всего 8 человек. Кроме того, набирать и печатать запрещенные книги часто помогали приходившие в типографию студенты, входившие в революционные кружки при Петровской академии и Московском университете: Селиванов, Соловцовский, Скворцов, Малиновский, Аркадакский и другие. Они помогали набирать книги, читали корректуру, вертели колесо печатной машины. Читать корректуру помогал поручик Фетисов. Редакторскую правку обычно вносили Мышкин, Аркадакский и Скворцов.

Конспирация в типографии была поставлена хорошо. Внешне типография работала обычно, ничем не выделяясь среди других. Мышкин лично следил, чтобы отпечатанные листы немедленно убирались из рабочего помещения, лично подбирал и уничтожал все испорченные листы и макулатуру. Это и обеспечивало успешный выпуск нелегальной литературы в течение полутора месяцев.

Даже, когда однажды в момент печатания запрещенных книг в типографию неожиданно вошел полицейский чиновник, он не увидел ничего необычного: каждый спокойно продолжал свою работу. Все это успокоило бдительность полицейского стража, и он удалился, ничего не заподозрив.

Во второй половине мая в Москву снова приехал Войнаральский, ранее разъезжавший по городам Поволжья и Черноземного центра и сколачивавший там революционные кружки. Скоро он выехал в Саратов, взяв с собой сестер Прушакевич. Войнаральский решил организовать в Саратове под вывеской сапожной мастерской центр по брошюровке книг, отпечатанных у Мышкина.

Такая мастерская и была им основана в Саратове, на Царицынской улице. Однако в отсутствие Войнаральского, постоянно вынужденного выезжать в другие города, должной конспирации там не соблюдалось. Работавшие там сестры Прушакевич, Селиванов и Пельконен вели излишне замкнутый образ жизни. «Сапожная мастерская» не принимала никаких заказов, и это скоро привлекло внимание местной полиции, которая решила произвести обыск.

Произведенный 31 мая 1874 г. обыск дал полиции «богатый улов»31. Было обнаружено большое количество запрещенных нелегальных изданий. Сестры Прушакевич и Пельконен были арестованы. Жандармы подняли тревогу. В Петербург полетели шифрованные телеграммы. Туда же скоро стали поступать из различных мест сообщения о задержке лиц, пытавшихся вести революционную пропаганду среди крестьянства. Жандармам сравнительно скоро удалось установить связь между саратовской «сапожной мастерской» и Москвой, которая весной 1874 г. стала центром революционной пропаганды в России. Поэтому высшее жандармское начальство решило сосредоточить следствие по делу о революционной пропаганде в 37 губерниях Европейской России в руках начальника Московского губернского жандармского управления генерала Слезкина. По всей России были начаты многочисленные аресты.

Следует отметить, что Мышкин своевременно получил тревожные известия из Саратова и постарался принять меры предосторожности. Сестры Прушакевич во время обыска в мастерской Пельконена успели написать и передать для отправки в адрес наборщицы С. Ивановой телеграмму следующего содержания:

«Потрудитесь передать Пудикову (т.е. Мышкину), чтобы он приготовился к принятию наших давно ожидаемых знакомых, которые только что посетили нас в Саратове и, вероятно, посетят вас вскоре»32.

Получив эту телеграмму, Мышкин прежде всего попытался укрыть наиболее ценное для будущей революционной работы – типографский шрифт. Другой важной задачей, которая встала перед ним в это время, была поездка в Саратов, чтобы на месте выяснить масштабы провала. Для этого Мышкин использовал поездку в Рязань с целью стенографирования заседаний рязанского земства. Из Рязани Мышкин немедленно направился в Саратов 33.

К этому времени в отсутствие Мышкина в его типографии были произведены два обыска, причем во время очень тщательного второго обыска девушки-наборщицы были арестованы, и в руки жандармов попали материалы, уличающие Мышкина. 8 июня Московское жандармское управление объявило по России повсеместный розыск Мышкина 34. Жандармы подстерегали его на всех вокзалах. Предупрежденный об этом Константином Аркадакским, Мышкин при возвращении из Саратова сошел с поезда не доезжая до Москвы и приехал в город на нанятых лошадях.

Через несколько дней в Москву приехал Войнаральский. Мышкин информировал его о состоянии дел в Москве, Войнаральский рассказал о положении в Поволжье. Вести были нерадостные: повсюду шли аресты революционеров. Хотя многие народники проявили большую энергию и самоотверженность, их революционная агитация среди крестьян имела мало успеха. Народникам, отмечал В.И. Ленин, «на практике пришлось убедиться в наивности представления о коммунистических инстинктах мужика»[7]. В этой обстановке было решено, что Мышкин, которого полиция усиленно разыскивала, должен на время уехать за границу.

Во исполнение этого решения Мышкин выехал в Петербург. Получив там адреса русских эмигрантов, он 15 июля 1874 г. в районе станции Вержболово благополучно перешел русско-прусскую границу 35. В жизни его произошел новый важный поворот. Для него, по официальной терминологии, «неразысканного государственного преступника», был отныне открыт только один путь – путь профессионального революционера.

Смелое предприятие

Перейдя границу Пруссии, Мышкин, принявший в целях конспирации фамилию Павловича, прежде всего направился в Берлин, где в то время проживал ряд русских эмигрантов. Он жадно впитывал новые впечатления, пытливо присматривался к русской эмиграции.

Однако действительность очень скоро принесла ему много разочарований. В то время в русской эмиграции существовали три основных течения, возглавлявшиеся М. Бакуниным, П. Лавровым и П. Ткачевым. Из них наибольшим влиянием пользовалась группа Бакунина, которая доказывала необходимость общего восстания и считала, что русский народ уже к нему готов. Проповедь Бакунина о необходимости решительной борьбы с царизмом и привлекла к нему симпатии большинства передовой русской молодежи, стремившейся к активной революционной работе. В то же время анархистское отрицание Бакуниным значения всякого государства и отрицание желательности политической борьбы принесло русскому революционному движению большой вред.

Гораздо меньшим влиянием в эмиграции пользовались лавристы, объединившиеся вокруг издававшегося Лавровым журнала «Вперед»; Лавров выступал против бакунистов, считая главной задачей революционеров подготовку революции путем «чистой пропаганды».

Вокруг журнала «Набат» объединялись немногочисленные представители революционной интеллигенции, последователи Ткачева, проповедовавшего тактику захвата власти путем заговора. При этом Ткачев, так же как и Бакунин, считал возможным осуществление социальной революции «в ближайшем настоящем».

Объехав летом и осенью 1874 г. важнейшие центры русской эмиграции – Берлин, Цюрих и Женеву, – Мышкин получил возможность близко познакомиться со многими ее представителями. Хотя Мышкин и не был во всем согласен со взглядами Бакунина и во многих положениях резко с ним расходился, он решил в практической деятельности не избегать контакта с бакунистами и обменялся с некоторыми из них шифром и адресами. Общие темы для переговоров нашлись у Мышкина и с Ткачевым: они были связаны с возникшими у Мышкина проектами организации освобождения Н.Г. Чернышевского.

Положение в среде русской эмиграции за границей не удовлетворяло Мышкина. Объехав ее центры, он ясно увидел, что нет деятеля, хотя бы даже отдаленно приближавшегося по значимости к Н.Г. Чернышевскому, который томился в ссылке. Царизм цепко держал в своих когтях великого революционера-демократа, тем самым лишив русское революционное движение его руководителя. Как сообщали заграничные доносчики царским жандармам, судьба Чернышевского вызывала общее сочувствие в среде «русской эмиграционной молодежи за границей и в особенности в среде членов Интернационального общества рабочих и главы их Карла Маркса, который считает Чернышевского одним из талантливейших представителей политической экономии»36.

В среде русской эмиграции были известны и слова К. Маркса о том, что «политическая смерть Чернышевского есть потеря для ученого мира не только России, но и целой Европы» и что Чернышевский является «главой революционной партии» в России.

В сложившейся обстановке у Мышкина возникла мысль освободить Чернышевского. На зарождение этого замысла в большой степени повлияло и то обстоятельство, что формирование Мышкина как революционера происходило под сильнейшим влиянием идей 60-х годов. Произведения Чернышевского, его самоотверженное служение революционному делу вызывали у Мышкина восхищение и готовность отдать все свои силы для организации побега великого революционного демократа. Освобождение Чернышевского Мышкин считал первоочередным и наиболее важным революционным делом того времени. «В данное время Чернышевский очень много может сделать, – говорил Мышкин, – и только он, но никто больше, потому что его знает вся Россия, а нас она не знает»37.

Царской агентуре за границей скоро стало известно о намечающемся освобождении Чернышевского. Не случайно в декабре 1874 г. заграничные шпионы, сумевшие втереться в доверие к некоторым русским эмигрантам, получили сведения (и поспешили сообщить начальнику III отделения генералу Потапову) о том, что «заграничная партия лиц, сочувствующих Чернышевскому, составила план его освобождения»38.

Эти донесения были, несомненно, связаны с намечавшейся поездкой Мышкина в Сибирь. Мышкин снова нелегально переходит русско-прусскую границу и благополучно добирается до Петербурга. Задача, которую он поставил перед собой, была исключительно трудной. Попытки освободить Чернышевского предпринимались и до него. Об освобождении Чернышевского мечтали члены всех революционных организаций, которые возникали в то время в России. Планы его освобождения разрабатывались и в революционном кружке Ишутина в середине 60-х годов, и в народнических кружках начала 70-х годов. Во многих городах России предпринимались сборы денег с целью доставить Чернышевскому средства для побега из Сибири. В 1871 г. Герман Лопатин под влиянием высокой оценки К. Марксом личности Чернышевского и его деятельности предпринял даже специальную поездку в Сибирь, чтобы организовать побег Чернышевского. Однако Лопатин был арестован, и попытка его кончилась неудачей.

Трудность предприятия Мышкина заключалась в том, что царское правительство хорошо сознавало значение Чернышевского в революционном движении. Жандармы в своей внутренней переписке, признавая, что Чернышевский обладает «замечательным литературным талантом», высказывали свой страх перед его проповедью «революционных, коммунистических и антирелигиозных идей». Они боялись, что Чернышевский сможет бежать за границу и сделаться «центром нигилизма»39.

Обеспокоенные всем этим, не желая выпустить его из своих рук, царские власти пошли на новое беззаконие. Дело в том, что по отбытии срока каторги Чернышевского по закону должны были перевести на поселение с более мягким режимом содержания. Царские же власти решили поселить его в таком месте и в таких условиях, которые полностью изолировали бы его от всего мира. В связи с этим, согласно специальному постановлению Комитета министров, Чернышевский по скончании срока каторги был под конвоем доставлен в одно из наиболее глухих мест в Сибири – Вилюйский округ и помещен в пустовавшем здании Вилюйского острога, в котором когда-то уже содержались ссыльные польские революционеры. Он находился под постоянным и бдительным надзором специально приставленных к нему унтер-офицеров и урядников, которые строго следили за каждым его шагом.

Следовательно, царские власти фактически беззаконно продолжили тюремное заключение Чернышевского на неопределенный срок. Вождь русской революционной демократии, экономические труды которого, по словам К. Маркса, «делают действительную честь России», был помещен в одном из отдаленнейших пунктов Сибири, окруженном со всех сторон непроходимой тайгой. Чернышевский вынужден был почти постоянно находиться в острожной камере. «Свету в камере было мало, – писал один из очевидцев, – так как окна упирались прямо в частокол и из них не видно было ни кусочка неба. Сама камера была очень сырая, так что Чернышевский даже в апреле не мог сидеть без валенок, иначе сейчас же начиналась ломота в ногах»40. И в таких условиях Чернышевский вынужден был жить долгие годы без всякой надежды на улучшение положения! Недаром все искренние друзья Чернышевского в России и Европе так беспокоились за его жизнь.

После вынужденных остановок в Петербурге и Москве Мышкин направился в Сибирь. Вопреки его ожиданиям денег на поездку ему удалось собрать очень мало, но это не могло остановить отважного революционера и заставить отказаться от смелого предприятия. В то время железная дорога доходила только до Екатеринбурга. Дальше Мышкину пришлось ехать на почтовых тройках.

Каждый удобный случай, который ему предоставлялся за время его длительного путешествия, Мышкин старался использовать для бесед с крестьянами. Здесь особенно ярко проявилось умение Мышкина найти общий язык со своими слушателями, заинтересовать их. В начале разговора он заводил речь о «святых местах» и о воинской повинности. Эти темы привлекали много слушателей. При этом, рассказывая о «святых местах», Мышкин подчёркивал несоответствие между предписаниями религии и развратом и жадностью «служителей божиих», показывал ханжество проповедуемых ими религиозных догматов. Во время этих бесед он особо замечал тех, кто выделялся толковыми высказываниями, и после того как остальные слушатели расходились, он начинал разговор с ними на более важные темы. Используя хорошее значение фактического и цифрового материала по деятельности земств, он ярко показывал своим слушателям классовый дворянский характер царского режима.

Указывая на плохое состояние сельских школ, где учились дети крестьян, Мышкин рассказывал, например, о существовании в Петербурге привилегированного дворянского Пажеского корпуса, где на каждого воспитанника в год тратилось до 900 руб., а в военных гимназиях – по 500 руб. Цифры эти всегда производили на крестьян очень сильное впечатление и убедительно подчеркивали угнетенное положение крестьян.

Преодолев, наконец, громадные сибирские просторы, Мышкин в апреле 1875 г. прибыл в Иркутск. Отсюда согласно ранее намеченному плану он и решил подготовить освобождение Чернышевского. Почти не имея надежных адресов и располагая очень ограниченным количеством денег, он вынужден был действовать самостоятельно, на свой страх и риск. Он решил явиться в Вилюйск под видом жандармского офицера и добиться передачи ему Чернышевского, якобы для перевозки его в другое место заключения. С этой целью он еще в Москве заказал сшить форму жандармского офицера. Теперь же ему нужно было получить конкретные данные об условиях жизни Чернышевского в Вилюйске и изготовить необходимые документы, подтверждающие его полномочия по перевозке вилюйского узника.

В этом деле хорошую службу Мышкину сослужило его знакомство с писарем Иркутского жандармского управления Непейциным. Назвавшись Титовым, Мышкин несколько раз заходил в канцелярию жандармского управления под предлогом получения справок, необходимых для поступления на военную службу. Он быстро приметил писаря Непейцина, большого любителя поболтать и за чужой счет выпить. И Мышкин хорошо использовал эти его качества, быстро снискав его благоволение после нескольких угощений вином.

В конце концов Мышкин, попросту подкупив жандармского писаря, взял нужные ему бланки, сделал слепок печати и скопировал подписи жандармских офицеров. В разговорах с Непейциным Мышкин смог выяснить некоторые детали относительно условий пребывания Чернышевского в Вилюйском остроге. Но ему еще необходимо было узнать, как приходят в Иркутск депеши из Петербурга, и получить официальные телеграфные бланки. 28 апреля 1875 г. Мышкин от имени Титова подал заявление с просьбой допустить его к занятиям в телеграфную школу Иркутского телеграфного округа для изучения профессии телеграфиста. В этой школе Мышкин пробыл всего 5 дней. Получив необходимые ему сведения и раздобыв телеграфные бланки, он в школе больше не появлялся 41.

В мае 1875 г. Мышкин выехал из Иркутска, направляясь через Олекминск в Вилюйск. Опять потянулись длинные сибирские лесные дороги. Выехав из Иркутска на лошадях, Мышкин из Качуга до Витима плыл на пуазках[8] сибирских купцов. В Витиме он пересел в купленную им лодку, на которой плыл до Олекминска, куда благополучно добрался 17 или 18 июня 42. На расспросы о цели его путешествия он отвечал по-разному: одним – желанием навестить сосланного брата, другим – торговыми делами. После восьмидневного пребывания в Олекминске Мышкин нанял проводников и направился дальше в Вилюйск. В пути он отпустил своих проводников и переоделся в жандармскую форму. 12 июля в середине дня он добрался до места заключения Чернышевского 43.

Проехав небольшой городок (Вилюйск насчитывал тогда всего 36 домов), Мышкин направился прямо к острогу, отдельно стоявшему на холме. Подъехав к воротам острога, он предъявил вышедшему жандарму предписание, составленное им самим в Иркутске, о выдаче «поручику Мещеринову» Н.Г. Чернышевского для перевозки его «на новое местожительство в Благовещенск». Здесь его постигла первая крупная неудача.

Жандарм категорически отказался пустить «поручика Мещеринова» к Чернышевскому и направил его к исправнику, заявив, что «имеется специальная бумага насчет доступа к Чернышевскому». Мышкин вынужден был пойти к исправнику.

Вилюйский исправник Жирков уже знал о прибытии в город «поручика Мещеринова». Его не мог не насторожить тот факт, что мнимый поручик вопреки обыкновению прибыл в город без сопровождения казаков и в Олекминске о нем ничего не знали. Обеспокоило исправника и отсутствие предварительного извещения от губернатора о поездке к нему поручика Мещеринова. А главное (что Мышкин не мог предвидеть заранее), жандармское начальство в Петербурге, получив от своей заграничной агентуры смутные сведения о подготовке каких-то попыток освободить Чернышевского, еще в январе 1875 г. сообщило, что «заграничная партия составила подробный план освобождения государственного преступника Чернышевского». В этом предписании выражалось опасение, что для этого могут «воспользоваться бланками бумаг от разных правительственных учреждений и даже подписями начальствующих лиц». В связи с этим в мае 1875 г. якутский губернатор категорически воспретил допускать к Чернышевскому любое лицо без специального предписания 44.

Поэтому, хотя Мышкин при встрече с вилюйским исправником Жирковым и предъявил тому несколько отношений на официальных бланках, последний потребовал специальное предписание от якутского губернатора и распорядился усилить в остроге караул.

После безрезультатных переговоров с исправником, видя, что смелый замысел освобождения Чернышевского осуществить не удается, Мышкин заявил Жиркову о своем желании поехать к губернатору в Якутск за специальным предписанием. Он выехал в Якутск в сопровождении 2 казаков, которые были навязаны ему Жирковым «для сопровождения».

По дороге в Якутск Мышкин подробно расспрашивал казаков о местности, по которой они проезжали, о названиях улусов, фамилиях улусных голов. Все полученные сведения он тщательно записывал, надеясь, что, если даже его личная попытка освободить Чернышевского провалится, эти данные в дальнейшем пригодятся другим революционерам.

19 июля, утром, вилюйский исправник получил сообщение, что «поручик Мещеринов» около почтовой станции Тюгюнняхской, расположенной на полпути между Якутском и Вилюйском, четыре раза выстрелил из револьвера в сопровождавших его казаков. Ранив одного казака в ногу, «поручик Мещеринов» скрылся в лесу. В якутском округе поднялся переполох. Для розыска неизвестного были посланы специальные команды. При этом им строго предписывалось взять «Мещеринова» живым, а в случае вооруженного сопротивления стрелять только в ноги.

Положение Мышкина было очень сложным. Не зная как следует местности, располагая лишь весьма общей картой Сибири, он, разумеется, не мог избегнуть расставленных повсюду ловушек. Скоро он был обнаружен, окружен и арестован. Под сильным конвоем он был доставлен в Якутск.

По распоряжению губернатора для расследования дела была создана особая следственная комиссия. На первых допросах Мышкин назвал себя уроженцем Вологды Михаилом Титовым. От дачи других показаний он, несмотря на ежедневные допросы, отказался. Под лицемерным предлогом – «в целях предотвращения побега» Мышкин был закован в ножные и ручные кандалы и помещен в одиночную камеру якутской тюрьмы.

Лишь 10 августа, когда скрывать свое действительное имя дальше было бессмысленно, Мышкин назвал себя. При этом он категорически отказался выдать тех, кто помогал ему в попытке освободить Чернышевского. Он заявил лишь о своей личной симпатии к Чернышевскому и о том, что «большая часть или все порядочные люди» относятся к Чернышевскому сочувственно 45. Вскоре под сильной охраной, закованный в цепи, Мышкин был перевезен в Иркутск и заключен в Иркутскую тюрьму. «За упорное запирательство» он был лишен права чтения книг и оставался закованным в кандалы, хотя от трения металла на ногах его образовались язвы. Но это не могло сломить его волю.

Отныне в жизни Мышкина начинался новый период – период скитаний по многочисленным тюрьмам Российской империи, из которых ему так и не было суждено вырваться. Царское правительство видело в Мышкине своего непримиримого врага и всеми средствами пыталось согнуть борца, заставить его просить пощады. Для этого царские власти использовали кандалы, недостаточный рацион питания, заключение в одиночных камерах, многодневные допросы. Но царские власти не ограничивались указанными мерами по отношению к заключенному, а старались прибегать и к более тонким способам воздействия. Так, за несколько часов до заковки Мышкина в кандалы, которые были надеты на голое тело и причиняли ему сильную боль, власти направили к нему «служителя божия» – попа с увещеванием «одуматься и чистосердечно покаяться».

Гнусность разыгранной жандармами сцены, предпринятой ими в надежде пробудить религиозные чувства у заключенного, вызвали у Мышкина бурю возмущения. «Крест и евангелие, – протестуя писал он из тюрьмы, – кандалы и наручники – вот средства, к которым одинаково прибегает власть с целью застращать заключенного. Священник и палач помогают друг другу: если первому не удастся запутать душу человека в расставленные им сети, запугать его адом, то второй действует на тело арестанта, в надежде что физические страдания победят упорство его. И власти смеют еще упрекать нас, что мы не стесняемся в выборе средств!»46

В Иркутской тюрьме жандармы упорно пытались заставить Мышкина назвать «сообщников». Одно время ему даже перестали выдавать не только чай, но даже и простую кипяченую воду. Но все эти меры не заставили Мышкина «признаться» или отречься от своих взглядов. Об этом ярко свидетельствует написанное им брату Григорию из Сибири письмо, так и не отправленное жандармами по назначению.

«...Я знал, на что иду, – подчеркивал Мышкин, – я давно уже примирился с мыслью о неизбежности того положения, в каком я нахожусь в настоящее время и какое еще ждет меня впереди. Поэтому я хладнокровно переношу свое тюремное заключение и, надеюсь, не менее хладнокровно отправлюсь в путь по той длинной-длинной, давно уже проторенной дорожке, по которой ежегодно шествуют тысячи бедного русского люда»47.

Так и не добившись ничего от своего упорного противника, иркутские жандармы в декабре 1875 г. отправили Мышкина в Петербург. 31 января 1876 г. Мышкин уже был доставлен в Петербург и после непродолжительного заключения в помещении III отделения переведен в одиночную камеру только что отстроенного громадного здания новой тюрьмы – Дома предварительного заключения.

Речь

В начале 1876 г., когда жандармы доставили Мышкина в Петербург, петербургские тюрьмы были переполнены политическими заключенными. Почти каждый день сюда доставляли все новых заключенных: после провала «хождения в народ» по малейшему подозрению были схвачены многие сотни людей. Только за одно лето 1874 г. было арестовано около 2 тыс. человек, 770 из них, о которых имелись наибольшие улики, были привлечены к полицейскому «дознанию»48.

Царские следователи, стремившиеся на материалах следствия выслужиться и сделать себе карьеру, старались доказать, что заключенные с целью изменения государственных порядков составили громадный заговор, «тайное сообщество». При этом, поскольку доказательств у жандармов для подкрепления такого обвинения не хватало, следствие затянулось и длилось почти 4 года.

Заключенные (из которых многие были арестованы в 1874 г.) все это время содержались в тесных и сырых камерах, в условиях жестокого тюремного режима. Туберкулез, опухоли, различные нервные заболевания были широко распространены среди арестантов, изнуренных долгим одиночным заключением, однообразной пищей, отсутствием свежего воздуха.

Тяжесть заключения усугублялась тем, что царские власти широко прибегали как к мерам морального, так и физического давления. Арестанты часто лишались прогулок и свиданий с родными, им запрещалось передавать газеты и вести с воли. Не брезговали тюремщики и физической расправой.

Так, в июле 1877 г. по приказанию петербургского градоначальника Трепова заключенный Боголюбов был подвергнут порке розгами. Когда остальные заключенные стали протестовать против этого, истязания их товарища, в тюрьму была вызвана команда полицейских, и началось массовое избиение арестантов. Им выкручивали руки, били и тащили за ноги в карцер, где их помещали поистине в нечеловеческие условия.

В печати сохранилось описание такого карцера «образцовой петербургской тюрьмы» – Дома предварительного заключения 49. Это было помещение без окон, заключенные находились там в абсолютной тьме, на голом асфальтовом полу. Поскольку тюремщики не ставили туда параши, весь пол был загажен, и в разложившихся экскрементах копошились длинные белые черви. Карцер был расположен рядом с котельной, и температура воздуха там была очень высокой. И в этом помещении заключенных запирали на несколько дней! Нечеловеческие условия привели к тому, что за время процесса 54 заключенных, привлекавшихся по этому делу, либо сошли с ума, либо покончили самоубийством.

В этих условиях, условиях суровой царской тюрьмы, Мышкин оставался, как и прежде, борцом. Изменились масштабы его борьбы, иной стала тактика. Вместо широкой деятельности нелегальной типографии или острой агитации среди сибирских крестьян он был вынужден теперь бороться против произвола и насилий своих тюремщиков. В стенах царской тюрьмы, на каторге Мышкин до последнего дыхания боролся за сохранение человеческого достоинства, старался поддержать ослабевших, противопоставить тюремщикам сплоченный коллектив революционеров. Каждый свой шаг он старался использовать с пользой для революционного дела, каждый месяц пребывания в тюрьме он снова и снова протестовал против ханжества и насилий царских властей.

А ему приходилось нелегко. Живой и деятельный от природы, он долгие годы был заживо погребен в низких и сырых одиночных камерах самых страшных царских политических тюрем. И сколько одних петербургских тюрем он переменил за это время: Дом предварительного заключения, Трубецкой бастион Петропавловской крепости, тюрьма III отделения!

В «образцовой тюрьме» – Доме предварительного заключения – Мышкину вопреки правилам не давали книг, а затем отобрали полотенце и даже носовой платок. Описывая этот случай, сам Мышкин указывал, что царские власти поступили так, «как будто Фемида непременно требовала, чтобы Мышкин сморкался в кулак, а не в платок, вытирался рубахой или простыней, а не полотенцем»50. Когда Мышкин хотел написать по этому поводу протест прокурору, ему отказали даже в бумаге. Наконец, стараясь унизить и подчеркнуть его полное бесправие, тюремная администрация распорядилась даже убрать со стены печатную инструкцию заключенному, которая висела в каждой камере.

В Трубецком бастионе Петропавловской крепости, куда Мышкина перевели в феврале 1876 г., в ответ на его требование указать статью свода законов, на основании которой заключенному запрещается выписывать на средства родственников газету, он получил ответ, что это – «бессмысленный каприз».

«Если желание заключенного знать точно свои права и обязанности считается „бессмысленным капризом“, если так отвечают в Петербурге, в этом главном источнике русской казенной правды и формальной справедливости, отвечают человеку, еще не осужденному судом, то чего же можно ожидать где-нибудь в Сибири?»51 – спрашивал Мышкин.

Несмотря на невероятно тяжелые условия заключения, Мышкин продолжал свою борьбу. Неоднократно он обращался к властям с резкими и энергичными протестами против беспощадного режима уничтожения арестантов, проводившегося в тюрьмах. Не надеясь на положительное решение вопроса, он все же считал необходимым протестовать всеми способами. При этом Мышкин нисколько не скрывал свои революционные настроения и резко нападал на царизм. Сказав, например, о ненависти, которую питают все угнетенные народы к царскому чиновнику, олицетворявшему в их представлении всю неправду, Мышкин с гневом писал: «И можно ли после этого примириться с теми, которые сделали ненавистным для всех имя „русского“ при сознании, что эта ненависть вполне заслужена? Самый патриотизм, любовь к родине... делают невозможным подобное примирение»52. В своих заявлениях и протестах Мышкин поднимался до обличения всего царского строя.

Недаром еще до начала суда прокурор Желеховский потребовал «воспретить Мышкину писать подобные возмутительные вещи, так как под предлогом объяснений... он позволяет себе писать клеветы на государственные учреждения и должностных лиц»53.

Особенно внимательно относился Мышкин к своим товарищам. И эта была тоже форма борьбы – борьбы за спасение тех, кто слабее, кто мог упасть духом. Где бы Мышкин не сидел, он регулярно перестукивался с товарищами, старался передать им записки, поддерживать с ними контакт, хотя это и грозило ему карцером.

Эта повседневная борьба Мышкина, его беззаветный героизм пугали царские власти. Преследуя Мышкина, помещая его всегда в наихудшие условия, царские палачи по сути дела боялись его. Недаром при переводе его из одной тюрьмы в другую они в сопроводительном письме отмечали необходимость организовать за Мышкиным особо строгий надзор вследствие его «решительного характера»54.

В октябре 1877 г. Мышкин, как и остальные обвиняемые по делу «о революционной пропаганде в империи», был снова переведен в Дом предварительного заключения. Начался процесс. Утром 18 октября 1877 г. здание тюрьмы наполнилось звуками: гремели ключи, вставляемые в замки, щелкали запоры. Заключенных выстроили в нижнем коридоре, около каждого из них встало по два жандарма с саблями наголо. Начальник конвоя объявил, что в случае неповиновения или попытки к бегству жандармы немедленно применят оружие, и отдал команду двигаться. Узким извилистым подземным коридором длинная процессия направилась в здание окружного суда, где должны были начаться заседания Особого присутствия правительствующего сената.

Обвиняемые были усажены на места для публики. Четыре человека – Мышкин, Войнаральский, Ковалик и Рогачев – как наиболее важные из подсудимых были усажены на обычные места для обвиняемых, находившиеся на возвышении и обнесенные барьером. Сенаторы сидели за длинным столом против мест для публики. Хотя было объявлено, что процесс проводится публично, на самом деле в зал суда обычно пропускалась лишь специально проверенная «публика», среди которой постоянно сидели агенты III отделения.

Как теперь стало известно, весь процесс проходил под негласным контролем со стороны самого царя. Обо всех заседаниях агентурные сводки систематически докладывались Александру II, который давал личные указания. Так, когда Александру сообщили, что на одно заседание в зал проникло несколько студентов, немедленно последовала резолюция: «Его величество изволил обратить на это обстоятельство внимание и желание, чтобы это не повторялось...»55 Нарушая все рамки законности, Александр II вмешивался в ход процесса, поощряя судей не считаться ни с какими юридическими нормами. Когда председатель Петерс на заседании 14 ноября позволил обвиняемому Соловцовскому высказаться до конца, не прерывая его речь, Александр распорядился следующим образом оценить ведение этого заседания Петерсом: «Государь император не одобрил этот способ действия. Об этом следует сообщить на словах г. ст. секр. гр. Палену[9]»56.

Хотя заключенные тогда и не могли знать всех этих подробностей, большинство из них правильно оценило «беспристрастность» царских сенаторов и решило отказаться от всякого участия в суде. Но по вопросу о формулировке отказа единого мнения не было, и на протяжении первых трех дней по этому вопросу среди обвиняемых шла оживленная дискуссия.

Начало суда Мышкин встретил с большим удовлетворением. Хотя, как уже указывалось, гласность процесса была крайне стеснена, все же, выступая на судебных заседаниях, он получил некоторую возможность пропагандировать свои взгляды. Отчеты о заседаниях (правда, в урезанном и зачастую искаженном виде) печатались в русских газетах. Но передовые круги русского общества уже привыкли читать «между строк», догадываясь по смутному официальному сообщению об истине. Кроме того, почти на каждое заседание в зал пробирались сочувствовавшие революционерам студенты, которые передавали «на волю» правду о совершавшемся в зале суда.

В этих условиях Мышкин каждое свое выступление стремился использовать в революционных целях. Уже на первом заседании 18 октября, когда производился опрос подсудимых, Мышкин на вопрос о его звании ответил: «Лишенный всех прав арестант». Когда его спросили о роде занятий, последовал смелый ответ: «Занимался печатанием запрещенных правительством книг». На вопрос о религии Мышкин заявил: «Крещен без моего ведома по обрядам православной церкви...»57

На следующем заседании, которое состоялось 20 октября, Мышкин выступил с резким заявлением, доказывая клеветнический характер обвинительного заключения. В своем выступлении он энергично разоблачил вопиющее нарушение судьями принципа гласности и публичности судебных заседаний. «За двойным рядом жандармов, – сказал он, – примостилось 3 – 4 субъекта. Неужели это та самая хваленая публичность, которая дарована новому суду на основании судебных уставов?»58

Протесты Мышкина и других обвиняемых показали сенаторам, что справиться со сплоченной массой подсудимых они не смогут. Поэтому они решили разбить подсудимых на отдельные группы по месту деятельности революционеров и вести судебное следствие над каждой группой отдельно. Совершенно очевидно, что такое решение означало вопиющее нарушение прав заключенных, но царские власти решили не считаться с этим. 24 октября подсудимым было объявлено о производстве в дальнейшем следствия по отдельным группам «ввиду недостатка помещения».

На этом заседании Мышкин снова поднялся с заявлением. Несмотря на все усилия председателя заставить его замолчать, Мышкин заявил, что отчеты о судебных заседаниях печатаются в «Правительственном вестнике» в крайне искаженном виде и все «наиболее важное и существенное для нас не имеет места в этом официальном органе»59. Председатель прервал его и объявил заседание закрытым.

Тогда заключенные устроили шумный протест, громко выражая этим свое возмущение систематическим нарушением их прав. Судьям удалось заставить обвиняемых покинуть зал заседания только с помощью жандармов.

На следующем заседании, на которое уже были вызваны только 27 человек, отнесенных к петербургской группе, заключенные применили иную тактику. Почти все подсудимые заявили о своем недоверии к царскому суду и, отказавшись участвовать в его заседании, потребовали удаления их из зала. Такая же картина повторялась и на последующих заседаниях. За исключением небольшой кучки, почти все подсудимые поочередно заявили о своем непризнании гнусной комедии «милосердного и правосудного» царского суда.

В это время, несмотря на все строгости тюремной администрации, заключенные широко общались между собой. Им удалось открыть окна своих одиночек. Стоя целыми днями у раскрытых окон, они горячо обсуждали свою тактику поведения, ответы товарищей на процессе и другие вопросы. Кроме того, им удалось соединить одиночные камеры бечевками, протянутыми по наружной стене. По этим бечевкам заключенные переправляли друг другу письма и другие предметы. В обстановке массовых и дружных протестов нескольких сотен революционеров тюремная администрация не могла ничего с ними поделать.

Пока царские сенаторы медленно проводили следствие по отдельным группам, Мышкин, отнесенный к числу членов московской группы, готовился к решительной схватке. На одном из своеобразных митингов, ежедневно происходивших у открытых окон, Мышкин заявил товарищам о своем желании выступить на суде и публично изложить цели и задачи революционеров, дать отповедь клевете царских следователей. Ведь их обвинительное заключение содержало беззастенчивую ложь. Революционеры обвинялись в различных преступлениях из корыстных побуждений, им приписывалось возведение «лености и невежества в степень идеала». Поэтому открытое выступление на суде с изложением действительных взглядов революционных народников было существенно необходимо и приобретало большое общественное значение.

Товарищи Мышкина по заключению поддержали его предложение. Пользуясь связью, налаженной с помощью бечевок, Мышкин послал им конспект своей речи, в который были внесены дополнения. Наконец, настало 15 ноября 1877 г., день, когда начало слушаться дело о московской группе[10].

Введенный в зал суда вместе с остальными подсудимыми, причисленными к этой группе, Мышкин использовал первый же вопрос председателя для произнесения развернутой революционной речи. Несмотря на все усилия председателя прервать его, сбить, Мышкин мастерски сказал все, что он хотел. Резкие политические обличения государственного строя царской России, открытая пропаганда всеобщего народного восстания: «социальной революции», призыв к революционной интеллигенции опираться в своей деятельности на народ, показ борьбы революционной интеллигенции как отклик на движение крестьянских масс – все это в первую очередь и составило сильные стороны речи Мышкина.

По мнению Мышкина, он и его товарищи-революционеры являлись «выразителями потребностей, сознанных народом». В своей речи он настойчиво подчеркивал закономерность общего народного восстания, которое неизбежно в связи с бедственным положением народных масс. Мышкин правильно и четко указывал, что «революция может быть совершена не иначе, как самим народом, при сознании им, во имя чего она совершается»60. «Для крупного социального явления должны быть крупные социальные причины»61, – говорил Мышкин, разоблачая ложь прокурора об искусственности и нежизненности революционного движения в России. Продолжая далее, Мышкин проводил мысль о том, что движение революционной интеллигенции является лишь «простым отголоском народного волнения».

Интересные и важные мысли Мышкин высказал о причинах, способствовавших развитию революционного народнического движения в России. Мышкин выделил две причины: влияние передовой западноевропейской мысли, с одной стороны, и падение крепостного права и образование разночинной интеллигенции – «умственного пролетариата» – с другой. Особо нужно отметить, что на первое место Мышкин поставил влияние «передовой западноевропейской социалистической мысли». Обращает внимание и высокая оценка Мышкиным деятельности Международного общества рабочих – I Интернационала, который он назвал «крупнейшим практическим применением этой мысли»62.

Это свидетельствовало, что Мышкин в отличие от многих других народников сделал шаг вперед и оценивал социальные явления значительно более глубоко и верно.

Яркую оценку Мышкин дал грабительской реформе 1861 г., по которой крестьян наделили «песками да болотами, да такими клочками земли, на которых немыслимо ведение хозяйства, сколько-нибудь обеспечивающего быт земледельца»63. Подчеркивая всю тяжесть для крестьянских масс «препрославленной реформы 1861 г.», Мышкин в то же время в качестве положительных ее сторон отмечал три момента: 1) с 19 февраля 1861 г. началось капиталистическое развитие России «с его неизбежным спутником – борьбою между капиталом и трудом»; 2) крестьянская реформа убедила русских революционеров в несостоятельности одних только реформ, «без коренного улучшения народного быта»; 3) в результате реформы крестьянин понял, «что он жестоко обманывался, веря в царскую правду»64.

И, однако, несмотря на эти политические обличения, местами глубокий и верный анализ социальных явлений, в своей положительной части речь Мышкина страдала обычным недостатком, присущим взглядам народников. В своем определении будущего общественного строя как «союза независимых производительных общин» Мышкин следовал анархистским взглядам Бакунина. Взглядам Мышкина, изложенным им в речи, свойственно и непонимание исторической роли пролетариата. Отмечая начало борьбы в России между трудом и капиталом, Мышкин свои надежды на осуществление революции возлагал на крестьян («земледельцев»), рабочих и «умственный пролетариат», понимая под ним разночинную интеллигенцию, возникшую после падения крепостного права. При этом основное значение он придавал крестьянскому движению, «движению в народе».

Непонимание Мышкиным, как и остальными народниками, значения пролетариата как исторической силы, которая должна возглавить и довести до конца борьбу народных масс против помещиков и буржуазии, показывало историческую ограниченность народников, направляло их борьбу на ложный путь.

В то же время, в конкретных условиях того времени, речь Мышкина имела большое революционное значение. Смелое выступление перед царским судом с изложением своих взглядов, страстный и открытый призыв к революции – все это произвело огромное впечатление. Будучи не в силах заставить замолчать пламенного революционера, председатель распорядился удалить его из зала насильно, а сам поспешно бежал, забыв даже закрыть заседание суда. Товарищи Мышкина, сидевшие рядом с ним, встали на защиту оратора и мешали жандармам схватить его. Как сообщалось в агентурном донесении, «в течение более 5 минут происходила борьба с ужасным шумом, криком и бряцанием оружия. Наконец, Мышкин был вытащен со скамьи через головы других подсудимых, причем жандармы тащили его за волосы, руки и туловище, несколько человек разом...»65 Однако применением жестокого насилия жандармам не удалось сорвать выступление революционера. Его голос вырвался за стены судебного зала. Размноженная в тысячах экземпляров речь Мышкина широко распространялась в 70-х и 80-х годах в среде революционной интеллигенции. Царские жандармы находили ее и при обысках в рабочих кружках: и здесь речь Мышкина служила хорошим агитационным оружием.

Большое значение эта речь сыграла и в личной судьбе Мышкина. Она сделала его одним из главных и наиболее признанных руководителей революционных народников. По возвращении в тюрьму Мышкин, стоя у раскрытого окна, повторил свое выступление для всех заключенных, которые не присутствовали на суде. Речь его была встречена полным одобрением.

С другой стороны, царские власти «признали» значение выступления отважного революционера тем, что еще более усилили репрессии по отношению к нему. Не дожидаясь окончания процесса, Мышкина снова перевели в Петропавловскую крепость. Сказалось это «признание» заслуг Мышкина и при вынесении приговора.

В январе 1878 г., по окончании заседаний Особого присутствия сената, Мышкину и остальным заключенным был объявлен приговор. В отношении Мышкина он был очень жесток: признанный виновным «в составлении преступного сообщества», имевшего целью «ниспровержение и изменение существующего государственного строя», он был осужден на 10 лет каторжных работ 66. Суровым наказаниям были подвергнуты и остальные подсудимые.

Пребывание в Петропавловской крепости в ожидании вынесения, а потом утверждения приговора Мышкин употребил для напряженной теоретической работы. К этому времени, искушенные долголетним заключением, арестанты уже научились поддерживать друг с другом связь путем передачи записок, перестукивания и т.д. Используя эти средства, Мышкин выступил инициатором обсуждения насущных проблем революционного движения. Он пытался проанализировать итоги «хождения в народ» и решить, что же нужно делать дальше: «Стремясь к революции, маня ее к нам, что мы будем делать, если действительно явится к нам эта желанная гостья?»67

Мышкин резко выступал против столь свойственной народникам теоретической беззаботности и говорил: «Давно пора придти к какому-нибудь решению по всем наиболее существенным вопросам нашей программы»68.

Требовательное и критическое отношение к себе (недаром товарищи по революционной борьбе главной чертой его характера всегда считали «необыкновенную прямоту») порождало глубокое недовольство Мышкина практическими результатами как своей личной деятельности, так и деятельности остальных народников.

«Мне думается, – писал Мышкин в одной из записок, адресованной товарищу по заключению, – что большинство из нас (в том числе и я) не ведало, что творило, да и теперь, после многолетнего содержания в тюрьме, не ведает хорошенько, что нужно творить... Меня вообще бесит чересчур халатное отношение наше к делу... Несколько лет уже ведется пропаганда каких-то идей, а сами пропагандисты не только не знают ближайшей практической своей цели, но даже и с теорией-то не совсем совладали...»69

В этих словах ясно чувствуется неудовлетворенность Мышкина. Но ощущая эту неудовлетворенность, Мышкин видел лишь ближайшие причины неудачи народников и не понимал более глубоких – несостоятельность и ложность народнических теорий. Выход Мышкин видел в разработке общей практической программы «для всей революционной партии» и принятии ее.

Страстная вера в близость крестьянской революции, заставляла его торопиться решить: «Что нужно делать?» Будущий общественный строй Мышкин представлял как федерацию самоуправляющихся городских и сельских общин с передачей государственных земель «земледельцам, обрабатывающим их». После революции, по представлениям Мышкина, должен быть произведен переход к повсеместному общинному владению землей, причем община должна быть преобразована в земледельческую артель. В отличие от многих народников Мышкин в это время не высказывался за немедленное уничтожение «государственности», заявляя, что после революции на некоторый период может быть будет более целесообразным создать особую «переходную политическую форму»70.

Для обсуждения всех этих вопросов Мышкин использовал все возможные средства общения с товарищами, заключенными вместе с ним в Петропавловской крепости, и с основной массой революционеров, содержавшихся в Доме предварительного заключения. Для поддержки постоянной связи с остальными товарищами, которые содержались в Доме предварительного заключения, он широко использовал переписку со своей невестой Е. Супинской – его товарищем по революционной борьбе, одной из наиболее деятельных работниц его нелегальной типографии, судившейся теперь вместе с ним по одному процессу. Однако мечтам Мышкина об их совместной революционной работе исполниться не пришлось. Супинская согласно приговору была выслана в отдаленный пункт Архангельской губернии, где она в сентябре 1879 г. заболела и умерла. Мышкину же выпал иной, еще более тяжелый путь, который он прошел с честью так же, как боролся и раньше.

Борьба до конца

После объявления приговора Мышкин оставался в Петербурге недолго. Уже в апреле 1878 г. царские власти поспешили отправить его в Новобелгородскую центральную каторжную тюрьму Харьковской губернии, славившуюся особо тяжелым режимом содержания заключенных. Здесь в одиночной камере Мышкин провел два долгих года.

Камера, в которой поместили Мышкина, была низкой и темной, питание в тюрьме было отвратительное. Закованные в цепи заключенные спали на голых койках, жестоко страдая от холода. «Ночью, – вспоминал один из каторжан, – мучительный сон на голых досках; скорченные, спутанные цепями и одеревеневшие от холода члены – и ни клочка, хотя бы соломы, какая всегда найдется к услугам последней бездомной собаки»71.

Но хуже всего то, что режим политического отделения тюрьмы, кроме физических, причинял тяжелые нравственные муки: отсутствие свиданий с родственниками, ограничение чтения. Продолжительное время заключенным выдавались для чтения лишь книги религиозного содержания. Особенно же жестокой пыткой явилась полная бездеятельность заключенных: царские власти в нарушение всех законов распорядились не допускать политкаторжан ни к каким работам. С этим был связан особый расчет: полная бездеятельность заключенных, приговоренных к длительным срокам наказания, должна была неизбежно тяжело отражаться на их психическом состоянии. И недаром среди находившихся в каторжных централах был такой высокий процент смертности и психических заболеваний. По приблизительным подсчетам, из числа политкаторжан, содержавшихся в Новобелгородской и Новоборисоглебской тюрьмах Харьковской губернии в период 1875 – 1880 годов, 30% умерли или сошли с ума. «Заживо погребенными» назвал содержавшихся в Новобелгородской тюрьме один из товарищей Мышкина по заключению.

Так же как и остальные, Мышкин был заключен в одиночную камеру и подвергнут всем жестокостям этой каторжной тюрьмы. Первое время он вел себя сдержанно, внимательно присматривался к тюремным порядкам и в стычки с начальством не вступал. Мышкин мечтал о побеге и не хотел привлекать к себе излишнего внимания. Но, ознакомившись с тюремными нравами, он убедился, что фактически в тюрьме создан режим планомерного уничтожения борцов за народное дело. В течение первых же месяцев Мышкин узнал от надзирателей, что несколько его соседей один за другим сошли с ума. В этих условиях он решил начать открытый протест с требованием предоставить политическим заключенным работу. Однажды утром из камеры Мышкина понеслись равномерно повторяющиеся крики:

«Я требую физического труда, я требую ремесленной работы!»72

Следует отметить, что в старом здании тюрьмы стены не были очень толстыми и звук проходил достаточно хорошо. Выкрики Мышкина резко разносились по всему зданию, призывая заключенных к борьбе. Его протест услышали и надзиратели. В тюрьме поднялась суматоха, Мышкина увели в темный карцер. Через шесть дней его оттуда выпустили, но, едва охрана доставила его в камеру, Мышкин снова начал кричать, требуя предоставления ему работы. Его снова отправили в карцер, но тем не менее в результате этого протеста Мышкин, поддержанный всеми заключенными, добился своего: тюремная администрация уступила. Ему, как и всем политическим заключенным, было разрешено под наблюдением надзирателей пилить и колоть дрова. Таким образом, Мышкин в Новобелгородской тюрьме выступил инициатором борьбы, которая принесла пользу всем заключенным.

После происшедших событий Мышкин основное внимание сосредоточил на подготовке побега. Внимательно изучив все особенности тюрьмы, он задумал дерзкий план: взломать незаметно пол камеры и сделать подкоп под стены тюрьмы. Несмотря на кажущуюся фантастичность такого плана, Мышкин энергично приступил к его выполнению. Подобранным на прогулке гвоздем он терпеливо расшатал половицы и сделал это так умело и осторожно, что, убирая их ночью, а днем ставя на место, сумел не привлечь внимания при ежедневных осмотрах камеры. Используя в качестве инструмента все тот же гвоздь и добытую им на прогулке штукатурную лопатку, Мышкин повел подкоп.

К этому времени тюремное начальство решило извлечь пользу из знаний Мышкина в области топографии. Ему предложили изготовлять для земств и других учреждений географические карты. Мышкин и это новое занятие использовал для подготовки побега. Поскольку в городе нельзя было появиться в арестантской одежде, Мышкин для совершения побега из отрезков холста, который ему предоставлялся теперь для расклейки карт, сумел сшить себе легкий летний костюм. Казалось, все было готово к побегу, но в самый последний момент надзиратель случайно обнаружил подкоп. Мышкина посадили в карцер, и было начато следствие по делу о подготовке побега.

Однако, учитывая обстановку в России в 1880 г., царские власти не были заинтересованы поднимать шум вокруг этого дела. В стране нарастала новая революционная ситуация, происходило резкое обострение классовой борьбы. Поскольку одни полицейские репрессии оказались недостаточными, царское правительство было вынуждено лавировать, сочетая карательные меры с заигрыванием с либеральными слоями общества. Поэтому следствие о попытке к побегу скоро было прекращено. Не заинтересованные в привлечении внимания к насилиям, широко практиковавшимся на царской каторге, власти решили объявить Мышкина душевнобольным. Это было очень выгодно и удобно для царских властей, так как случаи психических расстройств были в царских каторжных тюрьмах обычным явлением. Кроме того, нельзя не учитывать, что этим бросалась тень и на предыдущую революционную деятельность Мышкина.

Велико было отчаяние Мышкина, когда его побег окончился неудачей. Успешно довести почти до конца смелый замысел, чувствовать себя почти на свободе, и вдруг такой удар! Теперь не было даже и тени надежды, что новую попытку побега удастся повторить, так как напуганные тюремщики стали за ним наблюдать днем и ночью. В создавшихся условиях Мышкин не думал о своей участи и старался помочь другим. Он решил оскорбить должностное лицо из тюремной администрации при исполнении служебных обязанностей. Хотя он и понимал, что это может привести его к смертной казни по приговору военно-полевого суда, но, если состоится такой суд, он решил использовать его для разоблачения зверского режима Новобелгородской тюрьмы, попытаться привлечь внимание русской общественности к участи заключенных там революционеров. Опасаясь, чтобы тюремные власти опять не замяли дело, Мышкин решил нанести оскорбление публично и некоторое время хладнокровно выжидал. Один уже факт трезвого учета способов действий, терпеливого ожидания в течение нескольких месяцев благоприятного случая для выполнения намеченного плана убедительно опровергает заключение царской экспертизы о «ненормальности Мышкина» в тот момент.

Наконец, в тюремной церкви было назначено торжественное богослужение в день царских именин. Мышкин заявил о своем желании там присутствовать и в сопровождении надзирателей пошел в тюремную церковь. Он терпеливо простоял всю службу. По ее окончании он, сделав вид, что хочет приложиться к кресту, и приблизившись к стоявшему в полной парадной форме смотрителю Копнину, сильно ударил его по лицу со словами: «Вот тебе, мерзавец!» На Мышкина сейчас же набросились надзиратели, избили его и потащили в карцер 73.

В результате этого выступления Мышкин добился своего: теперь дело замять было никак нельзя. Известие о пощечине, нанесенной публично главе тюремной администрации в присутствии нескольких сотен человек, проникло «на волю». Царские власти были вынуждены начать официальное следствие; о жестоких порядках, существовавших в тюрьме, начались разговоры.

В обстановке все нараставшего общественного возбуждения в стране царские власти не решились расправиться с Мышкиным. Наказание, которому он был подвергнут, было необыкновенно легким для такого поступка: его заковали в цепи, посадили на шесть суток в карцер, а затем перевели в соседнюю Новоборисоглебскую тюрьму, где в это время каторжный режим был уже значительно смягчен. Таким образом, вместо ожидавшейся им смертной казни Мышкин совершенно неожиданно для себя получил более лучшие условия заключения. Но в этой тюрьме он пробыл недолго. Широкая огласка тех насилий, которые чинились над заключенными в каторжных централах (ей, в частности, способствовал и протест Мышкина) в период, когда царское правительство начало проводить политику лавирования, вынудила последнее отдать в ноябре 1880 г. распоряжение о закрытии Новобелгородского и Новоборисоглебского централов. Все содержавшиеся там заключенные были переведи в Мценскую пересыльную тюрьму и в скором будущем подлежали отправке в Сибирь.

Режим Мценской тюрьмы, учитывая обстановку того времени, был еще более смягчен. Заключенные не были закованы, им разрешалось одевать свою одежду, часто давались свидания с родственниками, можно было свободно получать газеты. В ней оказались участники всех наиболее громких революционных процессов того времени. И в этих условиях среди виднейших революционеров 70-х годов Мышкин, сам того не желая, выделялся как крупный деятель, имевший значительное влияние на других заключенных. В качестве одной из наиболее характерных черт Мышкина, как отмечали и его товарищи по заключению, была исключительная чуткость к окружающим. Так, заметив хандру одного из заключенных, Мышкин немедленно постарался сблизиться с ним, постоянно с ним разговаривал и только когда этот заключенный успокоился, Мышкин ослабил к нему свое внимание.

Заключенные широко использовали предоставленные им льготы. Они внимательно следили за происходившими в стране событиями, выписывая в тюрьму газету и даже журналы. Поскольку все 30 заключенных не могли ознакомиться с корреспонденцией все сразу, обычно газету передавали Ковалику и Мышкину, которые для остальных делали по прочитанному ежедневный доклад. При этом Мышкину поручалось делать обозрение о положении в России. Развернувшаяся в это время отчаянная борьба между «Народной волей» – тайной организацией народников-террористов и царским правительством была в центре всеобщего внимания. Разуверившись в возможности организовать крестьянское восстание, народовольцы, надеясь, что убийство императора Александра II вызовет революционный взрыв, предприняли несколько террористических актов. Узники Мценской тюрьмы хорошо были информированы о террористических актах «Народной воли» через посещавшего тюрьму активного народовольца офицера Николая Рогачева – брата содержавшегося вместе с ними Дмитрия Рогачева.

Среди народников-пропагандистов начала 70-х годов, виднейшие представители которых были заключены в Мценскую тюрьму, отношение к террору не было единодушным. Но, отражая общую эволюцию народничества, большинство из них с различными оговорками или одобряло деятельность террористов, или было настроено выжидательно. М.М. Чернавский, приговоренный к каторжным работам за участие в политической демонстрации, вспоминал впоследствии о попытках Мышкина разобраться в происходивших событиях. Называя Чернавского «романтиком» за идеализацию народа, Мышкин говорил, что «народ не хочет знать нас». По словам Чернавского, Мышкин считал, что «народовольцы делают два очень больших, одинаково нужных и одинаково полезных дела: во-первых, они наносят правительству такие тяжелые, такие звонкие удары, что эхо разносится по всему земному шару, во-вторых, сами ложатся костьми за дело народного освобождения»74.

В этом высказывании Мышкина очень интересно то, что он вовсе не убежден в победе народовольцев и в их способности вызвать революцию. В качестве положительной стороны их действий он отмечал лишь популяризацию революционного дела как результат их борьбы.

В мае 1881 г. относительно свободной жизни в Мценской тюрьме пришел конец, все политические заключенные были отправлены в Восточную Сибирь. Им предстоял длинный путь. Правительство решило перевести их в Карийскую тюрьму Нерчинской каторги. Каторжан везли то по железной дороге, то пересаживали на баржи. От Томска до Иркутска шли этапом целых три месяца. В пути Мышкин, проявив большую находчивость, организовал побег своего товарища Мартыновского. Сам он еще в Мценской тюрьме решил, что включиться снова в революционную деятельность и лучше разобраться с состоянием дел он скорее всего сможет, бежав за границу. Для этого он еще полгода назад начал изучать английский язык.

В сентябре этап прибыл в Иркутск, где по разным причинам он надолго задержался. Заключенных разместили в уже знакомой Мышкину Иркутской тюрьме. Во время пребывания этапа в тюрьме Мышкин вел себя с обычной для него по отношению к своим товарищам чуткостью, всячески опекая слабых. С Иркутской тюрьмой связано последнее открытое революционное выступление Мышкина. Состоялось оно при следующих обстоятельствах. В тюрьме скончался политический заключенный Л. Дмоховский. При отпевании в тюремной церкви тела умершего Мышкин неожиданно вышел вперед из рядов заключенных и заговорил, сначала тихо, потом все сильнее и громче. Начал он с описания горя товарищей, которое причинила им его гибель. Потом Мышкин заговорил о горе матери Дмоховского, когда она узнает о кончине своего сына. Затем он завел речь о насилиях царского правительства, томящего в тюрьмах лучших сыновей русского народа и погубившего Дмоховского. Чувствуя, что его сейчас прервут, Мышкин быстро закончил речь следующими словами: «На почве, удобренной кровью таких борцов, как ты, дорогой товарищ, расцветет дерево русской свободы!» Растерявшиеся было надзиратели бросились к Мышкину. Проводивший отпевание священник сразу же показал свое лицо верного слуги царских властей. Несмотря на свой священнический сан, он грубо закричал, стараясь перебить Мышкина: «Врешь, не расцветет!»75

По этому делу было немедленно начато следствие. В феврале 1882 г. за произнесение при отпевании в церкви «речи противоправительственного содержания» Иркутский губернский суд приговорил Мышкина дополнительно к 15 годам каторжных работ «с содержанием в разряде испытуемых 8 лет»76.

Из Иркутска Мышкина и его товарищей повезли на Кару на почтовых лошадях. Вскоре они прибыли в Карийскую политическую тюрьму Нерчинского округа, через которую уже прошел ряд виднейших революционеров того времени. В момент прибытия «централистов» на место нового заключения на Карийской каторге сложилось весьма своеобразное положение. Многолетней упорной борьбой заключенные добились смягчения режима. Представители тюремной администрации посещали тюрьму только во время утренней и вечерней поверки. Однако единодушия среди заключенных не было. Все они резко делились на два лагеря: осужденных на длительные сроки, большинство из которых готовило побег, и тех, кто собирался отбывать свой срок. Положение усугубило убийство одного из заключенных, нечаевца Успенского, по необоснованному подозрению в доносе начальству.

Своей первой задачей «централисты» поставили объединить всех заключенных в один сплоченный коллектив. После переговоров с каторжанами была созвана общая сходка и создан особый орган, который должен был впредь разрешать все недоразумения. Специальной комиссии, в состав которой был избран и Мышкин, было поручено разобрать дело Успенского. Комиссия провела расследование и признала Успенского невиновным.

Все эти меры дали свои результаты, и жизнь в тюрьме стала быстро налаживаться.

Как уже отмечалось раньше, значительная часть заключенных долгое время вынашивала план побега из тюрьмы. Из тюрьмы даже велся подкоп, но, так как грунт был болотистый, дело шло очень плохо и окончания работ нельзя было ожидать в скором времени. Ознакомившись с состоянием дела, Мышкин вскоре перестал верить в его осуществление. Изучив все тюремные распорядки и особенности тюрьмы, он быстро пришел к выводу, что побег возможен только из здания тюремной мастерской, которая была расположена вне тюремной ограды. Днем каторжан водили туда на работу под конвоем. Мышкин скоро учел, что строгого счета заключенных, работающих в мастерской, не ведется и если удастся остаться в ней на ночь, то будет несложно выбраться на волю. Своим планом Мышкин поделился с товарищами и получил их одобрение. В связи с тем что массовый побег этим путем провести было невозможно, признали целесообразным в первую очередь организовать побег Мышкину. При обсуждении кандидатуры Мышкина, как свидетельствуют воспоминания участников, было признано, что он представляет собой тип «деятеля, популярного в революционном мире, энергичного, и человека, который от раз намеченной цели не уклонится в сторону»77. Учитывая предстоящие в пути трудности, Мышкину назначили в спутники молодого, физически сильного политического заключенного – рабочего Николая Егоровича Хрущова. Были изготовлены и заполнены фальшивые бланки паспортов на имя Казанова и Миронова – этими вымышленными именами Мышкин и Хрущов должны были называться на воле. Наконец, наступил день побега.

19 апреля, заранее договорившись, ряд заключенных заявил о своем желании идти работать в мастерскую. Мышкин лег в ящик деревянной кровати, который двое каторжан – С. Ковалик и Д. Рогачев – под предлогом ремонта захватили с собой в мастерскую. Хрущов же просто прошел в мастерскую под конвоем, а остальные каторжане стали ходить под разными предлогами из мастерской в тюрьму и обратно, сбив конвойных со счета. Староста заключенных, Попов, отозвал конвой в пекарню, чем окончательно лишил возможности вести правильное наблюдение. В результате всех этих подготовительных мер Мышкин и Хрущов смогли вечером спрятаться в мастерской и остаться в ней на ночь. В ночь с 19 на 20 апреля они выбрались через отверстие в крыше и ушли в лес. Утренняя поверка 20 апреля, произведенная смотрителем, показала, что все арестанты оказались налицо. Не смогли обнаружить отсутствие бежавших и остальные поверки, что объясняется прежде всего единодушием заключенных 78.

Все каторжане, восприняли побег Мышкина как близкое им дело. Дали свои результаты и меры, предусмотрительно принятые перед побегом. Заключенные изготовили чучела, которые они клали на нары. Поэтому при беглом осмотре казалось, что все обитатели тюрьмы на своих местах. Таким образом, властям не удалось обнаружить факт побега, и он поначалу проходил вполне успешно.

Однако уже через несколько дней группа заключенных, также мечтавших бежать, стала высказывать предложения о желательности снова использовать уже проторенный Мышкиным путь. Несмотря на возражения более опытных товарищей, понимавших, что из-за торопливости можно легко сорвать так удачно начатый побег, сдерживать рвавшихся на волю скоро стало невозможно. И всего неделю спустя через мастерскую бежала вторая пара, в следующую ночь третья, затем четвертая. Когда бежала последняя пара, она вела себя неосторожно и привлекла внимание часовых, которые подняли тревогу. В тюрьме была произведена тщательная проверка, и администрация неожиданно для себя обнаружила массовый побег. За бежавшими была организована настоящая охота. Была назначена значительная денежная награда всем, кто доставит бежавших живыми или мертвыми. Повсюду были посланы телеграммы о задержании всех подозрительных. Местные казаки и крестьяне посылались целыми партиями в тайгу для поисков бежавших. Розыском лично руководил сам начальник Главного тюремного управления Галкин-Врасский. В результате принятых мер сравнительно скоро удалось поймать почти всех бежавших, за исключением Мышкина и Хрущова.

В ходе следствия властям случайно удалось узнать, под какими фамилиями бежали Мышкин и Хрущов. Казачий атаман Нижне-Куларского поселка, еще в апреле проверивший их документы при проходе через этот поселок, опознал их по присланным ему фотографическим карточкам. Жандармам повсеместно сообщили фамилии, под которыми могли скрываться Мышкин и Хрущов. За это время беглецы успели проехать более 3 тыс. километров и достичь Владивостока. Но здесь им не повезло: во Владивостоке не оказалось ни одного иностранного парохода, на котором они могли бы уехать. У них не было возможности и продолжительное время скрываться, так как они не располагали надежными связями и адресами. В этих условиях нужно было любыми средствами срочно выбираться из Владивостока. Поэтому, когда они узнали, что скоро один русский пароход уйдет из Владивостокского порта в Одессу, было решено рискнуть и попытаться по своим подложным документам устроиться на пароход. В пути, в иностранном порту, они надеялись с парохода бежать. Не зная, что побег на Каре уже раскрыт, Мышкин и Хрущов попытались оформить свои фальшивые документы для проезда, но 21 мая 1882 г. были опознаны и арестованы 79. Вскоре они были доставлены назад в Карийскую тюрьму.

После возвращения на Кару Мышкин обнаружил, что режим в тюрьме значительно ухудшился. 11 мая, ночью, в тюрьму неожиданно ворвались многочисленные отряды солдат и казаков. Заключенных подвергли избиениям, заперли по небольшим камерам и произвели строгий обыск. Скоро их заковали в кандалы, отобрали книги и теплую одежду, обрили головы. Была ограничена переписка и запрещены свидания с родными; начальство даже стало угрожать политическим заключенным применением телесных наказаний, которые ранее применялись лишь в отношении уголовных. Паек заключенных резко сократили.

На эти насилия каторжане ответили борьбой. Особенно их взволновала угроза применения телесных наказаний. Было решено начать общую голодовку протеста. 12 июля группа заключенных объявила голодовку, в течение двух последующих дней общее число голодающих превысило 60 человек. Тюремное начальство всячески стремилось подорвать голодовку, к камерам заключенных на ночь выставлялась еда. Но первую неделю протестовавшие держались стойко, пищу принимать отказывались и только пили воду.

Поведение Мышкина во время голодовки очень примечательно. Дело в том, что некоторые народники, писавшие позднее свои мемуары, упрекали Мышкина «в неспособности подчиняться дисциплине», «в нежелании уложиться ни в какие организационные рамки»80. Поступки Мышкина во время коллективного протеста на Каре в корне опровергают эти неправильные утверждения. В начале Мышкин высказывался против голодовки. Выражая сомнение в ее успешном исходе, он говорил: «Голодовку надо доводить до конца, нельзя отставать, когда нам сделают частичные уступки»81. После начала голодовки Мышкин счел своим долгом присоединиться к голодавшим. От имени 54 каторжан, голодавших наиболее продолжительное время, он написал начальству резкое заявление с изложением их требований 82. Но ряд заключенных не выдержал, и большинством голосов было решено голодовку прекратить. Мышкин подчинился общему решению. Удалось добиться принятия администрацией лишь части требований: возвращения книг и письменных принадлежностей, разрешения курить, прогулок по двору. В результате протеста тюремщики не решились прибегнуть к телесным наказаниям. Таким образом, в этом наиболее важном для заключенных пункте они одержали верх.

Частичный успех выступления не смутил Мышкина. Он оставался чужд хандре, которая часто овладевала многими каторжанами. Его иногда только мучила мысль, что он явился невольным виновником тех строгостей, которые обрушили на заключенных власти. Тем не менее он оставался тверд. В его переписке не было ни одной жалобы. Все это делало его настоящим руководителем заключенных, слова которого пользовались большим авторитетом. Царские власти, опасаясь его влияния на арестантов, а также нового побега, решили перевести Мышкина в столицу. В 1883 г. как «зачинщик бывших на Каре беспорядков»83 он был переведен в Петербург и заключен в казематы Петропавловской крепости, сначала в Трубецкой, а затем в Алексеевский равелины – самые страшные политические тюрьмы того времени. Вместе с ним в Петербург были привезены и многие другие каторжане, протестовавшие на Каре наиболее активно.

В страшных тюрьмах Петропавловской крепости, где свирепствовала цинга и заключенные умирали десятками, Мышкин продолжал оставаться борцом. По воспоминаниям народника Попова, заключенного в соседней с ним камере, Мышкин, умело обойдя все строгости тюремщиков, довольно быстро сумел наладить связь с товарищами. Для этого он использовал религиозные книги тюремной библиотеки. На широких полях «Христианского чтения» Мышкин обожженным концом спички писал записки, вырывал их из книги и клал во время прогулок в условленное место. При помощи этого способа Мышкин убеждал товарищей коллективно выступить за смягчение тюремного режима. При этом он категорически высказывался против голодовки в условиях, когда русская общественность ничего о ней не знает и оказать поддержки не сможет. Поэтому он предлагал сделать все возможное, чтобы о протесте стало известно в городе; все заключенные в определенный момент должны были поднять крик, бить стекла и т.д. Предложение Мышкина было принято. Было решено начать «шумный» протест с требованием выдачи книг, разрешения свиданий и переписки. Однако протест вскоре отложили ввиду появившейся надежды, что заключенных отправят из крепости назад в Сибирь. Слухи эти оказались ложными. В августе 1884 г. заключенных действительно отправили, но не в Сибирь, а во вновь открытую тюрьму в Шлиссельбурге, «русскую Бастилию», специально построенную для тех, кого самодержавие считало своими наиболее упорными противниками.

Глубокой ночью 4 августа закованных в ручные и ножные кандалы арестантов поодиночке вывели из камер Петропавловской крепости. Дюжие жандармы подхватывали арестантов под руки, втаскивали на баржу и запирали в отдельном помещении. По прибытии в Шлиссельбург каждого арестанта, опять поодиночке, в сопровождении целой толпы жандармов выводили с баржи и доставляли в крепость. Введя в камеру, с заключенного снимали наручники и, раздев догола, производили самый тщательный обыск. Затем вся толпа жандармов отправлялась за новым заключенным.

Перевод в Шлиссельбург был для Мышкина тяжелым ударом. Он и раньше мало верил в отправку в Сибирь, теперь же он должен был совсем отказаться от надежды на побег и свободу. Он был обречен на пребывание в «живой могиле» – камере № 30 Шлиссельбургской тюрьмы. Заключенные были лишены права свидания с товарищами, табака, права переписки. Такой режим угрожал в самом скором будущем гибелью для всех заключенных.

Не в силах вынести порядки в Шлиссельбургской тюрьме, один из заключенных – Минаков – решил протестовать в одиночку и во время осмотра дал пощечину тюремному доктору. Минаков был немедленно предан военному суду, приговорившему его к смертной казни. Когда Минакова повели на расстрел, он крикнул: «Прощайте, товарищи! Меня ведут убивать!»84 Ему никто не ответил: изолированные и разобщенные заключенные не знали, что значит этот возглас Минакова.

Мышкина очень мучило, что на последнее обращение Минакова никто не ответил. Себя он обвинял больше всех: ему казалось преступлением растеряться и не найти ответа. Вечером в тюремном коридоре разнесся голос Мышкина, который, пренебрегая карами тюремного начальства, прокричал в дверную форточку: «Товарищи! Да будет всем нам стыдно, что мы не ответили на последнее прости Минакову. Себе я этого никогда не прощу...»85

Мышкин хорошо сознавал, что борьба в одиночку успешной быть не может. Об этом он перестукивался со своими товарищами, пытаясь организовать коллективный протест. Однако возможность его осуществить в первые годы существования Шлиссельбургской тюрьмы не было. Тюремщикам удалось разобщить заключенных, изолировать их друг от друга. И только в этих условиях Мышкин решил протестовать в одиночку. Но совершенно неправы те, кто расценивал протест Мышкина как «борьбу за право умереть». Его протест объективно был направлен на то, чтобы ценой собственной гибели заставить царские власти пойти на уступки и создать в Шлиссельбурге режим более приемлемый для существования. Своей смертью Мышкин решил «изгладить зло, происшедшее для всех политических из-за его побега». Он надеялся, что известия о расправе с ним проникнут «на волю» и будут содействовать «гуманному разрешению тюремного вопроса»86.

Кроме того, на поведение Мышкина в определенной степени влияли гнусные провокации тюремщиков. Старший помощник начальника тюрьмы капитан Соколов один раз прямо и откровенно «посоветовал» Мышкину: «Если тебе невыносима жизнь, то вешайся, и черт тебя дери!»87 Но Мышкин не желал идти на поводу у своих врагов и покончить жизнь самоубийством. До последнего дня он продолжал вести упорную борьбу. Поэтому еще в августе, вскоре после перевода в Шлиссельбург, Мышкин отказывался подчиняться тюремным порядкам, а, по официальной терминологии тюремщиков, «просил смертной казни». 25 декабря 1884 г., протестуя против зверских порядков, установленных царским правительством в Шлиссельбургской тюрьме, Мышкин бросил медной тарелкой в известного своей жестокостью старшего помощника начальника тюрьмы капитана Соколова. Делу был немедленно дан ход, о поступке Мышкина доложили министру внутренних дел и царю. В условиях установившейся в стране в первой половине 80-х годов жесточайшей реакции царские власти решили не церемониться. 7 января 1885 г. из департамента полиции поступило предписание за подписью министра внутренних дел Д. Толстого с приказом учредить в Шлиссельбурге военный суд и разобрать дело Мышкина 88.

Участь Мышкина была заранее предрешена, и он знал об этом. Тем не менее будущая казнь не привела его в уныние. Внешне он держался по-прежнему. В эти дни, ожидая суд и неизбежную казнь, он много думал о своей жизни. «Я чист перед собой и перед людьми, я всю жизнь отдал на борьбу за счастье трудового угнетенного народа, из которого мы сами с тобой вышли. Верю, новые поколения выполнят то, за что мы безуспешно боролись и гибли»89. Эти строки из предсмертного письма И. Мышкина к брату лучше всего свидетельствуют о его твердости.

В этом сильном и твердом человеке высокая требовательность лично к себе сочеталась с большой внимательностью к своим товарищам, с горячей и нежной любовью к своей матери. В эти дни, перестукиваясь с товарищами, он просил передать матери весть о его гибели и о том, что он умер с мыслями о ней. «Вы мне дороже всех людей на свете, – писал Мышкин в своем последнем письме к матери. – Простите за великое горе, причиненное Вам... Прощайте, мысленно обнимаю и целую Вас, дорогая моя. Умру я с мыслью о Вас...»90

15 января временный военный суд начал свои заседания, сведшиеся к пустой формальности. В тот же день в 5 часов вечера был вынесен приговор 91. Обвиненный «в дерзком деянии – оскорблении офицера при исполнении служебных обязанностей», Мышкин был приговорен к расстрелу. Приговор был незамедлительно утвержден в высших инстанциях, и была назначена специальная команда в составе 15 рядовых, барабанщика и унтер-офицера под командованием капитана. 26 января в 8 часов утра приговор был приведен в исполнение 92. Товарищ Мышкина, Попов, переведенный в камеру, где Мышкин провел последние часы, на крышке стола нашел надпись: «26 января – я, Мышкин, казнен»93.

Протесты Мышкина и Минакова привлекли к Шлиссельбургу внимание. Царские власти были вынуждены смягчить тот убийственный режим, который они установили в первые месяцы существования Шлиссельбургской тюрьмы.

Гибель Мышкина не была напрасной. Вся его жизнь – героическое поведение в тюрьме, его смелые политические обличения на суде были примером для передовой русской молодежи и служили делу революции. Зверские расправы царизма с революционерами не могли остановить поступательный ход истории. В 1885 г., т.е. как раз тогда, когда трагически оборвалась жизнь Мышкина, на арену общественной борьбы России впервые грозно вышел новый общественный класс – пролетариат. В январе 1885 г. произошла грандиозная стачка на Морозовской мануфактуре в Орехово-Зуеве. Русское рабочее движение неуклонно развивалось, и ему принадлежало будущее.

«История России за целый ряд десятилетий нового времени, – говорил В.И. Ленин, – показывает нам длинный мартиролог революционеров. Тысячи и тысячи гибли в борьбе с царизмом. Их гибель будила новых борцов, поднимала на борьбу все более и более широкие массы»[11].

Эти слова великого Ленина можно полностью отнести и к Мышкину. Борьба Мышкина против царского самодержавия является исключительно ярким эпизодом в истории революционного движения в России.

Заключение

Деятельность Мышкина проходила в тот период, когда в революционном движении России господствовали народники. Падение крепостного права, по словам В.И. Ленина, «вызвало к жизни» русскую разночинную интеллигенцию. «Господствующим направлением, – писал далее В.И. Ленин, – соответствующим точке зрения разночинца, стало народничество»[12]. Будучи идеологами крестьянской демократии, народники 70-х годов называли себя социалистами и искренне стремились поднять крестьянские массы на социалистическую революцию против царского самодержавия. Но на практике они рассчитывали перейти к социализму, используя существовавшие тогда в России крестьянские общины, которые они наивно рассматривали как «зародыш социализма» и «счастливую особенность России». При этом борьба за политические свободы народниками 70-х годов отрицалась как борьба за учреждения, которые выгодны лишь буржуазии. Надеясь на «коммунистические инстинкты мужика», не будучи в состоянии оценить ведущую роль молодого русского рабочего класса, революционные народники начала 70-х годов организовывали массовое «хождение в народ», надеясь, что русское крестьянство готово к революции. «Вера в особый уклад, в общинный строй русской жизни; отсюда – вера в возможность крестьянской социалистической революции, – указывал В.И. Ленин, – вот что одушевляло их, поднимало десятки и сотни людей на геройскую борьбу с правительством»[13].

Однако теория, под знаменем которой революционные народники 70-х годов вели борьбу, была глубоко ошибочной и вредной. Не замечая последовавшего после реформы 1861 г. быстрого развития капитализма в России, народники верили в самобытность страны и все свои надежды на революцию возлагали на крестьянина, точку зрения и интересы которого они отражали. Народники не видели буржуазности тех отношений, в которые вступил русский крестьянин после падения крепостного права.

Они не видели и не были способны понять, что, «чем дальше развивается товарное хозяйство.., тем явственнее становится, что идеализация мелкого производства выражает лишь реакционную, мелкобуржуазную точку зрения»[14]. Такая ошибочная позиция привела, по выражению В.И. Ленина, к вырождению революционного народничества 70-х годов в «пошлый мещанский либерализм» народничества 90-х годов.

Неправильно оценивали народники (в том числе и революционные народники 70-х годов) и революционные возможности крестьянства, считая его классово однородным. Они не понимали классового антагонизма внутри крестьянства, того, что по мере развития в России капиталистических отношений крестьянство все более и более распадалось на деревенскую буржуазию и пролетариат. Ошибкой народников 70-х годов было также и отрицание значения политической борьбы и буржуазных политических свобод. Заявляя о своем стремлении к социализму, они по сути дела добивались осуществления в России буржуазно-демократических преобразований. «Народник, – отмечал В.И. Ленин, – на деле вовсе не социалист, а демократ, облекающий свой демократизм псевдо-социалистической фразеологией»[15].

Во всем народническом учении фактически не было «ни грана социализма».

Допуская все эти ошибки, отрицая передовую, ведущую роль рабочего класса в развитии общества, народники не могли победить. Даже народники-пропагандисты 70-х годов в пору расцвета «действенного народничества» – в период «хождения в народ» не смогли организовать массовое движение, остались одиночками и были беспощадно разгромлены царизмом. «Блестящая плеяда революционеров 70-х гг.», «предшественники русской социал-демократии» – так называл их В.И. Ленин за преданность революционному делу, сурово отмечая теоретическую слабость и бессилие революционеров 70-х годов. В то же время В.И. Ленин неоднократно отмечал их революционную энергию, «способную совершить в революционном деле чудеса» и героизм.

Примеры из революционной практики революционеров 70-х годов Ленин, в частности, счел нужным привести в своей книге «Что делать?», сыгравшей выдающуюся роль в борьбе за революционную, марксистскую партию. Возражая утверждениям экономистов о том, что рабочим кружкам вообще недоступны политические задачи в действительном, практическом смысле этого слова, т.е. в смысле целесообразной и успешной практической борьбы за политические требования, Ленин убедительно показал, что «есть кружки и кружки». «...Кружку корифеев, – писал он, – вроде Алексеева и Мышкина, Халтурина и Желябова, доступны политические задачи в самом действительном, в самом практическом смысле этого слова, доступны именно потому и постольку, поскольку их горячая проповедь встречает отклик в стихийно пробуждающейся массе, поскольку их кипучая энергия подхватывается и поддерживается энергией революционного класса»[16].

Этими словами В.И. Ленин дал высокую оценку Ипполиту Мышкину – одному из наиболее ярких представителей «блестящей плеяды революционеров 70-х гг.»

Источники и литература

1 «Государственные преступления в России в XIX веке. Сборник из политических процессов и других материалов, относящихся к истории революционных и оппозиционных движений в России», т. 3, Paris 1905, стр. 296.

2 Там же, стр. 296 – 297

3 Там же, стр. 310.

4 Центральный Государственный архив в Москве (далее ЦГИАМ), ф. 112, оп. I, д. 387, л. 153 об.

5 «Крестьянское движение в России 1827 – 1869 годов», М. 1931, вып. 1, стр. 96.

6 ЦГИАМ, ф. 112, оп. I, д. 827, л. 3 об.

7 Там же, л. 4 об.

8 М. Бельских, Юношеские годы И.Н. Мышкина, «Каторга и ссылка» № 5 (12), 1924, стр. 122.

9 ЦГИАМ, ф. 112, оп. I, д. 827, л. 4 об.

10 ЦГИАМ, ф. 112, оп. I, д. 387, л. 152.

11 Там же.

12 ЦГИАМ, ф. 112, оп. I, д. 827, л. 5.

13 ЦГИАМ, ф. 112, оп. I, д. 387, л. 152 об.

1^4 Там же.

1^5 «Московские ведомости», 28 ноября 1873 г. Заметка «Из Херсона» без подписи.

16 ЦГИАМ, ф. 112, оп. I, д. 827, л. 14 об.

1^7 «Московские ведомости», 3 октября 1873 г.

1^8 «Московские ведомости», 9 ноября 1873 г. Заметка «Из Херсона», подписанная «М.»

19 ЦГИАМ, ф. 112, оп. I, д. 827, л. 15.

2^0 Там же, л. 7 об.

2^1 Шульгин В., К вопросу о проникновении марксизма в Россию в 40 – 60-х годах XIX века. «Историк-марксист» № 5 – 6, 1939, стр. 173.

2^2 С.М. Степняк-Кравчинский, Сочинения, т. I, М. 1958, стр. 380.

2^3 С.Ф. Ковалик, Революционное движение семидесятых годов и процесс 193-х, М. 1928, стр. 102.

2^4 ЦГИАМ, ф. 112, оп. I, д. 827, л. 14.

2^5 «Московские ведомости», 19 декабря 1873 г.

2^6 «История Москвы», т. IV, М. 1954, стр. 354.

2^7 ЦГИАМ, ф. 112, оп. I, д. 827, л. 6 об.

2^8 Там же, л. 6.

2^9 ЦГИАМ, ф. 112, Вещественные доказательства по делам ОППС, процесс 193-х, рукописи И.Н. Мышкина, «История одного из многострадальных», стр. 9.

30 ЦГИАМ, ф. 112, оп. I, д. 356, л. 18 об.; ф. 112, оп. I, д. 253, л. 66.

3^1 «Государственные преступления в России в XIX веке», т. 3, стр. 4.

3^2 Там же, стр. 170.

3^3 ЦГИАМ, ф. 112, оп. I, д. 356, л. 17.

3^4 ЦГИАМ, ф. 112, оп. I, д. 253, л. 59.

3^5 «Каторга и ссылка» № 5 (12), 1924, стр. 81.

3^6 «Былое» № 25, 1924, стр. 47.

3^7 Цит. по книге: И.М. Романов, Чернышевский в Вилюйском заточении, Якутск 1957, стр. 140.

3^8 Н.Г. Чернышевский в Вилюйске, «Минувшие годы» № 3, 1908, стр. 8.

3^9 Чернышевский в Вилюйске, «Былое» № 5, 1924, стр. 40.

4^0 Цит. по книге: Н.М. Чернышевская, Летопись жизни и деятельности Н.Г. Чернышевского, М. 1953, стр. 396.

4^1 ЦГИАМ, ф. 112, оп. I, д. 387, л. 264, 269.

4^2 Там же, л. 30 об.

4^3 Н.М. Чернышевская, Летопись жизни и деятельности Н.Г. Чернышевского, стр. 435.

4^4 Там же, стр. 431 – 432.

45 ЦГИАМ, ф. 112, оп. I, д. 387, л. 63.

4^6 ЦГИАМ, ф. 112, оп. I, д. 827, л. 16 об.

4^7 ЦГИАМ, ф. 112, оп. I, д. 387, л. 169 – 170; В.И. Язвицкий, Непобежденный пленник, М. 1933, стр. 181.

48 Л.Э. Шишко, Общественное движение в 60-х и первой половине 70-х гг., стр. 86.

49 Д.М. Герценштейн, 30 лет тому назад, «Былое» № 6, 1907.

50 ЦГИАМ, ф. 112, оп. I, д. 827, л. 15 об.

51 Там же.

52 Там же, л. 14.

5^3 Там же, л. 19.

5^4 ЦГИАМ, ф. 112, оп. I, д. 356, л. 24.

5^5 ЦГИАМ, ф. 112, оп. I, д. 771, л. 50.

5^6 Там же, л. 60.

5^7 «Государственные преступления в России в XIX веке», т. 3, стр. 2.

58 Там же, стр. 3.

59 Там же, стр. 269.

6^0 Там же, стр. 298.

6^1 Там же, стр. 299.

6^2 Там же, стр. 302.

6^3 Там же, стр. 303.

6^4 Там же, стр. 302.

6^5 ЦГИАМ, ф. 112, оп. I. д. 771, л. 66.

6^6 «Государственные преступления в России в XIX веке», т. 3, стр. 326.

6^7 А.А. Кункль, Из переписки И.Н. Мышкина с товарищами по заключению, «Каторга и ссылка» № 5, 1930, стр. 76.

6^8 Там же.

6^9 Там же, стр. 75.

7^0 Там же, стр. 72, 79.

7^1 И.С. Джабадари, В неволе, «Былое» № 5, 1906, стр. 157.

7^2 М.М. Чернавский, Ипполит Никитич Мышкин. (По воспоминаниям каторжанина 70 – 80-х гг.), «Каторга и ссылка» № 1 (8), 1924, стр. 29.

7^3 Там же, стр. 40.

7^4 М.М. Чернавский, Мценская пересыльная политическая тюрьма. «Каторга и ссылка» № 5 (12), 1924, стр. 37.

7^5 М. Попов, К биографии Ипполита Никитича Мышкина, Р-на-Д. 1906, стр. 10; см также «Каторга и ссылка» № 3 (16), 1925, стр. 35 – 36.

7^6 Центральный Государственный Военно-Исторический архив (далее ЦГВИА), ф. 11, оп. I, д. 8541, л. 28 об.

7^7 М. Попов, К биографии И.Н. Мышкина, стр. 12.

7^8 «Кара и другие тюрьмы Нерчинской каторги. Сборник воспоминаний, документов и материалов», М. 1927, стр. 93.

7^9 ЦГВИА, ф. 11, оп. I, д. 8541, л. 28 об.

8^0 Аптекман, Флеровский-Берви и кружок Долгушина, «Былое» № 18, 1922, стр. 73; Н. Виташевский, В Мценской «гостинице», «Былое» № 4, 1907, стр. 183.

8^1 М.М. Чернавский, Ипполит Никитич Мышкин, «Каторга и ссылка» № 28 – 29, 1926, стр. 122.

8^2 «Кара и другие тюрьмы Нерчинской каторги», стр. 98 – 99.

8^3 ЦГВИА, ф. 11, оп. I, д. 8541, л. 28 об.

8^4 М. Попов, К биографии И.Н. Мышкина, стр. 27.

8^5 Там же.

8^6 Е.Е. Колосов, Государева тюрьма Шлиссельбург, М. 1930, стр. 262.

87 Там же, стр. 263.

88 ЦГВИА, ф. 11, оп. I, д. 8541, л. 1.

89 Цит. по книге: В.И. Язвицкий, Непобежденный пленник, стр. 323.

90 Там же, стр. 328.

9^1 ЦГВИА, ф. 11, оп. I, д. 8541, л. 15.

9^2 Там же, л. 32.

9^3 М. Попов, К биографии И.Н. Мышкина, стр. 35.

Сноски

Примечания

1

При крепостном праве в России сыновья солдат закреплялись за военным ведомством и подготавливались к обязательной военной службе в специальных училищах, носивших название кантонистских.

2

В.И. Ленин, Соч., т. 17, стр. 65.

3

Там же, стр. 95 – 96.

4

Григорий Никитич Мышкин впоследствии принимал участие в революционной работе. За пропаганду среди военных он был в 1876 г. приговорен к трехмесячному тюремному заключению.

5

Члены уездных и губернских земских собраний.

6

С.Г. Нечаев был активным участником студенческих волнений в Петербурге в конце 60-х годов. Бежал за границу, где сблизился с М.А. Бакуниным. Вернувшись нелегально в Россию, Нечаев создал в Москве из студентов Петровской сельскохозяйственной академии тайную организацию «Народная расправа», которая скоро была раскрыта царской полицией. После арестов членов «Народной расправы» Нечаев бежал в Швейцарию. В 1872 г. швейцарское правительство арестовало Нечаева и выдало его царским властям. В своей деятельности Нечаев широко применял ложь, обман, мистификацию против членов собственной организации.

7

В.И. Ленин, Соч., т. 1, стр. 259.

8

Речное плоскодонное судно.

9

Граф Пален был тогда министром юстиции.

10

Во многих изданиях (см., напр., БСЭ, т. 28, стр. 622, издание 1954 г.) дата выступления Мышкина на суде указывается неправильно. Настоящая дата дается по стенографическому отчету Особого присутствия правительствующего сената (ЦГИАМ, ф. 112, оп. I, д. 792).

11

В.И. Ленин, Соч., т. 28, стр. 148.

12

В.И. Ленин, Соч., т. 20, стр. 224.

13

В.И. Ленин, Соч., т. 1, стр. 246.

14

В.И. Ленин, Соч., т. 2, стр. 200.

15

В.И. Ленин, Соч., т. 17, стр. 349.

16

В.И. Ленин, Соч., т. 5, стр. 416.

Content

Антонов Вадим Степанович И. Мышкин – один из блестящей плеяды революционеров 70-х годов

В. Антонов. И. МЫШКИН – ОДИН ИЗ БЛЕСТЯЩЕЙ ПЛЕЯДЫ РЕВОЛЮЦИОНЕРОВ 70-Х ГОДОВ

* * *

Становление революционера

Первые выступления

Мышкин – пропагандист

Смелое предприятие

Речь

Борьба до конца

Заключение

Источники и литература

Сноски

Примечания