Павел Басинский, Екатерина Барбаняга

СОНЯ, УЙДИ!

Софья Толстая: взгляд мужчины и женщины

Роман-диалог

© Басинский П. В., 2020

© Барбаняга Е. Ю., 2020

© Издательство АО «Молодая гвардия», художественное оформление, 2020

Художественное оформление К. Фадина, Н. Штефан

Издательство выражает сердечную благодарность Государственному музею Л. Н. Толстого в Москве за предоставленные фотоматериалы.

* * *

«Не понимаю, как такая малая вина могла вызвать такой гнев, и, обеспокоенная этим, я бросилась — за ним вниз, в его кабинет… Он сидел мрачный и злой.

— Что с тобой, Лёвочка? — спросила я.

— Уйди! уйди! — злобно и громко кричал он».

С. А. Толстая. «Моя жизнь»

«И я уехала, прибавив, что если я сержусь, то потому, что слишком высоко ценю всё то, что касается Льва Николаевича, что я тоже львица, как жена Льва, и сумею показать свои когти при случае».

С. А. Толстая. Дневник

Предисловие

В издательстве «Молодая гвардия» мне несколько раз предлагали написать биографию Софьи Андреевны Толстой, жены Льва Николаевича Толстого. Как бы само собой предполагалось, что автор нескольких книг о Льве Толстом («Бегство из рая», «Святой против Льва», «Лев в тени Льва» и «Лев Толстой — свободный человек») просто обязан воздать должное супруге гения, прожившей с ним 48 лет — и каких лет! Там были и счастье, и горе, и невероятная любовь, и тяжелейшие конфликты.

Но для меня это было совсем не очевидно. Скажу откровенно: у меня рука не поднималась написать биографию этой великой женщины. Именно потому, что она была женщиной. Я был и остаюсь уверен, что многие моменты в ее судьбе может понять и оценить только женщина. Конечно, во всех моих книгах о Толстом она занимала огромное место, потому что нельзя представить себе жизнь Льва Николаевича без Софьи Андреевны. Но там я писал о ней именно как о спутнице гения, где каждый шаг, каждое слово, каждый поступок соотносились с тем, что она всегда находилась рядом с ним — величайшим писателем и мыслителем мира. Она и сама говорила: «Кто я такая? Я всего лишь жена Льва Толстого».

Однако я чувствовал, что это не совсем так или даже совсем не так. Я не понимал, каким образом удалось этой «всего лишь жене» занять в жизни Толстого такое важное место, отвоевать себе такую огромную и в чем-то независимую «территорию». Она всегда представлялась мне какой-то загадкой, каким-то ребусом, может быть, не менее сложным, чем сам Лев Толстой.

Но как это может понять биограф-мужчина, если даже сам Толстой не всегда понимал свою жену? Только женщина. Но почему-то достойных «женских» биографий Софьи Андреевны до сих пор в России так и не появилось.

И тогда я, может быть, опрометчиво, придумал необычный жанр. Мы договорились с моей знакомой, поэтом, прозаиком и журналистом из Санкт-Петербурга Екатериной Барбанягой написать книгу о Софье Андреевне в жанре «романа-диалога».

Катя — человек очень талантливый, причем в разных сферах. Лауреат нескольких литературных премий. Ей тридцать лет, родом она из Одессы. Женщина современная и деловая, несколько лет возглавляла пресс-службу Фонда «Живая классика», до этого работала журналистом на радио. И наконец, Катя — мама двух замечательных детей, мальчика и девочки. Поэтому она лучше сможет понять какие-то мысли и поступки Софьи Андреевны — женщины деловой и хозяйственной, прекрасной матери, в то же время проявившей себя в разных жанрах творчества — мемуарной и художественной прозе, живописи, скульптуре и фотографии.

Словом, мы решились на эксперимент, даже не зная еще, как это сделать: Катя — в Питере, я — в Москве.

Но вот тут грянул пресловутый «карантин», и ужасная фраза «работа на удаленке» стала трендом сезона.

Так, «на удаленке», и написалась эта книга. Так сказать, «Софья Андреевна онлайн». Не знаю, что получилось. Нам было интересно. Думаю, Софья Андреевна нас простит.

Павел Басинский

Введение в Софьеведение

ПАВЕЛ БАСИНСКИЙ: Катя, надеюсь, вы понимаете, что перед нами стоит заведомо невыполнимая задача?

КАТЯ БАРБАНЯГА: Какая именно?

П.Б./ Говорить о Софье Андреевне Толстой не как о жене великого Льва Николаевича Толстого, а как о самостоятельной личности. Великой женщине.

К.Б./ И что же здесь невыполнимого?

П.Б./ Объясняю… Много вы знаете биографий писательских жен? Давайте на раз, два, три…

К.Б./ Наталья Гончарова.

П.Б./ Да, о ней много написано. Но в основном в связи с дуэлью и гибелью Пушкина. А третьим персонажем непременно выступает Дантес. И обсуждают не столько ее как личность, сколько ее роль в гибели Пушкина. Марина Цветаева писала о ней весьма жестоко:

Было в ней одно: красавица. Только — красавица, просто — красавица, без корректива ума, души, сердца, дара. Голая красота, разящая, как меч.

Это началось сразу после смерти Пушкина. Виновата, не виновата? Изменила, не изменила? Подходила такая жена Пушкину, не подходила? Впрочем, были и специальные труды о ней, в том числе и о ее жизни после смерти поэта, когда Наталья Пушкина вышла замуж за генерал-майора Петра Петровича Ланского и поменяла фамилию. Были книги о ней Ободовской и Дементьева еще советского времени. Прекрасные книги о Гончаровой написал Вадим Старк. Вообще Наталья Гончарова — безусловно одна из самых заметных в истории русской литературы женщин, вызывающая повышенный интерес. Но вы же понимаете, что все это не из-за ее личных качеств, сколь угодно замечательных. Все это благодаря Пушкину. Ее жизнь с Ланским… Кстати, он ведь был человеком весьма незаурядным. Во время Крымской войны сформировал ополчение Вятской губернии, в 1865 году исполнял должность петербургского губернатора. Но это интересует только специалистов и узкий круг читателей. Гончарова вошла в историю как жена Пушкина, которая волей-неволей стала причиной его гибели. Да, я понимаю, что это несправедливо по отношению к ней, но это факт.

Кто еще?

К.Б./ Книппер-Чехова.

П.Б./ Прекрасно! Ольга Леонардовна — яркая женская фигура. Знаете, что написано о ней в Википедии? «Русская советская актриса МХАТа. Народная артистка СССР (1937). Лауреат Сталинской премии I степени (1943). Жена писателя Антона Павловича Чехова». То есть Чехов — сбоку припека, Сталинская премия поважнее будет. Это как Леонардо да Винчи, устраиваясь на работу к какой-то знатной персоне, перечислял в письме, что он умеет. Медицина, фортификация, пятое, десятое. И в конце: «Еще немного умею рисовать».

Ольга Книппер была женой Чехова всего три года. Но то, что он ее безумно любил, — это очевидно. Он написал ей более четырехсот писем! Их невозможно читать без слез, без какого-то изумления перед невероятным и нерастраченным запасом любви и нежности, который был в Чехове и который он проявил так открыто и сильно в короткой любви к своей жене. К своей единственной поздней жене.

Милая, славная, добрая, умная жена моя, светик мой, здравствуй! Я в Ялте, сижу у себя, и мне так странно!

Пиши, жена моя, пиши, а то мне скучно, скучно, и такое у меня чувство, как будто я женат уже 20 лет и в разлуке с тобой только первый год.

Ты мне снилась эту ночь. А когда я увижу тебя на самом деле, совсем неизвестно и представляется мне отдаленным. Ведь в конце января тебя не пустят!

Он умирал в Баденвейлере фактически у нее на руках. При этом о позднем браке Чехова с актрисой МХТ кто только не судачил, не злословил — Иван Бунин, например.

Но с другой стороны… Три года супружеской жизни и 400 писем — это что значит? Это значит, что Чехов в Ялте, а Книппер играет в Москве. Кстати, другая актриса МХТ Мария Андреева ради Максима Горького бросила театр и полностью посвятила себя Горькому на много лет, не будучи даже его законной женой. Единственной законной супругой Горького была и оставалась Екатерина Пешкова. Тем не менее Андреева стала его любовной подругой, секретарем, переводчиком, ездила с ним по всему свету, даже в Америку. А за Чеховым в Ялте ухаживала не Ольга Леонардовна, а сестра Мария Павловна.

К.Б./ И что из этого следует? Бросим в нее камень?

П.Б./ Нет, не нам об этом судить! Чехов ее любил, великий Чехов — вот что важно! Ольга Книппер вошла в историю как жена Чехова, и это было главным и судьбоносным моментом ее жизни. А ее театральные заслуги интересуют разве что театральных историков. Я, как и большинство людей, не представляю, какая она была актриса, но я знаю, что ее любил Чехов, и поэтому преклоняюсь перед ней. Опять-таки несправедливо, но это так…

Кто еще?

К.Б./ Любовь Менделеева.

П.Б./ Замечательно! Кто она без Александра Блока? Дочь великого химика Менделеева? Слабая актриса? Мемуаристка?

К.Б./ Позвольте-позвольте! Вот уж тут никак не соглашусь! Любовь Дмитриевна Блок — один из лучших в России историков балета. Ее труд «Классический танец: История и современность», который она писала несколько десятков лет, является почти Библией в хореографических училищах России. Это специфика узкая, но она стала профессионалом и заняла свое место в истории русского искусства. Кстати, она жутко тяготилась тем, что ее воспринимали Прекрасной Дамой, и яростно пыталась завоевать себе свое имя. Она быстро этот образ переросла, и ее раздражали разговоры об этом. Она все время пыталась доказать, что она живая женщина, со своим характером и умом. Мне кажется, это вообще бич всех жен известных мужчин. Я не муза тебе и не прислуга! Я женщина! Я человек со своим миром! Дай мне свое слово сказать!

П.Б./ Ладно, пока сдаюсь. Вернемся к нашей героине. Софья Андреевна не была историком балета. И кто она без Толстого? Просто умная, красивая женщина, родившая мужу 13 детей. Мать-героиня. И еще с определенного времени — владелица имения, которое отписал ей муж еще при своей жизни. Сама вела хозяйство, но оно было убыточным — в минусе порядка двух тысяч рублей в год. Заботливо ухаживала за мужем, исполняла все его капризы, воспитывала его детей, сама чинила им носки, много шила, вязала, ткала красивые коврики в греческом стиле… Меню на каждый день составляла для повара. Ах да! Еще в совершенстве владела немецким (отец был немец) и французским. Неплохо рисовала и лепила, но дилетантски. Слабо, насколько мне известно, играла на фортепьяно. Даже фотографией занималась, но любой фотограф скажет, что это — не профессиональные снимки. И вот, если все это суммировать, можно сказать, что Софья Андреевна была личностью, которая вошла бы в историю? Если убрать из ее жизни такую незначительную деталь, как Лев Толстой? Простите меня за иронию!

К.Б./ Я понимаю, к чему вы клоните. И Гончаровой, и Книппер, и Менделеевой, и Софьи Андреевны как крупных, самостоятельных фигур, которые сами по себе вошли бы в историю без своих мужей, не существует. Грубо говоря: нет Пушкина — нет Гончаровой. Нет Чехова — нет Книппер. Нет Льва Николаевича — нет Софьи Андреевны. У меня есть сто возражений на это, но я приберегу их для будущего разговора. А пока — крушите женщин!

П.Б./ Дело не во мне. Это объективно так. Нет Достоевского — нет Анны Сниткиной. Обычная стенографистка, о которой сегодня никто бы не знал. И не надо упрекать меня в сексизме и женофобии. Я все отлично понимаю. Патриархат. Запрет на высшее образование для девушек. Раздельное воспитание девочек и мальчиков. Из девочек готовят жен и матерей, из мальчиков — воинов, политиков, писателей. Знаете, что сделали бы в XIX веке с группой «Пусси Райот» за их акцию в Храме Христа Спасителя, если бы это очаровательное трио не успела растерзать на паперти толпа? Их заточили бы в женский монастырь, где их идейно-нравственным воспитанием занялась бы лично игуменья. И, поверьте мне, два года в колонии общего режима в сравнении с этим показались бы им раем.

Словом, я все понимаю. Сам написал книгу об одной из первых стихийных русских феминисток Елизавете Дьяконовой — «Посмотрите на меня». Не думаю, что в моей книге хотя бы на одной странице есть женофобские высказывания.

Но именно поэтому я возвращаюсь к первому вопросу. Вы понимаете, что перед нами стоит невыполнимая задача: говорить о Софье Андреевне Толстой не только как о жене великого Толстого, а как о самостоятельной личности?

Мне неинтересно опять мусолить тему «супруги гения». Ах, она верой и правдой служила ему! Ах, она родила ему 13 детей! Ах, она 13 раз переписала «Войну и мир»! Ах, она всю жизнь хлопотала, чтобы ее великий муж, ни о чем бытовом не думая, сидел в Ясной Поляне, морщил могучий лоб и думал: как ему умертвить Анну Каренину? Отравить? Уже было — у Флобера. Повесить? Как-то неизящно. А вот брошу-ка я ее под поезд! Такую красивую, молодую, брошу ее под поезд. Вот это по-новаторски! И разглаживаются морщины на лбу гения, и перо его летит по бумаге. Эх, вот тут описочка вышла! Да и почерк плохой, сам порой его не разбираю. Ну да ничего… Сонечка ночью все перепишет. Уложит детишек спать — и все перепишет. Авось, к утру-то и успеет. А я опять марать ее чистовик буду, потому что я должен добиваться совершенства.

Я ведь почти не утрирую. Большинство именно так понимает главную проблему Софьи Андреевны. Это можно высекать резцом по камню: КАК ТРУДНО БЫТЬ ЖЕНОЙ ГЕНИЯ!

Трудно быть женой гения? А крестьянской женой легче? Деревенские бабы вообще в поле рожали. Потому что беременна ты, не беременна, а на носу дожди, и нужно сено сгребать. А эти поговорки мужицкие: «Бей бабу смолоду, будет баба золотом».

Представляете, Толстой такое бы своей жене сказал!

Верная подруга гения, говорите? Незаменимая помощница величайшего писателя мира? Это же счастье! Тогда отчего такой болью пронизан Дневник Софьи Андреевны?

К.Б./ Вы-то что об этом думаете?

П.Б./ Я пока ничего не думаю. Я поэтому и предложил вам этот диалог «на удаленке», в электронной переписке, чтобы вместе с вами разобраться в феномене Софьи Андреевны. Я написал о Толстом четыре книги и, смею думать, кое-что в нем все-таки понял (хотя до конца Толстого не поймет ни один человек в мире). Но Софья Андреевна остается для меня абсолютной загадкой.

Между тем, написав свою первую книгу — «Лев Толстой: Бегство из рая», — я вдруг понял, что главным толчком к ее написанию была не биография Льва Николаевича, а Дневник Софьи Андреевны. Он просто взорвал мне мозг.

Я писал книгу вообще-то об «уходе» Толстого, но, когда она вышла и имела определенный успех, я с изумлением обнаружил, что читают ее преимущественно женщины и волнует их не проблема Льва Николаевича, который в 1910 году куда-то «ушел», а проблема Софьи Андреевны. Мне звонит знакомый и полушутя говорит: «Ты что такое написал? Ты мою маму до слез довел своей книгой!» Я спрашиваю: а кого ей жалко? Толстого? Он говорит: да какого там Толстого! Она из-за Софьи Андреевны рыдает.

К.Б./ Да, ваша книга производит на женщин такое впечатление. Это значит, что вы, может быть, бессознательно подняли в ней какие-то вечные женские темы, отразили какую-то вечную женскую боль. И это совсем не обязательно связано с «патриархатом» XIX века. И сейчас у женщин всё те же проблемы.

И вообще мне кажется, что Софья Андреевна в вашей книге возвышается над Львом Николаевичем, «переигрывает» его.

П.Б./ Но это же абсурд! Кто она и кто он?! Она, что ли, «Войну и мир» написала? Ну, переписывала она рукопись частями, когда он слишком много черкал, внося правку, так что уже и разобрать ничего на листе было нельзя. Но то, что она то ли семь, то ли тринадцать раз переписала «Войну и мир», — это чистый миф. Попробуйте один раз пером с чернильницей, а не ручкой и не на компьютере, переписать «Войну и мир». Один раз. У вас рука отвалится.

К.Б./ Тем не менее проблема Софьи Андреевны вас почему-то самого сильно волнует. Почему?

П.Б./ Я сформулировал это для себя так. Я не понимаю, каким образом этой загадочной женщине удалось на полях биографии величайшего писателя мира написать свой собственный роман. Сейчас этот жанр называется «автофикшн». Но это не только ее Дневник, мемуары и переписка с мужем, о которых мы, конечно, много будем говорить. Свой великий роман она создала самой своей жизнью, запечатленной в том числе в воспоминаниях, дневниках и письмах разных людей, посещавших Ясную Поляну, в мемуарах ее детей и других источниках. И этот роман не называется «Жена гения». Он как-то по-другому называется. Скажем: «Соня, уйди!» В этой злой фразе, однажды брошенной Толстым жене, есть какой-то не вполне понятный мне, но важный смысл. Не до конца она растворялась в своем муже, ох не до конца! И не жила она только и исключительно его жизнью. И роман ее жизни не был надиктован только ее великим мужем. У него свой стиль, своя интрига, даже своя философия. У Софьи Андреевны была своя философия. Мощная, убедительная, сильно не совпадающая со взглядами ее мужа, но порой более верная и жизненная, чем его взгляды после «духовного переворота».

Вот об этом я и хочу с вами поговорить.

К.Б./ Рискнем!

Глава первая

Толстого нет

Смирение паче гордости?

П.Б./ Начнем, как говорится, помолясь! У нас сейчас непростая задача: поговорить о Сонечке того времени, когда она еще не стала невестой, а тем более — женой Толстого. Так сказать, о Софье Андреевне «дотолстовского» периода.

Проблема в том, что об этом важном периоде ее жизни мы можем узнать только из двух источников: мемуаров Софьи Андреевны «Моя жизнь», которые она начала писать очень поздно, но еще при жизни мужа, в 1904 году, и воспоминаний Татьяны Андреевны Кузминской (в девичестве Берс), младшей сестры Софьи Андреевны, «Моя жизнь дома и в Ясной Поляне». Других подробных источников я не знаю. Что-то, какие-то обрывки воспоминаний о детстве, об отце и матери, есть в Дневнике Софьи Андреевны, но он открывается с 1862 года, начала ее супружеской жизни.

И прежде чем мы начнем разговор, цитата:

В прошлом году Владимир Васильевич Стасов просил меня написать мою автобиографию для женского календаря. Мне показалось это не скромно, и я отказала. Но, чем больше я живу, тем более вижу, сколько накопляется разных недоразумений, неверных сведений по поводу моего характера, моей жизни и многого, касающегося меня. А так как я сама по себе ничего не значу, а значение моей совместной 42-летней супружеской жизни с Львом Николаевичем не может быть исключено из его жизни, то я решилась описать, пока еще только по воспоминаниям, свою жизнь… Постараюсь быть правдива и искренна до конца. Всякая жизнь интересна, а может быть, и моя когда-нибудь заинтересует кого-нибудь из тех, кто захочет узнать, что за существо была та женщина, которую угодно было Богу и судьбе поставить рядом с жизнью гениального и многосложного графа Льва Николаевича Толстого.

(С. А. Толстая. «Моя жизнь. Вступление»)

Вот что здесь любопытно! Вступление как будто выдержано в смиренных тонах. Дескать, кто я такая в сравнении с НИМ? ОН — велик, а я ничтожна. Просто Стасов для женского календаря попросил, нельзя отказать. И все равно — отказала, потому что «не скромно». Но дальше пишет двухтомные мемуары, потому что слишком много «неверных сведений по поводу моего характера, моей жизни и многого, касающегося меня». И дальше: «значение моей супружеской жизни», «решилась описать свою жизнь». Название мемуаров «Моя жизнь». В этом не было бы ничего особенного, так многие называли свои мемуары, если бы автор так старательно не подчеркивал во Вступлении свою незначительность перед великим Толстым.

Вам не кажется, это такое смирение паче гордости? Все-таки главной задачей мемуаров она ставила доказать всему миру, что ее значение в жизни Толстого было огромно и благотворно!

Вы заметили, как мало она пишет о детстве, об отце и матери? Почти ничего о бабушке — княгине Козловской. Почти ничего о дедушке Исленьеве, а это потрясающий был типаж — герой Бородина, помещик, игрок, в одну ночь проигрывавший все состояние и отыгрывавший его. Именно Исленьев, а не отец Толстого Николай Ильич лег в основу образа отца в «Детстве».

Вообще ничего о родословной со стороны своего отца. Молчит о том, что дедушка по этой линии был аптекарем, богатым, но всего лишь аптекарем. Зато рассказывает, как она девушкой презрительно отказала сыну аптекаря, который сделал ей предложение. Фи! Кто он такой, какой-то сын аптекаря!

К.Б./ Павел, я бы начала с того, что, в отличие от вас, сконцентрировала бы внимание на других словах цитаты: «Всякая жизнь интересна, а может быть, и моя когда-нибудь заинтересует кого-нибудь из тех, кто захочет узнать, что за существо была та женщина…» Вы слышите в этом лукавство? Я — нет. Я слышу мольбу к читателю: выглядеть и разглядеть ее — отдельное существо (слово «существо» идет даже перед словом «женщина»), которое находилось рядом с НИМ, но имело и свою собственную жизнь, которая могла бы «заинтересовать кого-нибудь». Почему «существо»? Потому что это самая низшая степень живого и разумного, но совершенно не нагруженная какой-либо оценкой. «Женщина» — уже слово, которое влечет за собой большое количество ассоциаций. Куда уж ожидать от читателя непредвзятости! А существо — это начальный материал. Это просьба посмотреть на нее будто на что-то впервые увиденное, не обремененное никакими мнениями и суждениями.

Понимаете, это ведь уже закат ее жизни, когда она начала писать эти мемуары. И эта жизнь была связана с Толстым во всех областях. Между ее замужеством, наступившим сразу после ее детства, и временем написания мемуаров — огромная жизнь, насыщенная таким количеством забот, катастроф, примирений, рождений, смертей и так далее — и вся сплошь с Толстым.

Представьте, что вам через сорок лет пешего пути придется описать первые ростки на дорожке, с которой начинался ваш путь. Будет это так легко, если на вашем пути попадались сотни людей, военные события, маскарады, горные переходы и так далее? Да, будет, если ваша дорога была скучна, а они по первости ощущений остались в памяти как самое приятное. Или вы будете их помнить года четыре первых, наверное, но потом эти ощущения затмят другие — более яркие в эмоциональном плане?

Софья Андреевна делала в книге акцент на том, что было важно для нее. Если смотреть на мемуары Софьи Андреевны с этой точки зрения — то я не вижу противоречий. Это и была ее жизнь. Да, вся жизнь ее была — Толстой. А детство было приготовлением к этой жизни. Сама история семьи, история дружбы семей Исленьевых и Толстых, атмосфера дома, общие друзья — всё было приготовлением к объединению судеб. И тут вы можете справедливо сказать, что я, мол, противоречу себе. Пишу, что Софья Андреевна просит посмотреть на ее отдельную жизнь, а в то же время жизнь ее — Толстой.

Тут есть нюанс. Женская жизнь и женское служение, направленное на одного мужчину на всем своем протяжении, — это история формирования женской личности: обучения, перестройки, развития, смирения, привыкания, поиска своего места и значения, рождение и воспитание общих детей, борьба с собой, борьба за внутреннюю свободу и многое другое. Рядом с таким мужчиной женщина проживает свою отдельную жизнь, которая как бы сливается с его и незаметна, а на самом деле не менее значительна, чем жизнь мужчины.

А что не упомянула про аптекаря и сыну аптекаря отказала, так почему вы именно на этом факте акцентируете? Много разных обстоятельств могло быть причиной такого поведения, не только тщеславие Софьи Андреевны. Может, он был просто некрасивый.

П.Б./ Я не буду спорить. Тут важно, как прочитать это Вступление, как его интонировать. Но что любопытно. Пятеро детей Толстых оставили свои мемуары об отце — Сергей, Татьяна, Лев, Илья и Александра. И никто из них не оправдывается: ну кто я такой (такая), чтобы писать о себе? Лев Львович очень много пишет именно о себе в книге «Опыт моей жизни». У Саши целая книга называется «Дочь». Татьяна много пишет о своей молодости, несостоявшихся романах и так далее. Во Вступлении же Софьи Андреевны… нет, не гордость и не тщеславие, вы правы. Но тут какой-то психологический надлом.

К.Б./ Вас это удивляет? Но ведь это очевидно — в детях течет кровь их отца, они самим фактом рождения от него как бы часть Льва Толстого и наследуют его черты. Могут принимать их, могут спорить с ними, но они все равно его дети, то есть генетически как минимум наполовину Толстые. Какую бы никчемную даже жизнь они вдруг ни прожили — они будут известны и признаваемы тем фактом, что они — дети Льва Толстого. А что такое Софья Андреевна? Она Толстая «приписанная», не кровная. И таким образом ей нужно заслуживать «равновеликость» через служение ему, нужно доказать, какой процент в этом монументе — ее рук дело.

Психологически у нее более сложное положение, чем у детей. Сначала ей надо встать рядом, показать, где она в его жизни, потом показать — где она отдельно со своей личной жизнью. Это что-то из кинематографии. Куда направлена камера — туда направлено и внимание зрителей. Читатель видит большой объект — Толстой. Потом замечает, что рядом с ним всегда нераздельная фигура, вроде как его часть тела, а потом — оп-оп! — в фокус входит Софья Андреевна, со своим взглядом на вещи, со своими страданиями и так далее. Это вообще правильный маркетинговый ход. Хочешь, чтобы на что-то обратили внимание — позови звезду в кадр.

П.Б./ То есть Толстой — это «звезда». Любопытное наблюдение и в принципе верное, хотя и не очень лестное для Софьи Андреевны. Но давайте все-таки четко обозначим ее стартовые позиции.

Ведь была у нее жизнь, в которой еще не было Толстого…

Были мама, папа, сестры, братья, первая любовь и прочее.

Андрей Евстафьевич

П.Б./ ОТЕЦ. Берс Андрей Евстафьевич (1808–1868). Немец, лютеранин. Кстати, тут у меня возникает вопрос: как он венчался со своей женой, которая была православной?

К.Б./ По законам Российской империи лица православного исповедания могли заключать браки как между собой, так и с иностранцами христианских исповеданий. Но в любом случае венчание происходило в православной церкви.

П.Б./ Спасибо за информацию. Кстати, я никогда не задумывался над тем, как на мировоззрение Софьи Андреевны могло повлиять то, что ее отец был лютеранином. Ни в воспоминаниях, ни в Дневнике она ничего об этом не говорит. Она всю жизнь считала себя православной женщиной, соблюдала церковные обряды и традиции, любила православные праздники и крайне негативно впоследствии относилась к разрыву своего мужа с Церковью. Как, впрочем, была возмущена и его «отлучением».

Но все-таки задумаемся… Отец — протестант. Если сравнивать православную и протестантскую этики, главная разница между ними, на мой взгляд, будет следующей. Для православных крайне важно, что Христос пострадал и умер на кресте, а потом воскрес. Отсюда культ страданий: огромное количество почитаемых мучеников и страстотерпцев. Поэтому православная этика, особенно в ее эмоциональном ключе, заключается в том, что за страдания ради Христа в этой жизни ты получаешь блаженство за гробом. В протестантской этике нет культа мучеников. Верь в Бога, веди праведный образ жизни, помогай другим людям, и Бог вознаградит тебя уже в этой жизни. Будут счастье, прекрасная жена, замечательные дети и уютный домик на лоне природы. И хотя Софья Андреевна в Дневнике постоянно акцентирует, что она «жертва», «мученица», но это не имеет отношения к православию. Причина ее страданий — ее муж. Но это ее глубокое внутреннее переживание. А вот в реальной жизни она была очень практична. Культ семьи, детей. На каждый день расписано, какие продукты покупать, что готовить повару на завтрак, обед и ужин. Интересно, что в семье Берс продукты в Торговых рядах покупал отец. Это ясно из одного письма тестя Льву Николаевичу уже после его женитьбы. Он, а не мать, зовет «молодых» в Москву, предлагает поселиться рядом, готов закупать для них продукты.

Я не утверждаю, что протестантизм отца (да и насколько он был в нем силен?) повлиял на мировоззрение Сони. Но допустить это можно. А главное — немецкая кровь! Отсюда это странное сочетание в Софье Андреевне мечтательности, сентиментальности — и практичности в реальной жизни.

К.Б./ Павел, мне кажется, вы заметили сейчас кое-что очень важное. Скажу честно, я не связывала рациональность Софьи Андреевны с ее немецкими корнями, но вполне возможно, что вы правы. Такая потрясающая хозяйственность и прагматичность была в ней именно генетической. Объяснить ее склонность к жертвенности и культу страдания можно тем, что она была все-таки русская девушка, воспитанная в православной культуре. Русское страдание — отличительная национальная черта, не только у девушек, между прочим, но в женской натуре проявляется ярче всего. Но вы преувеличиваете протестантизм отца в бытовой стороне их жизни. Как правило, если семья была не сверхнабожная, а такая светская, как семья Берс, церковные традиции носили фоновый характер. Молитвы утренние и вечерние были скорее элементом воспитания детей, а для взрослых — способом разрядки. В воспоминаниях сестры Софьи Андреевны Татьяны Кузминской говорится о том, как она решила сходить с няней к обедне, не спрашиваясь у мама́. Но когда, опасаясь маминого неудовольствия, все же рассказала ей об этом, мама́ ответила: «Главное только, чтобы ты не простудилась».

П.Б./ Соглашусь. Но пойдем дальше… Сын аптекаря, врач Московской дворцовой конторы. В молодости, по словам Толстого, который очень любил своего тестя и был с ним на «ты» (большая редкость в обращении Толстого к другим людям), — «большой ловелас». Свидетельством тому — внебрачная дочь от Варвары Петровны Тургеневой, с которой ее домашний врач Берс путешествовал за границей. Таким образом, у Софьи Андреевны и Ивана Тургенева была общая сводная сестра. Ходили слухи, что и анархист Петр Кропоткин был сыном Берса, ибо Кропоткиных он тоже лечил.

У Андрея Евстафьевича был родной брат Александр Евстафьевич, петербургский гоф-медик, друживший с Петром Ильичом Чайковским. Однажды в квартире Берса Чайковский увидел лебедя с подбитым крылом, Берс его лечил. Лебедь вошел в залу, волоча это подбитое крыло, и тогда будто бы Чайковский и задумал «Лебединое озеро».

Берсы считали себя дворянами, но бумаги о их дворянстве сгорели во время пожара Москвы 1812 года. Только по окончании войны братья восстановили свое дворянство. Для Софьи Андреевны понятие аристократизма было крайне важным. Это Толстому не нужно было его доказывать. Род Толстых древнее рода Романовых. Толстой своим аристократизмом даже тяготился, хотел быть похожим на простого мужика, что ему, впрочем, до конца не удавалось. А его жена — нет! С каким воодушевлением она описывает в Дневнике и мемуарах свою встречу с Александром III и императрицей! А ее муж смеялся над этим. И даже ее дядя, Константин Александрович Иславин, после рассказа Софьи Андреевны о встрече с царем, сказал: «И что теперь, Сонечка, делать? Встать перед тобой по стойке смирно?»

Может быть, это шло от ущемленного аристократизма Берсов?

К.Б./ Очень сомневаюсь, что это шло от отца. По воспоминаниям его дочери Татьяны Берс, в будущем Кузминской, у него в кабинете запросто могли сидеть и вести общие беседы и мужики, и графы. У Софьи Андреевны все-таки было именно материнское чувство аристократизма. С некоторой опаской в отношении к мужикам. С прививкой «старыми нравами». В каком-то смысле она даже застряла в этом своем старом аристократизме. И — да! — выйти замуж за графа вполне соответствовало ее внутреннему запросу. Только вот граф оказался не так прост. Вроде граф, а в чем-то и мужик: спит на сене, подушки без наволочки, пахать ходит.

П.Б./ В 1849 году А. Е. Берсу было пожаловано звание гоф-медика, то есть дворцового медика. Но где Москва и где Двор? Цари в Москве только короновались, а потом бывали проездами. Как вспоминает Софья Андреевна, Александр II встречался с ее отцом, обращался к нему на «ты», спрашивал, где его собака (Берс был заядлым охотником), и справлялся о его здоровье. Это трогательно: царь заботится о здоровье своего гоф-медика!

К.Б./ А Татьяна Андреевна Кузминская утверждает, что он не один раз встречался с Александром II, причем именно как врач.

Генерал-губернатор Закревский, видя, что дело плохо, послал телеграмму государю, которого ожидали тогда в Москву: «Студенты бунтуют. Попечитель и профессора держат их сторону».

Государь Александр II находился тогда в Варшаве и ответил телеграммой: «Не верю, буду сам».

Через несколько дней государь прибыл в Москву и остановился в Большом Кремлевском дворце. Он был нездоров, не выходил и никого не принял — ни попечителя, ни губернатора. Мой отец был приглашен к царю в качестве врача.

Государь всегда особенно милостиво относился к отцу. Однажды он подарил отцу охотничьего сеттера, а отец через год послал государю прелестных двух щенят. Помню у отца и табакерку с бриллиантами, подаренную царем. И всякий приезд царя в Москву был для отца праздником.

(Т. А. Кузминская. «Моя жизнь дома и в Ясной Поляне»)

П.Б./ Возможно. Но все мемуары нужно еще сто раз проверять. Как врач, он застал двух царей — Николая I и Александра II. Но в Москве был куда более «крутой» терапевт — Григорий Антонович Захарьин, кстати, лечивший и семью Толстого. Именно он, а также опытнейший лейб-хирург Н. А. Вельяминов и доктора Лейден и Гирш находились при Александре III в Ливадии, когда тот умирал в 1894 году.

Квартира Берс была, да, в Кремле. Но что такое Кремль до 1918 года, когда туда въехали большевики во главе с Лениным, выселили оттуда всех и рассадили по периметру латышских стрелков? Обычный жилой район Москвы, не самый элитный. Мещане, мастеровые. Так что Андрей Евстафьевич был, скажем так, районным доктором. Но еще, и это важно, сверхштатным врачом московских театров. Поэтому театральная жизнь вошла в сознание Сони с детства. В Большом театре у Берс даже была своя ложа.

Характер у отца был непростой.

Отец мой был хороший хозяин. Он был человек очень цельный, прямодушный, энергичный, горячий сердцем и очень вспыльчивый.

(Т. А. Кузминская. «Моя жизнь дома и в Ясной Поляне»)

Согласно мемуарам Софьи Андреевны, отец очень любил свою жену, которой был старше на 18 лет. Под старость сильно ее ревновал и даже мучил своей ревностью, хотя для нее не было повода.

Софья Андреевна пишет, что внешностью она пошла в мать, а характером — в отца. Я думаю — да. Терзала Толстого ревностью, ревновала даже к тем женщинам, которые были у него до знакомства с ней. Кстати, в Дневнике Софьи Андреевны есть любопытное замечание, что Лев Николаевич с детства «не приучен любить». И вообще в семьях кто-то один любит, а другой «позволяет себя любить». И вспоминает отца, который любил ее мать, а она «позволяла себя любить». Так в кого она была: в мать или в отца?

К.Б./ Представляете, Павел, если окажется, что у нее было, например, 3/5 характера отца и 2/5 характера матери? Как тогда оценивать ее характер? Вам хочется вывести какую-то логическую схему, подвести красивую ровную черту. На мой взгляд, было в Софье Андреевне и от отца, и от матери, и это совершенно нормально. Какие-то черты отца — умение любить и выражать любовь, та же ревность, любовь к природе. Но, например, не было отцовской иронии и чувства юмора, не было легкости в увлечениях противоположным полом.

Есть вопрос посерьезнее. Вы говорите: Софья Андреевна в Дневнике делает выводы, что кто-то один в семье любит, а другой «позволяет себя любить». Вы в это верите? Он любил, а она «позволяла себя любить»? Софья Андреевна любила, а Лев Николаевич «позволял себя любить»? Это такая красивая фраза, которую сочиняют для какого-нибудь монумента «Жертвам любви». На самом деле и мать любила отца. В воспоминаниях Кузминской мать гораздо более раскрыта, чем в мемуарах или Дневнике Софьи Андреевны. И видно, как много любви было в матери. Просто не в ее характере было показывать эту любовь открыто. В чем же она проявлялась? В уважении к мужу, которое чувствовали все дети, в заботе о его покое, в рождении ему детей и воспитании их.

Просто дети, и Соня и Таня, отмечают умение папа показать любовь и делают вывод, что папа́ любит больше. Так и в отношении любви Софьи Андреевны и Льва Николаевича. Так уж не любил он ее, а лишь позволял любить? Его письма и даже поздние записи о жене, в разгар последнего конфликта перед его «уходом», дышат такой любовью, нежностью, заботой о ней и жалостью к ней. Но, не наученный внешне проявлять любовь, он, видимо, недостаточно ее выказывал, и, как истинная «жертва своей любви», Софья Андреевна так резко писала, что он, мол, позволяет только себя любить. Не верьте женщинам, если они пишут или говорят что-то в досаде.

Любовь Александровна

П.Б./ Пойдем дальше… МАТЬ. Берс Любовь Александровна (1826–1886). В девичестве — Иславина. Незаконная дочь Александра Михайловича Исленьева и княгини Софьи Петровны Козловской (урожденной Завадовской). Девушкой Софья Петровна была насильно отдана замуж за князя Козловского, который был пьяницей, бежала от него к Исленьеву и жила с ним в незаконном браке, родив шестерых детей, которые тоже были незаконные, поэтому фамилию им изменили на Иславиных. Софья Андреевна пишет, что бабушка просила Козловского дать детям свою фамилию, он потребовал за каждого 100 тысяч рублей — немыслимые по тем временам деньги!

Любовь Александровна была красавицей, недаром муж ее так ревновал. Она родила ему 13 детей, пятеро из которых умерли младенцами (запомним эти цифры!). Три дочери и четыре сына дожили до зрелого возраста. Умерла намного позже мужа, в Крыму. К умиравшей матери ездила Софья Андреевна. Для этого Толстому нужно было выписать ей разрешение, что она имеет право путешествовать одна, без мужа. Такие для женщин были времена!

Почему я обращаю внимание на цифры? Софья Андреевна в точности повторила свою мать. Тоже 13 детей и тоже пятеро умерли младенцами. Поэтому, когда современные женщины воздевают руки к небу и закатывают глаза: «Ах, 13 детей! Ах, пятеро умерли!» — и предлагают жене Толстого памятник поставить, мне хочется возразить, что тогда уж на памятнике должна быть и фигура ее матери.

Может, для XIX века это было не так страшно — 13 детей и 5 умерших маленькими? Половина детей даже в дворянских семьях умирали младенцами. От кори, гриппа, коклюша, чего угодно. Высокая температура, отсутствие антибиотиков. Это закладывалось в программу семьи. Первый умер, а мы уже второго родили. Второй умер, первый выжил. Нет, я все понимаю: матери страдали, но это не был какой-то шок. Я бы даже сказал, что к смерти взрослых детей относились с большим трагизмом.

К.Б./ Вы, Павел, смелый человек! Прочитав эти слова, 90 процентов матерей современности отправятся в супермаркет за помидорами, чтобы вас ими закидать. Если вы когда-то решите сравнивать или сопоставлять материнство XIX века и XXI — вам следует более внимательно изучить проблемы, легшие на женщин после века царствующего аборта, грубого и обязательного труда, истребления населения мировыми войнами, генетических заболеваний, получивших развитие в последние десятилетия, и другие вещи, кардинально поменявшие психологию и генетику женщин. Из века, в котором трясутся над каждым вторым ребенком, а каждый третий растет без родителей, — очень сложно адекватно оценить состояние матерей, рожающих 13 детей, хоронящих половину и нередко умирающих в родовой горячке. Они для нас — героини! Но равновеликие нам, отваживающимся рожать третьего или четвертого ребенка в современных реалиях.

Подвиг Софьи Андреевны не столько в том, что она рожала, выкармливала, выхаживала детей и почти половину схоронила младенцами, а в том, что обстоятельства ее при этом были иные, чем у ее матери. Отец Сони был последователен в вопросах воспитания и образования детей. Не помню, чтобы в воспоминаниях Софьи Андреевны или ее сестры Татьяны говорилось об обратном. Что же касается Толстого — вы и сами знаете. С одним ребенком — давай в простоте, с другим — давай в шелках. То им достаточно домашнего образования, то согласен на гимназию, то вдруг «духовный переворот», и давай вообще пойдем все огород сажать… Но от матери Софья Андреевна взяла очень много: и стойкость, и женственность, и внутреннюю строгость. Даже внешне, многие отмечали, Софья Андреевна была похожа на мать. Она выросла такой… женщиной для одного мужчины, для одной семьи, для одного дела — служения семье.

Отречение от детства

П.Б./ Катя! Вы, я вижу, очень внимательно читали «Мою жизнь». И вот теперь, не заглядывая в книгу, что вы помните из детства Сонечки? Только честно! Мне запомнилось то, как она с головой и ногами залезала в печь, чтобы достать матери, которая была постоянно беременной и страдала от интоксикации, уголь. Еще запомнилось, как она сладко спала на диванчике в ложе Берс, когда ее в десятый что ли раз повели на оперу «Жизнь за царя», а она ее уже наизусть помнила. Еще что на нее падала основная часть хозяйственных хлопот, потому что старшая сестра Лиза была умная и все время читала, а младшую Таню все баловали. Все! Где же куклы? Где плюшевый медвежонок без одного глаза? Где шушуканья с Танечкой в кладовой? Где прислуга? Где пациенты отца? Такое ощущение, что ее жизнь начинается с того момента, как на даче Берс в Покровском, где Сонечка родилась и провела 17 летних периодов своей жизни, появился граф, артиллерийский поручик и уже знаменитый писатель Лев Толстой.

1856 год. Заехал по пути из Севастополя в Ясную Поляну в Подмосковье, в село Покровское, к подруге детства Любе Берс (ее отец и отец Толстого были соседями по имениям, вместе охотились и дружили семьями). Вот этот момент, когда три девочки (Соне — одиннадцать лет) накрывают Толстому и его товарищу, их дяде К. А. Иславину, стол, — вот первая действительно яркая картина. Такое впечатление, что она одиннадцать лет провела «в ожидании Толстого». И не говорите мне про сорок лет, которые отделяли ее от детства и отрочества в начале работы над мемуарами. В это же время П. И. Бирюков просит Толстого написать свои воспоминания. И он пишет: «Моя жизнь» (название в точности, как у жены) и «Воспоминания». Все — о детстве! Помнит детство до мельчайших подробностей. Дальше — провал в памяти.

У вас нет такого впечатления, что жизнь Софьи Андреевны начинается с появления в их доме Толстого? Может, это у меня такая аберрация зрения?

К.Б./ Свои воспоминания о детстве, как единственном времени, в котором не было мучений, связанных с совместной жизнью с Толстым, Софья Андреевна все же очень берегла и лелеяла. Вы не увидите этого в ее мемуарах, но вы поймете это по ее Дневнику. Выскажу даже более радикальную мысль: она в каком-то смысле «погребла» свои воспоминания о детстве в период первых лет замужества. Как пытаются забыть первую любовь, которая слишком хороша и так контрастна по сравнению со всем, что встречается в жизни потом. Софья Андреевна принесла и свое детство, «единственное, что не отдано было» Толстому, в жертву их семейной жизни. Но не до конца «погребла», что-то постоянно внутри ее ныло и просило вспомнить то яркое и чистое, что называется детством. Вот Лев Николаевич и Т. А. Кузминская сумели память о детстве сделать фундаментом будущего, позволяли себе любить детство и вспоминать его. У Софьи Андреевны была с этим, скажем прямо, «проблема». Она не сумела позволить детству вырасти внутри себя, пыталась стереть его, чтобы создать «другую себя», которую точно будет любить Толстой, которая будет соответствовать его представлению об идеале. Вот так и вышло, что до нас дошло только самое живучее из «затертого».

Что помню я из «Моей жизни»? Гораздо больше вашего. Помню, как она гуляла с папа́ и сестрами по стенам Кремля — один из поступков отца, которые Соня называет «папа́ баловал». Очарование ночи и крепостных стен в свете фонарей… Как детьми, вместе с братом Сашей и Таней, готовили подарок для старшей сестры Лизы. Каждый вложил что-то свое, надеясь порадовать сестру, а она выкинула подарок. Описание радости от хозяйственных забот, как нравилось ей «дежурство», общение со служащими в доме, как она выдавала им провизию… И особенно запомнилось, как Сонечка готовилась к экзаменам на домашнюю учительницу, сговорившись со своей подружкой. Как она, вопреки мнению родителей, усердно занималась и сдала экзамены, «обскакав» сестру Лизу. А еще во время этих занятий у Зайковских они с подругой ели «запрещенную» колбасу, которую достали из-под дивана. Да, описания кукол и мишек в этих мемуарах нет, то есть того, что ждешь от ребенка, который погружен в забавы. Но Соня не была такой девочкой. Она была озорная, но ее больше привлекали люди, социальные игры, детский театр, шалости и забавы не с куклами, а с живыми людьми. Она свою фантазию использовала в написании пьесок, повести, в актерских ролях. Ей было интереснее «играть в жизнь».

Три сестры

П.Б./ Давайте поговорим о сестрах… Три сестры — каноническая ситуация. Не случайно Чехов написал пьесу «Три сестры». Не две и не четыре, а именно три. Есть русская поговорка: «Один сын — не сын, два сына — полсына, три сына — сын». Не знаю, можно ли так сказать о дочерях. Но то, что три сестры всегда составляют такое сложное, порой противоречивое, но все-таки единое «тело», для меня очевидно. И сравнивая трех сестер, мы имеем прекрасную возможность глубоко понять женскую психологию в целом — не так ли?

К.Б./ Не знаю… Если три сестры и составляют «один организм», то ему еще надо долго «настраиваться», чтобы ни одна из «частей» не наносила вред другим «частям». Помните, как у Пушкина: «Три сестрицы под окном пряли поздно вечерком…»? И что потом с этими сестрами было? Две объединились против одной. Не каждая за себя, а именно две объединились против одной. Я такое часто наблюдала со своими детьми. Если появляется кто-то третий в компании, то весь вечер идет постоянная перекомпоновка «по парам». Так что не знаю, возможны ли гармоничные отношения между тремя сестрами. Может быть, как у Танечки Берс, — дружна отдельно с одной и отдельно с другой? В моменты общей увлеченности или общей задачи — будут объединяться две взрослые дочери — Лиза и Соня. У них и платья бежевые, и в театр они вместе ездят, и писать письма кавалерам им обеим нельзя, и экзамен держат обе. Не было душевных отношений, была конкуренция, но что-то их объединяло в эти моменты.

Вроде цифра «три» считается завершенной, табурет может быть устойчивым при трех ножках. А между людьми так не работает, тут работает «закон Ноя» — каждому по паре.

П.Б./ И все-таки сестры…

ЕЛИЗАВЕТА АНДРЕЕВНА БЕРС (1843–1919) — старшая сестра. Но что значит — старшая? Она старше Сони всего на год. И на три года старше самой младшей — Тани.

Кстати. Из пяти сыновей Берс только один, Александр, был старше на год самой младшей сестры Танечки. Саша родился в 1845 году. Все остальные сыновья рождались после дочерей, некоторые значительно позже. Так, Вячеслав, будущий инженер путей сообщения, убитый во время революции 1905–1907 годов, родился в 1861 году. Это значит, что, когда Соня выходила замуж, он был грудным младенцем. Степан, самый близкий Толстому из сыновей Берс (он написал книгу воспоминаний о Толстом), родился в 1855-м. Десятилетняя разница с Соней. И вот я думаю, как органично была устроена эта семья! Сначала нарожали дочерей погодок, потом приступили к рождению сыновей. (Об умерших младенцах мы не говорим.) Девочки помогали матери нянчиться с мальчиками, и больше всего этой заботы легло на Соню. Но ей и нравилось это, в отличие от Лизы. Лиза была красивой, но холодной. Это отмечают и Соня, и Таня.

Правильные черты ее лица, серьезные выразительные глаза и высокий рост делали ее красивой девушкой, но она как-то не умела пользоваться жизнью, не умела быть юной, в ней не было той «изюминки», по определению Льва Николаевича, той жизненной энергии, что он находил в нас с Соней.

(Т. А. Кузминская. «Моя жизнь дома и в Ясной Поляне»)

Вообще с сестрой Лизой мы дружны не были. Саша (брат. — П. Б.), Таня и я составляли одно дружеское, веселое и занятое своим особым миром целое; сестра Лиза держалась особняком, и ссоры с ней иногда обострялись. Построим мы себе из шалей и одеял домики; у нас идет целая жизнь воображения в этих домиках, Лиза же возьмет книгу и читает, например, «Космос» Гумбольдта. Наш шум ей мешает, она сердится.

(С. А. Толстая. «Моя жизнь»)

Лиза всегда почему-то с легким презрением относилась к семейным, будничным заботам. Маленькие дети, их кормление, пеленки, все это вызывало в ней не то брезгливость, не то скуку. Соня, напротив, часто сидела в детской, играла с маленькими братьями, забавляла их во время их болезни, выучилась для них играть на гармонии и часто помогала матери в ее хозяйственных заботах.

(Т. А. Кузминская. «Моя жизнь дома и в Ясной Поляне»)

Лиза — умная, красивая, но холодная и не общительная. Полная противоположность Соне и Тане, о которых Толстой впоследствии скажет, причем им в лицо, что они «очень паристы» (хорошо смотрятся в паре), как две лошади. И, будь они лошадьми, любой коннозаводчик дал бы за них хорошую цену.

К.Б./ Сомнительный комплимент! Вполне в духе Толстого. С другой стороны, зная, какой ценностью обладали лошади в XIX веке, это о-го-го какой комплимент! А Лиза, значит, коннозаводчиков не заинтересовала бы?

П.Б./ Не скажу за коннозаводчиков, но о неудаче Лизы в ее мечтах выйти замуж за Толстого подробно мы поговорим позже. Но вот что интересно. Именно Лиза первой, раньше Сони, стала литературной помощницей Толстого. Он привлек ее к сотрудничеству в своем журнале «Ясная Поляна». Там она напечатала две статьи: «О Магомете» и «О Лютере». Первая статья была с предисловием Толстого. Вторая вышла в сентябре 1862 года, когда Лев Николаевич женился на Соне, «обманув» Лизу. То есть женился на средней сестре, а старшую использовал как сотрудницу в журнале. Практичный был однако!

Но шутки шутками, а вернемся к вопросу о том, что могла женщина в XIX веке, кроме того, чтобы быть женой и матерью. На самом деле не так уж и мало. Именно Лиза впоследствии оказалась самой прогрессивной среди трех сестер. Она серьезно занималась экономикой и выпустила три книги: «О причинах разорения земледельческой России» (СПб., 1899), «Вопросы нашего времени» (СПб., 1902) и «Курс на русский рубль» (Пг., 1914). Особенно любопытно название третьей книги, которое сегодня звучит весьма актуально.

Вот вы говорили: Любовь Менделеева была историком балета, а не только женой Блока. Так же и Елизавета была экономистом, а не только женой… Но и тут все очень непросто…

Вот смотрите. Соня — живая, Таня — огонь! А Лиза — умная, но холодная. Но, в отличие от Сони и Тани, Лиза была замужем дважды. Первый раз — за флигель-адъютантом Г. Е. Павленковым (у него были такие роскошные усы!), второй раз — за двоюродным братом А. А. Берсом. И дело не в том, что она сначала поменяла фамилию Берс на Павленкову, а потом опять стала Берс. Дело в том, что она ушла от Павленкова к другому мужчине. И не просто ушла, а развелась с первым мужем, что в XIX веке было о-очень трудно! Так что холодная-то холодная, но судьбу свою построила сама, и уж точно без Толстого. Впрочем, она оказывала ему помощь в написании «Войны и мира». Прислала ему список книг по истории войны 1812 года. И вот о ней как раз можно сказать: не только жена, но историк и экономист.

К.Б./ Поспорить сложно — Елизавета сделала свою жизнь сама. Она и в детстве отличалась самостоятельностью суждений. Например, ее мнение о пользе образования для женщины кардинально отличалось от взглядов матери на этот вопрос. Но, Павел, зачем Толстому такая жена? Ему, получившему ласку и нежность за все свои 34 года только от тетушки Ёргольской, все-таки именно этого не хватало, — теплой женской любви. Он это и нашел в Сонечке — нежное, сентиментальное сердце и готовность служить.

П.Б./ Да, вы правы. Но продолжим…

ТАТЬЯНА АНДРЕЕВНА БЕРС-КУЗМИНСКАЯ (1846–1925). Что тут скажешь? Снимаю шляпу! Прямой прототип Наташи Ростовой! Ну, просто Толстой списывал свою героиню в ее ранние годы с Танечки. Это может показаться смешным, но когда Танечка еще до замужества приезжала в Ясную Поляну, Лев Николаевич ходил за ней по пятам с блокнотом в руке и записывал ее жесты, мимику, особенности речи. То есть использовал ее как модель. Именно Таня стала главной героиней девичьей повести Сони «Наташа», которую она уничтожила, но Толстой успел ее прочитать, как и сама Таня. Потом имя Наташа перекочевало в «Войну и мир».

Понимаете, Катя, для любой мировой актрисы, сколь угодно звездной, сыграть Наташу Ростову (как и Анну Каренину) — это примерно то же, что для актера сыграть Гамлета. Это — мечта! А Таня сыграла Наташу Ростову еще до того, как Толстой ее написал.

К.Б./ Да! Она была очень яркой! Вот уж кому досталось отцовское чувство юмора! Насколько я помню, она много кого заставляла любоваться собой и вдохновляла. Фета, например, посвятившего ей стихи, ставшие одним из самых знаменитых романсов: «Сияла ночь, луной был полон сад…»

П.Б./ Когда Толстой женился на Соне, Тане было 14 лет. Но у меня нет ни малейшего сомнения, что Лев Николаевич был влюблен и в Таню, причем отнюдь не платонической любовью. Об этом есть откровенные записи в его дневнике, что Таня — «соблазн» для него. И это понятно. Когда 14-летняя девочка ездит на тебе верхом… А она проделывала это с Толстым в доме Берс. И потом, когда Софья Андреевна была уже беременна, а Таня приезжала в Ясную и в обтягивающей «амазонке» отправлялась с Толстым на конную прогулку… Софья Андреевна, не скрывая, пишет в Дневнике, что она ревновала мужа к младшей сестре и что нельзя «даже самых близких людей впускать в свою семейную жизнь».

Но с Танечкой вышла своя драматическая история. Она влюбилась в старшего брата Льва Николаевича Сергея Николаевича Толстого, майора гвардии в отставке, помещика, жившего в имении Пирогово в нескольких десятках километрах от Ясной Поляны. Он в нее тоже влюбился, при разнице в возрасте в 20 лет. Но беда в том, что у него уже была гражданская (то есть незаконная) жена — цыганка Мария Шишкина. Когда-то он выкупил ее из знаменитого цыганского хора Шишкиных, она родила ему троих детей, и уже намечался четвертый. Роман между Таней и Сергеем Николаевичем был мучительный и закончился тем, что он все-таки остался с цыганкой и обвенчался с ней. Потом Таня вышла замуж за своего кузена Александра Кузминского — прототипа Бориса Друбецкого в «Войне и мире».

Замуж она вышла не по любви и была не слишком счастливой. Главное — ее постоянно тянуло в Ясную Поляну, к Толстым, а Кузминскому это не нравилось, он ревновал. Тем не менее и после замужества Татьяна Кузминская почти каждое лето с семьей проводила в Ясной Поляне. Флигель, где они жили, сегодня называется «Флигель Кузминских» и является частью музейно-усадебного комплекса «Ясная Поляна». О ее отношении к Толстому можно судить по таким ее словам, написанным уже в конце жизни:

Какая счастливая звезда загорелась надо мной, или какая слепая судьба закинула меня с юных лет и до старости прожить с таким человеком, как Лев Николаевич!.. Я была свидетельницей всех ступеней переживаний этого великого человека, как и он был руководителем и судьей всех моих молодых безумств, а позднее — другом и советчиком. Ему одному я слепо верила, его одного я слушалась с молодых лет.

(Т. А. Кузминская. «Моя жизнь дома и в Ясной Поляне»)

Она и умерла в Ясной Поляне в 1925 году, пережив старшую сестру на шесть лет. Похоронена на кладбище в Кочаках, где находится семейный некрополь Толстых.

К.Б./ А знаете, ведь и Толстому повезло с такой свояченицей и сердечным другом. Какой художник не мечтает иметь всю жизнь рядом такую «фактурную» модель? Ее же не пробивали даже его колкие замечания! Она всегда разряжала обстановку, умела создать вокруг себя легкость, веселье, жизнь. И к самой себе относилась с иронией. Танечка была из тех девочек, девушек, женщин, которых невозможно не любить.

Мы много о тебе говорим. Ты — общая любимица. Сережа (С. Н. Толстой, старший брат Л. Н. Толстого. — П. Б.) о тебе расспрашивал, а я ему рассказывала, что в тебе, кроме веселой, беззаботной стороны, есть еще, в сущности, серьезная, дельная сторона. Лёвочка же рассказывал о том, какая ты была на нашей свадьбе авантажная и с каким светским тактом. Видишь, сколько о тебе говорят у нас.

(Из письма Софьи Андреевны сестре. В книге: Т. А. Кузминская. «Моя жизнь дома и в Ясной Поляне»)

П.Б./ Ну, и наконец, о средней сестре — Соне, заглавной героине…

К.Б./ Позвольте! Мы о ней все время и говорим!

П.Б./ Э нет! Мы только начинаем о ней говорить. Мы только ищем пути подхода к этой женщине. Мы пробираемся к ней, тыкаясь в разные направления, — в темноте и на ощупь. Пока она — просто сестра. Одна из. Вот какой ее видела Таня:

Соня была здоровая, румяная девочка с темно-карими большими глазами и темной косой. Она имела очень живой характер с легким оттенком сентиментальности, которая легко переходила в грусть. Соня никогда не отдавалась полному веселью или счастью, чем баловала ее юная жизнь и первые годы замужества. Она как будто не доверяла счастью, не умела его взять и всецело пользоваться им. Ей все казалось, что сейчас что-нибудь помешает ему или что-нибудь другое должно прийти, чтобы счастье было полное.

Эта черта ее характера осталась у нее на всю жизнь. Она сама сознавала в себе эту черту и писала мне в одном из своих писем:

«И видна ты с этим удивительным, завидным даром находить веселье во всем и во всех; не то, что я, которая, напротив, в веселье и счастье умеет найти грустное».

Отец знал в ней эту черту характера и говорил: «Бедная Сонюшка никогда не будет вполне счастлива».

(Т. А. Кузминская. «Моя жизнь дома и в Ясной Поляне»)

Ух какой сразу возникает непростой характер! Все сестры непростые, но Соня, конечно, что-то особенное. Но о сложности ее характера мы будем говорить на протяжении всех наших диалогов. А сейчас я просто хочу понять: как, почему именно эта сестра свела с ума 34-летнего Толстого? В чем секрет ее обаяния? Да, у Толстого до женитьбы были женщины, но такие, которых он, будем говорить откровенно, покупал. А Соня была абсолютна перед ним чиста, но…

Сколько же зрелых мужчин и мальчиков были влюблены в Сонечку! Это и кадет Поливанов, и 14-летний Саша Перфильев, и 35-летний профессор Нил Александрович Попов, и учитель русского языка Василий Иванович Богданов, и сын придворного аптекаря, и сын поэта и партизана Дениса Давыдова, и сын акушера Янихин. Ну просто целый «взвод» разбитых сердец!

Для русского языка был взят студент Василий Иванович Богданов. Он провел с нами лето в Покровском, занимался с братьями и нами, сестрами. Он, как говорится, «пришелся ко двору» и стал в доме нашем своим человеком. Он задался мыслью «развивать» нас, в особенности сестер, носил им читать Бюхнера и Фохта, восхищался романом Тургенева «Отцы и дети», читал его нам вслух и влюбился в Соню, которая хорошела с каждым днем. Сам Василий Иванович был живой и быстрый, носил очки и лохматые, густые волосы, зачесанные назад. Однажды, помогая Соне переносить что-то, он схватил ее руку и поцеловал. Соня отдернула ее, взяла носовой платок и отерла ее.

— Как вы смеете! — закричала она.

Он схватился за голову и проговорил:

— Извините меня.

Соня говорила про это мама́, но мать обвинила ее и сказала:

— Бери пример, как держит себя Лиза, с ней этого не случится.

— Лиза каменная, она никого не жалеет, а я его на днях пожалела, когда он рассказывал, как делали операцию его маленькому брату, — говорила Соня, — вот он и осмелился. Теперь я больше не буду жалеть его.

(Т. А. Кузминская. «Моя жизнь дома и в Ясной Поляне»)

В чем был секрет ее обаяния? Какие тут женские хитрости? Или не хитрости?

К.Б./ Есть вещи, которые не поддаются объяснению. Божественная химия, которую умом не понять даже самим женщинам. Но по поводу Сонечки у меня есть кое-какие предположения. Вот в приведенной вами цитате уже есть один, скажем так, «элемент женского обаяния» — умение сочувствовать. Мужчины любят, когда их проблемам искренне сопереживают и жалеют их. Стоило Сонечке кого-то пожалеть, в том числе Льва Николаевича (вспомним ситуацию, когда она пожалела о его повести «Казаки», которую он вынужден был продать издателю Каткову, потому что проигрался в китайский биллиард), или кадета Поливанова, у которого умерла сестра, — так сразу она становилась в их глазах интересной и привлекательной. «Элемент номер два» — деловитость, хозяйственность. Какому мужчине не хочется, чтобы женщина, наливая ему чашечку кофе, участливо интересовалась: «Сахару? Сливок?»

Но еще в ней была какая-то внутренняя трагичность, которая прорывалась через живость и озорство. Некая «тайна», которая так манит мужчин. Как называет это Таня Берс: «угнетенная невинность». Это такая тень покорности мужчине: «Веди меня, ты сильный, ты большой, а я за тобой следую». И контрастом к этому: «Я государыня! Велю везти меня, велю столы накрывать», — как это было в игре, в которой Толстой участвовал в роли возницы. Какова, а?! Живая она была, понимаете? Настоящая. Прямолинейная, без фальши, и к тому же с удивительным чутьем к другим людям. Многосложная? — да! Специально ли она соблазняла будущего жениха? Не думаю. Не всегда женщина такого типа делает что-то специально. Даже скорее наоборот — чем больше она занимается собой, искренна в проявлении себя, не стесняется своих интересов и идет по жизни так, будто она Ева в райском саду, — тем больше она привлекает к себе.

Вот, пожалуй, и всё.

Толстого нет?

П.Б./ На этой загадочной ноте и закончим первый разговор. Но что я вам хочу сказать в его конце, Катя. Первый наш диалог называется «Толстого нет». То есть мы хотели поговорить о жизни Сони «дотолстовского периода». А знаете, сколько раз в нашей беседе упоминается Толстой? Больше шестидесяти раз! Вот вам и «Толстого нет»! Куда без него? Один ноль в мою пользу?

К.Б./ Не уверена, что это была честная игра. Разговор вели вы, вы больше в теме, и понятно, что Толстой вам интересен больше, чем его жена. Но мне, например, наоборот…

П.Б./ Но это действительно несоизмеримые величины! Софья Андреевна — не мировой гений. Ее прозу не экранизируют в десятках версий, как «Анну Каренину». Ее взгляды не интересуют людей во всех странах, от Японии до США, от Индии до Китая, от Европы до Австралии. Давайте смотреть на вещи объективно!

К.Б./ Давайте! И, быть может, получится так, что «скромные» взгляды Софьи Андреевны на женский вопрос, на положение женщины в мире интересуют большее количество людей на земле, чем взгляды Толстого. Я имею в виду просто женщин.

Глава вторая

Жених и невеста

Сватовство поручика

П.Б./ История сватовства Толстого к Сонечке Берс мне напоминает пьесу XVIII века, причем с комедийным оттенком. Если бы ее написал, например, Мольер, он непременно назвал бы ее «Разборчивый жених». Сюжет пьесы вкратце был бы такой. Поручик в отставке, помещик и родовитый граф поставил себе непременной целью жениться. Но поскольку он высокого о себе мнения, то найти невесту, которая отвечала бы всем его крайне завышенным требованиям, трудно, практически невозможно. И вот он «отказывает» одной, второй, третьей… При этом все невесты — юные создания, а жениху уже за тридцать. Граф вхож в дом придворного медика, где живут три сестры. Две — на выданье, одна — еще ребенок. Этот ребенок будет в нашей пьесе вроде резонера. Она будет азартно следить за происходящими событиями и комментировать их, а зритель будет смеяться и умиляться ее наивным репликам, помня, что устами ребенка глаголет истина.

В какой-то момент граф решает остановить свой благосклонный взор на этих сестрах. Но кого же он выберет? В семье гоф-медика уверены, что, конечно, старшую. Во-первых, так положено, чтобы первой замуж выходила старшая сестра. Во-вторых, она вполне соответствует графу, который мнит себя еще и большим писателем, а старшая — постоянно читает умные книжки, ведет с графом умные разговоры… При этом она хотя и красива, но холодна. Тем не менее она убедила себя, что полюбила графа и ждет от него предложения. Она начинает много времени проводить перед зеркалом, к приходу графа прихорашивается, а младшенькая, резонер, над ней посмеивается вместе со зрителем. Но тут, как на грех, в графа влюбляется средняя сестра. Она понимает, что шансы ее невелики, потому что все в семье готовятся к сватовству графа к старшей сестре, да и в «обществе» об этом уже ходят слухи. Но средняя сестра не так проста, как кажется вначале. Она в семье вроде Золушки, на нее падает основная часть хозяйственных забот, но мы же помним, кто из трех сестер одержал победу над принцем в сказке о Золушке. Только вот доброй феи нет, и средней сестре приходится действовать самой, впрочем, в союзе с младшей сестрой, которая не любит старшую и любит проказничать.

Финал пьесы понятен. Граф сходит с ума от средней сестры, мучается, ревнует к ее кавалерам и, наконец, делает предложение, будучи уверенным, что ему откажут. Но она говорит: «Разумеется, да!» Занавес. Мораль: не родись красивой и умной, а родись счастливой.

Как вам такая пьеса?

К.Б./ Знаете, а мне нравится! Пьеса прекрасна. А уж если прибавить к ней современную хореографию… Вас ждет успех! Но у меня с историей сватовства Толстого к Соне другая ассоциация.

Помните тот момент, когда «плененный» граф, оставшись наедине с Соней, решается написать ей фразу мелком на столе начальными буквами? А она по какому-то вдохновению прочитывает с ходу эту фразу целиком. Это, собственно, и есть тот момент, когда «разборчивый жених» понял, что попал в яблочко. Мне это напоминает сюжет из «Гарри Поттера». Главный герой не подозревал до поры до времени, что умеет разговаривать на парселтанге — магическом языке змей. Со стороны иногда он выглядел сумасшедшим, уговаривая какую-нибудь змею о чем-нибудь. Пока не столкнулся с человеком, который тоже знал этот язык. И оказалось, что это знание настолько редкое, что связывает людей, которые обладают им, особой близостью. Даже если эти люди — враги. Так вот, мне кажется, что Лев Николаевич и Сонечка вдруг поняли в тот момент, что они говорят на парселтанге, и от судьбы не уйдешь — такое встречается один случай на миллион.

П.Б./ Я с вами поспорю, но чуть позже. А пока рассмотрим ситуацию всерьез.

Вернувшись в 1856 году с Крымской войны после падения Севастополя, где он находился до последнего дня осады и видел горящий город, Толстой по пути в Ясную Поляну решает навестить подругу своего детства Любовь Александровну Берс. В раннем детстве Лёвочка был влюблен в Любочку, но свою любовь проявил весьма странным образом. Рассердившись на что-то, он столкнул ее с балкона дома в Ясной Поляне.

Итак, май 1856 года… Толстой вместе со своим приятелем Константином Иславиным, родным братом Любови Александровны, приезжает к Берсам. Берсы в это время живут в селе Покровском под Москвой, на своей постоянной летней даче. По какой-то причине в доме нет прислуги, и гостям прислуживают три сестры. Старшей Лизе — тринадцать лет, средней Соне в конце лета исполнится двенадцать, младшей Тане в октябре будет десять. То есть ни одна еще не невеста.

Девочкам очень весело, а с другой стороны — они впервые чувствуют себя «взрослыми». Они сами накрывают стол гостям, один из которых — герой Севастополя, известный писатель, автор «Детства» и очерков о Севастополе.

Жили мы на даче, в Покровском Глебова-Стрешнева. Мы уже пообедали, когда вдруг видим — идут к нам пешком дядя Костя и Лев Николаевич…

— Ну, девочки, кто дежурная? Давайте нам с Лёвочкой обедать, — сказал дядя Костя…

Мы побежали с сестрой Лизой в кухню. Почтенная старая кухарка наша, прожившая всю жизнь в нашей семье, Степанида Трифоновна, уже сняв свой беленький чепец и фартук, ушла к себе наверх и лежала на высокой перине и еще более высоких подушках. Мы не смели ее беспокоить. Сами подожгли дрова, разогрели обед и сами же служили своим любимым гостям.

— Славные девочки, — говорил Лев Николаевич. — Как хорошо накормили нас.

Он видимо любовался нами, и это придавало еще более радости нашим трудам.

(С. А. Толстая. «Моя жизнь»)

Кстати… Слово «видимо» в XIX веке означало не «наверное», то есть не выражало сомнение, а носило как раз утвердительный смысл. «Видимо любовался» — значит, буквально было видно, как Толстой ими любуется.

Толстой в дневнике пишет об этой встрече коротко: «Обедали у Любочки Берс. Дети нам прислуживали. Что за милые, веселые девочки». Он их еще не различает. Просто «милые девочки».

И вот я хочу задать вам, Катя, один деликатный вопрос. Понятно, что Софья Андреевна не могла об этом написать в силу определенных этических границ, в которых была воспитана. Я не говорю о Тане. Но двенадцати- и тринадцатилетние девочки, Лиза и Соня, могли испытывать в отношении взрослого, 27-летнего мужчины какие-то чувства, выходившие за рамки детского восприятия?

К.Б./ Безусловно! Одно то, что Софья Андреевна ставит слово «любовался», свидетельствует, что она на это обратила внимание и что это ей было приятно. Кстати, у Т. А. Кузминской этот случай описан более развернуто и оканчивается так: «Темнело, было уже поздно. Наши гости простились и уехали в Москву, оставив нас нагруженными разными впечатлениями». Чувствуете разницу? Что происходит в голове у девочки, которая не озабочена тем, какое она производит впечатление? Там происходит оценка всего относительно себя: «мне было хорошо», «оставили нас нагруженными разными впечатлениями». А у Сонечки: «любовался нами». Значит — хотели произвести впечатление, и получилось, значит — смотрел и оценил, задержал взгляд. Это уже женская кокетливость и ожидание мужского внимания.

Здесь еще вот что интересно! Лев Николаевич был близким другом матери и даже, как вы говорите, в детстве был влюблен в Любовь Александровну. О-о-о! Что за счастье понравиться мужчине, который был влюблен в твою мать! Вы ведь знаете теорию взаимоотношений детей и родителей противоположного пола? Психологию девочек, которые, как только входят в сознательное детство, пытаются всячески переключить внимание отца с матери на себя? И вот мужчина, взрослый, да еще и друг детства матери! Просто «комбо» — два фактора в одном!

Дистанция огромного размера

П.Б./ А теперь представим себе Толстого и Соню в период с 1856 по 1862 год.

ОН. Поручик, помещик, родовитый граф. Участник Кавказской и Крымской кампаний. На обеих войнах мог погибнуть, особенно — в Севастополе, когда находился на 4-м, самом опасном, бастионе. Своими глазами видел сражение на речке Черной в августе 1855 года, где русские потеряли 8 тысяч человек, из них более двух тысяч убитыми. Толстой со своей горной батареей был на этом сражении, но участие не принимал, не было приказа. 30 августа он видел пылающий Севастополь и разыскивал своего товарища Колошина, который погиб в последнем сражении за город.

Это одна сторона медали. Другая — Толстой уже знаменитый писатель, автор некрасовского журнала «Современник». Его прозой восторгается главный писатель того времени Иван Тургенев, он знакомится с виднейшими литераторами эпохи — Некрасовым, Гончаровым, Дружининым, Фетом, Григоровичем и другими. После неудачи в военной карьере (дослужился только до поручика; для сравнения: его брат Сергей, нигде не воевавший, был майором гвардии) решает стать писателем. Причем, будем говорить откровенно, он видит в этом не только свое призвание, но и карьерную составляющую. Впоследствии главным грехом молодости Толстой считал тщеславие. Он прямо говорил, что хотел тогда стать «литературным генералом».

Но были и другие грехи. Карты, цыгане… И еще то, что потом мучило Софью Андреевну. Десятью днями раньше записи в дневнике о «милых девочках» он пишет: «Никогда не упускай случаев наслаждения и никогда не ищи их. Даю себе правило на веки никогда не входить ни в один кабак и ни в один бардель…» А в феврале 1856 года: «Поссорился с Тургеневым, и у меня девка».

Так что психологическая дистанция между будущим женихом и невестой в это время огромна.

…странный он (Толстой. — П. Б.) человек, я таких не встречал и не совсем его понимаю. Смесь поэта, кальвиниста, фанатика, барича — что-то напоминающее Руссо, но честнее Руссо — высоконравственное и в то же время несимпатическое существо.

(И. С. Тургенев. Письмо П. В. Анненкову 1857 года)

За последующие до женитьбы шесть лет эта дистанция не исчезнет. Тем более что Толстой в период с 1856 по 1862 год пережил многое. Он дважды побывал за границей, второй раз — основательно. Исследовал Европу, посетил Англию, встречался с Герценом. Изучил европейскую и английскую системы образования, собираясь применить этот опыт в яснополянской школе для крестьянских детей. Пережил личную трагедию: в 1860 году во французском городке Гиере на его руках от чахотки умер старший брат Николай. (До этого в январе 1856 года в Орле от чахотки умер его брат Дмитрий.) Николенька после ранней смерти отца Толстых и еще более ранней смерти матери был младшим братьям — Сергею, Дмитрию и Льву — как отец. Подростками они обращались к нему на «вы». Смерть Николеньки была страшным потрясением для Льва. По сути, именно тогда он испытал первый религиозный кризис.

Но был и другой опыт. В Ясной Поляне Толстой влюбился в замужнюю крестьянку Аксинью Базыкину, которая родила ему внебрачного сына Тимофея. Этот бурный роман он зафиксировал в дневнике, а в поздние годы описал в повести «Дьявол».

ОНА. Но и Сонечка в своем развитии с 1856 по 1862 год проделала огромный путь. За месяц до женитьбы ей исполнилось 18 лет. По законам Российской империи девушки могли выходить замуж с шестнадцати лет (как это и сделала мать Сони), юноши — с восемнадцати. С другой стороны — если девушка не выходила замуж, совершеннолетней она считалась с двадцати одного года, юноши — с восемнадцати лет. То есть физиология отдельно, дееспособность — отдельно.

Тем не менее восемнадцать лет — это серьезный возраст для девушки XIX века. Тогда раньше умирали, но и раньше взрослели. Напомню факт, который скорее всего покажется оскорбительным современной женщине. «Старухе-процентщице» в «Преступлении и наказании» Достоевского — 60 лет. Она — «старуха».

Восемнадцатилетняя Сонечка — это девушка, которая уже пережила любовное увлечение другом своего брата Саши кадетом Поливановым. Она даже была с ним тайно помолвлена. Она имеет опыт няньки с маленькими детьми. Она сдала экзамены, и у нее диплом домашней учительницы. Она написала повесть «Наташа», которую прочитал и оценил Толстой.

Как вы думаете: кто за шесть лет проделал бо́льший путь в развитии, Сонечка или Лев Николаевич? Мне кажется, что Соня. Она как бы «нагнала» графа.

К.Б./ Сонечка в эти годы идет своей дорогой. С тринадцати до восемнадцати лет — переходный период, со всем безумством гормонов и атакующих моральных вопросов. Это время перехода из беззаботного детского сна в тревожную подростковую бессонницу. Время строительства воздушных замков и первые посягновения на них реальности. Девочка физически формируется, приобретает навыки, знания, она «накапливает свой капитал». Все девочки в этом одинаковы — они в этот период «накопители» заряда на будущую жизнь.

Но что их может роднить со взрослым мужчиной, переживающим смерть родных, свои собственные страсти и последствия серьезных проступков? С мужчиной, который уже отчасти растратил свой заряд? Скажем так, Сонечка в это время еще плавает в детском бассейне, на мелководье, но мечтает перейти во взрослый бассейн. А Лев Николаевич давно во взрослом бассейне и скучает в нем. Кто какой душевный путь прошел? Но в одном они шли похожими путями — оба изучали жизнь, людей, их поступки, анализировали их и литературно перерабатывали. На этой дорожке Сонечка немножко ближе была к Льву Николаевичу, чем на остальных.

Анатомия истерики

П.Б./ Пытаясь разобраться в самосознании юной Сони, я не могу понять ее гипертрофированного представления о «чистоте». Ну, то есть головой я это могу понять, но не могу до конца в это поверить. Мне это видится чем-то болезненным, ненормальным. С другой стороны, я не исключаю, что все это она выдумала, но сама в это поверила как в реальное переживание.

В ее воспоминаниях есть два места, когда она бросается на кровать и рыдает в голос, так что матери приходится ее урезонивать. Один момент — когда Толстой сообщает Берсам, что проиграл на китайском биллиарде тысячу рублей и поэтому вынужден продать повесть «Казаки» издателю М. Н. Каткову. (Между прочим, тысяча рублей за повесть — недурной в то время гонорар. Достоевскому Катков платил меньше.) Услышав это, Соня говорит: «Как? Выходит, что вы проиграли свое сочинение?» И «разрыдавшись, убежала в свою комнату, где продолжала горько плакать».

Что такого страшного произошло? Какая связь между литературным значением повести «Казаки» и проигрышем на биллиарде? Упомянутый Достоевский проигрывал не то что гонорары, но и авансы под еще не написанные романы, и его молодая супруга Анна Григорьевна не падала на кровать и не билась в истерике. Когда она вышла замуж за Федора Михайловича, ей было 19 лет. Однажды в Бадене он проиграл в рулетку все свои вещи и вещи своей жены. И даже обручальные кольца.

В предыдущем разговоре вы сказали, что Соня Толстого пожалела в ситуации с «Казаками». Не пожалела, а строго осудила!

Ну, ладно. Поверим, что у Сони было такое высокое представление о своем литературном кумире, что она не могла перенести того, что он «проиграл свое сочинение». Он ведь действительно был ее кумиром. Она чуть ли не наизусть знала повесть «Детство», во всяком случае точно помнила наизусть такие строки:

Счастливая, счастливая, невозвратимая пора детства! Как не любить, не лелеять воспоминаний о ней? Воспоминания эти освежают, возвышают мою душу и служат для меня источником лучших наслаждений…

После молитвы завернешься, бывало, в одеяльце; на душе легко, светло и отрадно; одни мечты гонят другие, — но о чем они? Они неуловимы, но исполнены чистой любовью и надеждами на светлое счастие…

Вернутся ли когда-нибудь та свежесть, беззаботность, потребность любви и сила веры, которыми обладаешь в детстве? Какое время может быть лучше того, когда две лучшие добродетели — невинная веселость и беспредельная потребность любви — были единственными побуждениями в жизни? Где те горячие молитвы? где лучший дар — те чистые слезы умиления? Прилетал ангел-утешитель, с улыбкой утирал слезы эти и навевал сладкие грезы неиспорченному детскому воображению.

Эти строки Сонечка вписала в свой дневник, а Лиза это прочитала и написала на обороте страницы: «Дура». Собственно, в этот момент, думаю, и была решена ее участь. Не она, а Соня станет женой писателя Льва Толстого.

Но был и еще случай, когда Соня устроила истерику.

Когда мне было 15 лет, приехала к нам гостить двоюродная сестра Люба Берс, у которой только что вышла замуж сестра Наташа. Эта Люба под большим секретом сообщила мне и сестре Лизе все тайны брачных отношений. Это открытие мне, все идеализирующей девочке, было просто ужасно. Со мной сделалась истерика; я бросилась на постель и начала так рыдать, что прибежала мать, и на ее вопросы, что со мной, я только одно могла ответить: «Мама́, сделайте так, чтоб я забыла».

(С. А. Толстая. «Моя жизнь»)

Понимаете, я не могу прочувствовать то, что переживает девочка в 15 лет. Но все подростки однажды проходят эту «инициацию» со слов старших мальчиков или девочек, или каким-то другим образом, что-то случайно увидев, подслушав… Но никто к пятнадцати годам не верит в аистов, детей приносящих. И насколько я помню себя и своих друзей, всё, что «про это», вызывает у подростков жгучий интерес. Почему Лиза не впала в истерику? Почему у Тани в воспоминаниях нет ничего про истерику?

Я не то что не верю Софье Андреевне, но чувствую: тут есть какая-то засада. Дочь врача, мать постоянно рожает. И, конечно, не в перинатальном центре, а дома с акушеркой. Допустим, девочек в это время отправляют гулять (с лакеем «в каске с шишаком», как вспоминает Софья Андреевна). Но они же не дурочки! Вот прямо она в 15 лет ничего «про это» не знала.

Нет, я верю, что с ней была истерика. Но у меня закрадывается очень серьезное подозрение, что тут дело не в «чистоте». С ее психикой не все было в порядке. Или это какая-то очень странная особенность ее внутреннего мира, которая потом будет постоянно в ней проявляться, станет лейтмотивом ее Дневника и серьезной проблемой для ее мужа. Это при том что после женитьбы такого ригориста по части нравственности, как Толстой, надо еще поискать. Но пока не будем касаться этой сложной темы, мы говорим о юной Сонечке.

Вы со мной не согласны?

К.Б./ Мне кажется, вы сделали один типичный для всех мужчин вывод: истеричность — признак ненормальности, отклонения от здоровой психики. Такой прямой связи не существует. Женскую склонность к истерикам следует рассматривать в комплексе всего поведения женщины и окружающих ее обстоятельств.

Для начала я бы разделила ваш вопрос на две составляющие. Первая — ее представление о «чистоте». Вторая составляющая — чрезмерная восприимчивость, которая становилась причиной истерик.

Сюжет с рассказом родственницы о тайнах брачных отношений занимателен с разных сторон. Нет ничего странного, что в мемуарах не зафиксирован такой важный для девочек этап столкновения с «нечистой» женской реальностью, как начало «циклов» — слишком интимно, и разговаривать об этом не между девочками считается неприличным. Но это то, что действительно повергает девочек в шок и физиологически превращает их в женщин, существо, способное к репродукции. Я думаю, Сонечка к пятнадцати годам уже вполне понимала, что к чему в этой сфере жизни. Ее зацикленность на «чистоте» была завязана на порушении идеалистических представлений об отношениях между мужчиной и женщиной. Она была из тех девочек, которые фокусируются на душевной стороне взаимоотношений. Нравиться хотелось — но нравиться «со стороны». Чтобы любовались, делали комплименты. Но Сонечка росла в семье, где нравы строились на религиозных основах. Понятие о сохранении невинности мысли и тела культивировалось — даже письма писать кавалерам после шестнадцати лет нельзя. И вдруг осознать, что секс при вступлении в брак становится обязательным элементом жизни… Понимаете — обязательным, а не добровольным. Это разрыв шаблона! Проблема Сони еще в том, что она была… немного сказочницей. Она иногда верила в то, что рисовало ей воображение. И в этом идеальном мире, которым она грезила, между мужчиной и женщиной не было ничего «животного», были гармония душ и нежность легких касаний.

Семейная жизнь с Львом Николаевичем усугубила это представление. В дневниках он яростно осуждал половые желания и культивировал мысль о греховности секса, а в жизни был пылким любовником, получавшим наслаждение от физической близости с женой. Она много раз отмечает это в Дневнике и не понимает, как такое возможно. Она считает это признаком лицемерия. Она не права, но это другой вопрос. У них разные психотипы. Это противоречие в жизни с Толстым ее совсем запутало. Надо любить секс или ненавидеть его? В итоге Софья Андреевна выбрала этот вопрос «чистоты» в качестве своего знамени в борьбе с мужем, которое несла всю жизнь.

Теперь об истериках. Что такое истерика? Это — море слез, резкость движений, в каком-то смысле «глухота» к происходящему вокруг. Так защищается внутренний мир, когда он переживает что-то важное. Он отгораживается от внешнего мира, чтобы завершить некий внутренний процесс. У кого-то состояние истерики происходит вообще молча, а у кого-то вот так, как у Сони, — с рыданиями. Но в этом нет ничего ненормального для ребенка, для девушки. Это — не признак будущих психологических проблем. Такие девушки, как Соня, — эмоциональные натуры, которые потому и способны служить другим людям, заботиться о них, что их душевная материя как сверхчувствительная фотобумага.

Если бы в жизни Сони, особенно в первые годы замужества, был кто-то, кто сказал бы: «Сонечка, с тобой все в порядке, это естественная реакция психики», — то в будущем у семьи было бы намного меньше проблем. Но никто так не сказал, поэтому Сонечка думала о себе, что она дурная, внутри нее копился, как сегодня бы сказал любой квалифицированный психолог, «хронический стресс», который со временем стал причиной многих неврозов.

П.Б./ Пожалуй, я с вами соглашусь, хотя, как большинство мужчин, не выношу женских истерик. Мы иногда преувеличиваем какие-то вещи. Например, знаменитый «арзамасский ужас» Льва Толстого. Закончив «Войну и мир», он в 1869 году поехал в Пензенскую губернию с надеждой прикупить недорогое имение. В гостинице в Арзамасе ночью его настиг необъяснимый ужас. Самое страшное в нем было то, что этот ужас не был ничем мотивирован. Все вроде бы было хорошо: закончил огромный роман, собирается имение новое купить. И вдруг страшно! Господи, каких только умных концепций этого «арзамасского ужаса» не создали впоследствии! А я вам скажу: это была типичная «паническая атака», связанная с переутомлением, с отъездом из дома, где он сидел почти безвыездно, да мало ли еще с чем. Признаюсь, со мной тоже был такой «ужас», только не в Арзамасе. И что? Уверен, что у многих бывали подобные «ужасы». Полно людей, которые сидят на антидепрессантах и транквилизаторах. Но в XIX веке их не было.

Так же и с истериками Софьи Андреевны. У Толстого, кстати, тоже они бывали. Люди XIX века вообще были более эмоциональны, чем люди XX и уж тем более XXI века. Например, мужчины не стыдились при встрече бросаться друг другу на грудь и рыдать, натурально рыдать! Толстой с детства и до старости был «плаксой», боевой офицер, прошедший две войны!

Скажу просто: в то время не было психотерапевтов. Это сейчас ходить к психотерапевту не более странно, чем посещать стоматолога. А в XIX веке — какие психотерапевты? Психиатров-то не было. Во Франции были, а в России в середине XIX века — еще нет. Я этот вопрос внимательно изучил, когда писал книгу о Елизавете Дьяконовой. Вот у нее были реальные проблемы с психикой, но никто в России тогда не мог ей помочь.

А история с сыном Толстого Львом Львовичем? Его настигла многолетняя депрессия, он похудел до 37 килограммов и напоминал «мешок с костями». И никто в России не мог его вылечить. Русские врачи прямо сказали Софье Андреевне: он умрет, будьте к этому готовы. Но… вылечил шведский врач Вестерлунд, на дочери которого Лев и женился. Сегодня в Швеции проживает более 150 прямых потомков Льва Львовича и его жены Доры.

Но любопытно, как реагирует мать на истерику Сони по поводу «Казаков». Строго! «Твое какое дело?» То есть для нее главное, что дочь повела себя на людях неприлично, разрыдалась, убежала. Так нельзя! А представим себе: пошла бы она делиться своими проблемами, связанными с тем, что мы с вами деликатно называем «инициацией», со священником. Знаете, что бы ей сказал простой батюшка? «Не твоего ума дело! Выйдешь замуж, муж тебе все объяснит. Будешь слушаться мужа, в рай попадешь. Не будешь, попадешь в ад!» Вот и вся была бы «психотерапия».

К.Б./ Да! Это была большая проблема того времени — что со своими «проблемами» и пойти-то некуда. Зато какое мемуарное и дневниковое наследие мы теперь имеем! Клад для современных специалистов и простых читателей.

Жениться! Жениться?

П.Б./ О будущей невесте поговорили, давайте вернемся к жениху. Соня очень многого о нем не знала…

Толстой до решения жениться на Соне был чрезвычайно разборчивый жених. И это был единственный из братьев Толстых, кто с пятнадцати (!) лет мечтал о женитьбе. Интересно — да? Соня в 15 лет впадает в истерику, узнав, что будет с ней после венца, а Лёвочка в 15 лет уже мечтает о женитьбе. Старший брат Николай — закоренелый холостяк. Второй по старшинству — Сергей — живет гражданским браком с цыганкой Марией Шишкиной. Дмитрий — в некотором смысле почти юродивый, живет в Орле с выкупленной проституткой (прототип брата Константина Лёвина в «Анне Карениной» — Николай Лёвин). У сестры Маши — семейная драма. Ушла от мужа, Валериана Толстого, с четырьмя детьми из-за того, что он был страшный развратник. «Я не желаю быть старшей женой в вашем гареме!» В результате за границей влюбилась в больного иностранца Виктора де Клена, уехала с ним в Алжир, родила внебрачную дочь Елену, вернулась в Россию и вынуждена была делать вид, что это не ее дочь, потому что по понятиям того времени это было нравственным преступлением. Крестили Елену братья, Сергей Николаевич дал ей свое имя в качестве отчества — Елена Сергеевна. Потом она вышла замуж за юриста Ивана Денисенко, жила в Новочеркасске и с матерью практически не общалась, была в обиде на нее. А Мария Николаевна ушла в Оптину пустынь, стала духовной дочерью старца Амвросия, потом его ученика Иосифа и закончила дни в Шамординском женском монастыре схимонахиней.

Вот такие «семейные» истории были у братьев и сестры Толстого. Поэтому все надежды возлагались на Лёвочку. И это важный момент! В сущности, в его лице оставался единственный шанс на законное продолжение рода Толстых по линии этой семьи. (Были ведь и другие Толстые, в том числе и знаменитые — поэт Алексей Константинович Толстой, потом появится Алексей Николаевич Толстой, советский писатель.)

Особенно на этот счет хлопотала сестра Маша. Когда Толстой был за границей, она пыталась сосватать ему племянницу вице-президента Академии наук княжну Екатерину Дондукову-Корсакову. Она писала ему: «Хоть бы кто-нибудь из нашего семейства был счастлив (в семейной жизни. — П. Б.)!» Но… неудачно!

До этого у Толстого были как минимум две перспективные невесты. Первая — Валерия Арсеньева, соседка по имению, несовершеннолетняя, сирота, которой он был опекуном. Это был затяжной «роман», отраженный в повести «Семейное счастье», в дневнике и письмах Толстого к Валерии. Свои письма она попросила его вернуть перед замужеством и уничтожила их. Письма Толстого сохранились. Читая их, хватаешься за голову! Он предложил ей эпистолярно «поиграть» в мужа и жену. Как ребенок, ей-богу, но очень жестокий ребенок! Он придумал два вымышленных персонажа — Храповицкий и Дембицкая, — которые стали мужем и женой, и вот они с Валерией должны «моделировать» их семейные отношения. Что могла подумать честная девушка? Ну, понятно, что она ждала от него предложения руки и сердца. Вместо этого после долгой переписки он отправил ей вежливое, даже будто бы покаянное, а на самом деле холодное письмо, где объявил, что они расстаются навсегда, и пожелал ей счастья в будущей семейной жизни. А сам уехал за границу.

Потом была дочь его любимого поэта Федора Ивановича Тютчева — Екатерина Тютчева. И опять какой-то мучительный сюжет. Он часто бывает у Тютчевых, общается с Катенькой, а потом пишет в дневнике: «страстно желаю ее любви, а жалости к ней нет»; «плоха»; «холодная, мелка, аристократична»; «ни то, ни се»; «даже противно» и т. п. О Валерии в самый разгар их «романа» он писал так «В. мне противна». В итоге бежал и от Кати Тютчевой. Она потом так и не вышла замуж. Была фрейлиной, писательницей, благотворительницей, но семейного счастья Бог ей не дал…

В книге «Бегство из рая» я называю это «синдромом Подколесина». Как и герой гоголевской «Женитьбы», Толстой вроде хочет жениться, но боится потерять свою независимость, свою, как сегодня бы сказали, «зону комфорта». Поэтому на всякий случай «окошко» оставляет открытым, чтобы вовремя сбежать.

При этом он страстно влюбляется в замужнюю крестьянку Аксинью, настолько, что это чувство терзает его всю жизнь. Через тридцать (!) лет, в 1889 году, он напишет об этом повесть «Дьявол» и спрячет рукопись в обшивке кресла на двадцать (!) лет, чтобы жена не прочитала. (Она все-таки прочитает и устроит грандиозный скандал.) Внебрачный сын Толстого и Аксиньи — Тимофей — родится за два месяца до венчания Льва Николаевича и Сонечки.

Да что там говорить! У него были мысли и тетушке своей Александре Андреевне Толстой сделать предложение, хотя она была старше его на одиннадцать лет.

Были и другие возможные невесты. Факт тот, что не женился. Я долго размышлял: почему так вышло? И пришел к выводу, что тут дело не только и, может быть, не столько в «синдроме Подколесина». Он слишком ответственно подходил к этому вопросу. Именно потому, что понимал: он — единственный, кто может законно продолжить род своей семьи. Недаром одна из ранних его вещей называется «Семейное счастье». Он страстно хотел счастливой семейной жизни. Может быть, даже больше, чем стать знаменитым писателем.

К.Б./ Как бы Лев Николаевич ни открещивался в поздний период от «Войны и мира», «Анны Карениной» — он был великим художником! Он творил миры, в которых дышала, играла, страдала жизнь. Художнику такой величины было страшно стать жертвой неверного выбора. Его внутреннее «я» требовало совершенства самого большого для него произведения — его собственной судьбы. Желание совершенства в идеальной семье родилось из его сиротского детства. Из ощущения мелькнувшей материнской нежности — и вдруг угасшей. Из ощущения большого и решающего все отца — вдруг потерянного. Конечно, непривычно спуститься с созерцания Толстого как могучего старца и эпохальной фигуры и увидеть маленького мальчика, который впитывал жизнь как губка, у которого как на сознательном, так и на бессознательном уровне записывалось огромное количество деталей, и все окрашенные в яркие цвета. Со временем память мучила его этими воспоминаниями. Он же не создавал другой рай в своих фантазиях, он пытался реконструировать свой собственный потерянный рай.

Вы сами понимаете, что то, чего хотел Лев Николаевич, было изначально невыполнимо? Он хотел сотворить свою жизнь силой своего великого таланта. И его расстраивало, что расходный материал, не слова и выдуманные персонажи, а живые люди слишком строптивы и никак не встают «детальками» в его проект. Девушки все не стоят в одной позе, а вертятся.

Вот Арсеньева. Так вроде замирает — и хороша, и подходит. А как двинулась, так — противна! Досада берет. Помните письмо, которое он ей написал в ответ на ее рассказ о пышной церемонии коронации Александра II?

Для чего вы писали это? Меня, вы знали, как это продерет против шерсти. Для тетеньки (Т. А. Ёргольской. — К. Б.)? Поверьте, что самый дурной способ дать почувствовать другому: «вот я какова», это прийти и сказать ему: «вот я какова!»… Вы должны были быть ужасны, в смородине de tout beaut[1] и, поверьте, в миллион раз лучше в дорожном платье.

Любить haute volee[2], а не человека нечестно, потом опасно, потому что из нее чаще встречаются дряни, чем из всякой другой volee, а потому ваши отношения, основанные на хорошеньком личике и смородине, не совсем-то должны быть приятны и достойны… Насчет флигель-адъютантов — их человек 40, кажется, а я знаю положительно, что только два не негодяи и дураки, стало быть, радости тоже нет. Как я рад, что измяли вашу смородину на параде, и как глуп этот незнакомый барон, спасший вас! Я бы на его месте с наслаждением превратился бы в толпу и размазал бы вашу смородину по белому платью… Поэтому, хотя мне и очень хотелось приехать в Москву, позлиться, глядя на вас, я не приеду, а, пожелав вам всевозможных тщеславных радостей, с обыкновенным их горьким окончанием, остаюсь ваш покорнейший, неприятнейший слуга Гр. Л. Толстой.

Сколько в этом письме ярости и злобы! Не на нее он злится, он злится, что своим письмом она испортила его представление о женском идеале. Он как бы в ее лице на всех женщин обрушивается: «Ну что ж вы такие дуры, не понимаете, какой надо быть?!» Простите, но откуда? И почему женщина должна соответствовать чьему-то идеалу? Это, кстати, и Софью Андреевну на какое-то время потом «парализовало». Она долгий период пыталась стать идеалом для Льва Николаевича. Потом достаточно агрессивно выходила из этого состояния.

То же самое было со всеми остальными «невестами». Поначалу кого-то он пытался «воспитывать», то есть выправлять в них что-то. Потом осознавал, что все равно «выпирает», а со стороны это уже выглядело как конкретные ухаживания. Но не мог же он пойти против себя и предать такую сильную мечту? Поэтому девушки просто отправлялись «в отставку».

В современном мире эти его «бывшие» просто пожали бы плечами, поплакали и пошли бы дальше, к более простым и непривередливым женихам. Обидно, конечно, но, может, и к лучшему. А тогда все-таки порядки были другие, весь «свет» следил за ухаживаниями молодых людей за барышнями, ставки делались, партии заключались. Хотя уже «по любви» и чаще, чем по расчету, но все равно, каждую девушку судили по «репутации», и если кто-то из кавалеров «походил около, да в дом не зашел», девушка теряла часть своей ценности. И граф, таким образом, нанес ущерб ни в чем не повинным созданиям.

П.Б./ Я соглашусь с вами в том, что Толстой искал себе идеальную жену (кто из мужчин об этом не мечтает?), а женщина не обязана быть идеалом. Но это понимание к нашему брату приходит с жизненным опытом. Или не приходит — отсюда разводы.

Но вы совершаете характерную ошибку, в которую впадают не только обычные люди, которые интересуются этой семейной историей, но и профессиональные филологи. Вы пытаетесь объяснить поведение Толстого тем, что он был прежде всего великий писатель, создававший свои художественные миры и потому не способный разделять жизнь и литературу. Извините, но это все сводится к обывательской фразе: «Что делать? Он же был гений! Художник! Как трудно с ним было обычной женщине!»

Гений-то гений, но не только в литературе. Толстой был величайший психолог. Он видел людей насквозь, как рентген! У меня иногда бегут мурашки по коже, когда я читаю дневники Толстого. Вот его сын Илья вроде бы счастлив. Прекрасная жена, тоже Соня, много детей, свое имение. А Толстой пишет в дневнике, что Илья будет несчастен. И сравнивает себя с пауком, который прячется под лист до того, как пойдет дождь.

Толстой очень хорошо мог разделять литературу и жизнь. Арсеньеву с Тютчевой он «просчитал» сразу, что это — не то! Не «тянут» они на него! «Раздавит» он их! Но, как человек постоянно сомневающийся, он впутывается в какие-то с ними отношения, на что-то надеется… И наконец окончательно понимает: не то, не «потянут»!

В этом вся проблема.

К.Б./ Мне бы хотелось вам поверить, что Толстой прекрасно разграничивал вымысел и реальность, но вы упускаете тот момент, что человек, хорошо анализирующий поведение и характер других людей, легко считывающий какие-то только наметки их личности, может не удержать «собственного веса». Со стороны всегда виднее. Труднее — посмотреть на себя. Здесь мы с вами останемся каждый при своем, пожалуй.

Между Лизой и Соней

П.Б./ Хорошо, забыли о прежних «невестах» Толстого. Итак, Берсы. Однажды Толстой говорит своей сестре: «Машенька, семья Берс мне симпатична, если бы я когда-нибудь женился, то только в их семье». То есть ему, в сущности, не столь важно, на какой именно сестре Берс он женится, а важно, что это — семья Берс! «Модель» этой семьи его полностью устраивает.

Эти слова подслушала гувернантка детей его сестры Марии Николаевны и передала своей сестре, гувернантке детей Берс. Она сообщила эту информацию всей семье. И началось то, что началось…

Для семьи Берс Толстой был очень завидный жених. Боевой офицер, имеет награды. Помещик, которому принадлежит уже не только Ясная Поляна, но и большое имение скончавшегося брата Николая Никольское-Вяземское, родовое имение их отца. Знаменитый писатель, автор «Детства», «Отрочества», «Юности» и «Севастопольских рассказов». Родовитый граф. Не слишком богат, но и не беден.

На выданье — две сестры: Лиза и Соня. Но, по обычаям того времени, первой выйти замуж должна старшая сестра. К тому же Лиза по всем статьям вроде бы подходит графу. Умница, много читает, уже сотрудничает с Толстым в его журнале «Ясная Поляна». Красивая. Что еще нужно? Но Толстой с Лизой ведет себя абсолютно таким же образом, как и с Арсеньевой, и с Тютчевой. То есть весьма жестоко. Надежду девушке дает, а в дневнике пишет: «Лиза Берс искушает меня, но это не будет». Или так: «Боже мой! Как бы она была красиво несчастлива, ежели бы была моей женой».

Объясните мне, Катя, как можно быть «красиво несчастливой»? Как Анна Каренина или как Долли Облонская? Мы ведь помним, что «все несчастливые семьи несчастливы по-своему».

К.Б./ Странно, Павел, что вы задаете этот вопрос. Было бы логичнее мне спросить у вас, исследователя личности Толстого, что же это за код такой? Может, у него в дневниках есть градации несчастья, какие-то «эскизы» к «Анне Карениной»? С моей стороны эта фраза читается как взгляд художника на модель. «Спроектировал будущее: сидит у окна, в чепце, холодна и спокойна, отрывает взгляд от моей рукописи, смотрит на меня. Ни тени истерики, рука плавно опускает перо, на ее лице мучительная улыбка, за которой кроется ощущение глубокого несчастья, но нет — не выдаст его». В моих глазах так выглядит «красиво несчастлива». Несчастлива, но глубоко, не разрушая внешнего благополучия и как бы подчеркивая трагичность внутреннего внешним спокойствием. Но у меня с моим образом возникает диссонанс. Такой я Лизу представить не могу. А вы?

П.Б./ Не знаю. Но хочется воскликнуть: «Бедная Лиза! Она убедила себя в том, что любит графа».

Лиза сначала равнодушно относилась к сплетням (о том, что Толстой собирается сделать ей предложение. — П. Б.), но понемногу и в ней заговорило не то женское самолюбие, не то как будто и сердце, в ней пробудилось что-то новое, неизведанное. Она стала оживленнее, добрее, обращала на свой туалет больше внимания, чем прежде. Она подолгу просиживала у зеркала, как бы спрашивала его: «Какая я? Какое произвожу впечатление?» Она меняла прическу, ее серьезные глаза иногда мечтательно глядели вдаль…

Казалось, что ее разбудили от продолжительного сна, что ей внушили, навеяли эту любовь и что она любила не самого Льва Николаевича, а любила свою 18-летнюю любовь к нему.

Соня заметила в ней эту перемену и подсмеивалась. Писала на нее шуточные стихи и говорила:

— А Лиза наша пустилась в нежности. А уж как ей не к лицу.

И я приставала к Лизе:

— Лиза, скажи, и ты влюблена? Зачем ты вперед косу положила, прическу переменила? А я знаю, для кого, только не скажу.

Лиза добродушно смеялась, обращая в шутку мои слова.

— Таня, а идет мне эта прическа с косой? — спросит она меня.

— Да, ничего, — скажу я, принимая почему-то снисходительный тон.

(Т. А. Кузминская. «Моя жизнь дома и в Ясной Поляне»)

В конце концов Толстой от Лизы «сбежал», как от Арсеньевой, только не за границу, а в Башкирию. Повод был. Два старших брата, Николай и Дмитрий, умерли от чахотки, причем с Николаем в его последние дни он жил в одном номере гостиницы. Толстой подозревал, что сам болен чахоткой (он покашливал). И хотя обследовавший его Андрей Евстафьевич Берс сказал, что чахотки у него нет, Толстой отправился в Башкирию, в степь, «на кумыс», — тогда это считалось средством от чахотки. Но по его дневнику понятно, что другой не менее важной причиной были ложные отношения с Лизой.

И скажу вам откровенно, Толстой в этой ситуации мне крайне неприятен, а Лизу жалко. Он пробудил в ней чувства, дал ей надежду, заранее зная, что «это не будет». То есть не женится…

Однажды Толстой привез к Берсам яснополянских крестьянских детей. Лиза их демонстративно не замечала, а Соня с ними играла и была очень ласкова.

Как вы говорили, «комбо»? Два фактора в одном? Вот и Соня оказалась таким «комбо». Вы сами напомнили, что Толстой вырос сиротой. Да, он потерял мать, когда ему не было и двух лет, он ее совсем не помнил. Отец скоропостижно скончался от удара, когда Лёвочке было 8 лет. Для сироты, который ищет себе жену, болезненным моментом является то, как его будущая невеста относится к детям.

Это один момент в пользу Сони.

Второй. Зачем он привез к Берсам крестьянских детишек? Не исключаю, что это был такой тест для двух сестер: как они воспринимают крестьян? Смогут ли наладить с ними отношения? Или будет барыня, которая станет морщить нос от крестьянского запаха. Соня этот тест прошла, Лиза — нет.

Но, согласитесь, вел он себя жестоко. А как женщины воспринимают такой мужской тип?

К.Б./ Ответить вам за всех женщин я не берусь. Но отмечу то, что бросилось мне в глаза в этом «типаже». Во-первых, как отмечала Т. А. Кузминская, Лев Николаевич был как бы везде, со всеми и всеми интересовался. Во-вторых, был участлив, хотел помочь тем, кто ущемлен в чем-то, любил детей. В-третьих, его не надо было специально развлекать, он сам себя развлекал и никогда не скучал. Был наблюдателен, оценивал и давал обратную связь. Например, когда взял девочек с собой в какую-то крестьянскую избу недалеко от Покровского и крестьянка показывала больного экземой малыша, а девочки ей давали советы, — он сообщил матери, какие у нее хорошие девочки. Или когда Соня не дала себя перенести на закорках через ручей Нилу Попову — и Лев Николаевич ее похвалил за это. Такой Большой Брат, к мнению которого хочется прислушаться и одобрение которого хочется заслужить. Каким образом в этом мужчине можно заподозрить жестокость? Девушки велись на его «проверки», не задумываясь, что решается их судьба.

П.Б./ Одним словом, Лиза тоже «не тянет». Не выдержит она жизни с ним. Несчастлива будет, красиво или некрасиво, уже не суть важно. Просто будет несчастлива. Он, соответственно, тоже.

Но кто же тогда остается, если он решил жениться непременно на ком-то из сестер Берс? Только Соня. Тане еще нет шестнадцати. Она его «соблазняет» (не специально, а может и специально, не знаю), она, будем откровенны, даже в детском возрасте была очень сексапильна, но он не этого прежде всего ищет.

Соня! Все сходится к ней!

Но тут у меня возникает вопрос. Если он, как глубокий психолог, сразу разгадал трех сестер, то его женитьба на Соне должна была стать результатом не душевного порыва, а веления рассудка. Столько перебрал «невест», всех «просчитал», от всех отказался, в том числе и от Лизы. Но тогда почему у него внезапно вспыхивает невероятная любовь к Соне? Ведь о любви к ней, причем какой-то сумасшедшей, на грани суицида, он начинает писать в дневнике, когда возвращается из Башкирии, и семья Берс по дороге к дедушке Исленьеву в село Ивицы заезжает в Ясную Поляну. И там происходит сцена, после которой можно сказать: «Участь его решена!»

Когда стало смеркаться, мать послала меня вниз разложить вещи и приготовить постели. Мы стелили всё с Дуняшей, горничной тетеньки (Т. А. Ёргольской. — П. Б.), как вдруг вошел Лев Николаевич, и Дуняша обратилась к нему, говоря, что троим на диванах постелили, а вот четвертой — места нет. «А на кресле можно», — сказал Лев Николаевич и, выдвинув длинное кресло, приставил к нему табуретку. «Я буду спать на кресле», — сказала я. «А я вам сам постелю постель», — сказал Лев Николаевич и неловкими движениями стал развертывать простыню. Мне стало и совестно, и было что-то приятное, интимное в этом совместном приготовлении ночлегов. Когда все было готово и мы пошли наверх, сестра Таня, усталая, свернувшись, спала на диванчике в угловой комнате тетеньки, мама́ беседовала с тетенькой и Марией Николаевной, а Лиза недружелюбно встретила нас глазами.

(С. А. Толстая. «Моя жизнь»)

Ух как мне нравится это место в мемуарах Софьи Андреевны! Все-таки она была незаурядной писательницей!

Всё — Лизы нет! Она потеряла жениха. Его отбила средняя сестра. С одной стороны, очевидно, что так, и вскоре Лиза пожалуется Тане: «Соня перебивает у меня Льва Николаевича. Разве ты этого не видишь?» Но с другой стороны, — кто кого соблазняет? Ведь Толстой ведет себя как опытнейший ловелас! Но мы точно знаем, что он не был ловеласом. У него были женщины, но все «купленные», в том числе, скажем прямо, и Аксинья. С другими женщинами Толстой был неловок, неконтактен. Откуда в нем это взялось?

Потом эта сцена в Ивицах, куда он приехал вслед за ними, и явно не к Лизе. Сцена, которая стала одним из самых «хитовых» мест в романе «Анна Каренина», где Лёвин на ломберном столике мелком начальными буквами объясняется Кити в любви.

«В. м. и. п. с. ж. н. м. м. с. и. н. с.», — написал Лев Николаевич.

— Ваша молодость и потребность счастья, — прочла я.

Сердце мое стучало так сильно, в висках что-то забилось, лицо горело, — я была вне времени, вне сознания всего земного, и я все могла, все понимала, обнимала все необъятное в эту минуту.

— Ну еще, — сказал Лев Николаевич.

«В. в. с. с. л. в. н. м. и. в. с. Л. З. м. в. с. Т.»

— В вашей семье существует ложный взгляд на меня и вашу сестру Лизу. Защитите меня вы с Таничкой, — быстро и без запинки читала я по начальным буквам.

(С. А. Толстая. «Моя жизнь»)

Какая яркая сцена!

Но, возвращаясь к вашим словам о «змеином» языке, который знали Соня и Толстой, как Гарри Поттер, я все-таки немножко развею этот миф. В комнате тогда находилась сама Танечка, пряталась под фортепьяно. И она потом писала, что граф подсказывал Соне отдельные слова. Думаю, это было так: он говорил одно слово, она добавляла второе и т. д. Будем честны, Катя, — невозможно прочитать такие две сложные фразы по начальным буквам. Это все равно, что читать мысли на расстоянии, а я в это не верю.

Но и это не суть важно. Важно, что в этой сцене был такой «интим»! Но опять у меня возникает вопрос: кто кого соблазнял?

К.Б./ Я отвечу сначала о «не-ловеласности» Толстого: «Откуда что взялось?» От природы. Это же в нас на уровне инстинкта. Интуиции. Ну почему обязательно кто-то должен кого-то соблазнять? Два человека, чувствующие симпатию друг к другу, ищут моменты близости. Мы ведь с вами уже проследили «закулисное» начало этой любви. Сонечка к тому времени уже чувствует, что влюблена в графа, но мучается моральными вопросами: «А как же Поливанов? А как же Лиза?» Она мучается этим, и ее повесть «Наташа» — тому свидетельство. А Лев Николаевич понимает, что хочет жениться у Берсов, но не хочет на Лизе, а Соня — что-то невообразимое! Сцена в Ясной Поляне и Ивицах — кульминация обретения обоюдного чувства. Они просто искали уединения и внимания друг друга.

Вы так не думаете?

«Наташа»

П.Б./ Я думаю о другом. Зачем она дала Толстому прочитать повесть «Наташа», о которой вы упомянули? Вы говорите: она уже влюблена в него. Согласен. Но он-то? Имейте в виду, Толстой не только имел дело с продажными женщинами и крестьянкой Аксиньей. Были у него и нежные влюбленности. В детстве — в Сонечку Колошину. В Любочку Иславину. Когда они с братом Николенькой ехали на Кавказ (вернее, плыли на лодке) и остановились в Казани, у молодого Толстого была короткая вспышка влюбленности в Зинаиду Молоствову, подругу его сестры Маши.

Соня об этом, положим, не знала, ведь она еще не читала его раннего дневника. Но! Вот девушка влюблена в мужчину. Писателя! И дает ему прочитать свою повесть, где он изображен в образе Дублицкого, причем довольно негативно. Повесть она потом уничтожила, но о ее содержании мы знаем из воспоминаний Кузминской.

В повести два героя: Дублицкий и Смирнов. Дублицкий — средних лет, непривлекательной наружности, энергичен, умен, с переменчивыми взглядами на жизнь. Смирнов — молодой, лет 23, с высокими идеалами, положительного, спокойного характера, доверчивый и делающий карьеру.

Героиня повести — Елена, молодая девушка, красивая, с большими черными глазами. У нее старшая сестра Зинаида, несимпатичная, холодная блондинка, и меньшая — 15 лет Наташа, тоненькая и резвая девочка.

Дублицкий ездил в дом без всяких мыслей о любви.

Смирнов влюблен в Елену, и она увлечена им. Он делает ей предложение; она колеблется дать согласие; родители против этого брака, по молодости его лет. Смирнов уезжает по службе. Описание его сердечных мук. Тут много вводных лиц. Описание увлечения Зинаиды Дублицким, разные проказы Наташи, любовь ее к кузену и т. д.

Дублицкий продолжает посещать семью Елены. Она в недоумении и не может разобраться в своем чувстве, не хочет признаться себе самой, что начинает любить его. Ее мучает мысль о сестре и о Смирнове. Она борется со своим чувством, но борьба ей не по силам. Дублицкий как бы увлекается ею, а не сестрой, и тем, конечно, привлекает ее еще больше.

Она сознает, что его переменчивые взгляды на жизнь утомляют ее. Его наблюдательный ум стесняет ее. Она мысленно часто сравнивает его с Смирновым и говорит себе: «Смирнов просто, чистосердечно любит меня, ничего не требуя от меня».

Приезжает Смирнов. При виде его душевных страданий и вместе с тем чувствуя увлечение к Дублицкому, она задумывает идти в монастырь.

Тут подробностей я не помню, но кончается повесть тем, что Елена как будто устраивает брак Зинаиды с Дублицким и много позднее уже выходит замуж за Смирнова.

(Т. А. Кузминская. «Моя жизнь дома и в Ясной Поляне»)

Смирнов — это кадет Поливанов, с которым Соня тайно помолвлена. Зинаида — это Лиза. Наташа — это Таня. Елена — Соня.

И здесь у меня возникает «когнитивный диссонанс». Зачем, будучи влюбленной в Толстого, она дает ему читать повесть, где его как бы «казнит»? Ведь это пощечина! И это не только не логично, но и очень опасно. Она дает это читать уже признанному писателю, который является ее кумиром. Она что, была настолько уверена в художественных достоинствах этой повести? Почему тогда уничтожила? Второй вопрос: она не думала, что, прочитав такое, Толстой отвернется от нее и сделает предложение Лизе, как это и следует из повести?

У меня есть два взаимоисключающих предположения.

Или Соня была действительно до такой степени наивной девушкой, что сделала это без всякой задней мысли, просто — потому что попросил дать прочитать (но как-то же он узнал про повесть, она ведь ее не скрывала).

Или в ней до такой степени была развита женская интуиция, что она «просчитала» реакцию Толстого.

А реакция его была такой. Именно после прочтения «Наташи» он в дневнике признается, что «влюблен, как не верил, что можно любить». Именно этой повестью она разбудила в нем а) ревность и б) страстную любовь.

К.Б./ Павел! Сонечке в тот период 17 лет. Бывают, конечно, женщины, с юности патологически расположенные к коварству, но, если бы Соня Берс была бы такой, мы бы с вами уже давно это увидели. Но вы сами посвятили львиную долю нашей беседы описанию «милой девочки», в которой рано проснулось материнство. Не делайте из кошки тигрицу. Почему Соня решилась дать повесть графу? Об этом есть в воспоминаниях Кузминской. Танечка сетует, что Соня рассказала Льву Николаевичу о ее ссоре с Сашей Кузминским, говоря, что граф будет ее осуждать…

— Нет, — спокойно заметила Соня. — Ему все можно сказать, он все поймет. Он сказал, что Кузминский славный и серьезный малый. А потом я сказала ему, что писала в это время повесть, но еще не окончила ее. Он очень удивился и заинтересовался ею. И все говорил: «Повесть? Как же это вам в голову пришло, и какой сюжет вы избрали?»

— Описываю приблизительно нашу жизнь, — сказала я.

— Кому же вы даете читать ее?

— Я читаю ее вслух Тане.

— А мне дадите?

— Нет, не могу, — отвечала я.

Он спрашивал, «отчего?». Но я не сказала ему, что описываю и его, и оттого не даю. Он очень просил меня, но я стояла на своем.

Тут подошла к нам Лиза, и мы прервали разговор.

(Т. А. Кузминская. «Моя жизнь дома и в Ясной Поляне»)

Вы по-прежнему уверены, что она пыталась провоцировать Льва Николаевича своей повестью?

Я думаю, дело было так. В Соне от рождения было заложено большое творческое начало. Она любила поэзию, литературу, любила сочинительство. Играя с младшими детьми, она наверняка выдумывала разные истории и сочиняла сказки. Она вела девичий дневник, в котором отчасти «развивала» свое литературное дарование. Она цитировала наиболее понравившиеся ей отрывки из чужих произведений и выучивала их наизусть (вспомним ее увлечение «Детством» Толстого). То есть литература составляла значительную часть ее жизни с детства. И когда в ней накопилось большое количество неразрешимых вопросов, она прибегла к классическому способу самопсихотерапии — арт-терапии. Собственно, все подростковое творчество — это арт-терапия. Способ выпустить наружу мучающие тебя вопросы, художественно их обработав и надев на себя «маску». Вот Сонечка и «выпускает» на бумагу все, что накопилось, — пишет повесть. В ней любовь к сестре Тане, противоречивые чувства по отношению к Поливанову, к Лизе и к графу. Но главное в ней — тупиковая ситуация в отношениях между Лизой и графом, ее привязанность к графу и чувство долга, жалость к Поливанову. В ее девичьей головке это все представляло собой шар с газом, который движется в хаотическом порядке. Долго находиться в таком состоянии опасно — чуть поднесешь спичку и рванет. Нельзя, чтобы рвануло — вспомним, как реагирует мама́ на истерику: «Это неприлично!» Тогда Соня расписала существующую ситуацию на бумаге и попыталась найти выход из нее. Вспомним, как она благоразумно все разрешила. Но это повесть, в ней ты можешь поступить по велению рассудка. Самое сильное переживание Елены оказалось не так просто разрешить: «Она в недоумении и не может разобраться в своем чувстве, не хочет признаться себе самой, что начинает любить его. Ее мучает мысль о сестре и о Смирнове. Она борется со своим чувством, но борьба ей не по силам». Борьба ей не по силам! Соня при всей своей рациональности была импульсивным человеком, именно по желанию сердца она сделала свой выбор в жизни.

Почему она рассказала Льву Николаевичу о повести и в итоге дала ее почитать? Потому что он литератор, ей все-таки хотелось перед ним… я бы назвала это «попавлиниться» (распустить свой хвостик), показать, что она тоже занялась литературой. Ей было приятно получить от него одобрение. Но сначала она испугалась, так как повесть-то интимная, там все читается прозрачно. Описывая графа, я думаю, она была честна в своих оценках. Вы знаете, что взгляд на предмет «влюбленными глазами» и рациональный взгляд — это разные вещи? Вот тогда она еще смотрела на него недостаточно «влюбленными глазами».

И, может быть, именно это — что героиня так разумно все устроила и жертвенно отказалась от своей любви к Дублицкому, повернуло сердце Толстого к Соне. Или вы будете убеждать меня, что соперничество не добавляет адреналин в кровь мужчины? А еще — эта ее прямота в описании его. Он пишет в дневнике по поводу повести: «Что за энергия правды и простоты!»

Вот такое сложное объяснение.

Не про тебя, старый черт!

П.Б./ Но давайте перечитаем дневник Толстого августа — сентября 1862 года.

23 августа. [Москва.] Не ел два дня, мучился зубами, ночевал у Берсов. Ребенок! Похоже! А путаница большая… Я боюсь себя, что ежели и это — желанье любви, а не любовь. Я стараюсь глядеть только на ее слабые стороны, и все-таки оно. Ребенок! Похоже.

24 августа. О Соне меньше думаю, но когда думаю, то хорошо.

26 августа. Пошел к Берсам пешком, покойно, уютно. Девичий хохот. Соня нехороша, вульгарна была, но занимает. Дала прочесть повесть. Что за энергия правды и простоты! Ее мучает неясность. Все я читал без замиранья, без признака ревности или зависти, но «необычайно непривлекательной наружности» и «переменчивость суждений» задело славно. Я успокоился. Все это не про меня. Труд и только удовлетворение потребности.

28 августа. Мне 34 года. Встал с привычкой грусти. Поработал, написал напрасно буквами Соне… Приятный вечер у Тютчевых. Сладкая успокоительная ночь. Скверная рожа, не думай о браке, твое призванье другое, и дано зато много.

29 августа. Пошел к Берсу, с ним в Покровское. Ничего, ничего, молчание… Не любовь, как прежде, не ревность, не сожаление даже, а похоже, а что-то сладкое — немножко надежда (которой не должно быть). Свинья. Немножко, как сожаленье и грусть. Но чудная ночь и хорошее, сладкое чувство… Грустно, но хорошо. Машенька говорит: ты все ждешь. Как не ждать.

30 августа. Дома обедал, заснул и потом к Берс. Соню к П<оливанову> не ревную; мне не верится, что не я. Как будто пора, а ночь. Она говорит тоже: грустно и спокойно. Гуляли, беседка, дома за ужином — глаза, а ночь!.. Дурак, не про тебя писано, а все-таки влюблен… Ночевал у них, не спалось, и все она. «Вы не любили», — она говорит, и мне так смешно и радостно.

31 августа. И утром то же сладкое чувство и полнота любовной жизни… К Тютчевым, закорузлые синие чулки. Как мне на них гадко. Кто-то заговорил, и мне показался ее голос. Крепко сидит… Не про тебя, старый черт!

7 сентября. Нынче один дома и как-то просторно обдумывается собственное положение. Надо ждать. Дублицкий, не суйся там, где молодость, поэзия, красота, любовь — там, брат, кадеты.

8 сентября. Пошел-таки к Берсам к обеду. Андрей Евстафьевич в своей комнате, как будто я что украл. Танечка серьезно строга. Соня отворила, как будто похудела. Ничего нет в ней для меня того, что всегда было и есть в других, — условно поэтического и привлекательного, а неотразимо тянет.

9 сентября. Она краснеет и волнуется. О Дублицкий, не мечтай. Начал работать и не могу. Вместо работы написал ей письмо, которое не пошлю. Уехать из Москвы не могу, не могу. Пишу без задней мысли для себя и никаких планов стараюсь не делать. Мне кажется, что я в Москве уже год.

До 3-х часов не спал. Как 16-летний мальчик мечтал и мучился.

10 сентября. На Кузнецкий мост и в Кремль. Ее не было. Она у молодых Горскиных. Приехала строгая, серьезная. И я ушел опять обезнадеженный и влюбленный больше, чем прежде… Надо, необходимо надо разрубить этот узел. Лизу я начинаю ненавидеть вместе с жалостью. Господи! помоги мне, научи меня. Опять бессонная и мучительная ночь, я чувствую, я, который смеюсь над страданиями влюбленных. Чему посмеешься, тому и послужишь. Сколько планов я делал сказать ей, Танечке, и все напрасно. Я начинаю всей душой ненавидеть Лизу. Господи, помоги мне, научи меня. Матерь божия, помоги мне.

11 сентября. С утра писал хорошо. Чувство так же сильно. Целый день, как и вчера. Не смел идти к ним… Устал. Какое-то физическое волнение.

12 сентября. Целый день шлялся и на гимнастике. Обедал в клубе. Я влюблен, как не верил, чтобы можно было любить. Я сумасшедший, я застрелюсь, ежели это так продолжится. Был у них вечер. Она прелестна во всех отношениях. А я отвратительный Дублицкий. Надо было прежде беречься. Теперь уже я не могу остановиться. Дублицкий, пускай, но я прекрасен любовью. Да. Завтра пойду к ним утром. Были минуты, но я не пользовался ими.

Я робел, надо было просто сказать. Так и хочется сейчас идти назад и сказать все и при всех. Господи, помоги мне.

13 сентября. Каждый день я думаю, что нельзя больше страдать и вместе быть счастливым, и каждый день я становлюсь безумнее. Опять вышел с тоской, раскаянием и счастьем в душе. Завтра пойду, как встану, и все скажу или застрелюсь.

14 сентября. 4-й час ночи. Я написал ей письмо, отдам завтра, то есть нынче 14. Боже мой, как я боюсь умереть. Счастье, и такое, мне кажется невозможно. Боже мой, помоги мне.

Конечно, это выборка из дневника, здесь только то, что касается Сони. Но объективно — именно она становится главной темой записей этого времени. Именно она занимает все его мысли. При этом он продолжает навещать Тютчевых. Но очевидно, что он уже влюблен в Соню. Об этом, в частности, пишет автор прекрасной книги «Любовь в жизни Толстого» Владимир Жданов: «Прежде всего поражает темп, в котором развиваются события. Шесть лет тому назад, когда Лев Николаевич собирался жениться на Арсеньевой, он несколько месяцев потратил на изучение ее характера и предъявлял к ней самые высокие требования. Теперь же все произошло в несколько недель».

И, скажу вам откровенно, мне немного обидно за Толстого! Он так долго выбирал себе невесту. Он так ответственно к этому подходил. И вдруг — простите! — какая-то дочь московского врача положила его на лопатки за три недели! И — как? Дав ему прочитать свою повесть. То есть победила его на его же поле.

К.Б./ А я смотрю на эти записи Льва Николаевича, и мне, в отличие от вас, радостно за него! Во-первых, он испытал такое чувство, которое не вмещалось в его привычно-отведенное для подобного чувства пространство. Во-вторых, он встретил женщину, которую не смог логически объяснить. В-третьих, все его мучения закончились взаимной любовью. Мне трепетно смотреть, как теплое ощущение себя рядом с женщиной побеждает страх и уверенность в невозможности любить. Такие моменты в жизни человека неповторимы.

П.Б./ Еще раз обратимся к дневнику Толстого. Как он описывает свое сватовство.

16 сентября. Сказал. Она — да. Она как птица подстреленная. Нечего писать. Это все не забудется и не напишется.

17 сентября. Жених, подарки, шампанское. Лиза жалка и тяжела, она должна бы меня ненавидеть. Целует.

18 сентября. Утром работал, потом у ней… Растрепанная. Обед без Лизы. Объяснение с Андреем Евстафьевичем. Поливанов. Она не просто целует, тяжело.

19 сентября. Я спокойнее. Утро проспал… Шлянье без цели, 5½ у них. Она тревожилась. Лиза лучше, вечер, она говорит, что любит.

20, 21, 22, 23, 24 сентября. [Москва — Ясная Поляна.] Непонятно, как прошла неделя. Я ничего не помню; только поцелуй у фортепьяно и появление сатаны, потом ревность к прошедшему, сомненья в ее любви и мысль, что она себя обманывает.

Интересно — правда? Записи в дневнике Толстого расходятся с воспоминаниями Софьи Андреевны. У нее — он делает ей предложение руки и сердца, передав ей в руки письмо, написанное заранее. У него гораздо проще: «Сказал. Она — да». В реальности было написано два варианта письма. Оба они опубликованы в 83-м томе Полного собрания сочинений, писем и дневников. Первое, не отданное, было написано 9 сентября, второе — отданное — 14 сентября. Вот как это описывает Софья Андреевна:

В столовой пили чай и кормили голодных кадет. Лев Николаевич был весь день у нас, и теперь, выбрав свободную от посторонних глаз минутку, вызвал меня в комнату моей матери, где в то время никого не было.

— Я хотел с вами поговорить, — начал он, — но не мог. Вот письмо, которое я уже несколько дней ношу в кармане. Прочтите его. Я буду здесь ждать вашего ответа.

Я схватила письмо и стремительно бросилась бежать вниз, в нашу девичью комнату, где мы жили, все три сестры…

Письмо я хорошенько и не прочла сразу, а пробежала глазами до слов: «хотите ли вы быть моей женой», и уже хотела вернуться наверх к Льву Николаевичу с утвердительным ответом, как встретила в дверях сестру Лизу. Она набросилась на меня с вопросом:

— Ну, что?

— Le compte m’a fait la proposition[3], — отвечала я быстро и невесело.

Раздался страшный, раздирающий душу крик. Лиза бросилась на свою постель и начала рыдать. С ней сделалась истерика…

В это время пришла моя мать и сразу поняла, в чем дело. Она напала на мою сестру, бранила ее за глупые истерики и, взяв меня решительно за плечи, толкнула в дверь и сказала:

— Иди к нему и скажи свой ответ.

Расстроенная всей этой сценой, я вбежала в комнату матери наверху и быстро подошла к Льву Николаевичу. Он стоял, опять прислонившись к печи, в углу комнаты, и, когда я подошла к нему, он схватил мои обе руки и спросил меня: «Ну что?» — «Разумеется, да», — ответила я.

(С. А. Толстая. «Моя жизнь»)

Каких «голодных кадет» кормили в этот день в доме Берсов? Брата Сони Александра и его друга Поливанова. И получается, что Толстой выбрал момент для предложения в тот день, когда в доме был Поливанов. В своих воспоминаниях Софья Андреевна пишет, что второй после истерики Лизы была истерика Поливанова, и тоже в девичьей комнате. Поливанов неоднократно упоминается в дневнике Толстого, и хотя он пишет, что не испытывает ревности к нему, но это, очевидно, не так. Потом этот Поливанов будет еще и держать венец над головой Сони во время венчания, и Софья Андреевна напишет в мемуарах: «Поливанов испил чашу до дна».

Все это напоминает «любовный роман», но если так и было на самом деле, то это очень жестоко и с его, и с ее стороны. Не только в отношении Лизы, но и в отношении этого мальчика.

Вы согласны?

К.Б./ Да, согласна. Но как иначе? Вы видите какой-то другой выход, который бы расставил все по местам? Кто-то все равно страдает, если в делах любви замешаны более двоих. Но что «испил чашу до дна» — это всегда лучше, чем «недопить» ее и мучиться этим незавершенным психологически действием всю жизнь. Недаром в народном свадебном обряде перед венцом специально приглашают плакальщиц. Чтобы прошлое было «выплакано» до конца и все родные, которые расстаются друг с другом, смогли бы погоревать от души, а потом начать новую жизнь без слез.

Сатана

П.Б./ А теперь главный вопрос, на который у меня нет ответа. Что за «сатана» появился в комнате, когда Соня и Лев Николаевич впервые целовались возле фортепьяно? Поразительно, но Толстой пишет об этом в дневнике так просто, как если бы он писал: «В этот момент в комнату вошла Танечка».

А может, Танечка и вошла? Она же его «соблазняла», как следует из его дневника. Но это, конечно, слишком вольное и скорее всего неверное предположение. Но вот что безусловно. У Достоевского сатана — это всегда мужчина. Будь это черт, который искушает Ивана Карамазова, или Антихрист в «Легенде о Великом Инквизиторе». Это всегда лицо мужского пола. У Толстого дьявол — это женщина. В повести «Дьявол» это — Степанида, прототипом которой была Аксинья Базыкина. Но при этом у нее как бы «андрогинное» имя: Степанида. Интересно, что прототипом казачки Марьяны в повести «Казаки» была женщина с именем Соломонида. Марьяна-Соломонида искушает князя Оленина (прототип — сам Толстой), Степанида-Аксинья искушает молодого помещика Иртенева (тоже Толстой). Фамилия Оленин, на мой взгляд, «говорящая». Свое влечение к Аксинье Толстой в дневнике называл «чувством оленя». Знаете, что бывает с оленями, когда у них начинается «гон», брачный период? У них глаза наливаются кровью, они бьются друг с другом за самку и т. д.

Только так, косвенным образом, я могу объяснить странное появление «сатаны». И это страшно, потому что это самое начало их семейной жизни.

К.Б./ А мне было бы страшно глубоко входить в этот вопрос. Но вполне может статься, что ничего мистического в этом нет. Например, просто появился, то есть вошел в комнату, кто-то, кого он мог в сердцах так назвать. Слишком буднично, в перечислении (почти «через запятую») упоминается этот «сатана». Или, может быть, это связано с тем, что Толстой воплощал искушение, которое источает женщина, в образе «дьявола». Тогда это может быть и так: поцелуй у фортепьяно, а потом дикая похоть. Поцелуй вызывает сексуальное желание. И вот — появился «сатана».

П.Б./ Катя, мы так серьезно с вами обо всем этом рассуждаем… Можно я расскажу вам одну смешную историю из своей молодости. Когда я учился в Литературном институте, историю русской литературы XIX века у нас читал замечательный пушкинист Михаил Павлович Еремин. И вот однажды он рассказывал о том, как по-разному пушкинисты относятся к Наталье Гончаровой. Многие ее осуждают: не так себя вела, не понимала, с каким гением она живет. И Михаил Павлович пошутил: «Бедный Пушкин! Зачем он женился на Гончаровой? Ему нужно было жениться на пушкинисте».

Вот и мы с вами… Бедный Лев Николаевич! Были бы мы рядом с ним, мы бы всё ему объяснили: как ему относиться к поведению Сонечки, как им строить их дальнейшую жизнь.

Но что делать, если история их семейной жизни так интересует современных людей, особенно женщин? Значит, в этой семейной истории есть что-то важное для нас, современных людей?

К.Б./ В каждой семейной истории, мне кажется, есть что-то важное для нас.

Ранний дневник

П.Б./ Продолжаем разговор. И снова — дневник Толстого.

В день свадьбы страх, недоверие и желанье бегства. Торжество обряда. Она заплаканная.

Накануне свадьбы Соня тоже пребывает в состоянии такого «сна», и это понятно: она сделала серьезный и смелый для 18-летней девушки выбор.

Возили меня по магазинам, и я равнодушно примеряла белье, платья, уборы на голову. Приходил Лев Николаевич, и его волнение, поцелуи, объятия и прикосновения нечистого, пожившего мужчины страшно смущали меня и заражали дурным чувством. Я была вся как раздавленная; я чувствовала себя больной, ненормальной. Ничего не могла есть кроме соленых огурцов и черного хлеба…

(С. А. Толстая. «Моя жизнь»)

И Толстой не в лучшей форме. Утром, в день свадьбы, заявился к Берсам, прошел в комнату невесты, хотя это было серьезным нарушением традиций. Сказал ей, что не спал всю ночь, допытывался, любит ли она его на самом деле и не лучше ли им сейчас разойтись. Потом оказалось, что у него нет новой рубашки для венчания. Рубашка нашлась, и венчание состоялось. Толстой ведет себя опять как Подколесин, — словно ищет путей бегства.

Но главное — накануне женитьбы он дал Сонечке прочитать свой дневник. А там — вся правда о его прежних женщинах, и об Аксинье в частности.

На нее это произвело ошеломляющее впечатление!

Помню я, как меня потрясло чтение дневника Льва Николаевича, который он мне дал из излишней добросовестности прочесть до свадьбы. И напрасно. Там он описывал и свою связь с Аксиньей, бабой Ясной Поляны. Я пришла в ужас, что должна жить там, где эта баба. Я плакала ужасно, и та грязь мужской холостой жизни, которую я познала впервые, произвела на меня такое впечатление, что я никогда в жизни его не забыла.

(С. А. Толстая. «Моя жизнь»)

Да, я тоже считаю это ошибкой Толстого. Но, заметьте, даже Софья Андреевна, когда писала эти мемуары много лет спустя, понимала, что он сделал это «из излишней добросовестности». То есть из-за повышенной совестливости.

Могла бы это оценить!

С другой стороны, ну что здесь такого? Барин вступил в связь с крестьянкой в своем имении. Это было сплошь и рядом. У отца Льва Николаевича тоже был внебрачный сын от горничной, и все братья Толстые об этом знали, и он был у них кучером. А вспомните роман Пушкина «Дубровский». У помещика Троекурова все крестьянские дети в его усадьбе были на него похожи. Пушкин, конечно, смеется, утрирует, но такая была традиция — что с этим делать?

Почему такой шок? И почему на всю жизнь?

К.Б./ Возвращаясь к вашей мысли, что были бы мы с вами рядом с Львом Николаевичем, мы бы ему всё разъяснили… И про стресс, возникший от ситуации со сватовством и принятым в итоге решением, и про дневник, который даже из добрых побуждений не стоило давать юной невесте перед свадьбой.

Как была бы хороша жизнь, если бы мы всё знали заранее и обходили бы канавы и выбоины стороной. Толстой, действительно, подложил настоящую «бомбу» в самое основание их семейной жизни своими дневниками и видимыми сомнениями. Вот вы говорите: «Ну что здесь такого?» Что такого в том, что у Толстого до свадьбы был «классический» опыт отношений с женщинами, как был у большинства дворян XIX века? Можно сказать, что это все — обычное дело. Только это «обычное дело» не имело никакого отношения к тому, что росло внутри Сонечки. Что она себе воображала, чего она хотела в этой жизни. Девочек же в это время воспитывают в нравственной чистоте. И тут она спотыкается о реальность, грубую и отвратительную. Вообще такое положение вещей — несправедливо, и знать об этой несправедливости не значит принимать ее и потворствовать ей.

Конечно, когда она согласилась выйти замуж за Льва Николаевича, она понимала, что он человек с прошлым, но он, дав ей дневники, дал ей видимое прошлое. Соню не могло не задеть и то, что он писал про Аксинью как про жену и что «влюблен как никогда в жизни». В восемнадцать лет девушки впечатлительны. И Соня не только придает большое значение этим признаниям, но она их воспринимает как имеющие силу в настоящем. То есть описание того, что было несколько лет назад, она видит так, будто это происходит у нее перед глазами. Такие картины не забываются!

Дормез

П.Б./ Ох, мне кажется они стоили друг друга! Он, с его гипертрофированной совестливостью, и она, с ее гипертрофированным представлением о «чистоте». Ему бы попроще невесту, а ей бы попроще жениха. Но тогда о их совместной жизни не было бы написано столько статей и книг. Да и гениальных сцен в «Анне Карениной» о любви Лёвина и Кити не было бы. Мне вообще иногда закрадывается в голову опасная мысль. Не было ли это такой художественной игрой? Ведь и в нем, и в ней была бездна артистизма!

Но вернемся к прозе жизни. После венчания «молодые» тем же вечером отправились в Ясную Поляну, для чего Толстой купил специальную карету, «дормез», в которой можно было ночевать, принимая горизонтальное положение. В карете произошла первая брачная ночь. Говорить об этом вроде бы неделикатно. Но… Толстой написал об этом в своем дневнике, а Софья Андреевна в своих мемуарах, которые создавались спустя более сорока лет. Толстой эту запись в дневнике сохранил, хотя понимал, что дневники его будут опубликованы. Софья Андреевна тоже сделала этот сюжет, как сказали бы сегодня, «достоянием гласности». Таким образом оба вынесли это на всеобщее обсуждение.

Итак…

ОНА:

После Бирюлева, да еще и на станции, началось то мучение, через которое проходит всякая молодая жена. Не говорю про ужасные физические боли, один стыд чего стоил! Как было мучительно, невыносимо страдать! Какое вдруг проснулось новое, безумное, хотя безотчетное чувство страсти, спавшей в молодой, не сложившейся еще девочке. Хорошо, что было темно в карете, хорошо, что мы не видали лиц друг друга. Я только близко, близко чувствовала его дыхание, порывистое, частое, страстное. Все его сильное, могучее существо захватывало меня всю — покорную, любящую, но подавленную мучительными болями и невыносимым стыдом.

(С. А. Толстая. «Моя жизнь»)

ОН:

В карете. Она все знает и просто. В Бирюлеве. Ее напуганность. Болезненное что-то. Ясная Поляна. Сережа разнежен, тетенька уже готовит страданья. Ночь, тяжелый сон. Не она.

(Л. Н. Толстой. Дневники)

Послушайте, Катя! Дочь врача. «Все знает и просто». Почему же она делает из этого какую-то «страшилку»? И это пишет не восемнадцатилетняя Соня, а Софья Андреевна в 1904 году. Наверное, я в этом что-то не понимаю?

К.Б./ Откуда вам понять психологическое состояние девушки в первую брачную ночь? Бо́льшая доля того ощущения, из которого складывается «страшная история» — это чистая психология. И где-то одна пятая — это физиологические болевые ощущения. От этого вы никуда не уйдете. Я рискну предположить, что с кадетом Поливановым, случись им стать мужем и женой, психологических страданий было бы у Софьи Андреевны меньше. Здесь — комплекс различных обстоятельств.

Во-первых, Соня, как мы это уже видели по ее воспоминаниям и картинам ее дозамужней жизни, не получила практически никакого сексуального образования. Вряд ли папа́ рассказывал девочкам, откуда берутся дети, или показывал медицинские картинки. И, уж конечно, девочки не помогали акушерке при маминых родах. Тот факт, что Соня была дочерью врача, не дает нам права утверждать, что она знала подробности половых отношений между мужчиной и женщиной (механическую сторону). Тем не менее я не вижу большой загадки в том, что «она все знает». Оставьте юношу и девушку на необитаемом острове, и они очень быстро сообразят, что к чему. Помните, как в фильме «Голубая лагуна»?

Во-вторых, и это важный момент, в Соне не было страстности. Она была не развита в этом. Чувственность начала пробуждаться в ней вот в эти первые ночи, но в такой дьявольской смеси со стыдом, неловкостью, что скорее пугала, чем привлекала ее.

В-третьих, граф был кумиром ее детства. Она смотрела на него до свадьбы снизу вверх. Как раз близость первой ночи позволила ей начать перестройку этого взгляда, хотя бы в физическом отношении. Но это ведь непросто: любая перестройка внутри человека происходит с болевым эффектом.

Ну и наконец — Лев Николаевич был в физическом смысле рослым, крепким мужчиной, а она — «неразвитой» (это ее личное определение) девушкой, только-только вылупившейся из детства. Физически маленькой, хрупкой. Близость мужчины, с сильными руками, мощным телом, запахом табака, резкими страстными движениями — этого ли ждала ее нежная романтическая натура? Да, реальность оказалась грубее фантазии.

Не она?

П.Б./ Подведем итоги. Последняя фраза в дневнике Толстого, где он пишет о своей женитьбе: «Не она». И опять, как в случае появления сатаны, у меня нет объяснения этих слов. Что значит «не она»? Что она не та женщина, о которой он мечтал, которую искал, отказываясь от прежних «невест», в том числе и от Лизы Берс? Эта фраза написана уже в Ясной Поляне, куда он привез молодую жену. «Не она». То есть ошибся? Совершил глупость?

К.Б./ Не могу ответить на этот вопрос. Вы лучше меня знаете Толстого. Всё ему чего-то хотелось другого. Вроде бы женился по любви, молоденькую привез в свое имение, такую чистую, любящую, заботливую, уступчивую, услужливую, хозяйственную. И все равно «не она»! Не угодишь ему никак! Одно ясно. Трудно придется Софье Андреевне в семейной жизни.

П.Б./ Это да! Но и ему тоже.

Глава третья

Графинюшка

В омут с головой

П.Б./ Ну вот мы и подошли к началу семейной жизни нашей героини. Сонечка Берс стала графиней Софьей Андреевной Толстой. Женой великого писателя. Как модно выражаться сегодня, «первой леди» русской литературы.

Начало 60-х годов. Привыкание к яснополянскому быту, к непривычной роли жены и хозяйки, рождение первых детей, совместная с Львом Николаевичем работа над «Войной и миром» и многое другое.

Но сначала задам вам вопрос, на который у меня есть свой ответ, но хочу сначала выслушать вас.

Еще до венчания Толстой предложил будущей жене три варианта их ближайшей совместной жизни.

Первый вариант — остаться жить в Москве, рядом с родителями, сестрами и братьями Сони, чтобы она не прерывала так резко общение с ними. Второй — поехать за границу. Третий — отправиться в Ясную Поляну. И Соня, не раздумывая, выбирает третий вариант. Но почему? Я могу понять ее нежелание оставаться в Москве. Во-первых, обиженные Лиза и Поливанов, которые будут ей постоянным наглядным укором. Во-вторых, она, с ее решительным характером, желает, что называется, головой в омут. Сразу — в новую жизнь с мужем.

Когда мы с Львом Николаевичем говорили о будущем, он предлагал мне избрать, что я хочу, то есть где хочу быть после свадьбы: остаться пожить в Москве с родными, или ехать заграницу, или прямо на жизнь в Ясную Поляну. И я избрала последнее, чтоб сразу начать серьезную семейную жизнь.

(С. А. Толстая. «Моя жизнь»)

Но я не могу понять, почему она не хочет поехать за границу. Это же прекрасно — провести медовый месяц в Париже, в Риме, на Женевском озере! Соня ни разу не была за пределами России. Да она и в России-то нигде не была дальше Покровского и Троице-Сергиева. А тут такая возможность… И ведь в результате Софья Андреевна за всю свою жизнь так и не побывала за границей.

К.Б./ Да, знала бы Софья Андреевна, что никогда не побывает за границей, может, и не рвалась бы сразу в Ясную Поляну… Но, мне кажется, она долго не раздумывала над этим вопросом. Ее деятельной натуре хотелось поскорее пуститься в новую «серьезную семейную жизнь», во всю деятельность Льва Николаевича, начать «обустраивать гнездо». Ей это было интереснее. Она любила домашний быт и все, что с ним связано.

Но, возможно, сыграло и то, что она не бывала нигде, как вы сами заметили. И вот она только-только вступает в новый статус, с мужчиной, который много опытней ее во всех областях. Интереса особого к загранице она не питала (она не фантазировала о других странах, вспомните, она писала повесть о семейной жизни в Москве, с ее бытом и привычками). Я думаю, она испугалась сразу ехать за границу. Поехать в Ясную Поляну, где она уже бывала, к людям, которых уже знала, и понимая, что будет с Лёвочкой тет-а-тет без непривычных обстоятельств путешествия — более комфортный вариант для молодой Сонечки.

П.Б./ Да, но еще ей очень хотелось угодить мужу. Она понимала, что и здесь он ее «тестирует». Он не слишком рвется за границу, он там уже дважды бывал. Он рвется в Ясную Поляну. Ему не терпится как можно быстрее реализовать свой семейный «проект», о котором он мечтал с пятнадцатилетнего возраста. И Соня это чутко поняла и отказалась от заграничного путешествия… На мой взгляд, зря.

Итак, 24 сентября 1862 года Соня и Лев Николаевич прибыли в своей яснополянский «рай». Вот как вспоминает об этом Соня:

На другой день к вечеру мы приехали домой, в Ясную Поляну, и я была очень рада этому. Первое мое впечатление было, когда я вошла в дом, — тетенька Татьяна Александровна Ёргольская с образом Знаменья Божией Матери и рядом брат Сергей Николаевич с хлебом-солью на верху лестницы.

Я поклонилась им в ноги, перекрестилась, поцеловала образ и тетеньку и вошла в ее комнату…

Кажется, потом мы обедали, и потом я пошла в свою комнату разбирать свои вещи с старой горничной Варварой. В первый раз у меня была своя комната…

(С. А. Толстая. «Моя жизнь»)

Оцените этот момент! Впервые в жизни у нее своя комната. Семья Берс жила очень тесно. Квартира небольшая, семья многодетная, до 1855 года кроме отца и матери Сони в квартире проживала еще и мать Андрея Евстафьевича Елизавета Ивановна Берс (в девичестве Вульферт). Словом, было тесно. Три сестры ютились в одной комнате и в Москве, и на даче в Покровском.

И вот у нее своя комната, устроенная стараниями брата Толстого Сергея Николаевича. Свой кабинет, с письменным столом, стульями и кушеткой. Все это было приготовлено с любовью и вкусом, что даже удивительно, ведь раньше братья Толстые, когда съезжались в Ясной Поляне, спали в доме… на сене. Лев Николаевич, как вспоминает Софья Андреевна, до ее приезда спал «на грязной сафьяновой подушке, без наволочки», под ватным одеялом без пододеяльника. То есть это был такой «спартанский» образ жизни.

Соню встречают по-старинному, с образом и хлебом-солью. Она тоже не ударяет в грязь лицом: ведет себя «ритуально», кланяется в ноги родне мужа, целует образ. Это очень важный момент! Гораздо более важный для Сони, чем для ее мужа. Сам Толстой описывает эту сцену в дневнике с иронией: «Сережа разнежен, тетенька уже готовит страданья (имеется в виду икона. — П. Б.)».

Толстой возвращается в свой родовой дом. Конечно, его жизнь сильно меняется после женитьбы, но не до такой степени, как для Сони. Она должна стать не только женой Толстого, но и графиней Толстой. А это была сложная семья, со своими традициями, непростыми отношениями между родственниками. Но главное — все члены семьи обладали такими непохожими характерами! Бытовало даже выражение: «дикость толстовской породы». «Дикость» не в смысле варварства, а в смысле неуправляемости, сильно развитой гордости и чувства независимости. Если вы посмотрите на совместную фотографию четырех братьев Толстых 1854 года, вы удивитесь тому, что перед вами четыре абсолютно не похожих друг на друга человека. Как будто дети разных родителей. Но одновременно — это очень дружная семья, с нежными, трогательными отношениями братьев между собой, между братьями и сестрой и так далее.

И это — порода! Это очень важно.

Соне Берс для того, чтобы стать Софьей Андреевной Толстой, но при этом не потерять свою личность, не раствориться в Толстых, нужно было делать колоссальные усилия, чем она и занималась всю жизнь, особенно в первые годы супружества.

Согласны? Или вхождение молодой невестки в чужую семью — типический случай?

Легко ли стать Толстой?

К.Б./ Нет, здесь, конечно, не типический случай. В этой картинке вхождения Сони в семью Толстых — целый букет нюансов.

Что такое быть радушно принятой семьей мужа? Это бальзам, конечно. Вот Сонечка только что пережила тяжелый разрыв с собственной семьей, уехала в смешанных чувствах из-за Лизы и недовольства отца ее поступком. Нервы на пределе. Вот она стала женой в физиологическом смысле, и не в теплой постели, а в дормезе. Вот она, усталая от дороги, пребывает в тревоге: настолько ли она уже хорошая жена и не обидела ли она чем-то мужа. И вот ее встречают с иконой, хлебом-солью, отводят ей комнату, в которой уже любовно приготовлено всё. Кстати, что такое иметь собственную комнату, я, например, до сих пор не знаю. Думаю, это момент обретения личного пространства. То есть: ты теперь Толстая, но твоя комната — это пространство Сони Берс. И не как у матери в Москве — комната служит и малой гостиной, а спальное место отгораживается ширмой. Такое внимание и уважение дорогого стоят.

Теперь о другом. О превращении из Берс в Толстую и об обретении статуса графини. Вот эти два момента мне лично гораздо тяжелее постичь.

В современном мире девушки делятся на две категории: те, кто берет фамилию мужа при замужестве, и те, кто оставляет себе девичью фамилию. То есть у современной девушки в аналогичной ситуации был бы выбор — оставаться Берс с гордо поднятой головой и слышать: «Это же Берс, жена Толстого», — и всегда иметь неразрывную внутреннюю связь с той девочкой, которая была рождена Берс. Или же стать Толстой и идти с еще более гордо поднятой головой, но уже совершенно другой женщиной. А была ли Соня Берс вообще? А кто такая Софья Толстая? Толстая ли она по духу, по характеру, и вообще — что она из себя представляет?

Вот такое море сложных, иногда болезненных вопросов встает перед девушкой, которая берет фамилию мужа. Это еще мы с вами рассмотрели вариант, когда будущей жене хочется «одеться» в его фамилию. Она для нее предмет гордости, и ей нравится, как она звучит рядом с ее именем.

Но как должна вести себя графиня Толстая? И что такое графиня? Дочь врача вдруг становится графиней. Это еще одно перевоплощение. И графиней где? В деревне. Странная, специфическая ситуация. Нет, Павел, тут все было нетипично. С самого начала Софье Андреевне пришлось перестраивать все свои ожидания и представления о новой жизни в замужестве.

Тетушка

П.Б./ О первых днях замужней жизни она пишет в мемуарах, которые создавались сорок лет спустя. Понятно, что она многое могла забыть. Но смотрите, как она запомнила расположение и размеры всех комнат в доме, а ведь этот дом впоследствии перестраивался два раза.

Из моей спальни единственная оставленная дверь вела на маленькую площадку круглой винтовой лестницы, и с нее же была дверь в соседнюю комнату, перегороженную двумя книжными шкапами. За шкапами было устроено помещение для моей горничной, а впереди стоял письменный стол, стулья и зеленая кожаная кушетка; это был мой кабинет. Кабинет же Льва Николаевича помещался внизу, под сводами, где мы ночевали, когда в первый раз были в Ясной Поляне. Там же был чуланчик для Алексея Степановича (А. С. Орехов — камердинер Толстого, бывший с ним на Кавказе и в Севастополе. — П. Б.), передняя и небольшая, вся каменная комнатка для вещей, где и поныне стоят сундуки. Наверху же были еще: столовая, гостиная, комната тетеньки и чуланчик около — для Дуняши (горничной. — П. Б.). Все комнаты почти квадратные, 6–7 аршин, и высокие, 5 с половиною аршин, что делает их просторными светлыми и очень приятными для жизни.

(С. А. Толстая. «Моя жизнь»)

Не могу удержаться от восхищения: вот же «немка»! Натура трепетная, сентиментальная, но внутреннее устройство и обстановку дома видит сразу, а главное — вспоминает спустя сорок лет. Да, Лев Николаевич привез в свой дом настоящую хозяйку! Думаю, если бы он привез туда Лизу, она бы обратила первое внимание на содержимое книжных «шкапов».

И это не все. В ноги тетушке Ёргольской она, конечно, поклонилась, но на следующий день все ведение домашнего хозяйства у нее забрала в свои руки. «Мне легко было взять на себя эту деятельность», — пишет она. Тетушке оставалось только гулять с зонтиком по дорожкам усадьбы. До приезда Сони она была главной женщиной в доме. Бездетная старая дева, она любила Лёвочку как родного сына. Но, судя по воспоминаниям Софьи Андреевны, ей удалось легко наладить отношения с тетушкой.

Между тем у Татьяны Александровны была своя «романная» история. Именно в нее был когда-то влюблен отец Толстого Николай Ильич. Дальняя родственница, сирота, приживалка в доме Толстых, она была, по-видимому, очень красива, «черноглазая Антуанетт». Но женился Николай Ильич не на ней, а на Марии Николаевне Волконской, и не по любви, а по расчету. Отец Николая Ильича, дед Льва Толстого по отцовской линии, Илья Андреевич Толстой был казанским губернатором и страшным мотом. Его семья жила не по средствам. Достаточно сказать, что стирать белье они отправляли в Голландию. В результате семья Толстых разорилась, их родовое имение Никольское-Вяземское было заложено, и Николай Ильич, который после смерти отца в 1820 году не стал отказываться от его долгов, был вынужден жениться на богатой Марии Николаевне Волконской, девушке в возрасте тридцати лет и некрасивой. Тем не менее брак был счастливым, но не долгим. В 1830 году Мария Николаевна скончалась после рождения дочери.

Татьяна Александровна некоторое время жила в имении Покровское Чернского уезда Тульской губернии. Но когда Лев получил в наследство Ясную Поляну, он выписал тетушку к себе, и она была очень этим счастлива. В доме своего племянника она жила до самой смерти в 1874 году. Лев Николаевич ее нежно любил.

Так что Соне с первых шагов в Ясной Поляне пришлось погрузиться в сложную, но и очень интересную историю отношений внутри семьи Толстых. И она блестяще справилась с этим. Это безусловно был талант, привитый Соне в большой и дружной семье Берсов, но и выделявший ее среди двух ее сестер. С одной стороны, прекрасная хозяйка, с другой — смогла сразу наладить отношения с семьей мужа, не устраивать конфликты, не вестись на конфликты. Может, я что-то упустил, но в любом случае это не было болезненной «темой» в их супружеской жизни. В отличие от отношений с самим супругом.

Об этом давайте и поговорим.

Первые страдания

П.Б./ Свой Дневник она начинает вести в октябре 1862 года, и там уже есть то, что затем станет его лейтмотивом — страдания.

8 октября. Опять дневник, скучно, что повторение прежних привычек, которые я все оставила с тех пор, как вышла замуж. Бывало, я писала, когда тяжело, и теперь, верно, оттого же.

Эти две недели я с ним, мужем, мне так казалось, была в простых отношениях, по крайней мере мне легко было, он был мой дневник, мне нечего было скрывать от него.

А со вчерашнего дня, с тех пор, как сказал, что не верит любви моей, мне стало серьезно страшно. Но я знаю, отчего он не верит. Мне кажется, я не сумею ни рассказать, ни написать, что я думаю. Всегда, с давних пор, я мечтала о человеке, которого буду любить, как о совершенно целом, новом, чистом человеке. Я воображала себе, и это были детские мечты, с которыми до сих пор трудно расстаться, что этот человек будет всегда у меня на глазах, что я буду знать малейшую его мысль, чувство, что он будет во всю жизнь любить меня одну…

Теперь, когда я вышла замуж, я должна была все свои прежние мечты признать глупыми, отречься от них, а я не могу. Все его (мужа) прошедшее так ужасно для меня, что я, кажется, никогда не помирюсь с ним. Разве когда будут другие цели в жизни, дети, которых я так желаю, чтоб у меня было целое будущее, чтоб я в детях своих могла видеть эту чистоту без прошедшего, без гадостей, без всего, что теперь так горько видеть в муже. Он не понимает, что его прошедшее — целая жизнь с тысячами разных чувств, хороших и дурных, которые мне уж принадлежать не могут, точно так же, как не будет мне принадлежать его молодость, потраченная бог знает на кого и на что. И не понимает он еще того, что я ему отдаю все, что во мне ничего не потрачено, что ему не принадлежало только детство…

(С. А. Толстая. Дневник)

Что происходит? Опять его ранний дневник, который он опрометчиво дал ей прочитать перед свадьбой? Да, это было его ошибкой. Но ведь это тупик, в который она сама себя загоняет! Его молодость никогда не будет ей принадлежать! Она что, этого не понимала, когда выходила замуж за 34-летнего мужчину? И даже если бы в его молодости не было других женщин, было бы что-то другое, что ей уже никогда не будет принадлежать. Странная логика! Я отдала тебе себя всю, а ты мне себя всего не отдал. Ты не отдал мне свою молодость. Но Толстой же не волшебник!

Знаете, как это называется? Деспотическая любовь. Отдай мне себя всего, до капли, до последней клеточки, до последней извилины твоего головного мозга! Отдай мне свою молодость! Отдай мне всего себя, как я всю себя тебе отдала! А если это невозможно, я буду страдать, страдать, страдать!

Все начало Дневника — это выражение страдания, причем страдания от невероятной любви, но, простите, какой-то ненормальной любви. «Я бы его задушила от любви!» «Если б я могла его убить, а потом создать нового, точно такого же, я и то бы сделала с удовольствием!» Это я и называю деспотической любовью. И она — невыносима для мужчин такого психотипа, как Толстой. Толстой никогда никому не позволял до конца вмешиваться в его внутренний мир. Толстой не выносил вмешательства в свой мозг. Когда в середине 60-х годов он упал с лошади и сильно вывихнул правую руку, в Москве ему делали операцию под наркозом. На него не подействовали ни первая, ни вторая дозы эфира. Когда ему дали третью, он «отключился» так, что врачи испугались, не умер ли он.

При всем моем уважении и восхищении перед Софьей Андреевной как женой, матерью, хозяйкой, помощницей я понимаю, что не только он своим ранним дневником заложил мину в их семейную жизнь. Она тоже изрядно постаралась. Мне иногда кажется, что Софья Андреевна парадоксальным образом соединяла в себе двух противоположных героинь русской литературы: «душечку» Чехова и Настасью Филипповну Достоевского. Если помните, героиня рассказа Чехова «Душечка» была способна полностью подчиняться мужчине, принимая его интересы как свои. Настасья Филипповна в «Идиоте», напротив, категорически не способна подчиняться, и от этого страдает сама и заставляет страдать мужчин.

Нет?

К.Б./ Ух как вас задели слова Софьи Андреевны! Как вы яростно стали защищать мужскую свободу и право на личное пространство! Какая в вас проснулась мужская солидарность! Начали с того, какую потрясающую хозяйку привез Лев Николаевич, а кончили «деспотической любовью» и сравнением Сони с роковой женщиной.

Я думаю, в какой-то мере вы правы, но вы поддаетесь на уловки самой Софьи Андреевны и преувеличиваете некоторые черты ее характера. Вы сейчас создаете скорее карикатуру, чем живой образ. Давайте, как говорится, «сбросим маски».

Интереснейшая вещь — женский дневник. В нем женщина может быть и актрисой, и художником, и поэтом, и хозяйкой, и роковой женщиной, и жертвой… Вы заметили, как она выражается в самом начале: «пишу от того, что страдаю», «старая привычка». Это — специфика любого классического женского дневника — он чаще всего пишется от страдания. Женщина, если счастлива, — скорее поет или играет, чем пишет дневник.

Но отчего женщина может страдать? 1) скучно, нет дела, все неинтересно; 2) хочется любви, признаний, романтики; 3) устала от рутинной работы; 4) никто не похвалил за день, чувствую себя ничтожеством; 5) дождь за окном, грустно; 6) мечтала, как оно будет, а не исполнилось; 7) ревность ко всему: друзьям, другим женщинам, работе; 8) не с кем поговорить о девичьем; 9) внутренняя потребность пострадать из-за чего угодно; 10) не сделала за день ничего существенного.

И это, поверьте, далеко не полный список. Такие женщины создания: если не видят, как мир преображается от их присутствия в нем, они страдают. Если видят, что они оставили красивый след в этом дне — они счастливы.

Конечно, у Софьи Андреевны в характере была, наряду с нежностью и покорностью, врожденная властность. Такой дикий коктейль! Ее то в одну сторону заносило, то в другую, и, не умея найти баланс, она мучила этим и себя, и мужа. Но она не предполагала, что это будет вызывать бури в нем самом. У нее было одно, по сути, желание, как сейчас модно это называть, — чтобы «взяли на ручки». То есть успокоили, посмотрели бы на вещи ее глазами и приняли бы хоть на один час, хоть только на словах — ее заботы на себя. Она использовала все доступные ей методы. В том числе ту якобы несправедливость, что она отдает ему всю жизнь, кроме детства, а у него была длинная жизнь без нее. И главное — молодость без нее. Обидно…

Я бы отметила и другое в характере Софьи Андреевны — иногда отсутствие чуткости. Она была женщиной, абсолютно настроенной на мужчину, вот каждую минутку готова была подстелить ему перинку, угадать его желание выпить кофе, следила за мельчайшим изменением в его здоровье. Она была стопроцентной евангелической Марфой. И как и Марфе, ей иногда не хватало чуткости понять, в какой момент надо поставить «на паузу» бытовое и посмотреть вглубь себя. В какой момент надо оставить мужа с самим собой, не придумывая его мысли о ней за него самого, и пойти заняться чем-то для своей души. Увлечься этим, и даже не заметить, как он вернулся и уже целует ей ручки, соскучившись.

Ревность

П.Б./ Говоря о первых месяцах жизни Сони в Ясной Поляне, мы не можем миновать одного эпизода, который потряс ее до глубины души. Это появление в доме Аксиньи Базыкиной. Бабы пришли мыть дощатые полы в барском доме, и вот Соня узнает, что одна из них — та самая Аксинья, в которую ее муж был влюблен и которая родила ему внебрачного сына.

У меня так и упало сердце. Я вспомнила прочитанный дневник Льва Николаевича, где он описывает свою последнюю связь с этой женщиной. Он, по-видимому, любил ее по-своему, то есть она была ему приятна как любовница, и это продолжалось с перерывами более 2-х лет. Мысль, что я теперь наследница этой Аксиньи, что ей отдавались, как теперь мне, интимные ласки Льва Николаевича, меня вдруг поразила таким ужасом и отчаянием, что я много лет после не могла успокоиться. Я плакала тогда ужасно: эта красивая, черноволосая, черноглазая бойкая баба, с черными косичками на висках, с отодвинутым от лба красным платком, над наглым, вызывающим лицом, так резко запечатлелась в моем мозгу, что и поныне я помню ее. Кроме того, меня больно кольнула неделикатность моего мужа — допустить ее, полунагую, мыть у меня в доме полы. Это был первый надрез в моей любви к Льву Николаевичу. И впоследствии, в дни моей злобы, я возвращалась к этому эпизоду и никогда не простила и не забыла его.

(С. А. Толстая. «Моя жизнь»)

Здесь я не понимаю Толстого. Почему он не отправил Аксинью с мужем и внебрачным ребенком на какой-нибудь отдаленный хутор, дав им деньги на обзаведение собственного хозяйства? Это был бы, конечно, не слишком красивый, такой «барский» поступок, но это было бы куда разумнее, чем оставлять Аксинью с ребенком в Ясной Поляне. Допустим, до свадьбы он этого сделать не успел, потому что все происходило наспех, отъезд в Ясную состоялся сразу после венчания. Но потом-то? И кому из домашних пришла в голову «светлая мысль» позвать Аксинью мыть полы? И почему Толстой не предотвратил этого?

Тут я соглашусь с мемуарами Софьи Андреевны, в которых она пишет: «Вообще, во всем, было заметно, что Лев Николаевич не умел обращаться с женщинами».

И это — чистая правда!

С другой стороны, это могло бы как раз утешить. Ну, такой неловкий, недотепистый по женской части оказался у нее муж. Не было у него опыта «правильного» общения с женщиной. Надо его воспитывать, развивать… А у нее это перерастает в жгучую обиду и искусственно подогреваемую в себе ревность. Будем говорить прямо: Софья Андреевна Толстая была чрезвычайно ревнивой женщиной. Лев Николаевич был тоже ревнив. Я иногда грешным делом думаю, что и яснополянскую школу он на время закрыл, чтобы в усадьбе не маячили молодые учителя из студентов. К одному из них, немцу, он, кстати, ревновал свою жену, над чем она даже смеялась.

Но ревность Софьи Андреевны порой принимала какие-то уж совсем крайние формы. Не буду цитировать это место из ее мемуаров. Скажу коротко: она признается в том, что иногда переодевалась крестьянкой, пряталась в кустах и таким образом провоцировала своего мужа. Она сама об этом пишет, понимая, что это было безумие. И еще она пишет, что всегда знала: Лев Николаевич никогда не изменял ей, потому что благородное отношение к женщинам в породе Толстых.

И это тоже — чистая правда.

Тяжелая история. И обойти ее нельзя, и комментировать трудно. У вас есть какие-то комментарии?

Кого больше «штормило»?

К.Б./ Комментировать такие истории, действительно, трудно. В этом я с вами соглашусь, и, пожалуй, ничего не прибавлю, кроме одного. Вам не кажется, что Софья Андреевна вообще была женщиной «крайнего поведения»? Ей бы и хотелось в чем-то притормозить, да получалось не всегда.

П.Б./ Вы хотите сказать, что она была человеком крайностей? Это интересное замечание, учитывая то, что человеком крайностей вообще-то принято считать Толстого, а не Софью Андреевну. Шаблон в восприятии этой семьи такой: его бросает из стороны в сторону, его как бы постоянно «штормит», он, как царь Салтан, постоянно «чудесит», а бедная жена не успевает следить за его кульбитами и страдает. И все это сводится к той же банальной фразе: «Трудно жить с гением». А с бездарностью легко?

Да, я с вами согласен. Рассматривая внимательно эти два противоречивых характера — Толстого и Софьи Андреевны, я затрудняюсь сказать, кто из них был более «штормящей» личностью. Толстой, при всех его кульбитах, был человеком, который в основу всего ставил Разум. В этом плане он был прямым наследником века Просвещения, как и его дед, Николай Сергеевич Волконский, блистательно изображенный в «Войне и мире» в образе старого Болконского. Все иррациональное Толстого скорее отвращало. Отсюда его болезненное отношение к половой связи и похоти, которую невозможно контролировать разумом. Если бы Соня была постарше и если бы она — сейчас скажу смешную вещь — не была бы девушкой, она бы иначе прочитала его ранний дневник. Это на самом деле дневник монаха, который почему-то живет не в монастыре, а в миру.

Давайте не будем на это закрывать глаза: в XIX веке хватало распутства и в народной среде, и в дворянской, и в разночинской. В публичные дома ходили гимназисты. Барчукам подкладывали дворовых девушек в постель с четырнадцатилетнего возраста. Это считалось «полезным для здоровья», а главное — более безопасным с точки зрения возможных венерических заболеваний.

Дневник Толстого, который он начинает писать в Казани в 1847 году восемнадцатилетним юношей, открывается словами о том, что он болен гаонореей и находится в университетской клинике. Болезнь он получил в публичном доме, а в публичный дом его привели старшие братья. Но первый же его визит к проститутке закончился его истерикой со слезами. Если внимательно читать ранний дневник Толстого, то видно, как он реально страдает от своих «грехов». Как ему невыносимо гадко об этом думать.

Это я к тому, что, когда Софья Андреевна писала свои воспоминания, она уже должна была бы это понять, совсем другими глазами взглянуть на молодость Толстого, с которым уже прожила к тому времени сорок с лишним лет, и он ни разу не дал ей повода усомниться в своей исключительной чистоте в этих вопросах. С другой стороны, она к тому времени уже знала историю замужества сестры Толстого — Марии Николаевны Толстой.

Ее муж, Валериан Петрович Толстой, был троюродным братом Льва Николаевича и его сестры Маши. Он был на 17 лет старше Маши; выходя замуж, она была семнадцатилетней девушкой. Она любила своего мужа очень сильно, может, еще и потому, что была некрасива, пошла в мать. Она родила ему пятерых детей и не видела ничего, что происходит в их имении Покровское под Чернью (не путать с подмосковным Покровским, где была дача Берс). А происходило там вот что. Валериан не пропускал ни одной доступной женщины, не разорвал отношения с крепостной крестьянкой, от которой у него были дети, и продолжал с ней сожительствовать. Т. А. Кузминская писала о нем: «Муж Марии Николаевны был невозможен. Он изменял ей даже с домашними кормилицами, горничными и пр. На чердаке в Покровском найдены были скелетца, один-два новорожденных». У вас не стынет кровь в жилах? В итоге Мария все-таки сказала ему: «Я не хочу быть старшей султаншей в вашем гареме» — и ушла от него. Но развода он ей не давал. Они жили раздельно почти 20 лет, оставаясь супругами.

И вот сравнив этих двух Толстых — своего мужа и Валериана, Софья Андреевна могла бы как-то иначе посмотреть на «грехи» Льва Николаевича, на Аксинью и на их внебрачного сына. Другими глазами перечитать его ранний дневник. Она его и перечитала в позднем возрасте. И что? Опять чудовищный взрыв обиды, ревности! Я клянусь вам: за сорок восемь лет их семейной жизни он ей ни разу не изменил. Самое смешное, что в это почему-то никто не верит. Даже филологи, доктора наук, когда я им это говорю, смеются: «Да ладно! Не гони! Конечно, изменял!» Не изменял. Жизнь семьи Толстых была слишком прозрачна. Она описана в дневниках и мемуарах не только самого Толстого и его жены, но и их детей, Татьяны Кузминской, друзей семьи, яснополянских крестьян и других свидетелей. Нигде нет ни одного намека на измену с его или с ее стороны. В этом вопросе давно нужно поставить точку и не заниматься бессмысленными и вредными домыслами.

И вот бы ей написать в своих мемуарах: «Господи, какая я была глупая тогда! Как я не понимала, какой редкий мужчина мне достался!» Ничего подобного. Обида, ревность и опять страдания!

Я сейчас скажу нечто, крайне обидное для женщин, но я должен это сказать. Вот мы акцентируем внимание на том, что Софья Андреевна родила 13 детей, а беременной была 15 раз. Да, в моей мужской голове это не укладывается, в моих глазах она — просто мать-героиня. Но! Ее муж в этом плане, конечно, не герой, смешно и говорить. Однако есть и другое обстоятельство. Она постоянно беременная. Он биологически сильный мужчина и очень страстный, кстати. Вокруг, прямо скажем, доступные крестьянки. Не изменял.

Да, они оба были людьми крайностей. Он — в мировоззренческом плане, она — в женском поведении. В ней просто кипели иррациональные эмоции, с которыми она была не в силах справиться. Я верю, что она действительно страдала. Но причиной этих страданий был не только и, может быть, не столько сам Толстой, сколько особенности ее психики. И я подозреваю, да просто уверен, что Толстой, когда шел с ней под венец, к этому не был готов, как она не была готова к его будущему «духовному перевороту».

Но не то удивительно, что вдруг сошлись вместе такие две сильные и противоречивые личности. Удивительно, что они прожили вместе 48 лет. Я ответил на ваш вопрос?

К.Б./ Да, если честно, вы даже превысили мои ожидания относительно вашего ответа. Я только хотела бы кое на чем сделать акцент. То, что вы написали в своем рассказе о Валериане Толстом, думаю, заставит содрогнуться любую женщину, вне зависимости от эпохи, в которую она живет. Что-то, вечно тянущееся к моногамии и чистоте, есть в каждой девушке, даже той, которая равнодушна или сама близка к разврату. Отношение Толстого к половым отношениям и блуду как монаха лично меня просто умиляет. Может, это действительно было трудно постичь Софье Андреевне? То есть она, допустим, не совсем поняла, что его ранние дневники — это не попытка зафиксировать наслаждение и вспоминать о нем, а такой инструмент самобичевания. Если она воспринимала его ранние похождения как то, что на всю жизнь для него остается предметом приятных воспоминаний, то она и ждала продолжения? Воспринимала его как «самца», который вот-вот, но точно должен сорваться на какой-нибудь деревенской бабе или, не дай бог, изменить ей с кем-то из их круга. Не столь страшно само ужасное, как ожидание этого ужасного.

П.Б./ Закон Эдгара По. Страшно не то, что происходит, а то, что может произойти. Страшен не сам страх, а ожидание страха.

К.Б./ Подсознательно она его поставила в один ряд с типичным мужчиной того времени и ждала подвоха. В этом, как мне кажется, истоки ее ревности. Изменить изначальные координаты в ее мнении о нем было с годами намного сложнее.

Неимоверное счастье

П.Б./ Но мы с вами тоже впадаем в крайность. Все-таки не «страдальческий» элемент был главным в жизни этой семьи в первые пятнадцать лет. Толстой в дневнике пишет об этом, как о «неимоверном счастье». «Не может быть, чтобы это все кончилось только жизнью», — восклицает он.

Соня оказалась прекрасной хозяйкой, замечательной матерью и очень послушной на первых порах и заботливой женой. Может быть, даже слишком поглощенной интересами своего супруга. Она навела порядок в Ясной Поляне, превратив дом и место вокруг него в красивое и уютное «гнездышко». Вместо лопухов теперь росли цветы, которые она очень любила выращивать. С головы повара в суп больше не падали, извините, вши. Из Москвы родители прислали приданое в виде фарфоровой посуды, тонкого постельного белья и т. п. Словом, холостяцкое логово превратилось в комфортный жилой дом.

У Толстого есть ранняя повесть, которую я очень люблю, — «Утро помещика». И там он описывает свой идеал молодой жены, который, по-видимому, искал в Соне.

Я и жена, которую я люблю так, как никто никогда никого не любил на свете, мы всегда живем среди этой спокойной, поэтической деревенской природы, с детьми, может быть, с старухой теткой; у нас есть наша взаимная любовь, любовь к детям, и мы оба знаем, что наше назначение — добро. Мы помогаем друг другу идти к этой цели. Я делаю общие распоряжения, даю общие, справедливые пособия, завожу фермы, сберегательные кассы, мастерские; а она, с своей хорошенькой головкой, в простом белом платье, поднимая его над стройной ножкой, идет по грязи в крестьянскую школу, в лазарет, к несчастному мужику, по справедливости не заслуживающему помощи, и везде утешает, помогает… Дети, старики, бабы обожают ее и смотрят на нее, как на какого-то ангела, как на провидение. Потом она возвращается и скрывает от меня, что ходила к несчастному мужику и дала ему денег, но я все знаю, и крепко обнимаю ее, и крепко и нежно целую ее прелестные глаза, стыдливо краснеющие щеки и улыбающиеся румяные губы.

Это невозможно читать без улыбки! То есть он всерьез мечтал вот о таком ангеле? Она и к крестьянам идет, и лечит их, и всюду помогает, и утешает. Но скрывает это от мужа, потому что она же ангел, а ангелы не хвастаются тем, что они ангелы. В то же время этот ангел должен быть… сексуален, с «хорошенькой головкой», со «стройной ножкой», которая видна из-под простого белого платья.

Самое удивительное, что Соня в первые годы и воплотила в себе этот образ. Она и притягательная как женщина, и добродетельная. Она и правда лечила крестьянок, специально выучившись для этого по врачебному учебнику. Она, чтобы угодить супругу, носила самые простые платья, а между тем у Сони была любовь к хорошим нарядам, и это осталось в ней на всю жизнь.

Она не только занималась домом, но и многосложным яснополянским хозяйством во время отъездов мужа.

Вот ее письмо в Москву, где он лечил свою руку, 5 декабря 1864 года:

Сейчас пришла домой, целое утро ходила по хозяйству. Вот тебе подробный отчет. Сначала отправилась я к овцам. Там все хорошо очень, все по местам: молодые, старые, бараны, валухи (кастрированные бараны. — П. Б.), все это по особенным загородкам. У молодых нашла только я две старые овцы; немец (скотник в Ясной Поляне. — П. Б.) говорил, что они были плохи, и он хотел их поправить. Корм был, чисто там очень. Видела твоего рамбульетовского барана (французская порода тонкорунных овец. — П. Б.); он чудо как хорош, сыт, и шерсть прекрасная. Я немцу говорила, чтоб он старался, он уверял, что очень старается и, кажется, действительно, хорошо. Английские свинки у него очень сыты и хороши, я их даже сама руками пробовала. Затем я отправилась к Анне Петровне (скотнице. — П. Б.). Ну, тут очень плохо. Телята, особенно три бычка, так худы, что все ребра видны. Бычки, которых надо было поить одним молоком, щипят сено, которое разбросано и топчется под ногами. Я ей сделала серьезный выговор; она была очень сконфужена и даже разговаривала не так хорошо. Бычков молочных я велела привязать, чтоб они не допускались до сена, велела лучше поить, подобрать сено. Но я думаю, что бычки уже испорчены и мясо их не будет так бело и хорошо. Затем я отправилась к свиньям. По-моему, свиньи очень сыты — жирны, но корма у них тоже я не нашла…

Лёвочка сейчас приходил садовник и велел тебе написать, чтоб ты купил семян:

Дыни ананасной большой.

Дыни черноморской большой.

Дыни бухарской.

Огурцов ¼ ф., полуголландских.

Спасибо тебе за брамапутров (особая порода кур. — П. Б.), я им очень рада. Боюсь только, что бабка моя их поморит. Я думаю взять их в кухню. Они скорее занесутся и будут сытее.

Бывшей городской девушке вникать в такие тонкости сельского хозяйства! Честно говоря, не думаю, что это ее страшно увлекало. В воспоминаниях она пишет, что от запаха навоза ей становилось дурно, особенно — во время беременности, а к тому времени она уже родила двоих детей — Сергея и Таню. Софья Андреевна любила разводить цветы, была страстной огородницей, особенно почему-то по части выращивания огурцов, семена которых она каждый год закупала чуть ли не килограммами, но не большой любительницей свиней и баранов. Все это она делает, чтобы угодить мужу, показать: «Вот какая я у тебя хозяйка! Все умею, все могу, во всем разбираюсь!»

Да, она была прекрасной хозяйкой. Это, кстати, отмечал друг их семьи поэт Афанасий Фет, который был платонически влюблен в жену Толстого (сам он в свое время женился по расчету на дочери богатого чаеторговца Боткина и не очень-то любил свою жену). Фет забавно описывает, как беременная Соня с огромной связкой тяжелых ключей на круглом от беременности животе носится по усадьбе. Я даже иногда думаю: вот был бы идеальный брак! Он — полунемец по матери, она — полунемка по отцу. Он — гениальный поэт, что отвечало бы ее сентиментальным запросам. И в то же время прагматичный помещик, такой строгий, безупречный «хозяин». Но это, конечно, из области фантазий.

Главное, что обижало Соню в ее муже, это его нечуткость к ее заботам и усердию. Она много пишет об этом в своих мемуарах. Не похвалил, не оценил, не сказал ласкового слова. Слишком суров.

Скажите, это действительно так важно женщине, чтобы муж пять раз на дню говорил: «Какая ты славная!»; «Как замечательно ты это устроила!»; «Я в восторге от тебя!»; «Что бы я без тебя делал!»? Но Толстой не был к этому приучен, это правда. Нежности и такой показной сентиментальности не было в его характере. Он был на самом деле сам крайне сентиментален, часто плакал, но в то же время некоторая суровость была присуща ему.

К.Б./ Вот удивительное дело! Ведь в письмах в тот же период Толстой невероятно нежен. Он пишет молодой жене из Москвы, где оперировали его больную руку:

Как я тебя люблю и как целую. Все будет хорошо, и нет для нас несчастья, коли ты меня будешь любить, как я тебя люблю.

(4 декабря 1864 года)

Какая женщина не растает от таких слов?! Но ведь мы знаем, такие слова люди говорят друг другу преимущественно в разлуке. В ежедневном быту, бок о бок, часто ли женщина услышит от мужчины: «Спасибо, дорогая, эта рубашка выглажена превосходно!»; «Какой вкусный обед!»; «Ты такая умная у меня!»?

Женщине не нужны бесконечные признания в любви и поцелуи. День-два это было бы приятно, а потом становится скучно. Но получать ежедневную порцию поддержки и уверений, что чувства, независимо от настроения и обстоятельств, неизменны — это очень важно! Это фундамент женской уверенности в себе. Это тот необходимый уголь, который стоит подбрасывать в семейный очаг. Именно в этом большой источник женской силы на все дела и заботы. Целый мир может сказать: «Сонечка, ты умница! Продолжай! У тебя отлично получается», но Лев Николаевич хмур, и у Сони нет сил ни жить, ни любить, ни заботиться о детях. Вот я лично очень люблю эту цитату из воспоминаний Софьи Андреевны, которая хорошо описывает процесс развития такого состояния. Про себя я окрестила его: «путь загнанной эмоции».

Странно, что он даже не поощрял меня никогда ни в чем, не похвалил нигде ни за что. В молодости это вызывало во мне убеждение, что я такое ничтожное, неумелое, глупое создание, что я все делаю дурно. С годами это огорчало меня, к старости же я осудила мужа за это отношение.

(С. А. Толстая. «Моя жизнь»)

Та-дам! Видите теперь, Павел, как опасно для мужчины может быть простое неумение выразить похвалу? А вот вам от меня вопрос на засыпку. В Дневниках за 1867 год Софья Андреевна пишет: «Сознание служения гению и великому человеку давало мне силы на все». Как вы оцените эту запись? Достаточно ли было Софье Андреевне одного «сознания служения»?

Она — сама

П.Б./ Как принято говорить в интервью: «Спасибо за хороший вопрос». Да, это очень правильный вопрос. Больше того, это главный вопрос, который меня интересует в связи с Софьей Андреевной. Я ведь не «софьевед», я — биограф Толстого. Я потому и отказывался писать ее биографию, что считаю: это не моего ума дело, это задача — женщины-биографа.

Но если хотите знать мое мнение о Софье Андреевне, то я его отчасти высказал в начале нашего разговора. Для меня самое удивительное, что эта женщина смогла написать свою биографию на полях жизни великого человека. Сейчас я бы даже поправил: не на полях, а буквально в тексте его биографии, да так, что эти два текста не разорвать, это — один цельный текст. Забегая вперед скажу: даже после «духовного переворота», когда Толстой отшатнулся от семьи, а семья — от него, когда в его жизни появился «милый друг» Владимир Чертков, который полностью разделял его взгляды и стал его неоценимым помощником, Софья Андреевна не уступила ему ни пяди земли на своем поле. Она продолжала оставаться главным человеком в жизни Толстого. Она с ним спорила, она с ним конфликтовала, она, в конце концов, вступила в войну с Чертковым, но она осталась главной фигурой возле Толстого.

При этом я не могу не признать, что, да, основной своей целью она ставила служение гению. И ей это удалось. Как бы Толстой ни страдал от непонимания ею его новых духовных взглядов, он не мог без нее обойтись. Так она устроила его жизнь. Каждое утро, проснувшись, он реально нуждался в ее помощи и поддержке. Чтобы миндальный кофе с калачом уже ждали его в определенном месте. Чтобы на завтрак, обед и ужин ему подали что-то вегетарианское. Чтобы в болезни ему была оказана помощь и вызван нужный врач. И так далее, и так далее.

В фильме «История одного назначения» Авдотьи Смирновой, сценарий к которому я писал вместе с Анной Пармас, показан эпизод из жизни еще не старого Толстого. Однажды ночью он заблудился на лестнице собственного дома в Ясной Поляне, потому что у него погасла свеча. Он вдруг страшно испугался. Что он закричал? «Люди! Люди!» «Эй, кто-нибудь!» Ничего подобного. Толстой закричал: «Соня! Соня!» И этот эпизод мне больше говорит о неразрывности этих двух людей, чем что бы то ни было.

Но, служа гению, она сумела сохранить и свою личность. Этого не смогли сделать «толстовцы», которые растворялись в его личности, в его величии. А ей, которая жила с ним бок о бок почти пятьдесят лет, это удалось.

Собственно, это и есть главная тема нашего разговора. Как ей это удалось? Как из милой, невинной Сонечки Берс получилась такая сильная женщина, которая определенно влияла на Толстого и без которой его сегодня невозможно представить?

К.Б./ Павел, но она ведь этого и хотела! Выходя замуж за Льва Толстого, величину которого она уже тогда сознавала, она именно этого и хотела: быть ЖЕНОЙ гения, стать важным органом в его организме, как второе сердце. Она выполнила очень большую, тяжелую работу для того, чтобы достичь этой цели. Софья Андреевна делала эту работу ежедневно, с первого дня замужества до последнего дня своей собственной жизни. Это ее главный подвиг. Какой бы вопрос перед ней ни вставал, сколько бы страданий внутри ни копилось, как бы ей ни хотелось «встать и уйти», она помнила о главном: он — гений, а она — его жена. Эта потрясающая преданность и сделала из Сонечки Берс — Софью Андреевну Толстую.

«Война и мир»

П.Б./ Один из очень важных моментов жизни Софьи Андреевны в 60-е годы была ее помощь Льву Николаевичу в создании «Войны и мира». И хотя я раньше с некоторой иронией говорил о том, что она якобы то ли 7, то ли 13 раз переписала этот роман от руки (это, конечно, миф!), но нельзя не признать, что ее помощь в этой его грандиозной работе была неоценимой.

Дело в том, что у Толстого был ужасный почерк, который он и сам порой не разбирал. А еще: он был очень строгий редактор собственных сочинений. Во время работы над ними он их бесконечно правил. Ему присылали уже гранки из журналов, издательств, он их опять правил. Бывали случаи, когда он телеграммой мог затребовать текст из набора обратно, чтобы исправить одно-единственное слово. А уж что говорить о черновиках! Там было черкано-перечеркано, вставки делались между строк и на полях. И вот ночами Соня переписывала те места рукописи, в которых была очень большая правка. А он на следующий день читал этот «чистовик» и мог опять начать его править. Таким образом она частично действительно переписывала «Войну и мир» и «Анну Каренину» по несколько раз. Но — частями. Многие сцены удавались Толстому сразу и в переписывании не нуждались.

Тем не менее это была героическая работа: разобрать почерк мужа, все его правки внести в «чистовик» и т. д. Но главное — она относилась к этой работе не механически, как обычная переписчица. Она сама горела «Войной и миром», ей страшно нравился этот роман, его герои и героини, она внутри себя проживала их жизни в не меньшей степени, чем сам автор. Уверен, что в эти моменты Толстой не раз говорил себе: «Эге! Это я удачно женился!» Жаль, что вслух он это Сонечке говорил не часто.

Нельзя без какой-то доброй улыбки читать ее письмо к нему в Москву 25 ноября 1864 года:

Как хорошо все, что ты мне оставил списывать. Как мне нравится вся княжна Марья! Так ее и видишь. И такой славный, симпатичный характер. Я тебе всё буду критиковать. Князь Андрей, по-моему, все еще не ясен. Не знаешь, что он за человек. Если он умен, то как же он не понимает и не может растолковать себе свои отношения с женой. Старый князь очень тоже хорош. Но мне первый, которым ты был недоволен, нравился больше. Я уж из того составила себе в голове идеал, который не подходит к теперешнему князю. Сцена отъезда князя Андрея — очень хорошо, и с образом княжны Марьи — отлично. Мне было такое удовольствие это списывать.

И еще письмо от 12 ноября 1866 года:

А нравственно меня с некоторого времени очень поднимает твой роман. Как только сяду переписывать, унесусь в какой-то поэтический мир, и даже мне покажется, что это не роман твой так хорош (конечно, инстинктивно покажется), а я так умна. Пожалуйста, ты не смейся надо мной, а у меня очень голова болит, и я не могу даже от этого врать. Только я, ей Богу, ничего не лгу, так стараюсь обо всем точно выражаться.

Прелесть какая, да? Сколько в этих письмах в хорошем смысле «женского» восприятия романа! Она не может воспринимать его героев как нечто воображаемое, абстрактное. Она прямо переносит их поведение на свою семейную жизнь с Львом Николаевичем. Ну как же князь Андрей не может разобраться в своих отношениях с молодой женой? Ежели он думает, что так умен… А вот я сейчас ему все объясню!

Это просто замечательно!

А если говорить всерьез, то она ведь не только переписывала роман, но и помогала ему важными советами, например, по части психологии женских образов. Да просто своим примером помогала. Например, сцена тяжелых родов маленькой княгини в «Войне и мире», во время которых она умирает. Смог бы он с такой достоверностью написать эту сцену, если бы не был женат и если бы у них с Соней уже не начали рождаться дети?

Рождение в 1863 году первенца Сергея было для нее очень тяжелым! И весь период беременности, и сами роды, и первые годы жизни этого болезненного ребенка, который впоследствии станет крупнейшим музыкальным этнографом, знатоком русского и мирового песенного фольклора и проживет 84 года, скончавшись в СССР уже после Великой Отечественной войны.

Ее талант

П.Б./ Но вот на что я хочу обратить внимание. Посмотрите, как писательский талант Софьи Андреевны высоко взлетает именно там, где она описывает не духовную, а физиологическую составляющую семейной жизни. И в ее Дневнике, и в ее мемуарах нет более ярких картин, чем описание беременностей, кормления детей, их болезней, ранних смертей… Читать это порой больно, порой невозможно без внутреннего сопротивления давлению этого мощного женского писательского таланта на твою психику. Скажу даже: здесь она не уступает своему мужу, как бы соперничает с ним.

Вот в качестве примера описание того, как она переносила грудницу и чего ей стоило кормление их первенца.

Недоношенный, плохой мой мальчик все спал. Тельце его было желтое, грудь он не брал. Молодой, 18-летний организм вырабатывал огромное количество молока, которое заставляло меня страдать, так как вся железа, вся тонкая, чрезвычайно нежная кожа моя натянулась, и боль была невыносимая. Сколько ни старались заставить ребенка сосать, он не мог проснуться и все спал. Меня отдаивали, вливали с ложечки насильно молоко ребенку, потом приносили с деревни чужих ребят, которые были слишком велики и зубами прогрызли мне сосцы, раздражили их слишком сильным сосанием. Сосцы у меня растрескались и разболелись. Когда маленький сын мой наконец начал сосать, я просто кричала от боли, и никакие средства мне не помогали.

(С. А. Толстая. «Моя жизнь»)

Как вы думаете, она делала это сознательно? То есть, я хочу сказать, она понимала, какое это может произвести впечатление на читателя? Или это просто крик женской души?

К.Б./ Это очень интересный момент! Сказать вам однозначно, что это делалось Софьей Андреевной сознательно, я не могу. То, что в итоге получилось у нее, — невероятно сильно по эмоции и живописности, такой вот «анатомический реализм», который в русской литературе появился только в конце XX века. Можно смело сказать, что Софья Андреевна предвосхитила откровенную женскую прозу «крика души» еще в 1904 году, когда начала свои мемуары.

Смотрите, что еще здесь особенно любопытно. Я не думаю, что Софья Андреевна всерьез считала себя хорошим литератором. Она, конечно, увлекалась этим, писала рассказы, повести, но она жила с великим художником слова, она понимала это. Взять внимание читателей тем же, чем берет он, у нее не получилось бы никогда. Она сама считала, что завоевать равенство с Львом Николаевичем могла лишь тем, что недоступно ему, вот запись из Дневника: «Мои орудия, чтобы стать с Лёвочкой ровно, только дети, энергия и молодость…»

Что из этого следует? Что остается ей для описания, чего он не сможет понять и прочувствовать до конца? Беременность, рождение детей, кормление грудью, женские физиологические проблемы, выкидыши, смерть детей. Это исключительно ее поле. Он может наблюдать, может прислушиваться к ее рассказам. Но во всей красе, со всем эмоциональным накалом это может описать только она. Это во-первых.

Во-вторых, мне кажется, достигнуть такого эффекта воздействия на читателя ей позволяло то, что она к состоянию страдания тянулась сильнее, чем к состоянию блаженства. Скажу парадоксальную вещь — она любила страдание. Оно ей было понятно. Посмотрите, и в Дневнике, и в ее воспоминаниях моменты сильного страдания описаны, я бы сказала, с особой любовью. Вырисованы детально. Возможно, это какая-то патология, но тяжелые состояния (болезни, кризисы, катастрофы) у некоторых женщин вызывают прилив энергии и силы, запускают работу каких-то внутренних ресурсов, позволяют проявить таланты, которые при других обстоятельствах остаются скрытыми. В моменты страдания она ощущает себя на вершине своего героизма. И как любой человек, описывая свой подвиг, стремится выразить каждую деталь.

Она все-таки была потрясающей женщиной, не побоявшейся заговорить о самом женском и интимном публично. О том, что всегда остается за кулисами, о чем женщины рассказывают друг другу на «девичнике», на форумах для мамочек в интернете. Чего мужчины бояться слышать, потому что для них это слишком «женская история». Чисто женская работа, которую женщины должны делать где-то в уголке жизни, а потом возвращаться и украшать мир своим румяным видом и умными разговорами. И при этом, заметьте, она была женой в самом патриархальном смысле этого слова.

П.Б./ Вы сейчас сказали очень важные слова. Да, Софья Андреевна сочетала в себе патриархальное отношение к семейной жизни, когда доблесть жены заключается в служении мужу, с абсолютным «модернизмом» в этом вопросе. Да, в Дневнике и мемуарах она предвосхитила женскую прозу конца XX — начала XXI века с ее откровенным физиологизмом, когда законной темой литературы вдруг стали аборты, выкидыши и рождение мертвых детей. Софья Андреевна как писатель обогнала своего мужа на целый век. Так что еще вопрос: кто из них был круче в прозе — он или она?

К.Б./ Я думаю, каждый из них «играл» на своем поле. Равно как про Льва Толстого мы можем сказать, что он и гениальный писатель, и великий мыслитель, и общественный деятель, и педагог (по «Азбуке» Толстого учатся даже современные дети). Так и про Софью Андреевну можно сказать, что она была и великой писательской женой, и великолепной матерью, и женщиной в революционном понимании этого слова. То есть женщиной, которая, стоя рядом с таким патриархом, высказалась о праве женщин на свое женское слово наряду с мужчинами. Здесь скорее речь даже не о литературе в чистом виде, а о том, что своим откровенным Дневником и мемуарами Софья Андреевна смогла доказать миру, что женщина имеет право говорить обо всем, что ее на самом деле волнует. Без купюр и ложного стыда.

П.Б./ Что ж, наверное, это действительно так. В случае с прозой Софьи Андреевны приходится говорить не о литературе в чистом виде, а о том, что в постмодернизме называют широким понятием «текст». И этот «текст» включает в себя не только ее Дневник и мемуары, но и ее жизнь в целом, отраженную в том числе и в других источниках — воспоминаниях, дневниках и письмах других людей — того же Льва Николаевича, ее сестры Кузминской, их с Львом Николаевичем взрослых детей. В сущности, мы с вами и пытаемся понять этот «текст». Но при этом не стоит забывать, что Софья Андреевна была не «текстом», а живым человеком, который не укладывается ни в какой «текст».

Глава четвертая

Я Вам пишу

«Не думай обо мне»

К.Б./ Я, пожалуй, на этот раз задам вам вопрос первая. Есть кое-что, что меня, мягко говоря, смущает в образе Софьи Андреевны. Когда я читаю ее Дневник или мемуары, я внутренне солидарна с ней и почти все могу себе объяснить. Я вижу в ней и женские слабости, и женскую силу, и я по большей части питаю к ней симпатию. Но когда я читаю ранние письма Софьи Андреевны мужу, меня… берет досада. Я не могу себе многого в них объяснить, а особенно — их тон. Вот молодая Соня 25 ноября 1864 года пишет письмо любимому Лёвочке в Москву, где он «застрял», решая вопрос с вывихнутой рукой. Вопрос серьезный, время окончания разлуки — неизвестно.

Еще грустно, что, так как ты будешь лечиться гимнастикой, то тебе долго нельзя будет вернуться домой, надо лечиться с выдержкой, последовательно и долго. Ну да что, это пустяки, только бы не даром прошло все это, а была бы польза. Я рада, что общее здоровье твое лучше, это главное. Как скучно, что до сих пор нет от тебя писем. Твоим духом на меня повеет, когда прочту твое письмо, и это меня много утешит и оживит, да и подробности-то, главное, я все узнаю, что говорили доктора и как ты смотришь на все эти передряги с рукой. Очень ли тебя все это огорчает или нет. Сережа (Сергей Николаевич Толстой. — К. Б.) все говорит о твоей руке с каким-то разочарованием, но все рады, что тебя не будут ломать. Нечего просить тебя, чтоб ты мне писал обо всем подробно, ты, верно, сам меня не забываешь. А я то вчера, сумасшедшая, обвиняла тебя, что нет телеграммы. Прости меня, Лёвочка, я была так встревожена и огорчена; какую я нынче ночь провела гадкую. Думала, думала, так в голове стало спутано все и тяжело. Расстались таки мы с тобой, пришлось и горе испытать, не все же радоваться. А это настоящее горе, серьезное, которое тоже надо уметь перенести. Как то вы все там поживаете? Хорошо ли тебе? Ты обо мне не думай, ты все делай, что тебе весело. И в клуб езди, и к знакомым, к кому хочешь; я теперь насчет всего так покойна, так счастлива тобой и так в тебе уверена, что ничего в мире не боюсь.

Это письмо насквозь пропитано скрытыми, а иногда и явными упреками. Что значит «ты обо мне не думай, делай что хочешь» и «нечего просить тебя, чтоб ты мне писал обо всем подробно»? Что-то есть в этих фразах из разряда детских манипуляций: «Я совсем не хочу это вкусное, сочное яблоко, мама, и все-таки жаль, что ты мне его не дашь…» Такие письма не успокоят адресата, а только усилят его тоску и тревогу.

Или письмо от 5 декабря того же года:

Сначала, Лёвочка, мне все казалось, что вот-вот ты войдешь, а теперь я приуныла, и уже не жду тебя, а в душе ноет, ноет. В другой раз, может быть, я уже не решусь с тобой расстаться, мой милый друг. Намучаешься, а за что?

В этот же период письма Софьи Андреевны пестрят натуралистическими подробностями болезней детей, чем явно пугают супруга. И вот, собственно, причина моей досады: ответные письма Льва Николаевича — «высший пилотаж» в обращении с женщиной. Вот его письмо из Москвы от 2 декабря 1864 года, которое он не пишет, а надиктовывает, потому что не владеет правой рукой.

Милая моя Соня, нынче вечером получил твое огорчительное письмо и ни о чем другом не могу писать и думать, как о том, что у вас делается. Я тебя и ночью все во сне видел и всего боюсь за вас; главное не ослабевай, не приходи в отчаяние, согревай живот, не давай лекарств, но привези доктора, непременно привези, хоть не для того, чтобы давать его лекарств, но для того, чтобы надеяться и услышать его успокоения; я знаю, как это нужно, пошли непременно, но все уже поздно будет, теперь уже прошло 4 дня. Я скоро приеду, не могу жить без тебя, но я не поеду теперь, пока не узнаю, чем кончился понос (у сына Сережи. — К. Б.), который меня мучит. Оспа (речь о детской прививке. — К. Б.) ничего, это и все наши сказали. Когда думаю о том, что может случиться, то находит ужас, и потому стараюсь не думать. Одно, что утешает меня, это то, что по всему тону письма твоего видно, ты не в духе, и я утешаю себя мыслью, что ты сама себе преувеличиваешь и потому невольно мне…

Прощай, моя милая, душечка, голубчик. Не могу диктовать всего. Я тебя так сильно всеми любовями люблю все это время. Милый мой друг. И чем больше люблю, тем больше боюсь.

Если судить по письмам, кто же кого любит больше и кто лучше умеет выражать эту любовь? Тут, на мой взгляд, 1:0 в пользу Толстого. Но в близком общении, я так понимаю, все было наоборот? Объясните мне, что происходит? Может, это какая-то ролевая игра?

П.Б./ Интересно вы ставите вопрос! Вы предлагаете мне теперь выступить в роли адвоката Софьи Андреевны?

Давайте не будем спешить и поговорим об этом обстоятельно, потому что тема их переписки не менее важна, чем тема их дневников.

Но сначала о ролевых играх. Мне кажется, что жизнь любой семьи — это всегда в некотором роде ролевая игра. Важно, чтобы эти «роли» были понятны супругам, а главное, приняты ими. В противном случае он и она играют в разных пьесах, и тогда в семье начинается коллапс. В медицинском смысле «коллапс» — это угрожающее жизни состояние, характеризующееся ухудшением кровоснабжения жизненно важных органов. В семейном плане — нарушение коммуникации между супругами, когда они не понимают друг друга. И тогда начинаются все эти «ты меня не слышишь», «ты меня никогда не понимал» и прочие вещи, которые ведут к разводу.

Конечно, в жизни Толстого и Софьи Андреевны было определенное распределение «ролей». Причем Толстой сам в начале их семейной истории эти «роли» распределил, а Соня приняла это распределение. Он — писатель, помещик, отец семейства, которое, как он сразу предполагал, будет многодетным. Она — жена, подруга, помощница, мать. И, насколько я понимаю, они даже не проговаривали между собой эти «роли», они их и так чувствовали.

Но потом возникла серьезная проблема, связанная с тем, что Толстой на рубеже 70–80-х годов решил круто поменять правила игры. А вот к этому Софья Андреевна готова не была. Но это тема будущего разговора.

А пока о их переписке…

Для меня самого этот феномен трудно объясним. Вот смотрите. Они жили вместе. Расставания были не слишком долгими. Впрочем, почти каждое лето на протяжении 60–70-х годов Толстой уезжал в Самарскую губернию на лечение кумысом. Но и Софья Андреевна не раз ездила с ним, хотя ей там не нравилось: жара, мухи, спартанские условия, а кумыс она не любила. Еще он иногда уезжал к брату и сестре Маше в Пирогово. По издательским делам уезжал в Москву. В 1864 году он жил в Москве, где ему лечили сильный вывих правого плеча, о котором я уже говорил (упал с лошади). Потом несколько раз совершал паломничество в Оптину пустынь. Но все-таки расставались они не на очень длительные сроки. Тем не менее собрание писем Толстого жене занимает в Полном собрании его сочинений два тома! Больше писем он написал только Владимиру Черткову — четыре тома. Но Чертков не жил бок о бок с Львом Николаевичем. При этом у них были серьезные совместные издательские дела, а не только духовное общение. Так что большое количество писем Черткову объяснимо. Но два тома писем жене, с которой он жил, редко расставаясь, — это безусловно феномен.

Видите ли, Катя! Если бы это было только в первые годы их семейной жизни! Тогда это было бы понятно. Он уехал, пусть и ненадолго, она без него в Ясной Поляне, где ей еще непривычно. У нее были тяжелые роды, и родился болезненный ребенок, у которого постоянные поносы, рвота и т. п. Ей необходима его поддержка, чтобы она не чувствовала себя брошенной, одинокой в деревне. Особенно — поздней осенью и зимой. Но загадка состоит в том, что так они переписывались всю жизнь во время разлуки. Почти каждый день по письму от него и от нее! Письма подробные, настолько подробные, что даже немного утомляют читателя. И это нельзя объяснить иначе, чем тем, что не только она, но и он нуждался в ее непрерываемом «присутствии», хотя бы через письма.

Этот феномен мы сможем по-настоящему оценить только когда выйдет их полная обоюдная переписка. Такое издание готовится сейчас Государственным музеем Л. Н. Толстого в Москве (ГМТ). Пока же мы имеем два тома писем Толстого (полное издание) и неполное издание писем Софьи Андреевны, которое вышло в 1938 году и сейчас является библиографической редкостью.

Замечательный специалист по Толстому, заместитель директора ГМТ по научной работе Людмила Викторовна Гладкова как-то сказала мне, что когда выйдет полная переписка Толстого с Софьей Андреевной, перед нами откроется история Большой Любви. И я ей верю. Думаю, тогда снимутся многие вопросы, в том числе и те, что мы с вами так бурно обсуждаем.

Но пока и мне многое не понятно и многое смущает, как и вас. В том числе и тон ее ранних писем.

У меня от них создается впечатление, что когда он куда-то уезжал, у Сонечки начиналась просто паника, какой-то ее «арзамасский ужас». В апреле 1864 года Толстой уехал в имение Пирогово по делам брата и сестры, которые в это время находятся за границей. Уехал ненадолго, скоро вернется. И вот она пишет ему:

…Сережа (первый ребенок. — П. Б.) стал хрипеть, ему заложило грудь, и на меня нашел такой страх, я по обыкновению начинаю теряться и бояться. А без тебя еще страшнее и хуже. Употреблю все средства против простуды, Бог даст не опасно. А ужасно, ужасно трудно мне и грустно, и страшно без тебя. Теперь он спит, а я беру на себя и всё тебе описываю. Вчера, как ты уехал, я себя выдержала и не плакала. Но вдруг у меня будто бы стало очень много дела, я хлопотала, бегала, суетилась, хотя нынче, спроси, что я делала, — я не знаю. Больше возилась с Сережей и с рук его почти не спускала. Гулять не ходила, а вечером вязала. Когда же пришла в свою комнату и хотела, было, ложиться, так мне вдруг стало скучно, что я просидела два часа, писала, да не пошла́, плакала, и всю ночь потом почти не спала. А когда заснула, всё видела какие-то страшные сны и пугалась и просыпалась.

Я все могу понять. Он уехал из Ясной Поляны. До этого у них родился болезненный ребенок, она боится за его здоровье, за его жизнь. Но почему такая паника?

Это я процитировал одну десятую часть этого письма. Оно огромное! Оно писалось два дня, 23 и 24 апреля, с перерывом. И в нем она описывает все мельчайшие подробности жизни в Ясной Поляне, называет большое количество людей, которые находятся рядом с ней, и всех их Толстой знает. Он уехал из Ясной Поляны позавчера. Зачем ему вся эта информация? Я могу объяснить это только одним: ей нужно, чтобы он ни на секунду не забывал о своем доме, о ней, ребенке и всех обитателях дома. Чтобы мысленно он продолжал находиться не в Пирогове, а в Ясной.

Ее панику я даже, допустим, могу понять. Ей непривычно без него, она в растерянности. Но вот этого понять не могу. Это ведь очень тяжело, когда тебя так, простите, «грузят» на расстоянии. Когда ты чувствуешь тотальную психологическую зависимость. Когда ты ни на минуту не можешь мысленно отвлечься от жены, от дома. И ведь он не на курорт уехал, а по неотложным делам своей родни. Ну оставь ты его в покое на несколько дней!

Но самое интересное, что не ОНА, а ОН задает регистр этой переписки своим первым письмом из Пирогова. Оно тоже огромное, и в нем он описывает чуть ли не каждую минуту своего пребывания в имении брата и сестры.

Зачем?!

Он же скоро приедет и все сможет ей рассказать на словах, если ей это будет интересно — я имею в виду хозяйство его родственников…

А в конце письма он сообщает: «Еще я буду писать тебе каждый день, как нынче, — все, хоть с собой привезу, также и ты пиши, пожалуйста; но не посылай по почте, не дойдет; а в субботу вечером вышли Якова (крестьянина. — П. Б.)…»

Что значит «хоть с собой привезу»? Это значит, он будет писать ей до последнего дня разлуки включительно, а поскольку последние письма дойдут уже после его приезда, он привезет их с собой. А пока Яков должен ехать за десятки верст с ее письмом к нему, чтобы он знал обо всем, что происходит дома.

Конечно, нам, имеющим сотовые телефоны и интернет, легко об этом говорить и этому удивляться. Но что-то тут есть странное даже для XIX века. Что-то особенное.

Мне кажется, что в письмах они лучше понимали друг друга, чем в живом общении. Вы сравните ее Дневник с ее письмами. Создается впечатление, что это пишут две разные женщины, у которых разные мужья. У вас не сложилось такого ощущения?

Он + она

К.Б./ Нет, такого ощущения у меня не было. Я как раз вижу единство этих составляющих одной женщины, просто здесь разный вектор послания и цели. Почему и она подробно рассказывает в письмах ему обо всем, раскрывая и внешнее, и внутреннее в себе (что она чувствует, пока его нет, и когда он рядом), и он дает ей полный отчет о происходящем? У меня есть теория. Потому что их супружеские отношения, именно «он и она», составляли такой очень плотный микрокосмос. Связи внутри этого микрокосмоса не видны снаружи и не осознаются «частицами», пока весь объект находится в покое. Внутри могут существовать органические «пусто́ты», несходство мнений и так далее. Но все, что находится в привычном состоянии, имеет гармоничную структуру — пока оба находятся физически рядом. Они видят одно и то же, слышат, в основном, одно и то же. Делают свои выводы — и делятся ими. Но как только одна из «частиц» выходит за границу этого микрокосмоса — происходит мучительное разделение и начинается хаос. Для того чтобы максимально приблизить состояние покоя, супругам необходимо восстанавливать утерянную связь — то есть рассказывать друг другу то, что скрыто от глаз, ушей и знания другого. Это мучительное разделение не теряло своей мучительности на протяжении всей их супружеской жизни. Даже когда они находились в ссоре. Иначе начинался хаос вместо привычного покоя, и обоим становилось дискомфортно во время разлуки. Вот они и писали подробные письма, в которых притягивали друг друга обратно к центру микрокосмоса. Как вам такая теория?

П.Б./ В данном случае не так важно, как она мне. Важно, что с вами, пожалуй, согласился бы Лев Николаевич, за вычетом того, что слово «микрокосмос» было не из его лексикона. В дневнике периода самого болезненного расхождения с семьей, в начале 80-х годов, он пишет, что его семья остается для него единым «телом», которое нельзя вот так просто разделить на части. И тут, я думаю, вы абсолютно правы: какой бы конфликтной ни была эта семья, они не мыслили себя друг без друга. Собственно, это и было основой их почти полувековой семейной истории.

К.Б./ Вообще письма в эпоху Софьи Андреевны — это совершенно непонятный сегодня мир. Насколько я понимаю, все писали кому-то каждый день, письма читали по нескольку раз, порой собираясь всеми домашними. Их носили в нагрудных карманах, их переписывали и пересылали. Вот лично для меня это какая-то невероятно красивая история, которая сегодня утеряна, и вместе с ней как будто что-то важное ушло в отношениях между людьми. Иногда в письмах Толстого есть приписки «читать одной» — и такое чувство интимности возникает при чтении этого письма… Или письма, которые Софья Андреевна пишет целый день, с приписками «Утро», «Вечер» — это же настоящий репортаж из дома, который она ведет целый день! Это тоже часть ежедневных забот Софьи Андреевны — писание и чтение писем. Даже не только Льву Николаевичу в разлуке, но и родным. Какую роль отводили письмам в семье Толстых?

П.Б./ Письма тогда играли огромную роль в жизни людей. Не то что сегодня, когда и электронная-то переписка умирает. Современным людям написать длинное письмо, даже в электронном формате, — это сравни подвигу. А тогда писали письма как литературные произведения, с вариантами, черновиками. Да, их читали всей семьей, пересылали родственникам и друзьям.

Роль писем в семье Толстых, и в частности в жизни Софьи Андреевны, была огромна. Это и переписка Софьи Андреевны с мужем, и с родителями, и с сестрой Таней, и с детьми (особенно — с любимым сыном Львом Львовичем). Это целая жизнь, отраженная в письмах.

Вообще, я думаю, что когда-нибудь мы гораздо лучше будем представлять себе «психологию» XIX века, нежели века XX, не говоря уже о XXI.

К.Б./ И это грустно!

«Он был мой дневник»

П.Б./ Но у меня возникает другой вопрос. Вот эта абсолютная открытость в письмах, а еще и в дневниках, которые они в первые годы семейной жизни читали друг у друга, — это правильно, это нормально? Я напомню, что они читали в дневниках друг друга.

ОНА:

Он мне гадок со своим народом…

У него играет большую роль физическая сторона любви. Это ужасно — у меня никакой, напротив…

Он тем дурной человек, что у него даже нет жалости, которую имеет всякий мало-мальски не злой человек ко всякому страдающему существу…

Любви нет, жизни нет…

Воротится хорошая погода, воротится здоровье, порядок будет и радость в хозяйстве, будет ребенок, воротится и физическое наслаждение, — гадко…

Иду на жертву к сыну…

А детей у него больше не будет…

Я брошена. Ни день, ни вечер, ни ночь. Я — удовлетворение, я — нянька, я — привычная мебель, я — женщина.

ОН:

Работать не могу. Нынче была сцена. Мне грустно было, что у нас всё, как у других. Сказал ей, она оскорбила меня в моем чувстве к ней, я заплакал…

Мне становится тяжела эта праздность. Я себя не могу уважать… Мне всё досадно и на мою жизнь, и даже на нее. Необходимо работать…

Я очень был недоволен ей, сравнивал ее с другими, чуть не раскаивался, но знал, что это временно, и выжидал, и прошло…

Таня — чувственность…

С утра платье. Она вызывала меня на то, чтоб сказать против, я и был против, я сказал — слезы, пошлые объяснения… Мы замазали кое-как. Я всегда собой недоволен в этих случаях, особенно поцелуями, это ложная замазка… За обедом замазка соскочила, слезы, истерика…

Ее характер портится с каждым днем… Я пересмотрел ее дневник — затаенная злоба на меня дышит из-под слов нежности…

С утра я прихожу счастливый (после прогулки. — П. Б.), веселый, и вижу графиню, которая гневается и которой девка Душка расчесывает волосики… и я, как ошпаренный, боюсь всего и вижу, что только там, где я один, мне хорошо и поэтично.

Уже 1 ночи, а я не могу спать, еще меньше идти спать в ее комнату с тем чувством, которое давит меня, а она постонет, когда ее слышат, а теперь спокойно храпит.

И тут у меня возникает вопрос: это нужно было делать? Нужно было давать это читать друг другу? Или между мужем и женой все-таки должна быть «серая» зона, куда не ступает нога ни жены, ни мужа? Какая-то степень свободы друг от друга должна существовать даже между очень близкими людьми? Я считаю, что — да.

К.Б./ Ох, Павел, вы не представляете, на какую острую тему мы с вами вышли сейчас, коснувшись этого вопроса. И он не стоит так: нормально ли это или не нормально. Все намного сложнее.

Когда два человека, допустим, Лев Николаевич и Сонечка, ощущают впервые, что чувства их взаимны, и решаются соединить свои судьбы, они — два открытых друг перед другом листа. Любовь и мечты о будущем окрыляют их в первые дни и недели, и им кажется, что они абсолютно понимают и принимают друг друга. Яркость эмоций дает силу и уверенность, что так будет всегда.

Но наступают будни, адреналин в крови снижается, и человек интуитивно начинает искать свой собственный уголок, который был у него до супружества. А его нет! Софья Андреевна, как еще совсем молодая женщина, пока не знает настоящую цену своего «уголка». Ей кажется, что он и не нужен, что можно сутками быть рядом с мужем и все ему рассказывать. Потом она натыкается на «препятствие». С этого она начинает свой Дневник, что раньше все было хорошо между ними, «он (муж. — К. Б.) был мой дневник». Но время эйфории закончилось, и надо что-то делать с тем, что было скрыто, пока бушевали первые чувства.

Сказать сейчас, что их обоюдное решение читать дневники друг друга — не нормально, значит сказать, что есть какая-то «норма» в этом вопросе, от которой они отступили. Но они сделали типичную ошибку, которую делают молодые (тут это слово значит «неопытные еще») супруги, стремящиеся к внутренней чистоте и добродетели. Я вам скажу, что это такой обет, который может быть по силам монахам, чья жизнь с утра до вечера — борьба со своими страстями, но в мирской жизни такое решение — самоубийство для спокойной семейной жизни.

Только у этой проблемы, которую себе заработали в итоге Софья Андреевна и Лев Николаевич, очень долгое и сложное решение. К нему можно так и не прийти. Каждому приходится в течение всей жизни доказывать другому свое право на тайну. А вся загвоздка заключается в том, что это право есть у каждого негласно, независимо от того, принимает ли это партнер. Но если относительно себя мы можем понимать, что это благо, то относительно другого — как? Как самому принять чужое «право на тайну», то есть право мыслить, как он хочет, и не оправдываться за эти мысли, право на уединение, право на собственный выбор без объяснений его?

Я уверена: они даже не поняли, что их записи в дневниках относительно друг друга были просто непрерывным «раундом на ринге». У Софьи Андреевны изначально — это просьба о ласках и сочувствии, это такое большое откровенное письмо, цель которого — получить больше внимания Льва Николаевича. И знала бы она тогда, какое ценное время она упускала, пока еще нет детей и хозяйство не целиком на ней — сколько можно было важного сделать для самой себя! К сожалению, она это время употребила на попытки вернуть эмоциональный накал первых дней…

Конечно, я с вами согласна, желание «раствориться друг в друге» полностью — губительное желание. Как-то моя подруга, когда я жаловалась ей на свою семейную жизнь, сказала мне: «Катя, но ведь два человека — это как суп и компот. Вы смешались, и уже не понятно, кто из вас суп, а кто компот. Сами по себе вы имеете ценность, но потеряв свои свойства друг в друге, — нет». Необходимо всегда сохранять какую-то дистанцию, чтобы не потерять себя. А дневник — это пространство личного «я», которое призвано сберечь в целости то самое, что составляет основу личности. Здесь излишняя откровенность — как перегруз системы. Что, собственно, и произошло с Софьей Андреевной и Львом Николаевичем.

Разрыв шаблона

П.Б./ Вот что я вам скажу. Чужая семейная жизнь — все равно потемки. В своей книге «Бегство из рая» я осмеливаюсь спорить с Львом Николаевичем и пишу, что не только несчастливые семьи несчастливы по-своему, но и счастливые — тоже и счастливы, и несчастливы по-своему. Все-таки первые пятнадцать лет это была счастливая семья, что видно из воспоминаний их детей, Сергея, Татьяны, Ильи и Льва. Они воспринимали свое детство в Ясной Поляне как абсолютное счастье, такой «рай». Этого не было бы, если бы жизнь их родителей была настолько конфликтной, «надрывной», как порой кажется, когда читаешь Дневник Софьи Андреевны.

Но вот что важно. Мы с вами опять сталкиваемся с разрывом шаблона в восприятии первых лет их семейной жизни. Шаблон: опытный, 34-летний мужчина, поживший, имевший связи с другими женщинами, взял в жены 18-летнюю, невинную, ничего не понимающую в семейных отношениях Сонечку. А на самом деле: ничего не смыслящий в семейной жизни Лев Николаевич взял в жены девушку, которая, в отличие от него, в семейной жизни кое-что понимала. У нее был опыт жизни ее родителей. А у него этого опыта не было, потому что мать он потерял в возрасте менее двух лет, а отца в возрасте восьми лет. И тут стоит задуматься: кто из них был опытнее в семейной жизни, он или она? Думаю, что она.

Только она сама это не очень-то понимала, и поэтому, возможно, в ее Дневнике 60-х годов звучит такая обида на мужа. И только уже в мемуарах, написанных сорок лет спустя, она вдруг осознает: он просто не умел обращаться с женщинами. В Дневнике она напишет об этом еще жестче: он не умел любить, не имел этой привычки, не было соответствующего воспитания.

Давайте на этом пока остановимся и поговорим о другом. Софья Андреевна как мать. Это, Катя, ваша тема.

Глава пятая

Пожизненный декрет

Никогда нельзя быть готовой

К.Б./ В начале 1880-х годов художник Николай Николаевич Ге, друг семьи Толстых, решил написать портрет Софьи Андреевны. Несколько дней она позировала ему «в креслах», но, когда портрет был окончен, художник решил его уничтожить. Не соответствовала эта «праздная барыня» тому, что на самом деле представляла из себя Софья Андреевна. В первую очередь, и это почувствовал Ге, она была — матерью. И тогда художник написал новый портрет, где графиня была изображена со своей младшей дочерью Сашей на руках.

Наконец портрет был почти готов. Моя мать была написана сидящею в кресле, в бархатном платье с кружевами. Но раз утром Николай Николаевич пришел в столовую пить кофе и объявил нам, что портрет никуда не годится и что он его уничтожит.

— Это невозможно, — говорил он. — Сидит барыня в бархатном платье, и только и видно, что у нее сорок тысяч в кармане. Надо написать женщину, мать. А эта ни на что не похоже.

(Т. Л. Сухотина-Толстая. «Воспоминания»)

П.Б./ Да, это красивая история! Здесь и вся Софья Андреевна, и весь Н. Н. Ге, страстный поклонник Толстого и всей его семьи. Портрет Софьи Андреевны с Сашей на руках у него получился удивительный! Это лучший портрет Софьи Андреевны. Хотя и он ей не нравился. Трудно угодить портретисту женщине!

К.Б./ Есть одна деталь, которая не вошла в воспоминания Татьяны: портрет с Сашей на руках писался в период, когда внезапно умер пятилетний сын Толстых — Алеша. Софье Андреевне в момент ее материнского горя приходилось еще и позировать. Возможно, это как-то повлияло на ее отношение к портрету. Все равно он получился хорошим, отражающим ее суть.

Каким-то непостижимым образом Софья Андреевна смогла совместить в себе не только роль помощницы, музы, консультанта, издателя и подруги своего мужа — писателя мировой величины, но и «испить до дна» всю чашу многодетного материнства. Ее откровенные признания, подробные описания состояний беременности, выкидышей, родов, болезней детей и их смертей не смогут оставить равнодушными ни одну женщину, вступившую на «материнский путь».

Никогда, при чтении каких угодно материалов и статей на эту тему, у меня не возникало такого сопереживания. Кажется — ну вот, достаточно показать эти записи миру — и мужчины, отцы, не будут так равнодушны, они всё поймут, почувствуют на себе этот груз боли, забот и ответственности и станут оберегать нас. Но, сколько ни показывай это «нутро» материнства, даже если и поймут, и услышат — женщина навсегда обречена оставаться в этой части в полном одиночестве.

П.Б./ Софья Андреевна не осталась в полном одиночестве. Она своей дневниковой и мемуарной прозой пробудила женское самосознание на 150 лет вперед.

К.Б./ Но давайте по порядку. Софья Андреевна Толстая родила своего первенца в 1863 году, в 18 лет. Вы уже ранее приводили цитату об этих родах. Они были тяжелыми, и мальчик родился болезненным. Первые роды — это всегда особенное событие для женщины. Сейчас, в век доступности любой информации, впервые рожающие женщины зачитываются разными рассказами о родах до обмороков, чтобы «быть готовыми» к тому, что их ожидает. Но, как показывает практика, к этому невозможно быть готовой, и весь родовой процесс застает будущую мать врасплох. И если потом попробовать описать свои ощущения на словах — получится какая-то страшная сказка, реально хоррор. При этом совершенно ничего не будет понятно. Это — таинство. И мужчины, по большей части, это понимают. Только этот процесс — рождение первого ребенка — запускает такую сложную и бесконечную цепочку различных физиологических и психологических процессов, что не только женщина, но и мужчина оказываются обескураженными происходящим.

Я знаю как минимум двух девушек, которые до рождения своих первенцев были уверены, что их дети будут мирно спать по ночам, аккуратно и по часам есть, никогда не болеть и источать приятные ароматы. Каково было их разочарование! Ребенок меняет всю жизнь семьи, подчиняя себе семейный уклад. Готова ли была Софья Андреевна к груднице, к тому, что маленький сын будет плохо есть, болеть, поносить? Что вместе с рождением ребенка в ней родится тревога, которая будет сопровождать ее всю жизнь, каждый день, а с каждым новым ребенком будет прибавляться новая тревога? Даже когда дети здоровы — эта тревога не дремлет, она всегда напоминает: «что-то может случиться».

Для Софьи Андреевны началась новая жизнь, которая ее надолго пригвоздила к детской. С каждым новым ребенком на нее как на мать наваливался целый воз вопросов и забот, который притягивал ее к материальной жизни, «заземлял». А беременности отнимали энергию, силы и здоровье. Вы знаете, что беременность на самом деле отнимает у женщины здоровье? В этот период ребенок для организма является приоритетом, и он берет от матери то, что ему необходимо для роста, даже если у нее это в дефиците. А самый большой груз падает на нервную систему.

Вспоминаю я эти настроения: то борьба выскочить из этой материальной жизни, то тупое подчинение, то тоска, то с годами делалась уже сила привычки и безнадежность когда-либо иметь досуг для более умственной и художественной жизни, и так всю, всю жизнь…

(С. А. Толстая. «Моя жизнь»)

Знаете, что это такое? Это «пожизненный декрет», если обратиться к современным понятиям. Это страшный сон каждой женщины! Сегодня у современных матерей есть возможность подбодрить друг друга: «Ничего, дорогая, вот встанет на ножки, будет сам ходить, будет легче, а там уже и 3 года — конец декрета». — «Да скорее бы!» И как-то светлеет на душе. Представить себе череду беспросветных беременностей и родов, еще и в условиях отсутствия антибиотиков и привычных нам благ цивилизации — просто невозможно. Это какой-то ужас, простите! Вот в 1875 году Софья Андреевна находит себя снова беременной. Она пишет об этом в своей книге «Моя жизнь»: «…кумыс мне пить не пришлось, по случаю вновь наступившей беременности, по счету — десятой, если считать два выкидыша. Мне было тогда 30 лет, но непрерывное материнство страшно истощило меня».

Помилуйте, 30 лет?! Десятая беременность, на счету уже два выкидыша и смерть двух младенцев… Мне, ровеснице Софьи Андреевны в то время, от этих воспоминаний становится жутко. Даже если вы решите парировать тем, что это «обычное дело» для XIX века, мне захочется обнять всех женщин этой эпохи и проплакать над их судьбами неделю как минимум. Каждый ребенок для женщины — вложение всей себя. На сколько частей мать может «разделить» себя? Как отдать часть себя и сохранить при этом целое? Но ладно только бы заботы о пропитании и здоровье детей ложились бы на женские плечи, а ведь Софье Андреевне приходилось заниматься ежедневно десятком дел! Сколько может удержать одна женщина в своей голове?

Список Софьи

П.Б./ Сколько?

К.Б./ Очень много!

В то время как Лев Николаевич жил в области мысли и творчества, я жила вся в нем и в детях. Личной жизни у меня не было никакой, а был вечный страх что-нибудь пропустить в моих обязанностях; что-нибудь не успеть сделать; сохранить здоровье и жизнь Льва Николаевича и детей; выучить их вовремя тому, что следует; сшить все, что нужно к зиме и лету; повеселить на праздниках; переписать Льву Николаевичу ежедневно, что ему нужно, и проч., и проч.

(С. А. Толстая. «Моя жизнь»)

Я не поленилась и посчитала, сколько обязанностей лежало на Софье Андреевне ежедневно в годы «пика материнства». Вот список, который у меня получился:

1. Заботы о детях. Много детей, о каждом из которых она заботилась. Маленьких — кормила, на горшок сажала, пеленала, ходила за ними, не доверяя это одним нянькам и прислуге, как это обычно делалось в барских семьях. Постарше — следила, чтобы няня хорошо за ними ухаживала. Еще постарше — чтобы они нравственно воспитывались. Лечила всех. За всех — тревога в каждом дне: у кого что болит, кто как себя ведет, кто каким человеком будет в будущем.

2. Учила сама: Закон Божий, грамота, французский, немецкий, музыка и т. д. То есть для каждого надо готовить урок, уделять время на обучение и тратить нервы во время урока. В каком бы состоянии ни была сама.

3. Шила рубашки, стегала одеяла, вышивала узоры. Чинила носки детям и Льву Николаевичу.

4. Ставила спектакли с детьми, заботилась о их досуге.

5. Помогала мужу: переписывала его черновики, потом — занималась вопросами издания, корректурой.

6. Держала контроль над хозяйством: распоряжалась по кухне, следила за тратами, в более поздние годы — брала на себя все дела имения. Выбирала с мужем гувернеров, учителей.

7. Была собеседником мужу — в дневниках есть частые упоминания, как он рассказывает ей сюжеты своих будущих работ, как они разговаривают о тех или иных вещах, которые его занимают.

8. Читала для собственного развития — философские труды, романы современных авторов, чтобы продолжать жить душевно и умственно.

9. Принимала гостей.

10. Заботилась о муже, когда ему нездоровилось — следила за приемом лекарств, вызывала врачей, боролась с его упрямством.

Для иллюстрации того, насколько она была вовлечена в то, что делает, процитирую воспоминание ее дочери Татьяны Львовны. Она описывает подготовку семьи к первому большому выезду в Самарские степи «на кумыс». В Самарской губернии планировали провести всё лето, собирались долго, в то время в семье было уже шесть детей, младшему из которых было около года.

Вечером мама́ натирает аккуратными кружочками на белую тарелку разноцветные акварельные краски и принимается за рисование и раскрашивание картинок для забавы детей в путешествии. Таких книжечек моя мать наготовила на своем веку много десятков для разных детей, своих и чужих, и всегда эти книжки пользовались огромным успехом у детей. И не мудрено! Чего-чего на этих картинках не изображено! Тут и страшные волки, уносящие детей в лес; тут и собирание грибов, и купание в реке; и пожар, на котором дети отличаются, таская ведра с водой; и зайцы, ворующие капусту и морковь; и елка, украшенная пряниками, яблоками и свечами, и многое другое. Мама́ придумывала и рисовала, не стесняясь законами перспективы, правдоподобия… И хотя рисунки были примитивны, зато как богато было содержание!

(Т. Л. Сухотина-Толстая. «Воспоминания»)

Вы себе представляете, Павел, сколько необходимо времени и сколько любви к детям, чтобы самой мастерить такие «книжечки в дорогу», которые сейчас любая мама может купить в супермаркете за три минуты? Конечно, не такие… Когда что-то сделано собственной материнской рукой, это не просто «книжечка», это воплощенная ласка. И Софья Андреевна это понимала. Она всегда была убеждена, что именно любовь и ласка — стержень воспитания. Что, кстати, не совпадало с мнением ее супруга.

Такая самоотдача требует много сил, и не мудрено, что именно на фоне такой бурной жизни в Ясной Поляне и начались первые серьезные конфликты в семье. Вот что пишет Софья Андреевна своей сестре Татьяне Кузминской о своем состоянии в середине 1870-х годов: «Видимся мы мало, а когда видимся, я так уставши и нервы мои так расстроены, что я начинаю с ним ссориться. Ведь он, кстати, не признает во мне ни усталости, ни болезни. Разве когда уже мне совсем плохо».

В 1875 году, перед второй поездкой в Самарские степи, Софью Андреевну, чувствующую себя и физически, и морально уже очень скверно, осмотрел известный московский врач Захарьин. Он нашел ее в расстроенном здоровье, с болями в спине и кровохарканьем.

Захарьин сказал, что мое нездоровье, особенно нервы, так расстроено, что надо лечиться и особенно беречься. Что чахотки пока нет, но может сделаться. Помню, как он с укором сказал Льву Николаевичу:

— Однако, вы не поберегли ее.

(С. А. Толстая. «Моя жизнь»)

И вот вам вопрос. Почему за 13 лет, получая от Софьи Андреевны все блага полноценной семейной жизни, Лев Николаевич не удосужился посмотреть на нее внимательно и увидеть, как она растрачивает себя в нем и в детях, и дать ей какой-то воздух и покой? Что так важно было для него в этот период, что он проглядел тот момент, когда загнал свою молодую жену, как ездовую лошадь? И чего он ждал от нее, уставшей и измученной, кроме истерик и сцен?

Так нельзя!

П.Б./ Прочитав вашу пламенную речь, в который раз убедился в том, какое могучее воздействие оказывают Дневник и мемуары Софьи Андреевны на современных женщин. Особенно на тех, у которых есть опыт материнства и семейной жизни. Просто сокрушительное воздействие!

Когда я писал книгу «Бегство из рая», я даже отдаленно не представлял, какого «джинна» я выпускаю из бутылки. Как Софья Андреевна по всем статьям «побьет» Льва Николаевича в глазах читательниц. В каком крайне невыгодном свете предстанет он перед ними. И если бы я писал эту книгу сейчас, я бы еще подумал, стоит ли выпускать этого «джинна». Ведь любителей и любительниц читать чужие мемуары и дневники не так много, это все-таки специфическая «литература», не детективы и не любовные романы. И иногда я грешным делом думаю: вот и пусть бы весь этот, как сказали бы сегодня, «камингаут» Софьи Андреевны с ее невероятным талантом в описании всего, что касается женской физиологии и психологии, остался среди маловостребованного чтения для «специалистов».

Ведь то, что она делает с читательницами своей дневниковой и мемуарной прозой, это «против правил». Я не понимаю, как она это делает, и это, конечно, очень «круто», но не могу не видеть в этом определенную манипуляцию читательским сознанием. И, может быть, сила этой манипуляции именно в том, что автор не сознает того, что она делает.

В прошлом диалоге я уже цитировал эпизод из «Моей жизни» с мучительным кормлением их первенца Сережи. А теперь процитирую эпизод из ее воспоминаний февраля 1875 года, где она описывает смерть годовалого сына Николушки.

Три недели продолжалась мучительная рвота, неделю Николушка был без сознания и три дня были непрерывные конвульсии. Думая, что он кончается, я за неделю перестала кормить его грудью и с ложечки вливала ему в рот воду. Но он так жадно хватал ложку, что мне стало страшно, что ребенок с голоду умрет. Я дала ему опять грудь. Не могу вспомнить без ужаса, как этот ребенок, уже потерявший всякое сознание, как зверек, схватил грудь и стиснул ее своими острыми 7-ю зубками. Потом он начал жадно сосать. Вид этого потухшего человеческого сознания и идиотизм в глазах, которые еще так недавно смотрели на меня весело и ласково — был ужасен. И так я прокормила его еще почти неделю. За сутки до смерти все маленькие члены Николушки закоченели в неподвижном состоянии, кулачки сжались, лицо перекосилось.

(С. А. Толстая. «Моя жизнь»)

Понимаете, так нельзя! Мне трудно это объяснить, но ТАК НЕЛЬЗЯ! Это даже не Дневник, это мемуары, которые писались сорок лет спустя, и она знала, что это уж точно будут читать другие люди, но не потому что она 15 раз была беременной, а потому что она ЖЕНА ТОЛСТОГО. Но после этого «чтения» возникает острое желание оживить Льва Николаевича, поставить его к стенке, расстрелять, потом снова оживить и снова расстрелять, и так — 15 раз по числу беременностей его жены. Она этого добилась своими мемуарами? Она этого добилась. Вопрос — зачем?

Есть вещи, которые нельзя описывать. Можно описывать лицо матери, теряющей своего ребенка. Но нельзя описывать коченеющие конечности этого ребенка и семь (точно сосчитала!) зубиков, которыми он, полутруп, терзает ее грудь. Нельзя писать про «идиотизм» выражения его лица. НЕЛЬЗЯ!

Как писательница она оказалась куда радикальнее своего мужа. Это я должен признать. Она шагнула на сто с лишним лет вперед, к «женской прозе» нашего времени. Но!

Что Толстой должен был делать? Стоять вечным почетным караулом возле нее во время родов? Самому рожать и кормить? А ей предоставить возможность для творчества? Чтобы она писала «Войну и мир», пока он сражается с поносами и грудницей?

Я могу понять ее обиду, когда Толстой стал отрицать семью, половые отношения и выступать за сохранение целомудрия. Это я понять могу, и мы еще поговорим об этом, когда будем обсуждать «Крейцерову сонату», отношение к ней Софьи Андреевны и ее повесть «Чья вина?». Но пока я задаю вопрос: что он должен был делать в 1875 году? Рвать на себе волосы? Падать ей в ноги и молить о прощении? Забросить творчество и вместе с ней как бы пополам переживать беременности, кормление и т. п.?

ЧТО?

Вы, слава богу, не радикальная феминистка. Потому что для радикальной феминистки образ Софьи Андреевны безусловно отрицательный. Она такая «овца», которая добровольно пошла на заклание, а этого не нужно было делать. Но мы с вами понимаем, что это не так, что ее жертвенность в этом вопросе и сделала ее исторической фигурой, а не просто женщиной и чьей-то женой. И это был не только его, но и ее выбор. Честь за это и хвала.

Но Толстой в чем виноват?

Оголенная боль

К.Б./ Стоп-стоп-стоп! Мы с вами сейчас никого не обвиняем, мы вообще не ищем виноватых. Вспомните нашу основную задачу, которую именно вы сформулировали: мы говорим о Софье Андреевне Толстой как об уникальной и выдающейся личности. Пытаемся разделить этих «сиамских близнецов» — мужа и жену. Не в том смысле, что поставить в противоположные углы ринга, а в том, что ищем ценность каждого из них как друг для друга, так и для будущих поколений.

Вы все время стремитесь занять крайнюю позицию, которая (именно потому что крайняя, за ней — обрыв) очень уязвима. Что значит: «нельзя»? Нельзя так писать, но не можете объяснить — почему. Так отвечают детям, когда родители хотят отвязаться от них. Я понимаю, что вы имеете в виду, но вы не можете просто сказать «нельзя» и спрятаться за это слово. Вы либо недостаточно разобрались в своем ощущении отторжения, которое вызывают в вас эти описания, либо не хотите, чтобы было «можно».

Вы отреагировали на это классически по-мужски. Вы начали яростно обороняться: «А что должен был делать мужчина? А что должен был делать Лев Николаевич?» Вы утрировали проблему, а когда проблему так искусственно преувеличивают — то и решение кажется настолько невозможным, что лучше его и не пытаться искать.

Второе, что вы сделали, — я бы назвала это «второй стадией защиты» — начали искать уязвимость в Софье Андреевне. Вы ее нашли — Софья Андреевна применила «нечестный ход», написала мемуары, которые на бессознательном уровне «вербовали» для нее союзников в борьбе с мужем. Вы всерьез уверены, что каждая обиженная женщина непременно готовится к атаке? Иногда она бывает просто обижена, и ей от этого больно.

Мемуары и Дневник Софьи Андреевны — это просто оголенная боль, как оголенный провод под напряжением. Они беспощадны и по отношению к их автору. Ее саму током бьет. И еще это документальное кино, кинохроника жизни ее души. И всё. Она бы первая побежала вставать грудью перед своим мужем, если бы вдруг кто-то поставил Льва Николаевича к стенке и навел на него пистолет. Но в жизни она «не достучалась» до мужа, до его жалости к ней как женщине. Что ей оставалось? Была бы она женой простого человека, она бы написала пару писем самым близким подругам — пожаловалась бы им и этим облегчила бы свою обиду. Но она была женой гения, которого знал весь мир. Когда в печати стали появляться карикатурные «двойники» ее образа — она испугалась. Перед ней открылась бездна лжи о ней самой — и она задумалась.

Кому она была интересна? Лично она? Со своими страданиями и своим видением мира? Нет, о ней много писали, она была очень заметной публичной фигурой. Но как писали? Например, ее сравнивали с Ксантиппой, сварливой женой Сократа. Но как же это было несправедливо и обидно, не находите? Прежде чем судить женщину в ее чувствах и поступках, перенесите это в «мужские» обстоятельства. Боль и обида не рождаются на пустом месте, и они не имеют половой принадлежности, хоть эти два слова женского рода.

Слабый, истощенный организм не умеет выработать противоядие, поэтому в попытках избавиться от желчи выбрасывает ее наружу, поражая и задевая тех, кто наиболее близок. Где тут вина и кто тут виноват? У каждого своя правда.

Теперь я хочу попросить вас все же вернуться к моему первому вопросу: «Что так важно было для Льва Николаевича в тот период, когда его жена вынашивала, рожала и воспитывала детей?» Что ее муж считал приоритетом для себя в эти годы?

И снова Толстой

П.Б./ Что вы имеете в виду под «приоритетом»? Для Толстого в этот период приоритетом было всё: жена, дети, хозяйство, писательство. Он хотел жить в универсальном мире, все части которого находятся в гармонии, дополняют друг друга. Да, он ошибался, был идеалистом. Но в то время он действительно верил, что можно одинаково глубоко любить жену и… пчел, которых он разводил, одинаково любить детей и… японских свиней, которых купил за большие деньги, а они потом сдохли, потому что свинарь их не кормил.

Вам это кажется диким: одинаково любить жену и пчел, детей и поросят? Но это и есть Толстой с его особым взглядом на жизнь, который отразился в его прозе и сегодня восхищает весь мир. И если мы этого не примем, это будет попытка сделать из Толстого какого-то другого человека и писателя — может быть, Боборыкина, не знаю.

А теперь еще раз касательно ваших вопросов. Вот смотрите, как вы их ставите. «Почему за 13 лет, получая от Софьи Андреевны все блага полноценной семейной жизни, Лев Николаевич не удосужился посмотреть на нее внимательно и увидеть, как она растрачивает себя в нем и в детях, и дать ей какой-то воздух и покой? Что так важно было для него в этот период, что он проглядел тот момент, когда загнал свою молодую жену, как ездовую лошадь? И чего он ждал от нее, уставшей и измученной, кроме истерик и сцен?»

Это — не вопросы, а чтение приговора в конце суда. И это результат влияния на вас Дневника и мемуаров Софьи Андреевны с ее, повторяю, невероятным талантом по части описания женской доли во всех смыслах этого слова.

Из ваших вопросов следует, что нет прощения Толстому! Потому что «не удосужился», «проглядел» и «загнал свою бедную молодую жену, как ездовую лошадь». Но о чем вообще идет речь? Был недостаточно нежен с ней? Согласен. Не хвалил ее каждую секунду? Согласен. Есть мужчины, которые психологически не способны елейным тоном говорить женщине комплименты. Ну не могут они всерьез произносить слов «котик», «рыбка», «солнышко»! Им это претит, кажется фальшивым, искусственным — все эти сопли и слюни.

А с другой-то стороны, какие письма он ей писал!

Вы же сами назвали их «высшим пилотажем» в обращении с женщиной. На письме мог, а вслух — нет.

Это — Толстой.

Обиженная женщина

К.Б./ А это — Софья Андреевна. Не только жена и подруга, но и мать. Дети — богатство будущего. Не золото и даже не достижения культуры, а дети. Зачем человечеству золото, если не будет того, кто знает ему цену и кто сможет воспользоваться им? Зачем достижения культуры, зачем «Война и мир», если некому будет это прочитать?

Знаете, возможно, вы правы, и я сейчас выгляжу обиженной женщиной. Но расскажите мне о тех процессах мысли и словотворчества, которые происходили в это время в Толстом. Как он смотрел на жену как художник — и что брал из ее образа в свои произведения, что он видел лучшее в ней или, наоборот, искажал в своем взгляде.

П.Б./ Катя, да я с вами согласен! Просто исчерпывающего ответа на эти вопросы у меня нет. Вот он пишет в дневнике: «она сама не знает, как она преобразовывает меня». А потом сердито пишет о «барыне», которой девка утром расчесывает волосы. Можно, конечно, отметить, что образы Лёвина и Кити в «Анне Карениной» — это сам Толстой и его жена. Что Наташа Ростова в финале «Войны и мира» — это Соня. Но это не так, вернее, не совсем так. Это реальность, уже преображенная в художественном творчестве. А в жизни и он сильно влиял на нее, и она — на него. Не был Лев Николаевич таким бесчувственным бревном, поверьте мне. И рядом с женой он сидел, когда она рожала их первенца, и с детьми он занимался — спортом, охотой, а также математикой, географией, астрономией, греческим языком… Конечно, мама́ была ближе к детям, и они все это отмечают в своих мемуарах. Но это же естественно.

В боксе в таких случаях рефери кричит «Брейк!» и разводит боксеров, потому что они вошли в клинч. Мы с вами не докажем друг другу никакой своей «правды», потому что одной правды нет. Есть правда Софьи Андреевны и есть правда Толстого, и вопрос лишь в том, чья правда ближе и понятнее вам и мне.

Но дело даже не в этом. Мы с вами совершаем классическую ошибку многих биографов и историков. Мы с вами знаем, как протекали все 48 лет их семейной жизни, и знаем, чем это закончилось — трагедией, «уходом» Толстого из Ясной Поляны.

Поэтому мы так уверенно и судим, вы — его, я — ее. А судить и его, и ее нужно изнутри каждой конкретной ситуации. Это ведь происходило день за днем, день за днем, и каждый день, месяц, год приносили свои неожиданности.

Если бы Лев Николаевич перед свадьбой сказал невесте: «Соня, ты выйдешь за меня замуж, будешь 15 раз беременной, у тебя будут два выкидыша и пять мертвых маленьких детей, а я в это время буду писать два великих романа, у меня часто будет плохое настроение, когда что-то не будет получаться, я буду страшно уставать, и мне будет не до тебя и детей, поэтому не жди от меня особой нежности». Подозреваю, что свадьба бы расстроилась!

К.Б./ А интересно было бы посмотреть на такую ситуацию! У меня лично нет уверенности, что это расстроило бы свадьбу. Это была бы, как говорится, «игра в открытую». Иногда она спасительней веры в свои фантазии.

Но вы правы, мы друг другу ничего не докажем. Собственно, мы и не ставили себе такой цели. Лично я — нет. Мое желание поговорить о материнстве Софьи Андреевны было основано совсем на другом. Мне хотелось развернуть перед вами ту часть личности Софьи Толстой, которая, возможно, занимает более 80 процентов целого. В чем она находила и радость, и успокоение, и силу, и возможность себя творчески реализовать. Между прочим, помимо детских книжек «в дорогу», Софья Андреевна составила свою грамматику, собирала несложные музыкальные пьесы из классиков для «Детского альбома», адаптировала рассказы для «Книги для чтения», которую составлял ее супруг, и многое другое. Не только тратила себя, но и получала. Пока дети растут, вера в их будущее, вера в собственные невоплощенные мечты, которые, возможно, воплотят они, — греет любую мать. И я думаю, отца тоже.

Я писала в дневнике своем о том, как я тоскую, как мне приходят грешные мысли о веселье, о желании удовлетворения тщеславия, желания похвал моей наружности, моего положения, которые слышал бы мой муж. Все это я изливала в мои дневники, и дальше пишу: «Наверху дети сидят и ждут, чтобы я учила их музыке, а я пишу этот вздор…»

И со свойственной мне легкостью отношения ко всему я тотчас же пошла наверх, учила детей, покормила Петю, и мы все ходили кататься на коньках; и сознавая красоту этих движений по льду на коньках, предаваясь упоению от быстроты, морозного воздуха, своей силы и здоровья, заряжаясь и весельем от детей, я быстро забывала мое тоскливое, легкомысленное настроение и снова бодро впрягалась в свой хомут для дальнейших трудов.

(С. А. Толстая. «Моя жизнь»)

Пожизненный декрет — это такая медаль с двумя сторонами. Одну можно выставить как «ужастик», но ведь есть и другая — особая, ни с чем не сравнимая, благодать.

Глава шестая

Просто женщина

Два светляка

П.Б./ А давайте поговорим о Софье Андреевне просто как о женщине, а не как жене Великого и Ужасного. О ее вкусах, привычках, литературных интересах, других творческих амбициях, о ее понимании красоты. Ведь она была женщиной в самом полном смысле этого слова. Вот даже когда видишь их совместные с мужем поздние фотографии. Он — в знаменитой «толстовке», пальцы рук засунул за пояс и хмурится. Видно, что ему неприятно позировать перед фотографом. А она — в кринолине, на голове красивая шляпка, и позирует она с явным удовольствием. Ей нравилось, когда на нее смотрели художники, фотографы, да и просто интересные мужчины. При этом она писала в своих мемуарах, что наедине с мужчиной не позволяла себе даже рукопожатия с ним — такая была целомудренная жена. Тем не менее мы знаем, что в нее был платонически влюблен Афанасий Фет и посвящал ей стихи. Например, это, потрясающее:

В моей руке — какое чудо! —

Твоя рука,

И на траве два изумруда —

Два светляка.

Это не противоречит вышесказанному. Фет взял ее за руку во время их совместной прогулки с Львом Николаевичем. До этого Толстой пообещал жене, что подарит ей изумрудные сережки. Но он был очень экономный муж во всем, что касалось «излишеств». И вот они шли втроем вечером по парку, и Толстой увидел на земле светлячков. Он поднял двух и поднес супруге на ладони. «Вот тебе, Сонечка, твои изумруды, чего еще лучше искать?»

Это была шутка, конечно, но в духе Толстого. А Фет тотчас сочинил этот стихотворный экспромт. Я обожаю этот эпизод: он точно характеризует и Фета, и Толстого, и Софью Андреевну, которая поняла шутку и была польщена стихами Фета. И вообще это красиво: красивая женщина в обществе двух гениев — прозы и поэзии.

Что вы думаете об этом?

К.Б./ Софья Андреевна была истинной женщиной, это точно. Даже в деревенскую жизнь она старалась привнести какой-то светский лоск, тонкую и изящную красоту. Вышивала на одежде, шила одеяльца, заказывала гардины, мастерила подушечки — то есть создавала «декор». На некоторых фотографиях можно разглядеть не только кринолины и шляпки «по моде», но и различные оборки, складочки, кружева на ее платьях. Но не безмерно, а именно со вкусом, чтобы и выглядело красиво, и не перегружало. У нее был отличный художественный вкус!

Ей, конечно, очень не хватало в ее обыденных заботах и деревенской жизни возможности «поблистать». Получить обратную связь от мира.

Это женщине очень важно! Софья Андреевна иногда фиксировала в дневниках это желание: «надо веселья, надо пустой болтовни, надо нарядов, надо нравиться, надо, чтобы говорили, что я красива», — но очень его стеснялась, считала пустым. Хотя это вполне естественные желания. Другие люди — это ведь зеркала для нас. А Софья Андреевна даже в пожилом возрасте умела понравиться и создать впечатление. Не «зачахла» в быту.

П.Б./ У нее к тому же был безукоризненный литературный вкус. Увы, это не отражалось в ее собственных художественных сочинениях, вроде повести «Чья вина?», но я могу и тут ошибаться: я знаю, что некоторым читательницам нравится эта повесть. Но вкус на чужие произведения, и особенно на произведения своего мужа, у нее был безукоризненный, хотя и несколько консервативный. То, что она высоко ценила «Детство», «Войну и мир», это мы знаем. Но как высоко она оценила повесть Толстого «Хозяин и работник»! Как она негодовала, что Толстой отдал эту повесть не ей (это был 1895 год, и она уже была его издательницей), а Любови Гуревич в журнал «Северный вестник». Как она рвала и метала по этому поводу в своем Дневнике! Конечно, тут и интерес издательницы, и даже ревность к Гуревич, которая была весьма привлекательной женщиной. Но при этом как точно она оценивает «Хозяина и работника» как литературный шедевр! Хотя, казалось бы, повесть и повесть — о том, как метель застигла ночью купца и его работника. И вот купец своим телом накрыл работника и спас его, а сам замерз. Сентиментальщина! Но это космическая вещь! Какое там описание ночной метели! А главное, в конце этой повести Толстой буквально показывает, как хозяин переходит из этого мира в Царство Небесное. То есть он реально описывает, как это происходит с человеком. Другого такого произведения в мировой литературе я не знаю. Умер и очнулся в раю (или в аду) — это есть. А вот сам пошаговый переход…

А вот вам вопрос на засыпку. Какое произведение художественной литературы (не русское) Софья Андреевна любила больше всего? Подсказка: именно эту книгу на оригинальном языке она подарила дочери Татьяне на ее совершеннолетие.

К.Б./ Так с ходу я вам и не отвечу, пожалуй. Интересный вопрос! Даже стало любопытно… Наверное, что-то из французской классики? Хотя это вполне могли быть и философские труды Сократа. Ну же, не томите! Сдаюсь.

П.Б./ Вот еще — французскую классику! Любимым зарубежным романом Софьи Андреевны была самая крутая «феминистская» книга XIX столетия — «Джейн Эйр» Шарлотты Бронте. Это говорит о ее достаточно радикальных взглядах, но и об отличном литературном вкусе, потому что это реально великий роман.

Соня и цветы

К.Б./ Меня поразила, помню, недавняя новость, что в музее-усадьбе «Ясная Поляна» установилась такая традиция, с привлечением волонтеров и даже правительственных лиц, по высаживанию восьми тысяч бархатцев трех сортов, которые впервые начала сажать в усадьбе Софья Андреевна. То есть сегодня мы, посетители, в летнее время можем видеть ту же красоту, которую она привнесла своей рукой в яснополянский ландшафт. Как в иллюстрациях к описанию весны — проходит девушка и там, где она ступила — расцвели первые цветы. Это невероятно женственный образ. Цветы и женщины — что-то неразделимое.

Софья Андреевна очень любила цветы! В ее дневнике есть запись, видимо, сделанная к вклеенному в рукописную версию засушенному цветку: «цветок этот принес Лев Николаевич» такого-то числа. Хранила!

А еще в записи о пожаре в оранжереях есть слова сожаления о том, что теперь не будет замечательных цветов, которые украшали их комнаты зимой.

П.Б./ Да, это интересный и важный сюжет!

Во-первых, засушенный цветок… А знаете, что сохранилось письмо Толстого уже очень пожилого возраста жене из Ясной Поляны в Москву, где до сих пор в конверте лежит засушенная незабудка? Когда мне рассказала об этом сотрудница Государственного музея Толстого в Москве, я чуть не разрыдался. Жаль, что сам я не могу этот цветочек увидеть. Все, что написано рукой Толстого, хранится в так называемой «стальной комнате» в несгораемых шкафах. Взять в руки автограф Толстого может только архивный работник, надев для этого специальные белые перчатки. И хотя я немножечко, так сказать, биограф Толстого, но автографы его писем мне не дадут, они все опубликованы. Я и не рискнул бы просить, мне даже страшно было бы это сделать. Скажут еще: кто ты такой, чтобы своими руками трогать письма Толстого (шучу!).

Продолжим о цветах… Вы знаете, что сохранилось не только свадебное платье Софьи Андреевны, но и букетик fleur d’orange, который был прикреплен к этому наряду? Это цветы апельсина померанцевого цвета, они очень нежные, но и они сохранились по сей день в засушенном, естественно, виде. Немудрено то, что они сохранились в ГМТ. Это музей, там есть особое хранилище, особый климатический режим. Удивительно то, что она хранила этот букетик на протяжении всей их супружеской жизни в доме, который обогревался печкой, где бывало сыро весной и осенью, а зимой — жарко, а летом — сухо. Сохранила! Донесла до наших дней! Это — женщина! И это — любовь!

Теперь об оранжереях, которые сгорели в 1866 году. Пожар был ночью, садовник с детьми спали в оранжерее и сами чуть не сгорели. Детей и вещи садовника выносил Лев Николаевич. Он очень переживал из-за этого пожара, потому что эти оранжереи построил еще его дед, Николай Сергеевич Волконский. Дед Толстого не любил охотиться, в отличие от обычных помещиков, но любил музыку (держал для этого свой крепостной оркестр) и разводить в оранжереях экзотические растения. Внук его не был особенно склонен разводить экзотические растения просто для красоты. Он там разводил цикорий, всерьез думая на этом разбогатеть, продавая его как замену дорогому заморскому кофе (кофе назывался «колониальным товаром», потому что вывозился из английских колоний, как и чай). Еще там выращивали персики зимой. И вот, вспоминая о пожаре, Толстой что запомнил? Как полыхало ночью зарево пожара… Как он выносил детей и вещи… И как почувствовал запах «персикового варенья» (горели персики). Вот писатель! Какой потрясающий обонятельный образ! А Софья Андреевна, да, страдала за цветы. Женщина!

И последнее о цветах. Когда она приехала, 18-летняя, в Ясную Поляну, что она сделала в первую очередь? Надела на поваров белые колпаки — раз! И выкорчевала лопухи под окнами и разбила там цветники — два! Нет, конечно, она много чего другого там сделала. Постель мужу нормальную устроила, с простынями, наволочками. Посуду приличную завела. Но цветники тоже были на первом месте. А ведь, казалось бы, городская девочка!

Знаете, что интересно? В какой бы русской деревне вы ни оказались, даже самой бедной, вы обязательно увидите в палисаднике цветы… Если в доме есть женщина. Если женщины в доме нет, вокруг него будут расти лопухи. Так что это не особенность именно Софьи Андреевны. В деревне женщине особенно хочется какой-то красоты возле ее дома. Такого маленького «парадиза».

К.Б./ Да, это так. Кстати, вы вот, смотря кинохроники последних лет Льва Николаевича, где он выходит из дома под руку с Софьей Андреевной, обращали внимание, что она, проходя мимо кустов (наверно, роз), касается их рукой и будто отламывает какую-то сухую веточку? Меня лично очень впечатлил этот жест — такой неусыпной заботы о своих цветах, своем саде.

Соня и природа

П.Б./ Нет, не обращал, хотя, наверное, сто раз видел эту кинохронику, которую два года (1908–1910) снимал «отец русского кинематографа» Александр Дранков. А вы заметили. Знаете, в чем объяснение? Дело в том, что мой взгляд прикован к Толстому. Как взгляды бандерлогов к питону Каа в мультфильме о Маугли. Толстой меня завораживает, он меня гипнотизирует. И меня даже раздражает, что вокруг него еще вертятся какие-то люди. Кто эти люди? Зачем они здесь? Что, это жена Толстого? Что, это их дочь Саша? Что, это Чертков? Да не нужны они мне в кадре! Мой любимый кадр — это когда Толстой один идет по «прешпекту» (березовой аллее). Какая у старика мощная осанка! Как он ловко выворачивает ноги! И я буквально вижу, как Толстой шагает в Вечность. Он уже в Вечности. Он сам бог! Так, спустился прогуляться по земле. А вы обращаете внимание на Софью Андреевну, как она кустики поправляет. Не обижайтесь, Катя! Просто у нас с вами разные фокусы зрения.

Но я вот о чем хочу сказать. Софья Андреевна не любила деревню, а тем более — мужиков. Они ей представлялись хитрыми и вороватыми. (И она в чем-то была права, почитайте «Утро помещика» Толстого.) Она не любила народных плясок. Вообще эстетика деревенской жизни была ей не по вкусу, и когда с 1881 года они вынуждены были на осень, зиму и весну уезжать в Москву ради учебы детей, она была счастлива. Она любила Москву. Но что ей грело душу в Ясной Поляне — это природа. Да, природу она любила! Лес, реку, разнотравье с первыми дикими цветочками. Тихие летние вечера.

Но тут нет ничего удивительного. Ведь она 17 лет подряд на лето выезжала в Покровское, на дачу. Она и родилась на даче, а место, где мы родились, это «место силы». На всю жизнь мы незримой пуповиной связаны с ним. Поэтому лето, позднюю весну в Ясной Поляне она очень любила. Собирать грибы, ягоды, цветы. Все это напоминало ей Покровское. А зимой она в Ясной скучала, страдала и писала об этом сестре.

И еще первое время она очень скучала в Ясной во время Пасхи. Представляете себе Пасху в Кремле! Звон колоколов, всенародные гулянья, встреча весны…

Скучно мне было встречать праздники, ты ведь понимаешь, всегда в праздники всё больше чувствуешь, вот я и почувствовала, что не с вами, мне и стало грустно. Не было у нас ни веселого крашения яиц, ни всенощной с утомительными 12-ю Евангелиями, ни плащаницы, ни Трифоновны (экономка Берсов. — П. Б.) с громадным куличом на брюхе, ни ожидания заутрени, ничего… И такое на меня напало уныние в Страстную Субботу вечером, что принялась я благим матом разливаться, плакать. Стало мне скучно, что нет праздника. И совестно мне было перед Лёвочкой, и делать нечего…

(Письмо С. А. Толстой Татьяне Берс, апрель 1863 года)

Я думаю, что природа очень примиряла ее с жизнью в деревне не только в первые годы, но и потом, всю жизнь. Но, повторяю, деревенская природа — это не только тихие летние утра и вечера, не только весна с ее запахом земли и травы и не только «золотая осень». Это еще и бесконечные русские зимы. Рано темнеет, за окном воет вьюга. Когда сестра Софьи Андреевны Татьяна Андреевна вышла замуж за Кузминского и они переехали в Петербург, старшая сестра откровенно завидовала младшей (а раньше было — наоборот). Ведь Таня теперь жила в столице!

Вот она пишет сестре в Петербург:

Мы очень уединенно живем эту зиму, и я часто скучаю и начинаю тяготиться деревенским одиночеством. Я для развлечения начала вышивать большой ковер, четыре аршина длиной и три с половиной шириной в персидском вкусе. Работы этой года на три будет. Так-то в старину затворницы в теремах делали большие работы, чтобы занять себя в одиночестве.

Так что разная она бывает «природа» в деревне. В деревне двери никогда не делали, чтобы они открывались наружу, как в городах. Только — вовнутрь! Потому что ночью может занести снегом так, что никакими силами дверь не откроешь, пока тебя кто-нибудь не откопает лопатой.

К.Б./ Все-таки вы преувеличиваете! Любила она и зиму. Любовь Софьи Андреевны к природе, в том числе и к зиме, постоянно проявляется в Дневнике. У нее еще такая интересная особенность — описывать подробно явления природы, виды. Не столько то, к чему их созерцание ее приводит, а именно то, что она видит. Я даже процитирую, пожалуй, записи из Дневника 1890 и 1891 годов.

Сегодня гуляла и думала — день удивительно красивый. Морозно, 14 градусов, ясно; на деревьях, кустах, на всякой травке тяжело повис снег. Шла я мимо гумна, по дороге в посадку, налево солнце было уже низко, направо всходил уже месяц. Белые макушки дерев были освещены, и все покрылось светло-розовым оттенком, а небо было синее, и дальше на полянке пушистый, белый, белый снег. Вот где чистота. Как она красива везде, во всем!

(С. А. Толстая. Дневник)

А это о прогулке за грибами годом позже:

Как было хорошо! Какой чудесный запах земли, как красивы рыжики мокрые во мху, мохнатые волвянки, крепенькие подберезнички; как успокоительна лесная тишина, как свежа росистая трава, и ясное небо, и дети с веселыми лицами и полными корзинами грибов! Вот это я называю настоящим наслаждением.

(С. А. Толстая. Дневник)

П.Б./ Да, красиво! Кстати, любовь к красоте природы — это всегда признак созерцательного характера личности. В молодости я увлекался рыбалкой. И когда мне говорят, что в рыбалке «важен не результат, а процесс», я всегда смеюсь. Я вас умоляю! Если рыба клюет, то никакой красоты природы просто не замечаешь, думаешь только о клёве. А если клёва нет, то готов проклясть и эту реку или озеро, и это тихое летнее утро! Это называется «не созерцательный» характер. А вот у Софьи Андреевны, при всей ее деловитости, был ярко выраженный созерцательный характер.

Кстати, у Толстого, не думаю, что характер был созерцательный. Он смотрел на природу философски. Он мог часами рассматривать муравьев, ползущих по стволу дерева, но не просто так, а с философским «умыслом»: что заставляет их это делать? Или, глядя на заячьи и собачьи следы на свежем снегу, он думал: почему так устроено, что следы у зайцев мелкие, а у собак глубокие. Чтобы собака не сразу могла догнать зайца — то есть природа мудро распорядилась. Но ведь у природы нет разума. Значит, мудро распорядился Бог.

Тщеславие

К.Б./ Наряду с такими вполне невинными составляющими личности, как цветочки и любовь к природе, в Софье Андреевне была и другая черта женской натуры — тщеславие. Желание нравиться, производить впечатление и даже влиять на людей с помощью симпатии, которую она вызывала.

Она сама сознается в этом в Дневнике, когда описывает свою встречу с императором. После подробного рассказа об аудиенции у Александра III и его супруги Марии Федоровны она пишет:

Не могу не чувствовать внутреннего торжества, что, помимо всех в мире, было дело у меня с царем, и я, женщина, выпросила то, чего никто другой не мог бы добиться. И влияние мое, личное, несомненно, играло в этом деле главную роль. Я всем говорила, что если на меня найдет на минуту то вдохновение, которым я сумею завладеть нравственно царем как человеком, я добьюсь своего, и вот это вдохновение нашло, и я склонила волю царя, хотя он очень добрый и способный подпасть хорошему влиянию…

Успех свой у государя я знала вперед: еще не утратила я той силы, которую имела, чтоб привлечь людей симпатией, и я влекла его и речью, и симпатией…

Все это пища моему женскому тщеславию.

(С. А. Толстая. Дневник)

П.Б./ Ох, Катя, Катя! Я вас за язык не тянул. Вы сами подняли эту тему. Мы так хорошо говорили о Софье Андреевне, о ее вкусе, такте. Мы с вами просто слились в экстазе в описании этой удивительной женщины. Но был, был у нее один большой недостаток. Не знаю, как это назвать? Слабость? Душевный порок? Следствие не самого высокого происхождения? Не знаю. Просто скажу: да, она была тщеславна. Но при этом — что ее совсем уж не красит! — в Дневнике постоянно обвиняла мужа в тщеславии, в жажде непомерной славы, но прикрытой таким ложным «смирением». Я даже подозреваю, что именно она отчасти создала несправедливый миф о непомерной «гордыне» Толстого. Тут еще и Церковь, конечно, постаралась, особенно в лице такого могучего представителя, как святой и праведный Иоанн Кронштадтский, который много написал проповедей о «гордыне» Толстого. Но и Софья Андреевна Дневником добавила в эту чашу дегтя свою ложку.

Это больной вопрос. Толстой в молодости был очень тщеславен и сам откровенно в этом признавался. Он считал тщеславие главным грехом своей молодости. Но он с этим чувством всю жизнь боролся. Он про это «Отца Сергия» написал. Это он про себя написал. Про то, как народная слава губит душу человека. И как необходимо от нее избавиться. Даже ценой грязного поступка, как это делает отец Сергий, поддавшись на соблазнение девушки-дурочки.

А Софья Андреевна была просто и откровенно тщеславна. Ее визит к Александру III и встреча с императрицей не просто описаны в ее Дневнике. Это отдельный очерк, и мы приложим его к нашей книге. Она ведь явилась к царю не для того, чтобы себя показать. Она пришла, чтобы добиться разрешения на публикацию «Крейцеровой сонаты», повести, которую она ненавидела, но которая, она знала, принесет ей как издательнице немалую прибыль. Но и то, что она встречалась с самим царем, конечно, подняло в ней такие чувства! Ах, как она правильно себя вела! Ах, как она тонко, по-французски объяснялась с императрицей! Ах, какой она молодец!

Видите ли, в чем дело. Я ничего плохого о Берс сказать не могу. У Софьи Андреевны был замечательный отец, нежный, заботливый, сам Лев Николаевич его очень любил. Но Толстые — это Толстые. Это — род, это порода. Поэтому сам Толстой вообще ни разу ни с одним царем не встречался. Он им письма дерзкие писал: о том, чтобы не казнили «народовольцев» (Александру III), чтобы не преследовали сектантов (Николаю II). А жена встречалась. И ее это страшно грело! А мужа раздражало! Толстой был деликатный человек и ничего жене по поводу ее «царственного» визита не высказал. Просто сказал, что ему это не очень нравится. Но знаете, что он при этом думал? Тут я посмею забраться в голову Толстого. «Да подумаешь, какой-то царь! Что ты мне тут рассказываешь! Знаем мы этих царей!»

Вы почитайте, как он описывает Николая I в «Хаджи Мурате». Честно говоря, мне даже неприятно читать эти страницы. Дурак, развратник и мерзавец. Вот такой Николай I в его глазах. Думаю, что и об Александре III он был не лучшего мнения. И о Николае II.

Не в том счастье Софьи Андреевны было, что она с царем встречалась. Счастье было в том, что она общалась с Чеховым, Горьким, Буниным, Леонидом Андреевым, Николаем Ге, Репиным, Крамским и еще многими, многими действительно великими людьми XIX века. Она позировала лучшим художникам России. И вот это счастье подарил ей не царь, а Толстой.

Вот что ей нужно было ценить, а не визит в Зимний дворец, да еще и ради издательской выгоды.

К.Б./ Ну, Павел, это вы уж горячитесь. Скажите честно, кроме созданного неприятного ощущения, насколько сильно визит Софьи Андреевны к царю навредил ее мужу?

Вы вспомните, кто держал все эти «салоны» в России, где вертелось светское общество, обсуждались политические вопросы, литературные новинки — вся эта прелесть аристократической жизни, описанная в «Войне и мире», — ведь всегда женщины. И им не столько было важно, что за вопросы сегодня обсуждают, как там идет игра в «бридж», и, хотя это очень любопытно, — у кого с кем романы, но важнее — «затащить» к себе знаменитость или какого-нибудь влиятельного человека и тем дать пощечину владелице другого «салона». У меня он бывает чаще, у меня ему интереснее, у меня таких вообще вагон и маленькая тележка. Ну что поделать, женское тщеславие входит в «комплект» личности большинства женщин. Если не вредит — то чем же плохо?

П.Б./ Да нет, какой вред? Она принесла ему пользу! Она ведь пробила в печать «Крейцерову сонату». Толстой придавал огромное значение этой своей повести и, конечно, был обозлен тем, что Цензор Всея Руси Константин Петрович Победоносцев запретил ее к печати, как запрещал все его религиозные сочинения. Ну, религиозные еще понятно, там крамола, с точки зрения церковной догматики. Но художественное-то произведение — за что? А за то, видите ли, что там нехорошо показан институт брака, а брак в России считался священным, потому что освящался Церковью через таинство венчания. Так что, если мы вернемся к принципу «ролевой игры» между супругами, то Толстой мог подумать… Ох, еще раз нагло залезу в голову Толстого. Подумать так: «Моя Сонечка, конечно, помешана на этих придворных делах, она еще в детстве умирала от счастья, когда видела коронацию Александра II в Кремле, ну просто как Валерия Арсеньева, которую я когда-то в письме жестоко за это высек, но… Повесть-то она в печать пробила! Утерла нос самому Победоносцеву! Вот женщина! Ста мужиков стоит! С такой женой, как за каменной стеной!»

Но это я все несерьезно. Я не имею права «думать» за Толстого. А если серьезно, то благодаря Софье Андреевне одно из самых «взрывных» произведений Толстого вышло в России. И он этому, конечно, не мог не радоваться.

Железная женщина

К.Б./ Да, это была жена, за которой можно было жить, как за каменной стеной. Почти как некрасовская женщина, которая «коня на скаку остановит, в горящую избу войдет». Вот, например, история из их с Львом Николаевичем жизни. В первую поездку семьи в Самарские степи «на кумыс» нужно было часть пути от Нижнего Новгорода до Самары преодолеть на пароходе. Несколько раз пароход останавливался, чтобы загрузиться углем, в том числе в Казани. Лев Николаевич с двумя старшими сыновьями решили прогуляться и сошли с парохода на берег. Софья Андреевна об этом не знала, так как кормила в это время маленького Петю и занималась младшими детьми. Когда она вышла из каюты, пароход уже набирал скорость, а Льва Николаевича нигде не могли найти… Она сразу побежала к капитану и упросила его вернуть пароход к пристани, хотя они отошли достаточно далеко от берега. И капитан вернул! Это — русская женщина! Не то что коня — пароход остановит и вернет к берегу!

Вот как описывает эту историю дочь Толстых Татьяна:

После обеда опять идем на палубу. Подъезжаем к Казани. Папа́ рассказывает нам о том, что он здесь жил с тетушкой Пелагеей Ильиничной и посещал Казанский университет. Так как пароход должен здесь нагрузиться углем, то он простоит довольно долго. Папа́ с двумя мальчиками решает выйти на берег. Мама́, я и младшие дети остаемся на пароходе.

Нагрузившись углем, пароход протяжно загудел, люди засуетились, бегая взад и вперед по мосткам, потом мостки сняли, и пароход двинулся вперед.

Мама́ хватилась мальчиков и папа́. Стала их искать по всему пароходу — нигде их нет. Я тоже бегала во все места, где я думала, что они могли находиться, но все напрасно — их нигде не было.

— Боже мой! — говорила мама́. — Уж не остались ли они в Казани?

Пароход в это время отплыл уже так далеко от казанской пристани, что людей на ней различить нельзя было.

Мама́ бросилась к капитану.

— Мой муж и сыновья остались в Казани, — волнуясь, говорила она. — Ради бога, верните пароход за ними. Что они там будут делать в чужом городе без денег, без теплого платья, без бумаг? Я заплачу за уголь, который будет истрачен для этого…

Капитан молча выслушал мою обезумевшую от беспокойства мать, потом подошел к рубке и четко выговорил: «Задний ход!» Пароход затормозился, закипела вода перед его носом, потом он медленно повернулся и плавно пошел обратно к Казани.

Мама́ и я стояли на палубе и с волнением смотрели по направлению к пристани. Хотя мы и предполагали, что папа́ и мальчики остались в Казани, но уверенности в этом не было. Кто знает? Могло случиться и какое-нибудь несчастье! Я молчала и не делилась с мама́ моими опасениями. Но в голове проносились разные ужасные картины…

«Илья — шалун, — думала я. — Мог как-нибудь попасть в воду. А папа́, а может быть, Сережа, а может быть, и оба вместе могли броситься его спасать… А Волга глубока! В платьях плавать неловко… Какой-нибудь пароход мог на них налететь…

Мало ли что могло случиться!..»

Мы молча стояли на палубе, каждая думая про себя свои беспокойные думы и напрягая зрение, чтобы что-нибудь увидать.

— Кажется — это они! — вдруг закричала я, увидав на пристани одну широкую фигуру и двух поменьше по двум ее сторонам. Мама́ близорука. Но скоро и она узнает своего мужа и сыновей.

— Да, да, это они! — кричу я. — Я узнаю мальчиков по их суровым курточкам. А вот теперь я вижу даже бороду папа́!

Пароход еще не причалил к пристани, как мы услыхали громкий рев Ильи. Когда он был еще совсем маленьким мальчиком, он, бывало, на прогулке всё плакал, когда няня уходила от него на несколько шагов вперед, и жаловался, что «вы меня не подожда-а-али!» Каково ему было теперь! Целый пароход его не подожда-а-ал!

Папа́ казался сконфуженным. Он быстро вошел по мосткам на пароход и прямо обратился к капитану с извинениями и благодарностью, предлагая заплатить за уголь, употребленный для лишнего плавания.

Капитан вежливо это предложение отклонил.

(Т. Л. Сухотина-Толстая. «Воспоминания»)

С такой женщиной не страшно потеряться, не страшно попасть в беду — она не успокоится, пока не вернет всех на свои места.

Так что думаю, что ее женское тщеславие вполне простительно.

П.Б./ Вы правы, Катя! Не мне судить эту великую женщину. Поэтому будем считать ее «аристократические восторги» женской слабостью. Но, как известно, наши недостатки есть продолжение наших достоинств и наоборот…

Вы меня простите, что я вас иногда нарочно провоцирую.

Иначе разговор будет слишком благостным, а это скучно.

К.Б./ Прощаю. Так даже интереснее.

Что люблю и что не люблю

П.Б./ Вот у меня к вам еще вопрос на засыпку, но без подвоха. Сохранился листок, не вошедший в Дневник, на котором Софья Андреевна расписала все, что она «любит» и «не любит».

Что я люблю:

В душе покой.

В голове мечту.

Любовь к себе людей.

Люблю детей.

Люблю всякие цветы.

Солнце и много света.

Лес.

Люблю сажать, стричь, выхаживать деревья.

Люблю изображать, т. е. рисовать, фотографировать, играть роль; люблю что-нибудь творить — хотя бы шить.

Люблю музыку с ограничением.

Люблю ясность, простоту, талантливость в людях.

Наряды и украшения.

Веселье, празднества, блеск, красоту. Люблю стихи.

Ласку. Сентиментальность.

Люблю работать производительно.

Люблю откровенность, правдивость…

Что я не люблю:

Вражду и недовольство людей.

Пустоту в душе и мысли, хотя бы временную.

Осень. Темноту и ночь.

Мужчин (за редкими исключениями).

Игру за деньги.

Затемненных вином и пороками людей.

Секреты, неискренность, скрытность, неправдивость.

Степь.

Разгульные, шумные песни.

Процесс еды.

Не люблю никакого хозяйства.

Не люблю: бездарность и хитрость, притворство и ложь.

Не люблю одиночества.

Не люблю насмешек, шуток, пародий, критики и карикатур.

Не люблю праздность и лень.

Трудно переношу всякое безобразие.

Когда я писал книгу «Бегство из рая», то показал этот документ своей маме и спросил ее: что из этого она разделяет, с чем согласна и с чем не согласна. Знаете, что она ответила не задумываясь? «Согласна со всем!» И я вдруг подумал: а может быть, Софья Андреевна действительно воплощала в себе не то чтобы идеал (идеала человеческого не бывает), но как бы некую единую женскую сущность. Не всех, наверное, женщин, но абсолютного большинства. Я, разумеется, ответить на этот вопрос не могу.

К.Б./ Единая женская сущность? Как интересно! Сразу представляю себе мифического зверя, вроде большой драконихи, дышащей огнем, но с длинными завитыми ресницами. Павел, нет никакой единой женской сущности.

Единственные две характеристики, определяющие женскую природу, — это невероятной силы творческое начало и способность выдержать запредельную боль. Но при этом у каждой женщины жизнь делится на периоды, на отрезки «женского пути». Эти отрезки у всех разные по времени, но одинаковые по обретенному знанию о себе, о мире, о сути вещей. «Список» Софьи Андреевны свидетельствует о том периоде в жизни женщины, когда она уже воспринимает себя как самостоятельную личность, уже «собрала себя по кусочкам», поняла, что важно для нее, что хорошо, что неважно и что чуждо. Это границы души, которые она уже не перейдет, она не изменится. Я думаю, что если каждая женщина напишет такой список (а почти все это однажды делают), то далеко не всё совпадет с тем, что написала о себе Софья Андреевна. Но есть женщины похожего типа, и вот у тех, у кого характер и воспитание схожи, — будет больше всего совпадений. Женщины такого психотипа, — безусловно, великие женщины, деятельные, талантливые, упорные в своих стремлениях. Я думаю, ваша мама именно из таких женщин. Лично у меня, например, что-то не совпадет с Софьей Андреевной. Например, я не люблю веселье, празднества и блеск, не люблю сажать и выращивать деревья, а наоборот, люблю ночь, темноту, одиночество, но при этом люблю шутки и пародии.

Есть вещи очень важные, что должны быть близки всем женщинам, как любовь к детям, стремление к душевному покою, производительность в работе, правдивость, но я за то, чтобы оставить каждой женщине право «собрать свой набор».

И все-таки жертва?

П.Б./ Что делать, Катя? Да, мужчины почему-то думают, что женщины если и не все одинаковы, то все обладают какой-то одной женской сущностью. Кто-то из мужчин к этой сущности относится иронично, даже с презрением (все бабы — дуры); кто-то, наоборот, эту сущность восхваляет, даже воспевает, если это — поэт. Например, пресловутая мужская уверенность, что женщина обязана жертвовать собой. Сами же приводите строки Некрасова о конях и горящих избах, хотя сегодня они стали почти пародийными. У поэта Александра Еременко есть стихи, где он обыгрывает эти строки Некрасова о русских женщинах, конях и горящих избах и заканчивает стихотворение так: «И яркое солнце играло / В косматой ее бороде». Между прочим, одной из главных претензий феминисток к русской литературе является именно культ женской жертвенности, который звучал там постоянно. «Но я другому отдана / И буду век ему верна». Она что, конь, собака, раба? А ведь это пушкинский женский идеал. Им восхищался Достоевский (читайте его «Пушкинскую речь»). У Тургенева Елена должна пожертвовать собой ради Инсарова в «Накануне». А «нигилистка» Кукшина в «Отцах и детях», которая придерживается «свободных взглядов» на женщин, — глупая, противная. Еще и курит, гадина такая!

Да ведь и Софья Андреевна считала себя обязанной жертвовать собой ради мужа и детей. Только она всю жизнь этой «жертвой» Толстого же и казнила, и саму себя мучила.

Знаете, раньше я с иронией относился к нигилисткам и феминисткам. Но, написав книгу о первой стихийной русской феминистке Елизавете Дьяконовой, очень многое пересмотрел в своих взглядах. Строго говоря, акцентируя в женщине именно «женщину», мы как бы отнимаем у нее право на «человека». Но это серьезный и даже страшный вопрос. Например, почему Бог — Он. Даже Толстой, который отрицал Бога как личность, считая, что Бог — «неограниченное всё, которого человек является ограниченной частью», в дневниках постоянно обращается к Богу — «Отец». Что вы об этом думаете?

К.Б./ Я мало изучала вопрос феминизма, но книгу вашу о Дьяконовой читала и не нашла в ее взглядах ничего противоречащего пониманию в себе женского начала. Скажу вам откровенно, что я не знаю, чего хотят женщины, которые называют себя феминистками. Хотят равноправия? Отказа от женского естества и признания себя бесполым человеком? Почему-то интуитивно я понимаю этот вопрос по-другому. У меня много знакомых девушек, которые причисляют себя к этому движению или, как только возникает конфликт с партнером, прибегают к помощи «доводов феминисток». Но вот честно, откровенно — чего же хочет в этом случае женщина на самом деле? Она хочет признания за собой права не на «человека» в себе, а именно на женщину. «Позвольте мне самой выбирать, как выглядеть, как говорить, дайте мне право на мои ЖЕНСКИЕ слабости, женские черты характера, женские особенности психологии». Они просят освободить их от шаблонного взгляда на обязанности женщины в мире и просят принять такими, какие есть. Вот для одной женщины рождение детей, служение мужчине, та самая жертвенность (жертва — это не выбор за тебя, это же твой собственный выбор), хранение домашнего очага — это радость, гармония с собой. Для другой — война, наука, «чайлд фри» составляют гармонию.

Все разные. Недаром все эти Бестужевские девочки, участвовавшие в митингах, в борьбе за женские права, повально выходили замуж за своих соратников и шли «обычным женским путем», рожая детей и увязая в быту. Никто не принуждал их к этому, просто это было им ближе по природе.

Представить себе Софью Андреевну, вставшую с утра и заявившую мужу, что отныне она не собирается заниматься детьми, домашним хозяйством, а поедет за границу обучаться вокалу (как, например, поступила княгиня Мария Тенишева), — это ведь невозможно!

Но что делает она, когда ее муж Лев Толстой «залез» на женскую территорию в «Крейцеровой сонате» и решил поговорить за женщину, как она воспитывается, чего хочет, как себя ведет и почему?

Вот тогда она пошла в прямую атаку (даже если это выглядело как лаянье Моськи на слона) — она написала свою повесть «Чья вина?», в которой попыталась высказаться от лица всех женщин.

Это не поступок задавленной домохозяйки, а поступок самостоятельной женщины.

Веришь, не веришь

П.Б./ Мы сейчас с вами не решим вопроса о феминизме. Но вот очень важный вопрос. Насколько религиозной была Софья Андреевна? И насколько «церковной»? И здесь мы опять имеем дело с расхожим мифом. Дескать, это Лев Николаевич «чудесил» по части религии: Церковь вот отвергал, за что и был с позором «отлучен», чуть ли не своего Бога придумал. А вот Софья Андреевна была традиционно религиозной женщиной, уважающей Церковь, и поэтому взглядов своего мужа не принимала.

Но не все так просто, как многим кажется. Софья Андреевна была очень просвещенной женщиной, в совершенстве владела двумя иностранными языками, сдала экзамены на звание учительницы, читала много светской литературы, в том числе и зарубежной. А просвещенные люди XIX века не были до такой степени духовно, а главное умственно погружены во все эти церковные обряды. Они воспринимали их как необходимость. Чтобы заключить брак — нужно венчаться. Чтобы узаконить детей — нужно их крестить.

Но именно потому, что это была обязанность, а не свободный выбор, просвещенные люди XIX века, неважно мужчины или женщины, относились к церковным обрядам без особого пиетета, а порой и просто иронично. Дескать, это всё больше мужикам нужно, чтобы нравственность их блюсти, чтобы пили поменьше, к колдунам не ходили. Поэтому помещики старались в своих имениях строить храмы, создавать приходы. Не столько для себя, сколько для крестьян. Но когда сельские батюшки приходили к ним на великие праздники, освящать дом и т. д., им еду и водку выносили в переднюю, за свой стол не сажали. К приходским батюшкам относились как к рабочим лошадкам. Иное дело — монахи. К ним — другое отношение. Даже юродивых почитали больше, чем сельских батюшек.

Но мы отвлеклись. Итак, Софья Андреевна…

В ее девичьем дневнике, случайно сохранившийся отрывок из которого она приводит в своих мемуарах, есть любопытная запись:

Характер, нравственность — всё зависит от устройства мозга, нерв, жил, внутренностей… Зависит от теплой, ясной погоды, от хорошей пищи, теплого жилья. Материя, идеальное, душа… Боже мой, какой хаос! какие важные вопросы, а кто разрешит их? Есть же что-то загадочное в мире?

Еще девочкой она посетила монастырь в подмосковном Новом Иерусалиме и была потрясена распятием Христа в натуральную величину:

…во весь рост статуя, вся раскрашенная, одетая в черный, бархатный халат, с цепями на руках… И жутко было смотреть на эту куклу и тотчас же возникла мысль, что это идолопоклонство, а надо всё, — тем более религию, — идеализировать, и во всяком случае отношение к Христу должно оставаться в области отвлеченной.

(С. А. Толстая. «Моя жизнь»)

Вы не чувствуете здесь вот этот «холодок» просвещенного отношения к религии? Да, Софья Андреевна была верующим и церковным человеком, к этому приучала и детей своих, сердилась на антицерковные выступления мужа. Но в ее религиозности не было мистицизма. Бог, конечно, есть… Но Он так далеко и так непонятен, а жить-то надо по земным правилам, в которые, ну что поделать, входят и законы церковные.

Это скорее Толстой был верующим идеалистом. Бог не где-то далеко… Он вокруг нас и в конце концов в самих нас. «Царство Божие внутри нас». Отсюда — непостижимы и таинственны как раз законы земной жизни, которые необходимо понять не отвлеченно, но всем сердцем и разумом, согласуясь с непосредственной волей Божьей, явленной в мире. Христос — не отвлеченная фигура, но Учитель, чьи поучения нужно исполнять буквально. Христос сказал «отдай рубашку нищему», значит, отдай. Христос сказал «не убий», значит, не смей убивать. И его расхождение с Церковью заключалось в том, что Церковь, по его мнению, правильному или неправильному, как раз и не исполняла прямого учения Христа. Освящала войны. Освящала богатство.

Сын Толстых Илья Львович вспоминает, как на Рождество Софья Андреевна с детьми мастерила куколки-«скелетцы» из дерева, наряжала их в цветные лоскуточки, и это дарилось крестьянским детям. Мило, трогательно! Но своим-то детям дарили не эти «куколки», а дорогие игрушки, и крестьянские дети это видели. Вот и вся Рождественская сказка.

Да, она крестила детей, да, она отпевала умерших младенцев. И она делала это искренно, с чувством, со слезами. Потому что как иначе? Просто в землю закопать?

Но даю голову на отсечение, не верила она в глубине души, например, в Таинство Евхаристии, как не верили в него все просвещенные люди XIX века. Не верили они, что хлеб и вино превращаются в Плоть и Кровь. Только Толстой об этом открыто говорил, а другие, в том числе и его жена, предпочитали молчать, потому что — опасно!

Есть письмо Софьи Андреевны мужу, уже после его «духовного переворота». Он в отъезде, а в Ясную Поляну приехали Фет с женой. Афанасий Фет был вообще полный атеист. И вот она пишет о шутке Фета: мол, зачем Лев Николаевич хочет лишить мужиков сказочки о том, что они своего Бога «едят»? Это все равно, что мужик идет в темной пещере с сальной свечкой в руках, а ему говорят: ты этой свечкой сапоги лучше смажь. А у него и сапог нет. Угадайте, какая реакция была у Софьи Андреевны? Она смеется. Ей тоже смешно…

Так что не все так просто с ее якобы религиозностью.

К.Б./ Вопрос с религиозностью вообще не может быть простым. Если вы мне позволите, я разверну перед вами собственную теорию религиозности Софьи Андреевны. Но для этого придется затронуть более глубокие вопросы. Боюсь, мы сейчас с вами зашли на поле, полное необнаруженных мин, и можем подорваться в любую минуту, но все-таки — вы рискнули, и я тоже рискну.

Вы говорите об обрядовой религиозности Софьи Андреевны. Насколько она принимала Православную Церковь, в которой она религиозно существовала, в которой она воспитывалась, насколько верила в то, что происходит в ритуальной жизни Церкви. Я уверена, даже в сегодняшнем мире, когда для заключения брака не нужно венчаться, а для официальной регистрации детей их не нужно крестить, когда никакой Синод не висит над головой и не считает количество Евхаристий, в которых ты принял участие… Даже сегодня больше половины людей, участвующих в обрядовой жизни Православной Церкви, не понимают, что и зачем происходит в годовом служебном цикле. О чем, для чего Таинство исповеди и причастия, о чем и для чего крестины, венчания, панихиды, молебны, акафисты… Но люди рано или поздно, по большей части, хоть на какой-то отрезок жизни, приходят в Церковь. Крестятся, начинают ходить в храм, вслушиваются, ищут-ищут, молятся, покупают молитвословы, вычитывают утренние, вечерние молитвы, ездят в паломничества, постятся, идут в монастыри на послушание. Для чего они это делают? И почему они пришли «сюда»? И надолго ли? Но они приходят, потому что с Церковью им лучше, легче, теплее и радостнее, осмысленнее жить, чем без нее.

Сегодня люди приобщаются к религии по собственной воле, взрослые люди, я имею в виду. Дети же воцерковленных родителей живут примерно так, как жила Софья Андреевна, — в уютном мирке определенных правил, определенного течения домашней жизни, в котором их приучают молиться на ночь и утром, исповедоваться, причащаться, выучивать молитвы, посещать церковь в субботние и воскресные дни и в дни церковных праздников.

Я могу вам рассказать, как чувствуют себя дети, растущие в религиозной среде: с восьми лет я ходила в воскресную школу и вела активную церковную жизнь, затем окончила православную гимназию. Они чувствуют себя прекрасно. До поры до времени. У них есть постоянное ощущение волшебства и причастности к чему-то таинственному и великому. И пока родители решают все большие проблемы жизни, можно просто любить Бога, можно сердиться на Него, можно спрашивать у Него: почему я такой, невыспавшийся, должен идти на службу? Но все равно немыслимо, чтобы было так, что Бога нет, или что Он не в храме, а где-то в другом месте.

Софья Андреевна была, безусловно, религиозным человеком. Но религиозность бывает очень разная. Для нее как для женщины Церковь составляла стабильность, опору. Сегодня, завтра, послезавтра — все будет, как вчера. Будет Рождество, будет Пасха, будут службы, иконы, молитвы, священники. Ничего более стабильного, чем религия, невозможно себе представить. Нет более известной личности, чем Иисус Христос, вокруг которой столько разговоров, споров — и верующих, и не верующих. В общем, религия — это фундамент, который будет стоять, даже если человека будет «штормить» во все стороны.

Как и многие, Софья Андреевна сначала любила ее сказочность, потом любила ее стабильность. Она могла не понимать, внутренне спорить или не задумываться о чем-то. Но если читать ее Дневник — там бесконечные воззвания к Богу и упоминания о молитве. Здесь я рискну предположить разницу, из которой происходили религиозные разногласия у супругов. Для Софьи Андреевны достаточно было нравственного ориентира, который давала Церковь, она использовала свои молитвы как поручень. Они облегчали ее печали, придавали ей сил, помогали сбросить напряжение и всегда помнить, что Там есть Защита и Покров. Она не искала истины, она «лечилась» религией.

Лев Николаевич же пошел другим путем — и он пережил то, что по-хорошему должен переживать каждый верующий человек — пережил духовный кризис. Потому что кризис и дает осмысленный приход в область собственного сердца и души. И дальше религия уже не может быть «пилюлей» от всех проблем. Она дает человеку, пережившему кризис, крепость в вере, но в то же время открывает бездну для постоянной работы над собой. Никакого «кризиса веры» не было у Софьи Андреевны, поэтому она была религиозным человеком, но на том уровне, на котором люди «берут» от религии то, что им по силам, и не берут лишнего.

Я лично называю процесс религиозного кризиса процессом обретения навыка ходить самостоятельно. Сначала человек умеет только ползать, и Бог носит его на руках, держит за ручку, но наступает момент, когда он должен научиться ходить самостоятельно, — вспомните, как непросто малышам научиться ходить! Они постоянно падают, ножки их не держат. Так и в вопросе веры — это очень болезненный процесс. Это не значит, что, научившись ходить, человек убежит из Церкви. Наоборот, он приобретет крепкий навык на всю жизнь и сможет сам послужить Церкви. Ему не нужно будет каждую минуту дергать Бога за рукав. Но у многих людей просто не хватает «крепости в ножках», и они остаются на четвереньках на всю жизнь. Софья Андреевна так и не научилась ходить в этом смысле.

П.Б./ Вот уж, Катя, никак не ожидал от вас такой концовки монолога. Во-первых, спасибо за Льва Николаевича! А то ведь затретировали его так называемые «церковные специалисты», большинство из которых только мнят себя «специалистами», а на самом деле — неофиты, без году неделя пришедшие в Церковь, но уже считающие себя вправе поучать всех и вся, и Льва Николаевича загробно — тоже. И того он не понимал, и сего не понимал, и вообще гордыня его заела. Понять, что человек страстно желал верить в Бога, понимая, что «без веры в Бога нет жизни» (его буквальные слова), но при этом не мог лгать самому себе, отводить глаза от того, что ему резало глаза в Церкви, и искал Истину, — это же так трудно. Проще послушаться какого-нибудь не слишком образованного батюшку, который через губу скажет: «Гордость Толстого заела! В аду за это сейчас горит!» — и успокоенным пойти домой, будучи уверенным, что тебя-то гордость не заела, и ты прямехонько в рай попадешь.

Ох! Не хочу об этом говорить!

Но мне кажется, вы несправедливы к Софье Андреевне. Она-то как раз научилась ходить и ходила довольно твердо. Просто она не брала на себя лишнего веса. Того, что взял на себя ее муж.

А потом, будем говорить откровенно, она не то чтобы не принимала его религиозных воззрений. Во многом она их как раз принимала. Но она, во-первых, просто боялась за него и за семью, потому что за те взгляды, которые проповедовал Толстой, его реально могли лишить прав состояния и закатать в монастырскую тюрьму, а такие были — и в Суздале, и на Соловках. Во-вторых, ее раздражало его упрямство в этом вопросе. А Толстой был, да, упертый в поисках истины человек. Грубо говоря, она подписывалась на жизнь с великим писателем, но не с религиозным «диссидентом».

Но вы так хорошо говорили о ней на протяжении всего нашего диалога. Не хотите что-то еще добавить?

К.Б./ Да, есть две темы, которые мы обязательно должны обозначить. Дело в том, что вопрос религиозности очень тесно идет рядом с вопросом поиска смысла, не только жизни, но вообще существования мира, материи и духа, загробной жизни и так далее. На те же вопросы пытается ответить философия. И вот что меня поразило в Софье Андреевне — она очень много читала философских книг. Иногда в оригинале. Не просто читала — она выписывала, с чем согласна, а что ей кажется сомнительным, она в своем Дневнике спорила с философами! Даже сейчас это не частое явление, чтобы погруженная в быт и хозяйство женщина так всерьез относилась к философской науке. Я даже подумала, что она была бы хорошим философом, если бы у нее было больше времени заниматься, как она это называла, «душевной жизнью». И мысли ее, высказанные в Дневнике, очень умны порой: «Ищешь в учении и словах всякого философа то, что подходит и твоему убеждению и взглядам, и обходишь все несочувственное. И вследствие этого учиться трудно. Стараюсь быть менее пристрастна».

Или вот мне лично нравится это размышление Софьи Андреевны о любви:

Сегодня думала, что в мире совершается 9/10 событий, выдающихся по поводу какого-нибудь рода любви или проявления ее; но все люди это тщательно скрывают потому, что пришлось бы выворачивать все тайники своих дум, страстей и сердец. И теперь я много могла бы назвать таких явлений, но страшно, как страшна нагота на людях… О любви как двигателе я выразилась неясно. Я хотела сказать, что если любовь овладела человеком, то он ее вкладывает во всё: в дела, в жизнь, в отношение к другим людям, в книгу, во всё влагая такую энергию и радость, что она делается двигателем не одного человека, а всей окружающей его среды.

(С. А. Толстая. Дневник)

Софья Толстая — философ. А не плохо, да?

И вторая вещь, о которой я бы хотела сказать, — ее любовь к педагогике. Со стороны ее педагогическая деятельность кажется «приложением» к большой работе Толстого: ее помощь в организации школ для крестьян и составлении учебных книг. А учение своих детей — просто обязанностью матери с дипломом «домашней учительницы». Но на самом деле педагогика увлекала Софью Андреевну не меньше, чем мужа. Она увлекала ее еще до замужества. И потом, уже воспитывая своих детей, она сама готовила им учебные программы, формировала уроки, составляла книги по грамматике, списки для чтения и так далее. Она пишет в «Моей жизни»:

«Были у меня разные замыслы и планы в моем педагогическом мире. Но опять и опять порывы мои обрывались или беременностью, или грудным младенцем, которого я кормила, или просто болезненным недостатком времени и утомлением».

Я думаю, что теперь вполне понятно, какой разносторонней и во многом талантливой женщиной была Софья Андреевна Толстая. С одной стороны — просто женщина, со своими женскими слабостями и привычками, а с другой — совсем не просто женщина и совсем не простая!

П.Б./ Катя, да кто же спорит? Для меня всегда было очевидно: Толстой выбрал себе в спутницы жизни такую женщину, которая могла быть ему «конгениальной». Другая просто не выдержала бы груза жизни с таким титаном. Об этом Максим Горький замечательно написал в очерке о Софье Андреевне: ей пришлось пятьдесят лет прожить бок о бок с «самым сложным человеком XIX века». Просто женщина этого не выдержала бы. Конечно, она была не просто женщина. Она была Женщиной с большой буквы. И, кстати, Толстой это тоже понимал, при всех конфликтах, которые происходили между ними.

В следующем диалоге мы поговорим как раз о конфликтах.

Глава седьмая

Чья вина?

Счастливые и несчастливые

П.Б./ Сейчас, Катерина, нам предстоит ответить на вопрос, который задают себе и друг другу враждующие стороны в конфликтных семьях: «Чья вина?»

Именно так называется повесть Софьи Андреевны, написанная в полемике с «Крейцеровой сонатой» Толстого. Здесь надо заметить, что полемизировать с «Крейцеровой сонатой», причем именно на литературном поле, стало чем-то вроде их семейной традиции. Сын Толстого Лев Львович тоже написал полемический рассказ, направленный против повести отца, — «Прелюдия Шопена».

На мой взгляд, и повесть Софьи Андреевны, и рассказ Льва Львовича — произведения крайне слабые, но мы не их художественные достоинства или недостатки будем обсуждать. Здесь важно, что внутри писательской семьи назрел серьезный конфликт, и он протекал в том числе и на литературном поле.

Как писал Лев Николаевич в начале «Анны Карениной», семьи бывают «счастливые» и «несчастливые». Но почему-то мне кажется, что и здесь он несколько спрямил углы или, лучше сказать, увлекся «красивой фразой». Совсем не обязательно все счастливые семьи похожи друг на друга, а с другой стороны, есть определенная типология несчастливых семей, то есть они вовсе не обязательно несчастливы по-разному.

К чему я это все говорю. Традиционно биографы Толстого (например, В. А. Жданов) утверждают, что первые 15 лет его семейной жизни были счастливыми. Я так не думаю, равно как не думаю, что последующие годы их жизни были абсолютно несчастливыми.

Конфликты в семье начались чуть не с первого дня ее существования. Разница в возрасте, разный опыт жизни, разные характеры, но при этом два очень сильных, порой непреклонных характера. Софья Андреевна бешено ревновала мужа к Аксинье, а заодно и к другим деревенским бабам; он ревновал ее к немцу-учителю, потом к музыканту Танееву. Ему не нравилось, что она часто ведет себя как «барыня», в чем, я думаю, был несправедлив. Она считала, что он мало занимается детьми, слишком увлечен хозяйством. Его глубокое погружение в писательское творчество ей как раз нравилось. Она сама была его сотрудницей, пока он писал «Войну и мир» и «Анну Каренину». Но у писательства есть одна неприятная для семьи особенность. Писатель настолько вкладывается в свои произведения, в своих героев, что на семью, на жену, на детей у него уже не остается душевных ресурсов. Как заметила Софья Андреевна, после своей работы Толстой приносил в семью только усталость.

Наконец, нельзя обойти и такой важный момент. Софья Андреевна была постоянно беременной.

«Из тринадцати детей, которых она родила, — писал сын Толстых Илья Львович, — она одиннадцать выкормила собственной грудью. Из первых тридцати лет замужней жизни она была беременна сто семнадцать месяцев, то есть десять лет, и кормила грудью больше тринадцати лет…»

Многие из беременностей были трудными, роды затяжными, обезболивания при родах тогда не предполагалось. Очень трудно давалось ей кормление детей. Не могу без содрогания читать место в мемуарах Софьи Андреевны, где она кормит грудью сына Андрюшу, и врач умоляет ее бросить его кормить своей грудью, потому что у нее «сосцы отвалятся», а она все-таки продолжает.

Есть неприятная поговорка, которую часто с грустью повторяет Софья Андреевна в Дневнике и мемуарах: «Муж любит жену здоровую, а не больную». Увы, к Льву Николаевичу это относилось в полной мере. Он был страстный мужчина, но, боюсь, не слишком чуткий муж.

Но и якобы «богатырское» здоровье Льва Николаевича тоже сильно преувеличенный миф. Во-первых, у него была больная печень, а это не способствует хорошему настроению. Во-вторых, у него были проблемы с кишечником, уж извините и за такую подробность. В-третьих, он подозревал в себе чахотку, а это была смертельная тогда болезнь.

Вообще, читая дневники Толстого, поражаешься, как часто этот «богатырь» хандрил, жаловался на плохой сон, дурное настроение. Иногда он целыми днями мог лежать на кровати, глядя в потолок бессмысленными глазами.

Однажды мне устроили «неформальную» экскурсию по дому Толстых в Ясной Поляне и показали то, что не показывают обычным туристам. Я был удивлен: сколько в этом доме было лекарств! Всех этих порошков, склянок, бутылок из-под минеральной воды «Виши», которой он лечил свою печень. И всего-всего-всего, я даже не знаю назначения этих лекарств. Но их осталось о-очень много! А сколько их было при жизни Толстого?

Не все знают, что у Толстого были больные зубы, которые он почему-то не лечил. Уже в пожилом, но еще не старческом, возрасте у него практически не было зубов, все выпали.

Что-то я мрачную картину нарисовал…

Нет, он был биологически сильный мужчина, безусловно. Ежедневные многокилометровые прогулки, пешком и на лошади, гири, гантели, турник и так далее. Но тем не менее проблемы со здоровьем у него тоже имелись, и серьезные. Забота о болезнях мужа падала на Софью Андреевну. Она любила своего мужа не только, когда он был здоров. Сколько в ее Дневнике записей о том, что Лёвочка «болен», Лёвочка «хандрит», у Лёвочки «разыгралась печень» и т. п. Все это, так или иначе, тоже вносило в жизнь семьи невеселый характер.

Однако в целом жизнь в семье первые лет пятнадцать действительно била ключом. Постоянные гости, шумные наезды семьи Дьяковых, частые приезды четы Фетов, Нагорновых и многие другие. Всех тянуло в Ясную Поляну, потому что там было интересно. Там знали цену шутке, розыгрышам. Софья Андреевна это не очень любила, а Лев Николаевич, дети, Кузминская любили и умели разыгрывать друг друга и гостей. Часто ставились домашние спектакли, для которых Толстой сам писал пьесы. Играли в «Почтовый ящик», куда опускали смешные экспромты, «подколы», часто в стихах. Старшие дети, Таня и Сергей, выпускали домашнюю газету. И так далее…

Это была веселая жизнь, согласны со мной?

К.Б./ О! Павел, в вашем вопросе есть много интересных «крючочков», за которые мне хотелось бы зацепиться. Начну, пожалуй, с того, что в общем и целом жизнь в Ясной Поляне в 1860–1870-е можно было назвать веселой. Да и после, вопреки настроению Льва Николаевича, летнее веселье, музыка, спектакли, беседы, шумные вечера — все это процветало в доме Толстых. Во многом благодаря Софье Андреевне, которая полюбила веселье, хотела вернуть «былое счастье», а также благодаря ее сестре Татьяне Кузминской, неунывающей и легкой на подъем. Но первые пятнадцать лет жизнь супругов в Ясной Поляне была не только веселой, но умной, деятельной. Она вмещала в себе то, что вмещает любая жизнь: горе, радость, иронию, разлад, покой и суету. Это была просто жизнь, центром которой был харизматичный, энергичный, справедливый и высоконравственный хозяин дома — Лев Толстой.

Я с вами поспорила бы словами самой Софьи Андреевны насчет того, что в семью он в те годы приносил только усталость после работы.

В 1907 году Софья Андреевна писала в «Моей жизни», что ее счастье было именно в том, что ее муж был художником, а когда он стал религиозным мыслителем — счастье, именно ее счастье, исчезло. И оглядываясь назад, вспоминает совсем другую картину, чем «одна усталость». Она пишет: «…по моим наблюдениям, когда Лев Николаевич писал вещи художественные, он не страдал, а радовался, иногда просто ликовал, если был особенно доволен своей работой. Художественная работа возбуждала и живила его; работа же религиозная угнетала и давила его нравственно, что и отражалось на жизни и Льва Николаевича, и на всех нас, окружающих».

Если Толстой был камертоном всего дома, а это было так, то и его радостное настроение передавалось всему дому, если он мрачен — весь дом будто «в великом посту», и все шепчутся: «папа́ не в духе». Но все же при художественной работе у семьи было больше шансов видеть радостно-возбужденного отца, заражающего их деятельной энергией. Когда же началась религиозно-мыслительная деятельность, шансы на радость упали практически до нуля. И все веселье семьи стало как бы вразрез отцу, с сопротивлением и с оглядкой на его неодобрение. Софья Андреевна прямо связывает потерю своего личного счастья с потерей мужа-художника.

Не знаю, имеет ли кто право отрицать в человеке и писателе те или другие свойства, но я лично знала твердо, что при муже-художнике я была счастлива; при муже — религиозном мыслителе потускнела моя жизнь и мое счастье. Не пожалеть же об исчезновении деятельности такого великого, хорошего художника, каким был Лев Николаевич, конечно, было невозможно, как невозможно было не пожалеть о своем счастье.

(С. А. Толстая. «Моя жизнь»)

Павел, а что для Толстого было счастьем?

Счастье для Толстого

П.Б./ На этот вопрос трудно ответить в нескольких словах. Это вот о Гоголе мой друг, писатель Владислав Отрошенко, тонко написал, что лучшее состояние для Гоголя — это нахождение в дороге в Италию. А худшее — это пребывание в Германии.

Толстой был слишком многогранной личностью, к тому же сильно увлекающейся. Мне кажется, он хотел объять весь мир, все испытать, все попробовать, но при этом не поверхностно, а добиваясь выдающихся результатов. Он говорил своим сыновьям: «Лучше ничего не делать, чем делать плохо».

До «духовного переворота» он занимался буквально всем. Хозяйство. Писательство. Гимнастика. Охота. Работа общественным судьей. Педагогика. Коневодство. Разнообразное чтение. Изучение иностранных языков. Фотография (сделал первое в мире «селфи», ради чего купил огромный фотоаппарат). Пчеловодство, которым он одно время страстно увлекался, сутками пропадая на пасеке, куда Софья Андреевна приносила ему хлеб и молоко.

И он почти всегда добивался больших результатов. Но так же и легко охладевал к своим увлечениям. Это раздражало Софью Андреевну. Ей казалось, что ее муж слишком непоследователен, тратит себя на ненужные занятия. Но пока она была молода, она принимала это, потому что считала, что Лёвочка умнее ее в сто тысяч раз, и где ей с ним спорить?

И вот тут вы правы. Главное, чего она ему не простила, — это то, что в начале 80-х годов он бросил писать художественные вещи и занялся, по ее мнению, какой-то мутной религиозной философией. Причем она была уверена, что эта философия никому не нужна, что это просто «придурь» его такая очередная. Но тут она жестоко ошиблась. Именно религиозная философия сделала Толстого всемирно знаменитым, а не его романы.

Представляете, как ей было обидно осознать: то, что не принимает она, принимают сотни и тысячи людей во всем мире, в Европе, Америке, Японии, Индии, Китае. Но было уже поздно. Она не успела сесть на этот поезд. Да и не очень-то хотела.

К.Б./ Интересно, что вы обратили внимание на обилие лекарств в доме Толстых. В «Моей жизни» Софьи Толстой есть объяснение. Лекарства эти не предназначались одному Льву Николаевичу, который часто отвергал любое лечение. Софья Андреевна долгое время увлекалась фармацевтикой и лечением больных, даже читала специализированную литературу. У нее ведь было много маленьких детей, которые вечно болели, а к тому же она сама лечила крестьян. В ее мемуарах есть упоминания, как крестьянки приходили к ней за лекарствами, спрашивали совета и звали ее во время тяжелых родов. Считалось, что у графини легкая рука. Поэтому лекарств всегда было про запас и на все возможные случаи. Когда Маша, дочь Льва Николаевича и Софьи Андреевны, подросла, она заменила мать в деле лечения крестьян. И по воспоминаниям матери, делала это гораздо лучше, самоотверженнее и спокойнее, чем она сама. Так что скорее всего вы видели закрома «лечебной деятельности» семьи Толстых, распространявшейся не только на домашних и самого Толстого.

П.Б./ Э нет! Все эти лекарства я видел в спальне и кабинете Толстого, а не в «закромах» Софьи Андреевны, у которой, кстати, единственной была «глухая», то есть не проходная комната. И не лечила она крестьян дорогими заграничными порошками и минеральной водой «Виши». Это были лекарства для драгоценного Лёвочки. Может, он на словах и отвергал врачей, но лечился-то сам у лучшего терапевта Захарьина. Захарьин был очень дорогой врач, но у Толстого денег не брал, потому что боготворил его как художника. А вот когда Толстой стал писать религиозные трактаты, Захарьин перестал быть таким «щедрым». Для меня самого это было открытием: Толстой, отрицая врачей, сам очень много лечился. Каждый год на протяжении почти пятнадцати лет — на кумыс, в Самарскую губернию, на все лето.

«Почтовый ящик» и «архитектор»

К.Б./ А вот, кстати, «Почтовый ящик» в Ясной Поляне я бы выделила особо. Эта традиция появилась в усадьбе уже в конце 1870-х, в те годы, когда Лев Николаевич вовсю занимался внутренней работой и религиозными поисками-отрицаниями. Но и он принимал участие в «Почтовом ящике», который в течение недели собирал различные анонимные записки, статьи, стихи, рассуждения, и они потом зачитывались либо Софьей Андреевной, либо ее сестрой Татьяной вслух за общим столом. Странное, на самом деле, веселье. По воспоминаниям Софьи Андреевны, этот «ящик» не щадил никого. Там в шуточной, но явно саркастичной манере высмеивались недостатки каждого члена семьи. Записи Льва Николаевича, приведенные в мемуарах его жены, весьма жесткие. По отношению и к себе, и к своей жене, и к остальным. Интересный был все-таки дом! Где и гости, и домашние умели смеяться над собой. Вы вот готовы к такому «веселью»?

П.Б./ Катя, да ведь это деревня XIX века! Интернета нет, телевизора нет, радио нет, даже электричества нет. Развлекались, как могли. Другие помещики были помешаны на охоте, как, например, брат Толстого Сергей Николаевич. Кто-то пьянствовал. Кто-то по части крестьянок был охоч, как зять Толстого Валериан. Чего только не придумывали. Но, конечно, в семье Толстых духовный и интеллектуальный тон задавал Лев Николаевич, а Софья Андреевна его поддерживала и вносила в это свое женское искусство. Свое вносила и Кузминская — замечательная певица и острословка. Свое вносили дети — особенно Танечка, которая была как юла, ей вечно не сиделось на одном месте. Но главное — это была писательская семья. И развлечения были соответствующие — художественные.

А беспощадность друг к другу по части шуток и «подколов» — это тоже задавал Толстой. Его любимые слова, когда кто-то кого-то за глаза называл «глупым» или «плохим»: «Глупее тебя?»; «Хуже тебя?» Или знаменитое выражение, которое часто повторялось в семье: «Архитектор виноват». Однажды сын Илья побежал, споткнулся о порог, заплакал и закричал: «Это архитектор виноват!» С тех пор и повелось. Если кто-то сваливал свою вину на другого, ему говорили: «Архитектор виноват?»

Или вот история. Когда Толстой и его дочери стали вегетарианцами, к ним однажды приехала Кузминская и потребовала приготовить ей курочку. Тогда Толстой с детьми привязали к ножке ее стула курицу, а на стол положили огромный нож. Кузминская пришла обедать, увидела это и удивилась. Толстой сказал: «Танечка, ну ты же хотела курочку? Вот курочка, вот нож, иди и зарежь ее». Но Кузминскую так запросто сбить с толку было нельзя. Она вызвала повара и приказала приготовить ей курицу.

Мог бы я жить в такой семье? Катя, я был бы счастлив жить в такой семье! Только не в качестве Толстого и уж тем более Софьи Андреевны (шутка). А вы смогли бы?

К.Б./ Я ужасно боюсь таких вопросов. Честное слово! Дом Толстых в Ясной Поляне даже сегодня поражает своей притягивающей энергетикой. Сочетанием простоты, домашнего уюта, остроумия и квинтэссенции различных искусств. Полчаса в этом доме — и ты уже пленен, а пройдясь по усадьбе — пленен навеки. Но я, откровенно говоря, не знаю, смогла ли бы я жить в этом доме. Хватило бы мне стойкости, уверенности в себе, чуткости к другим.

Я, конечно, понимаю вас, ваше ощущение возможного счастья рядом с такой семьей. Но про себя я, наверно, воздержусь от ответа. Я боялась бы слишком влюбиться в эту семью, чтобы принимать и ее горе, и страдание как свои. Мне, как женщине впечатлительной, и сейчас непросто размышлять о том, что происходило в семье Толстых более ста лет назад…

«Надрезы» и надломы

П.Б./ Ну, вот мы и подошли вплотную к «страданиям». На самом деле первые серьезные «надрезы» (выражение Льва Николаевича) в семье начались не в конце 70-х — начале 80-х, когда с Толстым происходит религиозный кризис, а еще в начале 70-х. «Сломилась жизнь». Так называется одна из глав воспоминаний Софьи Андреевны. Событие, серьезно повлиявшее на отношения между супругами и ставшее причиной первого даже не «надреза», а надлома в семейной жизни, было рождение 12 августа 1871 года второй дочери и пятого по счету ребенка — Маши. Это первый ребенок, который впоследствии встанет на стороне отца в конфликте с матерью, обозначив раскол между детьми Толстого. Скончавшаяся в молодом возрасте Мария была во многих отношениях очень необычным и не вполне земным существом, как и самый поздний ребенок — Ванечка. И это была самая любимая дочь Толстого.

После рождения Маши Софья Андреевна заболела родовой горячкой и едва не умерла. Врачи советовали ей больше не рожать детей. Но Толстой не представлял себе семейной жизни без рождения детей. После Маши его жена родила еще восьмерых, из которых первые трое — Петр, Николай и Варя — умерли в грудном возрасте. И только с рождением сына Андрея в 1877 году, а затем Михаила в 1879-м род Толстых вновь стал набирать силу. Но уже родившийся в 1881 году Алексей умирает в пятилетнем возрасте, а появившийся на свет в 1888-м Ванечка уходит из жизни в семь неполных лет. Зато родившаяся в 1884 году уже вопреки желанию матери (едва не пошедшей на аборт) дочь Александра стала главной долгожительницей в роде Толстых. Саша проживет 95 лет.

В плодоносящей силе Толстого было что-то библейское. И каждый ребенок был не похож на предыдущего и последующего. Каждый обладал неповторимым характером и каким-то даже гипертрофированным личностным началом. Все дети были разносторонне даровиты.

Для Толстого деторождение — это таинство, которым нельзя управлять. Но для Софьи Андреевны это «таинство» означало более определенные и более физиологические вещи. Вот ее запись в дневнике 1870 года:

Сегодня 4-й день как я отняла Левушку (Лев — четвертый ребенок Толстых. — П. Б.). Мне его было жаль почти больше всех других. Я его благословляла, и прощалась с ним, и плакала, и молилась. Это очень тяжело, этот первый полный разрыв с своим ребенком. Должно быть, я опять беременна.

Толстой в начале 70-х годов продолжает жить невероятно напряженной умственной жизнью. Возвращается тяга к педагогике, и он составляет «Азбуку» для детей (Софья Андреевна ее переписывает). Он за четыре недели изучает греческий язык, чтобы читать Гомера и Ксенофонта в оригинале. Он собирает материалы для романа о Петре I. В 1873 году начинается работа над «Анной Карениной». Жизнь семьи возвращается в прежнюю колею. Однако «неимоверного счастья» уже нет. В 1871 году, когда в семье произошел надлом, Ясную Поляну покинул ее легкокрылый ангел и одновременно демон — Танечка Берс, ежегодно с весны до осени гостившая у старшей сестры. После неудачного и утомительного «романа» с братом Толстого Сергеем Николаевичем она вышла замуж за своего кузена Кузминского. Это было большое горе для Софьи Андреевны. Сестра была ее единственной конфиденткой в семейных проблемах, ей она поверяла все свои радости и горести в отношениях с мужем.

И в том же году Толстой думает о поездке в Оптину пустынь. Поездка не состоялась, она случится только через шесть лет. Но рассказывая об этом спустя многие годы своему первому биографу Павлу Бирюкову, Толстой вдруг сместит в памяти две даты, 1871 и 1877 годы, и расскажет о той первой «поездке» как состоявшейся. Он скажет Бирюкову, что ездил в Оптину говорить со старцем Амвросием о своих семейных проблемах.

Вам не кажется странным, что мужчина хочет поехать в монастырь к знаменитому старцу, чтобы обсуждать с ним возможный развод с женой? Ведь когда Софья Андреевна только заикнулась о том, что она устала рожать, Толстой стал буквально угрожать ей разводом. Мне не понятна и жестокость его поведения, и это странное желание побывать в Оптиной, чтобы обсудить с Амвросием свою ссору с женой. Или я чего-то не понимаю?

Смерть и «половой вопрос»

К.Б./ Желание обсуждать со старцем свои сложности во взаимоотношениях с женой — практика обычная. Свое неприятие возможности вообще прекратить деторождение для женщины, даже по медицинским показаниям, Толстой высказал очень явно (хоть и позже во времени) в «Крейцеровой сонате». В его системе координат жена либо рожает, либо умирает, и таков ее удел. Смерть в отношении других Лев Николаевич принимал как что-то естественное, чему надо покориться.

П.Б./ Это правда. Гораздо позже в семье произошел такой случай. У Софьи Андреевны была обнаружена огромная киста, величиной с детскую голову. Ее нужно было срочно оперировать. В Ясную Поляну приехал профессор Снегирев, светило гинекологии и выдающийся хирург. Он сразу понял, что везти Софью Андреевну для операции не то что в Москву, но даже в Тулу невозможно — она просто умрет по дороге. И тогда он решился на операцию в домашних условиях. Но это был большой риск, поэтому он пошел к Льву Николаевичу и спросил его: дает ли он согласие на операцию? «А насколько она рискованна?» — спросил Толстой. Снегирев ответил, что риск очень велик, но без операции она умрет точно. И тогда Толстой не то чтобы прямо, но косвенно сказал, что в общем-то пусть лучше умирает естественным образом. Как говорится, Бог дал, Бог взял. Снегирев был потрясен. Толстой смутился и предложил ему спросить разрешение у детей. А сам на время операции ушел гулять в лес, попросив в случае успеха операции позвонить ему в колокольчик. На самом деле, я думаю, он сам страшно боялся этой операции.

Однако в дневнике он прямо возмущается: зачем? Пришла пора умирать, значит, надо умирать. Но сам он умирать не очень спешил.

К.Б./ Да уж… Так вот, Софья Андреевна в этой ситуации, после родовой горячки, обеспокоенная за свою жизнь (от которой зависят жизнь и здоровье всех уже рожденных детей и самого Льва Николаевича тоже), относится к этому вопросу иначе. Она не страстная (в сексуальном смысле) женщина, для которой физическая близость представляет какой-то сверхважный элемент взаимоотношений, — и всячески это подчеркивает, что это «для Лёвочки» всё, что его любовь базируется на этом. К тому же ее система координат все-таки была отличной от мужа — вынашивание, выкармливание, лечение детей и ответственность за их жизнь или смерть лежит на ее плечах. Новый ребенок — новая тяжесть ответственности.

То есть у нас налицо конфликт интересов. Эти интересы завязаны на догматах Церкви, которая половые отношения готова оправдывать только рождением детей. Это вопрос серьезный. Учитывая религиозные настроения Льва Николаевича в то время — его желание посетить старца Амвросия именно с этим вопросом вполне логично. Когда врач рекомендовал ему воздержаться от постов по состоянию здоровья, он поехал в Троице-Сергиеву лавру за разрешением этого вопроса — то есть за получением благословения на скоромную пищу.

Люди церковные часто живут «по благословению» духовных отцов или старцев. Это традиция.

К тому же Лев Николаевич вряд ли глубоко интересовался вопросами женского здоровья и процессов, происходящих в организме рожающей женщины. Он, конечно, присутствовал при родах и с натяжкой, но приглашал врачей для жены. Но, по правде, положение, когда с женой «что-то не так» и это «что-то» чисто женское, — приводило его в досадное настроение.

Софья Андреевна, несмотря на свое хорошее здоровье и энергию, о которой так часто писала в своих дневниках, на самом деле тяжело переносила и беременности, и роды, и кормление. Она как бы надламывалась в этом очень сильно. И это нормально: женщина не может контролировать такие процессы в своем организме. Если у тебя проблемы с кормлением первого ребенка — скорее всего они повторятся; если у тебя проблемы вынашивания ребенка — скорее всего они повторятся (вспомните, как она боролась за то, чтобы выносить ребенка после двух выкидышей, чтобы не быть «уродом» для мужа); если у тебя тяжелое перенесение токсикоза — то в большинстве твоих беременностей это никак не изменится. В общем, с точки зрения женского здоровья, скажем откровенно, Софья Андреевна не входила в число женщин «пышущих и цветущих». Что, как мне кажется, расстраивало Толстого. И это же было причиной страдания для самой Софьи Андреевны. Вот лежит женщина после тяжелой беременности, родов, в лихорадке, не понимая, выживет ли она… я думаю, ей в этот момент не то чтобы рожать больше не хочется, ей вообще ничего не хочется, кроме того, чтобы ее оставили в покое. И после таких последствий родов ясное дело, что у женщины появляется паника от мыслей о новой беременности — как-то больше не хочется «заглядывать на тот свет».

Но мы с вами уже упомянули выше, что в это время Лев Николаевич вообще начинает себя необычно вести, перестает писать художественные вещи, ударяется в ортодоксальное православие, а потом резко от него отходит… У Софьи Андреевны роды, кормления, заботы о хозяйстве, учение, шитье. Жизнь идет своим чередом, но она чувствует, что муж становится мрачен, тяжел. В чем причина? Объясните мне, что происходит с ним в это время?

Религиозный кризис

П.Б./ К моменту духовного кризиса ему исполнилось 49 лет. Прожито полвека. Мысль о смерти и раньше волновала Толстого, но до поры до времени он бежал от нее, спасаясь войной, хозяйством, литературой и семейной жизнью. Но лгать перед собой он не мог, и проклятый вопрос «зачем?», в конце концов, настигает его и затмевает все остальные. Происходит то, что он назвал «остановкой жизни».

Софья Андреевна с тревогой следила за тем, как ее муж медленно, но верно «уходит» от них, еще не физически, но уже душевно. Он меняется на глазах, даже внешне. Она отчаянно пытается объяснить это его болезненными недомоганиями, то есть «болезнью».

Лёвочка что-то мрачен; или целыми днями на охоте, или сидит в другой комнате, молча, и читает; если спорит и говорит, то мрачно и не весело.

Лёвочка постоянно говорит, что всё кончено для него, скоро умирать, ничего не радует, нечего больше ждать от жизни. Какие же могут быть мои радости, помимо его.

…очень занят своими мыслями о новом романе, и я вижу, что это будет что-то очень хорошее, историческое, времен декабристов, в роде, пожалуй, «Войны и мира». Дай Бог только ему поправиться скорей, он часто стал хворать, а то работа пойдет.

Лёвочка… теперь совсем ушел в свое писание. У него остановившиеся, странные глаза, он почти ничего не разговаривает, совсем стал не от мира сего, и о житейских делах решительно неспособен думать.

(С. А. Толстая. Дневник)

Но это не была болезнь. В «Исповеди» Толстой подробно описал этот внутренний процесс:

Так я жил, но пять лет тому назад (с 1874 года. — П. Б.) со мною стало случаться что-то очень странное: на меня стали находить минуты сначала недоумения, остановки жизни, как будто я не знал, как мне жить, что мне делать, и я терялся и впадал в уныние. Но это проходило, и я продолжал жить по-прежнему. Потом эти минуты недоумения стали повторяться чаще и чаще и всё в той же форме. Эти остановки жизни выражались всегда одинаковыми вопросами: Зачем? Ну, а что потом?..

Вопросы казались такими глупыми, простыми, детскими вопросами. Но только я тронул их и попытался разрешить, я тотчас же убедился, во-первых, в том, что это не детские и глупые вопросы, а самые важные и глубокие вопросы в жизни, и, во-вторых, в том, что я не могу и не могу, сколько бы я ни думал, разрешить их. Прежде чем заняться самарским имением, воспитанием сына, писанием книги, надо знать, зачем я это буду делать. Среди моих мыслей о хозяйстве, которые очень занимали меня в то время, мне вдруг приходил в голову вопрос: «Ну хорошо, у тебя будет 6000 десятин в Самарской губернии, 300 голов лошадей, а потом?..» И я совершенно опешивал и не знал, что думать дальше. Или, начиная думать о том, как я воспитаю детей, я говорил себе: «Зачем?» Или, рассуждая о том, как народ может достигнуть благосостояния, я вдруг говорил себе: «А мне что за дело?» Или, думая о той славе, которую приобретут мне мои сочинения, я говорил себе: «Ну хорошо, ты будешь славнее Гоголя, Пушкина, Шекспира, Мольера, всех писателей в мире, — ну и что ж!..»

И я ничего и ничего не мог ответить.

Жизнь моя остановилась. Я мог дышать, есть, пить, спать и не мог не дышать, не есть, не пить, не спать, но жизни не было…

Если бы пришла волшебница и предложила мне исполнить мои желания, я бы не знал, что сказать. Если есть у меня не желания, но привычки желаний прежних, в пьяные минуты, то я в трезвые минуты знаю, что это — обман, что нечего желать. Даже узнать истину я не мог желать, потому что я догадывался, в чем она состояла. Истина была то, что жизнь есть бессмыслица.

И это был не умозрительный кризис, но именно «остановка жизни», результатом которой могло быть либо самоубийство, либо ответы на вопросы, которые задавал себе Толстой. Насколько он был близок к самоубийству, можно судить по финалу «Анны Карениной» (не тому общеизвестному, где Анна бросается под поезд, а настоящему, где Константин Лёвин, состоя в счастливом браке с Кити, тем не менее близок к самоубийству), и по признанию в «Исповеди»: «И вот тогда я, счастливый человек, вынес из своей комнаты шнурок, где я каждый вечер бывал один, раздеваясь, чтобы не повеситься на перекладине между шкапами, и перестал ходить с ружьем на охоту, чтобы не соблазниться слишком легким способом избавления себя от жизни…»

К.Б./ В таком состоянии люди обычно обращаются к Церкви. Кто-то уходит в Православие, кто-то попадает под влияние различных сект…

Увлечение Церковью

П.Б./ Поначалу с ним так и произошло. Его увлечение Православной Церковью относится к 1877 году, к началу духовного кризиса. Даже Софья Андреевна, сама верующий и церковный человек, была несколько удивлена той страстью, с которой ее муж вдруг обратился к Церкви.

Он так строго соблюдал посты, что в конце Страстной недели ел один ржаной хлеб и воду и большую часть времени проводил в церкви. Детей он этим тоже заражал; и я, даже беременная, строго постилась…

(С. А. Толстая. «Моя жизнь»)

Исполняя обряды церкви, я смирял свой разум и подчинял себя тому преданию, которое имело всё человечество. Я соединялся с предками моими, с любимыми мною — отцом, матерью, дедами, бабками. Они и все прежние верили и жили, и меня произвели. Я соединялся и со всеми миллионами уважаемыми мною людей из народа.

(Л. Н. Толстой. «Исповедь»)

Однако упрямый ум Толстого не мог остановиться на том, что он поступает, как все, и, следовательно, поступает верно. Первый же опыт причастия после многих лет отказа от этого вызывает в нем душевное отторжение.

Никогда не забуду мучительного чувства, испытанного мною в тот день, когда я причащался в первый раз после многих лет. Службы, исповедь, правила — всё это было мне понятно и производило во мне радостное сознание того, что смысл жизни открывается мне. Самое причастие я объяснял себе как действие, совершаемое в воспоминание Христа и означающее очищение от греха и полное восприятие учения Христа. Если это объяснение и было искусственно, то я не замечал его искусственности. Мне так радостно было, унижаясь и смиряясь перед духовником, простым робким священником, выворачивать всю грязь своей души, каясь в своих пороках, так радостно было сливаться мыслями с стремлениями отцов, писавших молитвы правил, так радостно было единение со всеми веровавшими и верующими, что я и не чувствовал искусственности моего объяснения. Но когда я подошел к царским дверям и священник заставил меня повторить то, что я верю, что то, что я буду глотать, есть истинное тело и кровь, меня резануло по сердцу; это мало что фальшивая нота, это жестокое требование кого-то такого, который, очевидно, никогда и не знал, что такое вера.

(Л. Н. Толстой. «Исповедь»)

Ни посты, ни молитвы, ни исповедь не вызывали в нем отторжения, но, напротив, вызывали радостное чувство. Радость он испытал и от чтения житийной литературы, особенно «Четий Миней». Но требование священника подтвердить веру в то, что вино и хлеб есть Кровь и Тело Иисуса, было «невыразимо больно».

Здесь интеллектуальная совесть Толстого спотыкается, не может этого принять.

Вторым важным моментом, оттолкнувшим Толстого от Церкви, было требование молиться в храме за власть предержащих и воинство. Толстой не только не находил этого требования в Евангелии, но видел нечто совсем обратное.

И вновь интеллектуальная совесть Толстого бунтует, сопротивляется внешнему насилию принять на веру то, чего он не видит, не понимает или не принимает.

Вспоминает сын Толстого Илья Львович:

Православие отца кончилось неожиданно. Был пост. В то время для отца и желающих поститься готовился постный обед, для маленьких же детей и гувернанток и учителей подавалось мясное. Лакей только что обнес блюда, поставил блюдо с оставшимися на нем мясными котлетами на маленький стол и пошел вниз за чем-то еще. Вдруг отец обращается ко мне (я всегда сидел с ним рядом) и, показывая на блюдо, говорит:

— Илюша, подай-ка мне эти котлеты.

— Лёвочка, ты забыл, что нынче пост, — вмешалась мама́.

— Нет, не забыл, я больше не буду поститься и, пожалуйста, для меня постного больше не заказывай.

К ужасу всех нас он ел и похваливал. Видя такое отношение отца, скоро и мы охладели к постам, и наше молитвенное настроение сменилось полным религиозным безразличием.

Творческий кризис

К.Б./ И все-таки вы не ответили на главный вопрос. Почему вдруг так сразу перевернулось сознание Толстого? Что было главной тому причиной? Страх смерти?

П.Б./ Да, я думаю, страх смерти в первую очередь. Но вот что странно. Обычно такой острый страх смерти испытывают не взрослые и даже не старые люди, а именно молодые, часто подростки, даже дети. С возрастом человек, если он только не смертельно болен, примиряется с мыслью о смерти и старается не думать о ней. Или находит утешение в религии. А Толстого острый страх смерти посещает в пятидесятилетнем возрасте. И это именно абсолютно детский, наивный страх. Как так — я умру, и меня не будет? Зачем тогда я родился? Зачем жить? Мне иногда кажется, что Толстой развивался как бы наоборот: от взрослого состояния к детскому. В пятьдесят лет, в зените писательской славы, имея большую и дружную семью, прекрасную жену, умных, развитых детей, большое хозяйство, — он вдруг превращается в ребенка и начинает задавать себе самые наивные, но и самые главные вопросы: «Зачем я родился?»; «Почему должен умереть?»; «Какой тогда смысл во всем этом?»

Но были, мне кажется, и другие причины для «духовного переворота». В конце семидесятых годов, закончив «Анну Каренину», которая принесла ему колоссальный читательский успех, Толстой определенно испытывает творческий кризис. Софья Андреевна могла сколько угодно обижаться на мужа, что он перестал писать художественные вещи. Но почему она не задала себе вопрос: а что он должен был писать после «Войны и мира» и «Анны Карениной»? Что мог сочинить Гомер (если он существовал) после «Илиады» и «Одиссеи»? Ведь в этих двух романах Толстой достиг той вершины мировой романистики, которая до сих пор остается непревзойденной. Думаете, Толстой этого не понимал? Прекрасно понимал! Когда-то он говорил своему родственнику, брату Софьи Андреевны Степе, что хочет стать «литературным генералом». А стал литературным генералиссимусом. Куда дальше-то развиваться? Толстой был не тот писатель, который мог позволить себе работать «на понижение». Только вперед и выше!

И он пытается… Пытается продолжить работу над «Декабристами», начинает писать роман о Петре I, задумывает эпопею о продвижении русских на Восток, к границам Китая. Но у него не получается! По разным причинам, но не получается. А главная причина, я думаю, в том, что он не может прыгнуть выше себя как романиста. Всё — Эверест покорен! Выше — только небо!

Так что религиозный кризис был связан и с творческим кризисом, и неизвестно еще — что было важнее.

Еще одна причина, мне кажется, была в том, что к пятидесяти годам Толстой перепробовал практически все доступные ему сферы деятельности. Он и воевал, и писал, и хозяйством занимался, и детей в школе учил, и своих детей нарожал просто как библейский персонаж… И ему вдруг стало скучно. Невыносимо скучно! Толстой принадлежал к тому типу людей, которые не могут удовлетвориться ничем постоянным. Просто быть помещиком. Просто быть писателем. Просто быть мужем и отцом. Мало! Ему этого было мало! Вы когда-нибудь видели океан? Он всегда штормит. Он не может оставаться в пределах береговой линии. Вот и Толстого всю жизнь «штормило». Слишком сложная и необъятная натура.

И вот он уходит в религию и философию. Причем такую, которая отрицает всю цивилизацию, что создавалась до этого. Он ищет основания для создания новой цивилизации — без войн, без насилия, без денег и т. д. В какой-то степени он повторяет путь любимого философа Руссо. Только он круче, чем Руссо. И вскоре весь мир это поймет.

К.Б./ Да, сложный комплекс причин…

«С ума сошел!»

П.Б./ Еще бы! Его готовы признать сумасшедшим. И не только Победоносцев и церковные иерархи. Но и его друг Афанасий Фет. И Тургенев, с которым он был в ссоре, но в конце 70-х годов помирился и которого пригласил к себе в Ясную Поляну поохотиться. И рассказал о своих новых взглядах. А Тургенев, приехав в Москву на открытие памятника Пушкину, пустил слух, что Толстой в Ясной Поляне «с ума сошел». И даже Достоевский в это поверил и отказался ехать в Ясную, чтобы познакомиться с Толстым. Так они и не познакомились.

Даже такие близкие Толстому философы, как Страхов и Соловьев, отшатнулись от него, от его слишком радикальных взглядов. Он разругался со своей религиозной тетушкой Александрой Толстой.

Но главное — в конце 70-х — начале 80-х Толстой становится «чужим» в собственной семье. Невыносимо больно читать его дневник этого времени, которому он дал заглавие «Записки христианина». Он пишет, как в Москве он приходит домой, а там веселье, там стерлядь и шампанское, смех и шутки-прибаутки. И вот входит он. Все замолкают и смотрят на него как-то странно… А может, и правда папа́ рехнулся на религии, как Гоголь перед смертью? Гоголь ведь тоже отказался от своих шедевров — «Ревизора» и «Мертвых душ», стал каяться, что написал это. И Толстой отказался от своих романов. Ну конечно, с ума сошел!

И вот теперь объясните мне поведение в этот момент его жены. Ведь она была близка к тому, чтобы отправиться к царю, пасть ему в ноги и объявить мужа сумасшедшим, чтобы он не раздал все их имущество нищим, что он действительно хотел сделать. И она прямо намекнула ему об этом. И Кузминская в этой ситуации повела себя не лучшим в отношении Льва Николаевича образом. Почитайте его пьесу «И свет во тьме светит…». Там есть и Софья Андреевна, и ее сестра, и ясно изложены позиции обеих. Кончается пьеса тем, что главный герой (сам Толстой) собирается уйти из дома. Так Толстой предсказал свой будущий «уход».

Мне жалко Софью Андреевну, но мне безумно жалко и Толстого в этот период! Когда весь мир против тебя, да еще и семья против тебя — как тогда жить?

К.Б./ Я начну свой ответ с того, чем вы закончили — мне жалко Толстого в этот период! Совершенно справедливо сказал о Толстом его сын Илья Львович, что «велико одиночество писателя… но насколько же суровей одиночество мыслителя!».

Но давайте откровенно ответим на вопрос — может ли быть мыслитель не одинок, когда его мысль находится в состоянии анализа действительности и поиска выхода из тупиков, которые, безусловно, есть в каждой действительности? Это, на мой взгляд, естественный ход событий. Мыслитель подобен пустыннику или пещерному монаху. Лев Николаевич выбрал этот путь добровольно, и Софья Андреевна справедливо отмечает, что он себя даже старался держать в этом состоянии, нагнетая иногда искусственно свое одиночество.

В истории «переворота» Толстого меня смущает момент перекладывания ответственности за свои поиски на семью. «Пойдите за мной, сделайте, как я решил, отрекитесь от всего и поймите меня, как я сам все понял». Перед ним десять отдельных личностей. От жены со своим душевным миром до младенцев с потребностями «кушать и играть». Они не могут думать и чувствовать, как он.

Конечно, поначалу жена воспринимает это как «недуг», как «плохое настроение». Она и в Ясную Поляну, куда он уехал, когда они уже жили в Москве, пишет: радуйся, посмотри на жизнь с другой, светлой стороны, увлекись чем-то! Она как будто с бубнами танцует перед ним: «Ну же, Лёвочка, веселее! Жизнь не кончена, я тебя люблю, дети тебя любят! Ну что тебе еще надо?» А у самой грудной ребенок, девочки, которых надо держать при себе, мальчики, которым нужно внушать важность учения, домашнее хозяйство, шум Москвы и болезни, болезни…

Больше того — она пыталась понять его, вчитывалась в его работы, металась сама.

Когда он в августе уехал в Москву, я поехала его провожать, он дорогой молчал, а я глядела на него и думала, что он по-своему прав, что мысли и стремления его все хорошие и высокие, а я просто не умею и не могу так жить, как он этого хочет.

(С. А. Толстая. «Моя жизнь»)

Вы задавали себе вопрос — какие тогда были собственные поиски у жены Толстого? Ведь в этот момент ее природа перестала покорно повиноваться мужу как всегда правому. Что происходило в ней, когда этот «компас» начал барахлить? Пока Толстой глубоко познавал православие, его жена готова была идти с ним в ногу, но когда он начал отрицать Церковь… Он перестал быть солнцем в ее солнечной системе, оставшись только одной из планет. Два магнита, которые раньше притягивались друг к другу, начали отталкиваться.

В верованиях моих в то время все во мне заколебалось, спуталось, и я искала выхода, вслушиваясь в свои внутренние религиозные вопросы. Оторваться от Церкви я никакими силами и доводами не могла. Смотреть на христианство и на религию вообще с точки зрения Льва Николаевича тоже не могла. Навязать мне и привить настроение, суждения и верования всегда было невозможно, слишком я сама была самобытна. Я чувствовала, что Лев Николаевич прав только с одной стороны: со стороны личного самосовершенствования и отречения от благ. Отрицание же его Церкви и всего существующего порядка я не могла признать, не умела… Ну просто не принимала это моя душа.

(С. А. Толстая. «Моя жизнь»)

Лев Николаевич тем временем подписывает письма жене: «Прощай, душа моя, половина души моей…» Это очень сильно и очень страшно, на мой взгляд. То есть половина твоей души, которая не соприродна больше второй половине, а была ведь!

Но что лично меня сильно удивило в воспоминаниях Софьи Андреевны, это ее ответ некому Юрьеву, который интересовался «переворотом» Толстого: «Я слишком близко жила с Львом Николаевичем, чтобы усмотреть момент, когда свершилась перемена». Что это значит? Казалось бы, должно было быть наоборот.

Ее страхи

П.Б./ Сергей Андреевич Юрьев (1821–1888) — литературный и театральный деятель, публицист, один из организаторов «съезда» писателей в 1880 году на открытие памятника Пушкину, который сейчас стоит на Пушкинской площади в Москве. На это открытие приехали почти все известные писатели. Достоевский и Тургенев выступили со своими знаменитыми речами. Но Толстой демонстративно отказался в этом участвовать. Он в это время уже считал, что Пушкин — это «барский» писатель, мужикам он не нужен, и вообще на памятнике он стоит в позе «полового, который говорит: „Чего изволите?“» (Кстати, остроумно! Это великий памятник Пушкину работы А. М. Опекушина. Но поза Пушкина действительно напоминает то, что так зло выразил Толстой. То есть можно и так на него взглянуть.) Да, «чудесил» Лев Николаевич, что и говорить! Кстати, именно Юрьев уговаривал Достоевского съездить в Ясную Поляну к Толстому, но Достоевский испугался, потому что, как я уже сказал, по Москве пошел слух, что «Толстой с ума сошел».

Ответить на ваш вопрос как раз несложно. Софья Андреевна очень любила своего мужа, но хотела видеть его таким, каким «приняла» в 1862 году. На те духовные изменения, которые с ним происходили, а они случились не в одночасье, она не то чтобы закрывала глаза, но… Она их… боялась. И дело, конечно, не только и даже не столько в его разрыве с Церковью. Что-то она не пеняла брату мужа Сергею Николаевичу, который двадцать лет не ходил в церковь и не причащался, так что даже духовная консистория прислала к нему делегацию с требованием причаститься. Это ведь нужно было делать в обязательном порядке раз в год. Так Сергей Николаевич «делегатов» просто выгнал из дома, да еще и написал возмущенное письмо брату в Ясную Поляну, и, я думаю, Софья Андреевна его читала.

Она боялась двух моментов.

Первый. Когда Толстой стал открыто выступать против Церкви, он автоматически стал преступником, потому что Россия была религиозным государством, как, например, сегодня Иран. Как вы думаете, что сделают в Иране с человеком, который будет выступать против существования мечетей и медресе? Мало ему не покажется! Так и Толстого могли «укатать» хоть на Соловки. Кстати, «толстовцев» наказывали очень жестоко. У них отнимали детей и отправляли в самые бедные монастыри как сирот. Их сажали в тюрьмы, ссылали в Сибирь. Но Толстого не трогали. Такой была политика царя и Победоносцева: лучше Толстого не трогать, слишком знаменит, весь мир протестовать будет.

Второй и, наверное, самый главный момент. Толстой хотел полностью отказаться от собственности, раздать землю крестьянам, все деньги нищим, и чтобы вся семья жила такой «коммуной» в доме с двумя комнатами, мужской и женской, и кормилась со своего огорода. Он даже целый план такой «коммуны» в своем дневнике написал. Вот это его жену очень сильно напугало. Я считаю, что она была права. Много детей, разных возрастов, привычек и характеров. Какая «коммуна»?! В конце концов Толстой смирился и пошел на компромисс: в 1892 году он переписал все свое имущество на жену и детей. Это было «как если бы он умер», то есть фактически они наследовали его собственность еще при его жизни, а он «де-юре» становился нищим и приживальщиком в семье.

Я считаю, что в результате Софья Андреевна поступила мудро. Она не пошла на последний конфликт с мужем, не стала жаловаться царю и вытерпела период, после которого он пошел на компромисс. Но при этом, став хозяйкой Ясной Поляны, она взвалила на себя еще один крест. И за мужем нужно ухаживать, и детей кормить и воспитывать, и за хозяйство отвечать. У нее началась очень трудная жизнь, а Лев Николаевич как бы отряс прах от ног своих и продолжал жить в Ясной Поляне. У него были своя спальня, свой кабинет, своя библиотека. И при этом его жена должна была еще и чувствовать себя виноватой — не пошла за мужем.

Так что в результате этого компромисса Софья Андреевна приобрела дополнительную головную боль.

В чем вы не правы. Вы не правы в том, что одиночество Толстого как мыслителя — это как бы в порядке вещей. Все мудрецы одиноки. Но он-то не был одинок! У него была большая семья, и эта семья от него зависела. Если бы он бросил семью в начале 80-х, неизвестно еще как повернулась бы их жизнь. Все отмечали, что когда Толстой уезжал из Ясной Поляны, усадьба становилась словно мертвой, из нее испарялась жизнь. Он все равно оставался центром этой жизни, тем самым солнцем, а не отдельной планетой.

К.Б./ Возможно, вы в чем-то правы.

Ее повесть

П.Б./ А сейчас я хочу обсудить повесть Софьи Андреевны «Чья вина?». Напомню ее сюжет. Он изложен в моей книге «Бегство из рая», так что я просто процитирую сам себя, извините!

Идеальная девушка Анна, в которую плотски влюблен 35-летний князь Прозорский. Князь делает предложение и женится на Анне. Но скоро он понимает: то, что рисовало ему его развращенное воображение о медовом месяце с 18-летней женой, на деле выходит скукой и мучительным состоянием молодой женщины. Он увлекается хозяйством, у них рождаются дети. Страшным ударом для Анны было узнать, что до женитьбы у князя была любовница — крестьянка Арина. Проходит 10 лет. К князю приезжает его старый друг Дмитрий Алексеевич Бехметев. Он вернулся из-за границы, где проживает его жена, с которой он в разладе. Это больной, но тонко чувствующий человек, философ, художник и т. д. Деликатная натура Бехметева привлекает Анну, и сам он увлекается ею. Князь бешено ревнует ее. Между тем Бехметев болеет чахоткой, и вот, намереваясь покинуть родину навсегда, он собирает в своем имении друзей, чтобы проститься с ними. Приезжает туда и Анна, но без мужа, который в ссоре и с женой, и с Бехметевым. Бехметев просит Анну сесть в его экипаж и объезжает с ней окрестности, тихо разговаривая с ней и только. Когда Анна возвращается домой, взбешенный князь, в голове которого рисовались самые грязные сцены между женой и его другом, бросает в нее тяжелое пресс-папье и смертельно ранит в висок. Умирая, Анна сообщает князю о своей невиновности и прощает убийцу.

О прототипе Бехметева несложно догадаться. Это близкий друг семьи Толстых, их сосед по имению Леонид Дмитриевич Урусов. Безупречно учтивый и умный человек, который как раз обожал учение Толстого, первым перевел на французский язык его трактаты «В чем моя вера?» и «Краткое изложение Евангелия». К нему благоволили и жена Толстого, и все дети, и даже прислуга. Жена Урусова жила в Париже, куда ее муж иногда наезжал. Урусов скончался от туберкулеза в 1885 году в Крыму, в присутствии малолетнего сына Сергея. Именно Толстой сопроводил своего одинокого друга в Крым.

Софья Андреевна была платонически влюблена в Урусова. Но повесть она посвятила Фету, который скончался в тот год, когда была закончена «Чья вина?». Вот женщина! Спорит с мужем по идейным вопросам, но не забывает ввести в повесть тени двух своих поклонников.

Супружеская верность жены Толстого не подлежит сомнению. Сомнение вызывает то, с каким презрением описан в повести Прозорский, прототипом которого был Толстой.

Едва увидев Анну еще девочкой, князь немедленно испытывает к ней самые грязные чувства: «…он мысленно раздевал в своем воображении и ее стройные ноги, и весь ее гибкий, сильный девственный стан». Он говорит себе: «я должен, да, я не могу иначе, как овладеть этим ребенком».

Господи! Всё это так не вяжется с историей влюбленности Толстого в Сонечку Берс. Оторопь вызывает и характеристика князя как писателя и философа.

Он много путешествовал, прожил бурную веселую юность, от всего устал и поселился в деревне, занимаясь философией и воображая себя глубоким мыслителем. Это была его слабость. Он писал статьи, и многим казалось, что он действительно очень умен. Только чуткие и очень сведущие люди видели, что в сущности философия князя была очень жалка и смешна. Он писал и печатал в журналах статьи, не имеющие ничего оригинального, а представляющие из себя перетасовку старых, избитых тем и мыслей целого ряда мыслителей древних и новых времен. Перетасовка делалась так ловко, что большинство публики читало их даже с некоторым увлечением, и этот маленький успех бесконечно радовал князя…

Внешние характеристики князя вообще ужасны! Если взгляд, то непременно «зверский», если поселится в гостинице, то в «грязном» номере.

Наоборот — все характеристики Анны, то есть самого автора, запредельно завышены. Это не женщина, а Мадонна. «Высочайшие идеалы религиозности и целомудрия». «С свойственным ей художественным вкусом она убрала свою комнату так красиво и оригинально разными привезенными ею и подаренными князем вещицами, что князь был поражен ее видом». «Из худенькой девочки она развилась в поразительно красивую, здоровую и энергическую женщину. Всегда бодрая, деятельная, окруженная четырьмя прелестными здоровыми детьми…» «Она была прекрасна в своем негодовании: правильное, бледное лицо ее дышало энергией и чистотой, а темные глаза казались еще темнее и глубже от горького выражения их».

Князь относится к жене исключительно «цинически». Фактически он непрерывно физически насилует ее, не испытывая ни малейшего интереса к душевной стороне ее личности. И потому она задумывается: «Неужели только в этом наше женское призвание, чтоб от служения телом грудному ребенку переходить к служению телом мужу? И это попеременно — всегда! А где же моя жизнь? Где я? Та настоящая я, которая когда-то стремилась к чему-то высокому, к служению Богу и идеалам?»

И вот тут-то и появляется Бехметев.

Это та же тема, которая была поднята в «Крейцеровой сонате», только увиденная с женской точки зрения. Но не забудем, что «Крейцерова соната» — это монолог больного и душевно разрушенного человека, каким является Позднышев. Однако писал повесть душевно здоровый Толстой. Парадокс повести «Чья вина?» заключается в том, что она как раз написана классическим повествовательным языком, но при этом оставляет ощущение жуткого бреда.

Единственное слабое место Анны — она ревнива. И несмотря на омерзение, которое она испытывает от связи с мужем, она страшно боится его ухода из семьи. Ради того, чтобы предотвратить этот уход, она готова на всё. «Она решилась всеми силами удержать мужа, искать те пути и средства, которыми она снова могла бы привлечь его к себе и удержать в семье. Средства эти она смутно знала, они были ей противны, но что же лучше?»

Ее ревность к крестьянке Арине (читай: Аксинье) и ко всем женщинам, с которыми находился в связи князь до женитьбы, принимает болезненно-мазохистский характер, «и тогда отношения ее к мужу делались совершенно неестественны». «Иногда, красная и взволнованная, она требовала от него рассказов об его прежних увлечениях». «Анна вспомнила всё то, что она делала, чтоб удержать мужа, и ей стало противно и гадко на себя».

Значит, автор этой повести понимала, что причина ненормальных отношений в доме заключается не только в князе? Появление больного Бехметева и дружба с ним важны для Анны именно потому, что Бехметев является как бы бесполым существом. Она не тревожит его инстинкта «зверя», который подавлен болезнью, а он не возбуждает в ней мук ревности.

Повесть «Чья вина?» является ценным документом только с точки зрения понимания действительной, а не литературно придуманной драмы жены Толстого. Эта повесть создавалась как литературная месть мужу за его «Крейцерову сонату», где женщина изображена как объект похоти и ревности, а не самостоятельный духовный и мыслящий субъект. Она пыталась «вывернуть» «Крейцерову сонату» с ее изнаночной (темной) на лицевую (светлую) сторону. Повесть дышит благопристойностью и морализаторством, в отличие от страшной, завораживающей и разрушительной по силе воздействия повести мужа. Она хотела написать вещь об идеальной женщине, которая оказалась во власти мужчины-демона, нашла отдохновение в дружбе с ангелом-мужчиной и была «зверски» убита мужем.

Вас ничего не смущает в этой повести?

К.Б./ Повесть «Чья вина?» не была бы написала, если бы не была написана «Крейцерова соната». Эта вещь Толстого, которая взбудоражила всю Россию конца XIX века, слишком много содержала личных мыслей автора о браке и женщинах, биографических данных о первых семейных годах, плюс была написала с такой художественной силой, что делала ее равной разрушительному оружию. Такая «бомба» замедленного (или не замедленного) действия. Вопрос: почему Софья Андреевна приняла эту повесть мужа на свой счет и загорелась желанием во что бы то ни стало дать ответный бой?

П.Б./ Вопрос… Я не вижу прямой связи между «Крейцеровой сонатой» и семейной жизнью Толстых.

К.Б./ Надо понимать, что она читала ее как замужняя женщина и многодетная мать, которая не давала серьезных поводов мужу для ревности. Здесь очень важен вопрос именно прочтения, потому что это была отправная точка повести «Чья вина?».

Рискну предположить, на что обратила внимание Софья Андреевна:

1) женщины воспитываются с ранних лет как объект сексуального наслаждения, осознают свою власть над мужчиной через похоть и «ловят» мужчин на известные «крючки»;

2) мужчины разочаровываются в женах после медового месяца, так как не получают «страстного ответа» от девушки, который знали до свадьбы от женщин;

3) рождение детей приносит одни страдания, так как дети постоянно болеют, жена постоянно в беспокойстве;

4) если женщина отказывается рожать детей, то непременно для того, чтобы блистать в свете, флиртовать и искать себе плотское наслаждение на стороне;

5) если женщина ищет общения с мужчиной, то главное ее желание — физическая близость, измена;

6) даже умирая, женщина не готова признать свою вину, всех простить и примириться.

Главное, вокруг чего построена «Крейцерова соната» — это половые отношения, физическое обладание и похоть. В этой повести Толстым обесценивалось все, что имело ценность для Софьи Андреевны: девичье целомудрие, служение мужу, рождение детей, семейные заботы. Одним «росчерком пера» он перечеркнул то, что она возводила в святыни в течение более двадцати лет.

«Чья вина?» — «наш ответ» мужчинам. Это попытка объяснить, как выглядит со стороны женщины та или иная ситуация, описанная в «Крейцеровой сонате». Что женщина глазами Толстого — не есть реальная женщина, а какой-то деформированный образ.

Главный герой так жестоко прописан не потому, что это был пасквиль на мужа, а для того, чтобы всем сразу стало понятно, «чья же вина». Это очень грубый мазок неумелого мастера. Но цель этой повести — превознести женщину, дать ей самую высокую оценку. Если хотите — это памятник Софьи Андреевны самой себе. Полюби себя сам — что-то подобное двигало автором. Почему же князь такой жуткий типчик? Потому что для вырисовывания света необходимо рядом создать тень. Для того чтобы окрылить героиню, создать из нее ангела, нужен был демон. Не стоит считать, что Софья Андреевна именно так видела мужа, но она хотела показать те мужские черты и манеру поведения, от которой, как мячик, отталкивается женская натура и… гибнет. Для меня лично эта повесть несет в себе важный анализ поведения мужчины и реакцию женщины на него. Еще в повести «Чья вина?» есть мотив женской жертвенности и принятия своей судьбы. Вообще она интересна с разных сторон. Художественно она, конечно, построена слишком просто, прямолинейно. Но как аналитический и полемический материал — она оригинальна, на мой взгляд.

В Дневнике Софья Андреевна упоминает о том, что по «Крейцеровой сонате» судят ее, жену автора, и никому нет дела, что в реальности она не дала повода мужу для ревности. Она пишет, что многие сочувствуют Льву Николаевичу. Конечно, она приняла слишком лично эту повесть. Ее задела та несправедливость, что читатель может переложить на нее образ героини. Что пока она рожает Льву Николаевичу детей, удовлетворяет его мужские «потребности», следит за его здоровьем и питанием, он пишет такую повесть, по которой можно сделать ложные выводы о ней. Не с потолка же ей пришла в голову эта мысль, что многие связали «Крейцерову сонату» с их жизнью? Были, видимо, инциденты.

П.Б./ Хорошо, Катя, я принимаю ваши аргументы, но все равно остаюсь при своем убеждении, что Софье Андреевне не стоило писать это. Не потому, что ей вообще не стоило писать, а потому, что не стоило сражаться с мужем на его поле. Ведь она не просто это написала, но читала вслух гостям в присутствии мужа. Представляю, как мучительно он отводил глаза в сторону! Но нигде, ни словом не осудил жену за то, что она написала: а) слабое художественное произведение; б) изобразила своего мужа насильником, мужланом и бездарным философом-плагиатором.

Когда в Дневнике она изображает из себя «жертву», называет себя «мухой», а его «пауком», который всю жизнь «сосал из нее кровь» (это как раз дословная реакция на прочтение «Крейцеровой сонаты»), то она, разумеется, не права, но она страшно убедительна. А если убедительна, значит, в чем-то и права. Самоощущение Софьи Андреевны себя как жертвы мужчины, исходя из правды их конкретной жизни, несправедливо, но в общем контексте судьбы женщины при патриархате — справедливо. В этом сила ее Дневника. Это — крик женской души. Но когда в повести она делает себя таким идеалом-идеалом, а своего мужа такой сволочью-сволочью, то ее концепция начинает трещать по швам. Вдруг оказывается, что хороший мужчина — это «бесполый» Бехметьев. Вот, оказывается, о ком она мечтала! Не детей рожать и не сильному мужу помогать в творчестве и жизненных планах, а гулять с больным, но «духовным» человеком по парку и вести с ним душевные беседы. Ах! Не за того она вышла замуж! Думаю, сам Лев Николаевич сильно смутился, когда прочитал повесть своей жены. Ничего себе! Взял девушку из небогатой семьи, сделал графиней, привез в свое имение, окружил слугами, няньками, гувернантками, выписанными из Англии, обеспечил жизнь огромного семейства, оставив им в «наследство» еще при своей жизни гораздо больше того, что получил после смерти своего отца… Ведь кроме Ясной Поляны за ним числились Никольское-Вяземское, прекрасный дом в Москве, самарские земли и хутора в Тульской губернии. И еще Софья Андреевна получила в свое распоряжение все, что он написал до 1881 года, а это, на секундочку, «Детство», «Отрочество», «Юность», «Севастопольские рассказы», «Казаки», «Война и мир», «Анна Каренина» и другие произведения. Все это она могла издавать и извлекать из этого доход. И извлекала. При этом она могла теоретически выгнать мужа за Белые Столбы (въезд в Ясную Поляну) и сказать ему: «Знаешь, дорогой! Ты надоел со своими выкрутасами! Ты — нищеброд вообще-то. Иди и живи с Чертковым, раз он так хорошо тебя понимает!»

Я утрирую, конечно. Ничего этого быть не могло. Она держалась за него всеми силами и страшно боялась его «ухода». Но, повторяю, де-юре Толстой после 1892 года стал нищим, а Софья Андреевна и дети — состоятельными людьми. Но она, оказывается, всю жизнь не его, а «бехметьевых» любила. Они были ее идеалом!

Теперь давайте рассмотрим ваше понимание «Крейцеровой сонаты» по пунктам. Ведь выходит, что у вас все верно! Действительно мамы готовили своих дочек как «сексуальный» товар, обнажая им плечи, спины и груди на балах. Действительно мужчины часто разочаровываются в женах после медового месяца и начинают понимать, что в холостяцкой жизни много своих прелестей, в том числе и сексуальная свобода. Действительно рождение детей, их болезни и так далее часто не укрепляют семью, а разрушают ее, потому что ни он, ни она не были к этому готовы, думая до свадьбы только про «любовь-морковь». И действительно мужчина «на стороне», даже если это очень близкий друг семьи, порой становится привлекательнее для женщины, чем ее муж, которого она слишком часто видит в семейных трусах, который ворчит, чего-то требует. И тут появляется, скажем, музыкант, с которым она тет-а-тет играет «Крейцерову сонату». Он такой вежливый, такой обходительный! Так сексуально поправляет твою руку, касаясь ее своей рукой. И ты, сама не замечая, начинаешь прихорашиваться к его приходам и расцветаешь при его появлении. Что, не правда? А муж раздражает. А мужа раздражает твое поведение. Будет ли при этом измена, даже не суть важно. Она уже состоялась. Любой мужчина, если он только не полный тюфяк, это чувствует. Это и называется ревность — страшное, разрушительное чувство, которое иногда заканчивается тем, чем заканчиваются «Отелло и Дездемона» и «Крейцерова соната».

И то, что женщина никогда не признает свою вину — тоже правда. Что бы ни произошло, виноват будет мужчина, потому что в глазах женщины он извечно виноват, устроив мир на патриархальных принципах. Мужчина может чувствовать вину за свою измену жене, женщина — никогда. Знаете, почему? Потому что ему «типа можно», а ей «типа нельзя»? А почему это ей «типа нельзя», а ему «типа можно»? А вот на тебе, муженек!

Весь этот змеиный клубок проблем, который ожидает всех молодых людей, вступающих в брак, Толстой и показывает в «Крейцеровой сонате». Он как бы говорит: дети мои, вы выходите не на райский луг, а на минное поле, и эти мины начнут взрываться на следующий день после свадьбы. Вам нужно быть к этому готовыми, а если не готовы, то лучше и не женитесь, а сохраняйте девственность. А если женились, то несите этот крест смиренно, рожайте детей, воспитывайте их и не ждите от жизни бесконечных удовольствий.

То же самое говорит апостол Павел: в идеале лучше не жениться, но если начинаешь «разжигаться» (похоть), то лучше — женись, но один раз на всю жизнь. Такого же убеждения придерживался Толстой.

И еще. Одним из главных заявлений героя «Крейцеровой сонаты» Позднышева является то, что юноши так же обязаны хранить целомудрие до брака, как и девушки. Но это ведь была и заветная мечта Сонечки Берс — нет? Ей бы, прочитав это, обнять мужа, заплакать вместе с ним и сказать: «Лёвочка, наконец-то мы понимаем друг друга в этом вопросе!»

А она написала на него… пасквиль. А себя изобразила такой милашкой и жертвой изверга.

Есть что еще возразить?

К.Б./ Павел, я бы с вами спорила бесконечно по поводу «Крейцеровой сонаты» Толстого. Но, думаю, в итоге нам все равно придется остаться каждому при своем. Вы заметили: каждый раз, когда мы переходим к прямому обсуждению межполовых отношений и наболевших со времен «конфликта Адама и Евы» вопросов, мы не можем примириться в чем-то одном? Мне очень нравится одна картинка, бродящая по интернету, такой комикс, который называется «Перекладывание ответственности в Эдеме». Там изображен Адам, который, указывая на жену, говорит: «Жена, которую Ты мне дал, она дала мне от дерева, и я ел». Ева, указывая на змея, говорит: «Змей обольстил меня, и я ела». Змей оправдывается: «Утки сказали, что можно». Дальше на картинке изображены утки: «Нам проболтался енот». Енота уже не видно, но его речь выглядывает из-за края рисунка: «Мне сказали ежи».

Кто же виноват в грехопадении человека, если первый, кто сказал: «Я не виноват», был Адам, да и еще и Богу попрекнул: «Это ж Ты мне ее, такую дуру, дал»? А его жена тоже не лыком шита, ведь из ребра его сделана и брать вину на себя не собиралась. Так, собственно, и ходим по земле, вечно тыкая друг в друга: «Это он виноват, а я жертва»; «Это она соблазнила, а я не хотел».

Даже если допустить, что все женщины с младенчества готовятся соблазнять мужчин, так не кажется вам, что это заложено в них природой? Если девочка в четыре года начинает строить глазки и кокетничать, то ведь не по развратности натуры, а потому что ею движет главный инстинкт: размножение.

Жене сказал: умножая, умножу скорбь твою в беременности твоей; в болезни будешь рождать детей; и к мужу твоему влечение твое, и он будет господствовать над тобою.

(Библия, Книга первая Моисеева «Бытие», гл. 3, ст. 16)

Да, мысль о сохранении девственности юношей до свадьбы — красивая мысль. И, например, сегодня в Православной Церкви она культивируется, равно как и в отношении девушек. Но только приносит ли это счастье семье в будущем? Вот сын Толстого Илья Львович был таким юношей, и его отец даже рыдал, узнав о такой чистоте его. А стало это для Ильи гарантом счастья семейного?

«Крейцерова соната» — спорная и сложная вещь! И все-таки я прошу вас понять, что обстановка в самом доме Толстых к моменту ее создания была тяжелая, что довольно пожилые супруги искали, но не находили нового формата супружеских отношений, который бы устроил обоих.

Корректировала сегодня «Крейцерову сонату», и опять то же тяжелое чувство; сколько цинизма и голого разоблачения дурной человеческой стороны. И везде Позднышев говорит: мы предавались страсти, мы чувствовали пресыщение, мы, везде мы. Но женщина имеет совсем другие свойства, и нельзя обобщать ощущения, хотя бы половые; слишком разно отношение к ним мужчины и чистой женщины.

(С. А. Толстая. Дневник)

Лев Николаевич написал повесть, которая изменила жизнь молодых людей рубежа XIX–XX веков. Софья Андреевна написала повесть, которая облегчила ее личные страдания, закрыла какой-то личный вопрос. Каждый сделал то, что хотел сделать. Но и то и другое стало важным звеном в событиях, которые произошли в семье позже. Как-то в личной беседе вы сказали мне, что Софья Андреевна называла Ванечку, их последнего сына, «лучшим послесловием» к «Крейцеровой сонате». Что она имела в виду?

П.Б./ О, это самая удачная шутка Софьи Андреевны за всю ее жизнь! Она вообще-то не была мастерица шутить, больше — грустить. Но тут — не в бровь, а в глаз! Дело в том, что, написав «Крейцерову сонату» в конце 80-х годов (опубликована она была только в 1890 году), Толстой по совету В. Г. Черткова написал еще и «Послесловие» к ней. Повесть хотя и не была еще опубликована в России, но ходила по рукам в списках, ее многие уже прочитали. И все недоумевали: что хотел сказать Толстой? Что не надо жениться? Не надо размножаться? Но тогда прекратится род людской. И вот Толстой написал «Послесловие», где прямым языком сказал: да, не надо жениться и не надо размножаться. Род людской не исчезнет, всегда найдутся охотники его продолжать. Ну, как-то так… Конечно, это «Послесловие» вызвало шок у читающей публики.

Между тем в 1888 году на свет божий появляется последний ребенок Толстых — Ванечка. Толстому — 60 лет, Софье Андреевне — 44. По меркам XIX века они — уже старик и старуха. Когда к Толстым приезжали гости и восхищались Ванечкой (а он был необычный ребенок, такой ангел во плоти), старая нянька Толстых, деревенская женщина, говорила гостям: «Как им не стыдно! Они — старики!» Ванечка же не от воздуха был зачат. Вот Софья Андреевна и пошутила.

К.Б./ Да, смешно. Но и грустно…

В Москву! В Москву!

П.Б./ Продолжаем разговор… Одной из самых важных причин разлада в семье Толстых был их переезд в Москву в 1881 году. Что означал этот переезд? То, что Ясная Поляна фактически становилась «дачей», куда семья отправлялась на летний период. А осень, зиму и весну предполагалось проводить в Москве.

Толстой очень не хотел переезжать в Москву, и тому было несколько причин. Главная — он вообще не любил город. Тем более такой большой и многолюдный, как Москва. Когда еще ребенком он впервые побывал в Москве, его поразило, что люди на улицах с ним не здороваются, как это принято в деревне.

Была и другая причина. Зима, поздняя осень, ранняя весна были самым плодотворным временем для его творчества. Мало гостей. Закончились или еще не начались полевые работы. Как сказали бы сегодня, «вынужденная самоизоляция». Соответственно, возможность спокойно писать. Летом начинался наплыв гостей, которым все в семье были рады, но Льва Николаевича это несколько тяготило. Он даже построил в лесу избушку, чтобы в ней спокойно писать.

Для Софьи Андреевны — наоборот: лето было самым благодатным временем, а зимой она скучала, хотя и была постоянно занята детьми. Словом, «в Москву! в Москву!» рвались два человека из семьи — Софья Андреевна и дочь Татьяна. Софья Андреевна мечтала вернуться к той жизни, которую она вела до замужества. Летом — на даче, в Покровском, зимой и в межсезонье — в Москве, где есть театры, выставки, концерты, да и просто привычная ей с детства городская атмосфера. Танечка хотела «общества». Знакомства с молодыми людьми. Балов. Развлечений. Да и скажем попросту — женихов. В 1881 году ей исполнилось 17 лет — уже невеста на выданье. А где найдешь хорошего жениха даже в Туле? Еще она увлекалась живописью. Ее рисунки высоко ценил Репин. Она мечтала стать профессиональной художницей, а для этого нужно было учиться в Школе живописи, ваяния и зодчества.

Старший сын Сергей получил домашнее образование, с успехом сдал выпускные экзамены в тульской гимназии экстерном и поступал в Московский университет. Это был один из аргументов, почему семья должна переехать в Москву. Нельзя оставлять молодого человека одного в городе. Слишком много соблазнов.

Еще важная причина, которую выдвигала Софья Андреевна и с которой не соглашался Толстой, — сыновьям Илье и Льву нужно было учиться в гимназии. Опыт с домашним образованием Сергея оказался слишком сложным — нужно нанимать разных учителей, обучать его самим и так далее.

Вроде бы все правильно. И сам же Толстой устроил Илью и Льва в лучшую частную гимназию Поливанова, в которой затем учились такие выдающиеся личности, как, например, поэт Андрей Белый и шахматист Алехин.

Но почему же Толстой поначалу так сопротивлялся переезду? Он даже всерьез предложил Софье Андреевне жить порознь: она с детьми — в Москве, он один — в Ясной Поляне. «А ты будешь ко мне иногда приезжать». Она возмутилась: «Но это же фактически развод!» Словом, в семье назрел еще один конфликт, который самым неудачным образом наложился на «духовный переворот» Толстого.

Поначалу он реально страдал в Москве. Это даже немного странно: но он будто впервые увидел всю грязную подноготную городской жизни — нищих, малолетних проституток и так далее. Он был похож на Будду, который, будучи князем, жил в своем очарованном мире, но однажды вышел за ворота и увидел человеческие страдания. Собственно, тогда он и стал Буддой, что буквально означает «Пробудившийся». Вот и у Толстого словно открылись глаза на мир страданий, на несправедливое устройство общества. В это время в Москве проходила перепись населения, и Толстой принял в ней участие. Причем он специально выбрал самые бедные районы. Ну и насмотрелся! На нищих старух и стариков, на подростков, которые торгуют своим телом и заражаются сифилисом.

И еще один важный момент. Знаете, Катя, я долгое время не понимал, зачем в XIX веке люди летом рвались из городов на дачи. Вроде бы автомобилей не было, такого уж многолюдья не было (80 процентов населения России жили в деревнях), воздух вроде бы и так был чистый. Зачем они снимали дачи?

Но потом я прочитал книгу профессора Московского университета Николая Васильевича Давыдова «Из прошлого» (кстати, он был первым председателем «Толстовского общества»).

Москва доныне (1914 год. — П. Б.), несмотря на водопровод и канализацию, не может добиться чистого воздуха, и к иным дворам лучше и сейчас не подходить, но в шестидесятых годах зловоние разных оттенков всецело господствовало над Москвой. Уже не говоря про многочисленные, примитивно организованные обозы нечистот, состоявшие часто из ничем не покрытых, расплескивавших при движении свое содержимое кадок, в лучшем случае из простых бочек, с торчащими из них высокими черпаками, движение которых по всем улицам, начавшись после полуночи, а то и раньше, длилось до утра, отравляя надолго даже зимой всю окрестность, — зловоние в большей или меньшей степени существовало во всех дворах, не имевших зачастую не только специально приспособленных, но никаких выгребных ям. Места стоянок извозчиков, дворы «постоялых», харчевен, простонародных трактиров и тому подобных заведений и, наконец, все почти уличные углы, хотя бы и заколоченные снизу досками, разные закоулочки (а их было много!) и крытые ворота домов, несмотря на надписи «строго воспрещается», были очагами испорченного воздуха…

Все это не могло вдохновлять Толстого. Тем не менее он уступил жене. Но тут произошел казус. Во всем, что касалось домашнего быта, Софья Андреевна была отличным «тактиком», но оказалась плохим «стратегом». Она решила сама найти дом для жилья и сняла его в Денежном переулке. Дом оказался «карточный». Слышимость в нем была такая, что все слышали всё, что происходило во всех комнатах. Ночью им не давал спать шум экипажей. Желая угодить мужу, Софья Андреевна отвела ему для кабинета самую большую комнату и обставила ее красной мебелью. Толстой пришел в ужас! Он лучшие свои вещи написал практически в полуподвале, в «комнате под сводами», где раньше окорока хранили. А тут огромный кабинет, с дорогущими креслами. Толстой очень серьезно разозлился на жену. Начались упреки, слезы…

Софья Андреевна пишет Т. А. Кузминской:

Наконец, у нас было объяснение. Лёвочка говорит, что если бы я его любила и думала о его душевном состоянии, то я не избрала бы эту огромную комнату, где ни минуты нет покоя, где всякое кресло составило бы счастье мужика, то есть эти 22 рубля дали бы лошадь или корову, что ему плакать хочется, и т. д.

И тогда Толстой совершает удивительный поступок. Он отправляет семью на лето в Ясную Поляну, а сам покупает дом купца Арнаутова в Хамовническом переулке (сейчас Дом-музей Л. Н. Толстого в Москве). Сам нанимает архитектора, перестраивает дом, сам закупает мебель, обои и так далее. И это не просто дом, а целая усадьба, с огромным садом. Место тихое, но в то же время близко к центру. Толстой сам устраивает обстановку в комнатах для всех семейных. То есть готовит дом «под ключ». И вот 10 октября 1882 года семья приезжает в Хамовники. Дочь Татьяна пишет в дневнике:

Мы приехали в Арнаутовку вечером. Подъезд был освещен, зала тоже. Обед был накрыт, и на столе фрукты в вазе. Вообще первое впечатление было самое великолепное: везде светло, просторно и во всем видно, что папа́ всё обдумал и старался всё устроить как можно лучше, чего он вполне достиг. Я была очень тронута его заботами о нас; и это тем более мило, что это на него не похоже. Наш дом чудесный, я не нахожу в нем никаких недостатков, на которые можно бы обратить внимание. А уж моя комната и сад — восхищение!

Вот вам и Толстой! Со всей его вроде бы непоследовательностью, но и со всей его огромной любовью к семье! А может быть, он хотел что-то доказать Софье Андреевне? Кто в доме настоящий хозяин? Как вы думаете?

К.Б./ А был ли в доме Толстых вообще один хозяин-монополист? Уберите Софью Андреевну из этого дома, сделайте ее покорной, слабовольной, что останется? Останется ли тот Лев Толстой, которого мы знаем? И будет ли ценность его поступков так ощутима, как ощутима рядом с объектом любви, для которого он их делает? Уберите Толстого или сделайте его простым, учтивым, домашненьким… И что останется? Что это будет за семья? Это все-таки «тело единое». И в отношении понятия «хозяин» тоже. Даже если Софья Андреевна может сказать: он же хозяин, а мы уж за ним! А потом Лев Николаевич может развести руками, мол: «Это она хозяйка Ясной, не я». Но мы-то знаем, что не выйдет так. Она смотрит на него, делает с оглядкой на его потребности, а он думает о ней и о детях, делает с оглядкой на них.

Но вы, как и Лев Николаевич, несправедливы к Софье Андреевне в оценке ее поступка с наймом дома и выбором кабинета для мужа. Время поджимало — и она, беременная (!), едет в Москву и занимается тем, чем никогда не занималась — выбирает дом. Она его «по-женски» выбирает. И кабинет она мужу определила, показывая его значение, его место в семье. «Ну же, Лёвочка, ты муж и отец, на тебя мы все смотрим». А еще это была единственная комната «в отдалении», на другой стороне дома. Так она пыталась защитить его право на тишину. Никто еще тогда не знал, насколько сильно у него «назрело» внутри и наболело. Что ж он сразу ей не сказал: «Сонечка, будешь выбирать квартиру, определи мне самую маленькую и бедную комнату. Ты ведь знаешь, как мне тяжела роскошь». Молчал. А потом — бах! И Софья Андреевна виновата, что не поняла, не прочувствовала, мысли его не прочла.

П.Б./ Просто я пытаюсь несколько выправить расхожий миф о том, что Толстой, дескать, «хорошо устроился». Всеми домашними делами занималась жена, детьми занималась жена, быт обеспечивала жена, а он «босой» гулял по Ясной Поляне, косил себе в охотку чуть ли не на глазах пассажиров курьерского поезда (полная чушь! железная дорога проходила далеко от Ясной Поляны), шил сапоги в охотку и писал, когда хотел, а когда не хотел, не писал. Нет уж! Толстой, когда было нужно, брался за устройство жизни семьи очень основательно. Два раза он перестраивал дом в Ясной Поляне. «Обустроил» дом в Москве, где не хотел сам жить. Устроил Илью и Льва в лучшую московскую гимназию. И даже Танечку на ее первый бал в Москве повез он, а не Софья Андреевна. Так что уж простите, но я буду выступать адвокатом Толстого и по этой части, понимая, конечно, что главный груз ложился на Софью Андреевну. Но и он принимал участие во всем. Вот в дневнике Тани Толстой читаем:

Илюша стал сильно нездоров. Послали за доктором, и он сказал, что у него тиф. Его перевели наверх, в балконную комнату. У меня тоже сделался флюс, и папа́ меня лечил — делал мне припарки из уксуса, соли, спирта и отрубей, которые мне очень помогли… Раз я лежу у Илюши в комнате с ужасной болью, Илья тоже стонет от жара, как вдруг входит папа́; спросил — как мы, и говорит: «даже смешно». И мы вдруг так стали все трое хохотать, что папа́ сел и чуть не повалился от хохота на пол, а я не помню, когда я так хохотала во всей моей жизни, и Илья тоже.

Он делал это не только по обязанности, но и по любви. Вы перечитайте их письма начала 80-х, когда он убегал в Ясную Поляну с ранней весны (три раза пешком туда ходил из Москвы — представляете?!). Я думаю, мы вообще несколько преувеличиваем их разногласия в силу того, что оба, он и она, проявляли огромный литературный талант в своих дневниках. Поэтому там все так выпукло, все кажется какой-то безысходной драмой.

На самом деле Софья Андреевна повела себя в этой ситуации очень правильно. Она «отпустила» мужа, позволила ему жить так, как он хочет, но при этом писала ему в Ясную такие мудрые и нежные письма, что слезы на глаза наворачиваются.

Да, мы на разных дорожках с детства: ты любишь деревню, народ, любишь крестьянских детей, любишь всю эту первобытную жизнь, из которой, женясь на мне, ты вышел. Я — городская, и как бы я ни рассуждала и ни стремилась любить деревню и народ, — любить я это всем своим существом не могу и не буду никогда; я не понимаю и не пойму никогда деревенского народа… Когда ты уходишь в эту деревенскую атмосферу нравственную, я за тобой болезненно и ревниво слежу, и вижу, что тут мы наверное не вместе; и не потому, что я этого не хочу, а потому, что менее, чем когда-либо, могу.

Может быть, Софья Андреевна и не понимала мужа, когда его вообще мало кто понимал. Но она никогда не позволяла детям в ее присутствии усомниться в том, что поступки и писания отца продиктованы высшими соображениями. «Прощай, милый Лёвочка, — пишет она мужу, — я хочу, чтоб Таня (дочь. — П. Б.) тебе писала, а она говорит: „он пишет три строчки, за что же мы ему будем писать три человека по три листа“. А я говорю: „он зато пишет 300 страниц для всего мира“. Целую тебя!»

«Твоего хорошего и доброго хватает на всю семью, — признает она в другом письме, — или, как Урусов выразился в прошлое воскресенье, что: „вы все в его лучах живете и не цените это!“ Ну, а без тебя лучей нет и приходится самой хоть слабым светом светить».

Жизнь в московском доме постепенно наладилась. Стали появляться гости. И на поверхности все вроде бы выглядело благополучно, словно опять в семье воцарился покой. Но это не так, если судить по дневникам Толстого. В 1882 и 1883 годах Толстой почти не вел дневник, но с 1884 года начинает вести регулярно. И вот что он там пишет:

17 марта. Утром внизу как будто задирал жену и Таню на то, что жизнь их дурна.

18 марта. Дома — народ. Неловко и соблазнительно. Музыка, пение, разговоры. Точно после оргии.

23 марта. Поехал верхом. Скучно ездить. Глупо — пусто. Попробовал поговорить после обеда с женой. Нельзя. Одна колючка и больная. Пошел к сапожнику. Стоит войти в рабочее жилье, душа расцветает. Шил башмаки до 10. Опять попробовал говорить, опять зло — нелюбовь. Пошел к Сереже (старшему сыну. — П. Б.). Говорил с ним глаз на глаз. Тяжело, трудно, но как будто подвинулся.

24 марта. Два раза с женой начинал говорить — нельзя.

31 марта. Остался один с ней. Разговор. Я имел несчастье и жестокость затронуть ее самолюбие и началось. Я не замолчал. Оказалось, что я раздражил ее еще 3-го дня утром, когда она приходила мешать мне. Она очень тяжело душевно больна.

24 апреля. Отчего я не поговорю с детьми: с Таней? Сережа невозможно туп. Тот же кастрированный ум, как у матери. Ежели когда-нибудь вы двое прочтете это, простите, это мне ужасно больно.

26 апреля. Пошел в книжные лавки, но не доехал, никто в конке не разменял 10 р. Все считают меня плутом. Вернулся, один обедал… Ходил в лавку, зачем-то купил сыру и пряников. Как во сне — слабость… Дома разговаривал с m-me Seuron (гувернанткой. — П. Б.) и Ильей (сыном. — П. Б.). Он искал общения со мной. Спасибо ему. Мне было очень радостно. Потом приехали наши. Мертво.

3 мая. … нашел письмо жены. Бедная, как она ненавидит меня. — Господи, помоги мне. Крест бы, так крест, чтобы давил, раздавил меня. А это дерганье души — ужасно не только тяжело, больно, но трудно. Помоги же мне!

4 мая. Господи, избави меня от этой ненавистной жизни, придавливающей и губящей меня. Одно хорошо, что мне хочется умереть. Лучше умереть, чем так жить.

5 мая. Во сне видел, что жена меня любит. Как мне легко, ясно всё стало! Ничего похожего на яву. И это-то губит мою жизнь. И не пытаюсь писать. Хорошо умереть!

6 мая. Тоска, смерть.

К.Б./ Бедный-бедный!

Первый уход

П.Б./ К лету 1884 года они, как обычно, возвращаются в Ясную Поляну. Но и тут Толстому нет радости.

28 мая. Пытаюсь быть ясен и счастлив, но очень, очень тяжело. Всё, что я делаю, дурно, и я страдаю от этого дурного ужасно. Точно я один не сумасшедший живу в доме сумасшедших, управляемом сумасшедшими.

И тогда случился первый серьезный «взрыв» — первая попытка ухода Толстого из семьи. 18 июня 1884 года Толстой отправился косить траву у дома, потом — купаться на пруд. Вернулся бодрый и веселый. Вдруг начались упреки со стороны жены за самарских лошадей, которых он завел, а теперь от них одни убытки, их поморили, и вообще он хочет от них избавиться. Спор принял злобный, истерический характер. Толстой ушел в кабинет, собрал котомку, с которой он ходил пешком в Оптину пустынь, и пошел по «прешпекту» вниз. Жена догнала его и спросила: куда он идет? «Не знаю, куда-нибудь, может быть, в Америку, и навсегда». «Я не могу больше жить дома!» — кричал он со злобой и слезами. Софья Андреевна напомнила, что она беременна и ей вот-вот родить. Он всё прибавлял шагу и скоро скрылся.

С половины дороги на Тулу он вернулся. «Дома играют в винт бородатые мужики — молодые мои два сына», — с неприязнью пишет он в дневнике. Спать пошел в свой кабинет на диване. В третьем часу ночи Софья Андреевна разбудила его. «Прости меня, я рожаю, может быть умру». Ночью родилась их последняя дочь — Саша. Ни отец, ни мать не были этому рады.

В этом поступке Толстого, честно говоря, мне многое не понятно. Он поражает своей жестокостью — как это бросить жену буквально на последнем дне беременности? Но ведь он не был садистом. Значит, была какая-то глубокая причина, по которой он не выдержал и сорвался. Эта причина была в нем или в ней? Чья вина? Только не говорите мне, что все сложно, что и он в чем-то виноват, и она в чем-то виновата, а на самом деле никто не виноват.

Здоровый, в здравом уме мужчина уходит из дома с котомкой на плечах, по дороге плачет (!) и кричит: «Я больше не могу жить дома!»

Выскажу свою точку зрения. Софье Андреевне хватало мудрости, но не хватало… хитрости. Простой женской хитрости. Немножко подыграть мужу. Не ставить «вопрос ребром». Сказать (не в письмах, а на словах): «Лёвочка, ты прав во всем! Но давай повременим, пока дети маленькие. А как вырастут, я за тобой хоть в коммуну, хоть на край света, хоть на Соловки!»

Она была слишком прямолинейна. Нельзя было бросать ему на стол «Критику догматического богословия» и говорить, что ЭТО она переписывать не будет. ЭТО против ее убеждений. В следующем нашем диалоге мы будем говорить о В. Г. Черткове и о том, почему он занял в жизни Толстого такое огромное место. Может быть, потому, что Софья Андреевна это место поначалу так легко уступила? Вообще прямолинейность была не лучшей чертой ее характера. Двум категорически настроенным на свою позицию людям трудно жить вместе. Рано или поздно произойдет взрыв. Он и произошел в июне 1884 года. И это было уже началом неразрешимого конфликта.

Согласны?

К.Б./ Вы просите меня не быть миролюбивым судьей, миротворцем. О’кей. Лев Толстой — человек импульсивный, переменчивый. Сколько раз он уже угрожал своим уходом? Сколько же можно угрожать? На, Сонечка! Посмотри, до чего ты меня довела своей грубой прямолинейностью, истеричностью и показной жертвенностью! Почувствуй себя виноватой!

Я уверена, что, когда «полна коробушка», по объективным или нет причинам — не важно, тогда хватает маленького импульса (слова, взгляда, поступка), чтобы прорвать плотину. И тогда уже надо действовать. Иначе на смех поднимут, не будут всерьез воспринимать.

Допустим, Софье Андреевне не хватило женской хитрости. На хитрость нужны, между прочим, ресурсы. А Льву Николаевичу все-таки не хватило терпения, смирения и любви. Усмирял себя, усмирял, да горячий характер все равно его переборол.

Хотите от меня обвинений? Признаю Софью Андреевну, учитывая ее положение перед родами, тяжесть хозяйства и забот о семье, упреки и раздражение со стороны мужа, отсутствие полноценной моральной поддержки, не виновной в первой попытке мужа уйти из дома. Признаю Льва Николаевича виновным в циничном и жестоком отношении к супруге, находящейся в предродовом положении, и в эгоистичном отношении к семье, за которую он нес ответственность в реальном мире, а не в мире вымысла и утопических фантазий.

П.Б./ Ну, вот вы и выступили смелым, решительным адвокатом Софьи Андреевны. И безусловно в ваших словах есть правота. Поступок Толстого 1884 года, когда он уходит от беременной жены (но все-таки возвращается!) — это, конечно, жестокий поступок. Но позвольте и мне выступить адвокатом Льва Николаевича.

Незадолго до «духовного переворота» Толстого его жене приснился страшный сон, который она пересказала его тетушке А. А. Толстой. Она видела себя стоящей у храма Спасителя, тогда еще неоконченного; перед дверьми храма возвышался громадный крест, а на нем живой распятый Христос… Вдруг этот крест стал двигаться и, обойдя три раза вокруг храма, остановился перед нею, Софьей Андреевной… Спаситель взглянул на нее — и, подняв руку вверх, указал ей на золотой крест, который уже сиял на куполе храма.

«С Лёвочкой стали чаще стычки, — жалуется она в письме сестре, — я даже хотела уехать из дома. Верно это потому, что по-христиански жить стали. А по-моему прежде, без христианства этого, много лучше было».

Это простодушное признание точно отражает религиозное самосознание Софьи Андреевны, о котором мы уже говорили. Чем с таким «христианством», лучше уж совсем без него!

Но Толстой-то в это время настолько глубоко уходит в христианское мировоззрение (да, внецерковное, но христианское), что это становится для него главным и духовным, и душевным событием в жизни. Он одно за одним пишет свои религиозные сочинения: «Исповедь», «В чем моя вера?», «Критика догматического богословия». И это он считает самым важным, самым ценным, что он может сделать для людей уже не как писатель-художник, а как религиозный мыслитель. И через несколько лет окажется, что эти мысли находят сочувствие не только в России, но во всех странах, причем в людях разных конфессий. Но пока их запрещают к печати («Исповедь» просто вырезали из готового набора в журнале «Русская мысль»). «В чем моя вера?» он сам издает на свой страх и риск в типографии Кушнерева тиражом 50 экземпляров. Эту брошюру с любопытством читают в светских и церковных кругах и пожимают плечами: что такое случилось с автором двух великих романов? А в его собственной семье это вообще никто не читает. На него смотрят как на ворчливого старика, который проповедует какие-то скучные истины.

Истерику Толстого нельзя объяснить иначе как только тем, что днями, неделями и месяцами накапливавшееся раздражение на семью за абсолютное равнодушие к тому, что в нем самом кипело, внезапно и вроде бы без видимой причины хлынуло наружу. Если бы он ругался с женой каждый день — и то было бы легче. Но это было не в характере Толстого.

Не случайно уже через полтора года в Москве случились новый «взрыв» и новая попытка «ухода». В декабре 1885 года Толстой уезжал в имение к своим знакомым Олсуфьевым в 50 верстах от Москвы. И вот накануне отъезда опять произошла страшная ссора. Софья Андреевна написала об этом сестре:

Случилось то, что уже столько раз случалось: Лёвочка пришел в крайне нервное и мрачное настроение. Сижу раз, пишу, входит, я смотрю — лицо страшное. До тех пор жили прекрасно, ни одного слова неприятного не было сказано, ну, ровно ничего. «Я пришел сказать, что хочу с тобой разводиться, жить так не могу, еду в Париж или в Америку».

Понимаешь, Таня, если б мне на голову весь дом обрушился, я бы так не удивилась. Я спрашиваю удивленно: «Что случилось?» — «Ничего, но если на воз накладывать всё больше и больше, лошадь станет и не везет». Что накладывалось — неизвестно. Но начался крик, упреки, грубые слова, все хуже, хуже, и, наконец, терпела, терпела, не отвечала ничего почти, вижу — человек сумасшедший, а когда он сказал, что «где ты, там воздух заражен», я велела принести сундук и стала укладываться. Хотела ехать к вам хоть на несколько дней.

Прибежали дети, рев. Таня говорит: «Я с вами уеду, за что это?» Стал умолять: «Останься». Я осталась, но вдруг начались истерические рыдания, ужас, просто; подумай: Лёвочка, — и всего трясет и дергает от рыданий. Тут мне стало жаль его; дети, четверо — Таня, Илья, Леля, Маша — ревут на крик. Нашел на меня столбняк, ни говорить, ни плакать, всё хотелось вздор говорить, и я боюсь этого и молчу, и молчу три часа, хоть убей — говорить не могу. Так и кончилось. Но тоска, горе, разрыв, болезненное состояние, отчужденность, всё это во мне осталось. Понимаешь, я часто до безумия спрашиваю себя: ну, теперь за что же? Я из дому ни шагу не делаю, работаю с изданием до трех часов ночи, тиха, всех так любила и помнила это время, как никогда, и за что?

Уезжая, Толстой оставил своей жене письмо, где есть такие строки: «Между нами идет борьба насмерть — Божье или не божье».

Представь себе, что мне попадется твой дневник, в котором ты высказываешь свои задушевные чувства и мысли, все мотивы твоей той или другой деятельности, с каким интересом я прочту всё это. Мои же работы все, которые были ничто иное, как моя жизнь, так мало интересовали и интересуют тебя, что так из любопытства, как литературное произведение прочтешь, когда попадется тебе; а дети, те даже и не интересуются читать. Вам кажется, что я сам по себе, а писанье мое само по себе.

Писанье же мое есть весь я. В жизни я не мог выразить своих взглядов вполне, в жизни я делаю уступку необходимости сожития в семье; я живу и отрицаю в душе всю эту жизнь, и эту то не мою жизнь вы считаете моей жизнью, а мою жизнь, выраженную в писании, вы считаете словами, не имеющими реальности.

Надеюсь, вы понимаете, насколько все было серьезно?

К.Б./ Понимаю. У каждого была своя правота.

Смерть Ванечки

П.Б./ Но пока отвлечемся от этого. В 1888 году в жизни семьи происходит очень важное событие: на свет божий появляется их последний ребенок — сын Ванечка. Это был удивительный ребенок, и это был первый младенец, которого Толстой взял на руки сразу после его рождения. У него была ангельская внешность, но при этом… глаза отца. Это все отмечали, и некоторых даже пугало это сочетание «ангелочка» с умным, внимательным взглядом серых отцовских глаз. Толстой увидел в Ванечке своего духовного наследника. Мальчик быстро развивался: к шести годам знал иностранные языки (обучал английскому художника Николая Ге, и тот полушутя, полусерьезно говорил о Ванечке: «Это — мой учитель»), рисовал и даже надиктовал мама́ художественный рассказ «Спасенный такс», который она потом опубликовала.

И при этом почти всех не оставляла уверенность, что Ванечка долго не проживет. «Не жилец он на этом свете», — сказал о нем как-то его брат Лев.

Однажды Ванечка спросил мама́: правда ли, что дети, которые умирают до семи лет, становятся ангелами? Она сказала: «Да». «Лучше и мне, мама, умереть до семи лет. Теперь скоро мое рождение, я тоже был бы ангел», — серьезно сказал Ванечка.

Он умер 23 февраля 1895 года от скарлатины. Ему было 6 лет, 10 месяцев и 22 дня от роду.

Это был самый любимый ребенок в семье. Его одинаково обожали и Лев Николаевич, и Софья Андреевна. Конечно, они любили и остальных детей. Но в это время в семье уже обозначился своеобразный раскол между детьми. Как ни странно, именно дочери, Таня, Маша, а затем Саша встали на сторону отца в его духовных убеждениях. Они стали его первыми помощницами. А вот сыновья взглядами отца совсем не интересовались. Сергей был весь в науке и увлечении музыкой. Илья стал помещиком. Андрей — военным, убежденно православным и абсолютным противником идей отца, что и высказывал откровенно. Михаил больше интересовался деревенскими девушками и народными плясками. Единственным исключением был сын Лев, который попытался пойти по стопам отца, чуть было не стал «толстовцем», но это плохо для него закончилось: он впал в затяжную депрессию и едва не умер от нее.

И вот Ванечка оказался тем самым ребенком, который на время крепко объединил отца и мать. У него было врожденное чувство справедливости. Он был миротворцем и быстро погашал любые конфликты между отцом и матерью, примирял братьев и сестер в их ссорах. Иногда, я думаю, что если бы он не умер, дожил бы до 1910 года, Толстой, возможно, и не ушел бы из Ясной Поляны. Ванечке тогда было бы 22 года, он мог бы остановить отца и как-то справедливо решить вопрос с его завещанием, о котором мы еще поговорим.

Как вы считаете?

К.Б./ Да, безусловно, этот поздний, последний ребенок был благословением семьи. Надеждой, которую все ждали. Софья Андреевна уже в то время, если позволите так сказать, разочаровалась в своих детях. Она их любила, но пока воспитывала, видела другое будущее для них, чем то, которое пришлось на их судьбы.

Все это больно и больно, как больно видеть глупое и пошлое разорение Ильи, и безнравственную жизнь Сережи, и болезнь Левы, и безбрачие дочерей, и этот едва мерцающий огонек жизни в бедном миленьком Ванечке.

(С. А. Толстая. Дневник)

Хоть и больно осознавать, что этот огонек мира — «едва мерцающий», но он еще есть, пока жив Ванечка. Часто после тяжелых сцен, после своих душевных переживаний, Софья Андреевна приходила в комнату Ванечки, разговаривала с ним, гладила его, играла, и сердце ее успокаивалось. У них в семье была традиция — крестить друг друга на ночь. И это наложение крестного знамения Ванечкиной рукой тоже давало ей силы и умиротворяло.

К моменту смерти этого ангелоподобного ребенка Толстые похоронили уже четверых детей. Когда умирал Алексей, пятилетний их сын, рожденный перед дочерью Сашей, Софья Андреевна уже не могла смотреть предсмертную агонию ребенка, она вышла из комнаты за пару минут до смерти, в комнате остались Лев Николаевич и Таня. Ванечка рос болезненным, тонким, одухотворенным. Слишком хорошим для этого мира. Все догадывались, что он не переживет своего детства. Но все равно, это ужасно тяжело — вместе с Ванечкой Толстые хоронили свои надежды на примирение, на понимание, свое утешение в старости…

На меня лично гораздо сильнее подействовала короткая запись в Дневнике Софьи Андреевны 23 февраля 1895 года, чем ее очерк о смерти Ванечки. В нескольких словах выражены все горе и безысходность матери:

23 февраля. Мой милый Ванечка скончался вечером в 11 часов. Боже мой, а я жива!

«Боже мой, а я жива!» — как много в этой фразе. Главное: «Зачем я жива?» Мне кажется, это горе потери могло бы и сблизить супругов — они одинаково больно переживали, одинаково сильно его любили. Но это стало еще более тяжелым грузом для семьи.

Возможно, вы и правы, Ванечка мог бы стать «подушкой безопасности» для Толстых. Чем-то смягчающим удары, претензии одного к другому, но насколько же это был бы несчастный человек… Вы себе можете представить, какая это нагрузка для психики — быть сдерживающей и примиряющей силой между двумя самыми родными и любимыми людьми? Любя одинаково горячо обоих, желая понимания для обоих, ежедневно расходовать свои душевные силы на то, чтобы устанавливать мир. Ведь разногласия не разрешились бы, если бы кто-то все время стоял между ними и гасил раздор. Каждый оставался бы со своей болью, но при этом был бы один мальчик, который страдал бы долгие годы от разногласия родителей и не смог бы прожить свою собственную жизнь.

Все-таки его молитвенная помощь после смерти была полезнее и ценнее для родителей, если верить в то, что итогом жизни человека должно стать спасение души. Мы с вами видим то, что здесь происходит, на плоскости земной жизни, но никто не знает, какая ширь, какой мир, какая цель вне этой плоскости.

П.Б./ Что ж, это тот случай, когда я с вами полностью согласен. Предполагая, что Ванечка мог бы остановить отца перед его «уходом» в 1910 году, я сам не очень-то в это верю. Больно об этом говорить, но за двое суток до смерти Ванечки, когда он уже метался в бреду в московском доме, между Львом Николаевичем и Софьей Андреевной произошла безобразная сцена, и уж тут, Катя, простите, виновата была она, а не он.

Я уже говорил о том, что в 1892 году Толстой не только переписал свое имущество на жену и детей (кстати, Ясная Поляна досталась пополам Софье Андреевне и Ванечке; она стала его опекуном до совершеннолетия), но и отказался от всех гонораров за свои сочинения. Он считал, что за писательство (духовное) нельзя получать деньги — это грех. Софья Андреевна возмутилась таким его решением и даже бегала на станцию Козловка, чтобы броситься под поезд, как Анна Каренина. Ее остановил зять, муж ее сестры Кузминский, который как раз приехал на поезде, увидел Софью Андреевну в невменяемом состоянии и отвез ее обратно домой.

Ее возмущение можно понять. Ясная Поляна не была доходным имением. Я подробно описываю «экономику» Ясной Поляны в своей книге «Бегство из рая», где с цифрами в руках доказываю, что Софье Андреевне приходилось ежегодно вкладывать в содержание усадьбы более двух тысяч рублей. Откуда она могла их взять? Только из гонораров за сочинения своего мужа. А он от них отказывается! И тогда Толстой опять пошел на компромисс: выписал жене доверенность на продажу всех его сочинений, написанных до 1881 года, до его «духовного переворота». Так она стала издательницей мужа. Именно издательницей. Она сама читала корректуры, отдавала тексты в типографию, потом готовые книги складировались в специальном помещении-конторе в Хамовнической усадьбе в Москве (эта контора сохранилась и по сей день и входит в музейный комплекс). Приезжали мелкие оптовики и покупали нужное им количество экземпляров для книжных магазинов. Но она не имела прав на новые сочинения мужа, а к ним-то и был повышенный интерес публики, потому что это — новинки. И тогда Софья Андреевна стала правдами и неправдами уговаривать мужа отдавать ей что-то из нового. Толстой ведь не отказался окончательно от художественных произведений. Просто он стал писать по-другому — не огромные романы, а рассказы, повести, притчи в народном духе.

И вот в 1895 году он написал повесть «Хозяин и работник», на мой взгляд, гениальную. И отдал ее в журнал «Северный вестник». По тем временам это был, как сказали бы сегодня, «продвинутый» журнал. Именно там стали печататься ранние символисты, там публиковался молодой Горький. Издательницей журнала была Любовь Гуревич, дама умная и довольно привлекательная. Софью Андреевну страшно разозлило, что ее муж отдает свой шедевр не ей, его издательнице, а другому издателю, да еще и женщине. Она решила, что дело тут не обошлось без женских чар. И разразился грандиозный скандал, прямо в доме, недалеко от умиравшего сына.

Лев Николаевич денег не берет теперь за свои произведения. Тогда печатал бы дешевенькой книжечкой изд. «Посредник», чтоб вся публика имела возможность читать, и я сочувствовала бы этому, поняла бы. Мне он не дал в XIII часть (13-й том Собрания сочинений Толстого, которое издавала Софья Андреевна. — П. Б.), чтоб я не могла получить лишних денег; за что же Гуревич? Меня зло берет, и я ищу пути поступить справедливо относительно публики в угоду не Гуревич, а назло ей. И я найду.

(С. А. Толстая. Дневник)

Толстой на претензии жены отреагировал довольно грубо. Но он имел на это право, потому что договор есть договор: ничего, что написано после 1881 года, Софья Андреевна не имела права издавать. Ведь Толстой публично, через письмо в газету «Русские ведомости», отказался от гонораров. Если бы Софья Андреевна получила выгоду от издания «Хозяина и работника», Толстого обвинили бы в лицемерии: дескать, деньги получает, но через жену. «Лёвочка был так сердит, — пишет она в Дневнике, — что побежал наверх, оделся и сказал, что уедет навсегда из дома и не вернется».

И тогда она нанесла ответный удар. Ей «вдруг пришло в голову, что это повод только, а что Лёвочка хочет меня оставить по какой-нибудь более важной причине. Мысль о женщине пришла прежде всего». Ревность, ревность и еще раз ревность терзали ее.

Я потеряла всякую над собой власть, и, чтоб не дать ему оставить меня раньше, я сама выбежала на улицу и побежала по переулку. Он за мной. Я в халате, он в панталонах без блузы, в жилете. Он просил меня вернуться, а у меня была одна мысль — погибнуть так или иначе. Я рыдала и помню, что кричала: пусть меня возьмут в участок, в сумасшедший дом. Лёвочка тащил меня, я падала в снег, ноги были босые в туфлях, одна ночная рубашка под халатом.

(С. А. Толстая. Дневник)

Повторяю, в это время Ванечка находился в соседней комнате и умирал от скарлатины. Так что даже смертельная болезнь ребенка не могла примирить их.

Тем не менее смерть Ванечки — это, безусловно, одна из главных вех в жизни семьи. Оба они переживали ее страшно! Но опять-таки по-разному.

О чувствах Софьи Андреевны в связи со смертью Ванечки вы замечательно сказали. А вот Толстой… Его записи в дневнике меня, честно сказать, поражают. Он… благодарит Бога за смерть самого любимого ребенка.

Похоронили Ванечку. Ужасное — нет, не ужасное, а великое душевное событие. Благодарю Тебя, Отец. Благодарю Тебя.

Спустя две недели Толстой осмысляет смерть Ванечки как «радостное», «милосердное», «распутывающее ложь жизни, приближающее к Нему событие». И в то же время пишет о своей жене:

Соня всё так же страдает и не может подняться на религиозную высоту… Причина та, что она к животной любви к своему детищу привила все свои духовные силы: положила свою душу в ребенка, желая сохранить его. И желала сохранить жизнь свою с ребенком, а не погубить свою жизнь не для ребенка, а для мира, для Бога.

Не знаю… Я не могу этого понять и принять. А вы?

К.Б./ Принять радостное ощущение от смерти ангельского ребенка, тем более отцом, который погружен в религиозное осмысление жизни, я как раз могу. Ощущая жизнь как постоянную борьбу добра со злом, Толстой не мог не чувствовать жалости по отношению к ребенку, чистому и светлому, которому придется окунуться в это болото и мучительно искать свой собственный путь. Возможно, он боялся, что влияние матери будет в итоге сильнее его, и тем будет «погублен» еще один ребенок. Со всех сторон выходит, что смерть — лучшее для мальчика и для родителей. Ванечка навсегда останется чист в их памяти, будет ориентиром для их душ.

Но понять и принять осуждение Львом Николаевичем своей жены — не могу никак. Вообще меня ужасно раздражает именно это в истории их конфликта — осуждение Толстым своей супруги, противопоставление ее себе и своим идеалам. Он предъявляет ей постоянные претензии, что она живет не так, чувствует не так, одевается не так, страдает не о том… Ужас какой — думает о деньгах, о том, чем кормить детей и содержать прислугу (которая тем и зарабатывает, что прислуживает, и ест и спит под крышей потому, что работает на этом месте), как учить детей, во что одевать, и еще (вот это вообще кошмар!) думает о веселье для них. «Все в сумрак!» — так что ли надо?

Я согласна со словами Софьи Андреевны по поводу поиска истины и поучения других людей: «Хорошо, когда люди с болью сердца ищут истины для себя, это всегда почтенно и красиво, а для удивления других — это не надо. Всякий сам для себя ищи».

Я иногда думаю, что если бы Лев Николаевич спокойно писал бы свои религиозные вещи «в стол» (чтобы обрели следующие поколения), принимал бы «толстовцев» в своем домике в Чепыже или в нанятой отдельной квартире в Москве, если бы приходил к родным и смиренно улыбался, чувствуя это именно как урок смирения — участвовал в общем веселье, ни словом бы, ни взглядом их не упрекнул, — то и дети его, и жена поверили и почувствовали бы, что он идет к Истине и сеет вокруг Любовь. А выходило что-то очень странное, какой-то маятник. Ношение «вериг» на людях, на публичных площадях. Толстой ведь именно с веригами иногда сравнивал необходимость жить в семье. А настоящие вериги обнаруживаются после смерти праведников на их истерзанных телах. Когда никто и не подозревал о них.

На сцену из-за «Хозяина и работника» я, кстати, тоже обратила внимание. Но в связи с тем, что она невероятно театральна. Сперва эффектная ссора, бег по улице в одних домашних туфлях и панталонах, слезы, мольба… Потом Софья Андреевна идет к Девичьему монастырю, чтобы «замерзнуть где-нибудь на Воробьевых горах, в лесу», как замерзает герой повести, из-за которой и был весь сыр-бор. Идет замерзать с мыслями: «Вся моя жизнь поставлена почти на одну карту — на мою любовь к мужу, и эта игра проиграна, и жить незачем», и что ей не жаль даже детей… Потом приведенная домой, она лежит практически при смерти, и Лев Николаевич суетится и зовет докторов.

А после полутора суток такой вот яркой борьбы: «И мне, и „Посреднику“ повесть отдана. Но какою ценою!»

Павел, я понимаю, что вы, наверное, в ужасе от таких сцен, но мне хотелось просто хлопать в ладоши после того, как я это прочла, и кричать: «Браво, Софья Андреевна!» Вас поражает ее антиморальное поведение, а меня поражают ее актерские и режиссерские данные. Я циничная женщина? Возможно. Но ведь посмотрите, как нестандартно, как по-романному она решила проблему, и так, чтобы Лев Николаевич эмоционально был вовлечен в нее, и так, чтобы цель была достигнута будто бы его решением.

Ванечка заболел скарлатиной как раз после этих сцен. Я думаю, что и самой Софье Андреевне было сложно переживать это чувство вины, что она слишком заигралась, и вещи более глубокие и драматические вернули ее в этот раз на землю.

П.Б./ После смерти Ванечки оба супруга мгновенно… постарели. Софья Андреевна прямо пишет, что Лев Николаевич «стал стариком». Но ведь и она закончила свой путь как женщина, способная рожать. В Дневнике она прямо пишет, что в этом году с ней случилось то «женское», что происходит в определенном возрасте.

И еще об одном скажу, хотя многие читатели наверняка обвинят меня в том, что я «копаюсь в грязном белье». Но это важный момент, и на него нельзя закрывать глаза, если мы хотим понять жизнь этой семьи. После 1895 года и уж точно после болезни Толстого в Крыму в 1901–1902 годах, когда он едва не умер, между Львом Николаевичем и Софьей Андреевной прекратилось то, что, скажем так, составляет важную часть в супружеских отношениях, особенно — для мужчины. Не будем ханжами. Сексуальная связь способна сгладить и примирять многие конфликты в семьях, в молодых — уж точно. В постели как-то прощаются обиды. Толстой, мы знаем, был мужчина страстный, и в его отношении к жене половая страсть играла огромную роль. И вот эта страсть ушла. А духовной связи не было.

К.Б./ Это верное замечание. Во многих семьях так происходит.

Танеев

П.Б./ И тогда в жизни семьи появился Танеев… Музыкант, композитор, ученик П. И. Чайковского. Он стал летом приезжать в Ясную Поляну и проводить там довольно много времени. Он боготворил Толстого как писателя. Они беседовали, играли в шахматы, по вечерам Танеев демонстрировал свое искусство музыканта-виртуоза. И все бы ничего. Но беда была в том, что Софья Андреевна… влюбилась в Танеева. То есть «Крейцерова соната» «аукнулась» Толстому спустя пять лет. Он как бы напророчил себе этот сюжет.

Не знаю, понимал ли это Танеев, ведь она, разумеется, не признавалась ему в любви. Но в Дневнике она пишет, что уходила в сад и там говорила… с мертвым Ванечкой, спрашивая у него разрешения на ее любовь к Танееву.

Простите, Катя, но ведь это было безумие! Начало безумия… Нет?

К.Б./ Бог с вами, Павел! Вы так в «сумасшедшие» запишете более половины, а то и всех женщин. Давайте немного «притормозим» и разберемся основательно.

Софья Андреевна после смерти Ванечки действительно оказалась очень одинокой. Она переживала потерю по-своему, не так, как ее муж. У нее будто окоченела душа, но врожденная энергия не могла долго позволить оставаться безучастной, не вовлеченной в жизнь, в искусство. Ванечка был утешением, значит, душе требовалось «заменить» этот компонент — найти другое утешение. В муже? Словами Толстого же — «нельзя»! В старших детях? Что-то одна боль, только Таня — друг, но и она уже отдаляется… В младших? Еще требуют забот и ресурсов на воспитание. Где найти утешение? Здесь и появляется Танеев.

Скажу очень-очень откровенно. Так, как, возможно, говорят женщины между собой, обсуждая свои «женские дела». Сергей Иванович Танеев стал скорее тем человеком, на которого Софья Андреевна «надела» свой идеал и продлила в реальности вымышленный свой роман с этим идеалом. Она часто сравнивала их с мужем по величине таланта, по напряжению внутренней жизни — и у нее сходилось. Потому что мужа она все-таки любила. Его одного и любила.

Что-то мне подсказывает, что Софья Андреевна в этот момент как бы соединила несколько вопросов и нашла один к ним ответ. Во-первых, она напрямую связала появление Сергея Ивановича в ее жизни с благословением от Ванечки. Да! И вот к вашему вопросу: не начало ли это безумия? Нет! Когда отчаяние достигает большой глубины, душа пытается схватиться за любой источник света, даже если он мнимый, если это зеркальный отсвет или мираж. Она хотела, чтобы ее вера в «чистоту ее чувств и желаний» по отношению к Танееву была подкреплена еще чем-то. Этим чем-то стали ее ощущения, которые вызывали мысли о сыне, разговор с ним. Когда она почувствовала, что так легче, — то есть делить ответственность «на двоих», это стало практикой для нее. Это пути души, поиски лекарства от боли. Безумие может прийти потом, если начинается потеря связи с реальностью. Я не специалист в области психиатрии, но мне кажется, что проблему можно было бы констатировать, если бы дела реальные, семейные ее бы вообще перестали интересовать. Если бы она все оправдывала и связывала с желанием и решением Ванечки. Как там у них в семье говорили? «Архитектор виноват». Этого не было.

Но главное, что Танеев в ее жизни обрел роль утешителя, доставшуюся ему «по наследству» от умершего Ванечки.

Во-вторых… Я вот специально залезла в Википедию и почитала о Танееве чуть подробнее… Он ведь был моложе Софьи Андреевны! То есть, когда она с невыносимой болью кормила своего первенца Сережу, Танеев еще бегал в коротких штанишках. Это странная вещь, но, прожив полжизни с намного старше ее мужчиной, почему бы ей не захотелось вдруг влюбиться в того, кто ее моложе?

В-третьих, вопросы ревности обсуждались в семье Толстых чуть ли не с первого дня супружеской жизни. Лев Николаевич в первые годы часто говорил, что ревность скрепляет брак.

Он часто с ней (Варей Нагорновой, племянницей Льва Толстого. — К. Б.) беседовал, и она прекрасно передала в своем дневнике разговоры свои с дядей. Так, например, она пишет, что был спор о ревности: «Лёвочка говорил в назидание мне, что ревность есть вернейший хранитель счастья семейного очага. Это узда, которая связывает мужа с женой, и как только кто-нибудь из них потянется в одну сторону, то тотчас же другой потянет к себе, и равновесие опять установится. А как нет между супругами этой воображаемой связи, то есть ревности, то они могут проститься со счастьем».

(С. А. Толстая. «Моя жизнь»)

Затем Толстой прямо дает жене «Инструкцию к действию». Он пишет «Крейцерову сонату». Мужчины часто себе проецируют увлечения и измены своих жен. Так что Толстой не одинок в этом. Разговорами, подозрениями, подробными описаниями того, «как оно, наверняка, у тебя есть», ты уже сделала это «так», ты дотронулась до него так-то, посмотрела так-то. Женщина видит, что это вызывает реальные эмоции, через эти эмоции видно, по крайней мере, что к тебе неравнодушны.

И вот Софья Андреевна складывает одно к другому. Есть потеря интереса мужа к тебе — вот тебе выход: подергай за эту ниточку. Да, больно, да будешь страдать, но будешь точно знать, что любит.

Лично меня очень умиляют эти вставочки в Дневнике Софьи Андреевны: «Не понимаю, как можно ревновать к такому идеальному человеку»; «Ах! Как было бы хорошо, если бы Лев Николаевич жаловал и любил бы Сергея Ивановича как прежде, и без ревности»; «Почему Лев Николаевич так обиделся, что я ездила навестить Сергея Ивановича и мы оставались наедине?» Ну, не могла она не понимать, почему, и не могла не видеть настоящего положения вещей. Убеждать себя можно месяц, два… но не несколько лет. Все-таки была и подспудная именно страсть к другому мужчине.

Вижу сон: будто я лежу в незнакомой комнате, на незнакомой постели. Входит Сергей Иванович, меня не видит и идет прямо к столу; на столе пачка бумажек, точно оторванных от записок, счетов — небольшие клочки. Он надевает очки и поспешно пишет на этих бумажках. Я боюсь, что он меня увидит, и лежу смирно. Но исписав все клочки бумаги, он их складывает, снимает и убирает очки и уходит. Я вскакиваю с постели, беру эти бумажки и читаю. В них подробное описание состояние его души — борьба, желания, — я все это быстро просматриваю; и вдруг кто-то застучал, и я проснулась.

(С. А. Толстая. Дневник)

Ох как нам не хватает здесь старика Фрейда! Во сне Танеев заходит в комнату, где она «лежит в постели» и ждет, затаив дыхание, когда он выразит свои бушующие страсти?

Конечно, в том, что касается интереса Софьи Андреевны к другому мужчине, именно как к мужчине, сколько бы она ни прикрывалась музыкой, она «виновна». Вопрос в другом — в тяжести вины и в мотивах. А здесь все очень непросто! Но возвращаясь к вашему вопросу, еще раз повторю — мне не кажется все это безумием. «Дело-то житейское», как говорил один известный персонаж.

П.Б./ Вот, значит, как вы заговорили! «Дело-то житейское». Да ведь и с Пушкиным дело было «житейское». Чего там греха таить, увлеклась Наталья Николаевна белокурым смазливым французиком. Ну что ж, простительно ей после рождения стольких детей и жизни с таким сложным мужем, как Пушкин, да еще и не шибко красивым. Кончилось это плохо, если вы в курсе. Застрелили «солнце русской поэзии». Дело-то житейское!

Меня лично воротит от мысли, что, живя с таким ярким человеком, как Толстой, Софья Андреевна могла влюбиться (а она влюбилась!) в Танеева. И я понимаю ревность Толстого. Он ведь прекрасно знал, что не о прямой измене тут речь (Танеева вообще женщины не интересовали). Это было хуже измены прямой, это было предательство. Я — Толстой, а ты влюбилась в какого-то Танеева!

Если это не было помешательством (надеюсь, что все-таки это было помешательство), то это еще хуже. Она дала понять, что есть мужчины куда более интересные для нее, чем он. Но, Катя, не было в то время мужчин более интересных, чем Толстой.

Вы, женщины, можете сколько угодно ее в этом оправдывать (Танеев и моложе, и прочее), но меня воротит от этой ситуации. Мне она глубоко омерзительна. Бегать за Танеевым на его репетиции, откровенно показывать мужу и детям, что влюблена в него… Между прочим, все дети осудили мать. Все! Тут не было разногласий. Даже ее любимый сын Лев написал матери очень жесткое письмо.

Оправдывает ее только одно. Смерть Ванечки. Начало безумия. Другого оправдания нет.

Извините! Думаю, на этом мы и закончим наш разговор, потому что в этом вопросе мы с вами согласия не найдем.

К.Б./ Пожалуй — да.

Глава восьмая

Он, она и Чертков

Кто «вербовал» голову Толстого?

К.Б./ Недавно, общаясь со своими подругами по поводу семейства Толстых (иногда девушки ведут разговоры не только о бьюти-блогерах), я столкнулась с одним любопытным взглядом на взаимоотношения Софьи Андреевны, Льва Николаевича и Черткова. Приведу прямое высказывание: «Лев Толстой ушел и целиком и полностью доверился какому-то человеку, который хорошенько так завербовал ему голову. А жена, которая всю жизнь помогала ему и вела все-все дела, осталась ни с чем». Сначала меня немного смутила формулировка «хорошенько завербовал голову», так как представить себе Толстого, в голову которого кто-то может залезть и что-то там устроить по своему вкусу, сложновато. Но потом я задумалась: если ходят такие байки, то где-то же должно быть основание для них? Расскажите, как было на самом деле? Что за человек, который «вербовал голову» Толстому?

П.Б./ Да, Чертков… Самая загадочная личность в окружении Толстого. И самая влиятельная. Строго говоря, в нашей книге мы вообще могли бы о нем не говорить, а тем более отводить ему отдельный разговор, ведь это книга о Софье Андреевне, а не о Толстом и «толстовцах». Или как она их называла — «темные». А знаете, почему «темные»? Не в смысле — «непросвещенные». В этом ироническом определении как раз и отразилась слабость Софьи Андреевны в ее любви ко всему «светскому». «Темные», то есть не «светские».

Мы могли бы вообще не говорить о Черткове, если бы он не сыграл такую ужасную роль в судьбе самой Софьи Андреевны. В конце жизни ее мужа она буквально воспринимала Черткова как такого «черта», «демона», который бесцеремонно ворвался в ее супружескую жизнь, «охмурил» Толстого и, по сути, увел его от нее. Это очень опасная тема, но мы не может ее миновать.

В определенный момент Софья Андреевна бешено ревновала своего мужа не к Аксинье, к тому времени уже пожилой крестьянке, так и продолжавшей жить в Ясной Поляне, а… к мужчине. Она воспринимала Черткова как «разлучника», который отнял у нее любимого мужа с помощью каких-то неведомых ей чар. И порой это ее чувство доходило до прямого безумия.

Но сначала я хотел бы развеять устойчивый миф о том, что Чертков якобы сбил Толстого с пути истинного, имея на него громадное влияние. Что если бы не Чертков, не было бы такого клинча между Толстым и Церковью, не было бы его столь радикальных выступлений против православия, не было бы «секты толстовцев», которые старательно перетягивали Льва Николаевича в свою среду, опять же уводя его из семьи.

С определенного времени на Толстого по-настоящему не мог влиять никто. Это он на многих влиял. Зато в детстве, отрочестве, молодости он действительно был сильно подвержен чужим влияниям и многим пытался подражать. Старшим братьям, светским «львам» и даже просто столичным пьяницам, картежникам и развратникам. Но однажды он понял, что когда он кому-то подражает, у него это плохо получается. Он писал в дневнике:

Пустившись в жизнь разгульную, я заметил, что люди, стоявшие ниже меня всем, в этой сфере были гораздо выше меня; мне стало больно, и я убедился, что это не мое назначение.

С тех пор одной из главных нравственных задач, которую ставил перед собой Толстой, была абсолютная независимость от «мнения людского», от чужих влияний. И если уж кто-то и влиял на Толстого, то скорее Сонечка в первые годы их жизни, в чем он признавался в своем дневнике. А потом уже просто никто не влиял. Он присматривался к интересовавшим его людям (сектант Сютаев, философ Федоров и другие), он даже искал встреч с такими людьми, но сказать, что они как-то уж очень сильно на него повлияли, — нет! Толстой шел своим путем, «по бездорожью», «сквозь чащу». И как раз беда людей, которые становились его последователями, заключалась в том, что они не успевали за ним в его развитии.

Это все бред, что Толстой однажды нашел какую-то свою «истину», а потом всю жизнь всех «поучал». Ему даже Софья Андреевна иногда пеняла: «Лёвочка, но ты же вчера говорил совсем другое!» А он: «Я тебе не зяблик, чтобы петь одно и то же». И глубокое несчастье самого Черткова, главного «толстовца», вождя «толстовцев», тоже в этом заключалось. Он хотел, чтобы не он, а Толстой был их вождем, чтобы он вел их за собой, как Христос апостолов. А Толстой всячески «уходил» от них и однажды сказал дочери Татьяне после посещения какого-то гостя: «Этот человек принадлежит к самой чуждой мне и непонятной секте — „толстовцам“».

Правда в другом. Толстой действительно очень нуждался в Черткове. В одном из писем он пишет: «Если бы Черткова не было, его нужно было бы придумать». Угадайте, кому было это письмо? Черткову! Вот здесь кроется разгадка того, почему именно Чертков оказался самой влиятельной личностью в окружении Толстого и порой, да, затмевал собой даже его семью.

Но прежде чем мы об этом поговорим, я хочу развеять еще один миф. Вот ваша подруга говорит: «целиком и полностью доверился какому-то человеку…» Это очень распространенное убеждение, что в жизни Толстого вдруг появился «какой-то человек», бог знает кто, бог знает откуда, «какой-то Чертков» и т. д.

Начнем с того, что Владимир Григорьевич Чертков (1854–1936) был не «кто-нибудь», а князь. И хотя его родители и предки не были столь родовиты, как Толстые, но все-таки весьма родовиты, а главное куда более близки ко двору, непосредственно к императорам. И Чертковы были куда богаче Толстых, только в Воронежской губернии у них было 30 тысяч десятин плодороднейшей земли.

Чертков родился в знатной и богатой семье. Его мать, Елизавета Ивановна Черткова, урожденная графиня Чернышева-Кругликова, была влиятельной женщиной в петербургских аристократических кругах. Ум, красота, властность выделяли ее в высшем свете. Ее дядя, граф Захар Чернышев, был декабристом, сосланным в Сибирь. Ее тетка была замужем за другим декабристом, Никитой Муравьевым, и последовала за мужем в ссылку. Ее рано начали вывозить в свет, и на первом же придворном балу Николай I задал юной красавице испытующий вопрос о ее дяде. Она смело ответила царю, что сохраняет к дяде самое сердечное отношение. В результате ее уважали при дворе. Александры II и III запросто приезжали к ней и ее мужу в гости. Но когда ей предложили сделаться статс-дамой, она не согласилась. Через несколько лет после женитьбы она вовсе отказалась от светской жизни, найдя себя в религии и став последовательницей модного английского проповедника лорда Редстока. Кстати, мужем ее сестры был полковник Пашков, которого она познакомила с Редстоком, таким образом посодействовав возникновению в России секты «пашковцев».

Елизавета Ивановна не просто любила, она обожала своего сына. Старший и младший ее сыновья, Гриша и Михаил, умерли рано. Средний сын стал кумиром семьи. Все считались с его волей, каждый старался доставить ему удовольствие.

Отец Черткова, Григорий Иванович, служил флигель-адъютантом при Николае I и генерал-адъютантом при Александре II. В военных кругах он был известен особенным знанием строевой службы, которое имели офицеры, начинавшие карьеру в гвардии Николая I. Он прошел путь от командира полка до начальника дивизии, был автором распространявшейся в войсках «Солдатской памятки». После гангрены и ампутации обеих ног последние десять лет жизни он возглавлял Комитет по устройству и образованию войск.

Его родная сестра была замужем за графом Шуваловым, консервативным идеологом эпохи Александра II. Его брат, Михаил Иванович Чертков, был наказным атаманом Войска Донского, а затем киевским и варшавским генерал-губернатором.

Существует акварельный портрет работы самого Делакруа 1860 года, где Елизавета Ивановна Черткова изображена с шестилетним сыном Володей. Она одета в длинное бархатное платье, которое стелется по земле. Мальчик — ангелочек в шароварах, лаковых сапожках и кругленькой шапочке. Интересна его поза: властной правой ручкой он удерживает мать за складки платья, а левой — не то указывает ей правильный путь, не то спрашивает: «Что там?»

Отличительной особенностью воспитания Черткова было то, что он вырос в религиозной атмосфере. Главный «пункт» учения Редстока заключался в исключительной вере в божественность Христа, силу искупления Его кровью грехов человечества. Ко времени знакомства с Толстым Чертков был подвержен влиянию Редстока и секты «пашковцев». Затем под влиянием Толстого он отказался от этого, но сектантские настроения сохранялись в нем всю жизнь. Как и мать, он был склонен к прозелитизму, одержим горячим стремлением «обращать» несчастных и заблудших в свою веру.

Детство Черткова было детством аристократического барчонка: няни-англичанки, гувернеры, домашнее обучение, чтобы в школе, не дай бог, не заболел. Он был очень красив — тонкий, стройный, на голову выше других, с большими серыми глазами под изогнутыми бровями. Он был остроумен, правдив и порой слишком прямолинеен. Его кошелек всегда был открыт для товарищей. Служа в гвардии, Чертков кутил в Петербурге, играл в рулетку, заводил содержанок. «Двадцатилетним гвардейским офицером, — писал Чертков, — я прожигал свою жизнь „во все нелегкие“».

Но в обязанности гвардейских офицеров входило дежурство в госпиталях. В 1877 году (в тот год, когда в Толстом начался духовный кризис) Чертков испытывает потрясение при виде умирающего солдата, с которым они читают вслух Евангелие. С этого времени он не может жить как раньше. Не может служить в армии и даже просто не может жить. Как это похоже на то, что происходит с Толстым, но только в пятидесятилетнем возрасте! Когда Чертков явился к нему, Толстой, несомненно, должен был чувствовать зависть к молодому конногвардейцу, который одновременно с ним встал на путь истины, но еще полным физических сил, с нерастраченной энергией и большим запасом времени впереди.

Блестящий конногвардеец, в каске с двуглавым орлом, красавец собой, сын богатейшей и знатной семьи, Владимир Григорьевич приехал к Толстому сказать ему, что он разделяет вполне его взгляды и навсегда хочет посвятить им свою жизнь. В начале своего знакомства с нашей семьей Чертков был обворожителен. Он был всеми любим. Я был с ним близок и на «ты».

(Л. Л. Толстой. «Правда о моем отце»)

В этих воспоминаниях сына Толстого Льва Львовича есть одна неправда. Дело в том, что, во-первых, Чертков явился к Толстому с уже во многом созревшим собственным мировоззрением, которое просто совпало с толстовским, а во-вторых, Чертков не сразу упал ему в ноги и обещал посвятить ему свою жизнь. Просто, вступив с Толстым в переписку и прочитав его духовные сочинения, Чертков понял то, что впоследствии описал Николай Лесков (не все знают, что он тоже был близок к «толстовцам»). А именно: «Зачем нужна моя свеча, если есть человек, у которого в руке горящий факел?» Вот и Чертков понял, что ради истины, как он ее понимал, куда плодотворнее посвятить свою жизнь гению, чем «чирикать» что-то со своей «ветки». И это был, прямо скажем, самоотверженный поступок. Так что если Софья Андреевна считала, что принесла себя в «жертву» гению, то ровно то же самое мог сказать о себе Чертков.

Чертков познакомился с Толстым в 1883 году, в тот момент, когда Толстого еще никто не понимал, в том числе и в семье. Он был абсолютно одинок в своих исканиях. Многие считали, что он просто «с ума сошел». И вот появляется молодой человек, знатный, богатый, с блестящими перспективами по части военной карьеры, и предлагает себя в качестве пожизненного ученика и помощника. Ну как тут не быть как минимум благодарным?

Чертков ради проповедования идей Толстого жертвует буквально всем. Он уходит из гвардии в жалком чине штабс-ротмистра, а дослужился бы до генерала, вне сомнений. В 1884 году умирает его отец, который уже знает об увлечении сына Толстым. Отец лишает его наследства. Всю оставшуюся жизнь Чертков жил за счет матери, которая посылала ему порядка 20 тысяч в год. Это большие деньги, но не те, которые он мог бы получить по наследству. Вдобавок Елизавета Ивановна, конечно, обожала Володю, но взглядов Толстого решительно не принимала. «Не может быть чистой вода, если источник не чист», — говорила об учении Толстого, прежде всего имея в виду отрицание божественности Христа. Как «редстокистка», она была помешана на идее «искупления» человечества жертвенной кровью Христа. Толстой отвергал и этот догмат, а в романе «Воскресение» прямо издевался над Таинством Евхаристии. Поэтому при всей любви к сыну она фактически «ссылает» его из Петербурга в воронежское имение Лизиновка.

И здесь Чертков разворачивает обширную и полезную для народа деятельность. Он вникает во все крестьянские дела, сам участвует в крестьянских работах. Он принимает участие в работе земства, становится земским гласным, попечителем над школами, мировым судьей, членом присутствия по крестьянским делам, открывает ремесленное училище на 60 учеников, школу, библиотеку, амбулаторию, потребительские лавки, чайную… То есть все деньги, которые присылает ему мать, Чертков тратит на благотворительную и просветительскую деятельность среди крестьян. За что, естественно, получает от власти «благодарность»: по распоряжению Александра III, с которым он был дружен еще подростком, за ним устанавливается негласный полицейский надзор.

Но главной своей задачей он ставит распространение идей Толстого. Он покупает пишущую машинку, потом гектографический аппарат, на котором множит запрещенные произведения Толстого и распространяет их по России. За это его должны сослать в Сибирь. Но по просьбе матери-императрицы, которая была дружна с матерью Черткова, его в 1898 году на десять лет высылают в Англию.

Это они, как говорится, «поспешили». Чертков в совершенстве владел английским языком, и у него были широкие связи и в аристократических кругах Англии (благодаря маме-«редстокистке»), и среди эмигрантов социал-демократов (например, он близко дружил с Бонч-Бруевичем).

В Англии Чертков создает издательство «Свободное слово», а затем еще одно — «Free Age Press», где издает огромными тиражами запрещенные в России сочинения Толстого, нанимая лучших переводчиков и сам переводя их на английский язык. В городке Крайстчерч он устраивает хранилище для рукописей Толстого, несгораемое, с автономной системой вентиляции, способное выдержать землетрясение. По сути, он закладывает то, что мы сегодня называем Рукописным отделом ГМТ, куда он в 20-е годы XX века и передал весь этот архив. Одновременно свой «толстовский» архив собирает Софья Андреевна, сначала в Румянцевской библиотеке, а потом в Историческом музее.

Что еще можно добавить? Вернувшись в 1908 году в Россию, Чертков поселился на хуторе Телятинки близ Ясной Поляны. До этого он выучился на профессионального фотографа и за два года сделал 3 тысячи (!) снимков Толстого на аппарате «Кодак», который позволял делать мгновенную съемку, а не «постановочную». Это лучшие фотографии Толстого, уверяю вас.

И еще, конечно, народное издательство «Посредник», которое создал Чертков на базе Сытинского издательства еще до своей высылки. Там выпускались дешевые книжки для народа, за 5, за 3 копейки. Для «Посредника» писали сам Толстой, Чехов, Лесков и другие. Увы, просуществовало издательство недолго. Все-таки народ охотнее покупал лубочную книжку, на которой специализировался сам Иван Сытин.

Ну, вот примерно такой портрет. Как он вам? Хороший он был или плохой? «Черт» или «ангел»?

С другой стороны

К.Б./ Чертков был… человек. Не черт и не ангел. Если смотреть с точки зрения сохранения наследия Толстого и духовного комфорта живого Льва Николаевича — Чертков служил самоотверженно и качественно «в плюс». Но сейчас мы с вами говорим о его личности как об элементе, вошедшем в семейную систему Толстых. Что-то было во всей этой истории «чересчурное». В какой-то момент его «послужить учению» перешло в «послужить человеку», а вместе с этим и примагнитило желание «владеть человеком». У вас нет чувства дежавю? Это ведь Софья Андреевна с первого дня замужества приняла на себя крест служения Толстому как человеку и хотела владеть им целиком и полностью, «каждой мыслью и чувством».

Для семьи Толстых фигура Черткова, на мой взгляд, безусловно, послужила разрушительной силой. Только что мы с вами закончили диалог, в котором обсуждали вопросы ревности и измены. И вы сами мне указывали на то, что даже если интерес женщины уходит на сторону — это уже измена.

Вернемся в семью Толстых, в которой два супруга окончательно и бесповоротно теряют друг друга. Лев Николаевич чувствует пустоту в том месте, где должно быть понимание. Софья Андреевна не может ничем заполнить эту пустоту, потому что «не может, не умеет так жить», как хочет ее супруг. И вместо того, чтобы «склеить» компромиссом, найти какой-то формат, при котором служение жены будет оценено вслух, а любовь и доверие мужа будут осознаваться и приниматься вместе с его духовным миром, — вместо этого Толстой находит отдушину в постороннем человеке.

Для Софьи Андреевны ужас этой ситуации заключался именно в том, что вы так позитивно описали — что Чертков ее превосходил во всем, что ценил Лев Николаевич:

1) он мог понять его, в том числе некоторые вещи еще и потому, что он мужчина;

2) мог проповедовать своим жизненным примером учение Толстого;

3) он не обременен девятью детьми и грудным кормлением;

4) у него были возможности и средства помогать Толстому в продвижении его мыслей;

5) он чаще общался с Толстым эпистолярно (а мы уже знаем, что письма создают бо́льшую свободу — вспомните, какие письма писал Толстой жене);

6) он был профессионалом в тех областях, где Софья Андреевна была дилетантом (когда ей было учиться? она с девятнадцати лет рожает!);

7) он имел больше ораторских, литературных, издательских способностей, чем жена Толстого;

8) у него была возможность внимать словам Толстого, так как у него был другой религиозный и жизненный путь.

Она явно проигрывает, если поставить их на весы. Лет 25 назад у нее были преимущества, а теперь и они как бы «в минус». С похотью Толстой пытается бороться, да и вообще уже старик. Хозяйство ему уже не интересно, он от него совсем хочет отказаться. Размышления о религии вызывают в его жене панику и отторжение. Чем еще ей удержать мужа?

9 марта 1887. Перечла я письмо Черткова о его счастье в духовном общении с женою и соболезнование, что Л. Н. не имеет этого счастья и как ему жаль, что он, столь достойный этого, лишен такого общения, — намекая на меня. Я прочла, и мне больно стало.

20 июня 1897. Лев Николаевич ездил вечером в Тулу послать телеграмму Черткову в Англию. Чертков что-то тревожится о чувствах Льва Николаевича к нему. Но как Лев Николаевич его любит!

(С. А. Толстая. Дневник)

Вам не кажется, что Чертков все-таки залез не на свою территорию? Служение служением, но претендовать на чувства и бросать камни в огород жены — это уже слишком!

«Духовная жена»

П.Б./ Вы попали в самую точку, Катя! Но даже сейчас, мне кажется, вы не до конца понимаете всей безвыходности этой ситуации. Вы на сто процентов правы, что Чертков оказался в том же положении, что и Софья Андреевна. Он стал как бы мужской инкарнацией жены Толстого. Он стал его «духовной женой».

Смотрите, что получилось. Чертков появляется в жизни Толстого, когда тот, внешне не отказываясь от семьи, внутренне от нее отказывается. Не от этой семьи конкретно — он все-таки чувствует свою ответственность за нее и идет на компромисс: отдает собственность жене и детям (а не нищим и крестьянам) и позволяет жене зарабатывать на тех его произведениях, которые он написал до «переворота». Можно, конечно, обвинять Толстого в лицемерии: дескать, какой хитрый, прямо как современный чиновник-взяточник, переписал все на жену, а жить-то продолжает в усадьбе! Но что он мог сделать? Не переписать собственность, лишить жену и детей средств к существованию, привычной для них жизни? Так поступить он не мог, потому что это означало бы сделать семье больно. Отдать всё и уйти из семьи? Об этом мы уже говорили. Это был бы шок для Софьи Андреевны и крах смысла всей ее жизни.

Компромисс внешний был найден. Но внутренне Толстой перестал быть тем Толстым, что был раньше. Раньше это был, условно говоря, Толстой-язычник. Его идеалы — богатство, большая семья, отличное хозяйство, приумножение собственности и так далее. А после «переворота» рождается новый Толстой, Толстой-христианин. Можно не соглашаться с его пониманием христианства, но он считает себя христианином. А в Евангелии нет культа не только богатства и собственности, но и семьи. «Оставь отца и мать и следуй за Мной». «Враги человеку домашние его».

И вот рождается новый Толстой, как новый Адам. А рядом с ним старая Ева, которую он 25 лет воспитывал в языческом духе. Она рожала, она хлопотала по дому, но мало интересовалась теми духовными вопросами, которые теперь стали для него главными. И сейчас она, может быть, и хотела бы ими интересоваться, но сил у нее на это уже нет. И теперь — что? Как Толстому жить? Или одиночество, или нужна, как это ни ужасно звучит, новая Ева, из нового ребра. Вот и появляется Чертков.

Но дальше-то? Чертков посвящает жизнь Толстому, а Софья Андреевна уже свою жизнь ему посвятила. И она «имеет право» на Толстого, потому что он ее муж, он отец их многочисленных детей. Это ее святое право, и оно вне сомнений.

Но по мере служения Толстому у Черткова появляется свое «право» на него. А как же? Ведь он тоже посвятил ему жизнь. Он тоже отказался от себя ради Толстого.

Вот как им разделить этого человека? Как?! Как разделить Толстого — мужа и отца и Толстого — христианского философа. Ведь это не разные люди. Это один живой человек. И они оба искренне его любят, только по-разному. И он тоже обоих искренне любит, но тоже по-разному. Это и называется безвыходная ситуация.

В идеале Софья Андреевна и Чертков сами должны были найти компромисс. Сесть за стол, выпить чайку с медом и договориться. Не знаю — как, но договориться. Но вот беда — они оба тоже живые люди. И оба с такими сильными и харизматичными характерами. И оба ревнуют Толстого друг к другу.

У каждого своя логика.

ОНА: «Я тебе, Лёвочка, жизнь свою отдала, молодость свою отдала, все свои силы отдала, а тебе теперь интереснее с Чертковым? Ах ты предатель!»

ОН: «Я Вам, Лев Николаевич, жизнь посвятил, от карьеры отказался, от богатства отказался, все делаю только ради Вас, живу только Вами! А эта ужасная женщина тянет Вас обратно в языческое болото. И Вы готовы ради нее предать высшее, в чем мы сроднились? Это же предательство!»

Но скажите честно, кого вы больше жалеете в этой ситуации? Я пока воздержусь от ответа, потому что он будет неожиданный.

Кто несчастнее?

К.Б./ Так и напрашивается погадать о вашем ответе. Но ладно, наберусь терпения. Я много об этом думала, как только стала глубоко вникать в семейную историю Толстых. И совершенно уверенно, осмысленно и вполне ожидаемо скажу, что больше всех мне жаль Софью Андреевну. Потому что она оказалась в ситуации беспомощности, она хваталась за любое оружие, показывала себя со всех самых неприглядных сторон, чем усугубляла ситуацию. С появлением Черткова она почувствовала себя загнанной ланью, которая начала от испуга кидаться в разные стороны и совершала одно за другим неправильные действия. Вы как-то сказали, что она была хороший тактик, но плохой стратег. Порой выигрывая тактически, она проигрывала Черткову стратегически, а он оказался сильным и жестоким стратегом.

Все мое сочувствие и понимание на ее стороне. Толстой выбрал свой путь добровольно, и Чертков добровольно пришел к Толстому. А Софья Андреевна оказалась в ситуации вынужденной борьбы. Прошлое потеряно, настоящее страшно, будущее непонятно.

Что ей делать, как жить?

Вы говорите, Толстому было трудно, но Толстой был всем нужен и интересен. Софья Андреевна же была просто женой Толстого. «Если б я хоть что-нибудь была больше, чем моложавая жена Льва Толстого, как я была бы рада!» — цитата из ее Дневника.

Да, я тоже так понимаю, что с появлением Черткова у Толстого — две «жены». Одна «духовная», другая «земная». Они обе/оба любили его. И каждая/каждый хотел одного — служить ему и владеть им. ТЕМ, в которого были влюблены. Мне кажется, что лучше бы у Льва Николаевича было три или пять «жен», чем две. Иначе получаются постоянное перетягивание одеяла и ревность.

А кого вам жаль больше всего?

К вопросу о многоженстве

П.Б./ Сначала по поводу трех-пяти «жен»…

Это не про Толстого. Это про Горького. Вот кто «правильно» устроился в этом смысле. Есть законная жена — Екатерина Пешкова, есть гражданская жена — Мария Андреева, она же его секретарь, и есть любимая женщина — Будберг, она же в определенный период тоже секретарь. И есть просто секретарь — Петр Крючков. А в «духовной жене» Горький не нуждался.

Или Иван Бунин. Его жена Вера Николаевна так боготворила своего Яна (прозвище Бунина в семье), что согласилась жить в Грассе одним домом с его любовницей Галиной Кузнецовой.

Я не осуждаю обоих, поймите. Но, конечно, в нравственном отношении они не сравнимы с Толстым.

Толстой так не мог…

С другой стороны, у него ведь со временем появилось много помощников. Три дочери: Таня, Маша и Саша. Два секретаря, которые сменили друг друга, — Гусев и Булгаков. На Толстого в поздние его годы работало очень много людей. Целая, можно сказать, «яснополянская команда».

К.Б./ Тогда в чем проблема?

Еще о Черткове

П.Б./ Повременю с ответом: кого мне жальче. Поговорим еще о Черткове. В первом своем монологе я показал его лучшие стороны. И, конечно, столько, сколько он сделал для издания и пропаганды Толстого, не сделал никто. Еще ведь не забыть, что 72 тома из 90-томного Полного собрания Толстого подготовил он с дочерью Толстого Сашей. Все это делалось в условиях Гражданской войны и последующей разрухи. Они платили сотрудникам из собственного кармана. Черткову удалось выбить у советской власти исполнение главного завещания Толстого: чтобы его произведения могли безвозмездно перепечатывать кто угодно и как угодно. Откройте любой том 90-томника: там на французском языке это прописано.

Еще он защищал «толстовцев» и сектантов в условиях советской власти. Есть его очень смелое письмо Сталину по этому поводу. Еще он вместе с Толстым до революции помог «духоборам» выехать в Канаду. Их в России реально мучили, казаки избивали их нагайками в Грузии, запирали их в домах, а во дворах насиловали их жен и дочерей. Кровь, как вспоминали очевидцы, «текла по щиколотку».

Словом, он много сделал хорошего.

Но вот загадка. Почему-то все его друзья и соратники рано или поздно отшатывались от него и начинали его даже ненавидеть. Сын Толстого — Лев. Дочь Толстого — Саша (хотя именно он дважды вытащил ее из советской тюрьмы и, по сути, спас от расстрела). Секретарь Толстого — Валентин Булгаков, которого Чертков устроил секретарем (и шпионом) в дом Толстого. Булгаков написал о Черткове книгу «„Злой гений“ гения». Да все! Даже добрейший Павел Бирюков, соратник Черткова по «Посреднику».

Почему?

Все-таки Чертков был сектант и фанатик. Не знаю, какое у него было чувство юмора в молодости, но, когда он стал «толстовцем», оно у него пропало напрочь. Известный случай: они сидели летом за столом в Ясной Поляне, и на огромный лоб Черткова сел комар. Лев Николаевич прихлопнул его, и на лбу расползлось красное пятно. Все засмеялись. А Чертков в ужасе сказал: «Лев Николаевич, вы сейчас лишили жизни живое существо!» Он натурально позволял комарам, блохам и клопам его «есть». Из своих убеждений.

Когда ему построили дом в Телятинках, пришли рабочие и стали просить на водку. Обычное дело. Он вынес им брошюры о вреде пьянства. Представляю, какими словами они его про себя называли!

Ну и, конечно, его бесцеремонность в отношении Софьи Андреевны. Ведь не мог он не понимать, что сводит ее с ума. И вот под давлением Черткова Толстой в лесу подписал завещание на свои сочинения, в которое не включил жену. Она про это еще не знала, но догадывалась, что за ее спиной происходит какой-то заговор. Мы об этом еще поговорим. В тот же день, когда было подписано завещание, Чертков явился в дом Толстых и сел за общий стол. У меня волосы встают дыбом, когда я представляю себе эту картину. Так «кинуть» бедную, находящуюся в состоянии фактического сумасшествия женщину, потом прийти к ней дом и сидеть за ее столом! Это выше моего понимания!

Чертков был не вполне нормальный человек. Он часто впадал в депрессию, а потом у него начинался период сумасшедшей активности; так, например, он в Англии заставлял своих помощников работать сутками без сна. У него была ненормальная реакция на температуру воды. Холодная вода казалась ему кипятком. И еще у него была больная жена (молодой она изображена на картине Ярошенко «Курсистка») Анна Константиновна, в девичестве Дитерихс. Все ее звали почему-то Галя. Он ее бесконечно любил и был с ней крайне заботлив. Это ему в плюс, конечно. Но почему, обожая свою жену, он фактически издевался над женой другого человека? Кстати, Софья Андреевна хорошо относилась к Гале, помогала искать ей врачей, как и самому Черткову, когда он жил в Телятинках. Вот где настоящее великодушие!

К.Б./ Несомненно! Но вы не ответили на свой же вопрос.

Слабость Толстого

П.Б./ Кого мне больше всего жалко?

Больше всех мне жаль Толстого. Они же «раздирали его на части» (его собственные слова в дневнике). Вы вот жалеете Софью Андреевну, которая в конце их совместной с Львом Николаевичем жизни устала. Да, я тоже ее жалею. И все женщины, знакомые с историей этой семьи, именно ее и жалеют. Измучилась, «износилась» женщина. Но почему мы забываем, что Толстой был старше ее на 16 лет? К тому моменту, когда конфликт между Софьей Андреевной и Чертковым достиг апогея, Толстой был глубоким стариком. В 1901–1902 годах, находясь на лечении в Крыму, в Гаспре, он едва не умер, перенеся подряд малярию, брюшной тиф и воспаление легких. В его годы, без антибиотиков! В 1908 году, в год его 80-летнего юбилея, у него отказали ноги, и его возили в кресле-коляске, вы и сегодня можете увидеть ее в яснополянском доме. В последние два года жизни у него начались провалы в памяти. Он спрашивал, когда приедет его брат Митенька (умер полвека назад). Он не узнавал своих внуков. Он забывал свое прошлое. Вот дневник дочери Татьяны Львовны 1909 года:

…в Ясной, когда я там была в июле и общее настроение было очень тяжелое, он мне как-то сказал, что ему страшно тяжела земельная собственность. Я была поражена.

— Папа́! Да ведь ты ничем не владеешь!

— Как? А Ясной Поляной?

— Да нет! Ты же ее передал своим наследникам, как и всё остальное.

Он меня остановил и сказал:

— Ну, расскажи же мне всё, как обстоят дела.

То есть он забыл, что в 1892 году переписал Ясную Поляну на Софью Андреевну и Ванечку.

Наконец, с ним стали случаться припадки, вроде тех, что происходили с Достоевским, который страдал эпилепсией. Эпилепсия — это временное переживание смерти. Кто это пережил, говорят, что ничего ужаснее этих страданий нет. Во время припадков несколько сильных мужчин не могли удержать Толстого на кровати, так его всего крутило и выворачивало.

Но самое страшное даже не это. Самое страшное, что в 1909–1910 годах Софья Андреевна неоднократно и последовательно угрожала своему мужу суицидом. Она кричала со второго этажа, что выпила пузырек с опиумом, и несчастный старик, задыхаясь, мчался вверх по лестнице, чтобы помочь ей, отбирал у нее пузырек, а она улыбалась и говорила: «Лёвочка, я тебя обманула».

Это очень страшно, Катя! Жить с близким тебе человеком, который регулярно угрожает тебе покончить с собой, — это невыносимо! Мне жалко Софью Андреевну до бесконечности. Но будем говорить откровенно: вместе с Чертковым они убивали Толстого. Толстой покинул Ясную Поляну не для того, чтобы умереть, а для того, чтобы не умереть во время очередного припадка.

И наконец, я приведу письмо Татьяны Львовны брату Сергею Львовичу из эмиграции в СССР в начале 30-х годов. Татьяна Львовна была равно любима и отцом, и матерью. И равно любила обоих. Именно с ней были наиболее откровенны и отец, и мать. Она не занимала ни чью сторону в конфликте.

Так что ей можно верить.

А он ее нежно и глубоко любил. И только потому он раньше не ушел. Раздражала она его неистово. И не мудрено. Надо было иметь огромный запас терпения, чтобы выносить ее приставания, ее желание выставить себя, с одной стороны, несчастной жертвой, отдавшей всю жизнь злому, противному мужу, и с другой — моложавой, с высокими стремлениями, милашкой. Но отец видел ее положительные стороны, которые были ему трогательны: ее усилия превозмочь свои дурные стороны, ее старания быть лучше. И она была ему бесконечно жалка. Не люби он ее — давно бы ушел из дома.

Подчеркиваю: это пишет дочь, которая преданно любила и мать, и отца и у которой не было никаких своих интересов в их конфликте. Что вы на это скажете?

Слабость Софьи Андреевны

К.Б./ Что я могу на это сказать? Жаль, безусловно, всех в этой истории. Потому что все трое очень яркие, сильные, упрямые и в то же время внутренне стремящиеся к свету натуры.

При чтении Дневника Софьи Андреевны лично меня часто одолевало раздражение, не скрою этого. Особенно вторая его половина — это очень литературный дневник, театрализованный. Но дело же не только в той Сонечке, которая, по словам ее отца, не сумеет почувствовать счастья, потому что всегда будет во всем искать темную сторону. Дело и в том, что это качество за всю жизнь усугублялось и усиливалось. А усугубление и усиление не происходит изнутри человека само по себе, оно идет от внешних обстоятельств. Одно, другое, третье… и вот уже здоровый орган болезненно увеличен в размере, и это почти всегда непоправимо.

Не только в последние годы, но и гораздо раньше Софья Андреевна имела привычку манипулировать мужем с помощью угроз суицида. Мне тяжело об этом судить, но такая манипуляция стопроцентно работает только в том случае, прошу прощения за тавтологию, если «она работает». Одно дело хотеть умереть и уйти от проблем, другое дело «демонстративно хотеть умереть». Это всегда элемент манипуляции. Но не с той позиции, чтобы боль причинить другому ради боли, а чтобы обратить на себя внимание.

У Софьи Андреевны в Дневнике уже в первые годы их совместной жизни есть слова, что ей хочется «убежать». Она и сбегала в первый год… в парк, на пруд. Суицид — крайняя степень такого побега. Это большой побег, самый дерзкий. Женщина, которая использует угрозу суицидом — как бы поднимает надпись над головой: «ПОКАЖИ МНЕ, КАКУЮ Я ДЛЯ ТЕБЯ ПРЕДСТАВЛЯЮ ЦЕННОСТЬ». Если женщина не умеет видеть свою ценность и ценить саму себя — она требует этого от окружающих. И будет требовать еще больше, с каждым годом. Потому что со временем нарастает мнительность. А причина прежняя — неумение ценить саму себя.

Так что угрозы суицидом, по моему мнению, говорят только одно — либо он давал ей то, что она требовала (показывал ее ценность) после угроз, либо ей не хватало силы воли совершить до конца этот большой побег.

Софья Андреевна в это время ведет себя как строптивая девочка. Как большой ребенок, который не может разобраться в себе, а всё хочется, чтобы мир ее любил и ласкал, и она бы была весела и счастлива. Не умела долго хранить в сердце минуты ласковости и любви с мужем, а они были… описание их в Дневнике порой просто щемящее.

Вчера утром я привязывала ему на живот согревающий компресс, он вдруг пристально посмотрел на меня, заплакал и сказал: «Спасибо, Соня. Ты не думай, что я тебе не благодарен и не люблю тебя…» И голос его оборвался от слез, и я целовала его милые, столь знакомые мне руки, и говорила ему, что мне счастье ходить за ним, что я чувствую всю свою виноватость перед ним, если не довольно дала ему счастья, чтоб он простил меня за то, чего не сумела ему дать, и мы оба, в слезах, обняли друг друга, и это было то, чего давно желала душа моя, — это было серьезное, глубокое признание наших близких отношений всей тридцатидевятилетней жизни вместе…

(С. А. Толстая. Дневник)

Каким бы важным человеком ни был Чертков для Толстого, таинство брака — это тайна. Любовь между мужчиной и женщиной, разделявшими вместе радости и горести долгие годы, внутренне заботившимися друг о друге… мне кажется, невозможно убить или перетянуть на себя.

Что-то в ней есть настолько глубинное… Вот тут я бы сказала, что Чертков проиграл. Есть часть души Толстого, которая никогда ему не могла принадлежать.

Оба хороши

П.Б./ Да, это правда. Ведь и Татьяна Львовна в письме Сергею Львовичу пишет, что он любил ее и жалел. Важно то, что это письмо написано спустя двадцать лет после смерти Толстого и спустя более десяти лет после смерти Софьи Андреевны. То есть это не случайное, а глубоко продуманное годами высказывание.

И ваши мысли о суицидальных наклонностях Софьи Андреевны мне кажутся справедливыми, хотя… Кто это может проверить? Это было очень жестокое испытание для Толстого. Ведь если бы она действительно покончила с собой, то, кроме горя (для него это было бы горе), он всю оставшуюся жизнь испытывал бы страшное чувство вины за ее смерть. И если это была манипуляция, то жестокая манипуляция. Она простительна ввиду того душевного состояния, в котором находилась Софья Андреевна, но представьте себе состояние мужа, когда его жена постоянно угрожает покончить с собой, если он не будет ей целиком принадлежать, а это уже невозможно!

Но ведь и он хорош! Начиная с 1871 года он несколько раз угрожал ей уходом и разводом. 1884, 1885, 1895, 1897… И наконец, 1910 год, когда он совершил то, что задумал давно и чем ей постоянно угрожал. И ей это было не менее страшно, чем ему ее угрозы покончить с собой.

«О, как убийственно мы любим, / Как в буйной слепоте страстей / Мы то всего вернее губим, / Что сердцу нашему милей!» Это строки любимого поэта Толстого — Федора Тютчева. Они точно характеризуют эту драму. Любили друг друга и мучили друг друга. Жалели друг друга и находили самые беспощадные способы устроить друг другу душевную казнь.

Как ни странно, но появление в их жизни Черткова на время, может быть, как раз спасало его от «ухода». Появился человек, который, как он писал ему, был «одноцентренен» с ним, то есть духовно они мыслили очень близко. И в идеале мирное сосуществование жены и духовного друга было бы, наверное, возможно, если бы не прямолинейность Софьи Андреевны и не какое-то тупое и одновременно иезуитское поведение Черткова как «разлучника».

И смотрите, что получилось в итоге. Все равно после смерти Толстого его литературным наследством распоряжался Чертков вместе с Сашей, пока та не эмигрировала в 1928 году. С 1928 года по 1936-й главным «духовным душеприказчиком» Толстого был Чертков. Зато Софья Андреевна создала музей в Ясной Поляне и была до своей смерти в 1919 году его фактическим директором и экскурсоводом. Почему бы ей еще при жизни Толстого не договориться с Чертковым о таком распределении ролей? Но никто ведь не знал, что произойдет революция, все имущество Толстых будет национализировано, а зарабатывать на издании сочинений Толстого будут государственные издательства. И что именно большевики, а не Николай II, выпустят декрет о создании в Ясной Поляне музея-усадьбы. Я думаю, что если бы Чертков и Софья Андреевна могли каким-то чудом заглянуть в будущее, многое в их конфликте показалось бы им бессмысленным.

Но знаете, что я думаю? Толстой предвидел это будущее. Он не говорил об этом, но он его видел. И поэтому, лишая жену и детей прав на свое литературное наследие, он поступал жестоко, но правильно. Сама же Софья Андреевна напишет в Дневнике после его смерти:

Тысячу раз прав Лев Николаевич, что обогатил мужиков, а не сыновей. Всё равно ушло бы всё на карты и кутежи. И противно, и грустно, и жалко!

Чертков до последнего вздоха Толстого боялся, что он откажется от завещания или перепишет его, потому что его принудят к этому жена, его жалость к ней. А Софья Андреевна была страшно оскорблена этим завещанием и снова пыталась покончить с собой.

Но об этом следующий разговор.

Глава девятая

Одна против всех

Главная причина — страх

К.Б./ Мы с вами говорили о детстве Софьи Андреевны, о Кремле и девичьих радостях, говорили о начале любви к Толстому и первых годах в Ясной Поляне, мы реконструировали годы материнских забот нашей героини, обсуждали ее интересы и творчество, ее увлечение другим мужчиной и попытки понять, вглядеться в своего мужа во время «духовного переворота». И везде, несмотря на всю сложность натуры Софьи Андреевны и ее мужа, в наших диалогах присутствовало какое-то позитивное начало. Но как только начинаешь разговор о последних годах совместной жизни Толстых, особенно о 1910 годе, сложно найти хоть один светлый момент, за который можно зацепиться, чтобы вернуть этот настрой.

Скажу со всей искренностью, мне очень жаль и больно за каждый день того года и внутренне все время хочется вмешаться, расставить фигуры к началу партии, облить всех холодной водой и громко-громко закричать: «Стоп!» Посадить всех обитателей Ясной Поляны и героев драмы за один стол и каждому объяснить мотивы его поступков. Потому что именно этого не хватало каждому — понимания себя. Раньше, особенно после просмотра фильма Сергея Герасимова «Лев Толстой», мне казалось, что Лев Николаевич ведет себя как капризный ребенок. Он только хочет казаться неприхотливым и всепрощающим, а на самом деле по-барски позволяет себя любить и заботиться о себе, умышленно закручивая сложный сюжет взаимоотношений между близкими людьми. Но почему-то именно благодаря Дневнику Софьи Андреевны за 1910 год, который она вела каждый день, я поняла, что Толстой был в тот период самым взрослым и уравновешенным человеком. Такой парадокс. Чем больше Софья Андреевна пытается разоблачить своего мужа, давая отрывки разговоров, рисуя какие-то ситуации, настроения Льва Николаевича, тем рельефнее выступает уставший, настроенный на внутреннюю работу, осознающий свою ценность и в то же время свободу своей личности человек.

Нет, его окружение в те годы — это был не «сумасшедший дом», как считал Толстой. Это был детский сад. Где все, кроме самого Толстого, вели себя как маленькие дети, топоча ножками и крича: «Мое, отдай!»; «А папа́ меня любит больше!»; «Не играй с моими игрушками!»; «Он меня обижаааааает!» Если разобрать поведение каждого — все они соревновались в капризности и упрямстве друг с другом. Потому что страшная это вещь — любовь. Всё ради этой любви, в данном случае не своей к Толстому, а его к себе любви. Мы как-то с вами говорили о Толстом как о солнце; так вот представьте, что все остальные вокруг него — это механизмы, жизнь которых зависит от встроенной солнечной батареи. Механизмов много, заряд батарей конечен, а солнце одно. Оно жизненно необходимо каждому из них. И вместо того, чтобы построиться в ряд, установить очередь, повернуться «батареей» и получить желаемое, все тянули к себе это солнце и заставляли его отдавать всю энергию в одночасье кому-то одному.

Что с бедной Софьей Андреевной происходит в эти годы? Ее Дневник 1910 года пронзителен не потому, что ощущаешь ее жертвой, а мужа деспотом, а потому что он обнажает самое главное в ее страдании. Не знаю, как вы, а я в каждой строке вижу до смерти испуганного ребенка, чей главный страх — это страх потери Толстого. Ее записи полны каких-то несусветных глупостей. Не бреда, а глупости, такой отчаянной. Это сложно представить, но к шестидесяти шести годам Софья Андреевна так и осталась ребенком, который применяет во взаимоотношениях с людьми, в достижении целей единственные известные ей схемы — схемы из детства. Ее взгляд на Толстого — это взгляд на отца. Она искала его любви, как дочь ищет любви отца, его ласки. А после болезни Льва Николаевича в Гаспре она постоянно думает о том, как будет жить без него — и видит пустоту.

Теперь Лёвочка мой спит — он еще жив, я могу его видеть, слышать, ходить за ним… А что будет после? Боже мой, какое непосильное горе, какой ужас жизнь без него, без этой привычной опоры любви, нравственной поддержки, ума и возбуждения лучших интересов в жизни…

(С. А. Толстая. Дневник)

Страх потери растет. В 1910 году он достигает апогея, потому что уже понятно, что смерть близко. Смерть Толстого страшит, но еще страшнее, что подстерегает другая потеря — потеря ласки, заботы, защиты, доверия его уже при его жизни. Представляете размер ее страха? Я поражалась, когда читала советы близких и докторов, что им надо расстаться, и угрозы Льва Николаевича: «Уйду!» Неужели они все не понимали, что давили на ее самый большой страх? Почему все вокруг увеличивали ее страх, а не помогали его осознать, пережить и успокоиться? Я не понимаю, почему так затянулась эта «петля» в Ясной Поляне? Разъясните мне, что происходило в последние два года?

Деньги — зло

П.Б./ Это, Катя, с одной стороны, очень сложный вопрос, а с другой — очень простой. Сложный — потому что вся эта история длилась не два года, а много лет. И ситуация постоянно менялась, а ее участники всегда не были готовы к новому повороту событий. В этом плане все они оказывались в несчастном положении, не одна Софья Андреевна, хотя тяжесть ее ситуации не сравнима ни с чем. Все они вели себя как неразумные дети, как вы верно заметили. Но главное, это были дети, которые ничего не понимали в юридической стороне вопроса. Ни Толстой, ни его жена, ни его младшая дочь Саша, ни даже Чертков.

А простота этого вопроса заключается в том, что ключевым словом здесь является — ЗАВЕЩАНИЕ. Страшный конфликт в семье и «уход» Толстого из Ясной Поляны были связаны с его последним завещанием и ни с чем иным. Были, конечно, другие моменты. Например, страдания Толстого из-за того, что он живет в «роскоши», а крестьяне — в бедности. Хотя какая там роскошь! Побывавший в гостях у Толстого англичанин писал, что уровень жизни дома Толстых в Ясной Поляне был ниже уровня жизни среднего английского буржуа. Ни электричества, ни телефона, ни теплого клозета. Толстой по утрам сам выносил за собой ночной горшок.

Все равно его мучила совесть, реально мучила. Но она мучила его тридцать лет, начиная с «духовного переворота», однако из дома он так и не ушел до конца октября 1910 года. Значит, не в этом была главная причина.

Еще одна косвенная причина «ухода» заключалась в том, что Толстой элементарно устал от обилия паломников, журналистов, от постоянных съемок и так далее. Ему хотелось покоя, уединения, как любому истинному философу.

Но и это не главное. Главное — завещание!

К.Б./ Но позвольте! Ведь в 1892 году он все переписал на жену и детей. Что еще было «завещать»?

П.Б./ О-о! Скажем прагматически, цена всего недвижимого имущества Толстого, которое он раздал жене и детям в 1892 году, не шла ни в какое сравнение со стоимостью прав на его сочинения. Толстой — главный писатель мира. Он должен был получить первую Нобелевскую премию по литературе в 1901 году. Он от нее отказался, предложив передать эти деньги «духоборам». Поэтому ее получил почти забытый ныне эссеист СюллиПрюдом.

Тем не менее за эксклюзивные права на сочинения Толстого при его жизни зарубежные издатели предлагали 10 миллионов золотых рублей. Почему зарубежные? Возможно, потому, что отечественные не тянули на такую сумму. Отечественные издатели предлагали Софье Андреевне только за права на сочинения мужа до 1881 года — один миллион. Это были колоссальные деньги! Тайный советник (чиновник высшего класса) получал в месяц 500 рублей. Учитель гимназии (весьма престижная должность) — 85 рублей. Городовой (полицейский) — 20 рублей. Кухарка — 5 рублей. Килограмм мяса стоил около 40 копеек. Бутылка молока — 8 копеек. И так далее.

Можно по-разному перевести золотой царский рубль в современные рубли, но в любом случае речь идет о миллиардах…

Но Толстой от денег отказался. Толстой уже в 1891 году напечатал в «Русских ведомостях» свой отказ от любых гонораров и разрешил все его сочинения после 1881 года перепечатывать кому угодно и безвозмездно. То есть любой издатель мог наживаться на его творчестве, а его семья не могла. Странная история — не правда ли?

Ну ладно, он создал такую ситуацию «узаконенного пиратства», как сказали бы сегодня. Но что будет после его смерти? Кто будет распоряжаться его наследием? А ведь очень многое было не опубликовано. После смерти Толстого Чертков и Саша выпустили три тома «Посмертных сочинений» Льва Толстого. Там шедевр на шедевре! «Отец Сергий», «Хаджи Мурат», «После бала», «Живой труп», «Дьявол» и другое. А ведь еще 13 томов дневников. А еще письма, тысячи писем. Кто будет это печатать? И не будет ли этот «кто-то», вопреки желанию Толстого, на этом зарабатывать?

Уже в 1895 году Толстой задумался о двух моментах. О том, как его будут хоронить, и о том, как поступят с его литературным наследством. Об истории завещания Толстого я подробно писал в своих книгах: «Бегство из рая» и «Лев Толстой — свободный человек». Но поскольку читатели нашей книги не обязаны читать мои предыдущие, я все-таки еще раз расскажу эту историю. Те, кто с ней уже знаком, могут просто пропустить эти страницы.

Зачем нужны юристы?

Толстой написал шесть завещаний — в 1895, 1904, 1908, 1909 (два) и 1910 годах. Свое первое неформальное завещание он оставил в виде дневниковой записи.

21 февраля 1895 года умер Н. С. Лесков. В записке «Моя посмертная просьба» он просил похоронить его «по самому низшему, последнему разряду». Толстой знал об этой записке и, размышляя о ней 27 марта, решил сделать свое предсмертное распоряжение.

«Мое завещание приблизительно было бы такое. Пока я не написал другого, оно вполне такое».

Он просит похоронить его «на самом дешевом кладбище и в самом дешевом гробу — как хоронят нищих. Цветов, венков не класть, речей не говорить». Он просит не писать о нем некрологов. Бумаги свои завещает жене, Черткову и Страхову (сначала и дочерям — Тане и Маше, но потом зачеркнул с припиской: «Дочерям не надо этим заниматься»). Сыновьям не дает никакого поручения. Они «не вполне знают мои мысли, не следили за их ходом и могут иметь свои особенные взгляды на вещи, вследствие которых они могут сохранить то, что не нужно сохранять, и отбросить то, что нужно сохранить».

Дневники холостой жизни сначала просит наследников уничтожить: «…не потому, что я хотел бы скрыть от людей свою дурную жизнь… но потому, что эти дневники, в которых я записывал только то, что мучало меня сознанием греха, производят одностороннее впечатление». Но потом советует сохранить: «Из них видно, по крайней мере, то, что несмотря на всю пошлость и дрянность моей молодости, я все-таки не был оставлен Богом и хоть под старость стал хоть немного понимать и любить Его».

Толстой просит своих наследников отказаться от прав и на те сочинения, которые через письмо в газету 1891 года он оставил в распоряжении жены. То есть написанные до 1881 года. Но это именно просьба, а не распоряжение. «Сделаете это — хорошо. Хорошо будет это и для вас, не сделаете — ваше дело. Значит, вы не могли этого сделать».

При этом Толстой искренне убежден, что его «завещание» имеет какой-то юридический смысл. Например, он уверен, что его письмо в газету об отказе от авторских прав сохранит силу и после его смерти. И после его смерти издатели смогут безвозмездно публиковать его тексты, написанные после 1881 года.

Прожив на свете без малого семьдесят лет, он понимал в юридических вопросах не больше малого ребенка. Ему и в голову не приходило, что письмо в газету 1891 года имеет законную силу только до тех пор, пока жив автор, который сам отказывается получать от издателей гонорары. Но после его смерти его права перейдут законным наследникам, тем, кого он укажет не в дневнике, а в формальном завещании, написанном при свидетелях либо заверенном нотариусом. Если же такого завещания не будет, то права автоматически перейдут его вдове и всем его детям.

Этого не понимали ни он сам, ни члены его семьи. Это породило жуткую чехарду с завещанием Толстого, которая напоминает детективную историю…

Копия с завещания 1895 года была сделана дочерью Марией Львовной в 1901 году тайно от матери. Софья Андреевна знала об этой записи, но забыла о ней. Дневник 1895 года она с другими рукописями мужа поместила на хранение в Румянцевский музей. Маша не показала ей этот текст, заранее скопированный и подписанный Толстым. Она боялась реакции матери.

Но после болезни Толстого в Крыму в 1901–1902 годах скрывать завещание было сложно. Крымская история показала, что Толстой может умереть в любой момент. В октябре 1902 года Софья Андреевна узнала о завещании и была страшно возмущена!

Мне это было крайне неприятно, когда я об этом случайно узнала. Отдать сочинения Льва Николаевича в общую собственность я считаю и дурным и бессмысленным. Я люблю свою семью и желаю ей лучшего благосостояния, а передав сочинения в общественное достояние, мы наградим богатые фирмы издательские, вроде Маркса, Цетлина и другие. Я сказала Л. Н., что если он умрет раньше меня, я не исполню его желания и не откажусь от прав на его сочинения, и если б я считала это хорошим и справедливым, я при жизни его доставила бы ему эту радость отказа от прав, а после смерти это не имеет уже смысла для него.

(С. А. Толстая. Дневник)

Это была ее ошибка! Роковая! Фактически она заявила мужу, что не исполнит его предсмертного распоряжения, которое он считал самым важным. Не откажется в пользу всех от прав даже на те сочинения, которые были написаны им после «духовного переворота». А их он писал, как он понимал, не по своей воле, а по воле Божьей. Это не могло быть объектом продажи.

Софья Андреевна потребовала от мужа, чтобы он забрал завещание у Маши и отдал ей. И Толстой не смог ей отказать. Маша возмущалась поступком матери и сказала ей, что опубликует завещание в газетах. Атмосфера в семье начала накаляться.

Причины, по которым Софья Андреевна не приняла завещание мужа, объясняются многими обстоятельствами. Во-первых, она обижалась на него и на дочь. Во-вторых, в это время она задумала издание нового собрания сочинений Толстого и вложила в это 50 тысяч рублей. Если бы вдруг Толстой умер и в газетах появилось бы его завещание в пользу всех, Софья Андреевна потерпела бы серьезный финансовый крах. Так она думала, тоже не понимая юридической стороны этого вопроса. Современная женщина проконсультировалась бы с юристом, и он объяснил бы ей, что в случае смерти ее мужа права на его сочинения автоматически перейдут к ней и детям, потому что запись в дневнике и копия с нее, даже и подписанная ее мужем, не являются завещанием. Но Софья Андреевна не была современной женщиной. И она, по сути, начала рубить сук, на котором сидела. Она давила на мужа, раздражала его и, сама этого не понимая, работала в пользу ненавистного ей Черткова.

В июле 1902 года к ней приехал владелец издательства «Просвещение» Н. С. Цетлин с предложением выкупить «на вечное владение» права Софьи Андреевны на ранние произведения мужа за миллион рублей. Жена Толстого отказала ему. И вдруг выяснилось, что, когда она отказывалась от этой огромной суммы, за ее спиной дочь интриговала с завещанием отца, собираясь лишить мать последних доходов от произведений мужа.

Но в истории с литературным наследством Толстого был еще один важный фигурант — Чертков. По завещанию 1895 года его права на наследство уравнивались с правами Софьи Андреевны и Страхова. В январе 1896 года Страхов умер. «Душеприказчиками» Толстого остались жена и его духовный друг, которые к тому времени уже были в состоянии войны.

Через год Черткова выслали в Англию. Более чем на десять лет он был лишен возможности прямого общения с Толстым — только в письмах. При этом Софья Андреевна постоянно находилась рядом с мужем. Но именно это парадоксальным образом усилило позицию Черткова как «душеприказчика». Во-первых, в глазах Толстого он пострадал за его, Толстого, взгляды. Во-вторых, он искренне собирался неукоснительно выполнить волю учителя во всем, что касалось отказа от литературных прав. Проблема была в другом. КТО будет на законных основаниях «безвозмездно» или за деньги передавать издателям не напечатанные при жизни сочинения Толстого, его дневники, письма? Его жена или духовный друг?

В мае 1904 года Чертков, находясь в Англии, пытается узаконить свое положение «духовного душеприказчика» (его выражение). Понимая, что сделать это юридически втайне от семьи писателя невозможно, он посылает со своим секретарем, англичанином Бриггсом в Ясную Поляну «вопросник». Вопросы Черткова были напечатаны на машинке, ответы написаны рукой Толстого.

«1. Желаете ли вы, чтобы заявление ваше в „Русских ведомостях“ от 16 сентября 1891 г. оставалось в силе и в настоящее время и после вашей смерти?

Желаю, чтобы все мои сочинения, написанные с 1881 года, а также, как и те, которые останутся после моей смерти, не составляли бы ничьей частной собственности, а могли бы быть перепечатываемы и издаваемы всеми, кто этого захочет.

2. Кому вы желаете, чтобы было предоставлено окончательное решение тех вопросов, связанных с редакцией и изданием ваших посмертных писаний, по которым почему-либо не окажется возможным полное единогласие?

Думаю, что моя жена и В. Г. Чертков, которым я поручал разобрать оставшиеся после меня бумаги, придут к соглашению, что оставить, что выбросить, что издавать и как.

3. Желаете ли вы, чтобы и после вашей смерти, если я вас переживу, оставалось в своей силе данное вами мне письменное полномочие как единственному вашему заграничному представителю?

Желаю, чтобы и после моей смерти В. Г. Чертков один распоряжался бы изданием и переводами моих сочинений за границею.

4. Предоставляете ли вы мне и после вашей смерти в полное распоряжение по моему личному усмотрению как для издания при моей жизни, так и для передачи мною доверенному лицу после моей смерти все те ваши рукописи и бумаги, которые я получил и получу от вас до вашей смерти?

Передаю в распоряжение В. Г. Черткова все находящиеся у него мои рукописи и бумаги. В случае же его смерти полагаю, что лучше передать эти бумаги и рукописи моей жене или в какое-нибудь русское учреждение, — публичную библиотеку, академию.

5. Желаете ли вы, чтобы мне была предоставлена возможность пересмотреть в оригинале все решительно без изъятия ваши рукописи, которые после вашей смерти окажутся у Софьи Андреевны или у ваших семейных?

Очень желал бы, чтобы В. Г. Чертков просмотрел бы все оставшиеся после меня рукописи и выписал бы из них то, что он найдет нужным для издания».

Это письмо было вторым неформальным завещанием Толстого. Оно также не имело юридического значения, потому что Толстой продолжал настаивать, чтобы права на его сочинения после 1881 года принадлежали всем. Тем не менее оно любопытно, как новое волеизъявление Толстого. Он распространил права Черткова на все рукописи, в том числе и на те, что находились у жены. Права на свое рукописное наследие, находящееся у Черткова за границей, он передавал одному Черткову. Софья Андреевна могла получить эти рукописи только в случае смерти Черткова, но при желании он мог завещать их любой публичной библиотеке. О том же, чтобы передать рукописи детям, не было ни слова…

По сути, единственным наследником и распорядителем рукописей в этом завещании провозглашался Чертков. Жене отводилась скромная роль помощницы и посредницы в передаче ему всех рукописей мужа. Но за ней еще оставались литературные права на сочинения, созданные до 1881 года.

Это письмо было написано Толстым под давлением Черткова. Он хотел угодить духовному другу, но делать ему это было неприятно. Настолько неприятно, что во втором письме, которое Чертков спрятал и хранил у сына под грифом «секретно» (оно было напечатано только в 1961 году!), Толстой писал:

Не скрою от вас, любезный друг Владимир Григорьевич, что ваше письмо с Бриггсом было мне неприятно… Неприятно мне не то, что дело идет о моей смерти, о ничтожных моих бумагах, которым приписывается ложная важность, а неприятно то, что тут есть какое-то обязательство, насилие, недоверие, недоброта к людям. И мне, я не знаю как, чувствуется втягивание меня в неприязненность, в делание чего-то, что может вызвать зло. Я написал свои ответы на ваши вопросы и посылаю. Но если вы напишете мне, что вы их разорвали, сожгли, то мне будет очень приятно.

Чертков это опасное для него письмо спрятал… Но не уничтожил. Уничтожить рукопись учителя было выше его сил.

Позиция Толстого вызывает противоречивые чувства. Он оставляет вопрос о судьбе своих рукописей на совести других людей вместо того, чтобы твердо решить этот вопрос, так же как он решил вопрос о своем имуществе, собрав семью и объявив свое решение. Он поступает по принципу непротивления и при этом фактически идет на поводу у Черткова, хотя это ему крайне неприятно.

Ведь он имел полное моральное право решить этот вопрос раз и навсегда, оставив за женой права на старые произведения, а за Чертковым — на новые. В создании старых помогала жена, о новых не узнал бы весь мир без Черткова. Конечно, такое «двоевластие» выглядело бы странно. Но, может быть, именно это заставило бы две враждебные стороны помириться. Не издавать же два разных собрания сочинений. Но об этом можно только фантазировать.

Третье завещание Толстого было продиктовано секретарю Н. Н. Гусеву опять как запись в дневнике 11 августа 1908 года. За две недели до 80-летнего юбилея Толстой тяжело заболел. Отказали ноги, и он был прикован к креслу-каталке. Думая, что он умирает, он решил еще раз отредактировать свою предсмертную волю.

Во-первых, хорошо бы, если бы наследники отдали все мои писания в общее пользование; если уж не это, то непременно всё народное, как-то: «Азбуки», «Книги для чтения». Второе, хотя это из пустяков пустяки, то, чтобы никаких не совершали обрядов при закопании в землю моего тела. Деревянный гроб, и кто хочет, снесет или свезет в Заказ против оврага, на место зеленой палочки. По крайней мере, есть повод выбрать то или иное место.

Это было первое завещание Толстого, которое имело какую-то силу после его смерти. Речь идет о месте, где он завещал себя похоронить и был похоронен. История с «зеленой палочкой», символом людского счастья и братства, зарытой в лесу Старого Заказа братьями Лёвочкой и Николенькой, известна читателям автобиографической трилогии писателя.

В остальном третье завещание повторяло ошибки первых двух. Он просил, а не распоряжался. И хотел передать права на произведения всем, что было юридически невозможно.

Толстой и «юридизм» оказались вещами несовместными, как гений и злодейство. Тем не менее в первых завещаниях Толстого была какая-то позиция. И он должен был бы держаться ее до конца, предоставив своим наследникам право уже согласно своей совести поступать с его литературным наследием. Он и хотел так сделать. Но это ущемляло бы права одного-единственного человека, которого Толстой любил и которого ненавидела Софья Андреевна, — Черткова. Перешагнуть через эту любовь он не мог.

А Чертков не мог добровольно отказаться от своих прав на наследие Толстого. Нужно войти и в его положение. Он посвятил Толстому всю жизнь. Отказаться от наследия Толстого для него было равнозначно отказу от жизни. Договориться с Софьей Андреевной было невозможно. Слишком разными они были людьми, и слишком много обид на Черткова накопилось у нее к тому времени. Наконец, безграничная любовь Софьи Андреевны к сыновьям внушала опасение, что литературным наследием Толстого распорядятся не так, как того желал сам Толстой. Сыновья оказались плохими помещиками. Они постоянно нуждались в деньгах и просили их у матери. Так ради кого Чертков должен был отказываться от наследия Толстого? Встанем на его точку зрения. Ради безумной, нелогично поступающей во всем жены? Ради проматывающих деньги сыновей? Что будет с теми рукописями, которые Чертков хранил в Англии как зеницу ока, не имея на них никаких юридических прав?

Своей попыткой отказаться от литературных прав Толстой создал беспрецедентную юридическую ситуацию. Доказательством является то, что до 1909 года ни один из участников этой истории, не исключая и опытного Черткова, не понимал реальной юридической стороны этого вопроса. Все действовали вслепую.

Июль 1909 года стал моментом истины. В это время Софья Андреевна задумала судиться с «Посредником» и другими издателями, перепечатавшими некоторые вещи Толстого 70-х годов (например, «Кавказский пленник»). Она считала их своей собственностью и обратилась к адвокату с просьбой составить судебную жалобу. Адвокат поинтересовался: на основании какого документа возбуждается судебное преследование? На основании доверенности, ответила она. На основании доверенности нельзя, объяснил ей адвокат. Нужен документ от мужа с передачей прав на издательство. Однако Толстой не только отказался выдать жене такой документ, но был страшно возмущен ее поведением по отношению к народным издательствам. И он решил оставить жену вовсе без каких-либо прав…

В июле 1909 года, когда я был в Ясной Поляне, она (Софья Андреевна. — П. Б.) позвала меня к себе в спальню и, показавши мне общую доверенность на управление делами, выданную ей уже давно Львом Николаевичем, спросила меня, может ли она по этой доверенности продать третьему лицу право на издание произведений Льва Николаевича, а главное возбудить преследование против Сергеенко (П. А. Сергеенко — «толстовец», корреспондент Толстого. — П. Б.) и какого-то учителя военной гимназии за составление ими из произведений Льва Николаевича сборников и хрестоматий, ввиду того, что эти сборники могут причинить ей, С. А.не, большой материальный ущерб…

Кажется, на другой день после этого, днем, я с женою и детьми был в парке на ягодах. Жена попросила меня зачем-то сходить во флигель. Я пошел по аллее, проходящей между цветами, и тут совершенно неожиданно встретил Льва Николаевича. Вид его меня поразил. Он был сгорбленный, лицо измученное, глаза потухшие, казался слабым, каким я его никогда не видал. При встрече он быстро схватил меня за руку и сказал со слезами на глазах:

«Голубчик, Иван Васильевич, что она со мною делает! Она требует от меня доверенности на возбуждение преследования. Ведь я этого не могу сделать… Это было бы против моих убеждений».

Затем, пройдя со мною несколько шагов, он сказал мне: «У меня к вам большая просьба, пусть только она останется пока между нами, не говорите о ней никому, даже Саше. Составьте, пожалуйста, для меня бумагу, в которой бы я мог объявить во всеобщее сведение, что все мои произведения, когда бы то ни было мною написанные, я передаю во всеобщее пользование».

(Воспоминания И. В. Денисенко, юриста, родственника Толстого)

В дневнике 12 июля Толстой пишет: «Вчера вечером было тяжело от разговоров Софьи Андреевны о печатании и преследовании судом. Если бы она знала и поняла, как она одна отравляет мои последние часы, дни, месяцы жизни!»

Между тем еще в июне 1908 года из Англии приехал Чертков с семьей и поселился на даче близ Ясной Поляны. Но, разрешив ему вернуться в Россию, правительство тотчас начало преследовать его и наказало весьма странным способом. В январе 1909 года его выслали за пределы Тульской губернии — подальше от Толстого. Он поселился в имении Крекшино Московской области. Именно здесь 18 сентября 1909 года было составлено первое формальное завещание Толстого.

Заявляю, что желаю, чтобы все мои сочинения, литературные произведения и писания всякого рода, как уже где-либо напечатанные, так и еще не изданные, написанные или впервые напечатанные с 1-го января 1881 года, а также и все, написанные мною до этого срока, но еще не напечатанные, не составляли бы после моей смерти ничьей собственности, а могли бы быть безвозмездно издаваемы и перепечатываемы всеми, кто этого захочет. Желаю, чтобы все рукописи и бумаги, которые останутся после меня, были бы переданы Владимиру Григорьевичу Черткову, с тем чтобы он и после моей смерти распоряжался ими, как он распоряжается ими теперь, для того, чтобы все мои писания были безвозмездно доступны всем желающим ими пользоваться для издания. Прошу Владимира Григорьевича Черткова выбрать также такое лицо или лица, которому бы он передал это уполномочие на случай своей смерти.

Лев Николаевич Толстой. Крекшино, 18 сентября 1909 года

При подписании настоящего завещания присутствовали и сим удостоверяют, что Лев Николаевич Толстой при составлении настоящего завещания был в здравом уме и твердой памяти: Свободный художник Александр Борисович Гольденвейзер. Мещанин Алексей Петрович Сергеенко. Александр Васильевич Калачев, мещанин.

Настоящее завещание переписала Александра Толстая

Что же случилось 18 сентября 1909 года? Чертков победил Софью Андреевну. Духовный друг оказался сильнее законной жены. И это было сделано за ее спиной, когда она сама приехала в Крекшино.

После отъезда мужа она стала что-то подозревать. Утром 8 сентября она была в Москве и отправилась в Крекшино. Толстой встретил ее на станции, и всё в доме Чертковых показалось ей «хорошо, приветливо, красиво». 10–12 сентября она вновь была в Москве. Ходила в банк, привела в порядок свои издательские дела. 13 сентября снова приехала в Крекшино.

В этот день она определенно почувствовала что-то неладное. Вместе с ней из Москвы ехала дочь Саша, которая тоже была в городе по делам и теперь возвращалась к Чертковым и отцу. Находившийся в Крекшине музыкант А. Б. Гольденвейзер заметил «болезненно-раздраженное состояние Софьи Андреевны, ежеминутно готовой сделать сцену или впасть в истерический припадок». 17 сентября, накануне подписания завещания, вспыхнула ссора между ней и Чертковым.

У Чертковых ей всё не нравилось: «темные», окружавшие отца, общий стол, где Илья Васильевич (слуга Толстых. — П. Б.) сидел вместе с ней. Нервы ее были в ужасном состоянии. Трудно себе представить, что было бы, если бы она узнала, что здесь, в Крекшине, отец решил написать завещание… Я переписала это завещание, отец и три свидетеля подписали его. Я дала копию Черткову, оставила у себя оригинал, и Чертков просил меня зайти в Москве к присяжному поверенному Муравьеву, чтобы узнать, имеет ли такое завещание юридическую силу.

(Воспоминания дочери Толстого Александры Львовны)

Н. К. Муравьев объяснил участникам этой истории, что литературные права, как любая собственность, не могут быть переданы всем. Их можно передать только физическому или юридическому лицу. Или — лицам. Толстой был поставлен перед выбором. Или оставить всё, как есть, и ничего не предпринимать (в этом случае наследниками стали бы его жена и дети). Или, сказав А, говорить Б.

Осенью 1909 года в Ясную Поляну дважды приезжает молодой сотрудник Черткова Федор Страхов (не имевший отношения к известному Н. Н. Страхову). 11 октября дочь Толстого Саша пишет Черткову:

(Самое важное) На днях много думала о завещании отца, и пришло в голову, что лучше было бы написать такое завещание и закрепить его подписями свидетелей, объявить сыновьям при жизни о своем желании и воле. Дня три тому назад я говорила об этом с папа́. Я сказала ему, что была у Муравьева, что Муравьев сказал, что завещание папа́ недействительно и что, по моему мнению, следовало бы сделать. На мои слова о недействительности завещания он сказал: ну что же, это можно сделать, можно в Туле. Об остальном сказал, что подумает, а что это хорошо в том отношении, что если он объявит о своем желании при жизни, это не будет так, как будто он подозревает детей, что они не исполнят его воли, если же после смерти окажется такая бумага, то сыновья, Сережа например, будут оскорблены, что отец подумал, что они не исполнят его воли без нотариальной бумаги. Из разговора с отцом вынесла впечатление, что он исполнит всё, что нужно. Теперь думайте и решайте вы, как лучше. Нельзя ли поднять речь о всех сочинениях? Прошу вас, не медлите. Когда приедет Таня, будет много труднее, а может быть, и совсем невозможно что-либо устроить.

Саша в то время имела некоторые основания не любить мать. Еще в детстве она узнала, что родилась в ночь после первой попытки отца уйти от матери в июне 1884 года. Она знала, что, будучи беременной, мать ходила к тульской акушерке с просьбой устроить искусственный выкидыш. Акушерка отказалась, за что Софья Андреевна потом благодарила Бога. Тем не менее она не баловала Сашу, не уделяла ей того внимания, которое досталось другим детям. Она держала ее на дистанции, часто раздражалась на нее, оскорбляла и даже унижала. Дочь отвечала дерзостью и непослушанием.

Он сейчас же пошел в свой кабинет и увел туда с собою Александру Львовну и меня. «Я вас удивлю своим крайним решением, — обратился он к нам обоим с доброй улыбкой на лице. — Я хочу быть plus royaliste que le roi (роялистом больше, чем король. — П. Б.). Я хочу, Саша, отдать тебе одной всё, понимаешь? Всё, не исключая и того, о чем была сделана оговорка в том моем газетном заявлении». — Мы стояли перед ним, пораженные как молнией этими его словами: «одной» и «всё». Он же произнес их с такой простотой, как будто он сообщал нам о самом незначительном приключении, случившемся с ним во время прогулки.

(Воспоминания Федора Страхова)

В дневнике Толстого это событие описано в более мрачных тонах:

26 октября: Не спал до 3-х, и было тоскливо, но я не отдавался вполне. Проснулся поздно. Вернулась Софья Андреевна. Я рад ей, но очень возбуждена… Приехал Страхов. Ничего не делал утром. Хорошее письмо Черткова. Он говорит мне яснее то, что я сам думал. Разговор с Страховым был тяжел по требованиям Черткова, потому что надо иметь дело с правительством. Кажется, решу всё самым простым и естественным способом — Саша. Хочу и прежние, до 82… Вечер. Еще разговор с Страховым. Я согласился. Но жалею, что не сказал, что мне всё это очень тяжело, и лучшее — неделание.

У Толстого начались проблемы с памятью: он перепутал 1881 и 1882 годы. Вообще он чувствовал себя плохо. «…сомнительно, что буду жив: слабость, сонливость», — пишет в дневнике 28 октября. «…неестественно много спал» (запись от 29 октября). «Необыкновенно странное, тоскливое состояние. Не могу заснуть, два часа (ночи)» (31 октября, накануне подписания завещания). 1 ноября: «Сегодня приехали Голденвейзер и Страхов, привезли от Черткова бумаги. Я всё переделал. Довольно скучно».

Летом 1910 года у Саши обнаружили признаки чахотки. Она поехала в Крым, где быстро встала на ноги. Однако болезнь Саши сыграла значительную роль в истории с завещанием. Она встревожила Черткова. Без Саши, этого подставного юридического лица, завещание потеряло бы свое значение. Чертков опять-таки лишился бы всего. И тогда в июне — июле 1910 года повторилась ситуация осени 1909-го. Сначала Толстой, измученный поведением жены, отправился отдохнуть к «милому другу», который жил уже не в Крекшине, а в Отрадном близ села Мещерского Московской губернии. Его сопровождали вернувшаяся из Крыма Саша, личный врач Д. П. Маковицкий и молодой секретарь Валентин Булгаков. В Мещерском Толстой отдыхал душой и плодотворно работал. Написал два небольших художественных текста, в том числе замечательный психологический этюд «Нечаянно».

Между тем болезнь графини приобретает неуправляемый, агрессивный характер. Она посылает мужу и дочери телеграмму за подписью жившей в Ясной Поляне подруги Саши Варвары Феокритовой (чтобы не подумали, что это бред сумасшедшей): «Софье Андреевне сильное нервное расстройство, бессонницы, плачет, пульс сто, просит телеграфировать. Варя». Затем Софья Андреевна посылает новую телеграмму, уже за своей подписью, где умоляет мужа немедленно приехать. Ответ пришел 23 июня: «Удобнее приехать завтра днем, но, если необходимо, приедем ночью». Слово «удобнее» взрывает ее.

И в это же время в Отрадное приходит радостное сообщение. Власти разрешили Черткову вернуться в Тульскую губернию. И Толстой спешит «обрадовать» этим больную жену.

23 июня 1910 года Толстой с Сашей возвращаются в Ясную Поляну. 27 июля в Телятинках близ Ясной Поляны поселяется Чертков и начинает ежедневно посещать яснополянский дом, чем окончательно сводит с ума Софью Андреевну. Родные вынуждены вызвать из Москвы знаменитого психиатра профессора Г. И. Россолимо. Он был потрясен состоянием Софьи Андреевны. Его диагноз был такой: «Дегенеративная двойная конституция: паронойяльная и истерическая, с преобладанием первой».

Как же воспринял этот диагноз Толстой?

«Россолимо поразительно глуп по ученому, безнадежно», — пишет он в дневнике 20 июля. «Письмо от Россолимо, замечательно глупое о положении Софьи Андреевны», — записывает он в тайном «Дневнике для одного себя», который прячет от жены.

Весь тайный дневник посвящен ей. «Я совершенно искренне могу любить ее, чего не могу по отношению к Льву (сыну. — П. Б.)». «Несчастная, как мне не жалеть ее». «Оказывается, она нашла и унесла мой дневник маленький. Она знает про какое-то, кому-то, о чем-то завещание — очевидно касающееся моих сочинений. Какая мука из-за денежной стоимости их — и боится, что я помешаю ее изданию. И всего боится, несчастная». «Всю ночь видел мою тяжелую борьбу с ней. Проснусь, засну и опять то же».

Но есть в этом тайном дневнике и другие признания. «Софья Андреевна спокойна, но так же чужда». «Нынче с утра тяжелое чувство, недоброе к ней, к Софье Андреевне. А надо прощать и жалеть, но пока не могу». «Ничего враждебного нет с ее стороны, но мне тяжело это притворство с обеих сторон». И наконец: «Нынче думал, вспоминая свою женитьбу, что это было что-то роковое. Я никогда даже не был влюблен. А не мог не жениться…»

По дневникам Толстого можно судить о его истинном отношении к жене в последние месяцы их жизни. Здесь были и любовь, и жалость к ней, и ужас перед ее поведением, и постоянное желание уйти, и понимание того, что этот уход станет жестоким поступком по отношению к больной жене.

В конце жизни Толстого они с женой поменялись местами. Одиночество Софьи Андреевны в собственном доме было таким же, как одиночество Толстого в начале его «духовного переворота». И в обоих случаях речь шла о «безумии». Как Толстого подозревали в том, что он «сошел с ума», так и его жену воспринимали либо сумасшедшей, либо симулирующей сумасшествие. Несмотря на диагноз Россолимо, все противники Софьи Андреевны, включая родную дочь, были уверены, что она не больна, а только симулирует болезнь. Наиболее грубо это мнение отразилось в дневнике Варвары Феокритовой.

Она пишет, что «мнимое» безумие Софьи Андреевны началось, когда она стала подозревать, что в Мещерском Толстой и Чертков составляют завещание против нее. В это время она спешно готовила новое издание сочинений мужа и считала, что после его смерти оно будет особенно хорошо раскупаться. Но если Толстой завещает все Черткову, она прогорит. Отсюда ее болезненный интерес к дневникам мужа с 1900 года, которые хранились у Черткова (дневники до 1900 года она отдала на хранение сначала в Румянцевскую библиотеку, потом в Исторический музей). Нет ли в них «завещания», подобного тому, что было в дневнике 1895 года? Феокритова утверждает, что когда Саша по просьбе Толстого привезла в яснополянский дом дневники от Черткова, Софья Андреевна стала просматривать их, бормоча: «Нет ли здесь завещания?» По мнению Феокритовой, она лаской, угрозами, истериками и шантажом хотела добиться главного: уничтожения завещания, если оно имелось. Когда она похитила тайный дневник мужа и узнала, что такое завещание существует, ситуация стала невыносимой.

Дневник Феокритовой до сих пор не опубликован, хотя Н. Н. Гусев готовил его к публикации еще в 30-е годы. Это самый безжалостный по отношению к жене Толстого документ, написанный человеком, которого она сама же взяла в свой дом в качестве машинистки для перепечатки ее мемуаров «Моя жизнь». Но беда в том, что мнение Феокритовой разделяли почти все участники этой истории, а самое главное — склоняли к этой точке зрения Толстого.

На стороне Софьи Андреевны оставались только двое из ее сыновей — Лев и Андрей. Ничего удивительного, что она вызвала их к себе в Ясную Поляну. Но именно они своим присутствием определили окончательное решение Толстого лишить семью всех прав на его литературное наследство.

«Сыновья, Андрей и Лев, очень тяжелы, хотя разнообразно каждый по-своему», — пишет он. «Андрей просто один из тех, про которых трудно думать, что в них душа Божья (но она есть, помни)». «Льва Львовича не могу переносить. А он хочет поселиться здесь».

За несколько дней до того, как в Телятинках, в доме Черткова, Толстой подписал третий, исправленный и дополненный вариант формального завещания, где, в случае смерти Саши, его наследницей объявлялась дочь Татьяна, между Толстым и сыном Львом разыгралась скандальная сцена, когда сын фактически оскорблял отца.

«Жив еле-еле, — пишет Толстой в дневнике 11 июля. — Ужасная ночь. До 4 часов. И ужаснее всего был Лев Львович. Он меня ругал, как мальчишку…»

В ночь с 10 на 11 июля Софья Андреевна потребовала, чтобы муж отдал ей дневники, которые хранились у Черткова. И получила отказ. Она отправилась на балкон, куда выходила комната мужа, легла там на доски и начала громко стонать. Безумие ее поведения подтверждается ее же собственным дневником, в котором она пишет, что в это время она «вспоминала, как на этом же балконе 48 лет тому назад, еще девушкой, я почувствовала впервые любовь Льва Николаевича. Ночь холодная, и мне хорошо было думать, что где я нашла его любовь, там я найду и смерть».

Толстой вышел на балкон и попросил ее уйти. Она пообещала «убить Черткова», побежала в сад и легла на сырую землю. В темноте ее искали несколько человек и нашли с помощью пуделя Маркиза. Но на просьбы вернуться домой она отвечала, что пойдет лишь в том случае, если за ней придет ее муж.

Лев Львович пошел к отцу.

— Она не хочет идти, — сказал я, — говорит, что ты ее выгнал.

— Ах, ах, Боже мой! — крикнул отец, — да нет! Нет! Это невыносимо!

— Пойди к ней, — сказал я ему, — без тебя она не придет.

— Да нет, нет, — повторял он вне себя от отчаяния, — я не пойду.

— Ведь ты же ее муж, — тогда сказал я ему громко и с досадой, — ты же и должен всё это уладить.

Он посмотрел на меня удивленно и робко и молча пошел в сад.

(Л. Л. Толстой. «Правда о моем отце»)

Даже в воспоминаниях Льва Львовича сцена выглядит неприятно. Еще хуже она смотрится в дневнике Гольденвейзера. «Софья Андреевна требовала, чтобы Л. Н. пришел за ней. Лев Львович пошел к отцу, кричал на него, ругал его, дошел до того, что назвал его „дрянью“».

В дневнике Гольденвейзера от 17 июля есть запись о том, как Толстой в Телятинках переписывал завещание.

Чертков привел Л. Н. наверх. Л. Н., здороваясь со мной, два раза крепко пожал мне руку. Он сел за стол и попросил меня диктовать с данного Муравьевым текста, тождественного со старым, но с прибавкой, что на случай смерти Александры Львовны раньше Л. Н. — всё переходит Татьяне Львовне.

Л. Н. был, видимо, взволнован, но писал быстро и не ошибался. Когда он дописал, то сказал мне:

— Ну вот, как хорошо!

Однако впопыхах Толстому забыли продиктовать слова «находящимся в здравом уме и твердой памяти». Там было просто: «составлено, написано и подписано графом Львом Николаевичем Толстым». В этом виде завещание не имело законную силу. На его правку потребовалось еще пять дней.

22 июля 1910 года в лесу близ деревни Грумантон еще раз переписывает и подписывает на этот раз уже окончательный текст юридического завещания.

История создания этого текста подробно описана в воспоминаниях помощника Черткова Алексея Сергеенко, сына П. А. Сергеенко.

Лев Николаевич сел на пень и вынул прицепленное к блузе английское резервуарное перо, попросил нас дать ему всё нужное для писания. Я дал ему бумагу и припасенный мной для этой цели картон, на котором писать, а Александр Борисович (Гольденвейзер. — П. Б.) держал перед ним черновик завещания. Перекинув ногу на ногу и положив картон с бумагой на колено, Лев Николаевич стал писать: «Тысяча девятьсот десятого года, июля дватцать второго дня». Он сейчас же заметил описку, которую сделал, написав «двадцать» через букву «т», и хотел ее переправить или взять чистый лист, но раздумал, заметив, улыбаясь:

— Ну, пускай думают, что я был неграмотный.

Затем прибавил:

— Я поставлю еще цифрами, чтобы не было сомнения.

И после слова «июля» вставил в скобках «22» цифрами.

Ему трудно было, сидя на пне, следить за черновиком, и он попросил Александра Борисовича читать ему. Александр Борисович стал отчетливо читать черновик, а Лев Николаевич старательно выводил слова, делая двойные переносы в конце и в начале строк, как, кажется, делалось в старину и как сам Лев Николаевич делал иногда в своих письмах, когда старался особенно ясно и разборчиво писать.

Он сначала писал строчки сжато, а когда увидел, что остается еще много места, сказал:

— Надо разгонистей писать, чтобы перейти на другую страницу, — и увеличил расстояния между строками.

Когда в конце завещания ему надо было подписаться, он спросил:

— Надо писать «граф»?

Мы сказали, что можно и не писать, и он не написал.

Потом подписались и мы — свидетели. Лев Николаевич сказал нам:

— Ну, спасибо вам.

Одновременно Толстому была передана бумага от Черткова, которая являлась важнейшим дополнением к завещанию. Согласно ему все права на сочинения и рукописи Толстого переходили к Саше только формально. Реальным их распорядителем являлся Чертков.

Вечером того же дня, когда Толстой написал тайное завещание против своей жены, Чертков приехал в гости в Ясную Поляну. Секретарь Валентин Булгаков писал: «Когда я вспоминаю об этом вечере, я поражаюсь интуиции Софьи Андреевны: она будто чувствовала, что только что произошло что-то ужасное, непоправимое». Она «была в самом ужасном настроении, нервном и беспокойном. По отношению к гостю, да и ко всем присутствующим держала себя грубо и вызывающе. Понятно, как это на всех действовало. Все сидели натянутые, подавленные. Чертков — точно аршин проглотил: выпрямился, лицо окаменело. На столе уютно кипел самовар, ярко-красным пятном выделялось на белой скатерти блюдо с малиной, но сидевшие за столом едва притрагивались к своим чашкам чая, точно повинность отбывали. И, не засиживаясь, скоро все разошлись».

25 июля, собрав вещи и взяв с собой пузырек с опиумом, графиня поехала в Тулу на коляске, посланной на вокзал встретить сына Андрея. У нее было смутное намерение то ли уехать навсегда, то ли покончить с собой. Перед отъездом она написала записку, которую предполагала отправить в газеты:

В мирной Ясной поляне (орфография и пунктуация Софьи Андреевны. — П. Б.) случилось необыкновенное событие. Покинула свой дом граф. Софья Андреевна Толстая, тот дом, где она в продолжение 48 лет с любовью берегла своего мужа, отдав ему всю свою жизнь. Причина та, что ослабевший от лет Лев Ник. подпал совершенно под вредное влияние господина Ч……ва, потерял всякую волю, дозволяя Ч……ву, и о чем-то постоянно тайно совещался с ним. Проболев месяц нервной болезнью, вследствие которой были вызваны из Москвы два доктора, графиня не выдержала больше присутствия Ч……ва и покинула свой дом с отчаянием в душе.

На вокзале Андрей, увидев ненормальное состояние матери, заставил ее вернуться вместе с ним в усадьбу.

27 июля Лев и Андрей допрашивали Сашу: не написал ли отец какого-нибудь завещания? Наконец Андрей отправился к отцу и задал ему прямой вопрос: не сделал ли он какого-нибудь письменного распоряжения на случай своей смерти? Солгать Толстой не мог. Сказать правду тоже не мог. В этом случае весь гнев жены и сыновей пал бы на Сашу. Он ответил, что не желает это обсуждать. Но фактически это было признанием существования завещания.

Толстой оказался в ловушке. Он не мог лгать и не мог сказать правду. В этом же положении оказалась Саша, которую он сам воспитал в том духе, что лгать кому-то в глаза — нельзя.

30 июля в Ясную Поляну приехал биограф Толстого П. И. Бирюков. Ему, как доверенному лицу, рассказали о завещании. И «Поша», как называли его близкие, выразил свое неодобрение. Он сказал Толстому, что держать такой документ втайне неправильно. Он был ошеломлен интригами, которые происходили в Ясной. И Толстой сам понял, что сделал что-то не то.

«Очень, очень понял свою ошибку, — пишет он в дневнике. — Надо было собрать всех наследников и объявить свое намерение, а не тайно. Я написал это Черткову».

Вот это письмо:

Вчера говорил с Пошей, и он очень верно сказал мне, что я виноват тем, что сделал завещание тайно. Надо было или сделать это явно, объявив тем, до кого это касалось, или всё оставить, как было, — ничего не делать. И он совершенно прав, я поступил дурно и теперь плачусь за это. Дурно то, что сделал тайно, предполагая дурное в наследниках, и сделал, главное, несомненно дурно тем, что воспользовался учреждением отрицаемого мной правительства, составив по форме завещание. Теперь я ясно вижу, что во всем, что совершается теперь, виноват только я сам. Надо было оставить всё, как было, и ничего не делать…

Кому он это писал?! Человеку, который шесть лет (!) вел сложнейшую конспиративную работу по организации завещания Толстого в свою пользу. Что означали для него слова «ничего не делать»? То, что все наследие Толстого достанется жене и детям.

В течение десяти дней ошеломленный Чертков сочинял ответ своему учителю. В этом письме он подробно рассказал Толстому, как готовилось завещание и что руководило самим Толстым, когда он его подписывал. Он восстанавливал память Толстого о том, что Толстой сам же сделал, своей рукой. И Толстой опять уступил…

Пишу на листочках, потому что пишу в лесу, на прогулке. И с вчерашнего вечера и с нынешнего утра думаю о вашем вчерашнем письме. Два главные чувства вызвало во мне это ваше письмо: отвращение к тем проявлениям грубой корысти и бесчувственности, которые я или не видел, или видел и забыл; и огорчение и раскаяние в том, что я сделал вам больно своим письмом, в котором выражал сожаление о сделанном. Вывод же, какой я сделал из письма, тот, что Павел Иванович был неправ и также неправ и я, согласившись с ним, и что я вполне одобряю вашу деятельность, но своей деятельностью все-таки недоволен: чувствую, что можно было поступить лучше, хотя я и не знаю как.

Толстой не хотел решать эту проклятую юридическую проблему! Он хотел, чтобы она решилась как-то сама собой, полюбовно. В письме Черткову он не только уступал своему другу, но и объяснял мотивы своего поступка: «В то же, что решительное отстаивание моих решений, противных ее (жены. — П. Б.) желанию, могло бы быть полезно ей, я не верю, а если бы и верил, все-таки не мог бы этого делать. Главное же, кроме того, что думаю, что я должен так поступать, я по опыту знаю, что, когда я настаиваю, мне мучительно, когда же уступаю, мне не только легко, но даже радостно».

Чертков ответил Толстому безумным письмом, в котором лихорадочно доказывал, что держать завещания в тайне необходимо… «в интересах самой Софьи Андреевны».

Если бы она при вашей жизни определенно узнала о вашем распоряжении, то просто не выдержала бы этого, столько лет подряд она измышляла, лелеяла и применяла, с такой обдуманностью, предусмотрительностью и осторожностью, свой план захвата после вашей смерти всех ваших писаний, что разочарование в этом отношении при вашей жизни было бы для нее ударом слишком невыносимым, и она никого и ничего бы не пощадила бы, не пощадила бы не только вас, вашего здоровья и вашей жизни, но не пощадила бы себя, своей жизни и, ужаснее всего, своей души, — последних остатков совести, в отчаянной попытке отвоевать, добиться своего, пока вы еще живы…

Трудно сказать, чем отличался сам Чертков от душевнобольной Софьи Андреевны, когда доказывал Толстому, что держать жену в неведении относительно завещания теперь необходимо, чтобы она окончательно не сошла с ума и не покончила с собой.

24 сентября 1910 года Толстой записал в «Дневнике для одного себя» очень важные и судьбоносные слова:

Они разрывают меня на части. Иногда думается: уйти ото всех.

На следующий день он послал Черткову письмо, в котором впервые за всю историю их переписки потребовал не вмешиваться в его отношения с женой. «Решать это дело должен я один в своей душе, перед Богом, я и пытаюсь это делать, всякое же чужое участие затрудняет эту работу. Мне было больно от письма, я почувствовал, что меня разрывают на две стороны…»

В ночь с 27 на 28 октября он бежал из дома.

Вот, Катя, примерно вся история. Она очень запутанная, как видите. И в то же время очень простая. Я называю это «кошмаром копирайта». Сегодня писатели бьются за свои права, за свою «интеллектуальную собственность». А у Толстого была совсем другая проблема. Как ему от этой собственности отказаться и передать ее всем людям на Земле? Но оказалось, что сделать это очень трудно…

Жуть какая-то!

К.Б./ Все, что вы описали, — это какая-то жуть. Честно! Вывод из этой истории может быть один — не становись великим писателем. Лучше вообще ничего не пиши, не рожай много детей, не заводи близких друзей и ничего после себя не оставляй. Тогда у тебя есть шанс в старости спать спокойно.

Завещание — это, конечно, документ огромной важности, когда есть много наследников. Я догадывалась, что речь шла не о землях и домах, а о правах на издание сочинений и рукописей Толстого. Но мне все-таки хотелось верить, что этот вопрос меньше всего связан с деньгами, а больше с желанием служить Толстому после его смерти.

Что я думаю об этой ситуации? Что часто дети очень жестоки к своим родителям. Сыновья — к отцу, дочери — к матери. Такая расстановка сил — общая тенденция. Вырастая, мальчики становятся как бы «над» матерью. Мать всегда будет для них первой женщиной в жизни и первой женщиной, нуждающейся в их мужской заботе. К ней они снисходительны. Они теперь «мужчины», а она — просто «женщина». Но в этой позиции отец для них — «мужчина», который угнетает эту «женщину». Они его начинают оценивать по меркам своих представлений о поведении мужчины. И судят его с высоты своего опыта.

Так же происходит с дочерями в отношении матери. Отец для них — любимый, главный мужчина. Болезненно любимый или просто любимый — не важно. И вот они приходят к матери и судят ее своими мерками поведения женщины, требуют от нее «взрослого поведения» такой женщины, которую они хотели бы видеть рядом с отцом. Как они. Это всегда очень больно оттого, что в старости люди немощны, у них уже нет сил «отвоевать» свою позицию, доказать свою правоту. А дочери и мать — разные женщины по составу крови и характеру. Они рождены от разных родителей.

Вспоминая тот момент, когда Софья Андреевна не смогла пойти на условия мужа в годы его «переворота», ее дочь Татьяна пишет, что не понимала мать. Ей, тогда еще девочке, казалось: чего проще — сделать, как он хочет, пойти за ним. Раздать все бедным, работать своим трудом. Знаете, почему Татьяна не понимает? Не столько даже потому что она в то время была еще молода, а потому что она — дочь Льва Толстого. Она другая «по составу» женщина. И Саша, их дочь, — тоже другая. То, что досталось им от отца, помогает им понимать его и судить о вещах с его точки зрения, как будто так только и возможно. А Софья Андреевна не может. В ней нет крови Льва Толстого. В ней — кровь и воспитание Берсов. Поэтому позиции дочерей, даже любимой и близкой Татьяны, не говоря уже о Саше, поражают своей нечуткостью. Саша молода, горяча, «влюблена» в отца, она «соперничает» с матерью. Как она себя ведет и почему — вполне понятно. Для нее это большая, взрослая игра. Не думаю, что она в тот период хорошо понимала, что к чему. Мало жизненного опыта. Опыта предательства ее самой, собственных ошибок, близких отношений и любви.

Беда Софьи Андреевны в том, что она оказалась одинока. Дневник 1910 года очень напоминает Дневник первого года замужества, вы не заметили? Постоянное желание присутствовать при Льве Николаевиче, знать каждую его мысль, поиски его ласки, нежности, боль от отчужденности, амплитудная ревность (вспомните кинжал и Аксинью), преследование Льва Николаевича, требование права на чтение его дневников, — то есть напоминание того права, которое они предоставили друг другу в начале брака, и главное — замучивание самой себя. Преувеличение всего и постоянное блуждание в ошибочных предположениях. Только тогда у нее был душевный друг — сестра Танечка Берс. Единственный поверенный, которому можно было все сказать и который все поймет. В 1910 году нет больше той Танечки, которая была… Их отношения изменились с годами. Хотя они и оставались хорошими, но «кошка» пробегала уже не раз. В общем, никого у нее нет. Ни одной близкой задушевной подруги. Это — беда для женщины, Павел! Женщина для женщины может сделать очень много. Это женское «братство» во все века помогало нам не сходить с ума, искать выходы, менять взгляд на самые сложные ситуации, да и просто утешиться, когда рядом с мужчиной этого сделать нельзя.

26 июня 1910. Все эти дни я больна. Жизнь меня утомила, измучила, я устала от трудов самых разнообразных; живу одиноко, без помощи, без любви, молю Бога о смерти; вероятно, она не далека.

1 июля 1910. Вечером, при закрытых дверях собрались Лев Ник., Саша и Чертков и начался какой-то таинственный разговор, из которого я мало расслышала, но упоминалось часто мое имя.

27 июля 1910. Часов в 12 ночи мы еще сидели вдвоем с Сережей (сыном. — К. Б.), и я ему рассказала всё, что мы пережили за это время. Как и всем, ему всё время хотелось осуждать меня; одна собака тявкнет на кого-нибудь, дернет — и вся стая за ней разрывает жертву. Так и со мной. И все стремятся меня разлучить с Львом Николаевичем. Но этого им не удастся.

28 августа 1910. Если б я знала, что есть во мне тяжелая вина перед моими домашними, то я постаралась бы исправиться. Но бранил Чертков меня, разлюбил муж меня, скрывают всё от меня, нападают тоже на меня — так как же и от чего исправляться? Полюбить Черткова? Но это безнадежно!

(С. А. Толстая. Дневник)

Если бы какая-то женщина села рядом с Софьей Андреевной, посмотрела бы ей прямо в ее «безумные» глаза, потом крепко бы обняла ее и сказала: «Ты больше не одинока, слышишь? Мы во всем разберемся, мы найдем выход, тебя больше никто не обидит!» Я верю, ей бы стало легче.

Серьезные вопросы наследства можно было обсудить открыто, если бы была сила, удерживающая истеричность Софьи Андреевны, усмиряющая ее огромный страх потери. Нет, мне сложно себе представить, что Софья Толстая была корыстной, циничной и лживой женщиной. Она была… недолюбленной девочкой. И выражением любви считала абсолютное доверие к ней мужа в вопросе наследства. Но этого он ей не дал.

Кругом одни мужчины

П.Б./ Катя, вы во многом правы! Больше того, вы объяснили мне нечто, чего я раньше не понимал. Возле Софьи Андреевны не было женщины, которая могла бы ее поддержать. Смотрите, в этой кошмарной ситуации ее окружали сплошь мужчины: Толстой, Чертков, музыкант Гольденвейзер, секретарь Булгаков, доктор Маковицкий, сыновья Лев и Андрей. И — Саша. Но с Сашей у нее в это время были действительно ужасные отношения. Саша находилась под полным влиянием даже не отца, а Черткова. Татьяна… Вот кто могла бы поддержать мать. Но у нее было столько своих проблем! Она поздно вышла замуж, родила шестерых мертвых младенцев и только потом единственную дочь. Так что и Татьяне было не до матери. Сыновья же, Лев и Андрей, вроде бы поддерживали мать, но весьма меркантильно, они сами были заинтересованы в получении дивидендов от литературного наследия отца.

Вы абсолютно правы: Софьей Андреевной главным образом двигали не меркантильные интересы. Вы не смотрели ужасный фильм Якова Протазанова «Уход великого старца» 1912 года? Там Софья Андреевна изображена жадной до денег, хитрой бабой, которая готова сделать все для того, чтобы получить после смерти мужа возможность зарабатывать на его сочинениях. Это отвратительный фильм!

Если у нее и были меркантильные интересы, то связанные не с собой, а с сыновьями, которые постоянно просили у матери денег. А она любила сыновей и не могла отказывать им.

Конечно, ее загнали в угол. Одна против всех. Все против одной. И муж хотя и любит ее, но не поддерживает и за ее спиной составляет какое-то завещание, в котором (она это понимает!) ее имени не будет, потому что ей не верят, ее считают или алчной, или сумасшедшей. Она воспринимает это как предательство их полувековой семейной жизни. Против нее интригует младшая дочь, подруга дочери Варвара Феокритова. Против нее Гольденвейзер, врач Толстого Маковицкий, Чертков. Скажу вам искренне: у меня сердце болит, когда я думаю о положении Софьи Андреевны в это время.

Но вы не ответили на мой вопрос. Вы верите в то, что она была психически больна? Или это была симуляция и, стало быть, манипуляция мужем?

Или — или?

К.Б./ Мне не очень нравится сама постановка вопроса. Или — или? Что именно в ее поведении в последний год надо оценивать словами «болезнь» или «симуляция»?

Конечно, в поведении Софьи Андреевны в последние годы было много манипуляций. Это вам и не специалист скажет. Когда-то она эти приемы опробовала, и они работали, так что она просто использует известные механизмы получения желаемого. Ситуация сложнее, чем раньше, поэтому частота манипуляций зашкаливает и появляются какие-то новые приемы, которые она пробует в действии.

К вопросу о «паранойе»… Софья Андреевна была одержима идеей фикс, что между ее мужем и Чертковым существует какая-то особая связь (вплоть до буквальной физической близости), которая рушит их супружескую близость. Это было то, на чем она зациклилась. Но на чем же именно? Подозрение в заговоре? В том, что Чертков готовит какой-то обличительный материал против нее? Что муж лишит детей денег после смерти? Что всё происходящее спишут на ее истеричность, признают ее сумасшедшей? Что муж в конце концов уйдет от нее? Но ведь почти все эти подозрения сбылись! Может, это была не паранойя, а просто обостренная интуиция?

В плане «диагноза» я, наверно, соглашусь с сыном Толстых Сергеем Львовичем и его словами в предисловии к опубликованным дневникам матери.

Первого ноября 1910 года, т. е. три дня спустя после отъезда моего отца из Ясной Поляны, когда моя мать была в отчаянии и отказалась от пищи, доктор психиатр Растегаев дал такой отзыв: «По просьбе Татьяны Львовны считаю своим долгом высказать, что вообще неустойчивая нервно-психическая организация Софьи Андреевны, благодаря возрасту (66 лет) и последним событиям, представляет ряд болезненных явлений, которые требуют продолжительного и серьезного лечения… Каких-либо психопатологических черт, указывающих на наличность душевного заболевания, ни из наблюдений, ни из бесед с С. А. я не заметил».

В. Спиридонов в примечаниях к «Автобиографии С. А. Толстой» («Начала», 1921, № 1) справедливо говорит, что С. А. паранойей не страдала, что врачи (т. е. Россолимо) «ошибались в своем диагнозе, так как паранойя — неизлечимая болезнь и сравнительно скоро переходит из подготовительной стадии во вторую, бредовую стадию, характеризующуюся разными проявлениями помешательства, чем С. А. не страдала. Напротив, ее душевное и физическое состояние значительно улучшилось в годы после смерти Л. Н. Но несомненно верен диагноз врачей относительно первой болезни — истерии».

Доктор Д. П. Маковицкий, постоянно живший в Ясной Поляне, также находил, что моя мать страдала расстройством нервов, а не душевной болезнью. То же подтвердят многие, знавшие ее. Вероятно, доктор Россолимо был введен в заблуждение потому, что видел ее только один раз во время обострения болезни.

То есть главная проблема была не психопатического свойства, а нервного. Вспомните, в нашем диалоге «Пожизненный декрет» я всячески пыталась обратить ваше внимание на то, что тогда происходило с Софьей Андреевной. Я стояла с мигалкой: «Внимание-внимание! Требуется срочная помощь!» Потому что уже в то время активного материнства и нарастания бытовых проблем было видно, что нервная система Софьи Андреевны не справляется, идет накопление хронического стресса, который потом ой как аукнется ее мужу. Тогда и Захарьин диагностировал нервное истощение Софьи Андреевны. Почему об этом никто в семье не подумал? Почему ее муж не об этом подумал, а о том, как поехать к старцу Амвросию за советом? Почему он не в Ниццу ее повез, не на итальянские «термы», а таскал ее с обозом маленьких детей в самарские степи, где зной, мухи и антисанитария? Понятное дело, он там лечился от несуществующей чахотки, и ему там нравилось, потому что там «степь пахнет Геродотом». Он пил кумыс, ел вареную баранину и охотился на дроф. А она? Подозреваю, что она там занималась детскими поносами.

В 1910 году Толстой получил от жены активизацию всех загнанных вглубь ее проблем, копившихся более сорока лет. Он это понял? Пытался понять?

Есть еще важный момент, который я хочу обсудить с вами. Вот история борьбы за наследство Толстого. То есть все дело в том, что в руках Льва Николаевича, пока он жив, находится интеллектуальный капитал, преобразуемый в денежный, которым он может распорядиться и кому-то завещать. Но почему мы принимаем за истину абсолютное право Толстого на его сочинения? Почему именно он один распоряжается «капиталом»? Мы все время говорим, что Лев Толстой написал то-то и то-то, что право собственности на все сочинения в его руках. Но какая доля труда, допустим, в процентах, была вложена во все это его женой? Хорошо, технически Софья Андреевна не прикладывала руку к его религиозным сочинениям. Но сколько с ее стороны было забот о его здоровье, комфорте, чтобы все это было написано?

Никто не учитывает в процентах вклад женщины в работу мужа. А это ведь тоже труд. Как он оплачивается? Какую долю «накоплений» он составляет? Нам кажется очевидной монополия Толстого, потому что мы видим только результат труда. А всю «кухню» не видим. Но если реконструировать процесс создания любого произведения Толстого — сколько там элементов зависит от Софьи Андреевны?

И вот ее нагло, почти на ее глазах, лишают права на ее труд! И после этого мы пытаемся выяснить: сошла она с ума на самом деле или симулировала сумасшествие! Какая разница?

Что вы об этом думаете?

Все сложное просто

П.Б./ Во-первых, Катя, вы молодец, что привели диагнозы других психиатров по поводу состояния Софьи Андреевны. Я тоже считаю, хотя я полный дилетант в этом вопросе, что это не было «паранойей». Это было душевное заболевание, несомненно. Это видно даже по поздним фотографиям Софьи Андреевны. Но это было связано с расстройством нервов, а не мозга. Убедительным доказательством тому является то, что после смерти мужа Софья Андреевна успокоилась. Это кажется странным, но это не странно. Исчез раздражающий нервы фактор. Не муж, нет. Проблема с завещанием. Все стало понятно, и она не сразу, но смирилась со своим положением и сосредоточилась на создании музея в Ясной Поляне.

Мне кажется, мы иногда создаем сложные проблемы на пустом месте. Например, почему Толстой так радикально решил этот вопрос: совсем отставил жену от прав на свое литературное наследие, включая и произведения, написанные до 1881 года? Почему так жестко? Я думаю, тут был и чисто семейный момент. Толстой не хотел, чтобы не Софья Андреевна, а его сыновья наживались на его литературном наследстве. Он и так дал им немало по разделу имущества в 1892 году. Но какое у них право получать деньги от его творчества, особенно «религиозного» периода? Ведь они никогда ничем ему не помогали. Кроме Сергея, который принимал непосредственное участие в переселении «духоборов». Но Сергей как раз меньше всех претендовал на литературное наследство отца. А вот явление в его кабинет Андрея — это, конечно, было нечто! «Папа́, ты написал завещание?» Спрашивать это у живого отца?! Нельзя так поступать со старым отцом!

Иногда я думаю, что непреклонность Толстого объясняется именно этим: не дать сыновьям наживаться на его творчестве. Не потому что он их так не любил, а именно потому, что любил, но по-своему, «по-толстовски». С его точки зрения, деньги, а тем более дармовые, развращают. Софья Андреевна оказалась крайней, потому что любила сыновей по-своему, по-матерински. Матери никогда не хочется, чтобы ее дети жили в нужде. Еще она думала о внуках, о том, как будет существовать Ясная Поляна (убыточное имение) после смерти мужа. И ее забота о деньгах проистекала отсюда. Илья Львович назвал ее в своих воспоминаниях «самкой», которая берегла свое гнездо. Сравнение грубое, но в принципе точное.

Еще вы верно заметили об исключительной, я бы сказал, болезненной интуиции Софьи Андреевны. Когда он стал прятать от нее свой дневник в сапоге, она нашла его и там. Знала, где искать. Она была загнана в ловушку исключительной интуиции женщины, прожившей со своим мужем почти пятьдесят лет и способной просчитывать любое его поведение, понимать его с полуслова и вообще без слов. С другой стороны, женщины, которой никто не говорит правды. Потому что боятся ее реакции. И вот она все чувствует, но не получает подтверждения своим догадкам. Ей кажется (и справедливо!), что ее водят за нос, вокруг нее плетется заговор (и это правда!), и она, как может, выстраивает линию своего поведения. Она постоянно ошибается, наступает «на грабли». Например, она понимала, что на Толстого нельзя «давить». Он будет отступать до известного предела, но потом закричит: «Соня, уйди!» — и в конце концов «уйдет» сам. Но она делает это. Запрещает ему встречаться с Чертковым — ошибка! Едет за ним в Крекшино — ошибка! Роется в его бумагах по ночам — ошибка! Но это ошибки женщины, которая не знает, как правильно вести себя в ситуации «одной против всех». Доводит мужа до белого каления, раздражает всех обитателей дома своими истериками. Но это не вина, а беда.

А вина-то скорее была на стороне детей. Той же Саши, которая по молодости не понимала, что нельзя провоцировать 82-летнего отца на «уход», что он просто умрет во время этого «ухода». Она поняла это только в поезде, когда у отца началось воспаление легких. Вина на Льве с Андреем, которые так жестоко «прессовали» отца вопросом о завещании. Вина на остальных детях, которые устранились от конфликта. И, конечно, огромная вина на Черткове, который устроил весь этот «заговор» с завещанием, да еще и через Сашу, сам как бы «умывая руки».

Но главное — в этой ситуации, которая менялась ежедневно, никто не знал, как правильно себя вести. Не было прецедента. Не было опыта. Это мы сейчас такие умные, что всем могли бы всё объяснить. А тогда кто мог? Никто.

Что касается прав Софьи Андреевны на наследие Толстого, вы абсолютно правы! В самом деле — как, в каких процентах подсчитать то, что она его кормила, лечила, переписывала его ранние произведения, создавала домашний уют, выхаживала его детей? Сколько это? 30, 50, 70 процентов?

Завещание Толстого было крайне обидно для нее. Просто обидно. То есть после пятидесяти лет совместной жизни она теперь «не при делах»? Ни строчки, написанной мужем, ей не принадлежит? Даже письма к ней? Даже сцена объяснения Лёвина с Кити, списанная из общей биографии? Ничего?

Знаете что, Катя? Мы не сможем с вами разобраться в этой ситуации до конца. Она слишком интимна.

К.Б./ Но почему-то люди хотят в ней разобраться. Иначе не было бы такого интереса к семье Толстых.

Графиня изменившимся лицом

П.Б./ И все-таки как вы думаете: попытка Софьи Андреевны утопиться после «ухода» мужа — это тоже трагический театр? Вот как описывает это в своем дневнике секретарь Толстого Булгаков:

Когда я утром, часов в одиннадцать, пришел в Ясную Поляну, Софья Андреевна только что проснулась и оделась. Заглянула в комнату Льва Николаевича и не нашла его. Выбежала в «ремингтонную», потом в библиотеку. Тут ей сказали об уходе Льва Николаевича, подали его письмо.

— Боже мой! — прошептала Софья Андреевна.

Разорвала конверт письма и прочла первую строчку: «Отъезд мой огорчит тебя…» Не могла продолжать, бросила письмо на стол в библиотеке и побежала к себе, шепча:

— Боже мой!.. Что он со мной делает!..

— Да вы прочтите письмо, может быть там что-нибудь есть! — кричали ей вдогонку Александра Львовна и Варвара Михайловна, но она их не слушала.

Тотчас кто-то из прислуги бежит и кричит, что Софья Андреевна побежала в парк к пруду.

— Выследите ее, вы в сапогах! — обратилась ко мне Александра Львовна и побежала надевать калоши.

Я выбежал во двор, в парк. Серое платье Софьи Андреевны мелькало вдали между деревьями: она быстро шла по липовой аллее вниз, к пруду. Прячась за деревьями, я пошел за ней. Потом побежал.

— Не бегите бегом! — крикнула мне сзади Александра Львовна.

Я оглянулся. Позади шло уже несколько человек: повар Семен Николаевич, лакей Ваня и другие.

Вот Софья Андреевна свернула вбок, всё к пруду. Скрылась за кустами. Александра Львовна стремительно летит мимо меня, шумя юбками. Я бросился тоже бегом за ней. Медлить было нельзя: Софья Андреевна была у самого пруда.

Мы подбежали к спуску. Софья Андреевна оглянулась и заметила нас. Она уже миновала спуск. По доске идет на мостки (около купальни), с которых полощут белье. Видимо, торопится. Вдруг поскользнулась — и с грохотом падает на мостки прямо на спину… Цепляясь руками за доски, она ползет к ближайшему краю мостков и перекатывается в воду.

Александра Львовна уже на мостках. Тоже падает, на скользком месте, при входе на них… На мостках и я. Александра Львовна прыгает в воду. Я делаю то же. С мостков еще вижу фигуру Софьи Андреевны: лицом кверху, с раскрытым ртом, в который уже залилась, должно быть, вода, беспомощно разводя руками, она погружается в воду… Вот вода покрыла ее всю.

К счастью, мы с Александрой Львовной чувствуем под ногами дно. Софья Андреевна счастливо упала, поскользнувшись. Если бы она бросилась с мостков прямо, там дна бы не достать. Средний пруд очень глубок, в нем тонули люди… Около берега нам — по грудь.

С Александрой Львовной мы тащим Софью Андреевну кверху, подсаживаем на бревно козел, потом — на самые мостки.

Подоспевает лакей Ваня Шураев. С ним вдвоем мы с трудом подымаем тяжелую, всю мокрую Софью Андреевну и ведем ее на берег.

Александра Львовна бежит переодеться, поощряемая вышедшей за ней из дома Варварой Михайловной.

Ваня, я, повар увлекаем потихоньку Софью Андреевну к дому. Она жалеет, что вынули ее из воды. Идти ей трудно. В одном месте она бессильно опускается на землю:

— Я только немного посижу!.. Дайте мне посидеть!..

Но об этом нельзя и думать: Софье Андреевне необходимо скорее переодеться…

Мы с Ваней складываем руки в виде сиденья, с помощью повара и других усаживаем Софью Андреевну и несем. Но скоро она просит спустить ее.

Выскажу свое мнение. Это был театр, но такой уже «смертельный» театр. Потому что она реально могла утонуть. И если бы это произошло, это внесло бы совсем иную краску в «уход» Толстого. Она доказала бы, что она, да, была «жертвой» своего мужа. Доказала бы то, что она раньше писала в своем Дневнике.

И слава богу, что это не сбылось!

К.Б./ Это не был театр. На кого ей было производить впечатление? Неужели вы не поняли, что весь ее «театр» во все годы сознательной жизни был театром для одного зрителя? Если и была доля мысли, что кто-то передаст Льву Николаевичу о ее попытке утопиться и он, пожалев ее, вернется, то, мне кажется, доля эта была ничтожна… Я думаю, она уже не верила, что он вернется. Последние дни у нее было совсем отчужденное и тяжелое настроение. Да и она-то как раз, в отличие от всех остальных, понимала, что «уход» будет для Толстого смертельным. Сколько раз она стояла на крыльце, волнуясь, что он уехал верхом и попал в ливень. Она знала, как важно для него рациональное питание, как легко задеть какой-либо из его больных органов — и пиши пропало. Лучше ее никто не видел общей картины его состояния здоровья.

У Софьи Андреевны в момент осознания случившегося при прочтении первых строчек письма произошло и осознание полного проигрыша. Вот и все. Конец. Борьба окончилась не в ее пользу. И что делать дальше? Это же не просто старик ушел от старухи, это Лев Толстой ушел от своей жены — это мировая сенсация. Софья Андреевна в данной ситуации оказалась абсолютно голой перед всем миром, ей нечем оправдаться — поступок мужа не переиграешь, словами не перебьешь. Значит, пришло время самого последнего, давно задуманного, давно принятого в душе шага — покончить с собой. Как, помните, мы с вами говорили о первом «уходе» Толстого — что надо же было не только болтать, но и действовать. Так и Софье Андреевне, сколько же было угрожать и трясти бутылочкой с опиумом у всех перед носом — надо решиться. Этот план она составила заранее, еще до «ухода», предчувствуя его.

13 октября 1910. Ушла с утра ходить по Ясной Поляне. Морозно, ясно и красиво удивительно! А милее мысли о смерти ничего нет. Надо кончать скорей эти муки, а то завтра господин Чертков велит свезти меня, а уж не рукописи, в сумасшедший дом, и Лев Ник., чтоб ему понравиться, по слабости своей старческой, исполнит это, отрежет меня от всего мира; тогда исхода смерти — и того лишишься. А то еще от злости, что я обличила Черткова, он убедит моего мужа уехать с ним куда-нибудь, но тогда исход есть — опий, или пруд, или река в Туле, или сук в Чепыже. Верней и легче — опий. И не увижу уж я тогда ужаса раздоров, пререканий, злобы ссор, судов с врагом нашим над могилой любимого когда-то мужа, и не будет во мне постоянно жить этот упрек и отрава, которые теперь томят мое сердце, мучают меня и заставляют придумывать самые сложные и ужасные средства, чтоб не видеть зла отца и деда многочисленной семьи.

(С. А. Толстая. Дневник)

Я даже, кажется, понимаю, почему не опиум. Хотя это ведь проще — подняться к себе, взять со стола пузырек, выпить. Это и быстрее. Но ей нужно было время для решимости, время немного перевести дух. Она молча, без стенаний, воплей, бежит к пруду, оглядывается мало, уходит на дно с открытым ртом (это не соответствует работе инстинкта самосохранения). Мне об этом так же сложно судить, как и вам, но что чувствует человек, испытывающий желание покончить с собой, я знаю. Думаю, довольно много людей подвержены этой слабости. Но что испытывает человек, доведенный до крайнего шага, — я не знаю, честно. Только я именно так чувствую и вижу Софью Андреевну в этот момент. Вот такой будет мой вам ответ. Это была настоящая попытка самоубийства.

П.Б./ Не обижайтесь, Катя, но, читая вас, я… улыбался. Дело в том, что ваше описание поведения Софьи Андреевны — это, конечно, «театр». Правда, он мог закончиться плохо, потому что вытащить из воды женщину в намокшем платье начала XX века, которое весило не знаю сколько килограммов, было непросто. Слава богу, рядом оказались двое мужчин и физически сильная дочь. В этом месте было глубоко, там уже тонули люди без тяжелых женских платьев.

Нет, я не считаю, что, когда Софья Андреевна бежала к пруду, у нее в голове была мысль: «Вот я их всех проведу». Она действовала интуитивно, но действовала так же, как и в прежние попытки «самоубийства». Она бежала и оглядывалась. Она знала, что за ней бегут и что ей не дадут броситься в пруд. Но она поскользнулась на мокрых мостках и упала в воду.

Для кого был «театр»? Для Льва Николаевича в первую очередь. Это был ее единственно возможный ответ на его «уход». Пыталась утопиться, но ей не дали. Ему об этом, конечно же, сообщили. Он был в ужасе, плакал в келье своей сестры Маши в Шамордине, когда говорил об этом. Она рассчитывала, что, узнав о ее попытке утопиться, он, может быть, вернется.

Для кого еще? Для прессы, уж извините. Одна из первых телеграмм в газеты содержала слова, которые стали крылатыми: «Графиня изменившимся лицом бежит пруду».

Словом, она продолжала «изображать жертву». Она и была жертвой в это время — прежде всего интриги Черткова и Саши. Но и будучи настоящей жертвой, она тем не менее продолжала ее «изображать». Она уже не могла остановиться. И за это ее еще больше жалко.

Это была какая-то ужасная драма длиной в полжизни. Толстой 25 лет «изображал уход» и в конце концов «ушел». Софья Андреевна долгие годы «изображала жертву», угрожала суицидом и в конце концов не покончила с собой. Но кто бросит в нее камень за это? И, кстати, не надо забывать, что Софья Андреевна была верующей женщиной. Самоубийство — это грех, она это знала. Не надо забывать, что к тому времени у нее были уже не только взрослые дети, но и немало маленьких внуков и внучек. Она не могла не думать о них.

Я думаю, что и Лев Николаевич несколько заигрался с «уходом», растянув его на 25 лет, и Софья Андреевна заигралась с «суицидом», тоже растянув его на долгий период жизни. Помните, я цитировал Тютчева? «О, как убийственно мы любим…» Да, любили, а с другой стороны — кто первый выхватит револьвер? Первый выхватил он. Сделал то, чем пугал ее всю жизнь. Но сделал это не для того, чтобы ее испугать, а чтобы свою жизнь спасти. Этого многие не понимают, видя в «уходе» Толстого некий сильный поступок. А он просто устал от истерик, от преследования, от того, что нужно прятать дневник в сапоге, а она все равно его находит. От ее ночных визитов в его кабинет, где она рылась в его бумагах. От того, что с окон его кабинета, который выходил на балкон, сняли занавески, якобы для стирки, а на самом деле, чтобы можно было подглядывать за ним: куда он прячет дневник с «завещанием». От того, что не давала ему никуда уехать одному: ни в Стокгольм, куда его позвали на конференцию в 1909 году, ни к Черткову в Мещерское, а если он уезжал к Татьяне в Кочеты, она места себе не находила.

Знаете, что я вам скажу? Она его слишком любила. До деспотизма. Лучше бы полегче. Но закончим об этом. В любом случае это только наши предположения.

Факт же заключается в том, что после «ухода» Толстого в Ясную Поляну съехались все дети, кроме Льва, который был в Париже. Такой «съезд» взрослых детей, которые должны решить, что делать семье в этой ситуации. По старшинству: Сергей, Татьяна, Илья, Андрей, Михаил. Плюс Саша, которая в собрании не участвует, потому что собирается поехать за отцом, и только она знает, где он.

И вот угадайте, какой главный вопрос стоит перед детьми? Главный вопрос: что делать с душевнобольной матерью после отъезда Саши? Кто будет следить за тем, чтобы она не покончила с собой или еще чего-нибудь не сделала?

Мать вышла к нам в залу. Она была неодета, не причесана, в каком-то капоте. Меня поразило ее лицо, вдруг постаревшее, сморщенное, трясущееся, с бегающим взглядом. Это было новое для меня выражение. Мне было и жалко ее, и жутко. Она говорила без конца, временами плакала и говорила, что непременно покончит с собой, что ей не дали утонуть, но что она уморит себя голодом. Я довольно резко сказал ей, что такое ее поведение произведет на отца обратное действие, что ей надо успокоиться и полечить свои нервы; тогда отец вернется. На это она сказала: «Нет, вы его не знаете, на него можно подействовать только жалостью» (то есть возбудив в нем жалость). Я подумал, что это правда, и хотя возражал, но чувствовал, что мои возражения слабы. Впрочем, я говорил, что раз отец уехал, он не может скоро вернуться, что надо подождать, а через некоторое время он, может быть, вернется в Ясную. Особенно тяжело было то, что все время надо было держать ее под наблюдением. Мы не верили, что она может сделать серьезную попытку на самоубийство, но, симулируя самоубийство, она могла не учесть степени опасности и действительно себе повредить…

(С. Л. Толстой. «Очерки былого»)

А отец? Разве их не волновало, что с ним? Ему 82 года, а он неизвестно где. Волновало. Но не до такой степени, как состояние матери. Андрей просто говорил, что отыскать отца ничего не стоит, что губернатор и полиция, вероятно, уже знают, где он, что наивно думать, что Лев Толстой может где-нибудь скрыться. Газеты сейчас же это пронюхают. Установится особого рода спорт: кто первым найдет Толстого. Это его буквальные слова.

Все дети, кроме Саши и Михаила, написали отцу свои письма. Эти письма Льву Николаевичу в Шамордине передала Саша. Вместе с ними она передала ему письмо от Софьи Андреевны. Когда читаешь его, волосы встают дыбом.

Лёвочка, голубчик, вернись домой, милый, спаси меня от вторичного самоубийства. Лёвочка, друг всей моей жизни, всё, всё сделаю, что хочешь, всякую роскошь брошу совсем; с друзьями твоими будем вместе дружны, буду лечиться, буду кротка, милый, милый, вернись, ведь надо спасти меня, ведь и по Евангелию сказано, что не надо ни под каким предлогом бросать жену. Милый, голубчик, друг души моей, спаси, вернись, вернись хоть проститься со мной перед вечной нашей разлукой.

Где ты? Где? Здоров ли? Лёвочка, не истязай меня, голубчик, я буду служить тебе любовью и всем своим существом и душой, вернись ко мне, вернись; ради бога, ради любви божьей, о которой ты всем говоришь, я дам тебе такую же любовь смиренную, самоотверженную! Я честно и твердо обещаю, голубчик, и мы всё опростим дружелюбно; уедем, куда хочешь, будем жить, как хочешь.

Ну прощай, прощай, может быть, навсегда.

Твоя Соня.

Неужели ты меня оставил навсегда? Ведь я не переживу этого несчастья, ты ведь убьешь меня. Милый, спаси меня от греха, ведь ты не можешь быть счастлив и спокоен, если убьешь меня.

Лёвочка, друг мой милый, не скрывай от меня, где ты, и позволь мне приехать повидаться с тобой, голубчик мой, я не расстрою тебя, даю тебе слово, я кротко, с любовью отнесусь к тебе.

Тут все мои дети, но они не помогут мне своим самоуверенным деспотизмом; а мне одно нужно, нужна твоя любовь, необходимо повидаться с тобой. Друг мой, допусти меня хоть проститься с тобой, сказать в последний раз, как я люблю тебя. Позови меня или приезжай сам. Прощай, Лёвочка, я всё ищу тебя и зову. Какое истязание моей душе.

Он прочитал все письма и ранним утром поднял Маковицкого, Сашу и Феокритову и, даже не попрощавшись с сестрой Машей, уехал на станцию, сел в первый же поезд и умчался навстречу своей смерти в Астапове.

Почему?

Потому что из писем детей он понял: они не собираются удерживать мать в Ясной Поляне. Никто из них не собирается забрать ее к себе. Но главное — они и не смогут этого сделать. Она все равно поедет за ним, как только узнает, где он.

Софья Андреевна с сыновьями и Таней в специально выкупленном вагоне приехали в Астапово, когда Толстой уже умирал. Сергея и Татьяну пустили к отцу, остальные сыновья не решились пойти к нему, чувствовали вину. Софью Андреевну к мужу не пустили.

Есть страшная киносъемка. Софья Андреевна крадется вдоль стены дома Озолина в Астапове, заглядывает в окна. Открывается дверь. Она пытается зайти, но какая-то молодая женщина толкает ее в грудь и закрывает дверь. Это — ее дочь Саша.

Ужасно? Но мы не всё видим в кадре. Мы не видим кинооператора, который идет за Софьей Андреевной и тоже собирается войти в дом, чтобы снять «исторические кадры» — как умирает Толстой. И это было бы, поверьте мне, очень дорогая пленка. Ее владелец просто озолотился бы на ней.

Саша так и пишет в своем дневнике, что пришла в ужас, когда увидела за спиной матери кинооператора и услышала треск его аппарата. Вот почему она оттолкнула мать и заперла дверь.

Ну, и кроме того, врачи действительно не советовали пускать Софью Андреевну к мужу. Какая-то надежда на выздоровление все-таки оставалась, и они опасались, что если он увидит ее, у него не выдержит сердце.

Софью Андреевну пустили попрощаться с ним, еще живым, но после укола морфия. Она что-то ему шептала, целовала его, но мы не знаем, слышал ли он ее. Потом Софья Андреевна встала и ушла. Когда я представляю себе этот финал их жизни, я даже не хочу ничего комментировать. Скажу так: это была жизнь. И это была смерть. И еще: человек полагает, а Бог располагает. Толстой любил эту фатальную мудрость.

Глава десятая

Толстого нет

Могила в лесу

П.Б./ 7 (20) ноября 1910 года Толстой умер. Гроб с его телом поездом доставили на станцию Козлова Засека, откуда огромная толпа несла его поочередно на руках до усадьбы Ясная Поляна. В тот же день, 9 ноября, после прощания с телом в доме, Толстой был похоронен, согласно его воле, в лесу Старого Заказа, на краю оврага, где они в детстве с братом Николенькой играли в «зеленую палочку».

И жизнь в Ясной Поляне словно остановилась.

После 1910 года Софья Андреевна не вела Дневник, а ее мемуары заканчиваются 1901 годом. Но она продолжала писать Ежедневники до самой смерти в 1919 году. По сути, это тоже дневник, только с более короткими записями. По ним мы можем представить жизнь Софьи Андреевны после «ухода» и смерти ее мужа. И это очень грустная картина!

Читая их, вы не могли не обратить внимания, что Софья Андреевна чувствовала себя виноватой. Ее мучила совесть. Вот только одна запись — от 29 ноября 1910 года:

Невыносимая тоска, угрызения совести, слабость, жалость до страданий к покойному мужу, как он страдал последнее время… Жить не могу.

И таких признаний немало. Но знаете, Катя, почему-то эти признания не вызывают у меня желания сказать: «Ну вот, я же был прав! Больше всех страдал Толстой!» Может быть, потому, что своим «уходом» и необычной смертью в доме начальника железнодорожной станции Толстой, как ни посмотри, поставил красивую точку в конце своей жизни. Жил мятежно и умер мятежно — так это выглядит в глазах всего мира. Мало ведь кто копается в деталях.

И еще эта могила в лесу… Софья Андреевна пишет, что, приходя к ней, а она очень часто туда ходила, она не может привыкнуть к мысли, что под этим «бугорком земли» лежит ее великий муж. Я много раз сам бывал в этом месте и тоже не могу привыкнуть, что здесь похоронен сам Толстой. Но это очень гордая и величественная могила, как ни странно! Я бы сравнил ее с Тадж-Махалом и египетскими пирамидами. А ведь идея Толстого была как раз обратной: он хотел, чтобы его похоронили как можно скромнее, без всяких ритуалов, просто, как он писал, «зарыли в землю, чтобы не вонял».

А что в результате? В результате похороны вылились в невероятный публичный ритуал. Несение гроба на руках несколько километров с пением «Вечная память!» — раз. Стояние на коленях, когда гроб опускали в землю — два. Если бы Толстой мог это видеть, он, с его взглядами, расценил бы это как «идолопоклонство перед трупом». Кстати, Черткова на похоронах не было, как и других «толстовцев». Как и писателей. Кажется, один только Валерий Брюсов приехал на автомобиле. И еще я обратил внимание, что во время похорон был произведен акт насилия над волей человека, что тоже противоречило взглядам Толстого. Когда все встали на колени, полицейский, по обязанности дежуривший возле гроба, на колени не опустился. Ему закричали: «На колени!» — и заставили опуститься на колени. И опять-таки, если бы Толстой это видел, он пришел бы в ужас.

Но что-то я отвлекся…

Раскаяние Софьи Андреевны не умаляет, а, напротив, возвышает ее образ в моих глазах. Она понимает, что ее муж совершил в отношении ее «злой поступок». И это правда. Она понимает, что в то время была душевно больна. Судить душевнобольную нельзя, а она себя судит. Она понимает, что конфликтовала с мужем из-за завещания не ради себя, а ради детей и внуков, которых к тому времени было уже чуть ли не двадцать. То есть ею руководила не жадность, а жалость. Прежде всего к сыновьям, жившим, прямо скажем, довольно беспутно и постоянно нуждавшимся в деньгах, которые они выпрашивали у матери.

И тем не менее казнит себя. Тон ее записей совершенно меняется в сравнении с Дневником. Она уже не считает себя «жертвой». Она чувствует вину. Это и есть истинное христианство. Может быть, куда более истинное, чем то, которое исповедовал ее муж.

Как вы думаете?

К.Б./ Павел, вообще я думаю, что оба супруга не так далеки были друг от друга в своих религиозных взглядах, как это казалось им. Не была Софья Андреевна при жизни «язычницей», которой хотел видеть ее муж. Она была земной женщиной и христианкой. Она стремилась к тем же нравственным вершинам, что и Толстой: любовь, прощение, сострадание, милосердие. Только она была более закрепощена, прикована к материальному миру — детьми, хозяйством, заботой о пропитании, заботой о здоровье мужа. Это путь женщины. Замужней, многодетной, преданной женщины. Будь она бездетна и менее хозяйственна, она бы ушла за мужем хоть в избу, хоть в горы, хоть в шалаш на необитаемом острове. Ее привязанность и преданность были поразительными. Но Софья Андреевна оказалась в состоянии Аленушки с камнем на шее — ей было не всплыть. И доказать оттуда, со дна, свое мировоззрение и силу своей любви оказалось невозможным.

Вспоминая о мама́ теперь, когда мне уже за шестьдесят лет, я часто думаю: какая это была удивительно хорошая женщина, удивительная мать и удивительная жена. Не ее вина, что из ее мужа впоследствии вырос великан, который поднялся на высоты, для обыкновенного смертного недостижимые. Не ее вина, что он шагнул так, что она невольно осталась далеко позади него.

(И. Л. Толстой. «Мои воспоминания»)

Я думаю, что она была не больше и не меньше христианкой, чем Лев Толстой. Почему они не услышали друг друга? Они были разными людьми, и к тому же мужчиной и женщиной, а у людей разного пола вообще-то разные религиозные ощущения. Смотрите, единственная известная нам женщина, которая смогла полностью воплотить идеи христианства Льва Толстого, — это Мария Александровна Шмидт. Что это была за женщина? У нее не было никого в мире. Ни мужа, ни близкой родни, ни детей, ни сердечной привязанности, она была абсолютно свободна распоряжаться своей жизнью. Хотела — приезжала в Ясную, хотела — сидела месяцами в Овсянникове. У нее был свой маленький клочок земли, на котором она выращивала себе пропитание, у нее были свои занятия — она читала книги и переписывала письма и сочинения Льва Толстого. Она никого не пускала в свой внутренний мир, уходя от расспросов: «Ах, душенька, отвяжитесь». Это была женщина, которая стояла один на один с Богом. И это тот идеал, к которому стремился Толстой: простая работа, кусок хлеба, чистота физическая, христианское смирение и отсутствие потомства. Такой идеал возможен только для одинокого человека. Даже если бы, допустим, с ней бы жил сам Лев Толстой, это уже на нее, на женщину, наложило бы ряд дополнительных обязательств, от которых она бы зависела. А независимость — ключевое качество для христианина, если он хочет посвятить свою жизнь Богу: «И, подозвав народ с учениками Своими, сказал им: кто хочет идти за Мною, отвергнись себя, и возьми крест свой, и следуй за Мною».

Софья Андреевна вела внутренне христианскую жизнь. И обвиняла она мужа потому, что ей надо было объяснить себе его поведение, и она объясняла его тем, что было ей хотя бы понятно — жестокостью, злобой, отсутствием любви, противоречием, эксцентричностью. Но она и при его жизни чувствовала постоянно свою вину. Эта вина обострилась и вылилась в раскаяние, когда уже стало невозможным получить обратную связь от Льва Николаевича и остались голыми, выпуклыми только собственные поступки.

Меня в эти послетолстовские годы поражает то огромное одиночество, в котором оказалась Софья Андреевна. Как она его предчувствовала! Как боялась! И так ясно стало, что никому, кроме мужа, она не нужна. Но зато как сильно нужна была всю жизнь и оказалась нужна ему и после его смерти…

Самая сложная женщина

П.Б./ Вы правильно обратили внимание на М. А. Шмидт. Раньше мы не упоминали ее потому, что в жизни Софьи Андреевны она не играла большой роли. Но интересно, что Шмидт была единственной из «темных» («толстовцев»), кого Софья Андреевна искренне любила. Шмидт была раньше гимназической учительницей, увлеклась идеями Толстого, пыталась с подругой организовать в Грузии нечто вроде маленькой толстовской «коммуны», а потом одна поселилась в Овсянникове рядом с Ясной Поляной, в маленькой избушке, и кормилась своим огородом, а «духовно» кормилась сочинениями Толстого. Особую драгоценность для нее представляли его письма к ней. К сожалению, весь ее «архив» сгорел месте с домом и маленькой собачкой. Это была для нее страшная трагедия!

Толстой ее очень уважал, часто сам к ней ездил советоваться по тем или иным вопросам. Между прочим, он был у нее накануне «ухода», говорил, что думает покинуть Ясную Поляну. Она не советовала ему делать этого, отговаривала, говорила, что это «слабость, это пройдет».

Почему Софья Андреевна не ревновала к ней своего мужа, ревнуя его к Черткову? Ну, во-первых, будем говорить откровенно, Шмидт внешней красотой, мягко говоря, не отличалась. Но, думаю, не это главное. Софья Андреевна не чувствовала в Шмидт опасности. Она не покушалась на семейный порядок дома Толстых. А Чертков покушался. Ну и, наконец, третий фактор, на который вы точно обратили внимание: в самой Софье Андреевне было то, что было в Шмидт, — глубокое христианское чувство. Но у нее не было возможности и сил, чтобы проявлять это так наглядно, как ее муж и Шмидт. На мужа она часто была за это сердита. Живет, как хочет. Как она писала в своем Дневнике: «Хотел — писал, хотел — пахал. Вздумал шить сапоги — упорно их шил. Задумал детей учить — учил. Надоело — бросил. Попробовала бы я так жить!»

А на Шмидт — нет, не сердилась. Хотя, казалось бы, ее должно было раздражать, что для ее мужа жизнь Шмидт является как бы идеалом, до которого «не доросла» она, его жена, «язычница». Не раздражало. Она любила Шмидт.

Это говорит о том, насколько сложной сама по себе была Софья Андреевна. Максим Горький в очерке о ней (см. Приложение) пишет, что ей пришлось прожить с «самым сложным человеком XIX века». Это, конечно, так. Но и она была не такой простой. Увы, этого многие, в том числе и ее муж, часто не замечали. Дети не замечали, кроме, может быть, Татьяны, которая лучше других понимала мать. Что они видели с детства? Мама́, которая бегает по дому, хлопочет, из кухни в детскую, из детской в кухню. Или шьет, штопает. Или переписывает рукописи отца. Или лечит его и их, мажет зеленкой их ссадины. Что тут такого «духовного»?

Никому из нас в голову не могло прийти, чтобы мама́ могла когда-нибудь устать, или быть не в духе, или чтобы мама́ что-нибудь захотела для себя. Мама́ живет для меня, для Сережи, для Тани, для Лели, для всех нас, и другой жизни у нее и не может и не должно быть.

(И. Л. Толстой. «Мои воспоминания»)

Это притча о Марфе и Марии. Мне всегда по душе была ближе не «послушница» Мария, а «хлопотунья» Марфа. Конечно, в идеале соединить бы их вместе. Но ведь не случайно в Евангелии они разделены. И то, что Христос выбирает Марию, мне всегда казалось обидным для Марфы. Накормила, напоила странника, а он ей: «Что ты печешься о мнозем?»

Так получилось, что после смерти мужа Софья Андреевна, как вы верно заметили, осталась в одиночестве. Не совсем это было, конечно, одиночество. В доме продолжал жить доктор Маковицкий, приходил разбирать библиотеку Толстого его последний секретарь Валентин Булгаков, которого Софья Андреевна любила, «как сына», оставались слуги и т. д.

Не было детей. Саша продолжала находиться в конфликте с матерью и после похорон отца уехала в Телятинки к Черткову. Таня жила со своим пожилым мужем Сухотиным в его имении — Кочетах. Маша, о которой мы забыли, рано скончалась, еще в 1906 году. Сыновья жили своими семьями.

Да, они приезжали в Ясную Поляну, но это мало радовало мать. В ее Ежедневниках это лейтмотив: приехал Илья, дала столько-то тысяч; приехал Михаил, дала столько-то; приехал Лев, дала… приехал Андрей, дала… Предполагалось, что она дает взаймы, но отдавать-то им было нечем. При этом уже не она угрожала мужу суицидом, а сыновья грозили, что «застрелятся».

Представляете состояние матери!

Приезжал Илья, дала ему 1000 рублей. Он очень жалок, безнадежен, и плохо то, что всех на свете винит.

Приехал сын Миша, выпросил 1800 рублей…

Был Андрюша, взял у меня 2000 рублей…

Приезжали сыновья Андрюша, еще нездоровый, и Илья, которому дала взаймы (якобы) 6000 рублей, и он повеселел сразу.

(С. А. Толстая. Ежедневники)

Но не будем так уж ругать сыновей. Мне кажется, что Горький в очерке о Софье Андреевне несправедлив, когда пишет о них издевательски. Это не украшает его очерк, но все равно мне он представляется одним из самых сильных и точных высказываний о Софье Андреевне. Они все, и Сергей, и Илья, и Андрей, и Михаил, были яркие и по-своему талантливые личности — особенно Илья. Иван Бунин, друживший с ним, всерьез говорил, что в Илье погиб очень талантливый писатель. Лев был ярким, хотя и очень несчастным человеком, я о нем целую книгу написал «Лев в тени Льва». Андрей тоже был личностью своеобразно «выдающейся» — увел у тульского губернатора Арцимовича его жену, у которой было, если не ошибаюсь, шестеро детей. До этого был женат на сестре жены Черткова Ольге Константиновне. Кстати, их дочь, тоже Софья Андреевна, потом станет последней женой Сергея Есенина. Михаил был интересный человек, впоследствии эмигрировавший в Марокко, там и умерший.

Но все они, по правде говоря, доставляли матери много хлопот, и при жизни их отца, и после его смерти — в особенности. Все-таки отца они побаивались, а мать — нет. А она, хотя и понимала, что живут они неправильно, «не по средствам», не могла им отказать в деньгах. А откуда у нее деньги, если Ясная Поляна убыточное имение, а литературного наследства муж ее лишил? Опять-таки только от издания его сочинений. Но тут в дело вмешались Саша с Чертковым. Саша потребовала от матери, чтобы та отдала им часть архива Толстого, которую Софья Андреевна хранила в Историческом музее. Софья Андреевна судилась с Сашей через Сенат и даже выиграла процесс, но это была пиррова победа. Был грандиозный скандал, широко освещавшийся в печати. Ее не поддержала даже дочь Татьяна, написав ей письмо, чтобы она все отдала Саше. В конце концов она и отдала.

Была еще одна тяжелая история, о которой придется рассказать. Илья и Андрей вели переговоры с американцами о продаже яснополянской земли (после смерти Ванечки остальные сыновья поровну владели Ясной Поляной вместе с матерью) и яснополянского дома… на вывоз. То есть американцы вывезли бы этот дом, разобрав его на части, и собрали где-нибудь… в Оклахоме.

Но тут Софья Андреевна сказала решительное «нет»! Она не видела Ясную Поляну иначе как музеем Льва Толстого, причем не частным, а национальным, государственным. Однако Николай II, Толстого по понятным причинам не сильно любивший, ей в этом отказал. Впрочем, назначил ей пенсию в 10 тысяч рублей в год. Но что эти 10 тысяч, если Лев Львович в 1914 году проиграл в карты 50 тысяч, а у него с его женой-шведкой было восемь детей!

И еще вы очень верно заметили, что Софья Андреевна и Лев Николаевич не были так уж далеки друг от друга в духовных устремлениях. Обстоятельства их разделили, а в конце их семейной жизни привели к неразрешимому конфликту. Увы, то, что она на самом деле ближе к нему и духовно, а не только телесно, чем все остальные, стало понятно только после смерти Толстого. Понятно другим. Я думаю, что он-то понимал это и раньше. Понимал и сам страдал от этого. У него есть поразительное письмо к ней! Передам своими словами. Он пишет, что после его смерти она приблизится к нему духовно, а он будет с грустной улыбкой наблюдать за этим с того света. Так оно и вышло…

В воспоминаниях Татьяны Львовны есть такие строки:

За последние годы она (мать. — П. Б.) успокоилась. То, о чем мечтал для нее муж, частично исполнилось; с ней произошло превращение, за которое он готов был пожертвовать своей славой. Теперь ей стали менее чужды мировоззрения нашего отца. Она стала вегетарианкой… В последний период жизни она часто говорила о своем покойном маленьком сыне (Ванечке. — П. Б.) и о своем муже. Она сказала мне однажды, что постоянно думает о нашем отце, и добавила: «Я плохо жила с ним, и это меня мучает».

Меня почему-то особенно удивило то, что она стала вегетарианкой! Ведь это был один из важных «пунктов» ее конфликта с мужем. Софья Андреевна считала, что вегетарианство погубило ее дочерей, Машу и Таню. Поздно выйдя замуж, они одного за другим рожали мертвых детей. И только Тане удалось родить одного живого — дочь Танечку, на которую и она, и Толстой, и Софья Андреевна, что называется, дышать боялись. Не знаю, насколько она была права, но вегетарианства она не признавала. И на тебе!

Как вы это объясните?

Софья Андреевна и вегетарианство

К.Б./ Почему она не одобряла вегетарианство мужа? Не по убеждениям, не потому, что она была, к примеру, кровожадна и любила, когда убивают животных. Хотя она никогда не любила охоты, в отличие от мужа, который до «переворота» был заядлый охотник, даже на медведя ходил. Нет. Она смотрела на вегетарианство как на набор продуктов, которыми питался ее муж. Чисто с технической точки зрения. Ограничивая себя в тех или иных продуктах, Лев Николаевич, по ее мнению, усугублял свои проблемы со здоровьем. Его выбор растительной пищи, плохо влияющей на его желудок, заставлял ее постоянно тревожиться. Вегетарианская пища — угроза его здоровью, считала она и… тайно подливала мясной бульон в его вегетарианский суп. Плюс разница в пище всех обитателей дома доставляла ей как хозяйке немало хлопот.

Второй момент — это влияние вегетарианства на организм ее дочерей. Если всерьез изучать вегетарианство, при этом понимая, какое количество жиров, белков, углеводов необходимо организму каждый день, как они расщепляются в организме, проводить анализ собственного здоровья, то тогда оно не приносит вреда растущему организму. Но важно не пренебрегать правилами питания. Тем более женщине, организм которой должен накапливать жиры для будущего вынашивания, питания и рождения детей. Но никто в семье Толстых всерьез не изучал этот вопрос, все просто ограничили свое питание в животных продуктах, но не замещали животные жиры достаточным количеством растительных. Я уверена, что никто из девочек, как сейчас говорится, «не парился» по этому поводу. Так что и в этом вопросе было немало здравомыслия в позиции Софьи Андреевны.

Почему же она сама пришла к вегетарианству? Ни первый, ни второй пункт уже были не важны к тому времени. Маши уже нет, Таня наконец родила живого ребенка, а Саша — со своим царем в голове, и ее жизнь будет сложна не столько из-за неправильного питания, сколько из-за трудного характера. Людей в Ясной Поляне в последние годы жизни Софьи Андреевны живет мало, значит, еды готовится в принципе немного. И самое главное — нет Льва Николаевича и тревог о его здоровье. Еще раз скажу — ее неприятие вегетарианства было не идеологическим.

А теперь ключевое — таким образом она чувствовала себя ближе к мужу. Не знаю, замечали ли вы, что когда кто-то умирает, его близкие со временем начинают делать что-то, что делал умерший человек и что их, по большей части, раньше раздражало. Часто нас раздражают такие действия или требования, которые мы считаем внутренне правильными, но не готовы прямо сейчас исполнять. От этого мы злимся и проявляем агрессию. Вообще признать, что кто-то прав в своем осуждении привычного тебе образа жизни, очень непросто… Когда умер наш дедушка, вдруг стала так явна его правота в необходимости, например, мыть руки после прогулок, уметь путешествовать с одной сумкой, а не с багажом в десять мест, и многое другое. Когда умерла бабушка, я вдруг начала проветривать квартиру несколько раз в день, научилась не выбрасывать остатки еды, есть суп и одеваться более женственно.

П.Б./ Интересная мысль! То есть она стала вегетарианкой главным образом для того, чтобы продолжать чувствовать физическую связь с мужем? Возможно.

Селфи на могиле

К.Б./ Павел, вы начали наш диалог с рассказа о похоронах Толстого и описания его могилы. И мне вспомнилась фотография, на которой Софья Андреевна стоит одна рядом с могилой мужа. Зима, снег, еловые ветки украшают могилу, голые стволы высоких деревьев. Никого рядом нет, и подпись под фотографией: «Вдова Льва Толстого на могиле мужа». Под фотографией стоит: С. А. Толстая. Это произвело на меня противоречивое впечатление. Софья Андреевна часто при жизни Толстого ставила аппарат на выдержку, становилась рядом с супругом и как бы сама снимала их двоих. Это можно объяснить любовью ее к фотографии, желанием самой делать снимки с мужем. Вокруг, за кадром, есть люди, это чувствуется, да и в кадре — два живых человека. Когда же ты видишь, что на фотографии одна только Софья Андреевна, белый снег и могила, а за штативом — никого… становится жутко. Я не помню в своей жизненной практике, чтобы кто-то делал «селфи» с могилой родственников. Да и сам жанр «селфи» подразумевает какой-то легкомысленный настрой. Но фотография, о которой я говорю, производит впечатление какого-то мистического действа. Ведь вокруг — никого. Она одна, а он — на фотографии — уже и не он, а холмик с елочками. Я лично чувствую в этом снимке болезненную и какую-то собственническую любовь. Которой Софья Андреевна и любила мужа всю жизнь.

Время все-таки показало, что не мог он принадлежать ей одной. Толстой похоронен в гордом одиночестве, ее могилы рядом нет — и это тоже очень показательно. Когда я в первый раз побывала в Ясной Поляне, это была тоже зима. Я увидела могилу Льва Николаевича, и меня в первую же минуту пронзила мысль о вечности. Холм возвышается над выступающим впереди полукругом земли, за которым — овраг. С ракурса человека, стоящего на тропинке перед могилой, видны только стволы деревьев, вершин не видно. Сквозь просветы между голыми стволами — слабый солнечный свет. Ощущение абсолютного единения со всем, что было до и будет после тебя. И абсолютного одиночества человеческой души. Сколько бы привязанностей мы на земле ни имели — душа каждого человека все равно остается одинокой, такой она задумана.

Могила Софьи Андреевны на семейном захоронении Толстых на церковном кладбище в Кочаках производит совершенно другое впечатление. Именно то, которое и можно назвать итогом ее жизни. Она не любила одиночества. Связывала всех членов своей семьи между собой, хлопоча, как Марфа, как вы заметили. Такой она и осталась… после жизни. Ей было бы неуютно одной, в лесу. Она отдала себя семье как женщина и мать — теперь окружена близкими на семейном кладбище. А он выбрал одинокий путь к Истине. И могила его — одинокая.

П.Б./ Та фотография, о которой вы говорите, это ведь открытка. Она была отпечатана во множестве экземпляров. При жизни Толстого таких открыток, где он стоит рядом с ней, было немало. И везде у него очень сердитое лицо, потому что, понятное дело, не по его инициативе делались эти сентиментальные супружеские фото. Но и после его смерти она показывает миру, что и теперь она с ним, а он с ней. Конечно, в этом есть нечто «демонстрационное», но мы помним, что это было свойственно Софье Андреевне — «изображать». Но кто бросит в нее камень в этой ситуации? Лично меня эта фотография трогает до слез. Ведь ее даже не пустили к нему перед смертью! А до «ухода» ее мужем, как она считала, «завладел» Чертков. И вот — наконец! наконец! — он полностью в ее распоряжении. Но не живой, а холмик на краю оврага… Потрясающее фото!

Как отпевали Толстого

П.Б./ С могилой Толстого произошла еще история с участием Софьи Андреевны. Но сначала цитата из Ежедневников. Эту запись Софья Андреевна сделала 10 апреля 1911 года, на Пасху:

Теплый день, ветер, вышла в первый раз и — пошла, конечно, на могилу Льва Николаевича. Вдали усиленно звонили в колокола. «Христос воскресе» звучало по всей России, а в лесу, на могиле было тихо, тихо; качались засохшие венки на ветру, и я молилась и плакала, а потом тихо и долго сидела на дощечке, положенной на пни. Воскрес ли Христос в душе моего любимого умершего мужа, когда он злобно покинул меня и свой дом и обездолил нечастные семьи своих сыновей? Да простит ему Господь!

Что здесь важно? Как бы Софья Андреевна ни признавала свою вину за «уход» мужа, она и после его смерти продолжает с ним спорить. Это невероятно, но это так. Она продолжает с ним спорить!

12 декабря 1912 года молодой священник, приехавший неизвестно откуда, с согласия Софьи Андреевны «отпел» Толстого на его могиле, а потом отслужил панихиду в его спальне. В тот же день вечером он уехал.

В Ежедневниках Софья Андреевна сообщает об этом коротко, даже не называя имени священника. Более подробно эта история описана в парижском дневнике В. Ф. Булгакова:

День был весенний, теплый. Птички пели над могилой, исполняя роль хора, и кружились беспечно… В головах могилы Софья Андреевна поставила иконку и зажженную восковую свечку. Священник в зеленой парчовой ризе, один (исполняя обязанности псаломщика) читал и пел симпатичным голосом, кадил, обходя могилу.

От волнения он забыл в доме, в своей корзине, ладан, и в кадиле были одни угли. Он привез также три больших восковых свечи для присутствующих на отпевании, но не роздал их перед началом службы (сказал мне: «Зажигайте», а я что-то не зажег), и свечи так и пролежали незажженными на столике, установленном перед могилой, на котором лежали также золотой крест и Евангелие…

Я несколько раз взглядывал во время службы на Софью Андреевну. Она была очень серьезна и истово молилась. Когда по окончании панихиды священник повернулся к нам с крестом, губы его слегка, но радостно и торжествующе улыбались. Я вместе с другими поцеловал крест. У меня было такое чувство, что я участвую в акте «соединения церквей»: православной и «толстовской». Целый день пробыл священник в Ясной Поляне. Всем понравился…

Событие это имело грандиозный общественный резонанс после того, как в газете «Русское слово» появилась статья «На могиле Толстого», где отпевание Толстого подавалось как сенсация. Состоялось специальное собрание Синода по этому поводу, была подключена полиция для розыска дерзкого священника, который решился нарушить запрет Церкви отпевать Толстого и служить какие-либо панихиды в его память. Священника, конечно же, нашли. Им оказался священник села Иванькова Полтавской губернии Григорий Калиновский.

История была долгая и мутная. Потом этот священник по неосторожности… убил крестьянина своего села. Потом писал Софье Андреевне, просил у нее денег на лечение… в Швейцарии, потом просил ее помочь в его уголовном деле с убийством…

Не буду подробно это рассказывать. Но вот что важно и что открыли исследователи уже в советское время. Приезд Калиновского в Ясную Поляну не был случайным. До этого он списался с Софьей Андреевной, и она дала свое согласие на его приезд и панихиду. К поезду для встречи Калиновского была выслана коляска.

В данном случае меня мало интересует сам Калиновский и та «буча» с Синодом и полицией, которая началась вокруг него. Больше того, я абсолютно убежден, что в России было немало священников, которые тайно молились за Толстого в храмах. И вообще среди священников было немало откровенных «толстовцев». Собственно, это и было главной причиной «отлучения» Толстого от Церкви в 1901 году. Синоду было важно заявить даже не столько мирянам, сколько священникам: «Или вы с Церковью, или вы с Толстым». То есть если священник разделяет взгляды Толстого, будь добр, лишайся сана! Никакого другого смысла в этом «отлучении» не было, и ничего, кроме вреда самой Церкви, оно не принесло.

Повторяю, меня в данном случае интересует не это. Мне интересно: почему так поступила Софья Андреевна? По сути, она исполнила то, что угрожала сделать в письме главенствующему члену Святейшего синода митрополиту Вадковскому в 1901 году, когда писала, что легко найдет и даже подкупит священника, чтобы похоронить своего мужа по православному обряду. Вадковский ответил ей весьма ироническим письмом. Он писал: зачем же вы, графиня, будете насиловать волю своего мужа после его смерти? Ведь он сам не признает православных обрядов.

И Вадковский был прав! Толстой отрицал обряды и категорически завещал не отпевать его после смерти и никаких церковных служб не проводить. То есть в 1912 году Софья Андреевна пошла против воли мужа. Продолжала с ним спорить! Это просто удивительно!

К.Б./ Я бы не сказала, что это удивительно. Не думаете же вы, что, прожив 66 лет на земле, человек потом изменится за один день, за один год? Сила в ней была большая, упорство в отстаивании своей позиции она проявляла на протяжении всей жизни. Вину чувствовала — да, какую-то правоту Толстого осознавала, но сам характер ее не менялся. А характер был у нее, как у львицы, как она сама о себе заметила в разговоре с Иваном Владимировичем Цветаевым, директором Румянцевского музея.

Рискну предположить, что Софья Андреевна и после смерти мужа считала его отрицание обрядов Церкви просто духом противоречия и не верила в его искренность до конца. Считала упрямством капризного ребенка. Что ж, теперь идти на поводу его и после смерти? Это первый момент. Второй — она видела свою загробную жизнь в соответствии с православным мировоззрением. То есть крещение значит рождение для Бога, венчание значит соединение с человеком, отпевание значит возможность прийти к Богу на суд. Ей хотелось там, после смерти, быть с мужем в одном пространстве. Акт отпевания «впускал» Толстого в то пространство, в которое она планировала войти сама со временем. Но это всё догадки. Обсуждая эту тему, мы ходим с вами по очень тонкому льду… Пусть для других это будет «сенсация», «акт насилия», а для нас пусть это будет акт любви и желания спасения для мужа. Женщины, кстати, часто этому подвержены — отпевать протестовавших против Церкви мужей. Иногда акт «насилия» они проводят еще при живом — призывая священников для исповеди, причастия, соборования. Мужчины ведут себя по-разному. Кто-то протестует до конца, кто-то смиряется. Но женщины совершают это именно из любви, из-за страха, что мужья делают что-то непоправимое с собой.

П.Б./ Да, когда в 1904 году в Пирогове умирал старший брат Толстого Сергей Николаевич, который всю жизнь считал себя атеистом, его супруга предложила мужу позвать для исповеди священника. Он согласился. Но самое интересное, что за священником побежал Лев Николаевич, который в это время находился в Пирогове. Не думаю, что он сделал это потому, что в тот момент сам пересмотрел свои убеждения. Думаю, что он сделал это из деликатности и желания угодить брату и его жене.

Музей Толстого

К.Б./ Давайте поговорим о другом. О том, как начинались оба музея Толстого — в Москве и Ясной Поляне. Вот это, на мой взгляд, гораздо более показательные вещи в отношении Софьи Андреевны в те годы. Меня, например, поразило, что уже начиная с первых дней после похорон Софья Андреевна сама водит приезжих по дому, то есть ведет первые экскурсии. И водит их по дому, в котором вот только-только была еще живая жизнь, с живой трагедией последних лет, в котором она сама рожала своих детей в муках, видела смерть некоторых из них, где вообще вся ее судьба, в каждом уголке, каждом предмете… Мне было бы непросто водить чужих и отделять себя от своей судьбы.

Когда она впервые после смерти мужа приехала в Москву, в их дом, ей даже войти было тяжело.

12 августа 1911. <Москва.> С утра была в Городской думе, подала заявление о продаже нашего дома в Хамовническом переулке 62. Там все поставлено по-старому и точно могила! Где Ванечка? Где Маша? Где Лёвочка? Все там жили, а теперь? Ужасно! Я очень плакала!

(С. А. Толстая. Ежедневники)

Помимо душевных переживаний, Софья Андреевна столкнулась, насколько я понимаю, и с техническими проблемами при исполнении своего желания оставить оба дома как музеи для будущего поколения. Вот где ее упорство и целеустремленность еще раз послужили Льву Николаевичу!

П.Б./ Ну, это-то, Катя, очевидно! Если бы не Софья Андреевна, того, что мы сегодня видим в Ясной Поляне и Хамовниках, могло и не быть. Особенно поражает феномен Ясной Поляны! Мы часто не ценим своего национального богатства. Поймите, ни у кого из литературных гениев мира нет такого места, где все бы сохранилось в том порядке, как это было при их жизни. Ни у Шекспира, ни у Данте, ни у Гёте, ни у кого! Дом Пушкина в Михайловском — новодел, дом Блока в Шахматове — новодел, дом Тургенева в Спасском — новодел. Все сгорело или в Гражданскую, или в Великую Отечественную. А дом Толстых — нет. Стоит, как стоял. Те же вещи, те же картины, те же книги и даже, как я вам рассказал, те же лекарства. Открываешь ящик письменного стола Толстого, а там фотографии экзекуций и казней. Он смотрел на это, когда писал «Не могу молчать!». Второй том «Братьев Карамазовых», который он не дочитал перед «уходом». Литография Мадонны Рафаэля на стене, которую ему подарила его тетушка Александра Андреевна Толстая.

Я иногда шучу, что гуси, которые ходят по яснополянскому музею-усадьбе — это потомки тех гусей, которые жили при Толстом. А лошади в конюшне — потомки тех лошадей, на которых ездил Толстой. Это шутка, конечно. Но известно, что его любимый конь Делир, который пережил своего хозяина, похоронен невдалеке от могилы Толстого.

Музей Толстого в Ясной Поляне возник только благодаря Софье Андреевне. Это был ее личный подвиг, который потом продолжали сотрудники музея и продолжают по сей день.

Есть легенда — очень красивая! — что красные и деникинцы во время Гражданской войны договорились не вести артобстрел Ясной Поляны, вне зависимости от того, кто будет там. Там стояли красные пулеметчики. Софья Андреевна водила их на экскурсии по дому. И ведь не пострадала усадьба! Потом были немцы. Все вещи вывезли в эвакуацию, но диван, на котором родился Толстой и на котором Софья Андреевна рожала своих детей, не успели вывезти. И вот когда немцы уходили из Ясной, один немецкий офицер хотел забрать этот диван. Он понимал: война закончится, а ценность этого дивана останется. Сотрудница музея не дала ему сделать это. Она встала между ним и реликвией и сказала: «Только через мой труп!» Он угрожал ей пистолетом, потом — ножом. Она не отступила. Тогда он в ярости изрезал кожаный диван ножом. Мы и сегодня можем увидеть эти зашитые швы.

Уходя, немцы подожгли дом. Все-таки варвары! Прибежали местные и потушили.

Бог, а скорее Софья Андреевна хранили это место! Она стала его ангелом-хранителем. Мы все, живущие в России и во всем мире, кто посещает Ясную Поляну, должны поклониться ей за это!

Что касается панихиды на могиле… Я думаю, вы правы. Она хотела сделать такое «окошко» для мужа в Царствие Небесное, куда попадет сама. Не важно, кто отслужит. Пусть случайный батюшка. Бог все видит и поймет.

Но был и спор с ним, Катя! Ты, Лёвочка, умер не как православный, но я сделаю тебя православным! Сама стану вегетарианкой, как ты, а ты — православным, как я. Авось, когда встретимся, договоримся. Времени будет много!

Так я думаю.

А вы?

P. S.

К.Б./ Да, я с вами соглашусь. В этом они оба. Сильные, яркие, две доминанты. Не знаю, договорились ли они после смерти, да это уже и не касается нас совсем. Главное, что они оба оставили нам, живущим, вот эту потрясающую историю соперничества и любви. Конечно, Толстой всегда будет большей величиной, чем Софья Андреевна, но и она не тень его, а великая женщина.

И все же представить их друг без друга невозможно. И его — без нее, и ее — без него. Помните наш первый диалог и ваш ловкий вывод? Не было в жизни Сонечки Берс и года жизни без Толстого, он был частью ее семьи еще до ее рождения. Так и после его смерти — не было и дня в ее жизни без него.

Не знаю, Павел, как для вас, а в моей памяти их образ навсегда останется таким, как в воспоминаниях Татьяны Львовны, их первой и любимой дочери.

Иногда вижу я, как папа́ подходит к мама́ и через ее плечо смотрит на ее писание. А она при этом возьмет его большую сильную руку и с любовью и благоговением поцелует ее. Он с нежностью погладит ее гладкие черные волосы и поцелует ее в голову.

И в моем детском сердце поднимается при этом такая любовь к ним обоим, что хочется плакать и благодарить их за то, что они любят друг друга, любят нас и окутали всю нашу жизнь любовью.

(Т. Л. Сухотина-Толстая. «Воспоминания»)

Я, пожалуй, не вспомню ни одной писательской семьи, в которой так много говорилось бы о любви. Земной, божественной, всемирной, личной… Вообще понятие «любовь» в семье Толстых, по-моему, ключевое. Сердцевина большого гнезда.

Согласны?

П.Б./ Есть неоспоримый факт. Я не знаю ни одной семьи великого писателя, где муж с женой прожили бы вместе полвека, родили такое количество детей и имели бы такое количество потомков. Толстых — прямых потомков Софьи Андреевны и Льва Николаевича — сегодня в мире боле 350 человек. Они заселили весь земной шар: Россия, Европа, Англия, Скандинавия, США, Латинская Америка, Африка. Целый семейный космос. И они знают друг друга, переписываются, а один раз в два года более ста Толстых собирается в Ясной Поляне благодаря инициативе праправнука Льва Николаевича и Софьи Андреевны Владимира Ильича Толстого. И в этом, я думаю, заслуга не столько Льва Николаевича, сколько Софьи Андреевны.

Она умерла 4 ноября 1919 года. Умерла как святая, всех простив, со всеми примирившись и оставив завещание, где поровну между детьми поделила то, что оставила ей советская власть: одежду, посуду, личные украшения. Сама стала мыть окна на зиму. Словно прибиралась в доме перед собственным «уходом», не желая никому доверить. Простудилась, заболела воспалением легких. Ушла из жизни в том же месяце и от той же болезни, что ее муж.

Похоронили ее на церковном кладбище в селе Кочаки, рядом с той самой церковью, где крестили младенцем ее мужа, всех его братьев и сестру. Где похоронены его дед, мать и отец.

Потом она «собрала» вокруг себя целую семью. Если могила Толстого в лесу заставляет задуматься о тщете славы земной и о том, «сколько человеку земли нужно?» (название его великого рассказа), то семейное захоронение Толстых в Кочаках просто вызывает преклонение перед Софьей Андреевной. Здесь и сестра ее любимая, Татьяна Кузминская, и дети, и внуки, и уже правнуки. Все под простыми деревянными крестами, рядом со своей великой сестрой, мамой и бабушкой.

На этой высокой ноте давайте закончим разговор.

Приложение

С. А. Толстая

Моя поездка в Петербург

Постараюсь теперь восстановить в памяти и добросовестно описать все мои хлопоты в Петербурге по арестованной XIII части собрания сочинений и мой разговор с государем 13 апреля 1891 года.

Выехала я из Ясной Поляны в ночь на 29 марта. Утром, приехавши в Москву, я посидела с Левой и поехала в Государственный банк совершить конверсию 5 %: банковских билетов на 4 %. В 4 часа я была уже на Николаевском вокзале и, найдя очень удобное купе 2-го класса, доехала с одной дамой, Могилевской помещицей, женой предводителя какого-то уезда, спокойно и хорошо.

У Кузминских только вставали. Саша был на ревизии балтийских губерний, Таня одевалась, Маша и дети причащались. Мы друг другу с Таней очень обрадовались, и она поместила меня в своей спальне. Выписали мы немедленно Мишу Стаховича; он говорил, что писал мне, вызывая для свиданья с государем, так как Елена Григорьевна Шереметева, двоюродная сестра государя, урожденная Строганова, дочь Марии Николаевны (Лихтенбергской), выхлопотала согласие государя принять меня. Предлогом просьбы моей об аудиенции служило то, что я прошу, чтобы цензура для произведений Льва Николаевича была бы лично самого царя. Письмо это, посланное мне Стаховичем, или пропало, или он и не писал его. Человек он не очень правдивый, и потому я позволяю себе сомневаться.

Стахович показал мне набросанную форму письма к государю, которая мне очень не понравилась, но я взяла ее. Надо еще оговориться для ясности, что Шереметева хлопотала о моей аудиенции у государя по просьбе Зоси Стахович, которую Шереметева очень любит.

На другое утро после моего приезда я поехала к Николаю Николаевичу Страхову, на его квартиру, всю занятую прекрасной библиотекой, им составленной. Он удивился и обрадовался мне. И вот мы начали с ним обсуждать письмо и мой предполагаемый разговор с государем. Ему не понравилось, так же как и мне, письмо, набросанное Стаховичем, и к 5 часам он прислал мне свой вариант. Но и этот мне не понравился, я написала с двух еще свой, третий. Пришел брат мой, Вячеслав, и окончательно выправил и мое письмо. Его вариант и был послан 31 марта. Вот письмо:

«Ваше Императорское Величество, принимаю на себя смелость всеподданнейше просить Ваше Величество о назначении мне всемилостивейшего приема для принесения личного перед Вашим Величеством ходатайства ради моего мужа, графа Л. Н. Толстого. Милостивое внимание Вашего Величества даст мне возможность изложить условия, могущие содействовать возвращению моего мужа к прежним художественным, литературным трудам и разъяснить, что некоторые обвинения, возводимые на его деятельность, бывают ошибочны и столь тяжелы, что отнимают последние духовные силы у потерявшего уже свое здоровье русского писателя, могущего, может быть, еще служить своими произведениями на славу своего отечества.

Вашего Императорского Величества верноподданная графиня София Толстая.

31 марта 1891 года».

Не зная, каким способом послать это письмо, Таня-сестра сделала запрос своему хорошему знакомому, Скальковскому, служащему на высоком посту при почте, через телефон, и на другое утро Скальковский прислал своего курьера с запиской и обещанием, что мое письмо будет доставлено государю в Гатчину в тот же вечер. Письмо дошло 1 апреля, и в тот же день умерла великая княгиня Ольга Федоровна на пути в Крым, в Харькове, от острого плеврита и болезни сердца. Смерть эта, в связи с женитьбой ее сына, Михаила Михайловича на графине Меренберг, без согласия государя и его родителей, заняла весь Петербург. Везде только об этом и говорили. Девять дней, по обычаю и по этикету, при дворе не было никаких действий, и вся царская фамилия погрузилась в траур и уединение.

Мы смотрели из окна кузминской квартиры, как по Невскому провезли тело великой княгини с железной дороги в Петропавловскую крепость. Государь и Михаил Николаевич шли прямо за гробом. Войска и духовенство (особенно много было последнего) поразили своей солидарностью. Например, остановились для литии перед церковью Знаменья, для молитвы ударили в барабаны, и началась странная музыка с присвистом. Я этого никогда прежде не видала. Это язычество напоминает.

Чтоб знать приблизительно, как говорить с государем и как просить о разрешении XIII части, я решилась заехать в Цензурный комитет, к Феоктистову, узнать о мотивах запрещения. Со мной была сестра Таня. Мы вошли. Поздоровавшись с Феоктистовым, которого я знала еще в Москве молодым, только что увезшим тогда свою красавицу жену тайком от матери, — я спросила его, почему запретили весь XIII том. Он сухо и машинально открыл какую-то книгу и прочел монотонным голосом: «„Книга о жизни“ запрещена духовной цензурой по приказанию Святого Синода. Статья „Так что ж нам делать?“ запрещена полицейским управлением. А „Крейцерова соната“ запрещена по высочайшему повелению», — прибавил он.

На всё это я горячо начала доказывать, что главы из книги «О жизни», которые напечатала я, были уже напечатаны в «Неделе» и не вызвали даже неудовольствия со стороны цензуры; что главы из «Что ж нам делать?» им же были пропущены в XII части и что остается только «Крейцерова соната», которую надеюсь выпросить у царя.

Феоктистов очень был сконфужен, когда узнал, что «О жизни» и «Что ж нам делать?» напечатаны не целиком. Он позвал секретаря, велел пересмотреть дело и обещал через два дня ответ. Я очень его упрекала за то, что так небрежно и невнимательно относится цензура к такому автору, как Лев Толстой; упрекала, что в цензуре даже оглавления не прочли и так смутили и огорчили и меня, и самого автора. Он, видимо, понял, что сделал глупость, и 3 апреля привез мне сам XIII часть и сказал, что ее можно пропустить.

Еще в газете «Новое время» в то же время был напечатан репертуар пьес, которые будут играться в будущий сезон на императорских театрах, и в числе других значатся «Плоды просвещения» графа Л. Н. Толстого. Зная, что пьеса эта запрещена на императорских театрах, я заехала в театральный комитет узнать, в чем дело. Оказалось, правда. Я спрашиваю там, было ли с их стороны какое-нибудь отношение к автору и спрос, желает ли он. Говорят, что нет. Я рассердилась, говорю там чиновнику, что очень уж бесцеремонно и неделикатно относятся к автору, и заявила, между прочим, что прошу теперь обращаться со всеми переговорами не к нему, а ко мне.

На другой день явился режиссер с бумагой, в которой напечатаны условия: я принимаю на себя все возможные обязательства, например, ручаюсь, что пьесы не будут играть на частных сценах, обязуюсь 2000 штрафом за неисполнение и т. д. Меня взбесили эти обязательства, и на другое утро я заехала опять в театральный комитет и заявила чиновнику, что не согласна принимать на себя никакие обязательства и пусть лучше пьеса не идет, но я не подпишусь ни за что. Он говорит, что это надо директору сказать. Я велела доложить о себе директору Всеволожскому. Он было отказался. Я говорю: «Странные у вас порядки, государя можно видеть, а директора, обязанного принимать, видеть нельзя». Мое высокомерие его смутило, и он пошел докладывать. В душе я всё повторяла: «Хамы, на вас только кричать можно».

Всеволожский принял меня развязно, представил мне какого-то Погожева, своего помощника, и говорит: «Вы не хотите дать нам пьесы, графиня!» Я говорю: «Я не хочу только брать на себя обязательств, которых не смогу исполнить». — «Но это только форма». — «Для кого форма, а для меня — дело совести, и я не подпишу ничего». Погожев вмешался и начал говорить: «Если вы не подпишете условий, вы получите вместо 10 % только 5 с валового сбора». Я вспыхнула и, обращаясь к нему, сказала: «Я не в Гостином ряду и торговаться, как с купцами, не привыкла. Прошу оставить всякие денежные вопросы в стороне, они не интересуют ни меня, ни тем более графа, и пьесу я не дам».

Потом обратилась к Всеволожскому и сказала: «Как? Вы, человек нашего круга, вы не понимаете, что Льва Николаевича нельзя ставить на одну степень с водевильными авторами, что все мы, а прежде всех я, как жена и порядочная женщина, должны считаться с его идеями, и потому я не могу подписать обязательства, что нигде на частных сценах пьесу эту играть не будут; что главную радость Льва Николаевича составляло то, что комедия эта не дала ему до сих пор ни копейки, а обязательство это лишает права играть эту пьесу на всех благотворительных спектаклях…» Я очень горячилась, Всеволожский предложил вычеркнуть некоторые обязательства, я и на это не согласилась, и, наконец, он предложил написать письмо частное, что я предоставляю право играть на императорских театрах пьесу с 10 % с валового сбора, что я и сделала.

Сережа, мой сын, предлагает эти деньги отдавать на благотворительные заведения императрицы Марии. Я бы охотно это сделала, да им же, моим девятерым детям, так много нужно денег, а где я их буду брать?

Пользуясь свободным временем, я была на двух выставках: на передвижной и на академической. Дурно ли я была настроена, или устала очень, но выставки на меня произвели мало впечатления. Потом ездила с Таней по покупкам, шила себе платья и сидела много со своими и их гостями. Видела радостно три раза графиню Александру Андреевну Толстую, много с ней беседовала о религии, о Лёвочке, о детях и моем положении в семье. Она очень ласково и сочувственно относилась всё время ко мне.

Обедала раз у Стаховичей, раз у Менгден, раз у Трохимовских, раз у Ауэрбах и раз у графини Александры Андреевны. А то всё дома. Соблазняли меня ехать смотреть знаменитую итальянскую актрису Дузе, но я была слишком разбита нервами и денег пожалела. Спала я всё время не больше 5 часов.

Наконец в пятницу 12 апреля я потеряла терпение ждать приема государя. Тоска по дому и предстоящая Страстная неделя, мое нервное состояние — всё это привело меня к решению ехать в воскресенье домой. Я оделась и поехала благодарить Шереметеву за ее хлопоты и сказать, что ждать больше не могу. Шереметева, у которой была в то время принцесса Мекленбургская и которая думала, что это графиня Софья Андреевна Толстая, девушка, сестра Александры Андреевны, меня не приняла. Тогда я заехала к Зосе Стахович и сказала ей, что уезжаю в воскресенье и прошу это передать Шереметевой, чтоб она сказала государю. Оттуда проехала я к Александре Андреевне проститься с ней.

В 11 часов вечера, только я легла, приносят записку Зоси, что государь, через Шереметеву же, просит меня на другой день в 11½ часов утра в Аничков дворец.

Главная моя радость была в первую минуту, что я могу завтра же уехать. Сейчас же я начала всё укладывать, написала записки разные, послала попросить у Ауэрбах карету и лакея и легла в третьем часу ночи, взволнованная. Но спать я не могла и всё придумывала и твердила то, что имею сказать государю.

Утром я наскоро распорядилась, кому что заплатить, попросила Таню уложить остальное, оделась и села дожидаться срока, когда ехать. Платье сшила траурное, черное, надела вуаль и черную кружевную шляпу. В 11 с четвертью я поехала.

Сердце немного билось, когда мы въехали на двор Аничкова дворца. Все отдавали мне честь у ворот и крыльца, а я кланялась. Когда я вошла в переднюю, то спросила швейцара, приказано ли государем принять графиню Толстую. Говорит: «Нет». Спросили еще кого-то — тот же ответ. У меня так сердце и упало. Тогда позвали скорохода государя. Явился молодой благообразный человек в ярком, красное с золотом, одеянии, в огромной треугольной шляпе. Спрашиваю его: «Есть ли распоряжение от государя принять графиню Толстую?» Он говорит: «Как же, пожалуйте, ваше сиятельство, государь, вернувшись из церкви, уже спрашивал о вас». А в этот день государь был на крестинах великой княгини Елизаветы Федоровны, перешедшей в православие.

Скороход побежал по крутой лестнице, обитой ярко-зеленым, очень некрасивым ковром, наверх. Я за ним. Не соразмерив своих сил, я бежала слишком скоро и, когда скороход, поклонившись, ушел, оставив меня в гостиной, почувствовала такой прилив крови к сердцу, что думала, сейчас умру. Состояние было ужасное. Первое, что мне пришло в голову, это что дело мое все-таки не стоило моей жизни, что сейчас скороход придет звать меня к государю и найдет мой труп и что я все-таки ни слова не могу выговорить. Сердце билось так, что дышать, говорить или крикнуть было буквально невозможно.

Посидев немного, я хотела спросить воды у кого-нибудь и не могла. Тогда я вспомнила, что лошадей, когда их загоняют, начинают тихо водить. Я встала с дивана и начала тихо ходить, но лучше долго не становилось. Я развязала осторожно и незаметно под лифом корсет и опять села, растирая грудь рукою и думая о своих детях, о том, как они примут известие о моей смерти.

К счастью, государь, узнав, что меня еще нет, принял кого-то еще, и у меня было достаточно времени, чтоб опомниться и отдохнуть. Я оправилась, вздохнула, и в это время пришел опять скороход и провозгласил: «Его величество просит ее сиятельство графиню Толстую к себе». Я пошла за ним. У кабинета государя он поклонился и ушел.

Государь встретил меня у самой двери, подал руку, я ему поклонилась, слегка присев, и он начал словами:

— Извините меня, графиня, что я так долго заставил вас ждать, но обстоятельства так сложились, что я раньше не мог.

На это я ему отвечала:

— Я и так глубоко благодарна, что ваше величество оказали мне милость, приняв меня.

Тут государь начал говорить, не помню какими словами, о моем муже, о том, чего я, собственно, желаю от него. Я начала говорить уже совершенно твердо и спокойно:

— Ваше величество, последнее время я стала замечать в муже моем расположение писать в прежнем, художественном роде, он недавно говорил: «Я настолько отодвинулся от своих религиозно-философских работ, что могу писать художественно, и в моей голове складывается нечто в форме и объеме „Войны и мира“». А между тем предубеждение против него всё возрастает. Вот, например, XIII часть арестовали, теперь нашли возможным пропустить. «Плоды просвещения» запретили, теперь велели играть на императорском театре. «Крейцерова соната» арестована…

На это государь мне сказал:

— Да ведь она написана так, что вы, вероятно, детям вашим не дали бы ее читать.

Я говорю:

— К сожалению, форма этого рассказа слишком крайняя, но мысль основная такова: идеал всегда недостижим; если идеалом поставлено крайнее целомудрие, то люди будут только чисты в брачной жизни.

Еще помню, что когда сказала государю, что Лев Николаевич как будто расположен к художественной деятельности, государь сказал: «Ах, как это было бы хорошо! Как он пишет, как он пишет!»

После моего определения идеала в «Крейцеровой сонате» я прибавила:

— Как я была бы счастлива, если б возможно было снять арест с «Крейцеровой сонаты» в Полном собрании сочинений! Это было бы явное милостивое отношение к Льву Николаевичу и, кто знает, могло бы очень поощрить его к работе.

Государь на это сказал:

— Да, в Полном собрании можно ее пропустить, не всякий в состоянии его купить, и большого распространения быть не может.

Не помню, в какие промежутки разговора, но государь раза два повторил сожаление о том, что Лев Николаевич отстал от церкви. Он еще прибавил:

— И так много ересей возникает в простом народе и вредно на него действует.

На это я сказала:

— Могу уверить, ваше величество, что муж мой никогда ни в народе, ни где-либо не проповедует ничего; он ни слова не говорил никогда мужикам и не только не распространяет ничего из своих рукописей, но часто в отчаянии, что их распространяют. Так, например, раз один молодой человек украл рукопись из портфеля моего мужа, переписал из дневника его и через два года начал литографировать и распространять. (Я говорила, не называя его, о Новоселове и его поступке с «Николаем Палкиным».)

Государь удивился и выразил свое негодование:

— Неужели! Как это дурно, это просто ужасно! Всякий может в дневнике писать, что он хочет, но украсть рукопись — это очень дурной поступок!

Государь говорит робко, очень приятным, певучим голосом. Глаза у него ласковые и очень добрые, улыбка конфузливая и тоже добрая. Рост очень большой; государь скорее толст, но крепок и, видно, силен. Волос совсем почти нет; от одного виска до другого скорее слишком узко, точно немного сдавлено. Он мне напомнил немного Владимира Григорьевича Черткова, особенно голосом и манерой говорить.

Потом государь спросил меня, как дети относятся к учению отца. Я отвечала, что к тем высоконравственным правилам, которые проповедует отец, они не могут относиться иначе, как с уважением, но что я считаю нужным воспитывать их в церковной вере, говела с детьми в августе, только в Туле, а не в деревне, так как из наших священников, которые должны быть нашими духовными отцами, сделали шпионов, которые написали на нас ложный донос.

Государь на это сказал:

— Я это слышал.

Затем я рассказала, что старший сын — земский начальник, второй — женат и хозяйничает, третий — студент, а остальные дома.

Еще я забыла написать, что когда был разговор о «Крейцеровой сонате», то государь сказал:

— Не может ли ваш муж переделать ее немного?

Я говорю:

— Нет, ваше величество, он никогда не может поправлять свои произведения и про эту повесть говорил, что она ему противна стала, что он не может ее слышать.

Потом государь спросил меня:

— А часто ли вы видаете Черткова, сына Григория Ивановича и Елизаветы Ивановны? Вот его ваш муж совсем обратил.

К этому вопросу я не приготовилась и замялась на минуту, но потом нашлась и ответила:

— Черткова мы более двух лет не видали. У него больная жена, которую он не может оставлять. Почва же, на которой Чертков сошелся с моим мужем, была сначала не религиозная, а другая. Заметив, что в народной литературе встречается множество глупых и безнравственных книг, мой муж дал мысль Черткову преобразовать народную литературу, дав ей нравственное и образовательное направление. Муж мой написал несколько рассказов для народа, которые, после того как разошлись в нескольких миллионах экземпляров, найдены теперь вредными, не довольно церковными и тоже запрещены. Кроме того, издано много научных, философских, исторических и других книг. Дело это очень хорошее и очень подвинулось; но и это встретило гонение.

На это государь ничего не ответил.

Под конец я решилась сказать:

— Ваше величество, если мой муж будет опять писать в художественной форме и я буду печатать его произведения, то для меня было бы высшим счастьем, если б приговор над его сочинением был выражением личной воли вашего величества.

На это государь мне ответил:

— Я буду очень рад; присылайте его сочинения прямо на мое рассмотрение.

Не помню хорошенько, было ли еще что сказано, кажется, я всё записала. Помню, что он прибавил:

— Будьте покойны, всё устроится. Я очень рад. — И затем встал и подал мне руку.

Я опять поклонилась и сказала:

— Мне очень жаль, что я не успела просить о представлении императрице, мне сказали, что она нездорова.

— Нет, императрица сегодня здорова и примет вас; вы скажите, чтоб о вас доложили.

После этого я вышла, и в дверях, выходя в маленькую комнатку возле своего кабинета, государь остановил меня и спросил:

— Вы долго еще пробудете в Петербурге?

— Нет, ваше величество, я уезжаю сегодня.

— Так скоро? Отчего же?

— У меня ребенок не совсем здоров.

— Что с ним?

— Ветряная оспа.

— Это совсем не опасно, только бы не простудить.

— Вот я и боюсь, ваше величество, что без меня простудят, такие холода стоят.

И я ушла, поклонившись еще раз, после пожатия, очень ласкового, моей руки государем.

И вот я пришла опять в ту же гостиную, с красной атласной мебелью — статуя женщины в середине, две статуи мальчиков по бокам, два зеркала в простенках тех арок, которые отделяли гостиную от залы. Везде пропасть растений и цветов. Никогда я не забуду этих ярко-красных азалий в роскошнейшем цвету, глядя на которые я думала, что умираю. Вид из окон скучный — на мощеный двор, где стояли две кареты и ходили солдаты.

Немолодой лакей с иностранным лицом и выговором стоял у двери приемной государыни. С другой стороны стоял негр в национальном мундире. Около кабинета государя тоже стояли негры, три, кажется.

Я попросила лакея доложить государыне обо мне, прибавив, что с разрешения государя. Он сказал, что там дама сидит и он доложит, когда та уйдет. Я подождала минут 15–20. Вышла дама, лакей сказал, что государь был у императрицы и сказал ей, что я желаю ей представиться. Я вошла.

Тоненькая, быстрая и легкая, пошла мне навстречу императрица. Цвет лица очень красивый, волосы удивительно аккуратно прибраны, точно наклеены, красивого каштанового цвета, платье черное, шерстяное, талия очень тонкая, такие же руки и шея. Ростом не большая, но и не очень маленькая. Голос поражает гортанными и громкими звуками.

Она подала мне руку и, так же как государь, сейчас же пригласила сесть.

— Я уже однажды встречалась с вами, не правда ли? — спросила она.

— Я имела счастье быть представленной вашему величеству несколько лет тому назад в Николаевском институте у госпожи Шостак.

— Да, конечно, также и ваша дочь. Скажите мне: правда ли, рукописи графа крадут и печатают, не спросив его позволения? Но это ужасно, отвратительно, невозможно!

— Правда, ваше величество, и это очень печально. Но что делать!

Потом императрица спросила, сколько у меня детей, чем заняты. Я выразила ей свою радость, что сыну ее, Георгию Александровичу, лучше, что я очень за нее страдала, зная, как ей тяжело было в разлуке с двумя сыновьями знать, что один так нездоров. Она сказала, что он теперь совсем поправился; но у него было воспаление в легких, болезнь запустили, сам он не берегся, и она очень тревожилась. Я выразила сожаление, что не видала никогда ее детей, на что государыня сказала, что они все в Гатчине.

— Они все так счастливы, так здоровы, — прибавила государыня. — Я хочу, чтобы у них были счастливые воспоминания детства.

Я сказала:

— Все должны считать себя счастливыми в такой семье, какова семья вашего величества.

Императрица продолжала:

— Маленький краснощекий Миша играл роль взрослой девушки в 16 лет. — Потом она встала, подала мне руку и ласково сказала: — Я очень довольна тем, что еще раз вас увидела.

Я поклонилась и ушла.

Карета Ауэрбах довезла меня до дому Кузминских, и я, не чувствуя четырех этажей, довольная взбежала наверх.

Встретили меня сестра Таня, Зося, Маня и Миша Стахович, Эрдели, Александр Михайлович и все дети Кузминские. Я принуждена была всё рассказать. Все сочувствовали, все поздравляли. Я написала две телеграммы: одну — Леве в Москву, другую — домой, позавтракала и села на поезд в 3 часа того же дня. Провожали меня все те же, и мне ужасно жаль было расставаться с сестрой Таней, когда я взглянула на ее измученное лицо и вспомнила, сколько я ей доставила хлопот и сколько вызывала сочувствия к моим делам.

Одно еще я забыла написать из разговора с государем. Он упомянул после вопроса о влиянии Льва Николаевича на народ, об обращенной им молодежи. Я сказала ему, что всё это почти те же люди, которые находились на ложном пути политического зла, и Лев Николаевич обратил их к земле, к непротивлению злу, к любви. И если они не в истине, то, во всяком случае, на стороне порядка.

В Москве на Курском вокзале встретили меня в воскресенье, 14 апреля, Лева, Дмитрий Алексеевич Дьяков и Дунаев. Мы завтракали, и я им опять всё рассказывала. Лева и Дмитрий Алексеевич очень интересовались. На платформе, при отходе поезда, я встретила Надю Зиновьеву, шедшую тоже в вагон. Она пригласила нас в свое отделение на семейный билет, и мы ехали очень весело: Лева, Надя, я и две дамы, мать и дочь, харьковские помещицы. Дочь сначала плакала, потому что только что рассталась с женихом.

Дома встретили нас Таня и меньшие дети. Лёвочка ушел в Чепыж, потом вышел в сад меня поджидать и долго не приходил. Маша была в своей комнате. Я очень счастлива была оказаться дома, но Лёвочка был недоволен моими похождениями и свиданием с государем. Он говорил, что теперь мы как будто приняли на себя какие-то обязательства, которые не можем исполнить, а прежде он и государь игнорировали друг друга; и теперь всё это может повредить нам и вызвать неприятное.

Смерть Ванечки

За несколько дней до кончины Ванечка удивлял меня тем, что начал раздаривать свои вещи, прилагая к ним записочки своей рукой «на память Маше от Вани» или «повару Семену Николаевичу от Вани» и проч. Потом раз снял со стены своей детской разные картиночки в рамках и снес их в комнату брата Миши, которого он страстно любил. Он взял у меня гвозди и молоток и повесил все свои картинки в Мишиной комнате. Он так любил Мишу, что был до отчаяния несчастлив и горько плакал, если, поссорившись с Мишей, тот не сразу хотел с ним мириться. Насколько Миша любил маленького Ванечку, не знаю; но со временем он назвал его именем своего первого сына.

Незадолго до своей смерти раз Ванечка смотрел в окно, вдруг задумался и спросил меня: «Мама, Алеша (умерший мой маленький сын) теперь ангел?»

— Да, говорят, что дети, умершие до семи лет, бывают ангелами.

А он мне на это сказал:

— Лучше и мне, мама, умереть до семи лет. Теперь скоро мое рождение, я тоже был бы ангел. А если я не умру, мама милая, позволь мне говеть, чтобы у меня не было грехов.

Слова эти болезненно запали мне в душу. 20 февраля дочь Маша вызвалась вместе с няней повести Ванечку в клинику к профессору Филатову, который назначил нам для приема этот день. Вернулись они веселые, бодрые. Ванечка объявил мне с восторгом, что ему позволено все есть, много гулять и даже ездить. После завтрака он пошел с Сашей гулять и потом прекрасно ел за обедом. Намучившись, глядя на болезнь Ванечки, все в доме были веселы. Таня и Маша, не имея своих семей, всю способность материнской любви перенесли на маленького брата.

Вечером 20-го Саша и Ванечка попросили сестру Машу читать им переделанный для детей рассказ Диккенса «Большие ожидания» под заглавием «Дочь каторжника». Когда пришло время идти спать, Ванечка пришел ко мне прощаться и поразил меня своим грустным, усталым видом. Я спросила его о чтении.

— Ах, не говори, мама. Так все грустно, ужас! Эстелла вышла замуж не за Пипа.

Мы пошли с ним вниз в детскую, он зевал и говорил мне с такой грустью и со слезами на глазах:

— Ах, мама, опять она, она — лихорадка.

Я поставила градусник, t° — 38,5. Жаловался Ванечка на боль в глазах; я думала, начинается корь. Когда я убедилась, что Ванечка опять заболевает, я заплакала, и, увидав мои слезы, он сказал:

— Не плачь, мама, ведь это воля божия.

Незадолго до этого он просил меня растолковать ему молитву «Отче наш», и я особенно горячо толковала ему, что значат слова и их смысл: «Да будет воля твоя».

Потом он попросил меня дочесть ему начатую нами сказку Гримма, кажется, что-то о вороне. Я исполнила его просьбу. Вошел в детскую сын Миша, а я вышла в спальню. Мише, как я узнала после, Ванечка сказал:

— Я знаю, что теперь я умру.

Ночью он очень горел, но спал. Утром послали за доктором Филатовым, и он тотчас же определил, что у Ванечки скарлатина. Жар достиг уже 40°, присоединились боли в животе и сильнейший понос, объясняемый тем, что скарлатина осложнилась дифтеритом кишок.

В 3 часа ночи Ванечка проснулся, посмотрел на меня и сказал:

— Извини, милая мама, что тебя разбудили.

Я ему говорю:

— Я выспалась, милый, мы с тобой по очереди сидим.

— А теперь чей черед будет, Танин?

— Нет, Машин.

— Позови Машу, иди спать.

Заботливо посылал меня мой милый мальчик и начал меня целовать крепко, крепко, нежно, вытягивая свои сухие губки и прижимаясь ко мне. Я спросила его:

— Что у тебя болит?

— Ничего не болит.

— Что же, тоска?

— Да, тоска.

После этого он почти уже не приходил в сознание. Жар на другой день достиг 42°. Филатов обертывал его в простыни, намоченные в горчичной воде, сажал и в теплую ванну, но ничего не помогало, головка свисала беспомощно на сторону, как у покойника, потом стали холодеть ручки и ножки; он еще раз открыл свои глазки, как бы удивившись чему-то, и затих. Это было в 11 часов вечера 23 февраля.

Лёвочка, муж мой, увел меня в комнату Тани, сел со мной на кушетку, и я совсем потеряла сознание, положив свою голову ему на грудь. Мы точно оба замерли в отчаянии.

В самые последние минуты при Ванечке были моя дочь Маша и Мария Николаевна, монахиня, все время молившаяся. Няня, обезумев, как я, от горя, лежала на кровати и изредка всхлипывала, как мне потом рассказывали. Таня то входила, то убегала из детской.

Когда Ванечку одели в белую курточку и расчесали его длинные, белокурые, кудрявые волосики, мы с Лёвочкой решились войти в детскую. Ванечка лежал на кушетке, я положила ему на грудку образок, кто-то зажег восковую свечу и поставил у головки.

Скоро весть о смерти всеми столь любимого Ванечки распространилась среди наших родных и знакомых. Прислали множество цветов и венков, вся детская была точно сад. О заразе никто не думал. Милая, сердечная Сафо Мартынова, у которой своих было четверо детей, тотчас же приехала, плакала с нами и приняла горячее участие в нашем горе. А мы все как-то особенно страстно примкнули друг к другу в любви нашей к покойному Ванечке. Мария Николаевна жила с нами и так душевно, религиозно утешала нас. В Дневнике Льва Николаевича в то время записан крик его сердца:

«26-го февраля. Похоронили Ванечку. Ужасно! Нет, не ужасно, а великое душевное событие. Благодарю тебя, Отец».

На третий день, 25 февраля, Ванечку отпели, заколотили гробик, и в 12 часов дня отец с сыновьями и Павлом Ивановичем Бирюковым вынесли гробик и поставили на наши четырехместные большие сани. Сели мы с мужем друг против друга и, провожаемые друзьями, тихо двинулись.

В письме к сестре Тане пишу впоследствии, описывая ей все события смерти Ванечки: «И вот, Таня, все время без единой слезы, пока отпевали Ванечку, я держала его ледяную головку в руках, согревала его мертвые щечки руками и поцелуями, и я не умерла от горя, и теперь, хоть и плачу над этим письмом, но живу и буду, верно, долго жить с этим камнем на сердце».

Молча везли мы с Лёвочкой наше последнее любимое дитя, нашу светлую будущность. Когда мы стали подъезжать к Покровскому кладбищу близ с. Никольского, куда везли хоронить Ванечку рядом с его братом Алешей, Лёвочка начал вспоминать, как он, влюбленный в меня, часто ходил и ездил по этой самой дороге в Покровское, где мы тогда жили на даче. Он умилялся и плакал и ласкал меня и словами и воспоминаниями, и мне было так хорошо от его любви.

Похороны. В селе Никольском, близ Покровского, было много народа, и местного, и прибывшего на похороны. Было воскресенье, школьники гуляли по деревне, любуясь венками и цветами.

С саней сняли гробик, опять же Лев Николаевич и сыновья. Все плакали, глядя на старого сгорбленного, убитого горем отца. При похоронах, кроме семьи нашей, были еще: Маня Рачинская, Соня Мамонова, Коля Оболенский, Сафо Мартынова, Вера Северцева, Вера Толстая и многие другие. Все громко рыдали.

Когда гробик опускали в яму, я опять потеряла всякое сознание, точно и сама куда-то провалилась. Говорили потом, что сын Илюша загораживал от меня эту ужасную яму, а кто-то держал меня за руки. Мой муж Лёвочка, обняв меня, прижал к своей груди, и я долго оставалась так в каком-то оцепенении.

Опомнилась я от веселых криков множества крестьянских детей, которым няня по моему поручению раздавала разные сладости и калачи. Дети смеялись, роняли и подбирали опять пряники. Я вспомнила, как Ванечка любил всех угощать и что-нибудь праздновать, и разрыдалась в первый раз после его смерти.

Тотчас же после похорон художник Касаткин приехал на могилу, когда уже все разъехались, и набросал два этюда со свежей могилы. Один он подарил мне, другой — Тане, написав при этом очень милое, сердечное и поэтическое письмо с любовью к Ванечке, которого называл «прозрачным».

Вернулись мы, осиротелые, в наш опустевший дом, и помню я, как Лев Николаевич внизу, в столовой, сел на диван, принесенный раньше для больного Левы, и, заплакав, сказал:

— Я думал, что Ванечка один из моих сыновей будет продолжать мое дело на земле после моей смерти.

И в другой раз — приблизительно то же:

— А я-то мечтал, что Ванечка будет продолжать после меня дело божие. Что делать!

И мне было еще тяжелее смотреть на его глубокую скорбь, чем страдать самой.

Пишу сестре про Льва Николаевича:

«Лёвочка согнулся совсем, постарел, ходит грустный с светлыми глазами, и видно, что и для него потух последний светлый луч его старости. На третий день смерти Ванечки он сидел рыдая и говорил: „В первый раз в жизни я чувствую безвыходность“».

Ванечка из всех детей был больше всех лицом похож на отца. Те же глубокие, вдумчивые и светлые глаза, та же серьезность духовного внутреннего содержания. Как-то раз, расчесывая свои вьющиеся волосы перед зеркалом, Ванечка обернул ко мне свое личико и с улыбкой сказал: «Мама, я сам чувствую, как я похож на папу».

После похорон. В первую же ночь после смерти Ванечки я вскочила ночью в каком-то ужасе от галлюцинации запаха, и долго после преследовал меня этот запах, хотя спавший тогда со мной муж мой уверял меня, что никакого запаха нет, что мне это так кажется. А то вдруг я слышала голос Ванечки, нежный и ласковый. Бывало, помолюсь с ним богу, мы перекрестим друг друга, и он мне скажет:

— Поцелуй меня покрепче, положи свою головку рядом с моей, подыши мне на грудку, чтобы я заснул с твоим дыханьицем.

Нет любви чище, сильнее и лучше любви матери и ребенка. Со смертью Ванечки кончился в нашем доме детский милый мирок. Саша осиротелая ходила одиноко и грустно по дому, не зная, куда прислониться душой. Она была дика и необщительна по характеру. Ванечка же, наоборот, любил людей, любил писать письма, угощать, праздновать, дарить, и как многие любили его!

Даже холодный Меньшиков писал о нем: «Когда я видел вашего маленького сына, то думал, что он или умрет, или будет гениальнее своего отца».

Много, много чудесных писем я получила с соболезнованием о смерти Ванечки и о нем самом. Н. Н. Страхов пишет Льву Николаевичу: «Он много обещал, может быть, наследовал бы не одно ваше имя, но и вашу славу. А как был мил — сказать нельзя».

Некто Жиркевич, писатель, пишет: «Один писатель из Петербурга, не знающий ни вас, ни Льва Николаевича, ни Ванечку, пишет о последнем самый восторженный отзыв, как о чудном существе, подававшем большие надежды. Все матери и отцы сочувствуют горю вашему, и мой голос тонет в шуме всеобщих сожалений».

Вот и отзыв Мих. Ал. Стаховича: «Жалко и самого Ванечку, милого, трогательного и интересного ребенка, которого я мало видел, но который невольно запоминался своим отличием от банальных детей своим настойчивым, серьезным взглядом, содержательностью своих детских выходок и речей».

Ольга Андреевна Голохвастова писала о Ванечке: «Милый, умный, чуткий, бледный Ванечка».

Софья Алексеевна Философова утешала меня, уверяя, что я стольким дорога и нужна, и прибавляя: «Вы своей ясной, искренней и страдающей душой еще более внесете добра».

Анна Григорьевна Достоевская мало видела Ванечку, но писала мне о нем: «Это было богато одаренное существо с нежным отзывчивым сердцем».

Пешкова-Толиверова, напечатавшая в «Игрушечке» рассказ Ванечки, писала: «Он, как живой, стоит передо мной, бледненький, скромный, но с пытливыми глазками».

Успокоительно подействовал на меня наш старый друг кн. С. С. Урусов, несомненно уверяя меня о блаженном райском состоянии души Ванечки. Он сам так твердо верил, такой был православно-религиозный человек, что заражал и меня этой верой.

Многие молились за Ванечку и за нас в церквах и домах, и особенно сочувствовали нам отцы и матери, сами потерявшие детей, как Александра Алексеевна Чичерина, рожд. гр. Капнист, потерявшая единственную девочку; как баронесса Е. И. Менгден, у которой умерли два взрослых сына, и др.

В то время я писала сестре: «Я ищу утешение в том, что страданиями я перехожу в вечность, что страдания эти нужны для очищения моей души, которая должна соединиться с богом и Ванечкой, который весь был любовь и радость, и я кричу: „Да будет воля твоя!“ Если это нужно для перехода моего в вечность, но несмотря на этот постоянный подъем духа и на искренний крик сердца отдаться в волю божью, нет мне в этом утешения, и ни в чем, ни в чем».

Почему-то Лев Николаевич отрицал во мне почти всякую религиозность. Его раздражало то, что я все время ходила по церквам, монастырям и соборам. Помню, как я постом провела 9 часов сряду в Архангельском соборе, то стоя на службе, то сидя на приступках с богомолками, странниками и какой-то женщиной интеллигентной, которая, как я, потеряв уже взрослого сына, искала утешение в молитве и храме божьем.

Возвращаясь раз домой из Кремля в Хамовнический переулок, я все время шла под дождем, промокла, простудилась и надолго заболела. А до того времени мы с Сашей говели, и, вероятно, и это было не по сердцу Льву Николаевичу. Пишет он в Дневнике:

«27 марта 1895 г. Соня все также страдает и не может подняться на религиозную высоту. Причина та, что она к животной любви к своему детищу привила все свои духовные силы».

Почему животной любви? Много у меня было детей, но именно к Ванечке в наших обоюдных чувствах преобладала духовная любовь. Мы жили с ним одной душой, понимали друг друга и постоянно уходили, несмотря на его возраст, в область духовную, отвлеченную.

Он трогательно относился тогда ко мне. Помню, он позвал меня раз идти навестить его сестру Машеньку в ее именины, 25 марта, и мы придумывали с ним, что ей подарить. Я вспомнила, что ей хотелось иметь будильник, чтоб не просыпать церковных служб, и мы вместе купили будильник и подарили ей, чему она была очень рада, так же, как и нашему посещению.

А то помню еще, что, под предлогом купить книг в тюрьму, Лев Николаевич пригласил меня пойти на вербу, в вербную субботу. Он думал, что меня это развлечет. Купила я тогда искусственных белых цветов, ветку белой сирени, которая сохранилась и поныне и висит на большом Ванечкином портрете.

Побывав у сестры своей Марии Николаевны, Лев Николаевич писал в своем Дневнике, что «Машенька стала добрее с тех пор, как она в монастыре. Что это значит? Как соединить язычество с христианством? Не могу вполне уяснить себе…». Такой же язычницей он считал и меня, только потому, что я с Машенькой не отреклась от церкви. А я всегда думала, что плоха та вера, для которой так много значит форма и обстановка. И как может помешать моей вере то место, куда веками люди сходились во имя бога, хранили эту идею божества; приносили в храмы свои горести, радости, духовные настроения, надежды, сомнения — все, чем жило и живет человечество.

Влас Дорошевич

Софья Андреевна

Цель этой статьи?

С благоговением поцеловать ту руку, которая, говорят, десять раз переписала «Войну и мир».

В Ясной Поляне разыгрывается величайшая трагедия, какая только может разыгрываться в человеческой семье.

Трагедия, которая разыгрывается в человечестве не каждое тысячелетие.

Будда, просветленный, ушел от горячо любимой и горячо любящей жены своей Ясодары.

Лев Николаевич Толстой ушел из Ясной Поляны, оставив двоих.

Старый лев ушел умирать в одиночестве.

Орел улетел от нас так высоко, что где нам следить за полетом его?!

Это уже не великий разум Толстого, это — великий дух, который уносит его в непостижимые сверхчеловеческие высоты в стремлении к совершенству.

С этих высот, на которые взвиваются Будды, Толстые, все человеческое, — все, что мы привыкли считать человеческим, человечным! — кажется, вероятно, маленьким, незаметным.

Это — сверхлюди.

Где нам, простым людям, подниматься за их полетом? Судить их, судить о них?

Кто напишет «психологию Толстого»?

Эту трагедию Софьи Андреевны вполне поняла бы только Ясодара, супруга «просветленного Будды».

Потому что это — величайшая трагедия, какая только суждена женщине, — быть супругой гениального человека.

Мирового гения.

Быть земной подругой светоча человечества.

Я видел уголок этой больше чем царственной трагедии.

Я имел счастие однажды быть у Толстых.

Предо мною был Толстой, сам Толстой.

Вот в этой голове родились все те мысли… вот эти руки писали… вот этот, этот самый человек…

Это было таким светлым и страшным сном, — страшным, потому что видеть гения страшно, как светло и страшно было древним видеть ангела, — что я никогда не думал, что изображу это на бумаге.

Но в совести своей полагаю, что я обязан открыть святая святых души моей, чтобы свидетельствовать об истине.

За чаем, пока Лев Николаевич уехал кататься верхом, Софья Андреевна мельком, мимоходом говоря о тех нападках, которые раздаются против нее, сказала одну удивительную фразу.

Умную и темную.

Она сказала:

— Забываю, что я ведь не Толстая, — я только жена Толстого.

Софья Андреевна спросила меня:

— Вы действительно не ездите верхом?

На предложение Льва Николаевича поехать с ним я сказал, что почти не умею ездить.

Я сознался Софье Андреевне:

— Нет, я сказал неправду. Я езжу. Но мне было бы страшно ехать около Льва Николаевича. Бог знает, что может случиться. Ну, вдруг бы моя лошадь заартачилась, стала брыкаться. Я не сумел бы сдержать незнакомую лошадь и что-нибудь сделал… Толстому!

Софья Андреевна сказала:

— Я очень благодарна вам, что вы не поехали. Я всегда боюсь, когда он ездит с новыми людьми. Он очень любит показать, как он ездит. Ехал бы быстро, изъездил бы много. А это ему вредно. Я за него боюсь.

Этим ежесекундным, непрерываемым вниманием, любовным, — потому что оно было полно страха; тонким, — потому что оно доходило до мельчайших мелочей; деликатным, — был окружен Толстой.

Толстые завтракают, — не помню, — кажется, в половине первого.

Лев Николаевич — старик. Лев Николаевич — вегетарианец.

Перед завтраком Толстой пишет.

Как войти к работающему Толстому?

Как сказать Толстому:

— Оставь то, что пишешь, Толстой. Грибы могут простыть!

Но ведь нельзя же старика, который ест малопитательную вегетарианскую пищу, кормить остывшим, подогретым, потерявшим и тот маленький вкус, какой есть в этом кушанье?

И вот Толстой, когда бы ни вышел после работы, — ему, не заставляя старика ни секунды ждать, подают свежий, только что сделанный завтрак.

Мне захотелось узнать маленький секрет этой внимательности, и кто-то из домашних объяснил:

— Очень просто: Софья Андреевна наблюдает, чтобы с половины первого все время для Льва Николаевича готовился завтрак. Один начинает перестаиваться, — готовят другой, третий. Так в каждую данную минуту всегда есть свежий завтрак.

Если бы Наталья Николаевна Пушкина…

Но… почтительным молчанием покроем тех, кого любили наши боги.

Лев Николаевич после завтрака обращается к гостям, — а кого-кого не видала Софья Андреевна за своим столом и о ком не должна была заботиться как хозяйка, — о мистере Брайане, о мусульманском сектанте какого-то «священного Вансовского полка».

После завтрака Лев Николаевич обращается к своим гостям:

— Вы ездите верхом?

— А вы?

— Вы?

— Отлично. Надо велеть оседлать восемь лошадей.

А откуда эти восемь лошадей? Эти всегда готовые восемь лошадей?

Словно в сказке! Сказал — и выросли восемь оседланных коней!

Благоговею перед Львом Николаевичем Толстым, — но и этот контраст оставляет в нем чарующую прелесть, как и все: за этим чувствуется большая борьба…

Но прекрасную характеристику Толстого дал и его старый слуга, сказавший мне внизу:

— Старый граф наверху.

Толстой — старый граф.

Вот и отлично. Оседлать восемь лошадей!

Не выставить же его в неловком положении перед гостями. Не лишить же его удовольствия!

И Софья Андреевна, эта прекраснейшая хозяйка, всегда находит в своем хозяйстве, не таком уж большом, всегда вычищенных, накормленных, отдохнувших, каждую минуту готовых под седло лошадей.

Мелочь!

Скажет мужчина.

Но не женщина, хозяйка, жена, мать семейства скажет это.

Не к вам, мужчины, — вы, вероятно, всю свою жизнь совершаете только грандиозные подвиги, — обращаю я эти свои слова.

Вы, женщины, вы, матери, вы, жены, знающие, что значит минуту за минутой по капельке отдавать всю свою жизнь близкому человеку, — вы поймете, — поймете и сумеете оценить не этот маленький факт, а любовь, из которой только и может родиться такая заботливость.

Потому и бесконечно великая, но бесконечно мелочная.

Тем и велик Господь, что живет Он в каждой травке, и в каждом маленьком жучке, и в каждой былинке.

Тем и велика великая любовь, что все наполняет собою она, и каждую мелочь, от нее освещенную и согретую любовью, где каждая мелочь — любовь.

Можно отдать всю жизнь сразу, можно отдать ее по капельке.

Что труднее, что легче, — пусть судят те, кому случалось отдавать всю свою жизнь.

Миллион, разменянный на пятаки, все же остается миллионом.

Есть подвиг яркий, мгновенный, героический, ослепляющий, громкий.

И есть подвиг, разменянный на мелочи, незаметный, невидный.

Быть может, потому и более трудный…

И как прекрасно сплелись эти две души.

Этот стремящийся в небо Лев Николаевич и эта земная Софья Андреевна.

Эта:

— Я только жена Толстого.

Каким чудесным, благоухающим началом прекрасного и дивного романа пахнуло на меня от сказанных Софьей Андреевной за обедом слов:

— Я помню, — я была еще девочкой, — как мы провожали Льва Николаевича в крымскую кампанию.

И прочтите эти прекрасные строки. Софья Андреевна рассказывала за чаем:

— Семнадцатого сентября, в день моего ангела, — это было в одна тысяча девятьсот первом году, — Лев Николаевич предложил мне поехать кататься верхом. Я ему говорю: «Да уж я пятнадцать лет не садилась на лошадь». Он мне сказал: «Ты едешь со мною!» И мы поехали. Я думала, что знаю все места кругом. А он показал мне такие уголки, что я и не подозревала. И если бы вы видели, какой он кавалер!

Она говорила это с гордостью, с любовью.

Как она была прекрасна в эту минуту!

Господа! Поверим Толстому. Будем любить человека, которого он любил всю свою жизнь!

Ведь она переписала все, что написал Толстой, и по многу раз.

А вы знаете, как работает Толстой?

Как не приснится никому.

Он пишет, потом переделывает так, что не остается слова на слове. Потом переделывает опять наново, потом снова с начала до конца, кует, гранит, чеканит свои слова.

И преднамеренная словно небрежность речи… А, великий мастер! Этой тончайшей из тонких ваших работ! Вы нарочно делали так, искуснейший художник.

Софья Андреевна рассказывала «про чуткость Льва Николаевича».

— Я переписывала недавно его рассказ. Там было выражение, которое мне показалось неподходящим: «король ходил». Мне показалось, что это неудачно. Я пошла к Льву Николаевичу и говорю: «Вот тут у тебя я слово не разобрала. Что это написано?» Он посмотрел: «Ходил». — «А, хорошо». Я ушла. А через три дня он приходит ко мне, улыбается и говорит: «А все-таки я оставил: „король ходил“». Какая чуткость!

Она удивлялась чуткости только Льва Николаевича. Так, с полунамека понимали друг друга Лев Толстой и его «всегдашняя переписчица».

Как царь показывает гостям часть своих владений, — Толстой по-царски угостил своих гостей: позволил прочесть свой новый рассказ, сам с чудесной скромностью, даже со стыдливостью на лице, во всей фигуре, походке, — со стыдливостью сконфуженного автора, уйдя на время чтения в другую комнату.

Было вечером, Софья Андреевна должна была надеть пенсне, — но она никому не поручила четко переписанной рукописи и двадцатый раз, вероятно, прочла вслух раз пять ею переписанный рассказ, — с таким увлечением, словно то, что она читала, было новостью и для нее.

Она никому не дала переписать ни одного его рассказа, никому не уступила своего места: сидеть в соседней комнате на страже, пока Толстой пишет.

Его «всегдашняя переписчица», ревнивый страж его вдохновения!

И когда за обедом, случайно, почему-то речь зашла о смерти, Софья Андреевна просто, спокойно, — умно, просто философски спокойно, — сказала:

— Подумать! Умрет Лев Николаевич, и такая масса знаний умрет вместе с ним!

Я чувствовал, что передо мною семья высшего порядка.

Здесь, где глава семьи занят бессмертием, мыслят — о смерти! — без трусливого страха, с печалью, но спокойно. И говорят о ней с достоинством.

От души Софьи Андреевны повеяло высоким строем чувства и мысли.

Я почувствовал себя не только в присутствии, — но в доме философа.

Ставят в упрек Софье Андреевне, что она не разделяла взглядов Льва Николаевича.

Хвала Творцу!

Дом Толстых превратился бы во что-то ужасное, если бы вокруг Толстого были только коленопреклоненные ученики, которые говорили бы только:

— Да.

И самой большой потерей это было бы, вероятно, для самого Толстого.

Сам страстный спорщик, он любил спорщиков вокруг себя.

Враг идолопоклонства, — как он страдал бы, если бы слышал вокруг одну только идолопоклонническую молитву:

— Да!

В доме Толстого создалась бы самая ужасная из деспотий, деспотия мысли. Это у него-то, врага великого деспотизма!

У кого хватит смелости возражать Толстому, — Толстому! — если кругом звучит одно благоговейное:

— Да.

И вот смущенный, подавленный величием этого зрелища, — Толстой перед вами. Толстой говорит с вами, — вы слышали вдруг среди коленопреклоненных:

— Да! — человеческий, дерзновенный, свободный голос, смевший высказывать свое собственное мнение.

И этот полный своего человеческого достоинства голос давал смелость и вам.

Здесь говорят, здесь разрешается говорить не только рабье:

— Да!

И вы, стоя где-то около титана, когда говорили ему так же, как он говорил этому титану:

— Титан, мне кажется, это не так! Титан, я думаю иначе!

Присутствие Софьи Андреевны создавало в доме Толстых республику мысли.

Если иногда, как женщина, она немного увлекалась… За обедом Толстой сказал по поводу чего-то:

— Я не знаю.

Софья Андреевна начала говорить:

— По-моему, это так-то, так-то, так-то. Надо быть Толстым, чтобы так ответить!

С какой нежностью он положил свою исхудалую руку на ее руку. И, улыбаясь, сказал:

— Вот было бы хорошо, если бы жена все знала. Не знаешь чего, — обратился к ней, — она все и объяснит.

Все рассмеялись от души, и первая Софья Андреевна, которая со счастливым лицом смотрела на Льва Николаевича всякий раз, когда он хорошо кушал или весело смеялся.

И этот Лев Николаевич ушел от этой Софьи Андреевны.

Умирать один.

Для него, как сверхчеловека, человек важен, ценен только как дух, человек — это только дух.

Но для нас, простых людей, бесконечно дороги глаза, руки, ноги, волосы, губы близкого, дорогого человека. Мы не умеем, мы не можем отделять дух от этого.

Мы не умеем иначе любить!

И еще на днях, когда в припадке конвульсии сводили Льва Николаевича, Софья Андреевна удерживала от конвульсии его ноги, обнимала, целовала их.

И за что, за что же такое горе, такая потеря?

Не Лев Николаевич виноват.

Великий дух увлекает его в подзвездные для нас высоты.

Но здесь-то можно от боли, — не жалуясь, а просто от боли, — плакать и стонать? И эти земные, понятные нам страдания могли вызвать в нас простое человеческое понимание и то благоговение, которое вызывает тяжкое человеческое горе.

Ни в одной стране, — культурной, конечно, стране, — не посыпалось бы на супругу всей жизни великого человека таких обвинений, таких даже резкостей, такой даже брани, как сыпались у нас на голову Софьи Андреевны.

Господа! Будем же судить просто! Будем судить по-человечески!

Ведь Софья Андреевна выходила не за отрекшегося от мира человека.

И не о ней одной речь.

Ведь дети родились, дети не отрекшегося от мира человека.

Образование, воспитание давалось не детям не отрекшегося от мира человека.

Представим себе, что Лев Николаевич, познав тщету всего земного, ушел бы в монастырь.

Разве его семья не имела бы права сказать:

— Ведь желание уйти в монастырь явилось у нашего отца потом. Мы были воспитаны не в иноческих началах и не для того, чтобы идти в монастырь.

Кто стал бы обвинять детей за то, что они тоже не идут в монахи?

Кто стал бы обвинять его жену за то, что она заботится о своей семье, в которой случилось нечто заранее неожиданное.

Ну да, отлично!

Толстой еще два десятка лет тому назад ушел бы «от этой праздной жизни».

Старик пошел бы жить в грязной смрадной избе, делать сверхсильную для старика работу, — шить сапоги и мазать печи.

Только надолго ли хватило бы старого графа?

А несмотря на всю титаническую борьбу с ветхим человеком, в нем есть, остается незаметно для него масса привычек, без которых он не мог бы жить.

От которых, на старости лет, кажется, что можно, но поздно, нельзя отвыкнуть!

Конечно, он сшил бы несколько пар сапог и смазал бы несколько печей.

Но мы не имели бы ни «Власти тьмы», ни «Плодов просвещения», ни «Крейцеровой сонаты», ни «Воскресения», ни «Хаджи Мурата», который, говорят, составит такую же красоту русской литературы, как «Война и мир».

Сознаемся, ведь ее «упорству», протесту Софьи Андреевны мы обязаны появлением всех этих произведений.

Она была нашей представительницей и ходатайницей пред уносившимся в небеса Львом Николаевичем, и сами мы молили бы его о том же, о чем молила Софья Андреевна.

Не уходи, художник! Не уходи, учитель, от нас, от земли!

Да, был бы подвиг.

Но не было бы Льва Николаевича Толстого.

Лет уже 15–20, как не было бы на свете.

Не было бы «Власти тьмы», «Плодов просвещения», «Воскресения», «Крейцеровой сонаты», «Хаджи Мурата».

Перечисляю еще раз, чтобы вы взвесили тяжесть потери.

В чем же мы-то — мы! — можем, в праве упрекать Софью Андреевну?

В том, что благодаря ей Толстой прожил больше на свете?

В том, что мы имеем несколько лишних великих произведений!

«Она тянула его к земле!»

Но разве можно достичь высшей нравственной высоты, чем достиг Толстой?

В чем же, в чем мы будем без фарисейства обвинять эту женщину?

Ведь для Толстого — для теперешнего Толстого — нет жены среди всех женщин мира.

Толстой ведь не сыщешь на свете! Нет ее!

А жена Толстого, — как она скромно говорит: «только жена Толстого», — с любовью пронесла самый тяжелый крест, какой только мог достаться женщине: быть женой гения, земной подругой бессмертного духа.

И вот совершилась трагедия, какие не каждое тысячелетие совершаются в человечестве.

Потому что не каждое тысячелетие рождаются Будды и Толстые.

Софья Андреевна одна. У нее нет ее ребенка, ее старца-ребенка, ее великого ребенка, ее титана-ребенка, о котором надо думать, каждую минуту заботиться: тепло ли ему, сыт ли он, здоров ли он.

Некому больше отдавать по капельке всю свою жизнь.

Некому…

Когда оружие проходит в ее сердце, мы, читатели, благодарные, признательные, покроем ее, которая так любила Толстого, которую любил Толстой, покроем ее нашей любовью, нашей признательной любовью.

Впервые напечатано в газете «Русское слово», 1910, 31 октября.

Влас Михайлович Дорошевич (1864–1922) — журналист, публицист и театральный критик.

М. Горький

О С. А. Толстой

Прочитав книжку «Уход Толстого», сочиненную господином Чертковым, я подумал: вероятно, найдется человек, который укажет в печати, что прямая и единственная цель этого сочинения — опорочить умершую Софью Андреевну Толстую.

Рецензий, которые обнажили бы эту благочестивую цель, я до сей поры не встретил. Теперь слышу, что скоро выйдет в свет еще одна книжка, написанная с тем же похвальным намерением: убедить грамотных людей мира, что жена Льва Толстого была его злым демоном, а подлинное имя ее — Ксантиппа. Очевидно: утверждение этой «правды» считается крайне важным и совершенно необходимым для людей, особенно же — я думаю — для тех, которые духовно и телесно питаются скандалами.

Нижегородский портной Гамиров говаривал:

— Можно сшить костюм для украшения человека, можно и для искажения.

Правду, украшающую человека, создают художники, все же остальные жильцы земли наскоро, хотя и ловко, шьют «правды» для искажения друг друга. И, кажется, мы так неутомимо пеняем друг на друга потому, что человек человеку — зеркало.

Меня никогда не прельщало исследование ценности тех «правд», которые, по древнему русскому обычаю, пишутся дегтем на воротах, но мне хочется сказать несколько слов о единственной подруге великого Льва Толстого, как я вижу и чувствую ее.

Человек, конечно, не становится лучше оттого, что он умер; это ясно хотя бы потому, что о мертвых мы говорим так же скверно и несправедливо, как о живых. О крупных людях, которые, посвятив нам всю жизнь, все силы чудеса творящего духа своего, легли, наконец, в могилу, искусно замученные нашей пошлостью, — об этих людях мы говорим и пишем, кажется, всегда только для того, чтоб убедить самих себя: люди эти были такими же несчастными грешниками, каковы мы сами.

Преступление честного человека, хотя бы случайное и ничтожное, радует нас гораздо больше, чем бескорыстный и даже героический поступок подлеца, ибо: первый случай нам удобно и приятно рассматривать как необходимый закон, второй же тревожно волнует нас, как чудо, опасно нарушающее наше привычное отношение к человеку.

И всегда в первом случае мы скрываем радость под лицемерным сожалением, во втором же, лицемерно радуясь, тайно боимся: а вдруг подлецы, чорт их возьми, сделаются честными людьми, — что же тогда с нами будет?

Ведь, как справедливо сказано, в большинстве своем люди «к добру и злу постыдно равнодушны», они и хотят пребыть таковыми до конца своей жизни; поэтому и добро и зло, в сущности, одинаково враждебно тревожит нас, и чем они ярче, тем более тревожат.

Эта прискорбная тревога нищих духом наблюдается и в нашем отношении к женщине. В литературе, в жизни мы хвастливо кричим:

«Русская женщина — вот лучшая женщина мира!»

Крик этот напоминает мне голос уличного торговца раками:

«Вот — р-раки! Живые р-раки! Крупные р-раки!»

Раков опускают живыми в кипяток и, добавив туда соли, перца, лаврового листа, варят раков до поры, пока они не покраснеют. В этом процессе есть сходство по существу с нашим отношением к «лучшей» женщине Европы.

Признав русскую женщину «лучшей», мы как будто испугались: а что, если она, в самом деле, окажется лучше нас? И при всяком удобном случае мы купаем наших женщин в кипятке жирной пошлости, не забывая, впрочем, сдобрить бульон двумя, тремя листиками лавра. Заметно, что чем более значительна женщина, тем более настойчиво хочется нам заставить ее покраснеть.

Черти в аду мучительно завидуют, наблюдая иезуитскую ловкость, с которой люди умеют порочить друг друга.

Человек не становится ни хуже, ни лучше даже и после смерти своей, но он перестает мешать нам жить, и, не чуждые — в этом случае — чувства благодарности, мы награждаем умершего немедленным забвением о нем, бесспорно — приятным ему. Я думаю, что вообще и всегда забвение — самое лучшее, что мы можем дать живому и мертвому из ряда тех людей, которые совершенно напрасно беспокоят нас своим стремлением сделать людей — лучше, жизнь — гуманнее.

Но и этот хороший обычай забвения умерших нередко нарушается нашей мелкой злобой, нищенской жаждой мести и лицемерием нашем морали, как о том свидетельствует, например, отношение к покойной Софье Андреевне Толстой.

Полагаю, что я могу говорить о ней совершенно беспристрастно, потому что она мне очень не нравилась, а я не пользовался ее симпатиями, чего она, человек прямодушный, не скрывала от меня. Ее отношение ко мне нередко принимало характер даже обидный, но — не обижало, ибо я хорошо видел, что она рассматривает большинство людей, окружавших ее великомученика мужа, как мух, комаров, вообще — как паразитов.

Возможно, что ревность ее иногда огорчала Льва Толстого. Здесь для остроумных людей является удобный случай вспомнить басню «Пустынник и Медведь». Но будет еще более уместно и умно, если они представят себе, как велика и густа была туча мух, окружавших великого писателя, и как надоедливы были некоторые из паразитов, кормившихся от духа его. Каждая муха стремилась оставить след свой в жизни и в памяти Толстого, и среди них были столь назойливые, что вызвали бы ненависть даже в любвеобильном Франциске Ассизском. Тем более естественно было враждебное отношение к ним Софьи Андреевны, человека страстного. Сам же Лев Толстой, как все великие художники, относился к людям очень снисходительно; у него были свои, оригинальные оценки, часто совершенно не совпадавшие с установленной моралью; в «Дневнике» 1882 г. он записал об одном знакомом своем:

«Если б у него не было страсти к собакам, он был бы отъявленный мерзавец».

Уже в конце 80-х годов его жена могла убедиться, что близость ко Льву Толстому некоторых из стада поклонников и «учеников» приносит ему только неприятности и огорчения. Ей, разумеется, известны были скандальные и тяжелые драмы в «толстовских» колониях, такие, как, например, драма Симбирской колонии Архангельского, кончившаяся самоубийством крестьянской девицы и вскоре после того изображенная в нашумевшем рассказе Каронина «Борская колония».

Она знала скверненькие публичные «обличения лицемерия графа Толстого», авторами которых являлись такие раскаявшиеся «толстовцы», как, например, Ильин, сочинитель истерически злой книжки «Дневник толстовца», она читала статьи бывшего ученика Льва Толстого и организатора колонии Новоселова, — он печатал статьи эти в «Православном обозрении», журнале «воинствующей церкви», ортодоксальном, как полицейский участок.

Ей, наверное, известна была лекция о Толстом профессора казанской духовной академии Гусева, одного из наиболее назойливых обличителей «ереси самовлюбленного графа»; в лекции этой профессор, между прочим, заявил, что он пользовался сведениями о домашней жизни «яснополянского лжемудреца» от людей, увлекавшихся его сумбурной ересью.

Среди таких «увлеченных» проповедью мужа ее она видела Меньшикова, который, насытив свою книгу «О любви» идеями Толстого, быстро превратился в мрачного изувера и начал сотрудничать в «Новом времени» как один из наиболее видных человеконенавистников, шумно и талантливо работавших в этой распутной газете.

Много видела она таких людей и в их числе самородка — поэта Булгакова, обласканного ее мужем; Лев Толстой печатал его бездарные стихи в «Русской мысли», а малограмотный, больной и болезненно самолюбивый стихотворец, в благодарность за это, сочинил грязную статейку «У Толстого. Открытое письмо ему». Статейка была написана так грубо, лживо и малограмотно, что, кажется, нигде не решились напечатать ее; даже в редакции «Московских ведомостей» написали на рукописи: «Не будет напечатано вследствие крайней грубости». Эту рукопись вместе с надписью Булгаков послал Толстому — и при письме, в котором требовал, чтоб Толстой опубликовал «правду о себе».

Вероятно, не дешево стоила Софье Андреевне история известного «толстовца» Буланже, и, конечно, всем этим не исчерпывается все то грубое, лицемерное, своекорыстное, что видела она от людей, якобы «единомыслящих» со Львом Толстым.

Отсюда вполне понятно ее острое недоверие к поклонникам и ученикам мужа, этими фактами вполне оправдывается ее стремление отпугнуть паразитов от человека, величие творчества, напряженность духовной жизни которого она прекрасно видела и понимала. И несомненно, что благодаря ей Лев Толстой не испытал многих ударов ослиных копыт, много грязи и бешеной слюны не коснулось его.

Напомню, что в 80-х годах почти каждый грамотный бездельник считал делом чести своей обличение религиозных, философских, социальных и прочих заблуждений мирового гения. Эти обличения доходили — по-видимому — и до людей «простого сердца», — бессмертна милая старушка, которая подкладывала хворост в костер Яна Гуса.

Я, как сейчас, вижу казанского кондитера Маломеркова у котла, в котором варился сироп для карамели, и слышу задумчивые слова делателя конфект и пирожных:

«Вот бы ехидну Толстого прокипятить, еретика…»

Царицынский парикмахер написал сочинение, озаглавленное — если не ошибаюсь — «Граф Толстой и святые пророки». Один из местных священников размашисто начертал на первом листе рукописи ярко-лиловыми чернилами:

«Всемерно одобряю сей труд, кроме грубости выражений гнева, впрочем справедливого».

Мой товарищ, телеграфист Юрин, умный горбун, выпросил у автора рукопись, мы читали ее, и я был ошеломлен дикой злобой цирюльника против автора «Поликушки», «Казаков», «В чем моя вера» и, кажется, «Сказки о трех братьях» — произведений, незадолго перед этим впервые прочитанных мною.

По донским станицам, по станциям Грязе-Царицынской и Волго-Донской дорог ходил хромой старик, казак из Лога, он рассказывал, что «под Москвой граф Толстой бунт против веры и царя поднимает», отнял землю у каких-то крестьян и отдал ее «почтальонам из господ, родственникам своим».

Отзвуки этой темной сумятицы чувств и умов, вызванной громким голосом мятежной совести гения, наверное, достигали Ясной Поляны, и, конечно, восьмидесятые годы были не только поэтому наиболее трудными в жизни Софии Андреевны. Ее роль в ту пору я вижу героической ролью. Она должна была иметь много душевной силы и зоркости для того, чтоб скрыть от Льва Толстого много злого и пошлого, многое, что ему — да и никому — не нужно знать и что могло повлиять на его отношение к людям.

Клевету и зло всего проще убить — молчанием.

Если мы беспристрастно посмотрим на жизнь учителей, мы увидим, что не только они — как принято думать — портят учеников, но и ученики искажают характер учителя, одни — своей тупостью, другие — озорством, третьи — карикатурным усвоением учения. Лев Толстой не всегда вполне равнодушно относился к оценкам его жизни и работы.

Наконец — жена его, вероятно, не забывала, что Толстой живет в стране, где все возможно и где правительство без суда сажает людей в тюрьмы и держит их там по двадцать лет. «Еретик» священник Золотницкий даже тридцать лет просидел в тюрьме Суздальского монастыря, его выпустили на волю лишь тогда, когда разум его совершенно угас.

Художник не ищет истины, он создает ее.

Не думаю, чтобы Льва Толстого удовлетворяла та истина, которую он проповедовал людям. В нем противоречиво и, должно быть, очень мучительно совмещались два основных типа разума: созидающий разум творца и скептический разум исследователя. Автор «Войны и мира» придумал и предлагал людям свое вероучение, может быть, только для того, чтоб они не мешали его напряженной и требовательной работе художника. Весьма допустимо, что гениальный художник Толстой смотрел на упрямого проповедника Толстого снисходительно улыбаясь, насмешливо покачивая головою. В «Дневнике юности» Толстого есть прямые указания на его резко враждебное отношение к мысли аналитической; так, например, в 52 г. III, 22, он записал:

«Мыслей особенно много может вмещаться в одно и то же время особенно в пустой голове».

Видимо, уже тогда «мысли» мешали основной потребности его сердца и духа — потребности художественного творчества. Лишь тем, что он мучительно испытывал мятеж «мыслей» против его бессознательного тяготения к искусству, — только этим борением двух начал в духе его можно объяснить, почему он сказал:

«…сознание есть величайшее зло, которое только может постичь человека».

В одном из писем к Арсеньевой он сказал:

«Ум, слишком большой, противен».

Но «мысли» одолели его, принудив собирать и связывать их в некое подобие философской системы. Он тридцать лет пытался сделать это, и мы видели, как великий художник дошел до отрицания искусства, неоспоримо основного стержня своей души.

В последние дни своей жизни он писал, что:

«Живо почувствовал грех и соблазн писательства, — почувствовал его на других и перенес основательно на себя».

В истории человечества нет другого, столь печального случая; по крайней мере я не помню ни одного из великих художников мира, который пришел бы к убеждению, что искусство, — самое прекрасное из всего, достигнутого человеком, — есть грех.

Кратко говоря: Лев Толстой был самым сложным человеком среди всех крупнейших людей XIX столетия. Роль единственного интимного друга, жены, матери многочисленных детей и хозяйки дома Льва Толстого, — роль неоспоримо очень тяжелая и ответственная. Возможно ли отрицать, что София Толстая лучше и глубже, чем кто-либо иной, видела и чувствовала, как душно, тесно гению жить в атмосфере обыденного, сталкиваться с пустыми людями? Но, в то же время, она видела и понимала, что великий художник поистине велик, когда тайно и чудесно творит дело духа своего, а играя в преферанс и проигрывая, он сердится, как обыкновенный смертный, и даже, порою, неосновательно сердится, приписывая свои ошибки другому, как это делают простые люди и как, вероятно, делала сама она.

Не одна только София Толстая плохо понимала, зачем гениальному романисту необходимо пахать землю, класть печи, тачать сапоги, — этого не понимали многие, весьма крупные современники Толстого. Но они только удивлялись необычному, тогда как Софья Толстая должна была испытывать иные чувства. Вероятно, она вспоминала, что один из русских теоретиков «нигилизма», — между прочим, автор интересного исследования о Аполлонии Тианском, — провозгласил:

«Сапоги — выше Шекспира»

Конечно, София Толстая неизмеримо более, чем кто-либо иной, была огорчена неожиданной солидарностью автора «Войны и мира» с идеями «нигилизма».

Жить с писателем, который по семи раз читает корректуру своей книги и каждый раз почти наново пишет ее, мучительно волнуясь и волнуя; жить с творцом, который создает огромный мир, не существовавший до него, — можем ли мы понять и оценить все тревоги столь исключительной жизни?

Нам неведомо, что и как говорила жена Льва Толстого в те часы, когда он, глаз на глаз с нею, ей первой читал только что написанные главы книги. Не забывая о чудовищной проницательности гения, я все же думаю, что некоторые черты в образах женщин его грандиозного романа знакомы только женщине и ею подсказаны романисту.

Очевидно, для того, чтоб как можно более усложнить путаницу жизни, мы все рождаемся учителями друг друга. Я не встречал человека, которому было бы совершенно чуждо назойливое желание учить ближних. И, хотя мне говорили, что порок этот необходим для целей социальной эволюции, я все-таки остаюсь при убеждении, что социальная эволюция значительно выиграла бы в быстроте и гуманности, а люди стали бы более оригинальны, если б они меньше учили и больше учились.

Головные «мысли», насилуя великое сердце художника Льва Толстого, принудили его в конце концов взять на себя тяжкую и неблагодарную роль «учителя жизни». Неоднократно указывалось, что «учительство» искажало работу художника. Я думаю, что в грандиозном историческом романе Толстого было бы больше «философии» и меньше гармонии, если б в нем не чувствовалось влияния женщины. И, может быть, именно по настоянию женщины философическая часть «Войны и мира» выделена и отодвинута в конец книги, где она ничему и никому не мешает.

К числу заслуг женщины пред нами следует отнести и тот факт, что она не любит философии, хотя и рожает философов. В искусстве вполне достаточно философии. Художник, умея одевать нагие мысли в прекрасные образы, чудесно скрывает печальное бессилие философии пред лицом темных загадок жизни. Горькие пилюли детям всегда дают в красивых коробочках, — это очень умно и очень милостиво.

Саваоф создал мир так скверно, потому что был холост. Это не только шутка атеиста, в этих словах выражена непоколебимая уверенность в значении женщины как возбудителя творчества и гармонизатора жизни. Избитая легенда о «грехопадении» Адама никогда не потеряет своего глубокого смысла: мир обязан всем счастьем своим жадному любопытству женщины. Несчастиями мир обязан коллективной глупости всех людей, в том числе и глупости женщин.

«Любовь и голод правят миром» — это самый правдивый и уместный эпиграф к бесконечной истории страданий человека. Но там, где правит любовь, мы, недавние звери, имеем культуру, — искусство и все великое, чем справедливо гордимся. Там же, где возбудителем деяний наших является голод, мы получаем цивилизацию и все несчастия, сопряженные с нею, все тяготы и ограничения, впрочем — необходимые недавним зверям. Самый страшный вид тупоумия — жадность, свойство зоологическое. Будь люди менее жадны, они были бы более сыты, более умны. Это не парадокс; ведь ясно: если б мы научились делиться излишками, которые только отягощают нашу жизнь, — мир был бы счастливее, люди — благообразней. Но только одни люди искусства и науки отдают миру все сокровища своего духа, и, как все, питая, после смерти, червей, они еще при жизни служат пищей критиков и моралистов, которые растут на коже их, как паразитивные лишаи на коре плодовых деревьев.

Роль змея в раю играл Эрос, неукротимая сила, которой Лев Толстой подчинялся охотно и служил усердно. Я не забыл, кем написана «Крейцерова соната», но я помню, как нижегородский купец А. П. Большаков, семидесяти двух лет от роду, наблюдая из окна дома своего гимназисток, идущих по улице, сказал, вздохнув:

— Эх, зря состарился рано я! Вот — барышни, а мне они не нужны, только злость и зависть будят.

Я уверен, что не потемню яркий образ великого писателя, сказав: в «Крейцеровой сонате» чувствуется вот эта, вполне естественная и законная большаковская злость. Да и сам Лев Толстой жаловался на бесстыдную иронию природы, которая, истощив силу, оставляет желание.

Говоря о жене его, следовало бы помнить, что при всей страстности натуры художника София Андреевна была единственной его женщиной на протяжении почти полувека. Она была его интимным, верным и, кажется, единственным другом. Хотя, по щедрости богатого духом, Лев Толстой называл друзьями многих людей, но ведь это были только единомышленники его. И, согласитесь, трудно представить человека, который поистине годился бы в друзья Толстому.

Уже один этот факт неизменности и длительности единения с Толстым дает Софии Андреевне право на уважение всех истинных и ложных почитателей работы и памяти гения; уже только поэтому господа исследователи «семейной драмы» Толстого должны бы сдержать свое злоязычие, узко личные чувства обиды и мести, их «психологические розыски», несколько напоминающие грязненькую работу полицейских сыщиков, их бесцеремонное и даже циническое стремление приобщиться хоть кожей пальцев к жизни величайшего писателя.

Вспоминая о счастливых днях и великой чести моего знакомства со Львом Толстым, я нарочито умолчал о Софии Андреевне. Она не нравилась мне. Я подметил в ней ревнивое, всегда туго и, пожалуй, болезненно натянутое желание подчеркнуть свою неоспоримо огромную роль в жизни мужа. Она несколько напоминала мне человека, который, показывая в ярмарочном балагане старого льва, сначала стращает публику силою зверя, а потом демонстрирует, что именно он, укротитель, — тот самый, единственный на земле человек, которого лев слушается и любит. На мой взгляд, такие демонстрации были совершенно излишни для Софьи Толстой, порою — комичны и даже несколько унижали ее. Ей не следовало подчеркивать себя еще и потому, что около Толстого не было в те дни никого, кто был бы способен померяться с его женою умом и энергией. Ныне, видя и зная отношение к ней со стороны различных Чертковых, я нахожу, что и мотивы ревности к чужим людям, и явное стремление встать впереди мужа, и еще кое-что неприятное в ней — все это вызвано и оправдано отношением к жене Толстого и при жизни и после смерти его.

Я наблюдал Софию Андреевну в течение нескольких месяцев в Гаспре, в Крыму, когда Толстой был настолько опасно болен, что, ожидая его смерти, правительство уже прислало из Симферополя прокурора, и чиновник сидел в Ялте, готовясь, как говорили, конфисковать бумаги писателя. Имение графини С. Паниной, где жили Толстые, было окружено шпионами, они шлялись по парку, и Леопольд Сулержицкий выгонял их, как свиней из огорода. Часть рукописей Толстого Сулержицкий уже тайно перевез в Ялту и спрятал там.

Если не ошибаюсь, в Гаспре собралась вся семья Толстого: дети, зятья, снохи; мое впечатление: там было очень много беспомощных и больных людей. Я мог хорошо видеть, в каком вихре ядовитейших «мелочей жизни» кружилась Толстая-мать, пытаясь охранить покой больного, его рукописи, устроить удобнее детей, отстранить шумную назойливость «искренно сочувствующих» посетителей, профессиональных зрителей и всех накормить, напоить. Нужно было также примирять взаимную ревность врачей, — каждый из них был уверен, что именно ему одному принадлежит великая заслуга исцеления больного.

Не преувеличивая, можно сказать, что в эти тяжелые дни, — как, впрочем, всегда во дни несчастий, — ветер злой пошлости намел в дом огромное количество всякого сора: мелких неприятностей, тревожных пустяков. Лев Толстой не был так богат, как об этом принято думать, он был литератор, живший на литературный заработок свой с кучей детей, хотя и очень взрослых, но не умевших работать. В этом вихре ослепляющей житейской пыли Софья Андреевна носилась с утра до вечера, нервно оскалив зубы, зорко прищурив умные глаза, изумляя своей неутомимостью, уменьем всюду поспеть вовремя, всех успокоить, прекратить комариное нытье маленьких людей, взаимно недовольных друг другом.

Испуганно ходила анемичная жена Андрея Толстого; беременная, она оступилась, ожидали выкидыша. Задыхался и хрипел муж Татьяны Толстой, — у него было больное сердце. Уныло и безуспешно искал партнеров для преферанса Сергей Толстой, человек лет сорока, скромный и бесцветный. Он, впрочем, пробовал сочинять музыку и, однажды, играл у меня пианисту А. Гольденвейзеру романс на слова Тютчева «О чем ты воешь, ветр ночной?». Не помню, как оценил эту музыку Гольденвейзер, но доктор А. Н. Алексин, человек музыкально образованный, нашел в творчестве Сергея Толстого несомненное влияние французских шансонеток.

У меня, повторяю, сложилось странное, хотя, может быть, неверное впечатление: все члены огромной семьи Толстого были нездоровы, все они были мало приятны друг другу, и всем было скучно. Впрочем, кажется, Александра Толстая заболела дизентерией уже тогда, когда отец ее выздоравливал. Все требовали внимания и забот Софьи Толстой, многое могло неприятно и опасно встревожить великого художника, который спокойно собирался отломиться от жизни.

Помню, как С. Толстая заботилась, чтоб в руки мужа ее не попал номер «Нового времени», в котором был напечатан рассказ Льва Толстого-сына или критический фельетон о нем В. П. Буренина. Это легко смешать; дело в том, что Толстой-сын печатал некоторые рассказы свои в той же газете, где злой фельетонист Буренин грубо высмеивал его, именуя «Тигр Тигрович Соскин-Младенцев», и даже указывал адрес неудачливого писателя: «У Спаса на Болвановке, Желтый дом».

Лев Толстой-сын был весьма озабочен тем, чтоб его не заподозрили в подражании великому отцу, и, видимо, с этой целью напечатал в неряшливом журнале Ясинского «Ежемесячные сочинения» «антитолстовский» роман о пользе висмута и вреде мышьяка. Это — не шутка, таково было задание романа. И в этом же журнале Ясинский поместил неприличную рецензию на «Воскресение» Толстого-отца, причем рецензент разрешил себе говорить и о тех главах романа, которые не были пропущены цензурой в русском издании и явились только в берлинском, появившемся ранее русского. Софья Андреевна справедливо оценивала эту рецензию как донос.

Я говорю обо всем этом не очень охотно и лишь потому, что нахожу нужным еще раз указать, насколько исключительно сложны были условия, среди которых жила Софья Толстая, как много ума и такта требовали они. Как все великие люди, Лев Толстой жил на большой дороге, и каждый, проходящий мимо, считал законным правом своим так или иначе коснуться необычного, удивительного человека. Нет сомнения, что Софья Толстая оттолкнула от мужа немало грязных и корыстных рук, отвела множество равнодушно любопытных пальцев, которые хотели грубо исследовать глубину душевных ран мятежного человека, дорогого ей.

Особенно тяжким грехом Софии Толстой считается ее поведение в дни аграрной революции пятого — шестого годов. Установлено, что она действовала в эти дни так же, как сотни других русских помещиц, которые нанимали разных воинственных дикарей для «охраны разрушаемой дикарями русской сельскохозяйственной культуры». Толстая тоже, кажется, наняла каких-то кавказских горцев для защиты Ясной Поляны.

Указывают, что жена Льва Толстого, отрицавшего собственность, не должна была мешать мужикам грабить его усадьбу. Но ведь на этой женщине лежала обязанность оберегать жизнь и покой Льва Толстого, он жил именно в Ясной Поляне, и она давала наибольшее количество условий привычного и необходимого покоя для работы его духа. Покой был тем более необходим ему, что он жил уже на последние силы свои, готовый отломиться от мира. Ушел он из Ясной Поляны только через пять лет после этих дней.

Проницательные люди могут вообразить, что здесь скрыт грубый намек: Лев Толстой, революционер, анархист, должен был уйти или лучше бы сделал, если б ушел из усадьбы именно тогда, во время революции. Разумеется, такого намека здесь нет, то, что я хочу сказать, я говорю открыто.

По моему мнению, Льву Николаевичу Толстому вообще и никогда не следовало уходить, а те люди, которые помогали ему в этом, поступили бы более разумно, если б помешали этому. «Уход» Толстого сократил его жизнь, ценную до последней ее минуты, — вот неоспоримый факт.

Пишут, что Толстой был выжит, вытеснен из дома его психически ненормальной женою. Для меня неясно, кто именно из людей, окружавших Льва Толстого в эти дни, был вполне нормален психически. И я не понимаю: почему, признав его жену душевно ненормальной, нормальные люди не догадались обратить должное внимание на нее и не могли изолировать ее.

Органически ненавидевший собственность, анархист по натуре, а не по выучке, честнейший Леопольд Сулержицкий не любил Софью Андреевну Толстую. Но — вот как он рисовал себе ее поведение в девятьсот пятом — шестом годах:

«Вероятно, семья Толстого не очень весело смотрела, как мужики растаскивают понемногу имущество Ясной Поляны и рубят березовую рощу, посаженную его руками. Я думаю, что и сам он жалел рощу. Эта общая, может быть и бессловесная, безгласная грусть и жалость вынудила, спровоцировала Софью на поступок, за который — она знала — ей влетит. Не знать, не учесть этого — она не могла, она умная женщина. Но — все грустят, а никто не смеет защищаться. Тогда — рискнула она. Я ее за это уважаю. На днях поеду в Ясную Поляну и скажу ей: уважаю! Хотя и думаю все-таки, что ее молча принудили сделать этот шаг. Но — все это неважно, был бы цел сам Толстой».

Немножко зная людей, я думаю, что догадка Сулержицкого верна. Никто не посмеет сказать, что Лев Толстой был неискренен, отрицая собственность, но я тоже уверен, что рощу-то ему все-таки было жалко. Она — дело его рук, его личного труда. Тут уж возникает маленькое противоречие древнего инстинкта с разумом, хотя бы искренно враждебным ему.

Прибавлю: мы живем в годы широко и смело поставленного опыта уничтожения частной собственности на землю и орудия труда и вот видим, как темный, проклятый инстинкт этот иронически разрастается, крепнет, искажая честных людей, создавая из них преступников.

Лев Толстой — великий человек, и нимало не темнит яркий образ его тот факт, что «человеческое» не было чуждо ему. Но это отнюдь не уравнивает его с нами. Психологически было бы вполне естественно, чтоб великие художники и во грехах своих являлись крупнее обыкновенных грешников. В некоторых случаях мы видим, что так оно и есть.

В конце концов — что же случилось?

Только то, что женщина, прожив пятьдесят трудных лет с великим художником, крайне своеобразным и мятежным человеком, женщина, которая была единственным другом на всем его жизненном пути и деятельной помощницей в работе, — страшно устала, что вполне понятно.

В то же время она, старуха, видя, что колоссальный человек, муж ее, отламывается от мира, почувствовала себя одинокой, никому ненужной, и это возмутило ее.

В состоянии возмущения тем, что чужие люди отталкивают ее прочь с места, которое она полвека занимала, София Толстая, говорят, повела себя недостаточно лояльно по отношению к частоколу морали, который возведен для ограничения человека людьми, плохо выдумавшими себя.

Затем возмущение приняло у нее характер почти безумия.

А затем она, покинутая всеми, одиноко умерла, и после смерти о ней вспомнили для того, чтоб с наслаждением клеветать на нее.

Вот и все.

В 4-й книге «Красного архива» напечатана глубоко интересная статья «Последние дни Льва Толстого». Между прочим, в статье этой приведен доклад жандармского генерала Львова, и вот что читаем в докладе его:

«Андрей Толстой в разговорах с ротмистром Савицким высказывает, что изолирование Толстого от семьи, в особенности от жены, является результатом воздействия именно Черткова на врачей и дочь Александру».

И далее:

«По отдельным фразам можно было заключить, что семья Толстого умышленно не допускается к больному по причинам, не имеющим прямого отношения к состоянию его здоровья».

Впервые напечатано в журнале «Русский современник», 1924, № 4, а также в журнале «Беседа», 1924, № 5, с прибавлением последних четырех абзацев.

Краткая хроника жизни С. А. Толстой

1844, 22 августа (3 сентября) — родилась в селе Покровское-Стрешнево под Москвой.

1856 — первая встреча с Л. Н. Толстым.

1861 — выдержала экзамен на звание домашней учительницы в Московском университете.

1862 — написана повесть «Наташа» (впоследствии уничтожена).

23 сентября (5 октября) — венчание с Л. Н. Толстым в кремлевской церкви Рождества Пресвятой Богородицы; в тот же день отъезд с мужем в Ясную Поляну.

1863 — рождение первенца Сергея.

1864–1872 — рождение детей: Татьяны, Ильи, Льва, Марии, Петра (умер младенцем).

1873, 1875 — поездки с мужем и детьми в Самарскую губернию.

1874–1879 — рождение детей: Николая (умер младенцем), Варвары (умерла младенцем), Андрея и Михаила.

1881 — переезд на зиму в Москву.

Рождение сына Алексея (умер в 1886 году).

1882 — покупка Л. Н. Толстым усадьбы в Хамовническом переулке; начало жизни на два дома — в Москве и Ясной Поляне.

1884 — рождение младшей дочери Александры.

1888 — рождение сына Ванечки, тринадцатого и последнего ребенка.

1891 — встреча с императором Александром III.

1892–1893 — написана повесть «Чья вина?» (впервые опубликована в 1994 году в журнале «Октябрь»).

1895 — смерть сына Ванечки.

1901–1902 — болезнь Л. Н. Толстого в Крыму, в Гаспре; заботы о его выздоровлении.

1904 — в «Журнале для всех» под псевдонимом «Усталая» напечатаны девять стихотворений в прозе С. А. Толстой.

1904–1916 — создание мемуаров «Моя жизнь».

1910, 7 (20) ноября — смерть Л. Н. Толстого на станции Астапово.

Выход сборника рассказов для детей С. А. Толстой «Куколки-скелетцы».

1910–1919 — работа по созданию музея-усадьбы «Ясная Поляна».

1919, 4 ноября — скончалась в Ясной Поляне, похоронена на кладбище в селе Кочаки Тульской области.

Литература

Толстая С. А. Дневники. В 2 т. М., 1978.

Толстая С. А. Моя жизнь. В 2 т. М., 2017.

Толстая С. А. «Чья вина?». — В кн.: Толстой Л. Н. Крейцерова соната; Толстая С. А. Чья вина? Песня без слов; Толстой Л. Л. Прелюдия Шопена. М., 2010.

Кузминская Т. А. Моя жизнь дома и в Ясной Поляне. М., 1986.

Толстой С. Л. Очерки былого. Тула, 1975.

Толстая Т. Л. Воспоминания. М., 1980.

Толстая Т. Л. Дневник. М., 1979.

Толстой И. Л. Мои воспоминания. М., 2000.

Толстой Л. Л. Правда о моем отце. Л., 1924.

Толстой Л. Л. Опыт моей жизни. М., 2014.

Толстая А. Л. Отец. Жизнь Льва Толстого. М., 2000.

Толстая А. Л. Дневники. М., 2015.

Жданов В. А. Любовь в жизни Толстого. М., 2005.

Басинский П. В. Лев Толстой: Бегство из рая. М., 2010.

Примечания

1

Очень красивый, совершенный (фр.).

2

Высокое положение (фр.).

3

Граф сделал мне предложение (фр.).

Content

Павел Басинский, Екатерина Барбаняга
СОНЯ, УЙДИ!
Софья Толстая: взгляд мужчины и женщины
Роман-диалог

Предисловие

Введение в Софьеведение

Глава первая Толстого нет

Глава вторая Жених и невеста

Глава третья Графинюшка

Глава четвертая Я Вам пишу

Глава пятая Пожизненный декрет

Глава шестая Просто женщина

Глава седьмая Чья вина?

Глава восьмая Он, она и Чертков

Глава девятая Одна против всех

Глава десятая Толстого нет

Приложение

С. А. Толстая Моя поездка в Петербург

Влас Дорошевич Софья Андреевна

М. Горький О С. А. Толстой

Краткая хроника жизни С. А. Толстой

Литература

Примечания