Алина Воронина

Мокрый не боится дождя

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ЕГИПЕТ

Глава 1

Мадам «Розовая шляпка»

ОТЕЛЬ «ПАРАДИЗ»

«Если в отеле поселяется одинокая женщина, будь на страже». Это главный менеджер усвоил твёрдо. Он затруднился бы описать её черты, скрытые в тени широкополой шляпы. Даже радужки глаз оставались размытыми. В отличие от цвета шарика, который она имела обыкновение перекатывать в ладони. Вот и все приметы: розовая шляпка и голубой шарик.

Из ресторана доносился перезвон посуды и столовых приборов. Прицельным взглядом главный менеджер пробежал по столам, после чего зрачки-маслины обратились на мешковатые брюки новенького официанта: парню явно не давалась наука подбирать европейскую одежду по размеру. Впрочем, на первых порах сыну феллаха это простительно. Куда больший грех — распахнутый до зубов мудрости рот при виде толстушки в обтягивающих шортах. Стрессоустойчивость в окружении полуобнажённой женской плоти — главное требование к приезжающим на работу в курортный город. Повидавшая виды мебель в номерах, утративший презентабельность интерьер в ресторане и полотенца недостаточной пушистости большинство гостей проглотит, не поморщившись, а вот ошибки в подборе сотрудников обходятся дорого.

Его туфли с заострёнными мысками ступили на облетевшие лепестки бугенвиллии, когда в противоположном конце аллеи нарисовалась бородка-эспаньолка. Её обладатель имел только одну слабость — любовь к танцам, что влекло за собой попытки ежевечерней монополии на аниматора Риту. У Абделя имелись свои виды на девушку: уроки русского языка.

Миновав второй бассейн — с подогревом, он упёрся в пляж. Уроженец славного, но густо заселенного Каира, он питал к морю слабость горожанина, лишённого природы. Казалось, что здесь, на берегу, обитатели «Парадиза» превращаются в бесплотных духов и парят над землёй, время от времени бросая взгляды на свои распростёртые внизу тела.

На песчаной кромке — подсвеченная лучами фигура в белом. Бриз надувает пузыри на просторной рубахе. Турист из России. Но при этом обходится без алкоголя. А помимо того, без кофе и чая. А ещё подолгу сидит у моря, поджав под себя ноги.

Поодаль на шезлонге — краснолицый господин в панаме, похожей на пробковый шлем колонизаторов. Мужчина наблюдает, как в нескольких метрах от него пухлые ладони с тщательностью строительного мастерка ровняют песчаные стены одним им известного предназначения. Судя по улыбке умиления он смирился с диагнозом внука: синдром Дауна.

Вспомнив пословицу, которую не раз слышал из уст бабушки Айши («Случается, что здоровье человека в его болезнях»), Абдель двинулся к рисепшену. Дежурный администратор нуждался в напоминании: граждан России и граждан Украины следует селить в разных корпусах.

Говоря по-научному, главный менеджер осуществлял «профайлинг». И надо признаться, успешно. Вплоть до дня, когда в отеле поселилась мадам «Розовая шляпка».

БЕРЕГ КРАСНОГО МОРЯ

«Розовая шляпка» приступает к ежеутреннему ритуалу. Первым делом натягивает купальную шапочку и отправляет в рот загубник, после чего надвигает на глаза маску. Ей предстоит преодолеть модульный понтон и сбросить последний сухопутный атрибут — шлёпанцы.

И вот вода — колыбель человечества — принимает её в объятия. Отдавшись на волю стихии, купальщица зависает звёздочкой. Слева мерцают коралловые рифы, а справа… возникает обвитый мышцами торс цвета капуччино.

… Женская ручка тонет в ладони дайвера-проводника — и они вместе скользят вдоль рифа. Подводные обитатели то обгоняют пару, то уступают дорогу. А это что за чудище? Похоже на змею с прозрачным слюдянистым телом, внутри которого коричневым отсвечивает что-то типа перегородок.

Спустя пятнадцать минут молодой человек поворачивает назад. Подопечная делает округлое движение, желая поменяться местами. Как если бы они шли по тротуару, и ему, как джентльмену, следовало занять позицию у кромки. Манёвр повторяется изо дня в день, но драйвер всегда ждёт сигнала.

Два года назад она предпочитала любоваться рифами в одиночестве. Перемены наступили одним днём. Поначалу всё шло как обычно. Когда по частоте собственного дыхания она поняла, что пора возвращаться, то неспешно развернулась. И тут сквозь шум в дыхательной трубке…

— Люсиль!

Так её называл только один человек на земле. Но не его увидела она в Красном море. Боковое зрение уловило вздёрнутый нос и губы, растянутые в хищную ухмылку. Серёга! По — дворовому, Серый. Вот о ком предупреждал её «голос». Но откуда здесь взяться Серому? Ведь он так и остался там… В безвестном северном посёлке, где школа была одним из немногих каменных строений. Начальству приглянулся годный скорее для юга проект с большими окнами. Нет слов, как красиво. Но через окна ветер продувает помещение насквозь.

…Тишину взрывает долгожданный звонок. Люся опрометью мчится в уборную — из-за зябкости её постоянно тянет пописать. В рекреационном зале на её пути вырастает гигантский живот, мягко обтекаемый платьем-балахоном. Люся с трудом избегает столкновения. Учительница на сносях слишком утомлена для озвучивания замечания и ограничивается возмущённым взглядом, после чего скрывается за классной дверью. Но время упущено… «Серый» продолжает надвигаться, по-петушиному выпятив грудь. У него привычка смаковать матерные слова, перекатывая их во рту, как мокроту. И вид этого почти физиологического акта парализует волю. Вместо того, чтобы прибавить скорости и идти на таран, Люся пятится. И оказывается в углу, рядом со сценой, на которой проходят концерты школьной самодеятельности. Жертва инстинктивно прикрывает лямки форменного фартука: под ними припухающие из месяца в месяц бугорки — объект интереса «Серого». Одна мысль о том, что его покрытые цыпками пятерни будут…

Лопатки утыкаются в холодную стену — тело привычно цепенеет. Короткопалая ладонь по-хозяйски тянется к фартучку. Дань, которую «Серый» собирает с тех, кого некому защитить: ни отца, ни брата. Девочка отводит взгляд — он упирается в грязновато-зелёный угол. Нет сил даже пожалеть о том, что бескрыла, что не может встать на носочки и, оттолкнувшись от пола пятками, взлететь. Над сценой с облезлой краской. Над головами одноклассников. Над беременной учительницей.

— Су-у… — пыхтит преследователь. Ругательство врывается в ушные проходы и бешено колотит по барабанным перепонкам. Никто и никогда не называл Люсю так.

А тем временем низ живота настойчиво напоминает о себе. Горячие струи готовы низвергнуться в панталончики. Остаётся зажмуриться, чтобы… Но именно в этой чёрной дыре, вызванной к жизни конвульсивным смежением век, и случилась перемена. Волна гнева. В нём — источник мужества.

Да, ты отдираешь потную ладошку от «бугорка». А затем в растопырку выбрасываешь вперёд. Эх, не удар, а…точно насекомое отгоняешь. Но спонтанность придаёт движению силу. К тому же ты задеваешь нос. А это чувствительная часть организма «Серого». Оттуда, случается, идёт кровь.

Вот и тогда у сцены она двумя алыми струйками побежала вдоль надгубного желобка. Одновременно внизу Люсиного живота произошёл беззвучный взрыв — едкая жидкость устремилась вниз.

Память о том первом бунте утратила краски и съёжилась до спринтерского забега до дома. В мокрых штанишках. От «Серого» осталась бело-серая размытая фигура на классной фотографии. Но однажды всё повторилось. «Серый» нашёл её. За тысячи километров.

Он двигался в своей приблатнённо-вихляющей манере. Лоснящаяся носопырка с чёрными точками-порами со временем увеличилась в размерах. Она зажмурилась, и её накрыла волна гнева. И как тогда, у школьной сцены, мадам «Розовая шляпка» выбросила вперёд правую ладонь. Только на этот раз она была сжата в кулак.

Удар пришёлся на дырки ноздрей — неестественно скользких. Что в нём было больше — физической силы или эффекта непредсказуемости — осталось за кадром. Но выпад снова дал преимущество во времени. И только рванув в сторону, уже затылком, она осознала: «Это не Серый! Это другое…»

Клокотанье собственного дыхания в трубке. Мелкая, противная дрожь. Как и много лет назад, когда она бежала по снегу в хлюпающих мочой туфлях.

Чьи-то руки вытянут её тело на понтон.

— Силк алкарш! — Резкость арабского речи и живость жестикуляции уже не покажутся чрезмерными. Тогда на глазной сетчатке и отразятся стальные плавники. Её охватит озноб, такой сильный, что почудится: она слышит перестук собственных костей.

На арабском акула означает «прожорливая». (А по-чешски, как ей позднее скажет турист в баре, «жралок».) Ей, едва не ставшая закуской «жралка», помогают подняться с понтона. Отдыхающие расступаются перед ней, как воды Красного моря перед Моисеем. Её отводят в павильон драйверов, где поят чаем «каркаде».

Про то, что рефлексивный «хук» в нос оказался единственным шансом на спасение, мадам «Розовая шляпка» узнает в Москве, от специалистов. Правда, предпочтёт не упоминать предупреждавший «голос». Как и факт, что подсознание выдало акулью морду за физиономию давнего обидчика.

С той поры мадам «Розовая шляпка» плавает в сопровождении дайвера-инструктора.

На обратном пути молодой человек неизменно сбавлял темп. На подходе к понтону он и вовсе брал подопечную на буксир. Обмякшее тело клиентки врезалось в водную толщу, как нож в масло. И хотя для неё это был самый приятный момент их путешествия, женщина давала себе отчёт: проводник делает это из экономии времени.

И вновь… На прежнем месте… Сквозь шум в дыхательной трубке…

— Люси-и-ль.

Голос беспрепятственно достигает ушей, плотно закрытых купальной шапочкой.

— Л-ю-ю-силь!

Манера произношения знакома досконально. «Л» произносится твёрже, чем делают русские. «И» растягивается на выдохе дольше принятого.

— Люси-и-ль…

Здесь было бы разумнее испугаться, но она лишь сжимает ладонь спутника. Драйвер поворачивает голову и поднимает большой палец. Условный знак: «Как ты?» Ей достаёт самообладания подать ответный сигнал: «В норме».

— Люси-и-ль… Люси-и-ль…

Голос не окликает, не предупреждает. Он…

Он призывал. И звучал протяжнее. Как будто ударялся о стену кораллов — и возвращался эхом.

Голос пробил брешь в её защите. Дайвер прибавляет скорости. Молодой человек предупреждён: у клиентки случаются панические атаки.

Показывается подводная часть лестницы на понтон. Она отсвечивает серебром.

Драйвер поднялся первым. Протянув руки, сноровисто извлёк женское тело из воды. Затем фамильярно поднял маску клиентки.

— Как дела?

— Окей!

Они минуют понтон — бедро к бедру. Затем преодолевают бетонные ступени, ведущие на уставленную лежаками насыпь. Египтянин, напустив на себя деловой вид, сворачивает к драйверской базе. Мужские силуэты на египетских папирусах в сравнении с его телом выглядят схематично и коряво. Остаётся сожалеть, что в Африке так и не родился свой Роден. У входа он с кинематографической выразительностью разворачивает ладно сидящую на мощных плечах голову. В её сторону. В ответ клиентка одаривает проводника улыбкой. Прощальный ритуал.

Между тем пляжная жизнь идёт своим чередом. И каждый наслаждается праздным бездумным счастьем. Такое бывает каждой зимой. И непременно в залитой солнцем стране.

Растянувшись на лежаке, мадам «Розовая» переживает мгновение чистого восторга. «Голос»! Это Милко снова вышел на связь. Это его баритон окликнул её сквозь прореху в пространственно-временной завесе. Как и тогда — при столкновении с акулой.

…Ловко лавируя меж лежаками, вышагивает темнокожий массажист-нубиец. Своими окружностями он напоминает борца сумо. Замедляя ход у польского семейства, склоняется над девочкой лет восьми. Её имя Маруся. Нет, Марыся.

— Ребьёнка! Ты можьешь полушить солнешный пошелуй!

Сейчас Марыся или её родительница должна зачастить в ответ: «Пшэпрашем, не разумеем по руську!»

Но «ребьёнка» щебечет в ответ по-русски.

О, да она «разумеет»! Нечасто встретишь польских родителей, обучающих отпрысков языку бывших «оккупантов».

Внезапно приходит на ум другой язык. По-болгарски молодая женщина — «булка». «Розовая шляпка» ещё успевает подумать: ассоциация возникла при виде рубенсовских форм Марысиной мамы. Но уже в следующую секунду веки трепещут, давая отпор сну. Силы не равны. И она отдаётся этой маленькой осторожной смерти.

ЦЕНТРАЛЬНАЯ ПЛОЩАДКА ОТЕЛЯ «ПАРАДИЗ»

Лучи, как в западне, мечутся в волосах девушки-аниматора. Она неотразима в этой своей блузке-матроске и юбочке-солнце. Рита направляется к рабочему месту, когда Марыся издаёт жалобный вскрик. Папаша усаживает дочку на бортик и массирует нежно-молочную ступню с неумело накрашенными алыми ноготками.

— Судороги, — решает сотрудница отеля.

— Ну вылитый экс-президент Польши Лех Валенса! — заключает дедушка мальчика с синдромом Дауна.

Аниматор Рита уже направляется к полякам, чтобы порекомендовать бассейн с подогревом, когда на какой-то дочкин вопрос мужчина бросает:

— Мабуть.

Аниматор ударяет по тормозам и резко сбавляет скорость.

— Любопытно, что поляки тоже используют это слово! — замечает дедушка мальчика с синдромом Дауна. Занятый этим лингвистическим открытием, он не обращает внимание на Риту. А та изменяет маршрут и упирается в щит:

«Плавательный бассейн правил».

Возьми себя в руки, — командует она себе. — Мабуть — всего лишь слово. В переводе на русский — «может быть».

Глаза скользят по столбцам «Правил».

Пожалуйста, душ, прежде чем вниз плавательный бассейн.

Рита не отрываясь смотрит на щит.

Запрещено использование бассейн только одежду море.

Раздражавший прежде гоблинский перевод теперь странным образом позволяет «заякориться». Но схваченный краем уха «мабуть» всё ещё терзает барабанные перепонки. И она продолжает читать:

Разве не разрешаетслося брать питание на присутствие в бассейн.

«Похоже, разгулялись нервы».

А тем временем эпизод у бассейна с озвученным «мабуть» уже плюхнулся в питательный бульон подсознания.

«Его прозвали „Мабуть“. Он сыплет этим словом без разбора. „Мабуть“ для него что-то вроде якоря в словесной стихии».

Наконец, ей удаётся справиться с собой. Но вместо того, чтобы двигаться прямо по курсу, взгляд скользит в направлении польского семейства. Массаж ножек завершён. Теперь отцовская ладонь поддерживает дочку снизу — под животик. Другая подстраховывает сверху, повыше попки, обтянутой синим купальником.

Руки пана похожи на крабы.

«Если перед ней „Мабуть“ …То именно эти руки — крабы…»

Рита зажмуривается. Будто продавливает назад нарисовавшуюся перед ней картинку. Усилием воли стряхивает «морок». И вот уже юбочка-солнце, размеренно вращаясь вокруг идеальных, как у древнегреческой статуи, бёдер, движется к зениту — аниматорской будке.

КАФЕ, ПРИМЫКАЮЩЕЕ К ЛОББИ

«В открытом море вода синяя, как лепестки васильков, и прозрачная, как тонкое стекло». — читает бабушка. — «На дне морском живут русалки».

Здесь тоже. В бассейне с синей, как море, водой.

Костя учится отводить взгляд. Усвоил от бабушки: «таращиться» — плохо. А ещё он запомнил, как устанавливать спинку шезлонга. Это здорово — уметь рассчитывать все эти зубчики, чтобы потом следить за Русалочкой. Из надёжного укрытия — из-под век. И даже всевидящая и вездесущая «Аби» (мальчик обращается к бабушке по-татарски) не догадывается. Не знает она и про секрет. Правда, он принадлежит не ему, Костику, а девочке, которую усатый дядя учит плавать. «Аби» говорит, что это её папа. У Костика нет папы. Но он не горюет. У него есть «Аби» и «Бабай». Костик горд, что его язык справляется с этими словами. Это в деревне, где он проводит каждое лето, его научили татарским словам «бабушка» и «дедушка».

«Бабай? Ну хорошо, пусть будет по-твоему!» — согласился русский дед.

Костик приоткрывает веки. Однажды он слышал, как их сравнили с черепашьими. Костя не обиделся. «Черепашки — хорошие». Костя встречал черепашек-ниндзя на улице. Больших-пребольших. Зелёных-презелёных.

— Это военный патруль, — поправил его «Дед — бабай». — И на них бронежилеты.

А Костя подумал— панцири.

…Русалочка и дядя с усами всё ещё барахтаются в бассейне.

«Аби» не поверит ему. Насчёт Русалочки. «Это сказка, Костик!» Но у него есть способ доказать. Сегодня «Аби» не будет с ними. И дед позволит Костику гулять по отелю. А тогда… Вот все удивятся!

ЦЕНТРАЛЬНАЯ ПЛОЩАДКА ОТЕЛЯ

— Не могу отделаться от чувства, что где-то уже видел эту розовую шляпку, — говорит краснолицый господин в шлем — панаме.

— Мир стал повторяться, — откликается его спутник с бородкой-эспаньолкой.

— Или изнашивается аппарат в черепушке.

— Не паникуй, Паша. Это элементарное дежавю!

— Но ты, Володя, не можешь не признать, что мы повсюду натыкаемся на мадам «Розовая шляпка». Может, она преследует нас?

— На кой ляд прелестнице два «пенса»? — лениво отмахивается «эспаньолка».

— «Пенсы»?

— Молодёжный сленг.

Мужчины огибают бассейн, в котором папа даёт дочке уроки плавания.

— Ты не находишь, что отец — копия Леха Валенсы? — интересуется краснолицый господин, склонившись к уху компаньона.

— Усы похожи.

— И такой же крепыш.

Мужчины сворачивают к бару.

— Помнишь, как в молодости мы спорили о Лехе и его «Солидарности»? — спрашивает краснолицый.

— А ты, Паша, призывал разобраться с этими ребятами быстро и жёстко…

Неспешный разговор туристов продолжается за столиком в кафе.

Один из «пенсов» — Павел Петрович Белозерцев, дедушка мальчика с синдромом Дауна. Обладатель «эспаньолки» — Владимир Николаевич Садовой.

Их сиеста традиционно посвящена политике.

Официант приносит коктейли.

— «Шукран!» — по-арабски благодарит Владимир Николаевич. Паренёк расплывается в улыбке.

В дрожащем от жара воздухе материализуется Ритин силуэт и с какой-то нервной грацией движется в их сторону. Эспаньолка Владимира Николаевича, словно флюгер, поворачивает в направлении юбочки-солнца.

«Эг-е-е!» — восклицает про себя всевидящий приятель.

Девушка-аниматор одаривает мужчин улыбкой:

— Добрый день. Завтра — Хеллоуин! Вас ждёт сюрприз.

— Какой-нибудь «хорэр»? — это Садовой демонстрирует знание английского и киношных жанров.

— Ужас ужасный! — смеётся Рита, и в её гортани драгоценными камешками перекатывается воздух.

Мужчины тянут губы в ответной улыбке, но как только девушка разворачивается спиной, Белозерцев заявляет:

— А по мне, так у вас, украинцев, детская болезнь! Нет, даже подростковая. Когда начинают стыдиться старшего брата — работягу. И штаны на коленках пузырятся, и ногти неухожены, и горласт… Короче, слишком прост — на ваш утончившийся европейский вкус.

— Этот братец отхватил лакомый ломоть землицы, — делает попытку отбрить друга Садовой. — Мы испытали национальное унижение!

Ответить оппонент не успевает.

— Ну сколько можно талдычить об одном и том же, мальчики! — восклицает дама в золотистом тюрбане. Садовой вскакивает и галантно прикладывается к её ручке, после чего жмёт пухлую ладонь сопровождающего даму мальчика с синдромом Дауна.

— А мы с Костиком идём плавать! — оповещает дама.

— Даночка, я присоединюсь к вам минут через десять.

— Костик, попрощайся с дедушкой и дядей Володей.

Мальчик поднимает руку — точно индеец времён борьбы с белыми поселенцами. Как только они скрываются из вида, мужчины возвращаются к прерванной беседе.

— Дефолт на Украине, пан Садовой, — вопрос ближайшей перспективы.

— Согласен, — кивает «пан», и с досадой добавляет: — Только не на Украине, а в Украине.

— А пошёл ты в…! — собеседник употребляет известное «математическое» слово из трёх букв, с которым используется предлог «на».

… Пан Садовой берёт паузу. Как будто для того, чтобы собеседник расслышал резкость своего заявления. После чего тихо произносит:

— Только после вас!

— Послушай, ты же арабист! И кому как не тебе знать, что в самой арабской на свете книге нет упоминания о верблюдах, — на этот раз Белозерцев подбирает слова с осторожностью. — Просто пророк Мохаммед знал: можно быть настоящим арабом и не сидя на верблюде!

— Допускаю. — После этой ни к чему не обязывающей реплики Садовой устремляет взгляд на верхушки пальм, как будто зрит там нечто интригующее. Спустя некоторое время он поднимается со своего места. И кивнув почти по-военному, удаляется с высоко поднятой головой.

— «Никогда такого не было, и вот опять!» — как говорил незабвенной памяти Виктор Иванович Черномырдин, — несётся ему вдогонку.

А через считанные мгновения Павел Петрович уже сожалеет о своей вспышке.

Что и толковать! Данный лингвистический спор братьев-славян проел ему плешь ещё в бытность работы на Украине, где во всех официальных документах, в СМИ используют предлог «в». Естественно, что с первых дней открытия дипмиссии на «незалежной» наши дипломаты выслушивали замечания сотрудников украинского МИДа по поводу «неправильного» употребления предлога: «Это ранит национальные чувства украинцев». Чтобы не огорчать коллег, россияне с лёгкостью убрали «на» в официальной переписке. Но тут их осадил российский МИД: «Нарушаете правила русского языка!» Пришлось избавляться от «в». И результат — болезненная реакция украинской стороны, которая запросто игнорировала ноты, письма, обращения, если в них значился злополучный «на». Всё разрешил компромисс. Документация, предназначенная для украинских коллег, шла с «в», а материалы, направлявшиеся на родину, имели перед словом «Украина» предлог «на».

«И всё же… Не стоило кипятиться»…

Павел Петрович поднимается и устремляется за другом — просить прощения.

ЦЕНТР КРАСОТЫ «КЛЕОПАТРА» ОТЕЛЯ «ПАРАДИЗ»

Косметолог Малика нанизывает колпачок на туб с кремом и моет руки. Клиентка отдыхает за ширмой под релаксирующую музыку. Сегодня — последняя процедура. Кроме платы, Малику ожидает щедрый бакшиш. Дама не скупится. На что только не идут белокожие красавицы, чтобы удержать мужчину! А вот Малика не то что удержать, а и привлечь не может. Всё потому, что сирота. А ведь когда-то её семья владела пятидесятью федданами земли. Всё изменила преждевременная смерть родителей. Дядя и тётя (да сохранит их Всевышний и дарует им здоровье) дали ей образование, а вот мужа для племянницы не подыскали. Не единожды во время визитов в их дом дядиных друзей с сыновьями и просто добрых знакомых её сердечко начинало биться сильнее. И напрасно. До следующего: «Господин имярек навестит нас … Будь готова».

В последний раз это был Рифат Хейкал.

Да, вдовец. Да, давно не юноша. Но человек уважаемый. Чем не жених для сироты? Будет и за отца, и за супруга. Только вот о профессии придётся забыть. Потому как на её малой родине о центрах красоты и слыхом не слыхивали. Впрочем, Малика готова пожертвовать работой. Вот только вдовец с того визита — в их дом ни ногой.

Что касается отеля «Парадиз», окружающие мужчины относятся к девушке уважительно, как и принято у мусульман: «женщина — сестра мужчины». А ей уже двадцать пять. В общем, как говорит арабская пословица, «не учи сироту плачу!»

Малика тщательно высушила руки и прислушалась. Из-за ширмы доносится лишь музыка. Клиентка дремлет под неё. Что ж, Малика никуда не спешит. Ведь других посетителей всё равно нет. Значит, уже завтра придётся вооружиться каталогом услуг и двинуть на территорию отеля — рекламировать саму себя. Занятие ей не по душе, но ничего не поделаешь. Коли выпал жребий работающей женщины. И следует признаться, временами он тяготит. Несмотря на то, что у неё своя постель (прежде её приходилось делить с многочисленными кузинами) и свободное время. Да, теперь она может располагать собой. И практиковаться в языке бывших колонизаторов. Но она одинока. И с каждым месяцем острее ощущает это. Вдобавок ко всему, её мучает подозрение, что Рифат Хейкал (да благословит его Аллах и дарует ему здоровье) теперь не сочтёт её достойной невестой: она скомпрометировала себя работой в зоне шайтана. А как иначе расшифровать дядину фразу: «Господин Хейкал не из тех, кто из любви к финику сосёт косточку»?

— Малика!

Девушка, сохраняя величавость поступи, движется на зов.

«Краснота от манипуляций ещё заметна…»

Малика предлагает даме вернуться в косметическое кресло. По тому, с какой готовностью та принимает предложение, всякое священнодействие над лицом — ей в «кейф», как выражаются арабы.

Аккуратными, плавными движениями косметолог наносит маскирующий и подсушивающий порошок. Но внезапно что-то падает и катится прочь.

— О, мой шарик!

— Не волнуйтесь, мадам.

Последний мазок — и лицо сияет здоровой розоватостью. Малика возвращает на место коробочку с порошком и наклоняется. Выпавший из рук клиентки предмет синеет за ножкой кушетки. Что за странными игрушками забавляются европейки! Шарик с острыми выступами. И стоило ли так волноваться? Косметолог встаёт на колени, по-кошачьи выгибает спину (видел бы её в это мгновение господин Хейкал!) и пролезает под кушетку.

Вот тут-то и раздаются шаги в холле. Малика с тем же проворством возвращается в исходное положение и протягивает шарик мадам. Та, благодарно кивнув, зажимает его в кулаке.

Шаги приближаются.

«Новая клиентка?»

Девушка не обманулась в своих надеждах. Хвала Аллаху!

В проёме дверей — особа в хеджабе.

— Ассалам алейкум!

— Алейкум ассалам!

Акцент выдаёт в посетительнице иностранку. Малика вздыхает с облегчением. Обслуживание арабских женщин сопряжено с тем, что все сплошь как одна ждут чуда, а косметолог при всем старании его не гарантирует.

ХОЛОДНЫЙ БАССЕЙН ОТЕЛЯ «ПАРАДИЗ»

— Киця-кицуня! — окликает поляк свою «сдобную булочку». Жена берёт ручку малыша — повторного папиного издания — и машет ею в ответ.

— Киця-кицуня! — это Марыся, барахтаясь в бассейне, подхватывает неведомый постороннему позывной.

А между тем «киця-кицуня» зависает в воздухе. Спасаясь от неё, Ритины зрачки мечутся и в конце концов упираются в обтянутую синим купальником Марысину попку. Нащупав дно ножками, юная полька распрямляется и поёт:

— Киц, киц, киц, кица-кица кицюня,

Мур-мур-мурка, мурка манюня…

Детский ротик открывается, артикулируя звуки. Он, как насос, выкачивает воздух из пространства вокруг девушки-аниматора.

АДМИНИСТРАТИВНАЯ КВАРТИРА ОТЕЛЯ

Главный менеджер мается от першения в груди. Во время последнего намаза он не удержался от кашля, что для правоверного мусульманина предосудительно. Абдель идёт в кухню и достаёт таблетки. Бабушка Айша, скептически относящаяся к достижениям фармакологии, не одобрила бы внука, но другого выхода нет.

Как известно, даже погружённый в дремоту, кот уловит щелчок дверцы хозяйского холодильника. Так и с Абделем. Ушки на макушке ловят чьё-то присутствие.

Дверь взята на мушку. Взгляд — намётанный, как у бывалого стрелка.

Касание двери ногтем указательного пальца. Вне всякого сомнения, женского. Он никого не ждёт. И не желает никого видеть. И вообще, как говорит бабушка Айша, «женщина без стыда, что пища без соли». Абдель наливает воду из пластиковой бутылки.

Звук повторяется. На этот раз задействованы четыре ноготка — указательного, среднего, безымянного и мизинца. Мужчина крадётся к двери, сохраняя грацию и достоинство пантеры. А вот встаёт, приникнув ухом, по-человечьи. По ту сторону вздыхают. Затем доносится переминание с ноги на ногу и-о хвала Аллаху! — шаги. Незваный гость спускается по лестнице. В несколько прыжков Абдель оказывается в «машрабии». Резные решётки закрывают балкон снаружи, делая его недоступным для любопытных глаз.

…Из дома выходит женщина в хеджабе. Она делает движение шеей, точно намереваясь взглянуть на балкон, но в последнюю секунду раздумывает. Несмотря на полноту, движения гостьи легки, из чего Абдель заключает: молода. Взглядом он проводит её спину до бассейна. Дальше ему мешает здание ресторана. Но и без того ясно: незваная гостья направляется к корпусу, где селят европейцев.

Отдав дань неизбежным в его положении размышлениям, Абдель возвращается в кухню, чтобы принять лекарство. И тут его настигает приступ долго сдерживаемого кашля. А когда последнее надсадное «кхе» смолкает, за дверью слышится смешок. Затем женский голос на чистом русском языке цитирует бабушку Айшу: «Любви и кашля не утаить!»

РАЙОН СТАРОГО РЫНКА, КВАРТИРА АНИМАТОРА РИТЫ

Утро всегда мучительно. Это отождествление своего «я» с распростёртым на постели телом.

«Киця-кицуня».

Первая картинка врывается в сознание шаровой молнией. Девочка в индиговом купальнике поёт песенку о котёнке.

Вторая картина.

Крепко сбитый, но уже начавший оплывать мужчина — этакий великан на пенсии. Круглое простецкое лицо перечёркивают ржаво-коричневые усы. Когда поляк говорит, они напоминают провода под напряжением. Прежде усов не было. Но слово-паразит, эта ментальная примета, осталась. Отсюда и кличка.

«Мабуть». Узнал ли он тебя?

Из университетских лекций по психологии ты усвоила:

«Мозг — это разработчик стратегии по выживанию. Он искажает воспоминания, что причиняют боль. И всё-таки … Отрицая и переиначивая, мозг остаётся зеркалом. С этим тебе придётся считаться, ибо в голове снова звучит…»

— Киц-киц-кицуня!

«Мабуть» и его семейка потревожили тот эмоциональный ил, который лучше не трогать. Из-за этого в душе взметнулась мутная взвесь.

Ты с усилием поднимаешься и тащишься в ванную — смывать воспоминания.

НОМЕР МАДАМ «РОЗОВАЯ ШЛЯПКА»

Яркие вспышки помечают небо пунктирами и, достигнув пика, устремляются вниз. Салют! В тысячах зрачков отражается его сверкающий «шатёр». А в следующее мгновение воздух взрывает крик. Это живые факелы вспыхивают то там, то здесь. Они мечутся по площади, пока не превращаются в обугленные остовы. От них, как под гипнозом, невозможно оторвать глаз.

«Может, это и есть Хеллоуин?»

Новый залп. Сияющий купол «фейерверка» с шипением надвигается на поднятые головы.

«Киношные спецэффекты?»

«Гори, гори, моя звезда!» — несётся из цветомузыкального фонтана.

Она вскакивает на его гранитный барьер.

Где-то рядом по-звериному воет женщина.

Она закрывает глаза и прыгает в воду. Прямо в отражение «фейерверка».

Сколько ни тренируй задержку дыхания, наступает миг, когда судорога, посылаемая из мозга, вернее, его дыхательного центра, заставляет разомкнуть сцепленные губы и зубы.

Она тоже попыталась сделать вдох. Но лёгкие как-будто слиплись. В ушах — мелодичный звон: это вода устремилась во внутренности.

Ничего уже не имело значения. Ничего не имело названия, которое стоило бы произнести.

И всё-таки она вспомнила.

— Иисус! — позвала она, как когда-то учила мать.

Иисус не откликнулся.

Вместо него возник пловец с глянцевым, шоколадным торсом. Не то драйвер — проводник, не то Милко. Знакомая наизусть ладонь (всё-таки Милко!) потянулась к скрюченной в последней схватке кисти. Их пальцы сомкнулись. И он поплыл, увлекая её за собой. Туда, где нет боли. И можно сделать вздох.

Женщина судорожно вдохнула и… проснулась от стука собственного пульса. Ей опять приснился репортаж о кассетных бомбах. Его сделал Милко. «Милосердные ангелы». Так называлась американская операция в Югославии в 1999 году.

Они познакомились в Москве. Две советские Людмилы и болгарин Людмил, которого все называли Милко. Молва приписывала им секс втроём. Враньё! Младшая в троице-Люся, отличалась консервативностью взглядов, присущей девственницам. И всё-таки позволяла снимать себя обнажённой. Людмила Гудкина, единственная девушка из группы фотографов на факультете журналистики, убедила, что у неё «выразительный бюст». Позднее, увидев снимки в иностранном журнале, модель согласилась с этим утверждением. Люся Майко (Люсиль она станет позже) изумлялась непрошибаемому цинизму, с каким будущий фоторепортёр держала себя. И срабатывало же — в том числе и с болгарином Милко! А в него влюбиться — как с горы скатиться, так говаривала Люсина матушка.

Как этот юноша относился к подруге своей возлюбленной, так и осталось загадкой. Если не брать в расчёт, что дал ей прозвище — Люсиль, а перед посещением фестиваля болгарского кино вызвался собственноручно нанести макияж. Вышло карикатурно. Разумеется, на вкус уроженки рабочего посёлка. Люсиль отправилась в ванную — умываться. Это был её второй — после «Серого» — бунт.

Выразительный образ бюста должен был развиваться, а для этого требовалось увеличение либидо модели, поэтому дефлорация Люсиль значилась первым пунктом в планах фотографа. Никто из претендентов с задачей не справился. В общежитии поговаривали, что Милко тоже входил в их число.

…Она откидывает влажные от пота простыни.

Пора появиться солнцу. Её спасение от ночных кошмаров. Через раздвижное панорамное окно женщина выходит встречать небесное светило на террасу, огороженную с двух сторон нишу с плетёными столиком и креслами.

Светло-коричневые горы — в дымке. Дует бриз. Чудится: это трепещут крылья Вселенской гармонии.

Возвращение в номер кладёт конец иллюзии: в голове — привычная мыслемешалка. День обещает хлопоты. Список подарков включает пятнадцать наименований. Но прежде — завтрак. Как хорошо подкреплять силы, отбросив всякие помышления о задании. Оно выполнено! И в последний день она с чистой совестью может посвятить себе.

ЛОББИ ОТЕЛЯ «ПАРАДИЗ»

После смерти матушки от синдрома Альцгеймера Белозерцев фиксирует у себя схожие симптомы и опасается разделить судьбу героев книги «Человек, который принял жену за шляпу» Оливера Сакса.

«Память моя — как дефектная плёнка в советских кинотеатрах: картинка то теряет фокус, то вовсе пропадает».

Не меньшую озабоченность вызывает и «дежавю». Вот и сейчас, стоя у стойки портье и созерцая мочку «Розовой шляпки», он испытывает желание схватить её зубами и потрепать. Как лакомую добычу. Этот кусочек плоти говорит о тайне, что задвинута в дальний угол памяти. И вот теперь… она вылезает в новом одеянии — «дежавю».

«Правда, это и вселяет толику оптимизма: у жертв Альцгеймера — беда иного рода. Как в анекдоте: „А самое приятное — каждый день множество новых знакомств!“».

Павел Петрович оторвался от созерцания ушной раковины «Розовой шляпки» — и наткнулся на руки, обтянутые ажурными перчатками. Они не на все сто справлялись со своей задачей: в поле мужского зрения попал участок кожи выше запястья, ощетинившийся тёмными волосками. Открытие снизило граду влечения — мужчина переключился на анкету для отъезжающих, который заполняла мадам. Она уже проставила галочки в квадратиках вопросника и намеревалась вернуть его портье, но тут у барьера вырос смуглый «мэн» в бордовой сорочке и осипшим голосом попросил «Розовую шляпку» написать отзыв.

— О да!

Благодарная клиентка принялась строчить текст. А Белозерцев ощутил, что это «о да!», напоминающее французское «ой-ля-ля!», вызвало к жизни…

Тягомотину припоминания прерывает портье, развернувший тонко выточенный профиль в направлении Белозерцева, а выслушав просьбу клиента, направляется в глубь помещения. За время его отсутствия зрачки нашего соотечественника, как железные опилки магнитом, вновь притягиваются к мочке мадам «Розовая шляпка». На её бархатной поверхности, будто скальпелем, намечена прорезь. Она соединяет две затянутые прозрачной плёнкой дырочки. Некогда сделанные проколы. Однако полностью отдаться этой волнующей графике мешает протянутый вернувшимся портье ключ.

…Вы утыкаетесь в многоячеечный сейф, возвышающийся этакой неприступной крепостью, находите глазами стальной компактный ящичек, на передней части которого располагается кодовый замок с цифровой клавиатурой. И тут Ваш указательный палец беспомощно застывает в воздухе. Первые три цифры не вызывают сомнения: единица, девятка, шестёрка. Для шифра выбран год рождения супруги. А вот последняя цифра не желает вырисовываться перед внутренним экраном Вашей памяти. Она неприлично вихляет, превращаясь из двойки в тройку. И наоборот.

Вы ощущаете присутствие невидимых грозных сил: недуг смыкает кольцо вокруг Вашего мозга. Мысли громоздятся в голове, но без Вашей воли. В глазах саднит, как будто под веки попала пыль от «хамсина» — сухого, знойного ветра с Аравийской пустыни. И Вы, товарищ подполковник, вынуждёны сдаться.

ТЕРРИТОРИЯ ОТЕЛЯ «ПАРАДИЗ»

«Диджейка». Так называет рабочее место Рита. Возле «диджейки» крутится любитель танцев. О, да он сбрил бородку! И зря это сделал. Кожа под растительностью не отличается гладкостью и вообще проблемна. Но что значит это неожиданное изменение внешности человеком не первой молодости? Ответ главный менеджер предпочитает держать при себе. А вообще говоря, он даже готов мириться с тем, что данный господин держит девушку за талию. Но она не только танцует с ним. Она и смеётся над его шутками!

Минуя бассейн, Абдель замечает Ритиного напарника. Пристроив округло-мускулистую ягодицу на край бассейна, Ален флиртует с новой гостьей «Парадиза». Уверенность, с которой держится аниматор, свидетельствует: свою мужскую харизму сознаёт, о производимом впечатлении не заботится. К тому же, аниматору, поднаторевшему в общении с европейками, известно: между женским «да» и «нет» не проденешь даже иголки. С этим согласилась бы и бабушка Айша.

Однако больше всего её внука заботит вчерашний визит. «Любви и кашля не утаишь!» Не слишком ли дерзко? Это от Абделя ничего не утаить. И он не оставляет выбора. Никому…

Абдель Яхья из той категории египтян, для которых марка предприятия не пустой звук. Его забота о процветании «Парадиза» не напоказ. И всё же… Арабский ген, как говорят русские, пальцем не размажешь. Трудясь в команде, Абдель находил способы замыкать на себе все проводочки выгоды. Умело создавая щекотливые моменты, он мало-помалу стал в отеле центральной фигурой и фактически контролировал ситуацию. По крайней мере, так ему представлялось… до пятницы 31 октября.

Итак, главный менеджер двигался по обычному маршруту. Оставив позади площадку с бассейном и «диджейкой», он свернул в в аллею, напоминающую пёстрый туннель. Его стены образовывали бугенвиллии всех возможных цветов, а выложенную плиткой дорожку осыпали лепестки. Здесь любили прогуливаться романтически настроенные гости «Парадиза». Пройдя до конца, мужчина упёрся в высокую стену, которая опоясывала отель. Где-то здесь должен был находиться садовник. Стоя в тени раскидистой акации, он окинул взглядом примыкающий газон. В струйках разбрызгивателей танцевали миниатюрные радуги. Две цапли расхаживали по травке, аккуратно обходя нечто…чёрное.

Это была торчавшая из земли рука. Словно мертвец застыл в приветственном жесте.

Глава 2

Незнакомка в чёрном

НОМЕР МАДАМ «РОЗОВАЯ ШЛЯПКА»

Паковать чемодан… Верная своим привычкам, в это занятие она погрузилась загодя. Кожаный чемодан на колёсиках широко зевнул, демонстрируя вместительные возможности. На дне угнездился постельный комплект из египетского хлопка. Ни одна поездка на курорт не обходилась без этого приобретения. Вечернее платье цвета зрелой вишни легло по соседству. За ним последовал красный в белый горошек сарафан. Рядом присоседилось коктейльное платье. Теперь очередь отправить на покой до следующего года маску с трубкой, шапочку из изумрудного латекса и закрытый купальник кораллового цвета.

Тщательно выбранные подарки не поместились в боковом отделении, так что маске с трубкой пришлось потесниться. После некоторого раздумья бутылочки с натуральными маслами — чёрного тмина, жожоба, рукколы и прочих даров египетской земли — были извлечены и отставлены в сторону. Некоторые трудности в укладке доставила розовая шляпка. Некогда приглянувшаяся двум Людмилам в одной из лавок Хургады, она не только положила начало коллекции, но и одарила прозвищем. Соломенный головной убор российского производства венчал тщательно продуманную чемоданную композицию. Хлопковое кепи фирмы «Goorinbrothers» было отложено. Оно предназначалось на завтра.

«Сила настоящего» Экхарта Толле — её нынешняя библия.

«Мы забыли о том, о чём всё ещё помнят горы, растения и звери. Забыли быть — быть в тишине, быть собой, быть там, где жизнь. Здесь и Сейчас».

«С этим не поспоришь».

Следующий предмет — общая тетрадь в 96 листов с речной излучиной и лодкой на обложке. Исписана с первой до последней страницы.

«Самая ценная часть багажа. Потянет на сумму… не менее шести цифр». — Тетрадку поместили по соседству с Экхартом Толле.

Оглядев номер, женщина замечает на трюмо мускулистую чёрную кошку. Из опасения забыть Бастет в суматохе грядущего отъезда она укладывает выточенную из дерева фигурку поверх заветной тетради. С богиней радости и веселья «Розовая шляпка» не расставалась — не потому, что никто не претендовал на роль их источника в жизни хозяйки, а в память о поездке с Людой Гудкиной в Лондон. Там, на Хэмстед-роуд, перед бывшей табачной фабрикой Каррерарс, и заворожили подруг две статуи чёрных кошек. Вдобавок, они были символами бренда производителя излюбленных Людиных сигарет.

Итак, основной багаж уложен. Остались мелочи: туалетные принадлежности, пижама и тапочки. Ну и фирменный пакет из торгового центра «Plant oils». Его содержимым предполагалось воспользоваться после полудня.

Покончив с багажом, «Розовая шляпка» ощутила настоятельную потребность подкрепить силы. Увенчав голову излюбленным предметом своей коллекции — кепи из искусственной соломки российской фирмы «Каное» — она вышла за пределы номера, где была встречена вопросительными взглядами отдыхающих:

«Что бы значила эта смена головного убора?»

В кафе под навесом мадам… теперь уже «Соломенная шляпка» заказала молочный коктейль, и, сделав рекогносцировку, присела за столик. Отсюда открывался вид на море — такой интенсивной голубизны, точно растворило тонны бирюзы — той самой, что европейцы называли египетской лазурью и считали ценнейшим из сарацинских камней. К тому же её месторасположение оказалось в зоне слышимости занятной беседы.

— Кайф! — произносит господин, чья голова напоминала плохо взошедшее поле.

«Куда подевалась шлем-панама?»

— Между прочим, слово заимствовано из арабского через турецкое «keyf», — отмечает его сосед. «О, да он сбрил бороду!»

— Полагаю, означает то же самое, что «кайф»?

— Это время приятного безделья. Согласно Корана, праведники постоянно находятся в кейфе. Кстати, тексты Корана можно расшифровать посредством русского языка, — в голосе бритого («Своей пышной шевелюрой он напоминает Ивана Тургенева».) звучит нескрываемая гордость.

— Давай факты! — заявляет его визави, с джентльменской неспешностью совершая церемониал набивания курительной трубки, («О да, этот извечный знак достоинства и достатка!»)

— Во второй суре пророк Мухаммед словами Аллаха утверждает: «Бог снисходит до комара, которого приводит в качестве примера, а также чего-то выше комара».

Курильщик приставил горящую спичку к табачной чашечке, после чего осведомился:

— А что затемняет смысл?

Пых-пых. Сладковато-тугой аромат табака достигает обоняния соседки.

— Четырнадцать веков знатоки Корана ломают головы: что такое «выше». На этот счёт имеются разные идеи.

Курильщик взглянул в лицо собеседнику поверх дымящейся трубки.

— Ты согласен с ними?

— Логики не достаёт.

Улыбка блаженства расплылась по лицу мужчины с трубкой. Видимо, от теплоты живого огня в пальцах.

— У тебя есть собственная версия?

— Я согласен со своим российским коллегой — Николаем Вашкевичем. Прочтём арабское «фаук» («выше») по — русски, — украинец будто читает лекцию, — у нас получится «паук». А его мы уже встречали в суре 29. В ней говорится, что язычники, поклоняясь идолам, уподобляются пауку. Как известно, он строит свой дом из паутины. Но не вечно его жилище!

— Изящная комбинация! Пых-пых! — над головами собеседников поднялись дымные завитки.

— Метод Вашкевича прост: неясные русские слова читать по-арабски.

— И наоборот?

Седые «тургеневские» пряди согласно колыхнулись в ответ.

«Занятно. Можно использовать… О да!» — с этой мыслью дама в соломенной шляпке покидает бар.

ЗАПАДНАЯ ЛУЖАЙКА ОТЕЛЯ «ПАРАДИЗ»

В подмышках — будто забили горячие гейзеры, отчего в проймах сорочки — тёмные полукружья.

Он поднимает голову. И встречается с непроницаемым взглядом уроженки Британских островов. Старушка восседает на балконе. На ней кимоно с цаплями — более длинноногими, чем те, что разгуливают по лужайке.

Абдель топчется на месте: не имеющий привычки носить с собой барсетку, он оказывается в затруднении. «Чёрную руку» приходится смять в кулак. А колышек, на который она нанизана, бросить за крону акации. Акт, достойный порицания, что и демонстрирует одна из птиц, взмахнув крыльями и лишив главного менеджера своего общества. Высокомерно поведя головой, её подруга статуей застывает на ногах-тростинках.

Абдель устремляется к административному корпусу. А его спину буравят глазки британской туристки.

Оказавшись в служебной квартире, он разжимает кулак. Перчатка умещается на ладони. Женская! С правой руки. Но главное: большой палец загнут и пришит к ладони чёрной ниткой. Он срезает её — освобождённый палец распрямляется. Абдель идёт в спальню и открывает выдвижной ящик комода. Туда и отправляется находка. К остальным женским перчаткам. Как с правой, так и с левой руки.

Ящик задвигается, а створки платяного шкафа распахиваются. Выбрав из шеренги сорочек кремовую, он извлекает её из заточения.

Он чистит зубы и полощет горло. Чтобы избавиться от досадного привкуса дня.

Через пятнадцать минут он выйдет из квартиры — свежий и благоухающий. Чтобы двинуться навстречу новым потрясениям.

ХОЛОДНЫЙ БАССЕЙН НА ЦЕНТРАЛЬНОЙ ПЛОЩАДКЕ ОТЕЛЯ «ПАРАДИЗ»

Покрытая гусиной кожей Марыся вылезает из бассейна и бежит к матери. На песочного цвета плитках — мокрые следы. Польская мадонна оборачивает вокруг дочкиного тельца с россыпью капелек-бриллиантов полотенце, с которого обречённо улыбается Русалочка.

Влажные следы Марысиных ножек мало-помалу исчезают под горячими прикосновениями солнца. А Люсиль приходят на ум другие следы. О них поведал её болгарин.

Курорт «Златни пясъци». Чтобы развлечь сестрёнку, Милко изготавливает следы ангела. Ставит одну ногу на влажный песок, вторую, как цапля, поджимает, после чего отпрыгивает в сторону. Небольшая маскировка — и вот он — загадочный одинокий отпечаток. Сестрёнка верит в его ангельское происхождение.

Интересно, постигло ли её разочарование? В будущем?

ПЛЯЖ ОТЕЛЯ

Если б обитателей «Парадиза» спросили, в какой день она предстала их взглядам, большинство сошлось бы во мнении: накануне дня всех святых. Но точное время припомнила бы лишь супруга Белозерцева. Это была минута, когда египетское солнце нацелилось нырнуть за горы, напоминающие театральный задник для постановки «Тысяча и одна ночь».

В отличие от буркини, купального костюма для мусульманок, никаб— явление для курортного анклава не типичное. Потому как всякого правоверного мусульманина, приобретающего тур, информируют о наличии объектов, недостойных лицезрения. И в первую очередь — полуодетых женщин и мужчин. Так что остерегаясь соблазнов, мусульманин строгих правил либо откажется от путешествия, либо оставит супругу дома, дабы не подвергать её глаза риску. Появление закутанной с ног до головы фигуры с прорезью для глаз не осталось незамеченным как для персонала, так и для постояльцев. Первых интересовало, откуда она взялась. Последних — как дама будет управляться с едой. На первый вопрос ответ был получен незамедлительно: женщина выпростала из-под хламиды руку с тонким запястьем, на котором алел фирменный браслет «Парадиза». А второй так и остался без ответа: женщина в ресторане не показывалась.

Что касается «пенсов», то они выдвинули версию: женщина в чёрном — что-то типа затравки для грядущего Хэллоуина. Кроме того, друзья обсудили вопрос: есть ли в Коране прямое указание на никаб или это более поздняя трансформация женского головного покрывала, продиктованная скорее климатическими (укрытие от пыльных бурь), нежели этическими требованиями. А под занавес Белозерцева и вовсе понесло: дескать, греки обходились без штанов, а потому считали всех, кто их носил, варварами, в том числе и скифов. Не повторяется ли история с паранджой, никабом и хеджабом?

Пока друзья дискутировали, женщина в никабе созерцала водную гладь сквозь тёмные очки, которые внесли в её облик ещё больше инаковости и даже инопланетности. Судя по осторожной поступи, была она немолода и уже тяготилась выходящей из повиновения плотью. Такой вывод сделала Дания Рафаэлевна. Появление фигуры, напоминающей гигантскую галку, не смутило, а тем паче не встревожило женщину, целый год прожившую с мужем в Тунисе. Это же не паранджа. А всего лишь «никаб» — головной убор, закрывающий лицо, но с прорезью для глаз. К слову, наряд не лишён эротичности.

Поразмыслив, Дания пришла к выводу: загадочная женщина — из арабского семейства, главу которого они с супругом нарекли Хаджи Насреддином: вокруг седовласого араба не умолкал смех. «Тётушка», скорее всего незамужняя, до сего момента не решалась покинуть номер, но поддавшись уговорам, («Кяфиры» не так страшны, как может показаться с первого взгляда), вышла в свет.

Итак, солнце стремительно, как по горке, скатывается по небосклону, когда Белозерцевы покидают берег. Они идут в номер, оставляя позади чудесный, ещё не омрачённый бедой день. Женщина в никабе восседает на лежаке, высоко подняв его спинку.

«Как на троне!» — приходит на ум нашим соотечественникам.

ТЕРРИТОРИЯ ОТЕЛЯ «ПАРАДИЗ»

Главный менеджер без устали сновал по «Парадизу» и успевал всё. Помочь официантам с грязной посудой во время наплыва людей в ресторане, освободить пожилую британскую пару из заточения на балконе, когда они не смогли открыть заклинившую дверь, переселить арабское семейство в номер с видом на море из прежнего с видом на бассейн. И при этом сканировать пространство в поисках женщины, ловко проникшей в его квартиру накануне. Абдель Яхья принял решение: как бы ни складывалась ситуация с посетительницей, его намерение заниматься русским языком с Ритой остаётся в силе.

…Девичий вскрик вторгается в размеренный гул площадки перед баром. Это Ален в шутку ущипнул юную особу, и она с показной сердитостью обрушивает на него нелестные слова.

— Да-а-а? — наигранно-изумлённо реагирует аниматор, вкладывая в вопрос столько арабского акцента, сколько может вложить. Затем он перехватывает твёрдый, как базальт, взгляд главного менеджера и отводит глаза…

Абдель движется к бассейну с подогревом, где поляк не оставляет попыток научить дочку плавать. Европейские отцы уделяют много времени своим девочкам, чего не скажешь о самом Абделе. У него две дочки, и всякий раз приезжая на побывку, он одаривает их сладостями и игрушками, но чтобы вот так с ними возиться… Чего нет— того нет. Вот когда родится сын… Рита говорит, что арабское «сынм» напоминает русское. И вообще в двух языках много общих корней. Так вот когда у него родится «сынм»… Они назовут его Закария. И он будет похож на отца, как вода на…воду. Вот тогда… Тогда среди родичей и друзей Абдель будет зваться Абу Закария — как отец своего сына Закарии. Он будет отвечать за каждый шаг мальчика, а сыновняя жизнь станет предметом отцовской гордости.

Абдель молил Аллаха о наследнике. И Аллах внял Абделю. Супруга забеременела и по всем признакам носила под сердцем мальчика. Далеко не красавица, вывезенная им из провинции Асьют, что в трёхстах километров южнее столицы, она соответствовала главному критерию жены: добавляла сахар во всё, что говорила мужу, и убирала соль из мужских речей, адресованных ей.

Тем не менее здесь, в «Парадизе», он мечтает не о кротких, как у верблюдицы, глазах супруги. В его фантазиях — отполированные, как морские камешки, Ритины ноги. При виде их сердце тает, подобно шоколаду в пустыне Сахара. Не чуждому романтики, Абделю приходят на ум строки арабского классика Абу Нуваса:

«Будь терпелив с возлюбленною, друг! Знай, что любовь — и счастье, и недуг. Пусть милая угрюма и строга — не гневайся на нежного врага!»

Абдель бросает взгляд на барахтавшуюся в воде Марысю и намеревается уже двинуться дальше, когда рядом вырастает тень.

— Ассалам-алейкум!

— Голос низкий, с хрипотцой. Но не лишён приятности.

Абдель, сохраняя невозмутимость, поворачивается. Перед ним — очаровательная толстушка в зелёном хеджабе. «Любви и кашля не утаишь!»

ЦЕНТРАЛЬНАЯ ПЛОЩАДКА ПЕРЕД ПАВИЛЬОНОМ АНИМАТОРОВ

Он всё рассчитал поминутно. Главное, никаких свидетелей. У напарницы — выходной. По-настоящему, его беспокоил только «хозяин», как называют в отеле главного менеджера. В последние дни он рыщет по отелю и что-то вынюхивает.

Подобного случая Ален ждал давно. Его терпение — сродни снайперовскому. И вот теперь оно будет вознаграждено. Глупо пренебрегать шансом. Ален и не собирается. После вручения приза за лучший костюм Хеллоуина вряд ли кого из дам потянет двигать телесами на танцполе, а джентльмены и вовсе предпочтут пиво. Впрочем, среди постояльцев один страстный танцор всё-таки имеется. Но этим вечером он, лишившись партнёрши, испарился. А это значит, что, если дискотека закончится раньше, протестовать во всеуслышание никто не станет.

Следует быстро, как шутят русские туристы, «цугер, цугер», вернуть в диджейку реквизит. С учётом того, что он состоит из парочки тыквенных рож с горящими внутри свечками и баннером с надписью «Happy Halloween!», это займёт немного времени. Остаётся детский клуб. Но из-за Ритиного выходного, он не будет функционировать в обычном режиме.

Итак, следует принять душ. Побрился он утром. А дальше…завершающий аккорд — парфюм. Ему Ален придаёт большое значение. Основа — пачули, всеми признанный афродизиак с терпкими, горьковатыми нотами. Плюс стойкий мускус. И как обойтись без нероли? Облако ароматов накроет женщину и…

Ален ощущает некоторую неловкость в районе правого бедра. Он шарит в кармане шорт. Вау! Ритины часики. Она сняла их перед занятиями аэробикой. А это значит, что это не настоящий Ролекс. Не линия «oyster» — точно. Получается, напарница только сейчас узнала о подделке. А потому подстраховалась, отдав часики на хранение. И не забрала. Теперь есть возможность разглядеть вещь. Говорят, что подделки Ролекса настолько искусны, что без вскрытия корпуса не обойтись…

— Ален!

Аниматор оборачивается, на ходу натягивая маску внимания и опуская часики в прежнее убежище.

— Ален, — указательный палец «хозяина» приходится на закругление грудной клетки аниматора, — напоминаю: личные контакты — вне работы.

Ален хотел было издать бравый клич американского вояки «Yes, ser!», сведя каблуки и отдав честь по всей форме. Но поразмыслив, решил, что не время демонстрировать знание голливудской продукции. И вообще Америка сейчас не в чести, а потому стоит обойтись своим, арабским. Ален задрал ладонь, отдавая воображаемую честь, и… выдал вариант, который профессор Садовой перевёл бы на русскую фонетику примерно так:

— С-с-лус-с-с-сь, бос-с-с!

Абдель, пряча усмешку, тычет подчинённого в пупок — крохотное яичко, примостившееся в чёрной поросли живота. Аниматор, поменявший мусульманское Ахмед на европейское Ален, привёл его в раздражение. Острый глаз менеджера углядел-таки Ритины часики. Однако ему хватает выдержки не акцентировать на этом внимание. Тем не менее осадок от встречи остаётся. В этом крепыше с кривоватыми ногами и маслянистыми зрачками есть нечто, что могут уловить только женщины. На любом расстоянии. При любой видимости. Даже во время пыльной бури.

«Экий у тебя нюх, хозяин, — провожает босса взглядом Ален. — Но и ты не без греха…»

И улыбка Ритиного коллеги превращается в волчий оскал, который он благоразумно обращает на поросшие чёрными щёточками пальцы собственных ног.

Глава 3

Немой крик

БАР НА ЦЕНТРАЛЬНОЙ ПЛОЩАДКЕ ОТЕЛЯ

— Ты полагаешь, это серьёзно?

— Правая рука с загнутым большим пальцем — приветственный жест запрещённых в Египте «Братьев-мусульман».

— Или чья-то шутка. В духе этой пятницы… Хэ-хэ… Хунвэйбин…

— Хэллоуин, — поправляет профессор и оставляет эту версию без внимания. Появление «чёрных рук» фиксировалось и до дня всех святых. К тому же вероятность того, что аниматоры станут обыгрывать будоражившую египетское общество тему «Братьев-мусульман», ничтожна мала. Даже если Рита, не сведущая в хитросплетениях политики, попала впросак, то Ален не имел права на политическое невежество — одним фактом рождения на Ближнем Востоке.

А вездесущий менеджер явно нервничает. Но обращался ли он в полицию? Впрочем, это дело скорее в ведении спецслужб.

— А если они проникли на территорию отеля? — Павел Петрович первым нарушает молчание.

— Каким образом?

— Сделать это не так уж сложно. Это я тебе как бывший помощник посла по вопросам безопасности…

Павел Петрович снимает шлем-панаму и задумчиво касается макушки. Он начал терять волосы в Афганистане: появилась плешь, напоминающая тонзуру католического священника. Захват ею площади продолжился и по возвращении домой. С той поры и взялась привычка время от времени проводить ладонью по черепу, будто убеждаясь, что ничего не изменилось.

— Не стоит игнорировать и другое, — он снова заговаривает первым, — открытая ладонь со сложенным большим пальцем — символ одной из националистических организаций на твоей родине.

Он намеренно избегает словосочетания «на Украине».

— Если ты имеешь в виду «Свободу», то у них загнут мизинец! — Садовой медлит, раздумывая, и добавляет: — К тому же, я единственный украинец в отеле.

— А ты не находишь, что образ галичанского «дiда», ненавидящего «москалiв» и поливающего машинным маслом кусты, под которым схоронен бандеровский пулемёт, трансформировался в…

И мужчины пускаются в дебаты, вновь подвергая свою дружбу опасности.

НОМЕР МАДАМ «РОЗОВАЯ ШЛЯПКА» — БАССЕЙН С ПОДОГРЕВОМ

Она смыкает веки. Под ними вспыхивает экран, на котором кружится яркая юбка. Исполнитель «Тануры» неизменно погружал её в транс.

Как это похоже на танец странствующих философов-дервишей! Что толковали о них два друга в баре? По уверениям того, кто напоминает Тургенева, в суфизме получило хождение мнение: Бог — един. И всё вокруг — Бог!

Но поразмыслить над этим ей мешает бабушкино веретено. Это в него превратилась вращающаяся трапеция юбки танцовщика. Выточенное из дерева. Оттянутое к верхнему заострённому концу. Старинное веретено набирает обороты. И на глазах трансформируется в Млечный путь. Его «разлитое молоко» принимает форму балетной пачки. И начинается бесконечное фуэте. От него ломит в надбровных дугах.

Женщина открывает глаза. Сон бежит от неё. И вот досада: верное средство от тягостных дум упаковано в чемодан. К счастью, цитаты из работ гуру русская последовательница Экхарта Толле знает наизусть.

— Всё внимание направлено в «Сейчас». Ты не распыляешься на мысли, грёзы, воспоминания и предвкушения. Это живое присутствие. Здесь нет места страху. Твоё «я», живущее категориями прошлого и будущего, исчезает.

Через шторы просачивается мертвенно-серебристое сияние и обволакивает коконом вневременного потустороннего свойства.

Однако иррациональная тревога вновь берёт верх. Люсиль откидывает одеяло и идёт к раздвижному, во всю стену окну.

Луна! Вот кто лишил её сна. «Однажды в голубую луну». Так говорят британцы, подразумевая нечто редкое. Она с Людой оказалась в Лондоне как раз в такой астрономический период, когда луна явилась не по расписанию.

Снаружи слышен гогот. Правит свой бал хэллоуиновская нечисть? Дождавшись, когда ряженые удалятся прочь, она приоткрывает окно. Волна запахов, настоянных на безымянных цветах и травах, накрывает её. Повинуясь ей, она бесшумной тенью выскальзывает на террасу. Плетёные стол и кресла затаились здесь в ожидании. Ветерок принёс обрывок восточной мелодии: нет, не аккомпанемент для «Тануры». Звук был металлический. Его извлекал кришнаит.

И женщина не может усидеть в кресле.

Двигаясь без всякой цели, она старалась избегать людных мест. Но уклониться от встреч не удалось. В первый раз в аллее бугенвиллей промелькнул девчачий силуэт. А следом двинулась тень покрупнее. Подросток с синдромом Дауна. Она хотела было окликнуть мальчика. Что он делает здесь так поздно? Но потом раздумала. Если этим вечером особенному ребёнку позволено быть самостоятельным, так тому и быть. Её внимание привлекает безымянный цветок. Теперь будет благоухать между страничек записной книжки в компании бугенвиллии.

Она обводит глазами обступившие деревья, как будто вбирая их глазами. Чтобы увезти с собой в Москву?

«Жизнь всегда происходит СЕЙЧАС».

Тогда и раздаётся тот высокий, выбивающийся из умиротворения звук. Она озирается, чтобы установить его источник. То, что оказывается в поле зрения, смущает… Ибо явно выходит за рамки развлекательной программы. Она непроизвольно подаётся вперёд. А потом, чтобы положить конец вопиющей безвкусице организаторов, делает несколько шагов. Сорванный цветок скользит между пальцами и… возвращается на родную почву.

Голубая луна на глазах рассыпается грудой осколков. Она силится подать голос — протестуя. Связки не слушаются. Такое случалось… В кошмарах. Но судя по всему это явь. И с нею надо что-то делать.

НОМЕР БЕЛОЗЕРЦЕВЫХ

Костя с рождения отличался сонливостью. А на исходе того вечера и вовсе валился с ног. У мальчика хватило сил лишь на то, чтобы извлечь из рюкзачка фотоаппарат. Освобождать его от специального чехла он предоставил деду, а сам прилёг на кровать. Прямо в одежде. «Сон и мечта — брат и сестра!» — пришло на ум Павлу Петровичу. Арабская пословица, которую любит повторять украинский друг перед тем как отправляться спать.

Хотя в номере было тепло, Белозерцев укрыл внука покрывалом — бессознательное стремление обезопасить мальчика хотя бы таким образом. Миновало больше десяти лет со дня появления Кости на свет, а его дед всё ещё носил внутри ощущение враждебности окружающей среды к особенному ребёнку. Мир и покой нисходили лишь в часы Костиного сна. Как будто отбытие в страну Морфея гарантировало охрану.

Присев в ногах спящего, дед принялся рассматривать его последние фотоработы. Первый снимок оказался удачным. Каким-то образом автору удалось запечатлеть Лейлу перед выходом на сцену. Танцовщица стояла у павильона аниматоров, опершись об ограду и застыв, как обступавшие «Парадиз» горы. Исполнительница несколько выбивалась из арабского стандарта, а он гласил: если бы женщина хотела подняться с ложа, то её зад говорил бы: «Посиди ещё немного». Впрочем, Лейла не исполняет танец живота. Она единственная исполнительница «Тануры». Так представил её Ален.

Затем следовала серия фотографий, на которых автор старался удержать колдовство самого танца. Последняя попытка увенчалась успехом: исполнительница баюкает в руках свёрток, символизирующий ребёнка. Этот эпизод Павел Петрович счёл самым волнующим, особенно, когда танцовщица бросает его в сторону. Не подобным ли образом поступает и Творец, отправляя нас в этот мир?

Правда, размытость снимка мешала передаче транса, в который вводит зрителей танец.

На смену «Тануре» шли снимки исполнителей фаер-шоу в костюмах скелетов — дань Хэллоуину. Фотки оказались не столь удачными. Далее портреты любимой модели — польской девочки. На день всех святых она надела блестящее платье, напоминающее рыбью чешую и прибавляющее ей пару-тройку лет. Длинными распущенными волосами она походила на русалочку, обретшую ножки и вышедшую на берег. Марыся и вправду едва ковыляла, ибо, как успел заметить Белозерцев, вернулась с экскурсии со стёртой пяткой.

Когда внук успел нащёлкать «русалочку» в таком количестве? Польщённая вниманием, девочка растеряла естественность, кое-где принимая постановочные позы. В голове заворочались мысли. Что известно ему о Костиной «альтернативной одарённости», как деликатно выражаются на Западе о самом распространённом генетическом сбое? Как половое созревание сказывается на душевном состоянии «солнечных детей»? Должен ли он просвещать Костика в отношении секса? По словам Садового, о половом созревании арабы говорят так: «Мальчик достиг греха». Может, и его мальчик…

Он повернулся к внука. Костины глаза плотно закрыты, как будто сон требовал от него пристального внимания.

Белозерцев смотрит на табло электронных часов. Половина десятого. Чтобы отвлечься от дурных мыслей, снова берётся за фотоаппарат.

Бирюзовая гладь бассейна. В верхнем правом углу высвечена окружность. Брак? Отдельные мистически настроенные личности утверждают: подобные шары — энергетические субстанции, невидимые человеческому глазу и проявляемые с помощью оптики. Здесь похоже на шаровую молнию, которую он видел во дворе, когда гулял с трёхлетним Костиком. Это был обычный ясный день. Дедушка и внук двигались между торцами девятиэтажек. Костя, отцепив руку Павла Петровича, устремился вперёд, когда боковое зрение зафиксировало надвигающееся со стороны, потрескивающее маленькое солнце. Оно пролетело над детской головой и исчезло, врезавшись в стену и не оставив следа.

Под правой лопаткой защекотало. Скоро это превратится в зуд — своеобразный сигнал тревоги.

К чему фотографу этот бассейн, если в нём отсутствует купальщица — русалочка? Может, она сфоткана дальше? Какой отвратительный новояз это словцо — «фоткать»!

Белозерцев жмёт на кнопку — слишком миниатюрную для его пальца. Стоп! Последний снимок. Опять бассейн.

Павел Петрович откладывает фотоаппарат и выходит на балкон. Снизу слышатся голоса. Их перекличку дополняет тарахтенье чемоданных колёсиков.

«Новый заезд, а значит, снова взгляды, задерживаемые на внуке долее принятого».

О том, что имеются проблемы, мать поставили в известность, когда Костик ещё совершал своё первое плаванье — в околоплодных водах. Медики предложили радикальное решение. Белозерцев встал на их сторону, но женщины заупрямились. Впервые за их совместную жизнь Дания, взяв в союзницы дочь, пошла мужу поперёк. Косте позволили родиться. Теперь, когда он достиг подросткового возраста, дед временами ощущал себя несостоявшимся палачом и делал всё, чтобы загладить вину — хотя бы в глазах жены и дочери.

Вернувшись в спальню, он взял фотоаппарат, чтобы уложить в чехол. Эту технику купили в надежде, что мальчик обретёт самостоятельность в общении с социумом. В пухлых, неловких ладонях с непроизвольно загибающимися мизинцами подарок прошёл череду испытаний. Особенно тяжко дались ему падения.

Повертев в руках многострадальную технику, Павел Петрович почувствовал: зуд под лопаткой усилился. С наслаждением потерев её карандашом для подводки глаз, оставленным супругой у зеркала, Павел Петрович подумал: если пробудилась застарелая аллергия, что-то пробудило подсознание. Но что?

Вот юная полька растягивает в улыбке очаровательные завитушки рта. Здесь напрягла переносицу, подтягиваясь на бортик бассейна.

На предпоследнем снимке, в верхнем правом углу, по-прежнему белел шар. Неужели эта округлость, напоминающая выеденное хлоркой пятно, и является источником..?

А если причина невротического зуда кроется в этой необычной полоске на воде?

Увы, дальнозоркость не позволяет идентифицировать её. А вновь задавать труд суставам, идя за очками в спальню, совсем не…

И с размахом, грозившим вывихом челюсти, он зевнул и прикорнул тут же, на кровати внука.

… Сон Штирлица. Так называется короткое, освежающее забытье, которое практиковал ещё в бытность службы.

Спустя пятнадцать минут обнаружив себя рядом с посапывающим Костиком, «бабай», как иногда в шутку именовала его жена, постарался привести мысли в порядок. Однако вместе с ними пробудился и зуд, настолько свербящий, что захотелось почесаться о стену, унизанную шипами. Вместо этого он резко встал с постели, на что недовольно заскрежетали оба коленных сустава. Не обращая на них внимание, он прошёл во вторую спальню. Очки для чтения лежали на тумбочке. Водрузив их на переносицу, Павел Петрович вперил взгляд в экран фотоаппарата. Сомнений не оставалось: в бассейне — посторонний предмет. Стало быть, он и привлёк внимание начинающего фотоохотника. Но что это?

Дотошный дедушка включил в сеть ноутбук, паритет в пользовании которым был установлен с супругой. Увеличенная фотография давала вполне определённый ответ: вода — окрашена в алый цвет.

Донёсшееся бормотание заставило его оторваться от монитора — глазные яблоки внука под причудливо вырезанными веками пришли в хаотичное движение.

БАР «ТЫСЯЧА И ОДНА НОЧЬ»

Парашют раскрылся!

Главное, не перестараться. Дама может оказаться с правилами. Это усложнённый вариант, но именно он и сулит хороший навар.

В чём — в чём, а в прыгании с парашютом на тугой женский кошелёк, Ален преуспел. Одна из его жертв, не обделённая воображением, сравнила его зрачки с чёрными космическими дырами. Нынешняя дама едва пригубила коктейль. Не пришёлся по вкусу? Или сдержанное отношение к алкоголю?

— Вы работаете здесь?

— Да, у меня бизнес, — Ален игриво качает головой на манер игрушечной собачки на заднем сиденье авто.

«Такыйа»-исламская доктрина обмана-позволяет вводить в заблуждение неверных. Так его, ещё мальчугана, убедил старший брат матери.

— Я тоже предприниматель. Думаю, нам будет о чём поговорить, — прощебетала новая знакомая.

Знаки расположения в женских интонациях прочитаны с ходу. Но не расслабляться!

Следующие пятнадцать минут ушли на то, чтобы запустить на полную мощность арсенал обольщения. Среди них — стандартные, свойственные мужчинам, независимо от места рождения, и те, что отличает знойный Восток. А первейшее среди них — преувеличение.

Брючина его фирменных слаксов, обтягивающей мускулистую икру, касается горячей женской голени.

«Йок! Приземление состоялось!»

А ведь ещё час назад он посчитал, что прыжок будет затяжным. Он даже покорился неизбежности провести вечер в обществе самого себя: новая знакомая безбожно запаздывала. Правда, когда заявилась, то рассыпалась в извинениях: дескать, встретила земляков, да и программа в отеле была интересная.

— Танец живота?

— Представление фаерщиков. Обожаю огонь…

— Да ты и сама как пламя, — вовремя нашёлся Ален. — Обжигаешь…

Она подняла бровки. Ещё что-то сделала с губками — он не мог определить — что, но мина вышла выразительная.

— Ты красивая…

Чувственно обведённые помадой губы сдвинулись в улыбке, а глаза спрашивали: «Ну и что дальше?»

Ален слегка, как бы ненароком, коснулся её запястья. И тут же зафиксировал лёгкое подёргиванье верхней губы. Момент исключительной важности.

— Пойдёмте танцевать! — предложила женщина. — Обожаю музыку. Она вливается прямо в кровь. Внутривенно.

Ален не понял последнего слова. Но с готовностью откликнулся на призыв. Белокурые локоны, повторяющие каждое движение тела, свидетельствовали в его пользу.

А спустя двадцать минут он уже проводит языком по металло-керамической дуге дамы, но не нащупывает ни одной межзубной щели.

И тут оживает мобильник. По правилам, сотрудники «Парадиза» находятся на связи круглосуточно. По сигналу аниматор догадывается, от кого звонок, и внутренне съёживается, как известная часть мужского тела после холодного душа.

«Чтоб тебе слюной захлебнуться!»

НОМЕР ВЛАДИМИРА САДОВОГО

В грудной клетке арабиста распускается алый кристаллический цветок, и его заострённо-ребристые лепестки ранят нежную изнанку рёбер.

В таких случаях важен превентивный удар. Например, поливка раствором иронии, смешанной с сарказмом. Но в этом методе умерщвления эроса Садовой ни разу не преуспел, ибо приступал к нему запоздало, когда «кристаллизация» завершалась.

За окном раздаётся голос муэдзина, призывавший правоверных к молитве.

Почему при этих звуках душа откликается тёплой волной узнавания, а не отторгает как чуждое уху? А что собственно говоря, он излагал накануне своему постоянному слушателю? — Мозг работает как компьютер на особых системных языках. Ими являются два — арабский и русский. Несмотря на то, что ноополе (аналог современного Интернета) и человеческое подсознание заблокированы, некоторые люди имеют доступ в это святое святых…

Получается, он — из их числа? Иначе почему так тянет туда — откуда звучит голос муэдзина.

Дабы остудить покрывшиеся испариной виски, Садовой выходит на прогулку.

С последним закатным лучом возникает ощущение: море набирает силу, словно ночь — его природный союзник. В этот миг на берегу с шорохом осыпаются песчаные замки. Воспоминания, точно лучи прожектора, проникают в хранилища памяти. Они выхватывают из темноты давние сцены — яркие, как иллюстрации в детской книжке.

Первая поездка за границу. Стажировка в Каире.

Экскурсия в Цитадель, где находится колодец библейского Иосифа. Со стены крепости виден Каир — старый и новый. Далее атласная лента Нила. Где-то там в сладостной дремоте зреют апельсины — изысканный, вожделенный десерт советского детства. А вот расчертившие небо пирамиды. И над всем — пыльный золотистый воздух. Его прорезает требовательный голос муэдзина. И на студента элитарного вуза веет чуждой, но такой таинственно-прекрасной жизнью!

Профессор очнулся от грёз. Ибо случилось невиданное: пошёл дождь. Он спрятался под кроной египетской акации.

…В корпусе напротив отворилась дверь. Показалась фигура в маске: открытый в немом вопле рот. Как на картине Мунка «Крик».

Человек замер, словно высеченный из камня. Затем перешагнул порог и повернул к лобби.

Послышался щелчок — дверь отворилась. На пороге нарисовалась мама Марыси. Она догнала «Вопящего» и попыталась всучить не то свитер, не то кардиган. Но маска отрицательно покачав головой, промычала:

— Мокр…

Оброненная фонема и осталась бы достоянием артикулировавших её губ, если бы… не воздух особой прозрачности. Он и донёс обрывок до ушей невольного соглядатая:

— Мокр… бои… дожж…

ТЕРРИТОРИЯ «ПАРАДИЗА»

Белозерцев забросил за спину торбу, с которой жена ездила к родителям в деревню.

«Человек с ношей не выглядит как субъект, бесцельно шляющийся по территории отеля».

По его прикидкам, Костин резервуарчик с «пи-пи» наполнится не ранее полуночи, так что в распоряжении имеется пара часов.

Он пристроил телефонный аппарат в кармашек торбы, перед этом уточнив время. Было 22 часа 10 минут.

Он избрал малолюдный маршрут. Правда, пришлось дать кругаля. Расчёт оправдался: только белый прожектор луны следовал по пятам. Пустовала и единственная на территории «Парадиза» уединённая скамейка. Предусмотрительные специалисты по гостиничному бизнесу, дабы избавить туристов от соблазнов, не рекомендуют ставить подобные объекты в укромных местах. Но эта скамья установлена на колёсики, и при возвратно-поступательном движении нашедшего на ней приют сидалища издаёт душераздирающий металлический звук. Видимо, это и должно обезопасить её от предосудительного использования.

Павел Петрович опустился на сиденье — колёса нехотя сдвинулись. Он прикидывал, сколько оставалось до бассейна, когда в луче небесного прожектора увидел: что-то белеет на выстланном гравием пятачке. Он потянулся к нему — невольно, как ребёнок к оброненной кем-то игрушке. Это был шлёпанец. А если быть точным, сабо. И несомненно, он принадлежал Дание Рафаэлевне Белозерцевой. Она примеряла их на рынке минувшим летом как раз в обществе супруга. Обувь — с широким массивным мыском и на один размер больше. Увы, летом из-за обильного питья стопы супруги отекали.

«Если память не подводит в очередной раз, Дания покинула отель в этой обуви».

Находка приводит Павла Петровича в болезненное, приправленное дурным предчувствием состояние. Сказывается и полнолуние. Да, он шёл навстречу желанию подружек устроить девичник, но всякий раз ощущал себя не в своей тарелке, тем более что Танюшка следовала арабской традиции: «Тот, кто зовёт на ужин, должен позаботиться и о ночлеге».

Да, тяжко далась ему отлучка жены. Видимо, этим и объясняется тот факт, что подобрав забытое (Когда? При каких обстоятельствах?) сабо, супруг пристроил его не в сумке-торбе, а на собственной груди. Через несколько метров он наткнулся на второе сабо.

Он хотел было повернуть назад. Однако мысль о том, что цель прогулки так и не достигнута, принудила вернуться на прежний маршрут и двинуться к бассейну. Его поверхность отсвечивала в мертвенно-зыбком небесном излучении. Он оглядел её и обнаружил то, что обескуражило на снимке. Алая полоса на бортике и внутренней стенке бассейна. Кровь? Белозерцев перестал дышать, но заставил себя подойти поближе. Женский шарф. Кажется, палантин называется. Супруга конструирует из них модные головные уборы.

Павел Петрович сделал шаг вдоль бортика.

Луна отражается в воде, воскрешая детские страхи. На ней, как при старом способе проявки фотографии, вырисовываются глубоко запавшие глазницы, скорбно сжатые, изъеденные страданиями губы… Такие были у старухи, разбитой параличом и лежавшей в пустой квартире. Пока не хватились соседи…

Он вглядывается в лунное отражение. И в следующую секунду сознание взрывается догадка: перед ним светлыми бликами переливается лицо. Той самой соседской старушки. Казалось, мозг вот-вот разнесёт вдребезги черепную коробку. Но не от испуга. Скорее от возбуждения.

И здесь — хвала Спасителю! — слуха коснулся женский голос. белозерцев вышел из ступора. А сопрано меж тем напевало:

— Кара бимба дала мама!

Ора э буои ла нонна!

«Дорогая мамина девочка! Час колыбельной пришёл».

Пела итальянка, прибывшая на днях с мужем и двумя детьми. Да, та самая, чей старший сын напомнил Садовому покойного полковника Каддафи. В юности.

… Он не решился окликнуть сеньору.

Шаги удалялись. А с ними и песня.

Вопреки тому, что Павел Петрович не понимал слов, энергичные наступательные звуки закружились хороводом и увлекли за собой.

— Дорми, дорми миа пичина!

Ке ла луна тье вичина!

«Спи, моя малышка! Какая луна около тебя!»

Он двинулся за мелодией, как ребёнок за дудочкой сказочного крысолова. А итальянская «мадре» продолжала напевать. Сочный тембр заглушал шуршание колёс детской коляски. А потом всё смолкло. Наступившая тишина напомнила об одиночестве той, которую он оставил под водой и от которой пытался улизнуть. Его посетила безрассудная надежда, что утопленница исчезнет сама собой. А может, это уже произошло? И он двинулся обратно. Чтобы удостовериться…

Он медленно приближался к светящемуся голубизной прямоугольнику. Ничего не видать. Может, лицо под водой — всего лишь муляж? Продолжение этого… как его там… Хэ-хэ-уина? Ведь намекала же девушка-аниматор!

Эта мысль настолько ободрила, что он упёрся в бортик голенью — и не ощутил, как кромка зубилом впилась в берцовую кость.

…Она плавает у выложенной плитками стены.

Лицо колеблется, переливается, отступает в глубь.

Теперь он способен рассмотреть её.

Глазницы напоминают две резаные раны. Внутри плавают мутно-серые глазные яблоки.

Кровь пульсирует в ушах. На смену колыбельной приходит сигнал трубы. А может, набат.

Теперь он с ними — один на один.

НОМЕР ВЛАДИМИРА САДОВОГО — БАССЕЙН С ПОДОГРЕВОМ — ПОЛИЦЕЙСКИЙ УЧАСТОК

Алый цветок снова распустил лепестки. Они ранили изнанку рёбер как наждачная бумага. Но пришло спасение — резкий требовательный стук в дверь. На площадке стоял человек в чёрном берете, белоснежных брюках и рубашке, подпоясанных широким ремнём. Последовал краткий диалог. По инициативе Садового на арабском. Тем не менее получить удалось минимум информации. Произошёл несчастный случай. Дело не терпит отлагательств. А господина просят выступить в роли переводчика.

Неожиданное избавление от необходимости вести переговоры с кристаллическим цветком за грудиной подействовало ободряюще. Не переодеваясь, а только захватив с собой барсетку с паспортом, Садовой устремился за полицейским. Первого, кого он увидел, был чистильщик бассейна. Всем своим видом он транслировал в пространство: я работаю здесь давно и намерен продолжать в том же духе исполнять свои обязанности — несмотря на всё происходящее.

Заметив чёрный мешок, в двух местах перевязанный оранжевой ленточкой, а чуть поодаль лицо друга, с которого успел сойти загар, Владимир Николаевич заключил: дело приняло дурной оборот. Но в особое смущение его привели туфли без задников. Их Павел Петрович не выпускал из рук.

Последовавшая беседа с офицером туристической полиции — крепко сбитым коротышкой — подвела дополнительную основу под миссию Садового. Мобилизуя свой профессиональный потенциал, он смягчал жёсткие вопросы и прояснял расплывчатый смысл ответов. Однако несмотря на его усилия, страж порядка не выказывал готовности отпустить друзей с миром. Теплилась, однако, надежда: в ходе дальнейшего выяснения обстоятельств правовой статус Белозерцева будет квалифицирован как свидетель — за отсутствием фактов, указывающих на него как на подозреваемого. В конце концов последовало предложение поехать в участок, чтобы задокументировать показания.

Повертев женскую обувь (как будто только что увидел!), Белозерцев поискал взглядом, куда бы её пристроить. За неимением лучшего сунул в торбу. Факт укладки сабо в рюкзак был воспринят как должное.

По прибытии в участок друзей препроводили в кабинет, степень казённости которого не уступала отечественным. Бежевый линолеум выглядел так, будто его не перестилали лет тридцать. Кипы пыльных папок. Чашка на столе также имела узнаваемый коричневый налёт. И даже губы коротышки вытянулись в линию рта копов всей земли. Единственное отличие — пустые, лишённые пропагандистко-печатной продукции стены. Правда, осмотревшись, арабист приметил портрет последнего президента — в генеральской форме.

Офицер, не снимая чёрного берета с серебряным орлом, отодвинул папки и приступил к рутинной процедуре заполнения полицейского формуляра. Наблюдая за происходящим, переводчик в который раз отметил сходство манер правоохранителей всего мира. Это не прибавило оптимизма. Наконец, страж порядка оторвал взгляд от бумаг и устремил его к сидящему напротив Павлу Петровичу.

Хотя Египет был некогда британской колонией и должен впитать множество английских традиций, офицер туристической полиции вёл себя не как «бобби». Он не потрудился разъяснить туристам их права, как это делали стражи порядка Её Величества. Вместо этого он сурово осведомился:

— С какой целью вы пошли к бассейну?

На какое-то мгновение переводчику показалось, что Пашины желваки затвердели.

— Я гулял!

— Один?

— Конечно!

Это «конечно» было без надобности педалировано интонацией. Из чего Садовой заключил: друг чего-то не договаривает.

— Понимаете, моя жена очень рассеянная. Она забыла …

В подкрепление своих слов подозреваемый потянулся к торбе. Офицер молча наблюдал, как из её недр выныривает женская обувь.

— Вы видели кого-нибудь у бассейна? — вопрос положил конец демонстрации сабо.

— Нет. — Здесь Пашин голос прозвучал без всякой аффектации.

— Вы знакомы с утонувшей женщиной?

— Нет. — Ответ прозвучал на децибел громче.

Полицейский аккуратно, с видимым почтением к символике — серебряному орлу — снял чёрный берет. Как и предполагал Садовой, под ним укрылась просторная лысина. Свет флуоресцентных ламп отразился в ней.

Садовому уже казалось, что он смотрит детективный сериал. Но если современный телесюжет стремглав движется кульминации, а потом к развязке, как будто сценарист всё время давит на газ, то здесь темп, вернее, его отсутствие, напоминало ленты советской поры. Правда, Садовой, смотревший их в молодости, ничуть не томился длиннотами. Сейчас же он отметил: Паша чаще необходимого повторяет слово «понимаете?». Будто опасается, что слушатель не в состоянии уследить за его мыслью.

Когда офицер дал понять, что он их больше не задерживает, друзья обмениваются взглядами. Между ними происходит безмолвный диалог, который оба прекрасно понимают.

УЛИЦА МИРА

Главная магистраль города носит название — PEACEROAD.

Пожилая пара из Германии — будто сошедшая с картинки-клише — двигалась по улице Мира. Они возвращались из развлекательного центра «Шехерезада» и держались за руки, словно дети, угодившие в сказочную страну. Минуя дом бежевого цвета, дородный господин в шортах на чистом русском заметил:

— Отчётливый арабский колорит!

— А в чём он заключается? — откликнулась рослая, под стать спутнику, фрау.

— Абсолютная приватность личной жизни. К тому же толстые стены с минимумом окон защищают и от зноя, и уличного шума.

Женщина замедлила шаг.

— А как всё устроено? Внутри?

— Приятный микроклимат. Арабское патио — с мраморным фонтаном, пальмами.

— А комнаты?

— Они располагаются по периметру внутреннего дворика и имеют свой выход — или непосредственно в патио, или на галерею, которая тянется вдоль второго этажа.

Внезапно женщина подняла указательный пальчик.

— Тихо!

— Что такое?

— Слышишь?

Пара замерла.

И действительно спустя некоторое время бриз донёс вкрадчивый женский голос.

— Поют! — определил мужчина.

— Кажется, по-русски.

Мужчина недоверчиво повёл гладко выбритым раздвоенным подбородком.

А из-за высоких стен донеслось:

— Летят утки, летят утки!

И тут вступил второй голос, более мощный:

— И два гуся!

Мужчина повернулся к спутнице.

— Откуда здесь…?

Женщина нетерпеливо приложила палец к губам. Мужчина застыл. А невидимый дуэт с пронзительной тоской продолжал выводить:

— Ох, кого люблю — не дождуся

Мил уехал за Воронеж,

Ох, теперь его не воротишь,

Ох, как трудно расстаются,

Ох, глазки смотрят — слёзы льются…

Песня оборвалась также неожиданно, как возникла.

Слушатели обмениваются улыбками. Мужчина обнимает спутницу за плечи, и они продолжают путь, дивясь нежданной-негаданной встрече с родиной, которую оставили много лет назад и о которой в суете эмигрантской жизни вспоминали редко.

ОТЕЛЬ «ПАРАДИЗ»

Помпезное здание лобби светилось, словно аванпост осаждённой крепости. По-стариковски неуклюже выйдя из такси, мужчины потащились к нему, оставляя позади главную улицу города.

— А теперь расскажи, как всё было на самом деле! — потребовал Садовой.

— Она всё время всё забывает, и я…

Владимир Николаевич кивнул, припомнив арабскую присказку: «Спросили мула: „Кто твой отец? — „Конь — мой дядя“. — последовал ответ“».

А Белозерцев засуетился:

— Костик! Один в номере.

Друзья прибавили шагу.

Белозерцев попал в замочную скважину со второй попытки. Не снимая обуви, двинул в спальню. Садовой последовал его примеру.

Обе кровати — пусты. Одна заправлена. С другой свисает покрывало. На нём — плоская морская раковина. Костя нашёл. Арабы вешали её новорождённым на шею. Как амулет. Так пояснил профессор-арабист.

— Костик!

Садовой предоставляет другу возможность убедиться: внука в спальнях нет. Сам же заглядывает в ванную и в туалет.

— Сынок! — раскатисто проносится по номеру.

В пароксизме отчаяния дед распахивает гардероб. Пусто! Не глядя друг на друга, они бросаются из номера. Входная дверь в нерешительности качается на петлях, когда Садовой поднимает указательный палец, призывая к тишине.

Из соседнего номера доносится:

— Харе Кришна! Харе Кришна!

Кришна! Кришна! Харе! Харе!

Ни слова не говоря, Садовой стучит в дверь, из-под которой просачивается желтоватый свет. Никто не откликается. Пение продолжается. Тогда он надавливает на входную ручку.

… Они вошли в прихожую. Аромат благовоний накрыл с головой.

Мужчина сидел на полу, поджав под себя ноги. В руках — две закруглённые металлические пластинки, которыми он в упоении ударял друг о друга.

— Харе Кришна! Харе Кришна!

Похоже, он не осознавал, что в его номере — посторонние.

«Барабань об меня, а я на свирели поиграю!» — Такое арабское выражение пришло на ум Садового при виде этой отрешённости.

— Простите, уважаемый! — возвысил он голос.

Инструмент приглушил звук, но не остановил свои возвратно-поступательные движения.

— Мы ищем мальчика!

— Выбритая голова качнулась. Прядь, оставленная сзади и перехваченная зажимом, колыхнулась в такт. Губы остались растянуты — точно невидимыми ниточками. Костиного деда охватило желание — стереть эту улыбку с лица. Почуяв это, профессор сжал его запястье.

— Здесь никого нет, — выдавил из себя хозяин номера.

— Извините за вторжение! — пробормотал Садовой. И поспешил увести друга. Но это было уже без надобности: Пашино возбуждение словно напоролось на исчерпывающий ответ кришнаита. И вся энергия, двигавшая доселе его помыслами, вытекла.

— Харе Кришна! Харе Кришна! — неслось вслед.

Вначале они вернулись в лобби. Носильщик — этакий арабский Галиаф — при их появлении на мгновение оторвался от телевизор. Справедливо рассудив про себя, что малый не способен помочь, они не сговариваясь двинулись к рисэпшену, где один из сотрудников с трудом одолевал зевоту. Садовой долго, как показалось его товарищу, беседовал с обоими портье. Итог оказался неутешителен.

— Мальчик сюда не заходил!

Они прошли к шлагбауму на выходе. Пока шёл бесконечный нудный диалог с субтильным, подросткового вида охранником, Павел Петрович обшаривал взглядом прилегающую улицу.

Несмотря на поздний час, по ней фланировали парочки и целые группы туристов.

«Девушки по-прежнему похожи на райских птиц. Звёзды светят с привычных мест. А моего внука…»-И он впервые за время присутствия в его жизни Костика чувствует пугающую пустоту. Что угодно — старческое безумие, ещё один труп в бассейне, все четыре всадника Апокалипсиса — лучше, чем неизвестность.

Они проделывают обратный путь через лобби. Садовой отмечает: друг держится на остатках адреналина. Вот и лёгкая испарина выступила на лбу.

— Пятнадцать минут второго, — бесцветным голосом оповещает Павел Петрович, словно сообщение может навести на какую-то мысль.

— Давай разделимся, — предлагает профессор. — Ты пойдёшь вправо, а я…

Мотнув головой, Белозерцев свернул в указанную сторону и обнаруживает себя у погружённой в сумрак террасы бара. Она кажется озадаченно притихшей. Осознавая тщетность усилий, он обследует доступные взгляду уголки. После чего рысью двигается по дорожке. Вдоль неё почти у самой земли выстроились в почётном карауле фонарики. Неугомонная фантазия Костика обнаруживала их сходство с жучками-светлячками.

По правую руку свисают плоды египетских акаций, похожие на гигантские стручки гороха. Далее просвечивает стена, отделявшая «Парадиз» от недостроенного отеля. При свете дня Павел Петрович как-то заметил: руины долгостроя обитаемы, о чём свидетельствовала натянутая верёвка с выцветшими, истончившимися от продолжительной эксплуатации джинсами и футболками. Освещение — скудное, неестественное, точно в приборе ночного видения. Может ли ребёнок спрятаться в обрезках теней, разбросанных то там, то здесь?

У него темнеет в глазах.

«Куда подевалась эта луна?»

Воздух раскалывает заунывный голос из динамиков, установленных на ближайшем минарете. Он призывает воздать хвалу Всевышнему.

— «Господи, помилуй!» — шепчет Павел Петрович, и, словно устыдившись своего порыва, устремляется вперёд, впервые семеня по-стариковски.

… Площадка вокруг бассейна с подогревом обезлюдела, приняв прежний облик. Стараясь не смотреть в воду, подсвеченную мертвенно-лунным сиянием, Павел Петрович замер у бортика. Сквозь нарастающий ток крови в ушах прорвался мерный металлический звук. Он показался таким далёким, таким чуждым, как будто принадлежал другой реальности. Павел Петрович грузно опустился на бортик бассейна. Ему хватило длины руки, чтобы дотянуться до воды.

«В этой воде плавала она…»

Желание смочить лоб улетучивается.

«Говорят, вода способна хранить информацию о событиях».

На стремление вернуться в исходное положение коленные чашечки, точно залитые цементом, отреагировали болью. Ничего не оставалось, как сползти на колени. Опираясь о бортик, он попытался поставить правую ступню параллельно выложенной плиткой поверхности. Но она отказывалась слушаться.

«Неужели болезнь прогрессирует с такой скоростью? У мамы началось с забывчивости, а проблемы с передвижением появились в конце».

Он заставил себя сделать рывок — ступня на этот раз подчинилась. Затем постарался привести в то же положение левую… Однако в следующее мгновение контроль над нею был утерян.

…Тишину спугнул смачно-тяжёлый всплеск. Как будто плашмя ударил акулий хвост.

А через считанные мгновения и шлем-панама отправилась в плавание

Глава 4

Кто омоет покойника..?

УЛИЦА МИРА, ДОМ ДОКТОРА ЭКРАМИ

Поначалу женщины расположились на террасе, которая была обустроена на плоской крыше. И всё здесь, несмотря на открытое пространство, дышало комфортом и уютом. Но спустя некоторое время хозяйка предложила спуститься в патио.

— Подальше от любопытных глаз! — объяснила она. Осведомлённая о местных нравах подруга не стала вдаваться в подробности.

Немецкий турист оказался прав по части внутреннего устройства дома. Единственное, что он упустил: внутренний дворик использовали и в качестве общей гостиной — меджлиса. Об этом говорило сооружение — что-то вроде подиума, устланного коврами. Здесь на разноцветных подушках за низким столиком женщины и устроились. Тень от разлапистой пальмы в кадке, журчание фонтанчика. А впридачу халва (её египтяне называют смешным для русского уха словом «халява»), «сакаланс» (смесь халвы, мёда и взбитых сливок), пирожные «кунафа» из тонкого теста с начинкой из орехов, крема и взбитых сливок. И много чего ещё…

Подружки захмелели, но не от вина, а от того, что называется, общим прошлым.

— А помнишь, Танюшка, как мать твоя пела?

— Пела, как с полки брала. И по-русски, и по-мордовски.

— Может, споёшь?

Статная светлоголовая хозяйка игриво повела плечами.

— Согласна. Но в обмен на твою.

— Давай!

Женщина отложила пузатую подушку и протянула, будто навстречу ребёнку, правую руку.

— Луганясон келунясь,

Точь мочь куманер келунясь…

Задорные звуки ударились о стены, возвышавшиеся стражниками — исполинами, и срекошетили прямо в столик.

— Это понятно. Про красивую берёзку на лугу. Но вот что такое «точь мочь куманер…»? — интересуется гостья.

— Ну, во-первых, здесь не столько про берёзку, сколько про девушку на лугу. А «точь мочь куманер»… — это непереводимое. — Ломтик апельсина проскользнул мимо губ. — Типа «тары-бары-растабары».

Певунья возвращает под бочок отвергнутую было подушку и выжидательно смотрит на подружку. Та не заставила себя ждать.

— Кыш бабай белан берга

Яна ел безга кила!

Скромный диапазон певица восполняет мимикой и жестами. Слушательница удовлетворённо улыбается.

— Песня соответствует времени, — поясняет Дания и растягивается на ковре. — Про Новый год и деда Мороза!

— Данка, а ты не забыла, как встречали мы тот Новый год?

— Когда ты увидела в первый раз Аббаса?

И подружки вновь пускаются в воспоминания. Под аккомпанемент сладко-струйного фонтана.

… Они ходили в одну школу — в пяти километрах от родных сёл — мордовского Камешкира и татарской Елюзани. Учебное заведение располагалась в одноэтажном деревянном доме, принадлежавшем некогда кулаку-лишенцу. Позднее рядом выросло современное панельное здание. В нём девочки завершили среднее образование. Дания Рамазанова поступила в педагогический институт. Татьяна Шарошкина — в сельскохозяйственный. Но в новых городских реалиях землячки не потерялись. Таня частенько ночевала у подружки в общежитии, особенно после танцевальных вечеров, когда ехать в другой конец города было поздно. Однажды на новогодний праздник пригласили студентов из медицинского института. Среди них был смуглый студент. Взрослый и представительный.

— Смотри! Это же Омар Шериф! — прошептала Танечка, успевшая с десяток раз посмотреть «Смешную девчонку» с участием голливудского актёра египетского происхождения.

— Маленько похож… — отвечала Дания приглушённо. Впрочем, музыка играла так громко, что их всё равно никто не услышал бы.

— У него глаза грустные…

— Ага, моя «аби» говорит, что такие бывают как раз у тех, кто не знал настоящего горя.

— А слабо тебе, Данка, пригласить Омарчика на «белый танец»?

— Не нахальничай, Танюха! Он же тебе, а не мне нравится!

И это была правда. Сердце юной мордовочки принадлежало герою Омара Шерифа. Симпатии юной татарочки были на стороне смешной носатой девчонки в исполнении Барбары Стрейзанд.

Познакомиться с клоном Омара Шерифа подружкам в тот вечер не удалось. Молодой человек покинул мероприятие до объявления «белого танца». И две комсомолки, забыв про всё на свете, отплясывали на танцполе ине подозревали, что невидимые мойры уже ткут нити их женских судеб. Впрочем, большинство юных дев из страны победившего материализма находились в неведении относительно деятельности этих самых прях.

И вот спустя много лет…

— Как у вас…с Омаром? — невинным тоном полюбопытствовала Дания, отправляя в рот кусочек десерта.

— Моего мужа зовут Аббас!

— О, прости! — хихикнула подружка.

— Помнишь, как у нас в районе бабы говорили? «За мужа завалюсь — никого не боюсь!» Так вот у меня, подруга, всё по этому стандарту женского счастья.

— Ну и хорошо, что без неожиданностей…

— Какие могут быть неожиданности, когда у нас трое детей и двое внуков? — отвечала хозяйка, протягивая руку за пирожным.

— Ой, не скажи, подруга! Ухо держи востро! Или ты забыла, что первая любовь не ржавеет?

Пирожное остановилось на полпути ко рту.

Нет, подруга не забыла. Имелась у Аббаса в прошлом невеста. Из Александрии. Во всех отношениях выгодная партия. Состоятельные родители, престижное образование, полученное в самом Лондоне, и собой не дурна. В последнем Таня лично убедилась, взглянув на портрет невесты, которую Омар-Аббас хранил во внутреннем кармане пиджака — личиком к сердцу. Он и сам был джентльменом, поскольку наличие суженой не скрывал и без околичностей дал понять: в его матримониальных планах девушка из СССР не значится.

— А что, кстати, с той… с первой невестой?

— Ничего такого…Девушка сочла, что доктор — это хорошо, а строительный магнат — лучше. Отели в нашем городе — дело рук их семейной фирмы.

— Ну и славно! — примирительно выдохнула гостья. — Значит, с этой стороны ничего не грозит.

— Ох, Данка, не смыслишь ты ничего в жизни Востока!

— Это почему?

— Хомула! Вот здесь кто верховодит. А ты заладила: невеста, первая любовь.

— Хомула? А это ещё что за баба?

— Баба? — Татьяна залиласьсмехом. Волны его преодолели каменную ограду и докатились до женской половины соседнего дома, что вызвало неодобрительное покачивание головы у тамошней свекрови и усмешку невестки. — А вообще-то это дело «сурьёзное», как говаривал мой папаша, — напустила на себя строгий вид Татьяна, а уловив недоумение на подружкином лице, пояснила: — Хомула — это вся орда родичей, которые состоят с моим Аббасом в родстве по мужской линии. И с нею не забалуешь. Ну да ладно. Расскажи лучше о себе. Как твой полковник?

— Белозерцев — подполковник.

— Какая разница?

— У моего «бабая» не всё ладно… Со здоровьем.

— Что с ним?

— Память.

— Провалы?

— А ещё дежавю. Паше чудится, что он уже встречался с людьми.

— С какими?

— Из нашего отеля.

— Но это не грозит осложнениями, — попыталась утешить гостью хозяйка, подливая «каркаде».

— Моя свекровь умерла от болезни Альцгеймера.

— Ты хочешь, чтобы Аббас его проконсультировал?

— Не смею и заикнуться об этом.

— И всё-таки следует обследоваться. Эту болезнь нельзя вылечить, но можно затормозить.

— Давай оставим это. Хотя бы на вечер.

— Согласна. Не будем жить грустно! — и хозяйка раскрывает объятия.

В дни юности представление подружек об Египте напоминало фантом. Он возник из обрывков школьной программы, чтения книг, из представлений и предрассудков — Бог весть из чего, включая собственное имя — Египет. Реальность оказалась другой. Тем не менее на родине мужа девочка из мордовской деревни преуспела не только в обустройстве домашнего очага… Оказалось, что в природе предков-кочевников «Омара Шерифа» и их новой родственницы имеются точки соприкосновения. В Тане Шарошкиной тоже буйствовал «торгашеский гормон». Он и сподвигнул её открыть в лавку растительных масел. Спустя десять лет скромный закуток на базаре превратился в торговый центр «Paint oils». Дела пошли в гору после того, как докторская жена — иностранка убедила гидов ряда отелей включить посещение её предприятия в экскурсионный маршрут. Естественно, ради блага всех сторон. Татьяна лично читала лекции о пользе растительных масел русскоязычным туристам.

Таким образом, Аббас, лишившись александрийской невесты, вскоре утешился — общими усилиями двух подружек из татарской Елюзани и мордовского Камешкира. Как говорят русские, убил сразу двух зайцев — стал отцом сыновей и мужем успешной бизнес-леди, пусть и кяфирки.

Права бабушка Айша, повторяющая арабскую пословицу: «Никто лучше меня не почешет мне спину…»

ТЕРРИТОРИЯ «ПАРАДИЗА»

Он остановился, чтобы перевести дух. Глубокий вдох омыл прокопчённые бронхи многолетнего курильщика. Слева виднелся бетонный мол в форме гигантской запятой. Справа — домик для дайверского снаряжения. А потом мрачный провал — недостроенный отель.

«Не мешало бы рассмотреть участок поближе».

Он уже занёс ногу над ограждением из тёсаных камней, но зацепился массивным мыском сандалии — и растянулся во весь свой скромный рост. Из будки охраны донёсся смешок. От стены отделилась тень и направилась в сторону профессора. Осознав, что при падении ничего не пострадало, кроме его гордости, Владимир Николаевич озвучил арабскую мудрость: «Кто избегает заброшенных пустырей, никогда не споткнётся». Этим он вызвал новый приступ веселья у невидимых стражей. Узнав, что привело сюда иностранца, мужчины вмиг посерьёзнели и принялись горячо убеждать: если бы мальчик оказался в зоне их ответственности, они бы непременно заметили. Но никто, кроме русского господина, здесь не появлялся. Садовой хотел было уточнить, что вообще-то он украинец, но передумал. Отказавшись от предложенного чая, он продолжил путь, который лежал в сторону жилых корпусов. Бодрой рысцой достигнув первого, он замер, ощутив, что снова запыхался. Астма взимала свою дань за годы травли организма табаком. Однако через некоторое время до него дошло: характерный «шелест» производят не его бронхи. Тяжёлое дыхание доносится с балкончика. Британские пенсионеры! Они бодрствуют.

«Потребность старичков в ночном отдыхе невелика. Они изрядно поспали на своём веку. И близок день, когда предадутся вечному сну».

Садовой отмахнулся от печальных мыслей и прислушался. Судя по всему, наверху был использован ингалятор. Приступ одышки миновал. Теперь из речевого потока угадывались гласные. Но паузы! По нынешним меркам, слишком протяжённые. Арабист Садовой пребывал в уверенности: в них и таится сокровенный смысл. Без сомнения, следует властвовать над словами. Но и управлять пробелами тоже. Кстати, виден ли с балкона англичан бассейн с подогревом? Однако сосредоточиться на этой мысли не удалось. Внимание отвлек женский силуэт.

«Ещё кому-то не спится!»

Судя по движениям рук, женщина положила на спинку шезлонга какую-то вещь. Что это было, профессор не разглядел. Увы, аккомодационные мышцы стали подводить его. Но проведя необходимую рекогносцировку, Владимир Николаевич опознал балкон и дверь. Они принадлежали зданию, из которого вышел человек в маске.

«Мокр… бои… дожж!»

Корни слов русского варианта арабской пословицы «Мокрый не боится дождя». Но к чему она относилась, он сходу не уразумел. А сейчас раздумывать было некогда. Он зашагал вдоль корпусов. В последнем не светилось ни одно окно. Внезапно слабый свет выхватил из сумерек овал пышной груди. Обогнув угол, Садовой столкнулся с незнакомкой. Нос к носу. При его появлении она отвела взгляд от предмета, напоминающего бинокль. Его вежливое приветствие проигнорировала и без смущения продолжила занятие. На мгновение утратив дар речи, Владимир Николаевич поспешил восвояси. Приближалась запланированная точка пересечения с Пашей. Но никаких следов несчастного Костиного дедушки в радиусе десятка метров не наблюдалось. Зато явственно распознавался шум… Садовой двинулся на него, не заботясь о том, что асфальт сменился газоном, зелёным и ровным, как бильярдный стол.

… Бочкообразный торс, возвышаясь над спинкой скамейки, и двигался с методичностью маятника: вперёд-назад. Казалось, что это не человек, а манекен. Издаваемый им пронзительно-металлический звук напомнил детские качели в мёртвом городе. Да, именно этот скрежет он услышал в Чернобыльской зоне отчуждения. Память сохранила его скорее всего из-за легенды. Качели раскачивались сами по себе. Без воздействия человеческой руки. И народная молва поспешила приписать это призраку девочки, когда-то игравшей в этом дворе и умершей от последствий радиации. А отправиться в ту поездку его уговорила фотокорреспондент Люда Гудкина — тоже одна из завсегдатаев кофейни в Доме аспиранта и стажёра. Интересно, где эта особа нынче обитает?

Не чуя под собой ног, профессор движется на скрежет.

Неуклюжая тушка продолжает маятниковые движения.

— Костя!

Сидящий в позе задремавшего кучера мальчик не издаёт ни звука.

Садовой касается его плеча. И под тяжестью ладони Костя начинает заваливаться на бок.

ГОРОДСКОЙ МОРГ

Главный менеджер вглядывается в утопленницу, подобно тому как испытуемый смотрит на пятна Роршаха, пытаясь составить из них некую картинку. Сердце его стучит где-то в горле.

— Ты можешь опознать? — повторяет вопрос офицер туристической полиции.

— На руке отсутствует браслет «Парадиза», — Абдель поворачивается к стражу порядка, словно призывая в поддержку его невозмутимость.

Женское тело — беззащитное под мужскими взглядами — парализует мыслительные способности главного менеджера. И не потому, что мужчина страшится мёртвых. С юности вместе с другими родственниками Абдель готовил близких к переселению в потусторонний мир и не раз слышал от старших: «Кто омоет покойного и сокроет его изъяны, тому будет прощение сорок раз».

Здесь тело лежит у всех на виду. Но самое отвратительное: оно принадлежит женщине. А ведь по мусульманской традиции даже отверстую женскую могилу принято прикрывать тканью… Перед тем как опустить в неё завёрнутую с ног до головы в «кафан» покойницу.

Абдель делает над собой усилие и фокусирует взгляд на металлическом столе с желобами.

Труп как будто состоит из разных, плохо монтируемых частей. Темя, неприлично просвечивающее сквозь редкие, как у младенца, волосы принадлежит бабушке. Лицо — с чётко очерченным контуром и хорошо обрисованным ртом — женщине средних лет. Крупные отёчные ступни с искривленным большим пальцем и выпирающей сбоку косточкой — выдают их продолжительную эксплуатацию. Ложбинка меж грудей напоминают пересохшее, растрескавшееся от зноя русло реки, но сам бюст — соблазнительно округл.

Абдель отводит взгляд.

Офицер распоряжается убрать тело в холодильную камеру. Обруч, стягивающий рёбра «Хозяина», слабеет.

РАЙОН СТАРОГО РЫНКА, МНОГОКВАРТИРНЫЙ ДОМ

— Киця-кицуня!

Шёпот — у самого уха. Лёгкое прикосновение к щеке. Первая ласка любимого после пробуждения.

Он здесь!

Руки тянутся навстречу.

Пальцы хватают воздух.

Пустота!

Прошлое держит крепко. Иногда оно распускает путы и даёт возможность отдохнуть. Но затем снова затягивает петлю.

Квартирка арендуется совместно с двумя девушками — танцовщицами. Плата за жильё в последнее время выросла. Одной ей не потянуть. Но девчонки оказались славными. От них она получила первые уроки жизни в Египте. Главный: к словесам, которые искусно плетут местные мужики, относиться осмотрительно. Второй: никому не доверяй и не признавайся даже себе, что ты жила с хабибом без «орфи». Только это Рите не грозит. Она безупречна и в плане законопослушности, и как профессионал, так что может претендовать на должность шефа-аниматора во время высокого сезона, когда группа профессиональных затейников вырастет. Нет, она не боится навлечь на себя немилость «Хозяина» — так льстиво называют подчинённые главного менеджера. Но этот некстати пробудившийся интерес к русскому языку! Этот долгий, не допустимый по исламской этике взгляд, подразумевающий гораздо большую близость, чем девушка готова признать…

Рита касается правого запястья. Гладкая кожа. Не доверяя ощущению, подносит руку к глазам. Белая полоска незагорелой кожи. Часики! Подарок любимого! Она не расстаётся с ними даже во сне. И только сегодня сняла их перед аэробикой.

Рита движется в общую комнату, где на журнальном столике — будильник соседок. У него чересчур громкий сигнал, и девочки отправили его сюда — в ссылку. Циферблат зафиксировал полночь. А сна ни в одном глазу. На этот случай в чемодане имеется непочатая бутылка «мартини».

Рита идёт на кухню и открывает навесной ящик. Сплошной минимализм. По одной чашке и ложке, бумажные салфетки, чай в пакетиках. Подписанные у всех контракты предусматривают питание по месту работы. Рюмок не наблюдается. И это правильно. В мире мужчин голова на женских плечах должна быть светлая. Они приехали работать. Но сегодня Рите нужно забыться.

Девушка плеснула содержимого бутылки в чашку, купленную в «Меркато», после чего вернула «мартини» на место — в чемодан, лежащий в спальне. Ей не хотелось давать соседкам повода посудачить: пьёт в одиночестве, плохой знак и всё такое прочее. Она выпила залпом. Напиток освежил нёбо. Не более. В ожидании целительного эффекта она вышла на балкон и подставила лицо ветерку. Непокорная прядь магнитом приклеилась к шее. Несмотря на сумерки, канареечное сияние олеандров достигло зрачков и отразилось в них. Жёлтые цветы. Они были в руках булгаковской Маргариты.

Девушка вернулась в комнату и открыла прикроватную тумбочку. Там, на нижней полке, хранилась читанная-перечитанная книга — «Мастер и Маргарита». Погружение в историю Мастера и её тёзки имело психотерапевтический эффект. А вот знакомая дама-филолог уверяла, что булгаковское произведение целому поколению заменило Евангелие.

— Как вы не можете понять, что ваша Маргарита продалась самому дьяволу?

— Она сделала это ради Любви!

— А что такое любовь в вашем понимании?

— Любовь — это… Любовь!

— Маргарита пожелала узурпировать душу возлюбленного.

— Имеет право!

— Кто ей дал его?

Оставив последнее слово за невидимым оппонентом, Рита ограничилась возращением тома на место. Выйдя на балкон, она присела на пластиковое кресло. Вдали сияла и переливалась зона наслаждений и миражей. Вон там — впереди возвышается «Шехерезада», где трудятся её соседки. А если приблизиться к правому бортику балкона и глянуть влево, то можно увидеть кусочек «Парадиза», вернее, светящуюся от множества лампочек крышу над баром. «Парадиз» …Это и вправду рай, особенно после промозгло-слякотной зимы. Рита даже плечиками передёрнула при одном воспоминании о сером месиве из снега, чавкающем под ногами.

А ещё у «Парадиза» есть пляж. Пусть море здесь не глубокое, но безопасное для детей. Тем не менее поляки предпочитали обучать Марысю плаванию в бассейне.

На коже вскакивают пупырышки… Может, это порыв знаменитого ветра «хамсин»? Девушке кажется, что мурашки на её коже тоже покрылись мурашками. Уж не заразилась ли она от Абделя? В таком случае стоит вернуться в спальню, открыть снова чемодан и…

Рита подчинилась призыву плоти. И зубки клацнули о край бокала. Бархатно-нежная кувалда алкоголя вырубила быстро.

Но уже через полчаса алкогольный дурман улетучивается, а сон по-прежнему бежит от ресниц.

«Если не знаешь, что делать, — мойся!» Она последовала этому кошачьему правилу и направилась в ванную комнату.

УЛИЦА РАЙСКИХ ДЕВ,ЧАЙХАНА «ПЕЩЕРА АЛИ БАБЫ»

Абдель набивает чашу кальяна золотистым ароматным табаком. В последнее время он чаще обычного позволяет себе «дивании» — дымные посиделки, прижившиеся на его родине со времён турецкого завоевания. Ароматный ореол «шиши» позволяет примириться с происшедшим и собраться с мыслями.

«Почему не нашли опознавательного браслета? Потеряла? И как вообще она попала на территорию?»

Тело главного менеджера мало-помалу расслабляется. Шиша — это тебе не банальная сигаретка: курнул-бросил — дальше побежал. Шиша требует времени и места.

«Нельзя сбрасывать со счетов путь по морю. Можно ли приплыть из соседнего „Альбатроса“? Но для этого покров темноты не подспорье, а опасность. Вода у берега кишит морскими ежами. Преодолеть мелководье и не поранить ступни реально лишь в специальной обуви».

Абделю, устроившемуся на открытой террасе, видно море. Под мёртвенно-голубоватым сиянием луны оно походит на чан с расплавленным серебром. Слушая прибой, он думает о том, что люди похожи на волны — приходят и уходят. Но какова бы ни была причина ухода, смерть бросает тень на репутацию отеля. Она напоминает о мрачной стороне жизни. А гости желают погрузиться в амнезию беззаботности.

«А если женщина выпила лишнее? Падения туристов в бассейн в алкогольном опьянении не так уж редки».

Он делает затяжку. Мало-помалу мышцы расслабляются, а мысли перестают будоражить.

В рациональной и упорядоченной Вселенной Аллах время от времени вносит в человеческую жизнь хаос. Дабы напомнить своему творению об его несовершенстве. Происшествие в «Парадизе» — ниспосланное свыше испытание. И следует стоически перенести его.

БАССЕЙН С ПОДОГРЕВОМ

Облепившие тело футболка и шорты вызывают озноб, который не позволяет расплыться квашнёй.

«Права ножка, лева ножка — подымайся понемножку!»

Мамина присказка-потешка. Она сопровождала его первые неуклюжие шаги и падения. Мамы нет на этом свете, но голос продолжает жить в его голове.

С того момента как он увидел переливающееся в водных бликах лицо, по его прикидкам миновало много времени. Вообще у каждого часа есть аромат, вкус и даже образ. Полночи присуща некая торжественность момента. Да, это значительная веха. А вот один час — уже быт и суета. Когда пора менять грязные тарелки или мыть чашки из-под кофе. Два часа — время, когда кофеин перестаёт бодрить и нужно варить свежий напиток. Три — стон больного на пике кризиса — либо к выздоровлению, либо к летальному исходу. Четыре — быстрое, пугливое моргание матери у новорождённого: дышит — не дышит? Пять… Ресницы слипаются…

Мелкими шажками, ободряемый родным голосом, он движется к цели. Стенка бассейна — на расстоянии вытянутой руки.

И тут голубоватого света-идущего снизу и сверху-возникают пальцы цвета кофе с молоком и тянутся к незадачливому гостю «Парадиза».

БАР «ТЫСЯЧА И ОДНА НОЧЬ»

Хвала Аллаху! Возвращаться на рабочее место нет надобности. «Хозяин» только осведомился об его нахождении. Что ж, десятки людей подтвердят: он в баре.

«А у неё отличные зубы, хотя и не собственные. Металлокерамика. Самый ослепительный фрагмент лица. Платье липнет к телу, точно плёнка к сосиске, не оставляя свободы для воображения. Но в целом — аппетитная мадам. Главное, с горящим запалом. Короче, не придётся выдавливать из себя страсть, как пасту из тюбика.

Должно же когда-нибудь подфартить. Коли вышел такой, как говорят русские, облом с мадам Люсиль. Нет, не зазря Ален давал зарок не заводить шашни по месту работы. Но уж больно велик оказался соблазн. Одинокая, скучающая „Розовая шляпка“. Короче, шайтан попутал».

Но Ален, хотя попервости повёлся, потом смекнул: не выгорит. И не оттого, что «Розовая шляпка» оказалась старше, чем представлялось издали. Возраст женщины никогда не служил помехой. Просто впервые он нарвался на такой экземпляр.

— Мне от вас, Ален, ничегошеньки не нужно… в плане телесных утех. Мне требуется лишь информация.

Конечно, отель не военный объект. Какая может быть секретность? Но аниматор струхнул.

— Да вы не тушуйтесь, Ален! — продолжила мадмуазель Люсиль (да, она представилась так) — В том, что приоткроете мне завесу над жизнью «Парадиза» нет ничего противозаконного! И я заплачу…

Но он туристке не поверил. Потому что вообще никому не доверял. И сделал ноги. От греха подальше. Нет, не его это специализация — родиной торговать. Даже если это всего лишь маленький отель.

И Аллах оценил по достоинству его верность.

Аллах послал ему другую мадам.

Он отчётливо ощущает: жар её голени прожигает брючину. И всё же ситуация напоминает сваренное, но неочищенное яйцо. Остаётся главное — препроводить даму в квартирку. Консьерж — свой человек, правда, за его лояльность приходится отстёгивать. Но бизнес есть бизнес.

БАССЕЙН С ПОДОГРЕВОМ

Рука оказалась тёплой и сильной. И Павел Петрович доверился ей. Впрочем, выбора нет. Правая нога стала слушаться, но, по его ощущениям, оставалась желеобразной. В особенности, когда ему помогали перекинуть её через бортик. Удалось не с первой попытки. Но в итоге под ним — устойчивая твердь. И никакой воды!

Россиянин ощутил себя потерпевшим кораблекрушение бедолагой, ступившим на берег.

Глава 5

Девичьи ручки и урна для мусора

ЛОББИ ОТЕЛЯ «ПАРАДИЗ»

Когда рисуешь — мир вокруг отключается.

Случалось, что Марысю оставляли дома одну. И тогда она начинала… оглядываться. Неожиданно. Чтобы застать врасплох тех, кто притворяются невидимками. Но они опережали её. И успевали спрятаться.

— У-у-у-у! — грозила она укромным углам. — Я не боюсь вас!

Но на самом деле Марыся трусила. А всё из-за ужастиков, которые смотрела дома у подружки. По сравнению с ними сказки, которые читала ей мама, детский лепет. Да, да, именно так. Детский лепет. Так иногда повторяет папа. Ну что страшного в легенде про чародея пана Твардовского? И Марыся, разумеется, не верит, что он теперь обитает на луне и, если посмотреть на неё, то увидишь тёмное пятнышко. Вчера Марыся смотрела вверх. Была полная луна. Пятен на ней много. Но Марысю они не заинтересовали. Другое дело — вампиры, призраки, утопленники… Да, вчерашний Хеллоуин получился отпадный. Она реально испугалась. Когда это случалось дома, она доставала бумагу и краски. Страх уходил. Даже если она просто раскрашивала белый лист. Во все цвета радуги. Но сейчас хотелось изобразить настоящую картину.

Для своего рисунка Марыся выбрала три цвета: голубой, оранжевый и чёрный.

«Фу! Все фломастеры рисуют плохо».

Девочка злится. Открывает колпачок — делает два-три росчерка. Если он не оправдывает её ожиданий, откладывает в сторону. Но при этом не забывает закрыть колпачком и прикрутить. (Не то что арабские ребятишки! Они-то даже не удосуживаются нанизать колпачок!)

Из-за технических трудностей рисунок продвигается медленно.

— Марыся! — Мамин голос.

Марыся не оборачивается, а лишь нахохливается и утыкает округлый отцовский подбородок в шейку.

«Не успела!»

— Марыся! Бардзо! — Папин голос. В нём различимы нотки, которые нельзя пропустить мимо ушей.

Марыся с демонстративной порывистостью закидывает фломастеры в рюкзачок, сгребает листки и бросается на отцовский зов, не заметив, что смахнула главный объект своего вдохновения.

ЛОББИ

Девушка в зелёном хеджабе устраивается на одном из кожаных диванчиков, рассредоточенных по лобби и позволяющих обрести личное пространство. После скученности салона самолёта, вызывающего клаустрофобию у чувствительных натур, это немаловажно. Лобби оформлено в стиле арт-деко и призвано покорять показным размахом и поддельной роскошью. И тем не менее на простого человека действует безотказно. Девушка в зелёном хеджабе не исключение. Как бы хотелось ей сидеть здесь бок о бок с мужем. И просто наслаждаться. Вместо того чтобы просеивать пространство в поисках ускользающего из поля зрения объекта.

Девушку зовут Асия, но для русскоязычных она просто Ася.

Родительские призывы, адресованные юной художнице, достигают слуха Аси-Асии. А взгляд цепляет полёт унесённого вихрем Марысиного рисунка. Ася окликает девочку. Но та, не оглядываясь, вприпрыжку бежит к автобусу. Рюкзак колотит по голым лопаткам.

«Прям сложенные крылышки отощавшего ангелочка».

Не терпя любое нарушение порядка, а тем более в «Парадизе», который она не без основания считает своим, девушка в зелёном хеджабе снимается с места. Хотя она несёт свой немалый вес в непринуждённой безмятежности, взгляд её — начеку. Глянув на автобус, затем на детское творчество, она водворяет листок на место.

А тем временем голубой фломастер, докатившись до края столешницы, балансирует на кромке. Девушка замирает, наблюдая, как гравитация одерживает над ним верх. Слышится щелчок по выложенному плитами полу. Ася неожиданно легко наклоняет свой внушительный стан, кладёт фломастер на место и возвращается к облюбованному диванчику. Она уже намеревается вверить тело его объятиям, когда в лобби входит Абдель. Он двигается с уверенностью борца, выходящего на ковёр для поединка. Первым делом к сотрудникам рисепшена. Их диалог достаточно продолжителен, чтобы Ася смогла угнездиться на месте, удобном с точки зрения обзора. Судя по частоте и фокусировке взглядов, теперь её интересует один-единственный объект.

А тем временем, получив все интересующие его ответы на рисепшене, Абдель Яхья огибает хромированный столик, за которым вновь прибывшие заполняют карточки постояльцев и где несколькими минутами ранее рисовала Марыся. На пару мгновений девушка в зелёном хеджабе теряет его из вида из-за носильщика и гружёной багажом тележки. А потом… Нет нужды в особо чутком слухе, чтобы уловить бумажный хруст в кулаке-жернове, превращающем листочек в комок. Жест настолько не вяжется с тягучей кошачьей пластикой мужчины, что наблюдательницу берёт оторопь. Кроме того, её отменное зрение фиксирует подрагивание фалангов пальцев. За четверть секунды между попаданием на сетчатку изображения и сознательным восприятием человек должен автоматически осмыслить информацию. Асино зрение справляется с задачей. Спору нет, углавного менеджера имеется немало поводов для волнения. Девушка в зелёном хеджабе не теряет надежды: её скромная особа не последняя в том перечне. Но что означает краткость и нервозность их последней встречи?

Девушка в зелёном хеджабе выжидает пятнадцать минут, после этого покидает свой наблюдательный пункт. Но двигается она не следом за Абделем, а в направлении мусорного ящика, в утробу которого метким щелчком отправлена загадочная записка. Достаточно взгляда, чтобы понять: внутренность урны недосягаема. Признав поражение, она покидает лобби.

И если бы дело тем и ограничилось, не исключено, что следующая беда обошла бы «Парадиз» стороной. Но Асия-Ася принимает собственное решение. Обойдя центральную площадку, она аппетитным колобком вновь закатывается в лобби и останавливается у рисепшена.

— У меня проблема. Не могли бы вы помочь?

ГОРОДСКОЙ МОРГ

— И это всё? — в голосе офицера полиции — надежда: напоследок доктор озвучит информацию, которая и прольёт свет на дело.

— У трупа поражена нижняя часть лица.

— Что это значит?

— На коже имеется множество маленьких ранок, причинённых скорее всего иглой. Или чем-то острым.

— Её пытали?

— Не исключается. Но утверждать наверняка не берусь.

— Время нанесения телесных повреждений?

— Не больше суток назад.

— Вы уверены?

— Попавшая на кожу вода усугубила ситуацию, вызвав покраснение и отечность. Подобное случается, когда ранки не успели подсохнуть.

Такой поворот событий обескураживает Амера Саеда. До последнего момента он рассчитывал: дело будет закрыто за отсутствием состава преступления. Всего лишь несчастный случай: туристка хлебнула лишнее, потеряла равновесие и… Да, именно так он готовился написать в рапорте. Однако простое, на первый взгляд, дело, принимает иной оборот. А это так некстати, особенно учитывая боль в правом подреберье.

Если труп со следами пыток связан с организацией «Братьев мусульман», дело переходит под юрисдикцию спецслужб. Но пока прямые доказательства отсутствуют. Если не брать в расчёт анонимного письма. Но его Саед Амер отправил по назначению. Реакция последовала незамедлительно: в персонал отеля внедрён агент. Однако несмотря на превентивные меры последовало убийство.

ПЛОЩАДКА ПЕРЕД ХОЛОДНЫМ БАССЕЙНОМ ОТЕЛЯ «ПАРАДИЗ»

— Изобретатель организованного туризма! — дама в золотисто-жёлтом тюрбане бросила вопрошающий взгляд на лежак слева. Оттуда раздалось растерянное мычание.

— Кук! — донеслось из шезлонга справа.

— Тот, кого съели аборигены?

— Про которого Маршак написал.

— Что-то не припоминаю…

— В «Мистере-твистере».

— Мистера знаю, а Кука нет, — настаивала дама в тюрбане. А сосед справа начал декламировать:

— Есть за границей контора Кука,

Если вас одолеет скука

И вы захотите увидеть мир —

Остров Таити, Париж и Памир…

Мужчина, распластавшийся по левую дамскую руку, приподнимает голову и подхватывает:

— Кук для вас в одну минуту

На корабле приготовит каюту,

Или прикажет подать самолёт,

Или верблюда за вами пришлёт.

Совместное декламирование смягчает напряжённую атмосферу, установившуюся между приятелями со времени ночного происшествия. «Ни слова — Даночке. Зачем волновать женщину?»

— Костик, чего ты беспрестанно крутишь головой? — озаботилась Дания Рафаэлевна.

— Ищу Марысю, — ответил за Костика дедушка.

— Это правда, Костик? — не отстаёт бабушка.

— П-а-авда…

— Не грусти, солнышко. У тебя есть фотки!

Белозерцев резко вскидывает подбородок, так что другу даже слышится хруст в позвонках.

— Паша, у тебя что-то болит? — шёпот жены над ухом звучит набатом.

— Нет-нет, разомлел на солнышке.

— Тогда, «бабайчик», выкупай, пожалуйста, Костика.

Мальчик откликается на предложение поплавать в бассейне с третьей дедушкиной попытки, когда Белозерцев прикасается к его по — девичьи округлому плечу. Даёт о себе знать предыдущая ночь.

Костик повозился в воде пару минут и с трудом вскарабкался на бортик.

«Как маленький старичок!»

Временами на Павла Петровича накатывало ощущение безнадёги: они пытаются из мраморной глыбы одной… пилкой для ногтей выточить статую. В ответ на его сетования супруга отвечала: «Тебе надо выточить две статуи — себя и внука!»

— Вам не кажется, что главный менеджер пренебрегает мудростью предков? — изрекает Дания Рафаэлевна.

— Какой же? — интересуется муж, привычный к неожиданным поворотам жениных мыслей.

— Два граната в одной руке не удержишь! — чеканит Дания Рафаэлевна. — Это ваше крылатое выражение, Владимир Николаевич! — Профессору-арабисту адресована кокетливая улыбка. А его брови ползут вверх, выражая галантное недоумение. На него и льётся поток сознания:

— Изворотливости мужику не занимать — справится и с двумя… Абдель — араб. И этим всё сказано.

— Что именно? — попытался придать разговору конкретики Садовой.

Дания Рафаэлевна с ответом замешкалась, и на выручку супруге поспешил Павел Петрович:

— А то, что даже в Коране у них превозносятся хитрость и коварство.

При этих словах профессор-арабист неодобрительно касается бритого подбородка.

— Что за манера вырывать слова из контекста! Полностью аят 3:47 звучит так: «И хитрили они, и хитрил Аллах, но Аллах — лучший из хитрецов!»

Супруги переглядываются.

— А в чём разница? — контратаку муж берёт на себя.

— А в том, что Всевышний не остаётся безучастен, когда люди пытаются лукавить с Ним. Он отвечает тем же. Кстати, Иегова в Ветхом Завете применял ту же тактику к евреям — сводным братьям арабов.

Однако изложить суть политики Бога Израиля в отношении грешников Садовому не удалось.

— Аэробика! — раздался голос Алена. Первой откликнулась Дания.

Наблюдая, как ловко проделывает супруга предлагаемые аниматором упражнения, Павел Петрович преисполнился гордостью: хороша! И правда. Судя по порхающей фигурке, земное притяжение не в полную силу действовало на 155 сантиметров её роста.

На секунду его внимание отвлекли юные арабки, вылезшие из бассейна и прошлёпавшие мимо.

«Маленькие влажные следочки».

Волосяные луковицы Белозерцева оживают.

Чтобы отвлечься, он фокусирует взгляд на верхушке пальмы. Её плавные движения возвращают умиротворение. Зрачки движутся по коричневому мохнатому стволу, оттуда к лужайке. И вот финиш. Бортик бассейна, откуда оставленная девочками-арабками цепочка следов тянулась к навесу.

Проклюнувшая из волосяных луковиц растительность устремилась вверх, причиняя невыносимую почесуху. Усмиряя её, Павел Петрович снял панаму-афганку. Перед внутренним взглядом зажёгся экран. И он разглядел точно такие же отпечатки. Одни побольше. Другие поменьше. Они шли от бассейна… в котором плавало тело, и пропадали у дорожки, огибавшей двухэтажный домик с увенчанными арками лоджиями. По всему выходило, что перед тем как у бассейна возник он, там побывали купальщики. Или купальщицы. Один — ребёнок. А второй — женщина, при чём молодая: форма ступни ещё не растоптана, не деформирована.

Меж тем растительность — фантом достигает стадии колошения. Чтобы отвлечься, он проводит ладонью по макушке и переваливается на живот. Вытянув руку, подцепляет женину обновку и измеряет длину старинным способом — растопырив указательный и большой палец. Лицо его принимает озадаченное выражение.

ТЕРРИТОРИЯ «ПАРАДИЗА»

Обед главного менеджера начинался после общей трапезы, когда кухонные работники приступали к мойке посуды. Эти полчаса наслаждения едой не должны омрачаться заботами. Непреложное правило, которое редко нарушалось. Но после суматошной ночи всё пошло наперекосяк. Абдель гонял по тарелке кусочки любимого блюда, не ощущая вкуса, а в его голове звучал монолог старшего брата из их последней беседы: «Нынешний турист приезжает на нашу родину, чтобы пить алкоголь и предаваться блуду. Это неправильно. Турист должен получать пользу от всего — от благодатного климата, древней культуры, наших традиций. А продажу спиртных напитков надо запретить. Пусть пьют дома. Жизнь доказала: что вредно по Корану, вредно по науке. И мы должны давать туристам советы — что пагубно, что нет. Конечно, все мы дети Адама и Евы. Но не все разумны. Туриста следует вразумлять…»

Он отрывается от тарелки и оглядывается. Девушка в зелёном хеджабе устроилась за барной стойкой и сосредоточенно, как чётки, перебирает кнопки мобильника. Глядя на неё — такую доступно-аппетитную, он припомнил очередное изречение бабушки Айши: «Если долго смотреть на хлеб, аппетит может пропасть».

Адресовав девушке в хеджабе улыбку, которая напоминает мускульный спазм, он направляется в корпус, расположенный рядом с бассейном.

Скорее по инерции, чем по необходимости, он касается костяшками пальцев дверного полотна. Никто не отзывается. Он вытаскивает мастер-ключ, подходящий для всех номеров. Войдя в помещение, тянет носом. Каждый обитатель «Парадиза» добавляет к устоявшемуся букету запахов собственный, и этот интимный дух ещё несколько часов после отъезда висит в воздухе, подобно взвеси. Ноздри Абделя его улавливают. На этот раз нервные рецепторы докладывают: гость не ночевал. Частицы кремов, гелей и туалетной воды успели рассеяться. Воздух вернулся к застарелым запахам мебели, чьи лучшие дни давно миновали, и недавней уборки. Он проходит в спальню. Добротный кожаный чемодан стоит у платяного шкафа. Дамская сумочка-на туалетном столике. Ночная сорочка цвета спелого персика распростёрла объятия на кровати. А рядом с подушкой голубеет шарик. Абдель берёт его и катает по ладони — на ней остаются красные точки.

Он набирает Амера Саида.

— Господин офицер, утонувшая женщина проживала в моём отеле. — И после краткой паузы: — Да, у меня есть основания так думать.

За время его отсутствия девушка в зелёном хеджабе не сменила ни места, ни занятия, но при его появлении оторвалась от мобильника и одарила улыбкой благосклонности. Он ответил вежливым кивком и попросил стакан минеральной воды. Пока бармен выполнял его просьбу, взгляд Абделя украдкой скользнул по силуэту единственной посетительницы. А она принялась рыться в сумке. На барную стойку полетели зажигалка, пачка сигарет, набор бумажных салфеток, пластинка жвачки, мягкая игрушка — то ли кролик, то ли заяц. И какие-то дамские штучки, идентифицировать которые мужчина не в состоянии. Но один предмет не составило труда опознать. Бирка с цифрой. Его созерцание успокоило девушку в зелёном хеджабе, и содержимое сумочки последовало в обратном направлении.

Залпом допив воду, которая ничуть не освежила его разгорячённых подмышек, он пошёл к выходу. Ему вдогонку зазвучал женский смех. Нет, она не знает арабского. И она не татарочка. Похожа? Ах, хеджаб. Да, это особый головной убор. Он создаёт ощущение надёжности.

У входа в ресторан Рита прикрепляет анонс мероприятий на следующую неделю. Она встаёт на цыпочки — икроножные мышцы напрягаются, а вместе с ними и плотно облегающие ноги гольфы.

Аниматор оделась эпатажно: красная футболка, белая юбочка и красные гольфы. Основная форма национального клуба «Аль — Ахли», за которую болели несколько поколений мужчин из семьи Яхья. С одной стороны, это доставляет Абделю удовольствие, а с другой стороны — начальственную досаду. Чем Рите не пришлась по вкусу прежняя униформа?

ПЛОЩАДКА ПЕРЕД ХОЛОДНЫМ БАССЕЙНОМ

— А она няшка! — провозглашает Дания Рафаэловна, переворачиваясь на живот.

Мужчины, не давая себе труда понять смысл подцепленного в Интернете словечка, тем не менее двигают шеями в направлении аниматорской будки.

— Славянский шарм! — развивает тему Павел Петрович. — Его не способна нивелировать даже униформа массовика-затейника.

— А характер! Стоический! — продолжает расточать комплименты Дания Рафаэловна. После чего выдержав многозначительную паузу, добавляет: — Ведь ни одной жалобы! Ни одного намёка!

Над шезлонгами повисает многозначительная пауза.

— Что вы, Даночка, имеете в виду? — не выдерживает Садовой.

— А то, что не везёт барышне!

— Не темни, Дана! — вступает муж.

— Эти гольфики… — При этих словах Садовой окончательно вынырнул из волны личных переживаний.

— У меня были такие же. Когда я прыгала через резинку. Помните эту дворовую игру? — не дождавшись ответа, Дания Рафаэлевна продолжает: — Так вот…Один гольф сползал и оседал у щиколотки. — «Аби» снова берёт паузу. А через пару секунд, картинно поведя изумрудного цвета чалмой, оповещает: — Никакая женщина не будет портить свой внешний вид! Без крайней необходимости!

— И каков вывод? — подаёт голос Белозерцев.

— А тут и думать нечего! Она скрывает синяки. На икрах!

— С чего ты взяла?

— Хлопчатобумажные гольфы имеют обыкновение спадать. В самый неподходящий момент!

— Может, это следы… как бы поделикатнее выразиться… альковных игр?

— Не смеши меня, Паша! — отбрила супруга. Но развить мысль ей помешала Рита — собственной персоной.

— Дания! Танец живота!

— А куда подевалась ваша постоянная ученица? — полюбопытствовала Белозерцева, величаво поднимаясь с шезлонга. Но Рита уже мчалась дальше.

— У Аси — рандеву, — ответил за аниматора всё это время молчавший Садовой.

— Сидит в номере и умасливает телеса благовониями? — усмехнулась Дания Рафаэловна и прошествовала к площадке, где дамы старательно двигали округлыми чреслами.

— И какой напрашивается вывод? — осведомляется Белозерцев, проводя «чалму» взглядом мужчины, обладающим на неё абсолютной монополией. И сам же отвечает: — В «Парадизе» завёлся садист.

— При чём здесь садо-мазо? — отмахивается друг.

На центральной площади появляется пара британских пенсионеров, мгновенно притягивающая взгляды. Во-первых, из-за редких появлений на публике. Во-вторых, из-за неувядающего колорита старой доброй Англии.

Он высок и длиннорук, с выправкой отставного военного и носом принца Чарльза. Достоинство от сознания хорошо прожитой жизни сквозит в каждом жесте джентльмена и, видимо, служит опорой в зыбком настоящем.

Её личико — запечённое яблочко, обрамлённое волнистыми прядями в стиле 50-ых прошлого века. Старческую сутулость драпирует платье — цвета молотого имбиря в мелкий цветочек. В тон ему — удобные туфли, скрадывающие изъяны больных ступней. Но главное — трость с набалдашником в виде собачьей головы. Аксессуар отличается многофункциональностью, ибо по мановению руки превращается в стульчик.

При виде твёрдости, с какой покрытая старческой гречкой рука сжимает набалдашник, Белозерцев устыдился недавней слабости — там у бассейна с подогревом. Созерцание же британца, галантно поддерживающего спутницу, навевает мысли об осени жизни. Когда излечивается невроз нехватки времени, когда смакуешь каждую минуту — прежде чем дать ей соскользнуть в нижнюю капсулу песочных часов. Увы, их нельзя перевернуть.

— Садовник, а где они живут?

— Их балкончик выходит на самое тихое — до последнего времени — место. Угадай — какое!

— Но в таком случае…

— Обзору мешают кроны. Да и не факт, что у старичков есть желание поделиться наблюдениями.

— А полиция? Она обязана опросить.

— Должна-то должна… — меланхолично протянул Садовой. — Только не думаю, что бритты пошли на контакт с полицейскими. Они снобы, и к тому же бывшие колонизаторы. Да и лавры мисс Марпл вряд ли их прельщают.

Белозерцев не стал уточнять, при чём тут Агата Кристи.

ЛОББИ ОТЕЛЯ «ПАРАДИЗ»

Вскрытие урны потребовало времени. А ещё присутствия уборщика.

Хвала Аллаху! Мусорку не успели заполнить до верха. В кучке обёрток от жвачки, использованных влажных салфеток и пустых сигаретных пачек она мигом углядела скомканную бумажку. Ася поблагодарила мусорщика, который ответил ей плотоядным оскалом, и она пожалела, что не надела хеджаб. Он для неё как панцирь для черепахи. Правда, временами её не оставляет желание приложиться к сигаретке, а хеджаб и табак — никуда не годное сочетание. Особенно на взгляд местных.

Припрятав вновь обретённый «документ» в сумочку, девушка прямиком направилась к себе. Устроившись в изножье кровати, она расправила бумажку на просторной коленке. Нет, это не записка. А всего лишь рисунок. В центре — закрашенное синим фломастером пятно. «Бассейн?» И в нём резвятся человечки.

«Палка, палка, огуречик — вот и вышел человечек!»

И что ей со всего этого?

Ася кладёт бумажку на туалетный столик. Она успеет подумать над этим. А сейчас предстоят дела поважнее. Встреча с очередным кандидатом. Признаться, подтачивает червячок тревоги. А вдруг в последний момент сорвётся. Но она убеждает себя: всё будет хорошо…

Глава 6

«Белизна — половина красоты!»

ТЕРРИТОРИЯ «ПАРАДИЗА»

Люди, нанимаемые в «Парадиз», должны обладать рядом качеств. На первом месте — сметливость и скромность. На тот случай, если в отеле происходит нечто, требующее их вмешательства, персонал должен оказаться достаточно проницательным, чтобы уловить суть, и достаточно скромным, чтобы не сделать достоянием гласности то, что может угрожать репутации. Увы, создание электронной базы всех сотрудников гостиничного сектора будет запланировано египетскими властями лишь спустя шесть лет после описываемых событий. Так что при подборе кадров для «Парадиза» вполне могли быть просчёты.

Главный менеджер достиг в русском тех высот, когда можешь понять и о чём говорят, и о чём умалчивают. А потому догадывался: гости, по крайней мере русскоязычные, несмотря на все выданные персоналу инструкции, в курсе ночного происшествия.

Пока всё шло своим чередом. Каждый сотрудник выполнял свои обязанности и без всевидящего хозяйского ока. Значит, можно забежать к себе и сменить рубашку. Обычно переодевание происходило после обеда, когда жизнь в отеле сбавляет обороты. Но сегодня — особый день. Пожалуй, не лишне сделать дополнительный перерыв.

Включив душ, он с удовольствием подставил плечи и голову под струи. Отразившаяся в зеркале рельефность торса говорила о том, что он молод и достоин женского внимания. Не то что этот бородач-коротышка! Двигать чреслами в танцевальных па! В его-то возрасте…Видимо, осознавая его ограничения, он и сбрил свою эспаньолку.

Абдель моется с кошачьей тщательностью. Острые эмоциональные разряды мало-помалу стихают.

Заключительный этап перерыва — на «машрабии», откуда просматривается площадка вокруг бассейна.

Девушка в зелёном хеджабе нарезает круги у бассейна.

«Поистине эта особа вездесуща. Как джин. При этом безалаберна».

В прошлом году умудрилась потерять ключ от номера, и ему пришлось улаживать дело, дабы спасти от штрафа. В ходе тех злоключений они и сблизились. И всё-таки в глубине души он надеялся: этим всё и закончится. Тем не менее их общение продолжилось — по скайпу. Дальше — больше. Ася вознамерилась стать его женой и в подтверждение серьёзности своих намерений не только облачилась в хеджаб, но и приняла ислам. И если бы не появление в «Парадизе» Риты, он бы, пожалуй, не устоял и… заключил «орфи»-временный договор.

Натянув свежую сорочку, он тщательно застёгивает пуговицы. Управляющий отеля, где Абдель начинал карьеру, проверял именно эту деталь туалета. Сколько времени прошло с той поры, а его пальцы не забыли преподанный урок.

Про дезодорант он вспомнил лишь пересекая главную площадку.

ТЕРРИТОРИЯ «ПАРАДИЗА»

Время от времени косметолог бросала острый, как стальное лезвие, взгляд. Он адресовался женщинам, которые размахивали ногами и совершенно не думали о разрезе между ними. А ведь его нельзя никому показывать! Не говоря уж о том, что всячески оберегать от вторжения.

Малика обходит территорию при бассейне с предложением косметических процедур, а также маникюра и педикюра. Английская госпожа так благосклонно выслушивает девушку, что той представляется, что клиентка в её кармане. Но с тем же милым выражением старушка извещает: в Манчестере у неё своя маникюрша, она привела её ногти в порядок перед поездкой, и не хочется её огорчать. Чем леди может огорчить коллегу Малики, та уловила не сразу, но одарила самой профессиональных своих улыбок. Одно из преимуществ жизни среди европейцев — возможность широко улыбаться, что в её посёлке считается для девицы на выданье предосудительным. Даже если рот полон зубов, не знающих зубоврачебных инструментов. Землячки Малики улыбаются одними глазами. И надо заметить: эту часть женской прелести используют умело. У Малики глаза прозрачные, как дождевая вода, и чуть асимметричные. Дядя утверждает, что они достались племяннице от прабабушки, которая была родом из «Русии». (Да, на арабском благозвучнее, чем на английском.) Они, конечно, горят не так ярко, как чёрные, но на смуглом лице Малики не теряются, тем более что в правой радужке есть отметинка. Этакий привет от предков-арабов. Коричневый треугольник. К счастью, он не портит девушку, а лишь добавляет пикантности. Впрочем, кто-то считает, что разноцветные глаза — знак неблагоприятный.

Малика приближается к людям, которые воспитывают странного мальчика. Поначалу девушка думала, что он азиат и его усыновила европейская пара. Однако его речь (как будто звуки переполняли рот, и у него не хватает сноровки их удержать) убедили: с человечком не всё в порядке.

Она здоровается по-английски. Ей отвечает маленькая юркая женщина, которая, по всему видать, здесь и верховодит. Малика предлагает свои услуги. Малявочка — так про себя нарекла косметолог потенциальную клиентку — задаёт встречные вопросы. Хороший знак. Малика протягивает ей каталог. Туристка останавливается на косметическом массаже с последующей питательной маской. Приободрённая, девушка держит путь к итальянскому семейству. Но в это время на площади возникает фигура главного менеджера. Он сменил сорочку и куда-то спешит. Малика заинтригована. Но работа есть работа, и она обращается к итальянке. Вопреки скепсису косметолога в отношении молодых мам, симпатичная брюнетка внимает не перебивая. (А какой женщине не хочется узнать про дамские штучки!) Однако дальше этого дело не идёт. Но Малика рада и тому, что её выслушали. Что ж, завтра повезёт больше. Она бросает быстрый, но цепкий взгляд в сторону павильона аниматоров: пусто.

В надежде пересечься с главным менеджером девушка продолжает свой маршрут.

В отеле явно что-то происходит.

Огибая бассейн, она замечает Абделя, о чём-то беседующего с крашеной рыжей аниматоршей.

Девушка раздосадована: соплеменники так падки на белых женщин!

УЛИЦА НАСЕРА, ДОМ САЕДА АМЕРА

Мысли полицейского в то утро заняты правым подреберьем. «Тебе нужна диета!» — утверждает старшая дочь, работающая медсестрой в клинике доктора Экрами.

Державшая бритвенный станок, непроизвольно отклонилась от курса. Нет, будучи правоверным мусульманином, он не страшился смерти. В его служебном кабинете хранился коврик для молитвы. И он не успевал покрыться пылью! Теперь, когда боль напомнила о печальной участи всего живого, память услужливо преподнесла слова из последней проповеди.

«Если вы были женаты в этом мире, в раю вы получите обратно свою жену. Она придёт с 70-ью черноглазыми девственницами, с каждой из которых вы сможете сношаться. А у каждой девственницы есть 70 служанок… Да поможет вам Аллах…»

— Вах! — лезвие полоснуло кожу. Саед Амер поморщился и вспомнил ранки на лице утопленницы. Чтобы отвлечься от неприятного зрелища, вернулся к словам муллы.

«Ваше воссоединение с женой продлится 70 лет. А когда они подойдут к концу, черноглазая девственница окликнет вас: „Эй, слуга Аллаха, неужели я не получу кусочек тебя?“ — Вы обернётесь и увидите, что перед вами женщина, ещё более прекрасная, чем та, с которой вы были…»

Звучит многообещающе, в особенности для юнцов, что трудятся в курортной зоне и копят — фунт за фунтом-на свадьбу. Но Саед Амер женат двадцать три года. И черноглазые красавицы не отягощают его ум. Если что и лишает покоя, так это будущее трёх сыновей. Да ещё здоровье.

Он вышел из ванной комнаты с порезами, залепленными кусочками бумажного полотенца. Такая степень травматичности при бритье свидетельствовала не только о том, что процесс был относительно нов для офицера, но и о том, что глава семьи находился в плохом расположении духа. Домочадцы сигнал уловили — за столом воцарилось молчание. А позвякивание приборов приобрело дополнительную звонкость.

Сосредоточившись на еде, господин Амер успевает делать обзор присутствующих: супруга, дочь и трое сыновей. Младшие — хвала Аллаху — пока не доставляют хлопот. Во всяком случае, мальчишечьи проделки не отличаются серьёзностью.

Сыновья Амера появились на свет спустя десять лет после дочек, когда супруги уже не скрывали озабоченности по поводу затянувшейся паузы в деторождении.

«Если нет того, чего желаешь, желай того, что имеешь!» — сказал тесть, давая понять, на чьей он стороне. Однако — хвала Аллаху — всё наладилось. Правда, не без участия клиники доктора Экрами. Мальчишки появились на свет с промежутками в два года — крепкие и абсолютно разные. Если Мохаммед отличался зычным ночным рёвом, то Закария был не по-детски смирён перед всякого рода неудобствами — будь то мокрые пелёнки, неловкая поза или голод. Вот и сейчас, когда ему минуло пять лет, он смотрит на мир с беспокоившим родителей выражением — не то обречённости, не то всепрощения. Их антипод — всеобщий любимец и баловень Кемаль. С неиссякаемой энергией он пробует этот мир на ощупь и на вкус. А к его губам, кажется, навсегда приклеилась улыбка.

Ели братья тоже по-разному. Старший долго и как будто недоверчиво жевал. Средний вообще слыл малоежкой. А младший, которому выпал счастливый жребий оказаться монополистом материнского молока, отличался отменным аппетитом и как следствие — девчачьей пухлявостью.

Господин Амер перевёл взгляд на младшую дочку. Рослая, рано сформировавшаяся девушка с приятным голосом. Год назад она озаботила отца состоянием здоровья. И как всегда, семейный доктор пришёл на помощь. Господин Амер с удовольствием отметил: девичья кожа чиста, а губы не обведены красно-коричневой коростой. А ведь этот недуг мог поставить под вопрос будущую семейную жизнь Айи! Кто польстится на девушку, которая напоминает дитя — объевшееся фруктами и неумеющее пользоваться салфеткой?

Господин Амер мысленно воздал хвалу Всевышнему и пожелал процветания клинике доктора Экрами.

Год назад он был недоволен супругой, которая игнорировала симптомы, уповая на домашние снадобья. Тогда он, заметив коричневатые чешуйки на лице Айи, попенял ей. Амина привычно повинилась. О, она предсказуема, как смена времён года.

Нынче господин Амер вознамерился было похвалить жену за то, что послушалась доводов рассудка и обратилась за помощью к официальной медицине, но вовремя одумался, сочтя тему неуместной. И отложил до кофе. Супруги пили его вдвоём — на её территории, в женской гостиной, что служило знаком особого расположения к супруге.

Амина ставит на стол две чашки. Даже их совместное молчание — подобие сообщничества. Оно выражает то согласие душ, которому слова не требуются. Но сегодня всё идёт не так.

— Айя свежа, как цветок на рассвете, — констатирует господин Амер.

Белизна — половина красоты! — соглашается жена. Этим и ограничилось: негоже матери рассыпаться в похвалах собственной дочке.

— Я собираюсь пойти к доктору. По собственным делам. Полагаю, ему будет приятно услышать, что назначенное им лечение имело хороший результат.

Госпожа Амер выслушала мужа с непроницаемым лицом. Затем сделала маленький глоток и водворила чашку на место — почти беззвучно.

— Амина, в чём дело?

Жена отрывается от созерцания чайной посуды.

— Саед, наша дочь никогда не нуждалась в помощи доктора Экрами.

Господин Амер пригубил кофе и вернул чашку на стол — чересчур поспешно. Если бы в семействе пользовались блюдцами — оно бы непременно звякнуло.

По всему выходило: ситуация требует разъяснения, о чём глава семьи недвусмысленно дал понять.

Госпожа Амер, получив образование, достаточное лишь для домохозяйки, отнюдь не была невежественна — по части мужской психологии. Чтобы не прогневать супруга, она и сама должна была сохранять спокойствие — хотя бы видимое.

— Я давно хотела известить тебя. Но случая не представилось.

Офицеру показалось, что повисшая пауза давит плечи, и он пошевелил ими. Супруга поняла его правильно: жест выдавал крайнюю степень нетерпения. И она добавила своей речи скорости:

— Это не диатез, не экзема, не аллергия, дорогой. Это…излишняя растительность. В подростковом возрасте у девочек начинают расти волосы. В разных местах. — Жена уставилась в чашку, словно черпая в ней силы: — В том числе и на лице. В прежние времена никто бы и внимания не обратил. Но наша девочка слишком большое внимание уделяет своей внешности.

— Но она красавица! — вставляет собственное словцо папаша.

— Да, это и осложняет ей жизнь, — произносит госпожа Амер, а про себя добавляет: — И мне тоже.

Слово «осложняет» в устах женщины принуждает господина Амера внутренне подобраться. Он-то считал, что трудности могут присутствовать лишь в мужской жизни.

Она отрывает взгляд от чашки и смотрит куда-то перед собой. Как будто видит там что-то важное. Манера, хорошо известная мужу, вызывает у него приступ раздражения. Офицер полиции опускает многострадальный бритый подбородок. Чтобы не выдать себя. Но именно этот жест добавляет женщине смелости:

— Айя подстригала пушок над губой.

При этих словах правая бровь господина Амера надломилась, а левая поползла на лоб.

— Дочка допустила ошибку. От этого волосы растут сильнее. Тогда мы и решили сделать электроэпиляцию. По совету Азизы. Девочка вытерпела всё. Но началось раздражение…

— Мало ей ног! — бурчит господин Амер и осознаёт, что роняет мужское достоинство. Ведь ступает на зыбкую почву женской телесности! Он стремительно поднимается, так что смахивает со стола салфетку.

— Но мусульманке разрешено удалять волосы на ногах! — торопливо говорит жена. — И на лице тоже. За исключением бровей. — Но супруг уже идёт к выходу. — Об этом сказано в книге… — Амина не успевает озвучить название источника до того, как за супругом закрывается дверь.

Выйдя из ворот дома, он чувствует: гнев стихает. Хорошо, что не стал укорять жену в том, что морочила ему голову… Довольно с неё и прерванного утреннего ритуала. В конце концов это женские штучки. Правда, на них тратятся деньги. Но такова доля всех отцов. В дочь надо вкладывать. Окупится! Когда найдётся подходящий жених.

Господину Амеру предстоял трудный день. Вопросы отеля «Парадиз» не только не решались, но и с каждым часом усугублялись.

Госпожа Амер сидела неподвижно. Пока шаги мужа не стихли. Тогда она встала и подняла упавшую салфетку. А когда смолкли звуки его автомобиля, налила себе кофе. Амина Амер тяготилась их общей с дочкой тайной и теперь ощутила себя свободной от угрызений совести. К тому же в половине третьего пополудни её ждал любимый сериал. Именно в этой серии и должно было решиться: сможет ли главная героиня противостоять интригам золовки или станет их жертвой.

Глава 7

Когда хочется спрятаться под паранджой

РАБОЧИЙ КАБИНЕТ ГЛАВНОГО МЕНЕДЖЕРА

Из окна хорошо просматривается взятая в круг ослепительно-белыми корпусами центральная площадка отеля, малолюдная в этот час. Лишь пара-тройка отдыхающих распростёрлась на шезлонгах. И хотя Саед Амер служит в туристической полиции с самого начала её образования, всё равно не устаёт удивляться тяге белокожих братьев по разуму к лежанию под солнцем. Господин Амер не выезжал за пределы континента, а потому не не представляет, что такое дефицит ультрафиолета.

— У вас есть план территории отеля? — задал он вопрос, не отрываясь от вида за окном.

Не говоря ни слова, Абдель поднялся из-за рабочего стола и подошёл к шкафу, уставленному папками. На корешке одной из них написанные от руки цифры: 1993. Если это дата, то возраст «Парадиза» солидный.

Хозяин кабинета хорошо ориентируется в нагромождении документов. Вскоре на свет божий извлекается лист размером А3.

Приняв бумагу, полицейский приступает к изучению чертежа. Стандартный набор объектов. В чём это помогло бы сдвинуть расследование с мёртвой точки, он и сам не знает. Остаётся надежда, что это поможет сформулировать очередной вопрос для главного менеджера. А их перечень иссякает.

— По какому принципу вы расселяете гостей? — выдавливает он из себя.

— Мы стремимся учитывать национальный характер, менталитет. Ну и индивидуальные пожелания…

— Получается, арабов селите отдельно от европейцев?

— Как правило.

Имеются ли в наличии пустующие здания?

— Нет. В каждом корпусе заняты два-три номера.

Следовательно, если бы женщину удерживали в отеле и подвергали физическому воздействию, было бы затруднительно скрыть данный факт от соседей. Территория сравнительно невелика и компактна. Да и существовал ли застенок в реальности? На трупе ни одного следа от верёвки или наручников. Её не накачивали наркотиками. Тогда откуда поражение кожи?

Саед Амер поворачивает шеей в одну, затем в другую сторону, словно удостоверяясь, не отвалится ли она в случае чего.

— Остеохондроз? — сочувственно интересуется Абдель. — Вопрос остаётся без внимания. — В «Парадизе» есть массажист. Хорошо справляется с этими проблемами.

— Постояльцам разрешается принимать гостей, не так ли?

— В определённое время.

Саед Амер откладывает схему отеля и открывает чёрную папку, с которой явился в «Парадиз». Оттуда извлекается снимок. Цветная фотография хорошего качества. На вид женщине — 40–45 лет. Никаких особых примет. Снимок переходит в руки хозяина кабинета.

— Распространённый европейский тип, — зачем-то комментирует офицер. — Подобные ему миллионами слетаются на нашу родину за солнцем, морем и острыми переживаниями. Правда, есть некоторые отличия между славянками и западно-европейками. У первых на лице больше подкожного жира, у вторых — выраженные углы нижней челюсти и подбордка, что в большинстве случаев хорошо поддерживает кожу внизу. — Этим антрополого-физиогномические познания Саеда Амера и исчерпывались.

— Она боялась нашего солнца. А потому пряталась от него, — счёл необходимым добавить Абдель, после чего вернул фото офицеру.

Полицейский возвращает снимок на место.

— Так вы, господин Яхья, говорите, что в отеле массажист умелый.…? — важный посетитель произносит фразу неспешно, давая своему визави время на обдумывание. — А как насчёт косметолога?

— Да, господин Амер. Её зовут Малика.

НОМЕР «КРИШНАИТА»

«…Как раз в это время колесница Кришны въехала во Враджабхуми. По воле провидения он оказался там, где лежала при смерти Радхарани, и из его уст вырвался крик: „Радхе, Радхе! Пожалуйста, дай мне лотосы твоих стоп. Я хочу положить их себе на голову!“ Кришна, истерзанный болью разлуки с Радхарани, пришёл в экстаз. Его руки и ноги втянулись внутрь тела. Он стал похож на черепаху».

Павел Петрович ощущает себя мальчиком, до которого доносятся звуки Всесоюзного радио. «Театр у микрофона». В рядах постоянных слушателей передачи числилась его матушка.

Белозерцев нерешительно топчется на площадке: неловко нарушать благоговейное слушание индийского эпоса. Но тут что-то щёлкнуло… И воцарилась тишина. Воспользовавшись шансом, он постучал. За дверью ничего не колыхнулось. Посетитель возобновил попытку. И был вознаграждён: дверное полотнище плавно раскрылось. В проёме предстала фигура, облачённая в свободно ниспадающую рубаху цвета жирных сливок и узкие обтягивающие штаны — судя по всему, индийского происхождения.

— Добрый день! — Павел Петрович сдабривает приветствие значительной долей вкрадчивости.

Обитатель номера молча отвешивает поклон. Его карие глаза подёрнуты влагой.

— Я бы хотел извиниться за вторжение. Если вы помните…

— Поиски увенчались успехом? — голос соседа приглушённый, с интеллигентными интонациями.

— Мальчика мы нашли. Это мой внук. Простите ради Бога, но нельзя ли нам поговорить?

Мужчина посторонился, давая проход. В нос ударил пряный запах тлеющих ароматических палочек. Отметив босые ноги хозяина, гость снял сандалии в прихожей. Оставшись в носках, он порадовался, что с утра позаботился об их смене.

Номер «кришнаита» такой же планировки, как его собственный: зона прихожей беспрепятственно переходит в гостиную, блистающую чистотой.

«Если постарался уборщик, то почему его рвение не распространяется на наш номер?»

Жаркий отсвет олеандров за окном служит великолепным фоном для белых одеяний хозяина. Легко, точно на шарнирах, он усаживается на пол и поджимает под себя ноги. Теперь гость возвышается над ним, переминаясь с ноги на ногу. Кришнаит жестом указывает на диванчик, и Белозерцев охотно пользуется шансом расположиться в традиционной позиции.

— Павел Петрович! — представляется он, по советско-российской привычке не называя фамилию.

— Ганга-Датта.

Белозерцев не решается попросить о повторе имени.

— Видите ли, у нас в отеле произошло ЧП. В бассейне утонула женщина. — Светло-фарфоровое лицо типичного вегетарианца остаётся бесстрастным. — Мы все нервничаем. Идёт дознание. Я бы хотел спросить вас… — Ганга-Датта, похоже, вовсе не задаётся вопросом: какое отношение к этому «дознанию» имеет вторгшийся господин. — Полагаю, в ваших глазах выгляжу странно, но эта смерть коснулась моей семьи.

— Что вы хотите узнать? — Глаза кришнаита уже избавились от предательской влажности, и предположение, что она вызвана историей Кришны и Радхи, кажется теперь маловероятным.

— В тот вечер… Когда мы зашли к вам… Вы видели что-нибудь подозрительное?

Сильно выраженный губной желобок Ганги-Датты — признак врождённой сексуальной харизмы — остаётся неподвижным. Однако по переносице прокатились волны. Сосед честно пытался вспомнить события двухдневной давности, но через считанные секунды сдался:

— Не припоминаю.

— Всё было, как в предыдущие дни?

— Пожалуй, да.

— А подозрительные звуки?

Ганга-Датта берёт два металлических кружка, соединённых верёвкой.

— Благодаря им, мирской шум сюда не проникает. Воспевание святых имён — главный способ оградиться отскверны.

Белозерцев выжидательно молчал. Ганга-Датта расценил это на свой лад. Он прикрыл глаза и запел, отбивая такт металлическими кружками:

— Харибол — нитай-г-о-о-р! Нитай-г-о-о-р — харибол!

Затем с большой неохотой он приоткрыл веки и воззрился на посетителя с явным, хотя и деликатно-дозированным состраданием.

— Простите, но… как вы оказались в столь мирском месте, да ещё без поддержки единоверцев? — осмелился полюбопытствовать посетитель.

— Я не санньяси, который может посвятить себя духовному служению. У меня семья. Работаю в компании, которая распространяет косметические товары. Кришна благословляет меня: продаж много.

«Это не Кришна, дорогой друг, а твоя гендерная принадлежность. Какая потенциальная покупательница устоит перед нею?»

— Руководство поощрило меня путёвкой в Египет. Я бы, разумеется, предпочёл получить вознаграждение в денежном эквиваленте…

«Ох, как я понимаю тебя, мужик…»

— Я колебался. Всё-таки курорт не способствует благочестивым мыслям. Но потом подумал, что и здесь найдутся те, кто жаждет истины…

«А ты идеалист. Но кажется, безобидный».

— Хотите ощутить нектар воспевания святых имён?

Белозерцев делает неопределённый жест. Что-то типа движения лобастого бычка, готового ласково, но ощутимо боднуть. Ганга-Датта проигнорировал его. Но последовавшую паузу, надо полагать, понял как знак согласия. А быть может, ему не терпелось снова погрузиться в транс. Шторки глаз опустились, голова подалась назад.

— Гопала — Говинда-Рама! Мадана-Мохана!

Голос набирал мощь. Белозерцев повёл плечами, словно стараясь порвать обволакивающую пелену.

Вступили железные кружки.

«Как же они называются?» — Процесс припоминания был болезненным. Звёздчатая сеть нейронов в мозгу натягивалась — до мучительной дрожи, так что казалось: вот-вот лопнет. Чтобы избавиться от навязчивой чехарды слов, он принялся осматривать комнату. Ароматическая палочка, помещённая в обычную чашку, уменьшилась на треть. Её тлеющий кончик надломился — коричневая трубочка пепла упала на пол. Взгляд, проследив за траекторией её полёта, двинулся вверх — к причудливым узорам дымка. Они завораживали. Неудивительно, что те, кто практикуют медитацию, смотрят на создаваемую «здесь и сейчас» живопись горения.

«Почему в своей жизни я прошёл мимо этой красоты?»

Белёсые полупрозрачные линии на глазах принимали определённую форму. Белозерцев напряг зрение. В дымном узоре угадывалось слово. Лю… Лю? Он подался вперёд, пытаясь помочь глазным хрусталикам. Люси… Кончик растёкся, подхваченный воздушными потоками помещения. Наблюдатель заморгал, расслабляя отяжелевшие веки. Затем потёр глазницы. И снова глянул на ароматические палочки. Очередная порция пепла скользнула вниз. Канул в небытие и мираж. Игра человеческого мозга? К нему Павел Петрович относился с почтением. Включая и собственный. И даже теперь, когда он стал слабеть… Но данный случай не относился к заурядному сбою. Выданное им имя принадлежало реальной женщине. Чтобы уменьшить напряжение, Белозерцев откинулся на спинку дивана. Обзор несколько увеличился. Взгляд наткнулся на низкий столик, на котором стояли две куклы. Одна из них в отливающем золотом сари. Изящную головку с пробором по середине и красно-коричневым пятнышком над переносицей венчало покрывало — в тон сари. На кукле-мужчине — шаровары, чалма, а в руках — дудочка. На миниатюрной шее — цветочная гирлянда.

Он знает их. Благодаря книжке «Легенды и сказания Индии», которую читал внуку. Это Божественная чета — Кришна и Радхарани. Эта их «лав-стори» растрогала сердце экзотического соседа!

— Мадана-Мохана! — певец продолжает набирать обороты.

Жизнь вокруг запульсировала чаще.

Взгляд гостя метнулся к двум портретам в рамках. На одном запечатлён старец со смуглым торсом, который прикрывает узкая, белоснежная полоска ткани. С другого портрета смотрит пожилой господин, чей крупный череп начисто лишён растительности, а лоб пересекают две параллельные линии, сливающиеся на основании носа в пятно кремового цвета. С шеи свисает ритуальная гирлянда из цветов.

Снова принялись отбивать ритм металлические пластинки.

«Кажется, они называются на букву „м“». Он снова напряг память. Однако наименование индийского ударного инструмента продолжало вертеться на языке неопределённым: «М-м-м». Какое мучение — вспоминать! М-м-м-ан… Мандрагон! — Мандрагон? Кажется, растение. Библейское. Еврейские женщины лечились им от бесплодия.

Ман-н-н-н-дрил! Мандрил? — Перед глазами ощерился примат из семейства мартышковых.

Ма-а-адригал! — Мадригал? Ассоциируется с конвертом для долгоиграющей пластинки фирмы «Мелодия». Ну точно! Такая хранилась в тумбочке под телевизором. В родительской спальне. Значит, мадригал — это из сферы музыки.

Мар-р-р-гинал! Господи, похоже он на опасной черте. Жена права, надо пропить курс мил-л-л… Как его там? Милдроната!

210. Что за цифры? — Число ударов в минуту. Ритм барабанов, бубнов или этих самых «м-м — м…» Именно такой ритм и позволяет преодолевать блокировку нервной системы, снимает фильтры восприятия и способствует впадению в… транс.

Белозерцев проводит ладонью по макушке, хотя волосяные луковицы не подают сигналов.

«Надо уносить ноги. В противном случае, ты поведёшься на эти „210“. И тоже затянешь: „Ма-а-а-дана-маха-а-на“».

Гость сделал усилие — тело оторвалось от сиденья. Осторожно ступая на затёкшую ногу, он двинулся в прихожую. Втиснул ступни в сандалии, дёрнул дверную ручку. «Не заперто». Снаружи на поверхность сознания блестящим шариком вынырнуло одно-единственное слово: манджиры! «Вспомнил!» Он приободрился и крепко впечатывая подошвы сандалий в тротуар, направил стопы к кафе.

— Паша, куда ты запропастился? — Супруга летела наперерез. Следом обливаясь потом едва поспевал Костик.

— Я тут… зашёл на минутку. К соседу.

— Мы ждём битых два часа!

Белозерцев скосил глаза на циферблат. 17 часов 7 минут. Жена не преувеличивала. Он провёл у кришнаита уйму времени. И даже не ощутил его хода. Опять причудливые игры мозга? Подумать над этим не оставалось никакой возможности: подцепив мужнино запястье, Дания Рафаэлевна увлекла супруга в кафе. Настала пора пить коктейли. О своих подозрениях она предпочла умолчать. Нет, не пришло ещё время говорить об очередной странности в поведении мужа. О его блужданиях по отелю она поговорит при более подходящем случае. Без посторонних ушей.

ЦЕНТР КРАСОТЫ «КЛЕОПАТРА»

О,как бесконечно был мудр Посланник Аллаха (да благословит его Аллах и приветствует), когда сказал:

«Даже зарабатывая на жизнь, вы можете делать это во имя Бога, если это делается с правильной целью, например, для поддержки семьи».

Мысль Малике близка. Как и другая: «Добросовестное исполнение обязанностей — тоже благотворительность».

Дядя и тётя повторяли не единожды эти постулаты Корана в присутствии воспитанницы, и она с детства усвоила: даже свою обыденную жизнь можно превратить в поклонение Аллаху. Таким образом, и обслуживая кяфиров, она могла быть уверена, что не сбилась с истинного пути. Благословение не замедлило. Вместо одной выгодной клиентки явилась другая. Та самая малявочка — жена великана и любительница сооружать тюрбаны из шарфов и палантинов. Малика не исключает: головные уборы имеют конкретную цель — увеличение хозяйского роста.

Посетительница центра красоты оказалась любознательной — до всякого рода косметических процедур и внимала Малике с детским восторгом. Та начала с молочной ванны Клеопатры, ароматизированной кокосом, лавандой или лепестками роз. Благосклонно выслушав её состав, клиентка не смутилась при озвучивании стоимости — 600 евро за сорок минут, однако попросила поведать о других методах ухода за женскими прелестями. Впечатлила клиентку и соль Красного моря с добавлением ароматических масел, которую втирают в тело (150 евро за 40 минут). Такую же цену Малика предложила и за скраб из кофе и кокосов. На них и пал выбор.

Процедура началась, когда ожил мобильник Малики, на экране высветилось: «хозяин». Проигнорировать этот звонок сотрудники отеля не имели права, а потому косметологу пришлось снять перчатки и принести клиентке извинения. Она покрыла спину с нанесённой тёплой коричневой массой полиэтиленовой плёнкой, затем махровым полотенцем — и удалилась с телефоном в руке. Как будто распростёртая на специальном столе женщина могла что-то понять из её ответов главному менеджеру. Но таковы уж правила.

Девушка никогда не имела дела с полицией. Естественно, что предстоящая беседа с представителем закона, о которой предупредил Абдель, повергла её в смятение. Однако умея владеть своими чувствами, косметолог довела процедуру до конца, не дав клиентке ни единого шанса заподозрить неладное. Они условились о следующей встрече, и Дания Рафаэлевна покинула центр красоты посвежевшая и похорошевшая.

Отойдя на десяток метров, она оглянулась: к «Клеопатре» деловитой поступью приближались двое. В одном она признала «хозяина», другой был незнаком. Но по властной манере держаться, в нём угадывался представитель закона.

Они переступили порог, как условились: через пятнадцать минут после завершения процедуры. Косметолог успела перемыть посуду, в которой готовились препараты, отправить в стирку использованные полотенца и даже снять специальное облачение.

Коротко переговорив, они решили расположиться в комнате отдыха, где стояли удобные кожаные диванчики, а из пасти фарфорового дельфина струилась вода.

На полицейском были тёмные брюки и светлая рубашка с расстёгнутой верхней пуговицей. А ещё он хватался время от времени за выбритый подбородок, из чего Малика заключила: до недавнего времени его украшала борода, которой он лишился в результате постановления об обязательном бритье стражей порядка. Эта мысль подспудно освободила девушку от напряжения, и она смогла, наконец, посмотреть посетителю в глаза. Ответный взгляд оказался отечески мягок.

— Мне нужно поговорить с тобой. По личному вопросу. — Полицейский многозначительно посмотрел на своего спутника. Тот удалился. Малика вновь почувствовала себя неуютно.

— У меня есть дочь. Её зовут Айя (да хранит её Аллах от всяких бед). У Айи имеется очень деликатная проблема. — Здесь посетитель сделал паузу. Малика, опустив очи долу, ждала. — У неё на подбородке…

«Угри?»

— В общем, растут волосы.

— Именно волосы, а не пушок? — позволила себе вопрос косметолог.

— Как утверждает её матушка, поначалу это был пушок. Но глупая девочка взялась за пинцет и… сами знаете, что из этого вышло.

— Механическое воздействие усиливает рост волос.

— Мои женщины сильно переживают…

— Беда поправима.

— Каким образом?

— Во многих здешних центрах имеется специальное оборудование. Оно позволяет делать эпиляцию любых частей тела.

— Это болезненно?

— Придётся потерпеть. Но оно того стоит.

Насколько понимаю, это воздействие током?

— Слабым током, — уточнила Малика, к которой вернулась уверенность.

— А следы остаются?

— Кожа, разумеется, травмируется. Но если ухаживать за ней после процедуры, через две-три недели она примет прежний вид.

— Это важно.

Малика ответила лёгким движением губ — что-то вроде улыбки.

— Скажи, Малика, а постояльцы отеля часто прибегают к твоим услугам?

Офицер сцепил ладони на колене — жест, означавший предельную степень доверительности.

— В последнее время не так часто, как хотелось бы.

Следующего вопроса не последовало. Вместо него посетитель накренил корпус, будто намереваясь подняться. А вместо этого подсунул какой-то предмет. От неожиданности девушка подалась назад. Но уже через мгновение овладела собой.

«Всего лишь снимок».

Как портит женское лицо фотоаппарат, когда надо не моргая смотреть в его чёрный круг. Малика с детства робела. Во-первых, деревенский фотограф долго и нудно устанавливал аппаратуру и свет. Во-вторых, перенося её лицо и тело на плоскость, как будто обнажал потайные уголки души. И наконец, девочка отличалась редкостной нефотогеничностью.

В этом женщина со снимка походила на Малику. Ибо как и у неё, черты её — полные скрытой энергии и добродушия — в жизни казались более гармоничными. На фотографии женщина выглядела насквозь потерянной и ненастоящей. Малика давно приметила: такое происходит с портретами покойников.

— Это женщина была у тебя?

Вопрос поверг в ужас. Он мог означать лишь одно: случилось несчастье, и в этом замешана ты — Малика. Заражение крови с летальным исходом. Аллергия? Отёк Квинке? Да что угодно. В колледже педагоги неоднократно предупреждали …

Но ты свято соблюдала правила антисептики и асептики. А перед процедурой наносила мазок на внутреннюю часть предплечья — тест на аллергическую реакцию.

Что стряслось?

— Я не помню эту женщину.

Слова ты выдавливала дозированно, как тот смягчающий и дезинфицирующий крем из тюбика.

— Посмотри внимательно.

Ты молчишь, страшась оторвать взгляд от снимка.

С нескрываемой досадой полицейский захлопнул красную книжицу.

«Паспорт».

— В таком случае, ответь мне. Какая-нибудь из твоих клиенток носила никаб?

— Нет.

Здесь ты не лукавила. А потому нашла в себе силы встретиться взглядом с полицейским.

Визитёр упрятал алую книжицу в папку. А затем протянул визитку.

— Звони, если что-нибудь вспомнишь.

Приняв плотный строгого вида прямоугольник, ты склонила голову. Глаза мужчины просвечивают, как рентгеновские лучи. В эту минуту ты с большой охотой облачилась бы не то что в никаб. — В паранджу!

Глава 8

Прах из коробочки

МОЛ «ПАРАДИЗА»

Алый цветок присмирел, получив очередную порцию прикорма. А профессор вновь и вновь вспоминал танец с Ритой. Ни у кого прежде он не встречал такого чувства ритма. И такой самоотдачи. Если бы только партнёрша не прикрывала веки, словно грезя наяву. Может, она представляла на месте Садового другого партнёра? Мысль отозвалась неприятным всплеском за грудиной, так что он прибавил шагу и вскоре обнаружил себя на молу. Это искусственное сооружение имело правильные округлые очертания, напоминающие запятую. После заката немногие отваживались выбирать для моциона это лишённое освещения место. Но нашему герою, утомленному эманациями толпы у танцпола, то было на руку. Он присел на белевший в темноте лежак, достал из кармана мундштук — слабая надежда, что все вредности минуют бронхи. Закусив мундштук, привычно хлопнул по карману. Ответного звука не последовало. Раздосадованный, Садовой прижал ладонь к груди, краешком сознания уже принимая как данность, что коробки со спичками он лишён. На днях на базаре он приобрёл для коллекции, которую собирал с двенадцати лет, египетский спичечный коробок. Похоже, что оносталась лежать в сумке. Но куда подевался украинский — с изображением запорожского казака с дымящейся трубкой?

Владимир Николаевич огляделся в поисках росчерков малинового огонька в радиусе нескольких десятков метров. Однако охотников до табакокурения в этот час не наблюдалось. Зато на молу обнаружился незнакомец, облачённый в брюки и куртку с капюшоном. Судя по жестам, он кормил рыб. Или каких-то иных обитателей морской пучины. Извлекая из коробочки припасённый корм, молодой человек бросал его прямо в шумевший под ногами прибой. Место не самое удачное. Морские ежи, крабы, рыбки и неведомые твари, выскакивавшие из воды и обречённо шлепавшиеся обратно, под покровом темноты имели обыкновение устраивать сходки в заливчике, более похожем на лужу. Следовало бы указать на это любителю подводной фауны. А заодно спросить огоньку.

Тем временем опустошённая коробочка с кормом проследовала в карман. Молодой человек застыл на краю парапета. Садовой вгляделся в смазанное тенями лицо — внешние уголки век приспущены, что делает разрез глаз оригинальным и одновременно девчачьим.

Вспыхнувшая на тёмном небосклоне звёздочка начала движение в их сторону. Взгляды мужчины и юноши обратились к ней с немым вопросом. Она не заставила себя ждать, обернувшись идущим на посадку «боингом». Садовой воспользовался моментом и приблизился к молодому человеку с предупреждающим покашливанием. Слишком тонкая для объёмного ворота шея тут же повернулась в его сторону.

— Добрый вечер! Хотите, покажу место, где лучше всего кормить рыб?

Юноша окатил вопросительно-недоумевающим взглядом. Тем не менее последовал за провожатым к заливчику за молом.

— У вас остался корм?

Смысл вопроса, видимо, не сразу дошёл до незнакомца. Тогда Садовой повёл глазами в сторону кармана куртки. Последовало судорожное движение ладонью. И лёгкий шлепок. Как будто владелец проверял: всё ли на месте.

— Корм? Но это не… — Последовало судорожное движение ладонью. Затем лёгкий шлепок, будто владелец проверял — всё ли на месте. — Это пепел.

— Пепел?

— Ну… да!

— А простите Бога ради, откуда… пепел?

— Мамин.

— Чей?

— Моя крёстная мать считала Красное море лучшим местом на земле и завещала развеять свой прах здесь.

— Крёстная была последовательницей индуизма? — Садовой силился преодолеть оторопь.

— Вовсе нет! — юноша с силой выдохнул воздух, чтобы убрать со лба непослушную чёлку. Жест пробудил во Владимире Николаевиче смутное подозрение.

— А почему… кремация?

— После завершения пикника следует убрать за собой. И самый лучший способ — костёр.

Воцарилось молчание. К счастью, паренёк оказался не из тех, кто позволяет неловким паузам затягиваться: — Полагаю, вы встречались…

— Я знаком лишь с одной супружеской парой.

Полагаю, про тётушку Лу слышали все, кто находился здесь в конце октября.

— И кто же она?

— Женщина, утонувшая в бассейне.

Снова воцарилось молчание, отчего шум волн стал явственнее и тревожнее. Впрочем, не худший фон для такого рода откровений.

— Да, я слышал об этой трагедии. Вы назвали её тётей…Лу?

— Она сама велела себя так величать!

— А вы знали, что здесь её прозвали мадам «Розовая шляпка»?

Юноша издал смешок.

— Вполне в её духе… Она обожала шляпки.

— Примите мои соболезнования.

— Благодарю. — Юноша посмотрел на него открыто, с детской непосредственностью.

— Меня зовут Владимир Николаевич.

— Знаю. Тётушка Лу писала о вас.

— В письмах?

— В романе! — Молодой человек повернулся в сторону россыпи огней. — Простите. Мне пора.

Пока Садовой переваривал услышанное, последовал кивок — и расплывающееся пятно куртки стало удаляться.

«Он похож на неоперившегося птенца».

Дойдя до песчаной кромки, граничавшей с асфальтом, паренёк обернулся и крикнул:

— А зовут меня Мила.

НОМЕР БЕЛОЗЕРЦЕВЫХ

Русалочка грациозно изогнулась — в талии появилась прорезь. Как будто ножиком разрезали любимый Костин щербет. «Аби» даёт его по чуть-чуть. А всё из-за Костиного жира — на животе и боках.

Русалочка тем временем протянула ему ручку. Он изо всех сил оттолкнулся…и поплыл к протянутой мокрой ладошке. Но Костины пальцы — как он не тужился — никак не могли дотянуться до блестящих ноготков. Тогда он напряг силёнки… И пробудился… Кисть, зажатая подушкой — капканом, заявила о себе болью. Пожаловаться «Аби»? Но её спина на соседней кровати белела так отчуждённо, что он не решился.

Костя спустил ноги. Позывы переполненного мочевого пузыря вынуждали торопиться. Но никак не находились тапочки — ещё одно подтверждение: ночью у вещей начинается собственная жизнь.

Низ живота настойчиво напомнил о себе. И Костя босиком устремился вон. И успел. Так что «Аби» не будет огорчена. Здесь Костя согласен с дедом: женщину способна вывести из себя любая пустяковина. Даже жёлтое пятно на пижамных брюках.

От всех этих мыслей и боли в затёкшей руке сон пропал окончательно. Его внимание привлекла щель между стеной и балконной дверью, которая не открывалась, как положено двери, а скользила, как по льду.

Он с опаской сунул указательный палец в щель. А вдруг это пасть акулы? Но даже если это было и так, онаповела себя дружелюбно, позволив Костиному пальцу проникнуть внутрь. А потом… Он с силой нажал им. До боли. Тяжёлое большое стекло тронулось и поехало … Из проёма пахнуло тем самым запахом, который источают переливающиеся на солнце русалочьи чешуйки. Костя потянул носом. И сделал шаг вперёд, на балкон, что категорически запрещалось делать.

Поблизости дышало море. Его вдохи и выдохи завораживали. Он отыскал глазами тёмную полосу слева. Она служила ширмой, за которой, как в театре, скрывается самое интересное. Костя любил театр. А ещё картины. И ему припомнилась одна… «Садко в подводном царстве». Собрать её из пазлов трудно. Там большие рыбы, рак и много водорослей. Но самое сложное — красавицы. Бабушка сказала, что за ними Садко (А кто он такой?) и опустился на дно. От той картины шло сияние… Как от бассейна, где плавала Маруся. При воспоминании о бликах на голубоватой подсвеченной воде боль в пальце переместилась к горлу. Да, его обманули. У той девочки не было хвостика. Взамен разноцветных чешуек она напяливала отвратительные лягушечьи лапы… Как их назвал «Бабай»? Ласты! Их надевали и дядьки с длинными рюкзаками за спиной. «Это баллоны с воздухом. Чтобы плавать под водой», — объяснила «Аби».

А настоящей русалкой оказалась тётенька в шляпе. Потому что она смогла дышать без этого рюкзака. Но он вспугнул её. И она спряталась на дно. Русалки не любят, когда их фотографируют. Но на них можно только смотреть. Как этот… Садко.

Колыхнулись зеленовато-бурые водоросли. Из-за них вынырнули рыбки. Их чешуя искрами вспыхнула в солнечных лучах. Откуда здесь солнышко? Оно тоже утонуло?

Смысл происходящего доходил до Костика обрывочно, вспышками отдельных картинок. Тем не менее тревога уступила место возбуждению.

«А жёлтый песочек внизу всё ближе. Вот оно — подводное царство! Но почему там, в бассейне, не было пены? Ведь русалочки…»

Костик открывает рот. Ему требуется больше воздуха. Ведь за его спиной нет той штуковины!

И тут пронзительный звук нарушает тишину. Отчего Костина склонённая голова резко меняет траекторию. Чтобы развернуться в сторону этого воинского дикарского клича. Или предсмертного крика? Точно мальчик не знает. Очевидно лишь, что с соседнего балкона в него летит копьё. А вместо острия — собачья морда.

НОМЕР МИЛЫ

Ветер безнаказанно теребил пальмовые листья и осыпал дорожки лепестками бугенвиллии. Она поднялась с кровати и закрыла створку. Но ветер успел нашептать на ушко весть о радости жизни. Впрочем, Милочка и без «вестника» пребывала в приподнятом настроении, ибо точно знала, какое у текста будет вступление.

Она открыла ноутбук и пробежала глазами первые строчки.

«В курортном городе, в Египте, есть один особо комфортный отель. Собственно говоря, отелей там много, ибо попечение о туристах — основное занятие горожан».

Милочка подумала о том, что он напоминает начало «Дэзи Миллер» Генри Джеймса, английского писателя, недооцененного современниками. Впрочем, заимствования из других источников она не считала большим прегрешением. Хорошо закамуфлированный плагиат — явление не редкое. Не страшилась она и всевидящего редакторского ока, а потому продолжила чтение.

«Вдоль берега тянутся сплошной цепью гостиничные здания — от пятизвёздочных пафосных „гранд-отелей“, гигантских коробок-муравейников до заведений со скромными масштабностью, этажностью и звёздностью. Но один из здешних отелей отличается от шумных и суетливых соседей-выскочек присущей ему атмосферой уединённости. Это „Парадиз“».

Она пробежала абзац глазами. Так называемая «затравка» готова. Затем прикинула, на какой гонорар потянет текст. И осталась довольна.

Глава 9

«Хэллоу, мистер и миссис Джонсон!»

НОМЕР БРИТАНСКИХ ПЕНСИОНЕРОВ

Русская матрёшка. Такой подарок приготовили супруги. Дания Рафаэлевна всегда брала сувениры, отправляясь в заграничные вояжи. И не было случая, чтобы очередная матрёшка вернулась домой невостребованная.

При озвучивании имени спасительницы — Памела Джонсон — Белозерцева не преминула осведомиться: не является ли леди той самой английской писательницей — Памелой Хенсфорд Джонсон, к почитателям которой Дания относила и себя.

Лёгкая улыбка тронула губы англичанки.

— Насколько мне известно, упомянутая вами миссис Джонсон родилась в 1912 году, и в соответствии с календарём должна была переступить столетний рубеж. Я же только стремлюсь к этому, — миссис Белозерцева перевела ответ старушки для мистера Белозерцева.

Отдав дань литературе, дамы (а разговор вели преимущественно они), вернулись к теме чудесного спасения.

— Если бы не вы, миссис Джонсон, ночное хождение внука закончилось бы печально.

— К счастью, я тоже страдаю ночным хождением — бессонницей…

— К тому же вы отлично метаете, — вставил своё словечко Белозерцев, до того тщетно пытавшийся выловить из потока английской речи понятное выражение, и мысленно снял шляпу перед силой старушки, способной метнуть свою трость на такое расстояние. Да, это благодаря набалдашнику с собачьей головой, ударившему в балконное ограждение и произведшему шум, мальчик пришёл в себя и не упал.…

— В молодости я занималась спортом. Бег, метание копья… Моим кумиром была Милдред Дидриксон, — сообщила миссис Джонсон.

— Простите наше невежество! — Дания Рафаэлевна повернулась к мужу, словно ища у него поддержки.

Первая женщина-чемпион в метании копья! — отчеканила старушка. — Олимпиада 1932 года в Лос-Анжелесе. 43 метра… — последовала лёгкая запинка.

— 68 сантиметров. — пришёл на помощь супруг.

— Увы, несмотря на олимпийские достижения, Милдред сгорела от рака в сорок с небольшим.

— Спорт не избавляет от болезней нашего века! — присовокупил мистер Джонсон. Он поднялся со своего места и с лёгким извиняющимся поклоном покинул гостиную.

— Но вы сохранили меткость рук! — воскликнула Дания Рафаэловна, уводя собеседницу от грустной темы.

Белозерцев по достоинству оценил манёвр, но про себя отметил:

«Похоже, супругов не тревожит скорость падения песчинок в часах их жизни, и происходит это не из-за накопившейся усталости или немощи. Видимо, британские Филемон и Бавкида верят: как только упадёт последняя песчинка — невидимая рука перевернёт стеклянную колбу».

С подносом в руках вернулся мистер Джонсон. У джентльмена сохранилась отличная выправка. Такая бывает у военных и дворецких. О последних супруги получили представление из телесериала «Аббатство Даунтон», который предпочитали всем российским. И не только по причине поддержки своего английского.

«Уж не работал ли он официантом?» — пришло на ум Белозерцеву. Англичане его позабавили: они возили с собой чайный сервиз и набор элитных чаёв, вкус которых разительно отличался от тех, что предлагали в отеле. Занятый кубиком Рубика внук при виде подноса заметно оживился, а Дания Рафаэлевна не без умиления подумала:

«Счастливцы! Они утешаются мыслью, что если судьба не подарит шанса умереть в один день, их разлука не будет слишком долгой».

За чаепитием Белозерцев ожидал, что разговор зайдёт о происшествии в бассейне. Но супруги ни словом не намекнули на несчастье. А только упомянули дверь на балкон, которую заклинило. Что ж, это повод для переезда в другой номер.

Возможно, мистер и миссис Джонсон считали смерть, а тем более визит полицейских, той темой, что выходит за рамки приличий. Так что приход русского трио не возбудил ни любопытства, ни желания посудачить. По достоинству оценив британскую сдержанность, Павел Петрович вернулся к теме спорта.

— Наверное, вы по сей день с удовольствием следите за олимпийскими достижениями?

Невинный вопрос вызвал неожиданную реакцию: губы миссис Джонсон резко сжались А пока Дания Рафаэлевна пыталась преодолеть неловкость, хозяйский рот расслабился и выдал:

— Chemistry!

Она считает, что нынешние спортсмены никуда не годятся, — перевела Дания Рафаэлевна. — Лыжные гонки выигрывают больные астмой, а лучшие гимнастки — сплошь лечатся от синдрома дефицита внимания.

На этой интересной для обеих сторон теме встреча и продолжилась.

«CHILDREN’SCLUB» ОТЕЛЯ «ПАРАДИЗ»

«Детский клуб» — помещение скромное, но приятных пропорций. Отгороженное от лобби лёгкой, выкрашеной в коралловый цвет перегородкой, оно являет собой царство девушки-аниматора. Звякают стеклярусные занавески — своеобразная замена дверного колокольчика. Порог переступает девушка в хеджабе. Рита поднимает голову от моделей кукольных платьев, которые рисует с двумя юными арабками.

Родители заглядывали сюда, чтобы полюбоваться на детские забавы. Однако девушка в зелёном хеджабе приехала без детей. Значит, пришла из любопытства или скуки. Посетительница тем временем приблизилась к столику, глянула одним глазком на творение юных дизайнеров и отошла, дабы не смущать девочек. Она было примерилась к стулу, но оценив его возможности, предпочла кресло. Правда, перед этим она отыскала среди торчащих из вазочки фломастеров красный и стала водить им по бумаге, который пристроила на коленке.

Свойское поведение девушки в зелёном хеджабе вызвало приступ раздражения. Однако прежняя выучка позволила аниматору, не теряя лица, продолжить занятие до той минуты, пока оно не наскучило детям.

Включив мультик про Машу и Медведя, Рита направилась к гостье.

— Ася, добро пожаловать в наш клуб! Как тебе здесь?

— Хорошая атмосфера.

— О, ты тоже рисуешь? Решила принять участие в конкурсе?

— А почему бы нет? — ухмыльнулась художница.

— У нас детский конкурс.

— Спокойно, Рита, я не сбрендила. Это работа одной девочки. Я просто подписала её. Автор не успела сделать это лично. А вообще-то рисунок гениален!

— И в чём это проявляется?

— А ты глянь! Какая точность в деталях!

— Жюри будет важно, соблюдена ли тема: жизнь отеля. — Рита взяла протянутый листок и, вглядевшись в него, заметила: — Здесь есть элементы хорэра.

— Ребёнок выплеснул на бумагу собственные переживания. А они отличаются от взрослого восприятия.

— Ты считаешь, что это не детские фантазии, а нечто другое?

— Единственный недостаток — это отсутствие яркости, — продолжила гостья, будто не слыша вопроса. — К примеру, волосы купальщицы. Их следовало бы закрасить чуть ярче.

— Рассуждаешь как человек с опытом. У тебя есть ребёнок?

Ася втянула воздух, а потом резко выдохнула.

— Будет! Я не замужем. Пока…

— Не везёт с мужчинами?

— Соперницы дорогу переходят.

— Ася! Ты всё воспринимаешь не так…

— Как?

«Сквозь призму собственной глупости!» — просилось на язык. Но аниматор сдержалась:

— На свой манер.

Ася вспорхнула с дивана, как будто хотела убежать от печальных мыслей.

— А рисунок дарю вашему клубу. На память. О девочке Марысе.

Рита проводила взглядом ягодицы, тяжко перекатывавшиеся под туникой посетительницы. На этот раз она не пыталась контролировать выражение лица. Недоумение, смешанное с участливостью, ясно прочитывалось на нём. Спору нет, разного рода чудики встречаются в «Парадизе» с постоянством, который характерен для любого заведения такого рода.

«Они платят деньги, — говорит в таких случаях Абдель, — это достаточно, чтобы смотреть на их причуды со снисхождением. На то мы и „профи“, чтобы справляться…»

«Справимся!» — ободряет себя Рита.

Когда-то подразумевалось, что обитатели «Парадиза» будут отвечать требованиям отеля в той же мере, в какой отель соответствует их ожиданиям. А цены служили орудием естественного отбора туристов.

Многое изменилось с «арабской весны». Теперь заведению предстояло проявлять гостеприимство самым разным людям, в том числе и такого пошиба, как девушка в зелёном хеджабе.

УЛИЦА РАЙСКИХ ДЕВ, ПОЛИЦЕЙСКИЙ УЧАСТОК

Вы в последний раз перелистываете дело женщины из бассейна. Её личность установлена. Спасибо этому парню… главному менеджеру. Он оказался не таким простаком, как показалось вначале. Острый глаз у Абделя Яхья. Приметил в руках дамы массажный шарик, чем и облегчил задачу полиции. Теперь дело о смерти при подозрительных обстоятельствах отправится в архив. Вердикт вынесен: женщина утонула в бассейне в результате сердечного приступа. Прокуратура будет довольна: Вы избавили её от дополнительной работы. Правда, остаётся вопрос с поражением кожи нижней части лица. Подозрение, что это последствия косметической процедуры, с течением времени только укрепилось. Но родственники иска не подали. А это значит, что и разбираться нет нужды. Тем более что доктор склоняется к тому, что эпиляция не сказалась на здоровье клиентки.

А вот личность женщины в никабе установить не удалось, хотя есть основание полагать, что чёрные перчатки с загнутыми пальцами, напоминающими знак «Организации братьев-мусульман», появились не без её участия. Но этим пусть занимаются спецслужбы.

В своей должности офицера туристической полиции Вы имели лишь одно дело, возбуждённое по факту насильственной смерти. В номере отеля «Альбатрос» была найдена задушенной восьмилетняя девочка. Случай для Вашей страны насколько вопиющий, настолько и редкий. Естественно, что Ваше подразделение занималось им лишь на первом этапе: выезд на место происшествия, его осмотр, опрос свидетелей.

Тогда под подозрение попала мать ребёнка. После обнаружения тела она отправилась не к администрации отеля, а на пляж. Сама она объяснила такое поведение шоком. Свидетели — алкогольным опьянением. Вы не знали вкуса алкоголя, поэтому выводы из данного факта отличались умозрительностью. Да и в целом душа русской матери представлялась сумерками, которые накрывают город во время пыльной бури. Хвала Аллаху, бродить в них пришлось недолго. Ввиду тяжести преступления, дело передали под юрисдикцию прокуратуры. А позднее стало известно: под ногтями подозреваемой — частички эпителия с головы задушенной девочки. Конечно, этот факт не мог служить прямой уликой. Женщина имела прямой физический контакт с жертвой, к примеру, при расчёсывании волос… Да, у девочки были длинные волосы — цвета нагретой на солнце пшеницы, которую Вы, господин офицер, видели в деревне у деда по материнской линии. Пряди разметались по подушке и закрыли часть личика. Видимой оставалась голубоватая впадина правой глазницы. Огромный чёрный зрачок застыл на слюдянистом глазном яблоке и напомнил Вам взгляд мёртвой рыбки из сетей дедушки — рыбака по отцовской линии. Если бы не этот глаз, казалось, что девочка мирно спит…

Расследованием занимался следователь прокуратуры — более опытный, более образованный, из тех, что используют технические новшества, в том числе и специальные компьютерные программы. Они позволяют рассмотреть преступление под самыми различными, порой нестандартными углами зрения, сопоставить все данные о двух или больше правонарушениях и сфокусировать внимание на том, что имеет практическое значение. В Вашей памяти сохранилось название одной из программ: «Вычисление подозреваемого по принципу аналогии». Увы, не было в туристической полиции подобного инструмента, с помощью которого Вы, офицер Саед Амер, осуществляли бы сравнительный анализ преступлений, сопоставляли их детали, устанавливали сходные признаки. Но зато Вам хорошо известно: в компьютер вводят данные, в которые собирают такие, как вы — пахари-феллахи полицейской нивы. Да и правду сказать, не было большой необходимости в этакой премудрости, потому как редко в курортной зоне совершались тяжкие преступления. Обычно туристической полиции приходилось иметь дело с банальными воровством и сексуальным домогательством. Поэтому Вы, господин Амер, не особенно сокрушались по поводу отсутствия современной технической базы. И напрасно.

Возвращаясь мыслями к делу о задушенном ребёнке, Вы с горечью констатировали: несмотря на наличие у прокуратуры компьютеров, дело в отношении виновника так и не было возбуждено. А когда российская сторона выступила с предложением экстрадировать арестованную на родину, египетские власти сделали это с лёгким сердцем. Следствие к тому времени не обнаружило новых доказательств виновности.

Обласканный мамой-домохозяйкой мальчик Саед внутри Вас протестовал против версии о детоубийстве, совершённом чужой по духу, по религии, но всё же матерью.

Увы, здесь, как и в случае с алкоголем, Вам, господин Амер, не хватило личного опыта. Да, следовало подкопить знаний в области психологии европейцев.

То, что убийца избежал суда, вызвало чувство горечи. Было бы преувеличением утверждать, что оно лишило Вас сна. Ведь Вы достаточно религиозны, чтобы верить в Высший суд. Однако встреча с новой смертью пробудила к жизни воспоминание о глазике, с недоумением и укором глядевшего из-под пшеничной пряди волос.

Впридачу ко всему, среди персонала отеля Вы узнали сотрудника, который работал в отеле «Альбатрос» в то время, когда там погибла юная россиянка. Более того-накануне трагедии он встречался с её матерью за пределами отеля.

Глава 10

«Несверлёная жемчужина»

ПЛОЩАДКА ДЛЯ ИГРЫ В «БОЧЧЕ»

— Тётушка Лу была придумщица… историй. А они будут востребованы всегда. Но читатель сейчас искушённый. Подавай и лихо закрученный сюжет, и гарнир к нему… В виде ассорти — из стиля, языка и прочего… С «экшеном» она справлялась, а вот структурировать текст…

— И ты помогала?

— Я ставила перед ней задачи. Две…

— Какие?

— Выписать костяк истории. А затем составить биографии героев.

— А это зачем?

— Чтобы не нарушить логику их поступков.

— Она брала сюжеты из головы?

— Не совсем.

— Толчком всегда была конкретная личность. А коллекцию типажей она собраласолидную. Сказывалось журналистское прошлое.

— И что, встречались редкие персонажи?

— Я бы сказала, вымирающие. К примеру, один редактор какой-то там газетёнки отдал распоряжение снять с макета иллюстрацию Госстраха только за то, что грудь изображённой на ней женщины был вызывающе высоким.

— Наверняка после перестройки именно он стал издателем журнала с эротическими фото, — улыбнулся профессор.

— Возможно, — равнодушно пожала плечами Милочка. — Но меня лично больше прикалывает тот, который вычитывал газету по горизонтали.

— Это как?

— Складывал начальные буквы абзацев. Кажется, акростих называется.

— Для чего?

— Проверить на предмет антисоветчины. Так тётушка Лу поясняла. Кстати, он сделал карьеру в Москве. А ещё помню…был в её собрании типажей редактор, который «зарезал» материал о мужчине-официанте.

— На каком основании?

— Он полагал, что в сфере обслуживания мужчинам не место. Невольно начнёшь благодарить отца и мать, что родили тебя после этой… — Милочка остановилась, чтобы подобрать слово поприличнее и продолжила: — этой жести.

— Значит, кто-то мог узнать себя в её писаниях? — подал голос Белозерцев, всё это время хранивший молчание.

— Не исключено. Только есть здесь одна закавыка.

— Какая же? — на этот раз в голосе Павла Петровича звучала откровенная заинтересованность.

— Никто не знал Люсиль…то есть тётушку Лу в лицо.

— В каком смысле?

— Как автора.

— Ты хочешь сказать, что она была безымянным литературным негром?

Милочкины губки изогнулись в недовольной гримасе:

— Тётушка Лу была равноправным соавтором.

— А чья ставилась подпись?

— Под всеми текстами стояла одна подпись — Людмила Милкова. Тётушка настояла на этом псевдониме. И хотя он не пришёлся мне по вкусу…

— И это было единственным моментом ваших разногласий?

Милочка свела мастерски оформленные бровки. Повисла пауза. Садовой и Белозерцев терпеливо ждали.

— Да, — выдохнула москвичка и метнула шар.

Своей гладкой головкой, с зачёсанными назад волосами она напоминала египетскую цаплю — голенастую, узкогрудую, с неторопливой грацией расхаживавшую по лужайкам отеля. Схожесть усиливалась благодаря удлинённому носу. С ним контрастировал хорошо очерченный рот, который казался бы сделанным, если бы не растрескавшиеся губы. А ещё она метко катала шары в «Бочче».

— Тётушка Лу была трусихой, боякой, можно сказать, невротичкой.

— И чего же она страшилась? — мягко вступил в разговор Садовой.

— Она боялась самой жизни. — Снова взмах рукой и наблюдение за катящимся шаром. — Её любимым изречением, если хотите кредо, были слова из книжки Умберто Эко: «Я всюду искал покоя и нашёл его в углу с книжкой в руках». Люсиль боялась всего — акул, незнакомцев, шумов… А такие люди не афишируют себя. И вообще держатся в тени.

— И тем не менее в тот вечер она вышла на прогулку, — задумчиво произнёс профессор.

— Простите ради Бога за бестактность. Поверьте, это недосужее любопытство, — вступил Павел Петрович, — вскрытие производилось?

— Почему-то его делал санитарный врач города.

— Ну, такое здесь случается. Держать в штате патологоанатома — чересчур накладно. А с заключением вас познакомили?

— Нам выдали бумагу на арабском. К ней прилагался листок — на русском.

— И что там было?

— Много чего.

— Медицинские термины?

Да, я изучила текст. Вдруг пригодится…ну, сами понимаете…

— Для чего? — не выдержал Садовой.

— Для сценария.

Возникла неловкая пауза.

— Вы считаете… это цинично?

Оба друга сочли за благо проигнорировать вопрос.

— Что там было записано? — в голосе Белозерцева прочитывалось нетерпение.

— Правое предсердие и желудочек наполнены кровью.

— И что это означает?

— Остановка сердца.

— И это всё?

Милочкины бровки надломились. Ровно по серёдке.

— Лёгкие бледные. Трахея, бронхи полны пены.

— И вывод?

— Она утонула.

Мужчины никак не прореагировал на заявление.

— Если вы хотите знать точную причину смерти, то она наступила в результате утопления, — продолжила Милочка. — Мне потом объяснили в Москве, что когда человек тонет, то пытается поначалу задержать дыхание. Когда это уже невозможно, он делает несколько отчаянных вдохов. Тем самым накачивает воду в лёгкие. В результате в гортани образуются протеиновые вещества. Их называют пенный грибок.

— Вы глубоко изучили вопрос, — констатировал Садовой.

— Я сомневалась…

— В квалификации санитарного врача?

— Просто эта смерть как-то не… монтируется со всем тётушкиным обликом. Впрочем, что я говорю! Подобные мысли приходят, наверное, каждому, чьего близкого человека настигает… ну вы понимаете.

— Скажите, а вела ли она дневник? Ну как это заведено у женского пола? — поинтересовался Белозерцев.

Девушка покачала шар на ладони, словно взвешивая его.

— У писателей имеется и записная книжка, куда они вносят всякие жизненные наблюдения, — подал голос профессор.

— Если такая и была, мне о ней не известно, — произнесла Милочка и метнула шар.

КАФЕ У ЛОББИ

— Простите, могу я задать вопрос?

— Конечно. Присаживайтесь.

Белозерцев поднялся из-за столика, чтобы предложить даме стул. Девушке в зелёном хеджабе, не заставив себя ждать, опустилась на него.

— Не подскажете, как по-арабски «шеврон»?

— Ваш вопрос не по адресу.

— Простите, но я слышала краем уха… Как вы разговаривали с приятелем… Или я ошибаюсь?

— Совершенно верно, я коллекционирую шевроны.

— Правда?! — всплеснула руками Ася, отчего колыхнулись складочки на животике. — Мой папа тоже собирает всякие там… нашивки.

Хотя Белозерцев внутренне поёжился от словосочетания «всякие там», но вида не подал. А девушка продолжала щебетать: — Не так давно ему попался шеврон египетской полиции. По крайней мере, так утверждал коллекционер. Вы ведь знаете, что есть такой сайт? Там я и наткнулась на объявление: «Обменяю шеврон египетской полиции». Конечно, я сразу позвонила. Номер телефона имелся. Питерский…

— Обмен состоялся? — нетерпеливо прервал Павел Петрович.

— У молодого человека этих самых шевронов было несколько. На какой-то заграничной свадьбе ими молодых осыпали. Короче, он предложил обменять свой на любой из отцовской коллекции. И папочка согласился. Уж больно ему хотелось заполучить египетский… Ну, сами понимаете…

— Да, понимаю, — кивнул Белозерцев, откидываясь на спинку винилового стула и приготовившись слушать до конца.

— Этот коллекционер явился в условленное время. И они сговорились. У отца имелись два шеврона белорусской милиции. Мы родом оттуда. Но отец переехал в Санкт-Петербург. Меня, кстати, Асей зовут…

— Павел Петрович.

— А потом, представьте, Павел Петрович, выяснилось, что шеврон не египетский, а греческий. На нём оливковая ветвь…

— И вы решили пуститься на поиски подлинной египетской символики, — подытожил Белозерцев, углядев, как в конце аллеи появились две фигуры — миниатюрная женская и возвышающаяся над ней мальчиковая.

— Хочется привезти сувенир.

— В таком случае рекомендую обратиться к моему другу-арабисту. Его зовут Владимир Николаевич. А теперь извините, мне пора.

И Белозерцев снялся со своего места, устремившись навстречу жене и внуку.

— А с тыла он напоминает мишку из мультика «Маша и Медведь», — резюмировала Ася, оставшись одна. И озабоченно глянула в зеркальце: в надлежащем ли порядке хеджаб?

АЛЛЕЯ ЕГИПЕТСКИХ АКАЦИЙ

После ужина они отправилась на прогулку — для лучшего пищеварения — как утверждала «Аби», а на самом деле противостоять лишнему весу. Нарезая с внуком круги вокруг отеля, Белозерцев мысленно пребывал в прошлом. Воскресить его побудила прозвучавшая из Милочкиных уст фамилия. Милкова. Именно такой оперативный псевдоним имелся у человека из его агентурной сети. Да, никаких там пошлых прозвищ, как в романах про шпионов, типа «Студент» или «Балерина». Никаких наворотов. Начальство предпочитало простые русские фамилии: Иванов, Петров, Сидоров. И когда та же Милкова предложила подписывать свои отчёты экзотической фамилией «Эрдель», генерал мягко, но твёрдо настоял на другом варианте.

В их первую встречу в забронированном для таких случаев гостиничном номере, она казалась мягким пластилином в их руках. Не задавая лишних вопросов, подписала согласие на сотрудничество, чем снова дала повод полагать, что уже имела дело с компетентными органами. А вот духи на 8 Марта (единственное вознаграждение за труд) принимала со смущением. Этот флакон, который она поспешно прятала в сумочку, являлся актом вынужденным: «так было надо». И вообще Милкова могла бы запросто уклониться от контактов с «конторой» — так назвал КГБ любимый Белозерцевым автор книги про советскую разведку. Однако что-то не позволило девушке совершить этот маневр? Белозерцев склонен был думать: честность. Враньё, судя по всему, доставляло ей дискомфорт. Иначе при заполнении специальной анкеты она бы непременно слукавила. Да, почему бы в графу «Имели ли вы дело с иностранцами?» не вписать — «нет»?

«Да потому что нельзя избежать контактов с иностранцами, если вы обучаетесь в МГУ, проживаете в ДАСе на улице Шверника, 19 и часами просиживаете в кофейне». Это Белозерцев знал по собственному опыту, ибо тоже спал на дасовских койках, сидел в кофейне, конспектировал Ленина в «читалке». Этот её ответ, так и не артикулированный, он сформулировал за неё. Но начальник отдела кадров секретного завода «Эпоха», где она должна была работать корреспондентом многотиражной газеты, действовал по инструкции и вызвал девушку «на ковёр». В его кабинете она повела себя на удивление спокойно, как будто не видела никаких препятствий к своему трудоустройству на секретный объект. Предложение составить список знакомых иностранцев приняла с невозмутимой готовностью. Перечень оказался до неприличия длинным. Здесь память не изменяла Белозерцева: он составляла полторы печатной страницы.

— Она явно занималась валютными операциями. Или фарцовкой! — слова заместителя директора завода по кадрам прозвучали как приговор.

Однако профессиональный интерес у Белозерцева вызвали значившиеся в списке имена.

Племянник тогдашнего афганского лидера Бабрака Кармаля. Сын генерального секретаря Иракской компартии. И тут же фамилии менее звучные, а точнее сказать вовсе неизвестные широкой публике. К примеру, египтянин Махмуд Маид. Закончив университет, он работал в посольстве. А это уже кое-что значило.

С таким послужным списком вход на территорию секретного завода был для Милковой закрыт навечно, хотя там изготавливали отнюдь не атомную бомбу, а всего лишь тренажёры для самолётов. Секретность была тогда нормой жизни.

Но выпускница факультета журналистики МГУ, тем не менее, несколько месяцев работала в редакции, которая находилась за пределами производственных площадей. Газета делила скромную площадь с «Партийным кабинетом» и рабочим местом секретаря партийной организации.

Её это не устраивало, и она пожаловалась Павлу Петровичу. Вот тогда-то и возникло противостояние между им, майором Белозерцевым, и кадровиком, который наотрез отказывался брать на себя ответственность за «фарцовщицу» и «валютчицу». И чем бы дело закончилось — неизвестно, если бы ко всеобщей радости девушку не пригласили в городскую газету. Такой поворот в карьерной лестнице не состоялся бы без соответствующего звонка генерала. Повышение было на руку майору Белозерцеву, ибо сулил расширение масштаба работы, а говоря его собственным языком, «кругозора». Её потенциал как «источника» становился более реализуемым. Теперь её можно было использовать в других направлениях. К примеру, поручить негласно сопровождать иностранного гостя в обратном пути от Энска до Москвы. Это позволяло экономить силы и время штатных сотрудников и одновременно не снимать колпака наблюдений за иностранцами.

…Дед и внук приблизились к площадке для игры в бочче. Мистер Джонсон сноровисто метал стального цвета шар под руководством Алекса. Миссис Джонсон рядом не наблюдалось. Отдыхает в номере?

Когда Вы разглядели в своём агенте женщину? — Не сразу. Этот женский типаж никогда не впечатлял Вас. Сплошная эклектика. Что-то среднее между «синим чулком» (серьёзный взгляд из-за очков) «мальчиком-пажом» (причёска «каре»), медвежонком (неуклюжесть в походке) и «француженкой» (импортная одёжка). Последние Вы, как и весь Советский Союз, видели лишь в кино, тем не менее считали себя разбирающимся по этой части. У Людмилы Майко-Милковой была заграничная манера одеваться: в гардеробе её начисто отсутствовала продукция отечественной лёгкой промышленности. Её давно, а если точнее, со времени знакомства с тёзкой из Ленинграда и её бойфрендом заменил вожделенный для советских женщин импорт. И Майко-Милкова носила его, на Ваш взгляд, уверенно. Впрочем, одним этим Вас было не взять. У Милковой (а как Вы обращались к ней при контактах? Людмила?) имелась та «манкость», которая пленяет не сразу, а как выражаются англоязычные «step by step». Впрочем, сама девушка, похоже, не сознавала этого. В противном случае она носила бы серёжки. По Вашим наблюдениям, девичьи мочки когда-то готовились для этой миссии: в розовой мякоти виднелись проколы. По два на каждой ушной раковине. Видимо, первый по какой-то причине получился неудачным. Со временем две дырочки соединил каналец. Эта читаемая Вами графика выглядела эротично. Как будто резчик выполнил работу. Но даже такой ценитель, как Вы, Павел Петрович, попались не сразу. Или не сразу осознали данный факт. Как Вам больше нравится?

А катализатором послужила история с египтянином Махмудом. С тем самым из «послужного списка» выпускницы МГУ.

Работа с сотрудниками иностранных посольств была одной из составляющих деятельности «конторы». Ближний Восток, Север Африки — те регионы, к которым надлежало иметь запасной ключик. В качестве подсадной утки для Махмуда, или, как принято было выражаться, в заграничных спецслужбах, медовой ловушки, Милкова годилась уже потому, что у университетского приятеля наличествовал к ней мужской интерес. Когда куратор донёс, наконец, до её сознания стоящую перед ними задачу, девушка озадаченно вымолвила:

— А если он захочет…большей близости, чем я …Ну, понимаете?

По правде говоря, Белозерцев не вполне был готов к постановке данного вопроса. А потому на поверхность сознания первым делом выскочило типично мужское, житейское: «Но тебе же не впервой». Просившаяся с языка реплика была заменена не менее тухлой, но обтекаемой:

— Но вы же советская женщина!

«А как по правде он обращался к ней? Ты? Вы?»

Он не помнил. Плохой знак! Болезнь затаилась, подавая лишь слабые сигналы. Но Белозерцев не сомневался: она проявится в самый неподходящий момент.

…Однако он помнил её реакцию на его сакраментальное: «Но вы же советская женщина!»

Её пальцы гладили поверхность полированного стола, за которым она некоторое время назад писала отчёт по предыдущему заданию. Они устроились в комнате сына хозяйки конспиративной квартиры, которая принадлежала одной из преподавательниц городского вуза, где обучались иностранные студенты. Для беседы куратор выбрал именно эту пацанскую обитель, которая не отличалась порядком, но отвечала этическим нормам их контактов. Он вообще предпочитал встречаться под крышей дома, а не в салоне служебного автомобиля. Транспорт даже такого учреждения не всегда оказывался на месте в гараже или в надлежащем для выезда техническом состоянии. Она продолжала водить по столешнице, как будто читала по шрифту Брейгеля. А Белозерцеву пришло в голову: на полированной поверхности могут остаться разводы её рук. Значит, после её ухода он сотрёт их собственным носовым платком. И этот акт показался ему чересчур интимным.

— Да, я понимаю… — выдавила она из себя.

Пальцы нашли теперь приют на бёдрах, туго упакованных в дефицитные вельветовые джинсы цвета чая, щедро сдобренного молоком. Майор отметил: у верхнего пальца среднего сустава бугрится мозоль много пишущего человека.

— Он пригласил меня в сауну. — И перехватив его заинтересованный взгляда, добавила: — Наверное, туда затруднительно попасть. Для немосквичей.

Белозерцев уловил затаённую горчинку в этих «немосквичах».

— Ну и как там?

— Хорошо. Есть бассейн. К нему имеется выход. Как из мужского, так и женского отделения. На площадке перед бассейном мы и встретились. — Снова быстрый взгляд и уточнение: — В простынях.

— О чём говорили?

— Да. Собственно, ни о чём. Про ерунду, в основном.

— А конкретнее?

— Ну-у-у… Он высказал впечатление о ногах.

— О каких ногах? — не врубился Белозерцев.

— О моих ступнях.

— И какое же у него составилось впечатление?

— Он сказал, что они выглядят взрослее моего лица.

Белозерцев уже видел перед собой строчки отчёта наверх:

Опекаемый агентом Махмуд охотно пошёл на контакт. Они посетили одну из московских саун — не из легкодоступных, но вполне приличных. Другие в Москве не водятся.

«Нет, последняя ремарка — ни к чему».

Завёрнутые в простыни, они встретились на общей площадке у бассейна и агенту пришлось сконфуженно поджимать ноги: отсутствовал педикюр, да и в целом они не отличались изяществом форм.

«Это тоже лишнее. Вычеркнуть».

— Понятно. Ещё что-нибудь? — спросил он, чтобы стимулировать процесс.

— А я сказала, что у меня есть особенность…

Тут Белозерцев допустил слабину, переведя взгляд с её рук на мочку, нежно светящуюся в отсвете люминисцентной лампы. На считанные секунды это отключило восприятие потока артикулируемых фонем. Он с усилием перевёл взгляд на двигающийся рот. Звук опять включился.

— Жемчужина не сверлёная.

— Извините, Людмила, не понял.

— Так говорят на Востоке. Жемчужина не сверлёная.

— Но при чём здесь…

— Моя девственность Махмуда не впечатлила, — бесстрастно продолжала девушка, — судя по всему, на тот момент его интересовали сверлённые жемчужины. И желательно, давно и основательно.

Совладал ли офицер КГБ над своими мимическими мышцами?

— И признаться, моя особенность мешает выполнению той функции… Майко-Милкова сделала паузу, в течение которой он успел отметить: она не употребила более привычное ему слово «задача».

— Вы хотите сказать…

— О да! Именно это и хочу…

И майор впервые констатировал: над озвучиванием этой фразы работали губы, вырезанные, как и мочка, искушённым в чувственности резцом. А чтобы замаскировать замешательство, выдал тираду, которую услышал от супруги-англоманки:

— Королева Виктория говорила своей дочери перед первой брачной ночью: «Закрой глаза и думай об Англии».

«Закрой глаза и думай об СССР!» — такова была вторая часть установка для советской девушки, готовящейся устроить иностранцу «медовую ловушку». Но она не была озвучена. Предполагалось, что Майко-Милкова догадается самостоятельно.

Дальнейшую беседу пришлось плавно свести к завершению, дабы взять таймаут. Ясное дело, даже сотруднику компетентных органов требуется время, чтобы сделать умозаключение из подобного признания. Как бы ни была щепетильна поднятая тема, игнорировать её не представлялось возможным. Но включить «стоп-кран» операции под кодовым названием «Махмуд из посольства» тоже было нельзя, по крайней мере, одним махом. Требовалась известная доля осмотрительности. Но для начала следовало войти в курс проблемы. А она состояла в анатомической детали, которую не сбросишь со счёта. В результате повторной беседы, во время которой Белозерцев мобилизовал всю имеющуюся деликатность, перед ним развёрнулась вся картина. Агент Майко — Милкова имела не часто встречающуюся анатомическую особенностью: её плева отличалась повышенной прочностью, и все старания нарушить её заканчивались фиаско. С течением лет ситуация усугублялась: у девственницы в результате неудачных дефлораций развился «вагинизм» невротического происхождения, когда попытки полового акта приводили к спазматическому сокращению мышц вагины, отчего она становилась недосягаемой.

Полученную информацию он попытался донести до вышестоящего начальства. К чести генерала, доклад был встречен без солдатского юмора, хотя не обошлось без ухмылки — весьма двусмысленной. А далее последовало указание:

— Продолжайте работать с источником.

Значило ли это дальнейшую разработку египтянина, генерал не нашёл нужным уточнять, и майор Белозерцев взял на себя смелость — покопаться в ближайшем московском окружении Майко-Милковой. Прелюбопытные связи тогда выявились. С той же Людмилой Гудкиной, которая мало того что зарабатывала «фарцой» и имела деловые контакты с иностранцами, ещё и сотрудничала с зарубежной прессой. Так что побеседовать с московским фотокорреспондентом Гудкиной были все резоны. да и местные коллеги не препятствовали, дав своё благословение: а вдруг удастся девушку завербовать?

Но как оказалось, барышня оказалась крепким орешком — не в пример своей подружке.

Для майора начался период, который впоследствии он предпочёл не вспоминать. Как будто поработал в памяти ластиком. И дело тут было не в размытости поставленной задачи, означавшей по существу провал, а в самом майоре. В его навязчивом тяге к «ралпо» — так по латыни именуется мочка уха. Всякий раз при встрече с Майко-Милковой его посещало желание зажать это самое «ралпо» передними зубами, что он проделывал с другой своей страстью — трубкой фирмы «Ява». С этим синдромом навязчивых состояний Белозерцев боролся с целеустремлённостью сотрудника спецслужб. Чтобы уж совсем не оставаться с глаз на глаз с объектом, он задействовал служебное авто. Подобные конспиративные встречи не попадали в разряд «тэт-а-тэт». Но и эти рабочие контакты, из которых нещадно изгонялся «эрос», лишали душевного покоя и как следствие — сил. Хотя на службе он по-прежнему излучал уверенность и невозмутимость, дома личина бодрячка и циника ужималась до микроскопических размеров, а потом пропадала, оставляя на коже нездоровый восковой налёт.

— Ба-а-а-бай! Пить!

Дед огляделся. Сейчас он походил на человека, которого резко и грубо разбудили среди ночи.

— Пить!

Они двинулись в бар. «Бабай» заказал два коктейля. Прохладная жидкость привела его в чувство.

Глава 11

Покойница под душем

БАР У ХОЛОДНОГО БАССЕЙНА

— Ба-а-а-бай!

Костик плюхнулся на стул, и дедушка не без огорчения констатировал: ягодицы мальчика едва умещаются на сиденье. Вкусная еда «Парадиза» обернулась залежами жира, и по возвращении им предстоит растопить их. Хотя бы на пару-тройку килограммов.

Рядом с внуком опустилась бабушка — в яркой тунике, узких брючках, в руках — номер журнала «Woman’sown», призванный поддерживать её английский в хорошей форме. Подавив гримасу неудовольствия, (мужу не пришло в голову заказать к их приходу коктейли) Дания Рафаэлевна порывисто вспорхнула и устремилась к барной стойке.

— Как дела? — дедушкина рука опустилась на потный мальчишеский затылок. В ответ Костик захлопал безресничными веками и полез в рюкзак. Когда камера была извлечена, дед принял её из неловких пальцев. Чтобы укрепить мотивацию внука к дальнейшей фотоохоте, принялся рассматривать фотосерию под условным названием «Семья». Здесь было подсмотрено немало трогательных сценок из жизни арабского семейства. Дедушка-юморист, которого Дания прозвала Хаджи Насреддином, был запечатлён с младшим внуком на руках. Но главный интерес автор, без сомнения, питал к польской семье. Понятное дело, излюбленная модель — это Маруся, вернее, Марыся. Но её мамочка тоже не оставлена без внимания, и с неё можно ваять образ матери — крестьянки или даже самой земли-кормилицы. А вот глава семьи у фотографа не получался. Всё как-то бочком… Всё на заднем плане. И нежных чувств к домочадцам принародно не выказывает. Любопытно, как протекает их сегодняшняя жизнь?

Бямц! — Два бокала с коктейлем звякнули о столешницу, чем вернули Павла Петровича к реальности.

НОМЕР АСИ

Милочка поднялась на этаж, где по её прикидкам обитала хозяйка талисмана. Для начала следовало определить Асину дверь. С объёмным воображением у Милы было плохо, геометрия не числилась в ряду предметов, с которыми она успешно справлялась. Поэтому на решение задачки ушло несколько минут. Сделав, наконец, выбор, она постучала— подождала — опять постучала. Когда и после третьей попытки признаков жизни в номере не обнаружилось, Милочка спустилась к входной двери и некоторое время наблюдала за важно расхаживающими по лужайке цаплями.

Природное упрямство не позволило сдаться. Без ещё одной попытки. Милочка приняла решение вернуться, но уже не так победно стучала шлёпками. Подойдя к номеру, она приложила ухо к дверному полотну. Из-за него шёл звук. Он не менялся ни в громкости, ни в частоте, ни в тоне. Шум воды. Душ? После обеда? Не самое удобное время для омовений.

На этот раз она с большей силой приложилась кулачком к двери. Реакции — «зэроу». А это означает: номер занят новым жильцом, уставшим с дороги настолько, что не слышит стука в дверь. Или не желает открывать.

Мила ретировалась на цыпочках.

Она приготовилась было ступить на нижнюю ступень, когда её осенило: почему заяц до сей поры маячит в окне? Выходит, номер не убирался. Подхваченная очередным порывом мысли, она метнулась назад.

Позже она так и не смогла ответить на резонный вопрос: для чего пальцы потянулись к изгибу дверной ручки.

…Проём между дверной коробкой и полотнищем на глазах расширяется. Шум разбивающихся о кафель душевого отсека глушит шаги. Лёгкой поступью она движется в спальню. И застывает в радостном открытии. На кровати пламенеет, переливаясь народной вышивкой, галабея. Её объёмы не вызывают сомнений. Асина! Милочка оглядывается. На туалетном столике в боевом строю располагаются флакончики, баночки и прочие средства преображения. По всему видать: Ася готовится к свиданию. Для чего и предназначается столь продолжительное омовение. Да и выставленный в окне заяц скорее всего — сигнал: «Путь открыт».

Мила поспешила покинуть номер. Однако на лестнице устыдилась — вернулась и подала голос.

— Ася! У тебя дверь не заперта.

Ответом ей было всё то же монотонное шлёпанье воды.

— Девушка! Ты как там? Не утонула? — Мила и сама подивилась неуместности вопроса. — Извини! Но я…

И тут она заметила, что дверь в ванную приоткрыта. Самую малость. Обычное дело, если живёшь одна и начисто лишена комплексов.

Стукнув пару раз для приличия, гостья нажала ладонью на дверное полотно… Влажный воздух обдал лицо. Тонкие струи из-под колпачка душа мерно постукивали, напоминая затяжные московские дожди. Подобно осенним ливням вода здесь проливалась без всякой цели и пользы. Ибо под лейкой никто не стоял.

Тело лежит на кафельном полу.

На Асе — стандартный домашний наряд: трикотажные брючки-капри и туника. Сквозь них просвечивают пышные бёдра, щедрые груди.

Как-то на камерном домашнем киносеансе, предназначенном для любителей интеллектуального кино, Милочка видела кадры купания в одежде. Мокрая облепившая тело ткань по замыслу авторов была призвана придать сцене эротичность.

С Асей всё по-другому. Тело обездвижено, а его открывающаяся местами нагота выглядит бесстыдно выставленной напоказ.

По-кукольному пухлый Асин ротик обычно несколько терялся между округлых щёк. Но теперь он открыт. И струи барабанят по лицу, попадая и в обведённое чем-то синеватым ротовое отверстие. Милочке приходит в голову, что это остатки помады, выбранной под цвет туники. Но приглядевшись, она догадывается: так расцветить кожу может только один мастер-стилист.

…Мила зажмурилась. Натыкаясь на стены, девушка двинулась назад — в прихожую. Там её и застиг приступ рвоты. Казалось, что за содержимым желудка последуют внутренности. А потом на ленолиумном покрытии окажется её сердце.

ГОРОДСКОЙ МОРГ

В ожидании результатов вскрытия господин Амер пробежал глазами список вещественных доказательств и образцов, взятых у трупа по инструкции:

1. Туника с тела погибшей египетского производства.

2. Брюки белорусского производства.

3. Трусы модели «стринги» египетского производства.

4. Образец лобковых волос.

5. Вагинальная проба.

6. Соскобы из-под ногтей.

7. Образцы волос с головы.

Открылась дверь и вошёл молодой врач. Они обменялись рукопожатием, и офицер ощутил запах мужского парфюма.

«Заглушает запах формалина».

Впрочем, и по всему ухоженному виду доктора было видно: он заботится о своей внешности. «При его работе простительно», — заключил офицер, для которого бритьё и сопутствующие косметические процедуры были пустой тратой времени.

— Какова причина смерти? — задал он первый вопрос.

— Сердечный приступ. А если быть точным, фибрилляция желудочков сердца.

— Что это означает?

— Разрозненные сокращения мышечных волокон желудочков частотой более 300 сокращений в минуту. Сердце при этом перестаёт выполнять функцию насоса крови. Как следствие — синюшность кожных покровов.

По всему видно, недавний выпускник университета не утратил вкуса к теории и наслаждался свежестью вложенных педагогами знаний. Офицер смиренно внимал ему, ибо лелеял надежду: дело не будет отягощено признаками насильственной смерти, либо они будут такими несущественными, что их можно проигнорировать. Молодой врач, почувствовав свободу, пустился в дальнейшие объяснения.

— Отсюда и другое название патологии — мерцание. Несмотря на такое нейтральное название, явление опасно. Если реанимационные меры не начаты в течение десяти минут, то уже ничего не поможет.

Офицер полиции ощутил, как его правое подреберье начало подавать сигналы физического неблагополучия. Его подташнивало. Чтобы отвлечься, он сфокусировал взгляд на острых, отутюжинных манжетах докторского халата.

— Резкое насыщение организма адреналином… — продолжал медицинские выкладки молодой специалист.

«Ещё пять минут — и можно будет распрощаться».

— Но меня особо заинтересовал тот факт, что труп лежал с открытой ротовой полостью, куда вливалась струя воды. Это напоминает пытку водой.

«Опять версия о пытках. Откуда у тебя, доктор, такой интерес к мучительству?»

На внутреннем экране век вспыхнула телевизионная картина: пытка водой в печально известном американском лагере Гаунтанама. Она сменилась пыткой водой американского журналиста, попавшего в плен к боевикам ИГИЛ. Офицер даже услышал его задыхающееся покашливание. И от этого пространство за его собственным правым подреберьем тоже переполнилось чем-то чужеродным.

— Тогда я вскрыл гортань и пищевод, — деловито продолжил специалист, — и кое-что обнаружил.

— Что же это было? — дурное предчувствие окатило Саеда Амера волной и заглушило тошноту.

— Листочки олеандра. Тот, кто предложил жертве угоститься ими, надеялся таким образом смыть следы его присутствия в организме. Он просчитался. — Доктор по-мальчишески потёр ладони, и офицер полиции отметил безукоризненное состояние его ногтей. — Думаю, вам, господин офицер, известно, что это растение крайне ядовито. Даже армия Наполеона потерпела от него урон, а ведь солдаты только приготовили мясо на вертеле из олеандрового ствола. Отравилось 12 едоков. 8 — с летальным исходом.

— А помимо Наполеона?

— Группа девушек в Израиле намеревалась поймать «кайф». Итог — реанимация.

— Спасли?

— Им оказали своевременную помощь, и жизни их в итоге ничего не угрожало. Но имелись смертельные случаи. Видимо, заваривая чай с листьями олеандра, люди рассчитывали использовать полезные свойства растения, но в итоге нашли смерть.

— У меня последний вопрос, доктор. Имеются следы полового акта?

— Отсутствуют.

Офицер вздохнул с облегчением. Это давало надежду: всё ещё обойдётся. В конце концов жертва могла захотеть чая с олеандром. А потом, почувствовав неладное, те, кто принимал участие в чаепитии, попытались промыть желудок. Увидев, что всё напрасно, сбежали. Так что злого умысла могло и не быть. Несчастный случай.

НОМЕР БЕЛОЗЕРЦЕВЫХ

Костик вытряхнул из коробки ворох пазлов. Расчистив территорию для будущей картины «Русалочка грустит на берегу», он приступил к своему ежедневному занятию. Белозерцевы привезли на курорт целый набор, но внук отдавал предпочтение Русалочке.

Глядя, как его пухлые, плохо гнущиеся пальцы отбирают кусочки мозаики, дедушка отмечает: произошло недоразумение. К набору «Русалочка» примешались пазлы «Красавица и чудовище». Но указывать на это «бабай» не стал: сам разберётся. А если нет, то путаница будет нарастать, точно снежный ком. Он обменивается с женой понимающими взглядами.

Фрагменты к жуткой картине «У бассейна», между тем, мало-помалу также выстраиваются перед мысленным взором Павла Петровича.

К ним тоже примешались чуждые элементы. Даже совпадая по размеру, они искажают смысл. Знать бы ещё, где именно. Одно непреложно: главные персонажи — представительницы прекрасного пола. Но при всём при этом можно ли вывести за рамки трагедии Костю? И главное, где он был в кульминационный момент?

Да, беспристрастность исследователя не позволяет исключить мальчика из числа задействованных в драме лиц. Дед — атеист благодарно простёр бы руки к небесам, если бы установил: в тот вечер роль внука исчерпывалась ролью статиста. Язык не поворачивается сказать — «свидетеля». По крайней мере, размер мокрого следа говорит о том, что не их Константин шлёпал по плиткам прилегающей к бассейну территории. Это Белозерцев проверил лично. Как говорят в народе, «чтобы не думалось». Теперь надлежало установить группу лиц, оказавшихся у бассейна.

Первое лицо. Юная полька, следом за которой Костя пустился с фотоаппаратом.

Второе лицо. Сама жертва, по какой-то причине оказавшаяся у бассейна.

Третье лицо. Мать польской девочки.

Память выдала следующую картинку: женщина, баюкая ребёнка, покидает площадку. Могло ли быть так: дитя заснуло, в номере его укладывают в кроватку… А мать идёт к бассейну. Что побудило её совершить прогулку в тот прощальный вечер в «Парадизе»? Ведь место скудно освещённое и с единственным, хотя и сомнительным преимуществом, — скамейкой, которая надсадным скрежетом сигнализирует о присутствии посетителя. У пани должна быть веская причина, чтобы сделать этот шаг. Кстати, о ступнях… Полька отличается пышностью форм. Её вес — где-то у отметки в 90 килограммов. И это при росте от 160 до 165 сантиметров. При таком раскладе ни один из мокрых отпечатков ей не принадлежал. Пяточки, прошествовавшие в тот вечер от бассейна к номерам, были узкие, изящные.

Все эти анатомические подробности несколько увели его от главного объекта размышлений. Спохватившись и пораскинув мыслями, он пришёл к заключению: вероятность присутствия польской мадонны у бассейна ничтожно мала.

Остаётся Рита. Но как раз в тот день у неё был выходной.

… Кожа головы зажила собственной жизнью. Белозерцев расценил это как знак: посыл — верен. Однако колошению положили конец извне. Рука жены провела по темени — и вывела из задумчивости.

— Пора пить коктейли!

Поход в бар знаменовал окончание работы с пазлами.

Павел Петрович скосил зрачки — «Русалочка» была закончена.

— Как я выгляжу? — кокетливо осведомилась Даночка, подбоченясь на манер манекенщицы.

— Хорошо!

— А конкретнее?

— Ну, может быть, на день старше, чем вчера.

УЛИЦА РАЙСКИХ ДЕВ, ПОЛИЦЕЙСКИЙ УЧАСТОК

В послужном списке господина Амера значилось раскрытие преступления, которое также совершили в ванной комнате. Девушка прибыла на отдых одна, хотя, как позже сообщали российские СМИ, имела жениха. (Вопиющее сумасбродство — отпустить женщину на курорт без сопровождения!) Но что сделано, то сделано. Как ни кощунственно это выглядит, офицеру жаль и своего земляка, который всё это натворил. Что и говорить, парень свихнулся от вожделения. Но велика вероятность, что его спровоцировали… Каким образом — судить теперь поздно. Но та жертва осталась жива, если не считать телесных повреждений в виде ушибов мягких тканей и ожогов горячей водой.

Здесь, в «Парадизе», тоже имело место воздействие водой… Но другого свойства. Тот насильник из отеля «Стелла» поплатился сполна. Кстати, какую должность он занимал? — Крайне незначительную и точно — не аниматор. Опять лезет в голову этот… Алекс, он же Ахмед. В вечер утопления туристки в бассейне он всё время был на виду. Шло мероприятие, в ходе которого использовались маски и косплэй. Хороший способ маскировки. Но вот только никаких демонических фигур в районе бассейна отмечено не было. А большинство туристов сконцентрировалось у павильона аниматоров. Имелась ли у Алекса-Ахмеда возможность расправиться с женщиной? Теоретически — да. Вдобавок Алекс-Ахмед работал аниматором в «Альбатросе», когда задушили девочку. Совпадение?

После того, как удалось установить, что повреждение кожи на лице утопленницы из бассейна — следствие косметической процедуры, Амер Саед склоняется к версии: несчастный случай. Увы, обстоятельства смерти в ванной комнате — запутаннее. Но одно вселяет оптимизм: отель-под наблюдением спецслужб. Значит, ответственность за происходящее лежит не только на нём одном.

Глава 12

Убийца-олеандр

КАБИНЕТ АБДЕЛЯ ЯХЬЯ

Резко повысившаяся температура воздуха не предвещала ничего хорошего. Судя по всем признакам надвигалась песчаная буря. Самочувствие Саеда Амера ухудшилось.

— Иншалла! («Всё в руках Аллаха!») — выдохнул полицейский.

Он прибыл в «Парадиз» на полицейской машине и был препровождён в кабинет главного менеджера. Пять часов кряду он опрашивал персонал. И вот теперь ему предстояло встретиться с аниматором-иностранкой. Хвала Аллаху, в списке она значилась последней. Саед Амер надеялся: опрос займёт немного времени. Больше всего в тот вечер он хотел оказаться дома. Амина уже накормила детей ужином. Мальчики скорее всего в постели. Наверое, просят рассказать сказку. Жена-великая мастерица представлять героев в лицах. Он уже видел сосредоточенно-серьёзное лицо старшего, пытливое среднего и лукавое младшенького.

Переводчик запаздывал: на то имелась благовидная причина. Тогда офицер, чтобы сэкономить время, начал беседу с главным менеджером. Тот был не многословен, но отвечал по существу.

— Да, господин офицер, эта женщина-аниматор проработала у нас два месяца.

— К ней имелись претензии по части выполнения служебных обязанностей?

— Пустячное нарушение…

— А что было не так? — не упустил случая проявить въедливость полицейский.

— Она надела форму футбольной команды, в том числе красные гольфы.

По истории с российской танцовщицей полицейский был осведомлён: главный менеджер отеля «Парадиз» отличается трепетным отношением к египетской символике. Его патриотизм распространяется так далеко, что мужчина написал заявление в прокуратуру на российскую танцовщицу, украсившую свой костюм орлом Саладина. Исходя из этого, он и сформулировал следующий вопрос:

— И как это объяснила?

— Раздражением на коже.

Только собеседник отметил повышенную частотность кожных проблем у местных дам, как появился запыхавшийся, с покрасневшими белками переводчик. У него был вид человека, покинувший дом под натиском форс-мажорных обстоятельств.

Вслед за переводчиком явилась и она, ради которой всё это мероприятие и замышлялось.

Села на указанный стул. Прямая, строгая, с приличествующей ситуации скорбной складкой у рта. Одета в униформу аниматора: белая тенниска, кремовая юбочка и в тон им носочки. Завершали облик полукеды и бейсболка.

Переводчик — молодой человек в белой рубашке с короткими рукавами и тёмными брюками, которые смотрелись на нём подчёркнуто аккуратно и деловито — разместился поближе к офицеру, словно подчёркивая особый свой статус.

Шла предварительная рутинная процедура. Имя, фамилия, гражданство, место проживания в Египте, работа, срок визы. Девушка отвечала чётко, без промедления. Затем начались вопрос по делу.

Нет, гражданка Беларуси Анастасия Заспич ей неизвестна. Да, Асю из Санкт-Петербурга она знает. Девушка приехала в отель «Парадиз» во второй раз. Почему сюда? Тому много причин.

— Каких именно? — Саед решил, что в этом месте стоит расспросить подробнее.

— Доступная цена.

— И это всё?

— Она взасос хотела выйти замуж.

Переводчик умело обошёл наречие «взасос», но передал смысл высказывания точно. Лицо полицейского оставалось непроницаемым.

— За египтянина! — уточнила девушка. — Я отговаривала её. — Полицейский подался вперёд, как собака, взявшая след. — Веру менять нельзя. Даже из-за мужчины!

«Мышь приняла ислам, но число мусульман не увеличилось, а число христиан не уменьшилось». Офицер посчитал излишним озвучивать эту древнюю арабскую мудрость.

— Он подарил ей ночную рубашку и стринги. А эта наивная душа решила, что это и есть предложение руки и серца.

«Наверное, те самые стринги, что фигурируют в протоколе осмотра трупа».

Лёгким кивком полицейский дал понять, что присутствие главного менеджера при допросе нежелательно. Тот удалился. Взамен его вошёл полицейский с чемоданчиком и вопросительно посмотрел на офицера. Тот перевёл взгляд на переводчика.

— Им необходимо взять образцы ваших волос. С головы.

— И только? — ехидно улыбнулась девушка.

— Переводчик вопрос опустил.

Вошедший мужчина открыл чемоданчик и вытащил ножницы.

Вместо того, чтобы закатить истерику (она ожидается всеми арабами), девушка захватывает прядь и отводит в сторону. Бог Ра спешит воспользоваться этим: волосы вспыхивают. Словно из опасения получить ожог, полицейский избегает касаться объекта исследования голой рукой. Небольшой образец падает на подставленную пластинку. После процедуры по женскому телу пробегает некий импульс, в котором Саед Амер прочитывает желание закинуть ногу на ногу. Но девушка почему-то не следует ему, удерживая ступни в прежнем положении: строго параллельно — носок к носочку, пятка к пяточке. Нарушает симметрию лишь проступившая под кожей вена: голубой змейкой свернулась она под коленом. Господин полицейский мысленно воздал хвалу Аллаху: ноги его дочерей будут созерцать лишь их мужья. С этой мыслью он и продолжает задавать вопросы. А повод к ним — анализ образчиков волос, взятых в стоке душевой Асиного номера. Результат оказался не такой, на который возлагались надежды.

— Вы были в день смерти туристки в её номере?

Рита бросила на полицейского твёрдый, напряжённый взгляд, как будто глянула в прицел огнестрельного оружия:

— Я не знаю, когда она… умерла.

— Вы навещали её в другие дни?

— Случалось.

— Когда?

— Не помню. Это выходило спонтанно. Когда она просила.

— О чём конкретно она просила?

— Ася нуждалась в совете. Она не знала местных обычаев.

— Аниматорам позволяется находиться в номерах?

— Нет.

— Что вас связывало?

— Мы женщины. — Быстрый изгиб губ, словно она боялась продемонстрировать зубы. — И обе рождены в СССР.

Господин Амер осознаёт: они ступают на зыбкую почву. Но отступать поздно. И тогда он позволяет себе посмотреть на переводчика. С немым вопросом. Однако тот не озвучивает никакой дополнительной информации, а лишь отводит глаза.

— Я не хотела, чтобы она выходила замуж.

Теперь пристальный взгляд адресует переводчику подозреваемая. Но он ловко уклоняется от него, фокусируя взгляд на голубой змейке под коленом. Игру в гляделки прерывает полицейский:

— В какое время это было?

— В свободное от работы.

— У вас были близкие отношения? — полицейский тщательно подбирает слова. За время работы с иностранцами он успел уяснить: человек действует адекватно той модели мира, которая в его голове…

— Ася чувствовала себя одинокой. Особенно в последние дни.

Офицер глянул на переводчика, словно сомневаясь в точности перевода. Тот ответил ему твёрдым взглядом. После чего офицер некоторое время переваривал услышанное, уставившись прямо перед собой, а если точнее, в никуда.

В Коране не говорится о лесбийских отношениях. Тем не менее история с праотцом Лотом и его домочадцами трактовалась не в пользу гомосексуальности. В Египте за мужеложство полагается тюрьма.

«Если курица начинает петь петухом, её пускают под нож».

— Ты предлагала ей использовать химические вещества? — перешёл к следующему пункту допроса Саед Амер.

— Нет.

— А лепестки олеандра?

— Нет.

В воздухе — горячем и влажном — разлилось тягостное молчание. Его прервал вопрос:

— Это ты убила… (полицейский глянул в свою бумажку и с трудом озвучил имя) Анастасию Заспич?

Глаза девушки-аниматора сузились, а линия рта сделалась прямой и строгой.

— Нет. Я никого не убивала.

ПЛОЩАДЬ ПЕРЕД ТОРГОВЫМ ЦЕНТРОМ «ИЛЬ МЕРКАТО»

Есть в любой курортной «мекке» место, удовлетворяющее самый искушённый, самый пресыщенный взгляд. При этом оно привлекает туристов широких, можно сказать безразмерных художественных вкусов, начиная от дипломированных эстетов и заканчивая потребителем кича с его неизменным «сделайте мне красиво». Имелся такой пятачок и в городе, где пару десятилетий назад был осуществлён проект «Отель „Парадиз“». Это территория, выстроенная в стиле римского «piazza», над которым возвышается торговый центр «Иль Меркато». Звучное итальянское название в переводе означает «базар». В сотне метров от гигантского параллипипеда, напоминающего стеклянный улей с сотами — торговыми отделами, находится нечто вроде художественной галереи под открытым небом. Здесь можно приобрести живопись местных художников, выполненную на хорошем техническом уровне и местами даже авангардистскую. А чуть уклонившись влево, вы попадёте в лавки ремесленников, среди которых и торговая точка Али. Это материализовавшаяся мечта мальчишки, начинавшего работать на побегушках в дядиной мастерской. А ныне, пройдя через нелёгкое ремесло стеклодува, он стоит за собственный прилавком. Али специализируется на песочной живописи. Главный товар — стеклянные кувшинчики всех размеров, на глазах прохожих заполняемые разноцветным песком и образующие одну и ту же картину — шагающего по пескам верблюда. Нескончаемый караван кораблей пустыни бредёт по полкам за спиной Али. О, верблюд! В сухом прозрачном воздухе с его спины видно далеко. И врагов, и друзей. А как хорошо думается, когда покачиваешься в такт равномерному верблюжьему шагу. Можно и напевать… Или складывать рифмы, обращённые к любимой. Да! Арабская поэзия зародилась не за письменным столом, а между верблюжьими горбами.

Нет, неспроста слова «верблюд» и «красота» имеют один корень: джамаль.

На кромки полок с продукцией прилеплены записочки. Сплошь на русском. В них пожелания счастья. «Ты ещё встретишь свою возлюбленную!» — начертано на розовом квадратике. В почерке без труда угадывается женская рука и …отзывчивая душа России.

Оставаться мужчиной в поиске — маркетинговый ход. На самом деле у Али имеется невеста. Остаётся только подкопить денег на свадьбу.

…По левую руку мастера призывно выгибает спинку скамья. Её удобству отдают должное и клиенты, и просто зеваки.

На этот раз к скамейке приближается господин, одетый более парадно, чем принято у среднестатистического иностранца, фланирующего по площади и менее всего задающего себе труд озаботиться своим видом — по крайней мере до вечера, когда он возжелает побаловать плоть гастрономическими изысками, а душу — музыкой и танцами.

По тому, с какой элегантностью господин присаживается на скамью и закидывает ногу на ногу, Али понимает: человек не из простолюдинов. И даже наличие обычного пакета вместо солидной барсетки из натуральной кожи не колеблет составленного мнения.

Переведя дух и оглядевшись, прохожий обращает на ремесленника благосклонный взгляд и здоровается. По-арабски. Произнесённое на родном языке приветствие поднимает господина ещё на несколько порядков. Как следствие — тот избегает обрушивающегося на каждого потенциального покупателя хвалу выставленному на обозрение товару. Деликатная пауза, выдержанная Али, оценена и другой стороной. Давая отдых утомлённым прогулкой членам, господин обозревает подходы к «Иль Меркато». Из чего Али делает вывод: прогулка сопряжена с определённой целью. Но даже ему, опытному соглядатаю, не удаётся её угадать. А тем временем из узкого прогала между отелем в стиле итальянского барокко и неработающим фонтаном возникает девушка европейского вида. Джентльмен резво поднимается со скамьи и…прикладывается к протянутой ручке.

«И всё это ради женщины…»

Эта мысль посещала торговца сувенирами не впервые. По чести говоря, он считал, что те знаки внимания, которые белые оказывают женщинам, преувеличены. И идут противоположному полу во вред. Если бы европейцы платили за жён такой калым, какой требуют за невесту от Али! Но кяфирки идут замуж без приданного, по одному своему хотению, что не служит ко всеобщему благу.

Дамская ручка оказалась почти такой же коричневой, как пятерня Али. И натруженная. Глаза при этом освещении, а может, от усталости напоминают аквамарин. А он на ярком свете теряет цвет морской пучины, приобретая грязновато-серый оттенок. Про это Али вычитал в книге про камни, которыми интересовался, когда хотел стать ювелиром. Но мечта не сбылась. Денег на обучение не хватило. А теперь уже поздно. Хвала Аллаху, что он вообще попал в курортную зону. Впрочем, такое везение его отец рассматривает как семейный позор. Состоя в организации «Братья-мусульмане», батюшка Али голосовал за свергнутого ныне президента Мурси. Он и сына принудил к этому же выбору. Но тот политикой не увлекается. И жизненные его цели ограничиваются женитьбой. Может, позже он и станет читать, подобно отцу, газеты… Но в данный момент он желает одного — чтобы туристы не боялись приезжать в Египет.

Мужчина и женщина усаживаются в неподобающей близости, как это заведено у кяфиров. Заговаривают мягко, мелодично. Насколько уловило ухо Али, по-русски. Да, положение обязывало его быть полиглотом. Легче всего даётся русский. Практики — предостаточно. Да и русскоязычные приезжие не чураются давать блиц-уроки. Али извлекает пользу из всего.

Он отметает как ошибочное предположение, что это встреча родственников. Не хватает целомудренной дистанции. Любовники? Не достаёт сексуальной напряжённости. Не исключено, что их связывают дружеские отношения. Но не очень-то верится в дружбу между полами. Али с детства внушали: «Женщина — сестра мужчины». Но никак не друг.

Пара говорит недостаточно громко, чтобы Али мог разобрать смысл диалога. И всё-таки кое о чём догадывается.

Мужчина мягко пеняет визави. А она… плавным покачиванием головы отводит упрёки. Наконец, он выдвигает последний аргумент: мягко касается предплечья — чуть пониже локтя. Али с его места не видать, что на это почти интимное прикосновение она выдавливает улыбку. И этим ограничивается. Судя по всему, это его последний шанс. Разговор переходит в сугубо деловое русло. Из висящей сбоку холщовой сумки она достаёт свёрток и протягивает мужчине. Кивнув, тот принимает его — чуть неловко. Пару секунд держит на вытянутых руках, затем аккуратно укладывает в пакет, до того без дела лежащий на скамье. И тут… речевой поток меняет звучание. Теперь он ласкает слух соглядатая: это родное. Неслыханное дело, мужчина и женщина обмениваются репликами на арабском. Али напрягает слух. Мужчина говорит уверенно, хотя и с акцентом, который, тем не менее, не затрудняет понимание. Женщина произносит арабские звуки чересчур мягко. Это похоже на детский лепет. Или на разговор со ртом, набитым любимым Али пирогом «фытыр».

В самом интересном месте торговцу приходится отвлечься на двух покупательниц. Судя по всему мать и дочь. К тому же из «Русии». Они с нескрываемым интересом оглядывают выставленный товар. По всему видно, долго обхаживать женщин не придётся. Лёгкие клиенты.

Когда мать и дочь отходят, унося с собой кувшинчик с верблюдом и выведенным кириллицей имя «Алина» (Али постарался!), урок арабского под открытым небом продолжается. Торговец, вслушивающийся в их диалог, не раз подавит смешок. Увы, развлечение продолжается не так долго, как хотелось бы.

Девушка поднимается и, по привычке всех женщин земли одёргивает подол. Пара обменивается рукопожатием — на взгляд Али — демонстративно-официальным. Девушка идёт в направлении «Иль Меркато», и разноцветные волны юбки набегают на её ноги. Пожилой господин отводит глаза от этой финальной мизансцены — такие нередко показывают в любимых сериалах сестёр Али. А спустя некоторое время он видит его стильную бородку перед собой. Господин по-арабски заказывает кувшинчик средних размеров. Разумеется, с караваном в пустыне. А ещё там должно быть имя — написанное на кириллице — «Ольга». Жена — догадывается Али. Он сноровисто готовит сувенир. А покупатель, между тем, с тревогой смотрит на небо.

— По всем признакам, надвигается хамсин, — говорит он по-русски.

Глава 13

Загадка Ритиных часиков

РАЙОН СТАРОГО РЫНКА, РЕСТОРАН «ЗВЕЗДА СИНАЯ»

— Я рад, что мы наконец-то встретились, — произнёс доктор Экрами, принимая от официанта меню. — Наши жёны дружат …так давно!

— Даже подумать страшно, сколько… — вставила Татьяна с наигранно-предостерегающей улыбкой. Вечернее платье цвета «индиго» подчёркивало её волосы цвета льна и васильковые глаза.

«Но и Дания не хуже в своём струящемся комбинезоне с атласными лацканами и неизменном, в тон ему, тюрбане. Она явно не прогадала с нарядом, который вытянул ей рост и скосил годы». - не без довольства констатировал Павел Петрович. Исключительно ради того, чтобы соответствовать своей второй половине, он готов вытерпеть и собственный официальный прикид, включавший костюм, галстук и, самое неприятное, новые туфли. Ступни, расслабленные сандалиями, не желают мириться с оковами.

— Не будем о возрасте! — охотно поддержал Таню супруг. — Предлагаю для начала сделать свой выбор. А он, уверяю вас, будет нелёгким. Кухня здесь замечательная. Держат марку, хотя как ресторан морепродуктов «Звезда Синая» открылась в городе первой.

«А он и вправду похож на этого актёра… Как там его… Ну, да… Имечко из серии морепродуктов!» — Белозерцев оторвался от созерцания туго накрахмаленного кокона салфетки, насчёт которой никак не мог принять решения — то ли постелить на колени по примеру супруги, то ли оставить в первозданном виде по примеру доктора.

— Пока несут заказ, предлагаю обсудить вопрос, ради которого мы и собрались здесь… — Татьянин ненавязчиво-мягкий тон не внёс диссонанса в предвкушение гастрономических утех, но задал установку…

— Я готов, — отрапортовал Белозерцев, решивший, наконец, предоставить салфетку её собственной судьбе.

— Как говорят русские, дело сделано — так с плеч долой! — улыбнулся доктор, не пытаясь скрыть удивления — не то прытью потенциального пациента, не то силой психологического воздействия его жены.

«О, а улыбка по-актёрски поставленная и даже с промельком печали… Совсем как у оригинала! — пришло на ум Дание Рафаэлевне. — Интересно, так ли у них всё ладно, как старается представить Танюшка?»

— Я полагаю, Паше следует рассказать о своих тревогах без утайки.

«Легко сказать! Только б ещё знать, что конкретно лишает меня покоя».

— Ведь нам нечего скрывать друг от друга. Мы старинные друзья! — В Таниной речи сквозит участливость, с которой предлагают поделиться печалями закадычному дружку.

— Можно начну я? — вступила Дания Рафаэлевна, — Паше непросто говорить о внутрисемейных делах…

Доктор Экрами обратил взор на соседку справа, и в нём при известной доли проницательности можно было прочесть: «И чего русские женщины суют свой нос в дела, с которыми по силам справиться мужчине?»

— Несколько лет назад умерла Пашина мама. От болезни Альцгеймера. Вполне естественно, что мы опасаемся… В общем, не передаётся ли по наследству?

— Если кто-то в семье страдал от старческого слабоумия, у потомков риск заболеть присутствует. Но это не фатально. — Докторская шея вернулась в исходное положение, а подбородок устремился к сидевшему напротив Белозерцеву. — Здесь действуют многие факторы. К примеру, питание. Но скорее всего Павла беспокоят конкретные симптомы.

— Вот именно! — на хаотичный бег пальчиков Дании по столешнице отозвались столовые приборы. Доктор метнул упреждающий взгляд:

— Пусть ответит Павел!

— По правде говоря, я скорее рассеян, чем забывчив.

— Вы не одиноки. Многие люди не очень внимательны в повседневной жизни. К тому же, современная массовая культура поощряет это. Да и в школе учат только запоминать факты.

— Но Паша имеет в виду не бездумность, а утрату концентрации внимания, — предприняла попытку вернуть мужа в русло проблемы Татьяна.

— Да, это болезнь нашего времени, — согласился тот, но как-то поспешно. — Взять к примеру, первобытных людей. Они понимали, что повсюду подстерегает опасность. Так что у них не было проблем с внимательностью. Людям 21-го века требуется больше осознанности. Того, что западные специалисты называют «mindfullness».

— Твои слова да в уши водителю маршрутки в нашем городе, — подхватила Дания, — представьте, он одновременно делает несколько дел — болтает по мобильному телефону, слушает боевик по ноутбуку, обилечивает пассажиров, нажимает кнопку автоматических дверей. И при этом рулит!

Последовавший смех разрядил обстановку. Вдобавок, к столику приблизился официант. На его подносе возвышались омары. Глядя на блюдо, Белозерцев вспомнил: муж Даночкиной подружки похож на актёра по имени Омар. Фамилия «Шериф» выплыла по другой ассоциативной цепочке: она была связана с особенностями американского правосудия, а юный Паша очень любил смотреть фильмы про дикий Запад.

Когда с омарами покончили, доктор вернулся к теме «mindfulness»:

— Главный бонус осознанности — её живительность!

— В каком смысле? — подала голос Дания.

— В буквальном. Повышается нейронная активность. А она и держит в нас жизнь. Да и счастливее делает.

— Это всё очень интересно, Аббас! Но как быть с господином Альцгеймером?

— Во-первых, надо определиться.

— С чем? — вновь пришла в возбуждение Пашина супруга.

— Этот ли господин позвонил в вашу дверь? Чтобы не осталось сомнений, следует провести сканирование мозга. Оно поможет установить наличие амилоидных бляшек и степень причинённого ими ущерба. Кстати, в России этот метод используют.

— А что толку? — подал голос объект консилиума, — синдром Альцгеймера неизлечим.

— Не всё так печально… — договорить доктору не позволил официант, на подносе которого живописно выстроились неизвестные русской чете яства. Но в её взглядах читалась уверенность и спокойствие: Экрами знают толк и в этих экзотических блюдах.

После того как обе пары отведали их, Аббас счёл уместным вернуться к медицинской тематике:

— На протяжении ста лет учёные считали, что причина так называемого старческого слабоумия в бета-амилоидных бляшках, которые образуются в мозге. До сих пор неизвестно, что заставляет белок их формировать. Но есть гипотеза: пусковой механизм их появления схож с диабетом.

— Я не ослышалась? С диабетом? — Таня коснулась обшлага мужниной сорочки, и в этом жесте прочитывалось столько почтительного восхищения, что Белозерцева «взяли завидки», как говаривали во дворе его детства.

Меж тем доктор продолжил с видом человека, для которого все эти знаки внимания — привычный житейский фон:

— Раньше считалось, что роль инсулина — регулирование сахара в крови. Но оказалось, что он помогает нейронам мозга усваивать глюкозу, регулирует деятельность нейромедиаторов, которые отвечают за память и обучение. Инсулин придаёт нейронам пластичность, благодаря чему они образуют новые связи и укрепляют старые. А злоупотребление жирным и сладким разбалансирует эту систему…

Плывший по воздуху поднос, щедро уставленный десертом, на мгновение отвлёк внимание присутствующих. И следует заметить, лекция доктора не сказалась на удовольствии, с которым все приступили к поглощению сладкого…

НОМЕР БЕЛОЗЕРЦЕВЫХ

На этот раз черепашки-ниндзя пожаловали в отель. Он разглядывал из окна зелёные панцири. Когда Аби и Бабай вернутся, он расскажет о нашествии. Пожалуй, эта поездка на море оказалась самой интересной. Во-первых, он встретил Русалочку. И хотя превращения в пену не дождался, сфоткал под водой Русалочкину маму. Может, Аби и Бабай снова решат отослать эту фотографию на конкурс? И хотя Аби и Бабай говорят, что Русалочка с мамой и папой улетела на самолёте, ему-то известно: всё не так.

Перед сном он снова попросит Аби почитать большую книжку. На ней нарисована та самая Русалочка. Ни с кем не спутаешь. Потому что длинные волосы. Они двигаются, как волны в море. Жаль, только раз получилось потрогать. В тот вечер, когда по отелю бродили чудища. Нет, он не боялся… И когда они с Русалочкой смотрели на скелеты, которые игрались с огнём. Вот тогда он и коснулся Русалочкиных волос. Сзади. Он думал, она ничего не почувствует. Но Русалочки всё чувствуют. Она обернулась и посмотрела на него. А потом пошла… к тому бассейну. А он — за ней. Он решил, что нужно сфоткать её волосы. Чтобы доказать, что они настоящие, то есть с морского дна. Да, Русалочка живёт там. И там темно. Так говорит Бабай. Интересно, а как в такой темноте видят его жители? Или у них есть фонарики? Но вот ему, Косте, фонарик без надобности. Он и тогда у бассейна всё увидел. А вот его фотоаппарат — нет. Так сказал Бабай. Поэтому на фотке всё темно. Но если Бабаю и темно, то у него, Костика, глаз — алмаз. Так говорит Аби. Скорей бы она пришла и почитала про Русалочку. Аби говорит, что читала её много раз, так что уже помнит наизусть: «В открытом море вода синяя, как лепестки васильков, и прозрачная, как стекло. Но зато и глубоко же там! На дне морском живут русалки».

РАЙОН СТАРОГО РЫНКА, КВАРТИРА РИТЫ

Ты открыла глаза, вырванная из сна мелодичным звуком. Не то бульканье воды в горле, не то водоворот у стока в ванне.

«У девочек за стенкой?»

Ты глянула на правое запястье. Выложенные крохотными брильянтиками цифры предположение опровергли: соседки на работе. Тем не менее ты накинула пеньюар и, выйдя в общий коридорчик, прислушалась. Источник звука определённо располагался в другом месте. Ты вернулась к себе и отворила створки окна — тёмная, бархатная ночь приняла тебя в свои объятия. Глубокие вдох и выдох помогли расслабиться. Но сна — ни в одном глазу. Хотя мягкое удобное ложе притягивает взгляд. На прикроватной тумбочке — стакан с водой. Один глоток не помешает. У тебя здоровые почки и сердце — утренних отёков можно не опасаться.

Ты берёшь стакан. Вода освежает. Но звук не исчезает. Он похож на мерные удары в барабан. Или на сердце. Ты прижимаешь ладонь к груди. Твоё собственное бьётся в другом ритме.

Ты снова выходишь в коридорчик, оттуда на лестничную площадку. Внизу в холле работает телевизор. Перед экраном — одинокая фигура консьержа. Он всегда дружелюбен с тобой. Может, спуститься вниз и перекинуться парой слов? Но среди жильцов нет любителей ночных бдений. Большинство поднимается на работу спозаранку. Твоя бессонница может вызвать лишнее любопытство.

Ты возвращаешься к себе.

Ты затыкаешь уши.

Звук не пропадает.

Может, ты сама и являешься его источником? — Предположение утешительно. Остаётся уверить себя, что это твой пульс… Ты вновь и вновь убеждаешь себя в этом. А чтобы утвердиться в этой мысли, извлекаешь из чемодана бутылку «Мартини». Во рту жидкость нежно, как волны Красного моря, бьётся о створки гортани, щекочет нёбо, обволакивает язык. Ещё чуть-чуть — и влага крохотным водопадом устремляеся по пищеводу. Она и примирит тебя с жизнью.

Но когда в конце концов ты возвращаешься в спальню, навалившаяся тишина настолько непроницаема, насколько и опасна.

ТЕРРИТОРИЯ «ПАРАДИЗА»

Появление человека в форме перестало быть чем-то экстраординарным. Вот и на этот раз посетители бара лишь на какое-то время сфокусировали взгляды на чёрном берете с золотым орлом.

Главный менеджер предупредительно распахнул перед ним дверь. В связи с новыми обстоятельствами Саед Амер вознамерился задать пару вопросов Ритиному напарнику.

Аниматор сидел, широко расставив колени. Он переоделся, сменив бриджи на брюки, а футболку-на сорочку, и в этом официальном прикиде выглядел старше.

Настоящее имя — Ахмед Тарек. Родился в Александрии.

— Ты проходил свидетелем по делу об убийстве?

— Да, господин офицер, — аниматор избрал для ответа самый почтительный тон.

— Насколько нам известно, ты вступил в связь с матерью погибшей девочки, которая подозревалась в убийстве.

Внезапно правая ступня аниматора, обутая в чёрный туфель, принялась пританцовывать на месте. Ален-Ахмед, похоже, не проявлял никакого желания призвать конечность к порядку. Более того, он даже не сознавал, что она вышла из повиновения.

«А парень сильно нервничает! — заключил полицейский. — Я бы, пожалуй, на его месте тоже задёргался».

— Я совершил опрометчивый поступок. — Ален был само раскаяние.

— Надеюсь, ты не повторил своей ошибки, — купившийся на это полицейский заговорил тоном муллы.

— Нет.

— Что сказжешь о погибших туристках?

— Ничего. Я не вступал с ними в половую связь, господин офицер.

— Но ты хотя бы помнишь их?

— С трудом. Обе женщины не были активными участницами наших «activity».

— Какие отношения у тебя с женщиной-аниматором?

— Деловые.

— Вы ладите?

— Вполне.

Похоже, что аниматор с течением беседы обрёл уверенность.

«Это потому, что ушли от темы Альбатроса». Список интересующих полицейского вопросов был исчерпан.

— Можешь идти, — милостиво кивнул он. Допрашиваемый не смог скрыть радостного изумления. Не веря собственным ушам, переспросил:

— Совсем идти?

— Если будет необходимость, вызовем!

Ален двинулся к двери. Повернув ручку, он замешкался.

— Господин офицер, я не хочу выглядеть смешно в ваших глазах. Я простой парень. Но и у меня есть глаза.

— Что ты хочешь сказать? Говори!

— У моей русской напарницы дорогие часы. Чтобы купить их, надо много работать.

— Подарок.

— Вы правы, господин офицер. Рита так и говорила. А ещё однажды она дала их на хранение. Перед занятием аэробикой.

— И что из этого следует?

— У меня отец до пенсии держал часовую мастерскую. Мальчишкой я любил копаться в механизме. Позже научился отличать подделку от настоящих фирменных… Я уверен: Ритины — настоящий Роллекс, линия «устрица». Это очень хорошие часы. И они водонепроницаемые.

Глава 14

Браслет утопленницы

ЛОББИ

Случившиеся трагедии стёрли возрастные и мировоззренческие границы. Теперь все старались держаться вместе. Как выразилась девушка — аниматор, кучковаться.

Их совместные посиделки в баре Садовой нарёк летучками. Видимо, из-за Риты. Она могла присоединяться к ним на считанные минуты. Под предлогом приглашения на различные мероприятия.

От факта, что обе женщины стали жертвами насилия, мог отмахнуться лишь… да никто! И все терпеливо выслушивали очередной рассказ Милочки, как она обнаружила тело… («У меня глаза вовнутрь перевернулись!») И в который раз дружно подводили итог: в отеле орудует маньяк. Белозерцев, оценивая степень безопасности отеля, снова вынес вердикт: уязвим для проникновения извне. Впрочем, такую же оценку он давал в своё время и посольству РФ в Киеве, с фасада зажатому проезжей частью, а с тыла новостройками. Метнуть с их строительных лесов коктейль Молотова не составляло труда. Но на «незалежной» действовал хотя и дерзкий, но внешний противник. Здесь всё было по-другому. Враг — умный, хитрый, беспощадный-таился внутри. Среди своих. Если таковым можно назвать туристическое сообщество.

Вскоре его ожидало ещё одно испытание.

Гигантские клубы коричневой пыли обрушились на «Парадиз». Мириады песчинок африканской пустыни выбивали мелкую дробь о крышу. Хамсин! Постояльцы, повязав платки наподобие бедуинов, торопливо пересекали территорию.

Ритина кожа покрылась обильной испариной, так что улавливался запах: смесь хлорированной воды, мочевины и дезодоранта.

Аниматор упёрлась в собственное отражение в стеклянной стене. А потом легонько провела пальцем по запотевшему стеклу. Словно хотела стереть незнакомое ей выражение. И снова почувствовать себя неуязвимой.

Спустя минуту она присела за столик к Косте, который увлечённо рисовал в компании итальянской бамбино и трёх арабских мальчиков.

— Те-е-бе сра-а-стно? — Костина голова склонилась к Ритиному плечу.

— Немного.

— Костик, пора баиньки. — Дания Рафаэлевна обняла внука.

Сегодня головку Дании Рафаэловны венчала алая в белый горох косынка, завязанная под подбородком — минимализм, навеянный, видимо, стихийным бедствием. Но как убедился супруг, не только.

— Ты не находишь, что простовато? — поинтересовалось женино отражение в зеркале не далее как нынешним утром.

— Во всех ты, душечка, нарядах хороша!

— Сама британская королева на прогулку с собаками повязывает платок подобным образом.

Сейчас голова внука скользит по шёлковой поверхности косынки, которая ниспадает на шейку Дании Рафаэлевны: Костик погружается в сон. Бабушка встаёт, чтобы увести внука.

Рита убирает фломастеры, бумагу, расставляет стулья. Затем словно ища себе занятие, перебирает содержимое шкафа. Когда она, наконец, запирает детский клуб и выходит на лобби, там остаётся считанное число постояльцев. Её внимание привлекают русский и украинец-остатки костяка гостей, который участвовал во все «активностях».

— Завтра у нас конкурс «Мистер отеля». Поможете?

— Ради вас мы готовы и в мистеры податься! — восклицает господин с нахлобученной на череп панамой, приходящийся мужем этой дюймовочке с вечными тюрбанами.

— Присаживайтесь, Риточка! — её постоянный партнёр по танцам поднимается с диванчика. — Да вы дрожите. Вам холодно?

— Немного не по себе.

Рита обхватила себя руками, как будто вышедший из холодной воды пловец.

Садового накрывает волна желания — заключить это такое близкое и такое недоступное тело в кольцо объятия. Чтобы справиться с порывом, он сочувственно интересуется:

— Сколько остаётся до конца твоего контракта?

— Четыре месяца.

— Не так уж много.

— Если учесть, что где-то убийца… Всё может кончиться фатально.

— Ты кого-нибудь подозреваешь? — вклинивается в разговор Белозерцев.

— Не знаю… — девушка говорит тихо, почти без выражения, но все ощущают: за её словами-бездна отчаяния.

— Но каков мотив? — подаёт голос Садовой.

— В ряде случаев это не самое главное. Женщину могут убить по разным причинам. Некоторые не осознаются даже самим убийцей, — медленно, со значением произносит Белозерцев.

— А что вы, профессор, думаете о последней жертве? — огорошивает вопросом Дания Рафаэлевна, чью лёгкую поступь никто не уловил.

— Она отличается от первой, — с расстановкой, словно боясь сболтнуть лишнее, произносит профессор. — Обезоруживающе откровенная. И после приличествующего вздоха: — Как говорят арабы, да смилуется над ней Аллах!

— Как и первая жертва, она русскоязычная, — отмечает Дания Рафаэлевна.

— Но есть одна деталь. Она сменила веру, — вставляет её супруг.

— Я приведу лишь слова легендарного британского путешественника и военного Томаса Лоуреанса, более известного как Лоуреанс Аравийский, — неспешно, с достоинством произносит Садовой, — «Для того, чтобы принять ислам, нужна атрофия психики, готовность жить на правах муравья или пчелы, не имеющих своей воли и своего личного облика».

— Вот её и раздавили. Как насекомое.

Последовало секундное замешательство. Слова девушки-аниматора звучат чересчур зловеще и не вяжутся с прежней искромётностью массовика-затейника. Впрочем, в угнетающей атмосфере хамсина и общей возбуждённости это воспринято с пониманием.

В это время за соседним столиком расположилось семейство итальянки, прогуливавшейся в ту ночь, когда Белозерцев обнаружил труп.

— А ты не находишь, что их старший напоминает покойного Каддафи в молодости? — Павел Петрович поводит бровями в сторону подростка.

— Что-то есть…

— Да не что-то! А одно лицо.

— Т-ш-ш! Мамаша смотрит! — осадил друга Садовой.

Рита разомкнула кольцо собственных рук и обратилась лицом к итальянской семье. Мамаша, видимо, ощутила это повышенное внимание к своей персоне, и стала проявлять признаки нетерпения. Рита одарила её извиняющейся улыбкой, после чего поднялась с места. Профессор, дотоле сидевший с полурастерянным-полувиноватым выражением, встрепенулся:

— Тебя проводить?

«Точно терьер, готовый броситься за палкой…» — пришло на ум Павлу Петровичу.

Рита направилась к выходу. Профессор последовал за ней.

У стеклянной двери девушка открыла сумочку и принялась искать марлевую повязку.

«Женщина запертая внутри себя! Она всё более напоминает женщин Модильяни — истончённых, истомлённых и сюрреалистичных».

В последние годы у профессора было не всё ладно с бронхами. Табу на сигареты возымело неожиданный эффект. Тонкая восприимчивость к дыханию других людей. А оно разнилось от индивидуума к индивидууму. К примеру, Дания дышала в соответствии с характером — раздольно, но часто. Её вторая половина — протяжно, с усилием, как по обязанности. Ася — этакая сангвиническая хохотушка и болтушка, чью жизнерадостность не мог погасить и хеджаб, дышала в основном верхней частью необъятной груди, подпиравшейся снизу животиком. И только в девушку-аниматора воздух устремлялся потаённо. Казалось, она нуждается в нём лишь во время физических нагрузок. Но в тот момент у выхода из отеля Садовой услышал, как воздушный поток в Ритиной груди споткнулся о препятствие и отступил, сжавшись где-то в бронхолёгочном древе.

Молчание всё длилось и длилось, рискуя превратиться в ожидание. Рита нарушила его, не позволив вылиться в нечто большее.

— Благодарю вас, Владимир Николаевич!

— За что? — искренне не понял профессор.

— За услугу. Вы обещали отправить письма.

— Да, да, непременно.

Снова повисла пауза. Но теперь уже мужчина не позволил ей стать многозначительной.

— Рита, если вам что-то известно, вы должны…

Собственный голос показался ему сдавленным, чужим.

Она натянула марлевую маску, отчего глаза, отчёркнутые снизу, залучились сильнее. А затем коснулась его запястья — повыше браслета.

— Мне пора.

— Вам не следует ходить одной! Мне проводить вас?

— Не стоит.

Она шагнула за порог.

Садовой не отводил глаз от стеклянной стены, пока пыльная буря не поглотила девушку. Кожа на запястье, там, где коснулись её пальчики, горела, но он нашёл в себе силы вернуться к компании и с разбегу нырнуть в очередную дискуссию:

— Восприятие, дорогой друг, это ключевой момент мышления.

— С чего ты взял? — по привычке встал на дыбы Белозерцев.

— Это не я. Это профессор Дэвид Перкинс из Гарвардского университета. Он установил: 90 процентов просчётов мышления — ошибки восприятия.

— И что это даёт нам с тобой — чистым практикам?

— Какой бы совершенной ни была логика, если восприятие неадекватно, ответ будет неверным.

— Ну так давай воспринимать правильно!

— Заковыка в том, что в любой системе ты никогда не сможешь обосновать стартовые точки — какой бы силой логики не обладал.

— Стоп! Стоп! — Белозерцев, сдаваясь, поднял руки. — Что такое стартовые точки?

— Это произвольные восприятия и предположения, которые не могут быть доказаны логически.

— Выходит, как бы правильно мы ни рассуждали, выводы будут определяться нашими стартовыми точками, а не совершенством логических построений. Мы постоянно подчёркиваем значение интеллекта, но он без адекватного восприятия может привести к ошибкам.

— Давай на примерах, а? — взмолился Павел Петрович, положенный на лопатки лавиной умозаключений.

— Возьмём церковь в средние века. Для доказательства ошибочности взглядов еретиков, ей требовались лишь так называемые «истина, логика и дискуссия». Потребности в восприятии тогда совсем не было! Церковники не имели дела с реальным миром. В их распоряжении имелись искусственные концепции, жёстко заданные понятия — о всемогуществе Бога, о падении человека, о грехе. Разве это можно подвергнуть сомнению? Да, манипулирование ими требовало логики. Но восприятию не было места!

— Хорошо. Но какое отношение твои выкладки имеют к «Парадизу»?

— Полиция действовала с помощью логики, а потому и не добилась реального успеха. Но мы знаем положение дел изнутри.

— Вот куда гнёшь… Короче, разуй глаза! Так по твоему?

Развить мысль помешало выражение лица Дании Рафаэлевны: уходить в научные дебри, когда вокруг творится такое… неприлично! И они поспешили уделить даме должное внимание. А она, в свою очередь, заметила:

— Славная эта девушка — Рита!

— А откуда она родом? — поинтересовался Белозерцев.

— По-моему, из Москвы.

— Не похоже, — задумчиво проронила Дания Рафаэлевна. — Рита — простая, открытая девушка. Без столичного снобизма. Она запросто открыла мне секрет своих золотых волос. Оказывается, надо в обычный чай добавить «каркаде». И цвет обеспечен.

«ДИДЖЕЙКА»

Пальмы напоминали вывернутые ветром зонтики. Первый же порыв хамсина убедил в ненадёжности медицинской маски, и Рита выстроила вторую линию обороны — обмотав голову арафаткой. Предстоял неблизкий путь. Однако вместо того, чтобы двинуться к главному входу, она повернула к бассейну, вода в котором покрылась коричневой плёнкой. Тренированные ноги физкультурницы и умение задерживать дыхание помогли ей без особого напряга достигнуть аниматорского павильона. Лишь отмыкание двери потребовало усилия: ключ пришлось извлекать из сумки наощупь.

Шум в павильоне стоял сильнее, чем на лобби. Зато не было чужих глаз.

Она позволила апатии овладеть собой. Здесь, за стеной песка и пыли, она обрела, наконец, ощущение безопасности.

Музыкальное оборудование для караоке, экран для просмотра мультфильмов громоздились в дальнем углу. Чуть в стороне поблёскивают пояса для танца живота. Опять они уложены небрежно. Последний урок давал Ален… Хотя какой из него учитель танцев… И тем не менее дамочки льнут к нему.

У неё возникло острое желание занять чем-то руки. Чтобы освободить голову. А может, это был предлог подольше не выходить наружу. Рита сложила в ящик реквизит для хеллоуина: транспорант, тыквы, косплэи. До следующего года. Интересно, где она будет через год?

Она огляделась.

В диджейке хранились книжки с грудастыми красотками и накачанными мачо на обложках. Со временем они покрылось бархатистой патиной времени. Впрочем, информация о наличии библиотеки с доски объявлений не сняли, и какой-то турист, охочий до чтения, отыскался: над тёмным томиком алым отсвечивала закладка. Рита безвольно опустилась на стул и вытянула ноги, но предмет раздражающего красного цвета взывал к действию. …Пробираясь между коробками с реквизитом, она защемила щиколотку. Та отозвалась болью.

Она открыла томик в том месте, где в качестве закладки использовался собственный опознавательный браслет. Рита повертела в руках полоску пластика — сломан замок. Бывший владелец имел неосторожность зацепиться им за некий предмет и должен был поплатиться штрафом за свою небрежность. Другой вариант: утерянный браслет найден Аленом и… благополучно забыт.

Ни то, ни другое.

Браслет принадлежал утопленнице. «Розовой шляпке».

Аниматор взяла его за кончик и выбежала вон.

Порыв ветра обдал её ноги колючим фонтаном из песка. Пальчики импульсивно расслабились. Алая змейка выскользнула и… обернулась воздушным змеем. Бешено крутанувшись, он исчез за коричневой пеленой.

Маленькое происшествие сказалось на её состоянии самым лучшим образом: прежние зажимы ослабели. Девушка повернула назад. Но дверь, едва не чиркнув по носу острой кромкой, захлопнулась с оглушающим звуком. Как будто дала пощёчину. Все усилия вернуть её в прежнее положение завершились ничем. Пальцы потянулись к шее — арафатки не было. Спасительный платок остался в «диджейке». Рита осталась наедине с хамсином.

Отказавшись от очередной попытки попасть в помещение, аниматор развернулась в сторону предполагаемого нахождения лобби. Он виделся теперь миражём пустыни. Но самое скверное: веки налились свинцовой тяжестью. Теперь Ритина кожа уже не ощущала, как в неё впиваются острые песчинок. Девушка вытянула руки. Как незрячая. Сколько прошло времени? Ей казалось, миновала вечность, когда пальцы нащупали мохнатый ствол. Пальма! Хоть какая-то опора. Девушка уткнулась в неё лицом, горевшим от поцелуев хамсина. Она так обессилила, что забыла об опасности обрушения деревьев-исполинов.

Мириады песчинок внезапно и дружно меняли направление и цели для удара, словно хичкоковские птицы.

Бессильные слёзы закипали под раздражёнными веками и оставляли русла на коричневых скулах. Однако разрыдаться в полную силу лёгких хамсин не позволил, забив рот песком. Сдавленный стон напомнил кашлянье подавившейся шерстью кошки.

И в этот момент щёк и лба коснулось нечто мягкое и обволакивающее. Благодаря ему, голова стала коконом, недосягаемым для ударов ветра. Ослаб надсадный шум песка. Сильные, умелые руки взяли в кольцо и повлекли за собой. Впервые за последнее время Рита захотела подчиниться. Она как будто перенеслась в прошлое: вот отец несёт её из бани в дом, завернув большое махровое полотенце.

Глава 15

Ночь тысячи ночей

ТЕРРИТОРИЯ «ПАРАДИЗА»

Хамсин стих. Оранжевый диск снова показался из-за моря. Вновь забила ключом курортная жизнь. Как будто и не было коричневой пелены над головой. О двух мёртвых женщинах тоже предпочли не вспоминать. Всё вернулось на круги своя.

Это была их последняя сиеста. В знак её значимости Белозерцев воздержался от раскуривания трубочки. Этот дружеский жест был оценён Садовым, предложившим «Яве» замену — совместное распитие купленной в «Меркато» бутылочки пива, настоящего, а не разбавленного барменами, радеющими за ясность голов постояльцев.

Политических дискуссий не велось. И без того было понятно: Европа катится в тартарары. Спасти от бесславья её могли только мудрость и добрая воля политиков. Но оба «пенса» успели пожить на свете, а потому иллюзий по этому поводу не питали. Как не надеялись и на скорую свою встречу. Более того, смутно подозревали: с таким раскладом дел внутри Украины она и вовсе может не состояться.

Беседа по большей части проистекала в относительно безопасном русле истории и тесно связанном с нею менталитете арабов.

— В арабском много слов, обозначающих обман и коварство: «макр», «кайд», «худа». Это тебе, Паша, о чём-то говорит?

— Ну если по аналогии с эскимосами Гренландии, у которых десятки названий снега…

— Вот именно…

— Послушай, Володька, а ведь Ася приехала в Египет не абы зачем, а замуж выходить!

— Но тебе уже должна быть известна импульсивность восточного человека. Он может мирно балакать с тобой, а через секунду оскорбившись каким-нибудь невинным замечанием — заехать в ухо.

— Полагаешь, что это тот самый случай? — продолжил Белозерцев, начисто забыв об обещании не говорить о происшествиях.

— Не знаю. Конечно, хеджаб обязывает к скромному поведению… Но не настолько же… Когда что-то угрожает жизни, женщина сопротивляется. Я имею в виду, славянская. А наша девушка была отнюдь не слабого телосложения. И если её одолели, выходит…

— Она не могла дать отпор.

— Или силы были неравны.

— Знаешь, она тут как-то подходила ко мне, — начал Садовой раздумчиво.

— Насчёт шевронов интересовалась?

— Не угадал. Её интересовали свойства олеандра.

— И ты поведал легенду о том, как завоеватели Египта травились чаем, который помешивали олеандровой веточкой?

— В малых количествах он способен оказать пагубное действие на сердце. И не только.

Белозерцеву потребовалось полминуты, чтобы переварить услышанное:

— Бьюсь об заклад, нашему общему знакомому предстоит услышать интересный вывод об анализе крови жертвы.

— А он догадается сделать его?

— Я вижу ты не очень высокого мнения о здешних полицейских.

— Паша, их набирают из бедных и невежественных слоёв населения, их средняя зарпалата чуть больше трёхсот фунтов.

От комментариев Белозерцев воздержался.

КВАРТИРА ГЛАВНОГО МЕНЕДЖЕРА

От её головы исходил огонь. Как будто сам бог Ра, изображения которого штамповали на сувенирных папирусах его родственники, не мог никак натешиться этими прядями. Их огненная лава устремлялась от кончиков пальцев Абделя в кровоток и достигнув точки пониже пупка взрывалась фейерверком.

Доставало одного взгляда на лицо гостьи, чтобы понять: грядущие часы будут ночью тысячи ночей.

Рита была сосредоточена, как воин перед решающим сражением. Она не кокетничала, не ластилась — и как будто даже отстранялась от любовной игры. И этот несколько отрешённый вид и возбуждал, и настораживал.

Начало романтического вечера было положено в ресторане — неподалёку от «Парадиза», и похоже, что Рита осталась довольна ужином. Она от души смеялась шуткам и всего лишь единожды зевнула во время музыкально-развлекательной программы. А в завершение позволила Абделю заключить себя в объятия на танцполе.

И вот теперь они остались вдвоём, и судя по всему её не смутила односпальная кровать. Во всяком случае она по-хозяйски испытала матрас на упругость. Собственными ягодичками.

Как прихотлив выбор памяти! И почему в лавине впечатлений она выбирает не самые значимые детали? Например, лак на ноготках. Ритин выбор — цвет «индиго» пришёлся мужчине по вкусу. Синий и все его оттенки были в границах его предпочтений. И он хорошо сочетался с её вечерним туалетом.

…А ещё порывисто-нетерпеливое движение, которым она сбросила туфельки. И белый островок мозоли на мягкой, детской пятке. А вот и завершающий жест — она расстегивает тонкий браслетик с часиками. И на её запястье обрисовывается белая полоска незагорелой кожи.

Это не сон. Начиналась ночь тысячи ночей.

УЛИЦА НАСЕРА, ДОМ САЕДА АМЕРА

Он оглядел накрытый к завтраку стол. Эх, если бы на всё это обилие снеди — да его молодой, армейский аппетит! Куда теперь ему до того, двадцатилетнего Саеда! Тому парню каждый кусочек еды, попадавший на язык, доставлял удовольствие сродни сексуальному. Нынешний Саед перестал получать удовольствие от еды. И неудивительно. Работы — выше головы. К тому же тревожат результаты анализов, на которых настоял доктор Аббас Экрами. До вынесения медицинского вердикта остаются сутки. Но в его распоряжении целых полчаса безмятежности — в окружении детских головок.

От этой мысли его губы, сжатые в обычную для полицейских всего мира коповскую полоску, расслабились.

АДМИНИСТРАТИВНАЯ КВАРТИРА ГЛАВНОГО МЕНЕДЖЕРА

Всю ночь во тьме шушукалисьпальмы.

Первый солнечный луч высек из женских волос искры. Одна упала рядом. Абдель потянулся к ней. И пальцы ощутили прикосновение золотой спирали. Указательным и большим пальцами он подцепил доказательство победы в ночномпротивоборстве.

Соседняя подушка пуста. Лишь вмятина говорит о том, что ночью на неё опускалась головка.

Из ванной доносится шум воды. Как… аплодисменты его способности возносить женщину в рай.

«Все женщины одинаковы: обожают плескаться в ванне».

Всякий раз после секса Абдель ощущал себя пустым и прозрачным. Нет, грешником он себя не чувствовал, и о вине перед женой думал в последнюю очередь. Однако кое-какие мыслишки всё-таки посещали «хозяина». К примеру, почему подготовка к такому немудрёному методу получения удовольствия приводит его, Абделя Али Яхья к таким финансово-энергетическим выхлопам? А сколько усилий пришлось приложить, чтобы уложить данную девушку на ложе. Он-таки нашёл её уязвимую точку, хотя надо признаться, действовал наощупь, наугад. Кто знал, что эти самые красные гольфы и окажутся тем «сим-сим, откройся»? Воспоминание о пещере с сокровищами вызвало желание, которое он намеревался утолить незамедлительно.

— Рита! — позвал он осевшим от сна голосом. Но тот потонул в шумовой завесе воды. Откашлявшись, он окликнул её снова. — Ответа не последовало. Тогда он рывком сел в постели. Двойник в зазеркалье проделал то же самое. Его помятый вид говорил о том, что события прошлой ночи не привиделись…Однако, как говорит бабушка Айша, «коротка ночь для влюблённого».

Электронные часы на прикроватной тумбочке показывали половину восьмого. Час его подъёма. Может, ночная гостья, приняв ванну и забыв выключить воду, уже покинула его? И он бы по достоинству оценил этот жест. Ведь ему предстоит побриться и принять душ. Для большего уже не остаётся времени.

Чтобы разрешить все сомнения разом, Абдель накинул банный халат и, не обнаружив у кровати домашних туфель, босиком прошлёпал в ванную. Ткнув костяшками пальцев в дверную филёнку, дабы воспроизвести некое подобие стука, он по-хозяйски распахнул дверь.

Чтобы не забрызгать пол, Рита предусмотрительно задёрнула полиэтиленовую шторку. Вода хлестала из крана, поток, закручиваясь в воронку, стремительно и бесполезно исчезал в сливном отверстии.

Абдель подумал, что европейцы, рождённые среди рек и озёр, совсем не экономят эту драгоценность, и машинальным движением крутанул кран. Наступила тишина.

На девушке был купальник-бикини изумрудного цвета, тот самый, что предназначался для занятий аква-аэробикой. Волосы были собраны сзади исхвачены резинкой цвета морской воды. Она сидела в позе ребёнка, спрятавшегося в ванне во время игры и уснувшего после томительного ожидания. Руки были сложены крестом в районе солнечного сплетения. Золотой браслет часиков был водворён на прежнее место — на запястье.

Плотно сомкнутые веки сторожили сон.

— Рита!

Её ресницы не дрогнули. Они уже успели слипнуться, образуя траурную подводку под нижним веком.

Тогда он коснулся плеча — липкого и непривычно твёрдого. Никакой реакции! Не доверяя себе, нагнулся ближе — прощупать пульс.

Позднее он вспомнит: часы на запястье Риты тикали. До жути громко.

БОРТ БОИНГА 737

«Мокр… бои-и-с-ся дожж-я-я». Фраза «Вопящего» вновь пришла на ум, приобретя зловещий смысл. Спасаясь от неё, Владимир Николаевич вытащил из сумки роман, к которому не прикасался со времени предыдущего полёта. Очередной букеровский лауреат из Восточной Европы в упоении топтался на костях почившего (уж в бозе или не бозе-неясно)СССР, живописал нежную привязанность голубой парочки (но куда нынче без них!) и при этом допустил ряд неточностей. Одну профессор отметил не без удовольствия. Шинель, в которую была облачена статуя вождя мирового пролетариата Владимира Ульянова-Ленина.

«Отродясь её не носил. И был ли вообще военнообязанным?»

Но более всего досадил эпизод восстания в Будапеште в 1956 году.

«А под останками разрушенных снарядами домов и сгоревших дотла магазинов лежали трупы, среди которых было множество тел новобранцев Красной армии — мальчишек из Харькова и Киева, которые наверняка перед смертью гадали, чем заслужили такую ненависть».

Господа европейцы! Когда выучите географию? Киев и Харьков — украинские города, а в Будапешт вошли военнослужащие со всего Советского Союза! Да и армия к тому времени была уже Советской…

Перелёт до Киевавыдался утомительным. Две дамы наперебой делись впечатлениями. Тем не менее Садовому удавалось игнорировать их невинный трёп — до того момента, как ближайшая соседка не зашептала подружке в ухо. Именно этот шёпот и оказался чрезвычайно летучим и без труда проник в слуховые каналы. Имя «Алекс» заставило Садового насторожиться. Из последовавших деталей следовало заключение: с землячкой профессора случился курортный роман, который грозил вылиться в нечто большее.

— Только не вкручивай мне насчёт неземной любви! — осадила рассказчицу слушательница.

— Да я и не претендую!

И дамы продолжили поверять друг другу сердечные тайны, о которых их попутчик предпочёл бы ничего не знать. Желая избавить слух от дальнейшего развития интриги, он расстегнул ремень и двинулся по салону к пятачку, где можно размять ноги, а заодно и мозги. Мысли вновь вернули его в «Парадиз». К гибели первой туристки. И чем больше Владимир Николаевич размышлял над нею, тем твёрже становилось убеждение: семья Белозерцевых каким-то образом причастна к этой смерти.

Глава 16

«Как по-итальянски шлюха?»

ТЕРРИТОРИЯ «ПАРАДИЗА»

Новость о том, что вернуть Риту к жизни медикам не удалось, разнеслась по отелю. Местные власти уже не могли делать вид, что ничего не случилось. Обитатели «Парадиза» нуждались в каком-то демонстративно-публичном жесте со стороны полиции. И он не замедлил.

«Хозяина» вывели двое полицейских.

Белая сорочка, чёрные брюки и всё те же туфли с удлинёнными мысками. Выглядел невозмутимо-собранным, как человек, успевший осознать свой жребий. Только глаза потемнели и напоминали теперь перезрелые финики. Задержанного усадили на заднее сиденье. По бокам устроился конвой. Полицейская машина стала пробираться к главным воротам.

— «Парадиз» лишился главного менеджера, — меланхолично объявил Белозерцев.

— Взяли Абделя под белы рученьки, — откликнулась супруга, не спускавшая глаз с авто, маневрировавшего между газонами.

Кучка зевак стала расходиться. Белозерцевы направились к бассейну на главной площадке. Бассейн с подогревом они, не сговариваясь, обходили стороной.

— Надеюсь, во всём разберутся, — подытожил Павел Петрович, отыскивая глазами свободный шезлонг.

— Паша, ты в чём-то сомневаешься?

— Душенька, у меня такая работа — сомневаться, — ответил супруг. «Душенькой» он давал понять: внутри закипает раздражение. Но супруга сделала вид, что сигнала не заметила.

— Так ты полагаешь, что это не он…

— Не знаю.

— Да просто сошёл с катушек! При его-то работе!

Павел Петрович предпочёл отмолчаться. Но Дания, читавшая мужнины помышления как раскрытую книгу, расшифровала его почти без купюр: «Эх, и что с женщин взять? Сюда бы Володьку Садового! Вот бы устроили мозговой штурм…»

Рискуя подвергнуть терпение боевой подруги большему испытанию, чем оно могло вынести, Павел Петрович всё-таки озвучил часть соображений:

— Жертвы — разные…

— Есть одно объединяющее их свойство. Все они женщины. И все русскоговорящие!

— Дама в розовой шляпке годилась ему в матери, — бесстрастно продолжал размышлять вслух Белозерцеву.

— Но благодаря искусному камуфляжу он о том мог не догадываться.

— Ася — его ровесница. А Рита — младше. Разнобой получается.

— Просто у маньяка ещё не сформировались устойчивые предпочтения.

— Смерть первых двух связана с водой. О третьей — скудная информация. Был бы здесь наш бессменный переводчик!

— Для Володи это удар. Зубодробительный!

Ответом на заявление стал протяжный вдох. Другой стороной он был воспринят как принятие озвученной ею точки зрения. Но этим не ограничилось.

— А ты подозревал аниматоршу! — пошла в наступление Дания Рафаэловна, — Да, да! Не отпирайся! А у девочки — синяки…

— Они и не давали мне покоя.

— И что из того? — Дания приподнялась со своего ложа и коснулась темечка супруга: — Признавайся, сыщик! Ты и меня подозревал?

— Всё дело в шлёпанцах.

— Б-р-р-р! — алая чалма возмущённо завибрировала. — Перепутать мои сабо…

Дания Рафаэлевна спустила ножки, нащупала новенькие туфельки без задников и, шлёпнув внука по округлой спине, двинулась к бассейну. Стряхнувший остатки дрёмы Костик последовал бабушкиному примеру.

«А ведь она ещё очень даже ничего».

При других обстоятельствах оценка вызвала бы прилив мужского самодовольства. Но сейчас ей сопутствовала тревога. Так и не поверив до конца в виновность Абделя, подполковник постарался успокоить себя: главный подозреваемый сидит под замком. Однако мысли продолжали роиться в голове, как назойливые насекомые. Чтобы справиться с ними, Белозерцев принялся выстраивать временные цепочки того вечера.

Он вновь стоял у лунообразного лика под водой.

Он опять слышал шаги Абделя, делавшего заключительный обход территории.

В его ушах опять звучала итальянская колыбельная.

И снова тянулась к нему смуглая пятерня.

Душегуб вернулся на место преступления. Под личиной свидетеля. Возможно такое? — Вполне. При наличии известной доли самообладания. Но вот некое иррациональное чувство внутри не соглашалось с этим.

Тем временем тюленье тело внука распластывается на бортике бассейна, составляя бросающийся в глаза контраст с бабушкиной фигуркой, изящно подтягивающейся на бортик. Переведя дыхание, бабушка и внук возвращаются к пляжному зонту и почти синхронно обтираются полотенцами — теми самыми, которым, по мнению некоторых привередливых особ, не хватает пушистости.

А «бабай» продолжает перелистывание страниц воображаемого эпизодника. На этот раз они исписаны свидетельствами друга.

Кого Садовой повстречал в ту ночь? Девушку с биноклем, которая спустя считанные дни была обнаружена мёртвой в душе. А дальше и вовсе вне всякой логики… Державшая дистанцию между собой и боссом, девушка-аниматор внезапно идёт на сближение. И не исключено, что провоцирует конфликт спретендующей на его сердце Асей. Или всё-таки не вдруг? Тогда что заставило здравомыслящую особу совершить это сальто-мортале? Страсть? И такое случается. Особенно под жарким солнцем Африки. И всё-таки…

— А не стоит ли тебе погостить у Татьяны? — осведомляется он у жены спустя несколько минут.

— А ты не будешь забывать принимать душ?

«Она знает и об этом симптоме болезни Альцгеймера».

УЛИЦА РАЙСКИХ ДЕВ, ГОРОДСКАЯ ТЮРЬМА, КАМЕРА ПРЕДВАРИТЕЛЬНОГО ЗАКЛЮЧЕНИЯ

Абдель лежит на своём топчане с закрытыми глазами. Он ждёт, когда уснут сокамерники. А они всё не могут угомониться, то тяжело вздыхая, то переговариваясь по каким-то мелочам. Воздух полон испарениями немытых мужских тел. Однако больше всего Абделю досаждает переполненный мочевой пузырь. Но даже его настоятельные позывы не могут принудить мужчину помочиться — на глазах у всех. Подобной чувствительностью отличается ещё лишь взятый на воровстве из номеров юный уборщик. Подозреваемый в сексуальном домогательстве торговец чаем и водитель такси, подравшийся с клиентом, справляют большую и малую нужду с уверенностью: «Что естественно, то непостыдно».

Журчание воды в сливном бачке делает желание опорожнить резервуар с мочой ещё невыносимее. Чтобы отвлечься, он думает о привычке женщин ходить в туалет парами. «Ты не хочешь припудрить носик?» Кажется, таков условный сигнал европеек о необходимости посетить дамскую комнату. Ни одному мужику не придёт в голову поинтересоваться у другого: «Не хочешь отлить?»

При этой мысли страдалец не может удержаться от улыбки. Странное дело, но эти пронёсшиеся в мозгу картинки придают ему смелости. Одним рывком он покидает своё спальное место и…

«Хвала Создателю! Даже обыденный акт мочеиспускания он превратил внаслаждение!»

ТЕРРИТОРИЯ ОТЕЛЯ

Обрамляющие лужайку акации тонут в наползающих сумерках. И спустя некоторое время Белозерцев и сам погружается в них. Остаёся лишь пульсирующий огонёк трубки. А через некоторое время пропадёт и он, ибо хозяинвознамерится размять ноги.

Он минует гнутый мостик, который смотрится в бирюзу бассейна…

Однако побыть в уединении не удаётся. Малиновый огонёк в нише ближайшей террасы рисует зигзаг и произносит по-русски:

— Вечер добрый!

Павел Петрович дёргается в рефлекторном поклоне:

— Добрый вечер!

Сеньора неплохо сложена, хотя самую малость оплыла от последних родов.

— Вы интересовались «бочче». Это действительно итальянское слово. Означает: «шары».

— Так вы… говорите по-русски? — выдыхает он полувопросительно-полуутвердительно.

— Теперь редко. А понимать — понимаю.

В последней фразе он усматривает намёк.

— Мы, кажется, позволили себе замечания в адрес… вашего мальчика. Простите великодушно.

— А-а-а! Вы про Марка. — Женщина ожесточённо тычет сигаретой в пепельницу. — Не извиняйтесь. Если по правде, то ваш разговор даже доставил мне удовольствие.

— Серьёзно?

— Это как расцарапывать засохшую корочку ранки, — произносит она с лёгким акцентом, что образуется у русскоязычных, когда они подолгу не практикуют язык.

Белозерцев продолжает нависать над мадре, и отбрасываемая им тень побуждает ту оказать ему любезность:

— Присаживайтесь.

— Благодарю. — Он плюхается на ближашее кресло.

— А я вас узнала. Вы были у бассейна. С той несчастной.

Белозерцев хотел поправить: он не был «с» женщиной, а лишь рядом. Однако рассудив, что для свидетельницы это без разницы, от замечания воздержался. Он похлопал себя по накладному карману рубашки «сафари» и, убедившись в наличии своей отрады, воспользовался поводом закурить. Итальянка покосилась на трубку с одобрением.

— Одно время нюхала табак. Помогало в стрессовой ситуации.

«И не иначе как в Африке».

— Работодатель не одобрял сигарет, по крайней мере, у медицинского персонала. А чистый табак, с его точки зрения, менее греховен.

Именем работодателя Белозерцев поостерёгся интересоваться, лишь заметил:

— Ну да, ведь курят же в Египте так называемую «шишу».

«Итальянка» принялась тушить очередную сигарету, явно намереваясь отбыть восвояси. Павел Петрович невозмутимо попыхивал трубочкой. Однако когда дама поднялась, он последовал её примеру.

— Завтра мы уезжаем! — объявила женщина.

— Счастливого пути!

Мужчина и женщина, не сговариваясь, двинулись по дорожке, будто констатация грядущего события связала их узами сообщества.

В удалении от окон номера и без всякого побуждения со стороны спутника у «итальянки» развязался язык, и она поведала свою историю, почему-то начав с хэппи энда: живёт в Милане, у неё муж… и много ещё чего хорошего.

Сито сознания Белозерцева пропускало перечень без задержки. В итоге осталось существенное: до своего итальянского благоденствия женщина проживала в Одессе, откуда отправилась работать в Африку, а точнее, в Ливию. Её пациента звали Муаммаром Каддафи. Оказание медицинских услуг такому человеку — это суперответственность. И не снести головы тому, кто…

— Помните, как сурово обошлись с болгарскими медсёстрами?

Белозерцев помнил. Он находился уже на родине и смотрел новости. Запомнился зал суда и несколько женщин с напряжённо-усталыми лицами. Болгарок обвинили чуть ли не в намеренном причинении вреда всемогущему, как тогда казалось, вождю ливийского народа.

— А бензин в Ливии был дешевле воды!

«Ага, она о преимуществах правления Каддафи».

Как украинской медсестре удалось покинуть Ливию во время революции, осталось за рамками откровений. Как и мученическая смерть полковника.

Миновав кульминацию исповеди, женщина, надо полагать, ощутила себя не в своей тарелке. А потому заторопилась в номер. Белозерцев вызвался проводить. Не доходя до входа в отель, она остановилась.

— Дальше я сама. Во избежание осложнений.

Белозерцев понял, кого она имеет в виду, и склонил голову в прощальном ритуале. Спутница развернулась к нему всем корпусом:

— Главный менеджер не при чём.

— Вам что-то известно?

— В тот вечер…ну понимаете… он был занят.

— Вы уверены?

— Я тому свидетель. — Отражённый свет заплясал у неё в зрачках, как лунная дорожка. — Мазурик он известный. Попытался поиметь с нас. Дескать, Марк похож на полковника. — Она перевела дыхание и присовокупила: — Он не оставлял нам выбора.

Пока Белозерцев пытался домыслить, какая ещё альтернатива имелась у мадре в решении проблемы, она махнула рукой и двинулась по дорожке. Грузная походка выдавала её возраст. Он догнал её. Сеньора предостерегающе выгнула бровь.

— А не могли бы вы описать ваш тогдашний маршрут?

— Изначально мы с дочкой зашли в центральный бар.

— Это где?

— У входа в лобби. Если двигаться с территории отеля.

— А ваш сын?

— Марк оставался в номере. Ему было позволено поиграть в компьтерные «стрелялки».

— Почему вы покинули бар?

— Дочка закапризничала. Мы пошли прогуляться и по чистой случайности оказались в непосредственной близости от места «стрелки». Простите, я перешла на сленг русских бандитов.

— Вы увидели мужа и Абделя? Так?

— Скорее услышала.

— Они разговаривали так громко?

— Для арабов — скорее приглушённо, но вполне достаточно, чтобы расслышать слово «метла».

— Хм?

— На итальянском, кроме прямого значения, есть переносное. С грубым, вульгарным смыслом. Мой муж употребляет его, когда злится. В том числе, с единоплеменниками, которые не владеют итальянским.

— Значит, метла… мести… — пробубнил Белозерцев. — Изощрённо. Итальянцы так изобретательны в плане вульгаризмов?

Женщина пожала плечами:

— Не всегда. Есть, к примеру, слово «vacca». Это корова. И одновременно доступная женщина.

— Пожалуй, наша «тёлка» звучит точнее.

Её усмешка не подтвердила, но и не опровергла высказывание. Но лингвистическая тема разрядила атмосферу.

Они прошлись ещё с десяток метров, когда он решился снова прощупать почву.

— Простите мою назойливость, но это важно. Когда вы поняли, что между вашим мужем и менеджером идут препирательства…

— Я решила ретироваться.

Белозерцев задавал вопросы, осторожно подбирая слова и давая себе отчёт: приступ откровенности может закончиться в любую минуту.

— Вы пошли к бассейну?

— И даже немного задержались у него.

— И там… ничего не было?

В ответ сеньора покачала головой.

— А потом?

— Я прошла дальше …

— Меня вы не видели?

— Нет, вас не было. И никого не было, если вы имеете в виду…

Женщина тряхнула головой, словно отгоняя мрачные мысли. Он мысленно снял шляпу перед её самообладанием. Она и вправду настоящая медсестра, и неспроста была отобрана для работы с полковником Каддафи. Ведь один неверный шаг …

Во время паузы он снова прошёлся глазами по её лицу и фигуре. Несмотря на последствия поздней беременности, она сохраняла шарм неистребимой славянской женственности.

— Спасибо, что вы…

— Не за что! Я люблю Африку, люблю арабов. Это они подарили мне детей. С другими не получалось.

Женщина зашагала вперёд.

Белозерцев остался стоять.

Женщина обернулась, словно невысказанный вопрос дырявил ей спину:

— А что касается полковника… В Италии так говорят: «Se non e vero e ben trovato». — Если это и неправда, то хорошо придумано.

— Простите ради Бога, но ещё один вопрос. Я понимаю, он нелеп, но всё-таки отважусь задать…

«Итальянка» картинно подбоченилась. Такую позу принимали героини Софи Лорен, намереваясь дать словесный «укорот» мужскому племени.

— У вас мягкие зимы, сеньора, — продолжил Павел Петрович, — в сравнении с нашими, русскими.

В глазах сеньоры отразилось мягкое понукание: «Ну, давай, поживей-пошибче что ли!»

— Вы отвыкли от перчаток? — интонация резко пошла вверх, намеренно педалируя вопрос. — Я имею в виду, кожаных? А ещё чёрного цвета? — интонация будто съехала с горки, перекидывая мостик вкрадчивости.

Она оценила ход. Но отреагировала неожиданно — по-девчоночьи фыркнув. Далее последовало заявление.

— А вы попали в точку. Не могу отвыкнуть от перчаток из натуральной чёрной кожи. — И она подняла обе ладошки и синхронно подвигала ими из стороны в сторону — то ли демонстрируя невидимые перчатки, то ли прощаясь.

— Простите, я не знаю вашего имени, — пробормотал Белозерцев. Но женщина уже шла по дорожке вдоль россыпи фонарей.

Глава 17

Прощание с раем

АЭРОПОРТ

Татьяна Шарошкина-Экрами приехала со старшим сыном, наречённым, ясное дело, Омаром. Он, как и отец, выучился на медика в России, и несмотря на свою занятость не мог не засвидетельствовать почтение матушкиной подруге и по совместительству своей первой няне. После получения диплома врача общей практики гражданин Арабской республики Египет Аббас Экрами навсегда, как он полагал, покинул пределы Советского Союза, оставивподругу в интересном положении. Вот когда испытание на прочность прошла дружба двух женщин. Ибо именно Дания, давая подружке возможность сдавать сессии, стала нянькой для малыша Омара, которого на русский манер называли Мариком.

После окончания института молодая мать получила направление в колхоз-миллионер «Знамя труда» — в трёх километрах от родной деревни. А ещё через год Танины родители окончательно смирились с дочкиной участью матери-одиночки и забралиМарика к себе.

— Кучерявый. Как Пушкин! — сделал заключение дедушка, погладив внучка по чёрным, как смоль, волосам.

Татьяна Шарошкина, развязав себе руки, стала подумывать об устройстве женской своей судьбы. Благо, холостые, отслужившие в армии ребят в колхозе водились, особенно среди механизаторов. И агрономша уже присматривалась к одному. Узнав про него, отец с матерью высказались без обиняков: «Хороших-то женихов по-хорошему разобрали, а тебе досталось, что осталось. Бери!»

Однако мойры рассудили иначе. Невидимые пряхи завязали узелок.

В один из дней в колхозную контору без стука, без приглашения ворвалась запыхавшаяся соседка:

— Танюта!

— Да что стряслось-то, Марья Васильевна?

Женщина без сил опустилась на первую попавшуюся табуретку и принялась заправлять выбившиеся из-под платка пряди.

— Дыхалка отказывает…

— Чай, не пожар? — встрепенулась агрономша, наливая водуиз гранёного графина.

— Гости! — И после пары шумных глотков: — Из города!

— Какие-такие гости? Не жду я никого. — Татьяна с неотвратимостью ваньки-встаньки опять склонилась над бумагами.

— Пигалица какая-то. Но с лица ничего, приятная.

— Мелкая, говоришь? Да это ж Данка с Елюзани.

— С ней — мужик.

— Видать, супруг её — Паша.

Баба грохнула опустошённым стаканом о стол и суматошно замахала руками:

— Там Омар Шериф! Настоящий!

Эта сценка из прошлого вызывает к жизни улыбки умиления. Отдав им должное, Омар Экрами просит прощения, что не может проводить тётю Дану «до конца», и прощается.

— Красивый мальчик! — произносит Дания, провожая взглядом его статную фигуру.

— Отец двух сыновей! — проговорила Татьяна с гордостью. А потом внезапно огорошила вопросом: — Дана, а ведь это ты тогда связалась с Аббасом и настояла на свидании с сыном?

— Идея-моя. А воплощение… Паша помог. У него такая возможность имелась: друг юности в Египте работал. Кстати, мы с ним нынче в «Парадизе» отдыхали.

— Ну и славно, — подытожила Татьяна и бросила на Пашу почти родственный по теплоте взгляд.

— Не надо преувеличивать мою роль! Просто Аббас — настоящий мужик.

Дамы, заметив смущение Павла Петровича, сменили тему.

— Данута! — начала Татьяна, вспомнив их совместное прозвище «Танюта и Данута». Ты знаешь, что Аббас пользуется огромным уважением в городе. Да, он доктор от Бога, то есть от Аллаха. Среди его благодарных пациентов есть один полицейский чин. Не буду вдаваться в подробности его заболевания. Так вот на днях он нанёс нам визит. Обычно Аббас принимает пациентов в рабочем кабинете. Но тут особый случай.

Здесь Белозерцева отвлекла парочка. Девушка в хеджабе и рыжеватый парень в круглой шапочке сели по соседству. Их пальцы переплелись. Девушка заговорила. Но не по-арабски — по немецки. Однако сделать какие-либо умозаключения Белозерцев не успел, ибо донёсшееся до него слово «Парадиз» заставило развернуть ухо-локатор в направлении подружек.

— Да, дорогая, этот полицейский так и сказал: «Дело оказалось сложнее». А ты просекаешь, что это значит? Нет, Даночка, я не делаю поспешных выводов. А продаю за то, за что купила. В вашем отеле совершились злодеяния. Я надеюсь, что ты и твой полковник…

— Паша — подполковник…

— Ну, не важно! — отмахнулась подружка. — Вы должны принять во внимание эти факты и поселиться у нас.

Далее шла обычная перепалка, которая неизменно сопутствовала теме «Зимний отдых Белозерцевых». Павел Петрович сдвинул зрачки влево, где миловалась пара, и задался целью определить по произношению, из какой земли Германии…

— А я думала, что главный менеджер — всего лишь мелкий пакостник. Ведь это он поднял бучу против Сафиназ! — голос Танюты снова ворвался в слуховые проходы Белозерцева. Супруга что-то спросила, и последовал ответ: — Костюм этой танцовщицы был окрашен в цвета государственного флага Арабской Республики Египет. Совпадения цветов лифа и юбки ещё можно списать на случайность. Но эта дурочка пришпандорила на пупок золотого орла — государственный символ. Ей грозила тюрьма. Мы с Аббасом, к слову, были на её выступлении в «Шехерезаде»…

На этом месте Белозерцев решил: с него достаточно. То же самое посчитал и заскучавший Костик. «Аби» пошла гулять с ним по воздушной гавани. Обязанность развлекать подружку легла на «полковника». Впрочем, она и сама не лезла в карман за словом. Очень скоро Павел Петрович был в подрбностях информирован о преимуществах отдыха в апартаментах, под коими подразумевался дом Аббаса Экрами. Тема была заезжена, ибо поднималась ежегодно. Время и место тоже не менялись: проводы, аэропорт. Однако в связи с последними событиями у оппонента появились дополнительные аргументы.

— Ты сам видишь, Паша, что даже ваш излюбленный «Парадиз» на поверку оказался…

Паше это было известно, но как воспитанный человек, он позволил себе лишь мягко возразить:

— Напороться на злоумышленников можно повсюду.

На самом деле он опасался утратить полную свободу — поселись он у семьи Экрами. А Татьяна меж тем продолжала настаивать:

— Но по крайней мере, ни в нашем доме, ни в соседнем не водятся террористы. Тебе известно, что менеджер имеет отношения к «Братьям мусульманам»? Его брат — член запрещённой организации!

— Откуда информация?

— В полицейский участок пришёл донос.

«Уж не от итальянского ли семейства?»

— И ему поверили?

— Здесь это в порядке вещей.

«Вот что означали слова сеньоры о том, что Абдель не оставил им выбора. Небось, муженёк и настрочил подмётное письмецо».

Татьяна взяла паузу. Белозерцев был тёртый калач, а потому терпеливо ждал. Женщина бросила на собеседника испытующий взгляд. А тот улыбнулся:

— Этим улики исчерпываются?

— При обыске обнаружили часики погибшей.

— Которой?

— Той, что была с ним в номере.

«Всё это неспроста. Тем не менее остаётся вопрос о первой жертве. Это тоже его рук дело? В день гибели Люсиль Абдель был всё время на виду. Правда, шло мероприятие, в ходе которого использовались маскарадные костюмы. Хороший способ маскировки для того, кто задумал злодеяние».

— И ты, Паша, готов рисковать здоровьем внука? — снова пошла в наступление «Танюта».

Запрещённый приём. Одним махом с лица «Бабая» смахнули улыбку. Тон посуровел.

— Таня, не ходи кругом да около!

— Среди аниматоров — педофил!

— Это опять пациент поведал?

Тут женщина пустилась в объяснения. О супруге-медицинском светиле, о доверительных отношениях между ними, о вторых половинках пациентов… Наконец, терпение внимающего уха было вознаграждено.

— У мужа есть больной. Вернее, был, поскольку сейчас он выздоровел. Благодаря искусству врачевания Аббаса.

«Только не начинай по второму кругу о муженьке-гении!»

— Он служит в туристической полиции и ведёт дело «Парадиза». Вернее, вёл, поскольку теперь они закрыты за неимением состава преступления.

— Как это может быть?

— Саед Амер — честный человек. И профессионал — насколько это возможно в туристической полиции. Так считает Аббас.

«Ну, закругляйся уже!»

— А на днях передали письмо.

— Анонимку?

— Нет. Из министерства туризма Арабской республики Египет. Оно было подписано бывшим постояльцем «Парадиза» и содержало жалобу на работу аниматоров.

— А откуда пришло?

— Какое это имеет значение? — Татьяна, рассерженная тем, что её прервали, не удостоила «полковника» даже взглядом.

А тот подумал, что обратный адрес имеет большое значение, но прекословить не стал.

— Так вот… Родители одного из детей жаловались, что после игр на теле ребёнка остались следы от пальцев.

— А где именно? — поинтересовалась внезапно выросшая перед ними Дания.

— Спроси чего полегче! — Татьяна развернулась к ней с такой готовностью, как будто только и ждала этого момента.

— И кто же этот педофил?

— Понятия не имею.

— Вообще ничего не знаешь?

— А вот и нетушки! — в женском голосе зазвучали нотки превосходства. — Раньше он работал в «Альбатросе».

— Ну и что?

— В то время, когда там задушили ребёнка.

До посадки оставалось мало времени. Следовало вытащить из женщины как можно больше информации.

— А кто был пострадавшим в «Парадизе» — мальчик или девочка?

— По-моему, девочка.

— Имя упоминалось?

— Вряд ли.

— Жаль.

— Но одно скажу: юная жертваоказалась не промах.

Здесь, видимо, Татьяна намеренно сделала паузу, дабы простимулировать интерес слушателей.

На табло загорелись цифры московского рейса.

— Откуда такой вывод? — в вопросе Белозерцева зазвучала капитуляция.

— Она оставила послание.

— Записку что ли?

— Типа этого.

— И там было указано имя обидчика?

— Девочка составила что-то вроде ребуса. Мы с Данкой в детстве тоже увлекались их составлением. Кстати, очень полезно для развития умственных способностей. Они печатались в детских журналах. Ты их тоже наверняка читал. Мы с Данкой договорились, что я выписываю «Пионер», а она «Костёр».

— И где сейчас ребус? — прервал поток воспоминаний Белозерцев.

— Его так и не обнаружили. Негодяй об этом позаботился.

— Тебе бы, Танюшка, стоило детективное агентство открыть, а не маслом торговать.

Бизнес-леди не успела отреагировать на «масло».

— Мы прослушали объявление! — Дания вскочила с места.

— Даночка, здесь не делают объявлений. А просто зажигают табло! — предпринял попытку оправдаться Белозерцев.

— Оно горит! — ещё пуще замахала руками супруга.

Они суетливо снялись с места. Татьяна успела перехватить гигантский чемодан. Катя его к стойке регистрации, она издала смешок.

— Ты чего? — воззрилась на подругу Дания Рафаэловна.

— Я поняла!

— Чего ты поняла?

— Я всё мучилась, кого вы мне с Пашкой напоминаете! А сейчас вспомнила!

— И кого же?

— Знаменитую парочку! Внуки её обожают.

— Не томи! Кто это?

— Маша и Медведь!

БОИНГ 737

— Вот и конец истории! — произнёс Павел Петрович, застёгивая ремень на округлившемся животе.

— Конец, — эхом откликнулась супруга.

— Хорошо, что мы не дали ей понять, что не приедем.

— Думаю, что Танюта и без нас всё понимает.

Костя, тихонько посапывая, возился со своим ремнём. «Аби» не спешила помогать, рассудив, что мальчик справится и сам.

…Задрав нос, «Боинг» набирал высоту. Воздух, в котором переливалось расплавленное золото, мягко обтекал его корпус. Подпоясавшиеся пассажиры вжались в спинки кресел. Но те, кому выпала удача расположиться у иллюминатром, припали к стеклу, не в силах отвести глаз от расплывавшегося внизу бирюзового пятна. Прощай, море!

Супруги смотрели вниз со смешанными чувствами. Кошмар отеля «Парадиз» остался позади. А вместе с ним и погребённые иллюзии вечного праздника жизни.

— А дома, наверное, идёт снег, — то ли мечтательно, то ли грустно заметил Павел Петрович.

— Папа наверняка уже расчистил крыльцо и дорожку, — ответила Дания Рафаэловна, извлекая из сумки роман Филлис Джеймс.

— А тебе известно, почему в Британии получила такой расцвет именно женская литература? — Белозерцев кивнул на обложку.

И почему же? — в голосе супруги, желавшей погрузиться в перипетии сюжета, прочитывалосьнетерпение.

— Наличие письменного стола.

Супруга не ответила. Но это не смутило Павла Петровича.

— Возможность уединения. А египтянки, к примеру, этого лишены. Как следствие — женская литература в зачаточном состоянии.

— Паш, у тебя есть кабинет, а не то что письменный стол. Но особой плодовитости на литературном поприще что-то не отмечается.

— Всё впереди.

— Уж не вознамерился ли помочь со сценарием этой… как её? Милочке?

— Почему бы и нет?

— И душегубом будет Абдель?

— А у тебя есть другая версия?

— Ни одной!

Супруга досадливо захлопнула книгу, сунула в карман кресла напротив и перешла на английский:

— «Last but not least».

«Последнее, но не самое ничтожное», — перевёл Белозерцев, приготовившись к решительным заявлениям.

— Паша, давай выкинем всё из головы.

— Легко сказать…

— По всему видно, тебя взвинтил этот разговор в аэропорту.

— Не то слово. Танька так превозносила друга семьи. Шерлок Холмс, Мегре и Пуаро в одном лице.

— Но он действительно…

— Даночка, ты и вправду веришь, что Абдель террорист?

— Против фактов не попрёшь. Твоё выражение, между прочим.

— Девушка умерла в его квартире. И он сам вызвал «ambulance».

— Чтобы отвезти от себя подозрение.

Стюард подкатил тележку с обедом — супруги принялись за еду. Ну а после трапезы всех потянуло в сон.

Белозерцев пробудился от шевеления: Даночка рылась в сумочке. Почувствовав его взгляд, улыбнулась.

— А я хотела сюрприз…

«Какая-нибудь восточная сладость…»

Но вместо десерта из сумки вылетел… золотой орёл.

— Шеврон!

— Танюта раздобыла.

— Откуда? — восторженно выдохнул Белозерцев.

— Не догадываешься?

— От благодарного пациента доктора Экрами?

— Угу.

Белозерцев полюбовался шевроном, после чего бережно уложил его в барсетку с документами.

— Она сказала тебе что-нибудь новое?

— Когда?

— Я видел, как вы шушукались у стойки регистрации.

— Ты про что?

— Не про что, а про кого. Жалоба на аниматоров.

Супруга принялась перечислять факты, которые и без того были ему известны. Но он знал: она делает это с умыслом.

— Туристы жаловались на слишком жёсткие игры, которые проводила с детьми аниматор.

— А ты помнишь, какие формы работы с детьми предпочитала Рита? — перебил жену Белозерцев.

— Из подвижных — танцы. Но никаких догонялок.

— А её коллега? Этот… Алекс.

— Аниматора зовут Ален. К девочкам он вообще не прикасался. Зато был охоч до половозрелых барышень, с которыми позволял себе довольно рискованные шутки.

— Какие именно?

— Окатывал водой загоравших дам.

— Чего тут криминального?

— Щипал девиц за мягкие места.

— Ты думаешь…

— Ален мне не симпатичен. Скользкий тип! — отчеканила супруга.

— Но это не значит, что способен на убийство.

Дания Рафаэлевна скосила глаз в сторону клевавшего носом внука. А Павел Петрович развернулся к иллюминатору. За ним расстилались бесконечные облака.

— И я не верю в версию Абделя, — донеслось до него.

Неужели он что-то пропустил? Один из симптомов болезни Альцгеймера — больной постоянно просит повторить вопрос, обращённый к нему. Но, похоже, на этот раз пронесло. Жена продолжила монолог:

— Рита не могла наложить на себя руки. Причины не было. Да и предсмертная записка отсутствует.

— Танька сказала?

— Сама додумалась. Не стали бы Абделя в тюрьме держать…

— Не все самоубийцы пускаются в объяснения…

— Рита была открытым человеком. Она запросто поделилась секретом своих золотых волос. Надо взять чай каркаде и…

Здесь он задремал. А пробудил его судорожный вздох. Верный предвестник плача. Апоследний раз жена плакала…Вместе с дочерью. Когда она пришла из поликлиники с результатом УЗИ.

«Сказывается первное напряжение последних недель».

Она дёрнула подбодком. На её языке жестов это означало: «Прости. Это не ко времени и не к месту».

* * *

Здесь, в салоне самолёта, Вы, подполковник, были, считай, дома и ощущали себя в относительной безопасности. Да, именно «относительной», ибо знали: абсолютный покой существует только на том свет. Да и то не для всех.

Выведя семью из-под удара, Вы могли быть довольны собой. Главное — Костя. Вам повезло, что он не был замечен другими свидетелями, в том числе «итальянкой». А Вы, товарищ подполковник, подставились с сабо, дабы создать дымовую завесу вокруг внука. Ну что ж, многие соотечественники будут на Вашей стороне. Да и Высший суд, надеемся, будет к Вам милостив.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ЕВРОПА

Глава 1

«Без чаю я скучаю!»

КИЕВ, КНИЖНЫЙ МАГАЗИН «АБЗАЦ»

«Каждый человек — любовь чьей-то жизни».

Покупательница выхватила взглядом строчку романа, чьих дразняще пахнущих страниц ещё не касалась читательская рука. Мысль показалась заманчивой. Но далее последовало нанизывание одной банальности на другую. Ольга захлопнула книжку и сделала шаг к разделу букинистической литературы. Третья обложка от боковины — «Песенник». Рука потянулась к потрёпанным страницам. И словно развернулась во времени лента Мёбиуса — грянули первые аккорды «Школьного вальса».

— Давно, друзья весёлые,

Простились мы со школою,

Но каждый год мы в свой приходим класс…

… У первоклассницы Оли Кириленко жмут новые туфельки. Она не чует под собой ног. Впрочем, и рук тоже. Правая сжимает букет гигантских георгин, левая — портфель. Но Исаак Дунаевский освобождает девочку из плена телесности и она… взмывает вверх. И парит, парит над пересеченьем улиц Московской и Резницкой.

Но тут тётя в черном пиджаке и белой блузке с красивым воротничком-стойкой (сплошь кружева!) объявляет: они отправляются в страну знаний.

— Куда? — переспрашивает Оля маму.

Мама говорит, что страна знаний — лучшая на свете.

— Даже лучше, чем Советский Союз?

Мама находится не сразу:

— Если только маленько…

— Там красивее, чем на нашей Украине? — допытывается дочка.

— Краше нашей Украины нет страны! — улыбается мама.

— Сюда мы ребятишками

С пеналами и книжками

Входили и садились по рядам…

Пол под взрослой Ольгой заходил, как на судне во время качки. Этакое непроизвольное вальсирование шейных позвонков.

Мучась и одновременно наслаждаясь, она зашагала вдоль анфилады комнат. А вслед неслось:

— Здесь десять классов пройдено,

И здесь мы слово «Родина»

Впервые прочитали по слогам…

Ольга притормозила в компактном помещении, чьи стены до потолка уставлены стеллажами. «Школьные учебники» — первое, за что уцепился взгляд.

«Довольно! Ты больше не работаешь в школе».

Опустив глаза, женщина почти наугад двинулась к разделу «Краеведение». Теперь её должны интересовать исключительно труды по истории Киева. Если, конечно, она намерена придерживаться фактов. Да, она больше не учитель. Ольга Юрьевна теперь краевед. Вполне невинное занятие.

В последние недели она могла позволить себе неслыханную дотоле роскошь — никуда не спешить. Благо, атмосфера «Абзаца», который называют последним прибежищем киевского интеллигента, к этому располагает. Подвальный магазинчик совмещает функции кафе, клуба и торговой точки. Освободив нужную книгу из тесных объятийсобратьев, она опускается в прятавшееся в закутке кресло.

Погрузившись в адресную книгу Киева девятнадцатого века, Ольга не сразу ощутила присутствие людей, которых едва ли можно заподозрить в любви к чтению. В проёмах между стеллажами замелькали бритоголовые мужчины в камуфляже. Один из них заглянул и в Ольгино убежище… Водрузив очки на переносицу, та успела разглядеть красно-чёрный шеврон.

Женщина успела пригреться в своём убежище, так что лишнее движение грозило нарушить кокон, в который заключила её волна тёплого воздуха от радиатора. Единственный труд, который она задала себе, — обратиться в слух. Он подтвердил: готовится мероприятие. Отчётливое шарканье подошв, повелительно подаваемые реплики. Куда-то понесли стулья.

«Презентация нового издания?»

Гул мешал сосредоточиться, и она, подталкиваемая отчасти любопытством, отчасти желанием размяться, вышла на центральную площадку магазинчика, по периметру которого рассредоточились люди в камуфляже, а в серёдке расположилась разношерстная публика.

У стола, за которым обычно сидела продавец-кассир, стоял человек в тёмном костюме и при галстуке. На какое-то мгновение он, не прекращая вещать, обратил взор на женскую фигурку, просочившуюся сквозь книжное нагромождение. Слушатели, проследив за направлением взгляда оратора, повернули головы — Ольга ощутила себя в луче прожектора всеобщего внимания. Но говоря по правде, в этой стене из глаз она различила только один взгляд. Казалось, он проникает прямиком в мозг. Женщина подалась назад, больше всего желая в этот момент слиться со стенами.

Ольга плохо помнила, как выскользнула на улицу. Ноги несли незнамо куда. Она очнулась на Андреевском спуске. В лёгких сапожках от холода заныли пальцы. Где бы погреться? Рядом дом-музей Михаила Булгакова.

На бронзовой скамеечке рядом с застывшим на века классиком, положив ему голову на плечо, восседала дамочка. Такая фамильярность покоробила Ольгу, хотя великий земляк не числился в её кумирах. Входивший в школьную программу роман «Мастер и Маргарита» она считала вредоносным для юных неокрепших душ, и на своих уроках не уставала громить Маргариту как женщину, продавшую душу сатане, как «Мефистофеля в юбке». Будь её воля, исключила бы из школьной программы. На всех городских методических советах русистов с упорством, достойным, по мнению коллег, лучшего применения, она настаивала на замене последнего творения изверившегося писателя на «Белую гвардию». Ей возражали. Дескать, литература не всемогуща. «Великую Российскую империю погубила великая русская литература!» — летело им в ответ.

Знала ли она, что пройдёт не так уж много времени — и Михаила Булгакова и вовсе исключат из школьной программы.

… Ступни окоченели. Ольга поковыляла под музейную крышу.

У билетной кассы — табличка: «Лицам, одобряющим агрессию России против Украины, вход нежелателен». Она потопталась под вопросительным взглядом билетёрши. Поход в музей ею не планировался, денег в кошельке оставалось лишь на обратную дорогу. Женщина рассчитывала незаметно удалиться минут через пять — с достоинством, сохранив лицо и не будучи заподозренной в симпатиях к агрессору. Как назло, у кассы не наблюдалось ни одного посетителя: полный экскурсионный штиль.

И впервые в жизни Ольга выругалась:

— Блин-оладий!

КИЕВ

Снег вперемешку с дождём-метеоусловия аэропорта «Борисполь». Воздух-тяжёлый, скудный. Будто тянешь через соломинку. Садовой отверг предложения таксистов. Это удлиняло путь, но мысль о полегчавшем кошельке укрепила в намерении воспользоваться общественным транспортом.

За окном мелькали киевские улицы. У многих не было ни единого шанса укрыться от алчных гляделок застройщиков, тех самых, по поводу которых нелестно отзывался ещё великий земляк Михаил Булгаков. Именно их предприимчивое племя оставляло на месте старинных особнячков зияющие прогалы, в которые втыкались бизнес-центры или пентхаусы.

От остановки до подъезда пришлось месить серую кашу, подвергая очередному испытанию башмаки, неоднократно побывавшие в руках сапожника.

Садовой жил в престижном районе. Загребущие руки застройщиков успели похозяйничать и здесь, но без большого урона для целостности архитектурного облика: украинская интеллигенция, облюбовавшая этот район, сумела организовать достойное сопротивление.

В минувшем году фасад его дома приобрёл колор, который соседка-художница назвала цветом бедра испуганной нимфы. Нарядный облик пятиэтажной «сталинки» дополняли белые округлые фронтоны над окнами.

Садовой приблизился к чугунным резным воротам с кодовым замком. Увы, он был сломан.

«Не иначе, как опять стали водить экскурсии».

В ушах зазвучали пафосные слова гида, тщедушного очкарика с ранними залысинами: «Душа Киева спрятана в этих укромных, таинственных и тихих местечках, куда не знают дороги дорогие гости столицы». Видимо, исходя из этого обстоятельства кому-то из жителей удалось приручить двух воронов — Клару и Карла. Пересекая двор, Садовой отметил распахнутые дверцы их большой клетки.

Из-за обложивших город облаков выглянуло солнце. Птицы захлопали крыльями. Их оперенье оказалось вовсе не чёрным, а заиграло переливами фиолетового и синего с прожилками зелёного.

«Интересно, кто из них Карл, а кто Клара?»

Миновав запорошенную альпийскую горку, Владимир Николаевич нашел глазами трёхгранный эркер, а в нём кремовые шторы. Минуты предвкушения! Домашний мир. Территория души. О, как верно заметили древние римляне: «Dulce domum» — сладкий дом. Украинцы выразились ещё конкретнее: в гостях хорошо пить и есть, а дома — спать.

Ольга открыла дверь так быстро, как будто в ожидании стояла за дверью. От её волос пахло специями. Она поцеловала профессора в щёку. Как будто клюнула маленьким сухим ртом. А он коснулся губами складочек-скобочек с обеих его сторон. И ощутил себя окончательно вернувшимся.

Затем последовал ритуал скидывания отсыревших ботинок. Тапочки стояли на привычном месте. От одного взгляда на них Владимира Николаевича захлестнула очередная волна довольства.

— Ты голоден? — традиционный риторический вопрос.

Не дожидаясь ответа, жена устремилась на кухню, а муж в ванную — мыть руки, а потом впитывать всеми сенсорами родные запахи и звуки.

И апофеоз— вкушение украинского борща. Вершина Ольгиного кулинарного искусства. Её не поколебало даже изгнание из дома сала. Хозяйка обосновала этот шаг холестерином и лишним весом, угрожавшими здоровью семьи. На самом деле чистые сосуды и тонкая талия не единственный повод пожертвовать снедью предков.

Отдых «съел» почти все накопления, но Ольга сочла отправку мужа на море делом чести, особенно учитывая обстановку в стране. Кто знает, может, в последний раз! И теперь, глядя на мужнино лицо, на котором ещё не угас отблеск упоительных египетских вечеров, переполнялась тихой радостью.

Разбирая багаж, она ощутила аромат Красного моря и пожалела, что стирка безвозвратно смоет этот «привет из Египта». Обнаружив на дне чемодана пакет с бумагами, Ольга поспешила в кабинет мужа. Тот глянул мельком:

— А-а-а… Письма. Отправь, пожалуйста.

Ольга, накрыв устроившегося на оттоманке супруга пледом, прошла в прихожую, где поместила пакет в хозяйственную сумку. Затем отправилась на кухню, чтобы наполнить горячей водой пластиковые бутылки — грелки. Её изобретение. Проверив, надёжно завинчены ли крышки, она прокралась в кабинет и подложила бутылки — к мужниной пояснице. Уже отбывающий в страну Морфея Владимир Николаевич благодарно замычал.

…Ему снилась лужайка перед отелем. Зелёная и ровная, как бильярдный стол, за которым он находил отдохновение в более стабильные времена. По ухоженной травке расхаживала голенастая цапля. Несмотря на то, что египтянка заметно уступала украинским сородичам в габаритах, величавости и степенности ей было не занимать.

Слуха сновидца коснулась томная арабская мелодия, и плоть его, как натянутая струна, завибрировала.

На балкончик вышла женщина, одетая в трепетавшее на ветру золотистое одеяние. Она раскинула ручки и грациозно, по-кошачьи потянулась. Широкие рукава заскользили, обнажая молочную белизну кожи. Как две птицы, ладошки приземлились на головку. И мгновенно сгорели в огне волос. Из-под широкого подола вынырнула изящная туфелька. Маленькая ступня кокетливым рывком освободилась из её плена и юркнула в мужскую руку. Там и затаилась, как диковинный ручной зверёк. Из опасения причинить ему неудобство, он слегка ослабил хватку.

— Мокр не бои дожж… — донеслось сквозь согнутые пальцы.

— Что-что? — вскричал он. И проснулся.

За оконным переплётом густели скучные зимние сумерки. Наливались светом фонари. Меж разорванных туч метался молодой месяц.

Холод плохо отапливаемой квартиры проник под плед и пополз к солнечному сплетению. Садовой поднялся и нащупал тапочки. Эти простые действия потребовали дополнительных усилий — сказывалась смена часовых поясов.

Следует взбодриться кофе. Если он имеется в доме. Но почему так тихо? Лёля ушла? (Ольгой жена звалась лишь при людях). Лёли нет?

Надо включить компьютер. Мысль об оставленном до поры до времени исследовании придала сил. Какие бы тревожные события ни происходили за домашними стенами, всегда оставалось прибежище — языкознание, а если точнее, философо-лингвистика.

Садовой нащупал кнопку настольной лампы. Сухой щелчок. И только… Веерное отключение электроэнергии? К счастью, жена подготовилась и к этому испытанию. Ставшие предметами первой необходимости спичечная коробка («Всё с тем же запорожским казаком!») и свечи ждут своего часа на специальном блюдечке.

Фитилёк зажёгся не сразу. Несколько капель расплавленного воска образовали стекловидное озерцо. В центр его была водружена использованная на половину свечка.

Садовой выдвинул верхний ящик письменного стола. Здесь хранились рукописи, записные книжки, публикации в научных изданиях. Во всех кропотливо систематизировались корни арабских слов.

Бесстрастно отсчитывали время настенные часы в удлинённом деревянном корпусе. Блаженство погружения в текст. Когда растворяются границы собственного «я». Прежде он мечтал об этом, сидя на заседании кафедры или партийном собрании. И вот сбылось. Он свободен. Он слышит, как плывёт в космосе Земля. А старая мебель привстаёт на цыпочки.

Щёлкнул замок в прихожей. Тень на стене дрогнула и замерла.

Вернувшаяся Ольга прислушалась к тишине и, вытянув руку (излишняя предосторожность: это пространство было известно ей до сантиметра), двинулась в кухню — разгружать сумку с продуктами и привычно хлопотать, отбрасывая суетливые тени между плитой- (хвала Господу за газ!) — навесными шкафчиками и столом.

До той минуты, пока супруг не завершит кабинетное священнодействие. Тогда он переступит порог и произнесёт ритуальную фразу из детской книжки сына: «Без чаю я скучаю…». А скучает ли по дому её кровинушка? Отмахнувшись от этой мысли, она засуетилась пуще прежнего. Тесто поспело! Самое время заняться любимыми Володиными пирожками — с капустой.

Как всегда, она всё успевала.

Запах выпечки заполнил кухоньку. Чай дорогого сорта — в честь его возвращения- настаивался в чайнике — подарок свекрови на десятилетие их с Володей — совместной жизни.

На стене выросла вторая тень — побольше:

— Без чаю я скучаю!

Выверенными до секунды движениями Ольга подала блюдо с пирожками, налила чай в именную мужнину кружку и щедро расцветила напиток настоящими деревенскими сливками. В такой день не грех и потешить себя…

— Письма отправлены.

Не переставая жевать, он кивнул.

Она по-матерински удовлетворённо следила за его жестом и всё собиралась спросить, зачем он сбрил бороду. Но вместо этого спросила про другое:

— А чьи это письма?

Садовой замер, не донеся до рта тёплую мякоть.

— Сотрудника отеля, — сообщил он и надкусил пирожок.

Радужки, мокро-блестящие, впитавшие уличную влагу, вопросительно сфокусировались на Садовом: сотрудник или сотрудница?

Испытывая Ольгино терпение и поддразнивая, он и не подумал прервать начальный этап пищеварения. Глядя на это методичное жевание, супруга последовала его примеру.

— Девушка-аниматор, — произнёс профессор, прожевав. — У неё в Украине родственники. Или друзья. Я в точности не знаю.

— Ясненько…

После трапезы Садовой благодарно коснулся губами жениного виска и вернулся в кабинет.

Опустив отяжелевшее тело в кресло у рабочего стола, расположившегося в трёхгранном эркере, он смотрел на тополь за окном. Выставив вперёд толстые сучья, подобно казацким пикам, дерево оборонялось от ненастья.

Мысли его, как морские камешки в штиль, лениво перекатывались в голове.

Глава 2

Переведи свой смартфон на «украинську мову!»

МОСКВА, ЧЕРЁМУШКИ,КВАРТИРА ГУДКИНЫХ

Милочка притворила дверь. Знакомый звук — по громкости, частоте — просочился сквозь барабанные перепонки. И застрял в мозгу.

«Трындец! Шум воды… Как тогда, у Аси».

Милочка спустила с плеча дорожную сумку.

«Это всего лишь нервы. Следует просто заглянуть в ванную».

Она судорожно сглотнула, проталкивая застрявший в горле комок. От встречи с ним желудок спазматически сжался.

Щелчок холодильного агрегата. Пальцы расцепились — на ручке чемодана осталось влажное пятно. Девушка без сил опустилась на стул.

Досада на Карена, не явившегося в аэропорт, накрыла с головой: будь он рядом, паническая атака не оказалась бы такой острой.

И где Нэра? Этой негоднице хватало ума ходить по-большому не в лоток, а в унитаз. К тому же во время сна она имела человеческую привычку класть голову на подушку. Но с чем не поспоришь: включённый кран — не её лап дело.

«Я схожу с резьбы… Или как там, говорят? С катушек?»

Милочка вытащила влажные салфетки и протёрла вспотевшие ладони. А тем временем её боковое зрение зафиксировало зеленоватое свечение. У плинтуса.

— И чего вылупилась?

Два изумруда с жёлтой обводкой переместились выше, затем подались вбок, явно скрывая свои намерения. Какие именно — разгадывать было неохота.

— Жрать хочешь?

Ответа не последовало. Но звук собственного голоса, а более всего грубая формулировка вопроса приободрили: она отважилась скинуть башмаки.

— Надеюсь, Карен о тебе заботился?

Нэра вильнула округлым задом и прошествовала в кухню.

— Ах ты черномазая! — понеслось вслед хвосту, задранному подобно рапире.

Милочка стянула чёрный пуховик и вязаную шапочку, окрашенную в цвет, носивший имя королевы Изабеллы, той самой, которая ввела в моду кружева, по окрасу напоминавшие несвежее дамское бельё. Несмотря на приём, лишённый доброго участия, эпизод придал хозяйке смелости: она двинулась следом за «рапирой».

Перво-наперво — холодильник. Хватило беглого взгляда на содержимое, чтобы сменить гнев на милость. Благодаря стараниям бой-френда, его составляли продукты, которые Милочка считала основой здоровых пищевых привычек: фрукты, натуральный йогурт, адыгейский сыр, шоколад. И никакого мяса. Кошачий корм, естественно, в счёт не шёл. Она потянула за уголок пакет с изображением усатой морды. Это придало дополнительный импульс «рапире», метнувшейся к холодильнику. Однако надменный нрав одержал верх: к еде Нэра приступила с видом одолжения. Созерцание кошачьей трапезы окончательно успокоило хозяйку.

«И чего я разнюнилась?»

После некоторых колебаний она решилась потянуть дверную ручку ванной. Скребущий по нервам звук усилился. Стараясь не дышать, отодвинула розовую ширму — подарок хозяйственного Карена. Из крана стекала вода и скрывалась в водостоке, оставляя ржавый подтёк.

Милочка крутанула ручку.

Тишина!

Выходит, кто-то принимал душ в её отсутствие и забыл плотно закрыть кран. Оставить воду включённой Милочка не могла даже в состоянии аффекта: тётушка Лу приучила крестницу проверять свет, газ и воду перед каждым выходом из дома.

КИЕВ, КАШТАНОВЫЙ ПЕРЕУЛОК, КВАРТИРА САДОВЫХ

Голоса в прихожей. Доминировал высокий женский.

«Объём лёгких значительный. Женщина работает физически. Много времени проводит на свежем воздухе. Но откуда она взялась?»

Профессор выходит в коридор.

— Здравствуйте!

— Здоровеньки булы!

Женщина в прихожей, несомненно, отличается хорошим цветом лица. Но вот насчёт физической работы на свежем воздухе…

— Володя, это Ганна… — смущённо произносит Ольга и добавляет: — Из Винницы.

Как будто это могло прояснить нежданный визит.

— Ганна — наша родственница, — уведомляет Ольга, а поймав вопросительный взгляд мужа, уточняет: — Дальняя.

— А что привело вас в Киев? — интересуется хозяин.

— Бизнес. Я салом торгую.

«Нет, не похожа эта милашка на работника прилавка. Да и винницкую родню напоминает смутно».

Как водится, с порога двинулись на кухню — подкрепиться с дороги.

Ганна извлекает из гигантской сумки разнообразную снедь и выкладывает на кухонный стол, после чего виртуозно нарезает шмат сала тонкими, розовато отсвечивающими пластинами. А в завершение открывает банку.

— Лечо. По-винницки.

Ох, уж это лечо! В студенческие годы его продавали на проспекте Вернадского в магазине «Балатон». Володя и Паша, соскучившись за долгую зиму по витаминам, вскладчину покупали сосуд чудной заграничной формы. Консервированные овощи отлично сочетались с варёной картошкой.

Вот и сейчас гостья полувопросительно-полуутвердительно говорит:

— А «картопля» у вас имеется…

— И «моркова», и «буряк»! — подхватывает хозяйка.

Коснувшись африканской свиной чумы, которая чудом обошла их фермерское хозяйство, и поняв, что хозяевам это малоинтересно, гостья улыбнулась, не показывая зубок, будто опасалась продемонстрировать их.

Воспользовавшись моментом, Садовой вышел в прихожую и набрал домашний номер родственника. Ответила его внучка Мирослава. Они поболтали по-русски, по-украински и под конец по-польски. Мира готовилась стать переводчицей с польского, и профессор воспользовался шансом попрактиковаться в языке, который самостоятельно изучал ещё в студенчестве. Оказалось, что дедушка Микола отбыл в Германию на научную конференцию. К счастью, Мирослава свою родню знала не хуже дедушки, и подтвердила: да, в Виннице у Садовых есть родственница.

А в заключение прочла стихотворение собственного сочинения. В защиту украинского языка:

— Бiльшiсть складаэться саме з таких, як ти!

Наберися см iливости роз iтни мости.

Я повториму знову, знову знову:

Переведи св iй смартфон на укра iнську мову!

Он пожелал Мирославе успехов на поприще украинизации украинцев и вернулся на кухню. Там уже вовсю шли разговоры — о своём, о девичьем.

— Что вы, Ганночка, стесняетесь? У певицы Мадонны тоже есть щербинка. Между передними зубами.

Ольга так рьяно поддерживала разговор, что профессор заподозрил: супруга, превратившись в домохозяйку, скучала по женскому общению, по той подружке, которой можно выложить всю подноготную.

«У неё появилась даже характерная для западэнцев певучесть и мелодиччость речи».

Профессор, почувствовав себя лишним, уже направлял стопы в своё убежище, когда жена прямо в спину, аккурат промеж лопаток, возьми да стрельни:

— А где мы Ганну положим?

В квартире — четыре комнаты.

Самая просторная — гостиная, но она выходит в Каштановый переулок, а потому не отвечает запросам человека, жаждущего тишины.

Супружеская спальня — зона, закрытой для посторонних глаз.

Детская, не отличаясь размерами, самая тихая, с единственным окном — во двор.

И самая малогабаритная — кабинет. Она напоминает келью: узкая, сумеречная, за оконным переплётом — лишь силуэты деревьев. Убежище интеллектуала. Здесь имеется и диванчик, на котором могут при желании уместиться двое. А Ганночка с её фигуркой тренера по фитнесу и подавно.

Но супруги, взвесив все «за» и «против», приходят к консенсусу — поселить родственницу в гостиной, наиболее изолированной от остальных помещений:

— Здесь вам будет спокойнее.

Хотя размеренный их быт не был нарушен, Владимир Николаевич ощущал беспокойство. Как будто волосина попала на кожу: пустяк, а неловко. И связано это было вовсе не с Ганной. Профессора беспокоила другая чаровница — Мирослава, вернее, её произношение. Тонким слухом лингвиста он расслышал: внучатая племянница говорила по-польски с отчётливым украинским акцентом. И всё бы ничего, но только точно так говорила польская семейка в «Парадизе».

Появление винницкой родственницы не внесло коррективы в распорядок дня: вечером Владимир Николаевич по своему обыкновению отправился в Лесин сквер — излюбленное место прогулок жителей Каштанового переулка.

От дома цвета бедра испуганной нимфы туда можно попасть двумя путями: посредством калитки, затерявшейся в зарослях плюща и кустов жасмина, и более протяжённым— через двор с извилистым арочным перешейком и воронами Кларой и Карлом.

Садовой выбрал покороче.

Главная достопримечательность сквера — памятник Лесе Украинке. У него всегда живые цветы. Особым вниманием посетителей пользуется и бювет над скважиной артезианского источника, ныне не функционирующий, но сохраняющий помпезный вид сталинского ампира.

Движение на свежем воздухе сказывается благоприятно: застопорившийся было детективный сценарий получил новый импульс.

И хотя сюжет строится пока исключительно в воображении, новоявленный сценарист уверен: стоит сесть за компьютер — и страницы посыплются…

Не мудрствуя лукаво, он решает, что художественный вымысел должен варьироваться с документальной достоверностью, а потому берёт за основу реальные события.

«Происшествие в отеле „Парадиз“».

Неуверенно ступая по заледеневшей дорожке, он подбадривает себя видами «Парадиза» — цветущие аллеи, гладкий, без единой выбоины, асфальт и нежное дуновение бриза.

А что он сам поделывал накануне первого ЧП?

Это был заранее разрекламированный аниматорами Хэллоуин. После представления фаерщиков, он пошёл к себе, разочарованный отсутствием Риты и тем, что настоящих танцев— в его понимании — нынче не будет.

Что было дальше?

Он стоял у балконной двери, и в его груди, в тёмной пещере рёбер, распускался алый кристаллический цветок…

….Дорожка, припорошенная ледяной крупой, скрывает ловушку. Пытаясь удержать равновесие, профессор машет руками.

— Ой! — Его неуклюжая эквилибристика заставляет исторгнуться вскрику из женского горлышка, повязанного зелёным шарфом. Несмотря на все опасения впечатлительной особы, равновесие удаётся восстановить.

— Здравствуйте! — Рядом с женщиной топал карапуз в комбинезоне почти такого же ярко-зелёного цвета, как материнский шарф. Профессор узнал соседку-художницу («Цвет бедра испуганной нимфы».)

«Хорошая девочка» — вспомнил он отзывы жены. — «И не замужем».

Судя по зелёному комбинезону, положение кардинально поменялось. Она смотрит на своего малыша так, что хоть Мадонну с неё пиши. А вот ему Бог детей не дал.

Садовой непроизвольно прибавляет шагу, словно убегает от назойливых мыслей. А потом возвращается к своему сценарию.

Итак, поначалу он сидел в своём номере и отчаянно скучал. А потом вышел прогуляться. В это время… А какой был час? Нет, не вспомнить. Да и не столь это существенно. А что важно? Открылась дверь в соседнем корпусе.

Профессор едв вновь не теряет равновесие. На этот раз из-за ледяного нароста.

«Дворники работают отвратительно».

Итак, дверь отворилась в корпусе слева, там, где аллея бугенвиллий разворачивается к кафе под навесом. Появилась фигура в маске, изображающая знаменитый мунковский крик.

Её зачем-то окликнули. И она (это была женщина, если судить по походке) ответила:

— Мокр…боися дожж-а-а!

Нет сомнений, что отрицательная частица «не» была утрачена при артикуляции, как и то, что данная реплика — перевод арабской пословицы: «Тот, кто промок, не боится попасть под дождь». Одна из любимых его идиом.

…Сущая мука — ходить по льду. Рискуешь грохнуться навзничь. Чтобы не подвергать себя опасности, Садовой возвращается на расчищенные дорожки двора и силится представить тех, кто проживал в том корпусе.

На память пришли три грации — так он называл про себя трёх русскоязычных пенсионерок. Они запомнились тем, что как-то затянули старинную песню: «Вечерний звон». А ещё одна из них, очевидно, страдала бессонницей. «Мне всё время слышится… Где-то наверху плачет ребёнок».

Три грации жили на первом этаже, что позволяло выходить наружу через французское окно и сидеть на пятачке со столиком и двумя креслами. По его прикидкам, номер женщины, окликнувшей «мокрого», должен располагаться над маявшейся от бессонницы пенсионерки.

Итак, детский плач. Но в отеле жили двое малышей — итальянки и польской четы. Остальные детки старше того возраста, когда неудержимо плачут по ночам. Хотя самому Садовому Бог не дал шанса стать отцом, но у него имелось пять племянников…

С Ольгой он познакомился у Краснянских в ту пору, когда те жили одним домом: сыновья, невестки, внучата. Тем не менее умудрялись держать литературно-музыкальный салон. Садового пригласили на молодого поэта-метареалиста, как его рекомендовала Ида Соломоновна. Он был родом из Донецка.

«Представь, Вовочка, в 14 лет он сменил фамилию отца Ценципер на материнскую с окончание на „ов“. А теперь хочет обратно… Говорят, пишет гениальные стихи».

И он пошёл посмотреть на гения и метареалиста.

Чувственным разрезом рта и крупным носом гость напоминал молодого Андрея Вознесенского. Запомнились строчки: «Мёртвым лежал я под Сыктывкаром и вороны клювами меня протыкали…»

А дальше киевский кандидат филологических наук переключился на девичий абрис. Его вздёрнутый носик напомнил ему первую любовь. Гостья почувствовала пристальный взгляд и, когда метареалист завершил декламацию, повернулась. Глаза цвета спелых жёлудей.

В детстве он игрался под дубом, посаженным его предками по отцовской линии. Жёлуди были гладкие.

Как Ритины ноги.

Здесь профессор подавил вздох и заставил себя вернуться в квартиру Краснянских.

Уже в прихожей, когда она надевала пальто-трапецию в бежево-коричневую клетку, их представили друг другу.

— Ольга! — Колечко лейкопластыря на её пальце шершаво прошлось по его ладони. В ответ он брякнул:

— Ольга? А вы в паспорте у меня записаны.

— Каким образом? — В интонации слышалась Мэри Поппинс.

— Я родился в посёлке «Ольга». На берегу Японского моря.

Не впечатлило. Она тогда была увлечена поэтом-метареалистом. Она ушла вместе с ним.

А потом они снова встретились. На литературных посиделках. Метареалист к тому времени уехал в Америку. Она узнала его и протянула руку — гладкую и холодную.

Ещё несколько зим и вёсен миновало, когда на подходе к подъезду всё тех же Краснянских он заметил всё то же клетчатое пальто-трапецию и устремился следом. В прихожей она разделась, открыв скрытую до того тайну. И Садовой понял: ничего ему здесь не светит.

Воспоминания не убавили сыскного азарта профессора.

…Вернувшись домой, он позвонил в поволжский город Шуист, что свидетельствовало о крайней степени нетерпения. Там это поняли, а потому отвечали лаконично:

— Дети? В «Парадизе» их было предостаточно. Какой возраст тебя интересует? Ах, тот, когда плачут по ночам. От чего? От колик в животике? Ну, Садовник, я тебе вот что скажу: лично я помню только итальянского бамбино. У поляков? Да, по-моему имелся малыш. Кажется, мальчик. А может, и девочка. А к чему это вдруг понадобилось?

Глава 3

«Его величество — штамп!»

МОСКВА, УЛИЦА БОЛЬШАЯ АКАДЕМИЧЕСКАЯ, СЦЕНАРНЫЕ КУРСЫ

— Тема нынешнего семинара — штамп! — объявил руководитель сценарных курсов Олег Кузовкин. — Он прилипает к автору, как банный лист, и въедается, как плесень.

Из предыдущих лекций Милочке было известно, что далее последует диалектический ход: да, штамп разъедает высокое искусство, но в качестве заманухи сгодится.

— Марина, — обратился Кузовкин к даме, специализировавшейся на амурных текстах, — в вашем произведении опять провинциалка, штурмующая Москву, которая слезам не верит. — Как бы для визуального подкрепления своих слов он пролистал распечатку сценария. — И опять амнезия. Будь она неладна. Ну вы уж определитесь: или «провинциалка», или «амнезия». И ещё. Судя по вашим текстам, россияне проживают исключительно в загородных коттеджах, питаются в ресторанах, а шашни заводят с отпрысками толстосумов.

Пишущая ручка фирмы «Паркер» в пальцах Марины Лялиной, матери четверых детей, завибрировала. Предотвращая готовые сорваться с её губ слова о рейтинге, мэтр заметил: — У вас, Мариночка, потенциал! Но ближе к земле… — И перехватывая недоумённо-вопрошающий взгляд: — Ближе к народу.

Сценаристка сочла за благо не перечить. В душе-то она пребывала в уверенности: несмотря на все нестыковки, банальности и прочие недочёты, у неё будет своя аудитория.

«Большинство в этой стране — бабы. А им нужна сказка. На ночь. Ровно в 21 час 30 минут».

— И ещё, Мариночка. В одиннадцатой серии опять — «циркуль».

Циркулем Кузовкин называл девичью манеру загибать ножку к ягодицам — в сцене с поцелуем.

— У нас что у всех барышень особое сухожилие? — вопрошал начальник, обозревая затихшую аудиторию.

Никто не улыбнулся.

Следующим объектом разбора стал Игорь Нехамес, подвизавшийся на театральных подмостках и засветившийся в паре-тройке детективов. Однако зелёный змий так основательно потоптался на его физиономии, что камера Нехамеса разлюбила, и он подался в сценаристы.

Его герои — «дуболомы» со знаками «плюс» и «минус» попеременно, пикировались друг с другом, а в свободное время мутили с красотками. Их речь отличал криминальный сленг. Но на взгляд Кузовкина, редактура её не была обременительна, поскольку отличалась локоничностью. В отличие от монологов, выходивших из-под пера Марины Лялиной и изобиловавших муторно-сиропными длиннотами и непременно-истошным: «Я не могу без тебя!»

Мэтр пожурил за дуболомов, похвалил за краткость, и призвав и дальше не пилить опилки, перешёл к самому возрастному слушателю курсов — уроженцу грузинского Поти, члену коллегии адвокатов.

— Мераб Зурабович! Ваш последний текст превзошёл предыдущие по изощрённости способов умертвления, но, старина, (такое обращение было у педагога верхом симпатии), вы так и не избавились от штампа. Но скажите на милость, почему все уголовные элементы от Калининграда до Камчатки, когда их повязывают, истошно вопят: «Ненавижу!»

Вопрос был риторический.

Автор сделал «pokerface».

Лицо и руки Мераба Цанавы, покрытое многочисленными беловатыми червячками-шрамами, напоминало изуверскую графику — следствие его работы в газете. Тогда, в 90-ые годы, он счёл, что работа в правительственном издании безопаснее, чем служба в силовом ведомстве. Может, так оно и было, если бы Цанава не занялся чреватой осложнениями тематикой-злоупотреблениями в российском футболе.

Он подготовил серию разоблачительных статей о председателе фонда социальной защиты спортсменов, мастере спорта международного класса, заслуженном тренере греко-римской борьбы и по совместительству мафиози. За что и поплатился. Среди бела дня при многих свидетелях его исполосовали опасной бритвой.

Истекающего кровью газетчика доставили в больницу, где наложиди множество швов. В нулевые Цанава (председателя фонда к тому времени уложил нанятый снайпер), вновь переквалифицировался. На этот раз в адвоката. А достигнув пенсионного возраста, стал писать сценарии. Его специализацией стала русская мафия. И не только спортивная.

Мераб Зурабович владелфактическим материалом, но был не в ладах сформатированием сценарных текстов. Работать над ними наставнику приходилось с наибольшими энергозатратами.

— Почему врачи-реаниматолги из русского города Пыркино непременно оживляют пациента электрическими разрядами? — продолжал анализ наставник. — Я вам отвечу. Дёргающееся в конвульсиях тело выглядит на экране эффектно. Ну уж если содрали этот художественный приём у американцев, то хотя бы замените «Мы его теряем!» на русское выражение. — Кузовкин не стал уточнять — какое именно, а продолжил: — И не упускайте из виду особенности речи своих героев.

— Я не очень понимаю, — встряла Марина Лялина с интонацией дотошной ученицы.

— Объясняю! — Пухло-округлый подбородок маминого любимчика обратился к подопечной, которая ничуть не нуждалась в подобном разжёвывании, а лишь делала удобную словесную подачу: — Вчера смотрел по тэвэ очередной сериал. Слух мой постоянно коробили реплики героев. «Я засажу его в тюрьму!» — говорит девушка-следователь. Ну скажите на милость, — в этом месте на лице Кузовкина отразилось неподдельное страдание: — Видано ли где-нибудь на российских просторах, чтобы реальный сотрудник правоохранительных органов, недавно закончивший юрфак, позволял себе подобные выражения? Если, конечно, он не конченный придурок… Вот вы, Мераб Зурабович, что бы вы сказали на месте этой фифы в погонах?

— Будем собирать доказательную базу! — отрапортовал Цанава, не отрываясь от пометок в блокноте.

— В-о-о-т! — страдальческое выражение сменилось удовлетворённостью профессионала, на глазах которого восторжествовала художественная правда.

Однако пора было и закругляться. Чутким педагогическим ухом Кузовкин уловил настроение аудитории.

— Многомудрые криминологические изыскания никому не интересны. Завиральные и разудалые тексты тоже ушли в прошлое, — подвёл он итог.

Вторая часть занятия отводилась под письменный мозговой штурм. Он призван был оживить креативные способности присутствующих. Выбор пал на детективы. Всем участникам предлагалось выбрать ответ из нескольких предлагаемых.

— Итак, главная ищейка нашего сериала. Женщина, мужчина, бабушка?

Милочка, отдавая дань памяти мисс Марпл, остановилась на старушке. Кого выбрали остальные, она не успела подглядеть.

— Как (он) она снимает стрессы? Ест шоколад в немеряном количестве? Хлещет себя крапивой, сорванной на личном дачном участке? Мастурбирует в душе?

Милочка, недолго думая, остановилась на шоколаде. Игорь Нехамес — на душе. О, циник!

— Какое животное больше подходит для криминального сериала?

Она отдала предпочтение кошке.

Пребывание в творческой среде оказало действие. Девушка забыла про свои страхи.

Глава 4

Хобби

ГОРОД ШУИСТ, УЛИЦА СВЕТЛОПОЛЯНСКАЯ, ДОМ БЕЛОЗЕРЦЕВЫХ

В то время, когда три тела из отеля «Парадиз» стали звеном пищевой цепочки природы, а души устремились по своим индивидуальным траекториям, жизнь на Земле шла своим чередом. Ничего не поменялось и у Белозерцевых.

Спозаранку во двор вышел Рафаэль Фаттахович с широкой, собственноручно сколоченной лопатой для разгребания снега. Его размеренные, полные энергии движения вызвали у зятя зависть — пусть и самую малую.

«Этому поколению всё нипочём!»

Чего не скажешь о подполковнике. По утрам ему часто не хватает сил, чтобы сбросить тяжесть, которая придавливает к матрасу и расплющивает. Нынешнюю его апатию можно объяснить сменой часовых и климатических поясов, пасмурной погодой, но Белозерцеву известно: его будущее крайне зыбко. И от этого не хотелось ни двигаться, ни думать.

А когда подобное настроение накрывало с головой, Павел Петрович спешил спрятаться, чаще всего в бывшей девичьей светёлке дочки, превращённой в библиотеку. Здесь же он занимался своим хобби с мудрёным названием — сигнуманистика! Хотя коллекция не поражала размерами, но одаривала положительными эмоциями. Да что там! Белозерцев ею гордился. Ещё бы! Ведь начало собранию было положено на закате СССР, когда в 1989 появились нарукавные нашивки по принадлежности к конкретному воинскому формированию. Тогда майору Белозерцеву удалось заполучить самую первую нашивку — 61 отдельной бригады морской пехоты Северного флота.

Определённой системы в собирательстве он не придерживался. Так что в конце 90-ых у него появились нашивки других силовых ведомств.

Дочка Ирина, посетившая Испанию, привезла в подарок шеврон местной жандармерии, вернее, её фискальной службы. «Иностранец» и сподвигнул сделать для коллекции специальные футляры. Выполненные из дерева, застеклённые снаружи, они напоминали соты.

Павел Петрович заглянул в одну из выложенных бархатом ячеек. Всем хорош «испанец»! Вверху — корона. Это дань уважения монарху, которого сначала прогнали, а потом, одумавшись, пригласили назад. По серёдке — три транспортные средства. Грузовик, самолёт, корабль. А внизу перекрещённые шпага и некий предмет. Поначалу коллекционер принял его за секиру. Затем счёл, что благородно-изящное орудие идальго плохо сочетается с пиратской секирой. Однако скоро в изображении почудся силуэт маяка. Вглядевшись сейчас, Белозерцев утвердился в версии: подзорная труба.

Авторы эскиза к нашивке полиции Гондураса проявили минимум фантазии, ограничившись пятью синими звёздочками на белом фоне.

Взгляд переместился вправо, где передохнул на шевроне кинологической службы австралийской полиции. Здесь ценителю всё было по вкусу, начиная от овальной формы, выбора цвета, которой отдают предпочтение производители детской одежды, и заканчивая содержанием. Но больше всего впечатлил будильник, показывающий три часа.

Да, каждый образец отражал национальные умонастроения и даже страхи, которые у всякого народа собственные, индивидуальные.

Возьмём, ирландский шеврон. По форме — круг. Вдоль окружности орнамент. Но самое занятное — внутри. Револьвер и бомба с горящим запалом. Напоминает те, что использовали в 19 веке русские террористы.

Самый большой вклад в коллекцию сделал киевский друг, одаривавший шевронами при каждом удобном случае.

Для украинской тематики отводилась отдельная витрина. Как известно, до февральского переворота 2014 в каждой области Украины у МВД имелась собственная нарукавная нашивка. С лёгкой руки «Садовника» каждая из них заняла своё достойное место в этом собрании, хотя авторы рисунков к шевронам не заморачивались, а просто заимствовали геральдику с областных гербов.

Начало положил Архангел Михаил с шеврона столичного управления «Мiнiстерства внутрiшнiх справ».

К нему из Киевской области присоединился святой Георгий на коне.

Продолжил ряд увенчанный короной золотой лев со Львовщины.

Но как истый русский Павел Петрович чрезвычайно дорожил шевроном из Севастополя и никогда не ограничивался одной демонстрацией его гостям, а непременно обращал их внимание на то, что в цветовом решении явственно просматривается флаг Российской Федерации. «Вот она — мистика символа!» — заключал он после присоединения Крыма к России. Сам даритель объяснял триколор просто: «Нитки так легли. Чистая случайность». Белозерцев с ним не соглашался. Это послужило поводом к очередной ссоре. Но время и расстояние снизили градус разногласий: друзья замирились. В который раз!

Любимое хобби прибавило живости крови в капиллярах. К тому же где-то в недрах подсознания обозначились контуры… нет, не побуждения, а лишь мысли. Она придала дополнительный импульс — пока неясный.

Он вернулся к окну. Тесть продолжал разгребать снег. А мысль зятя снова сделала зигзаг. Мистер Джонсон! Почему он легкомысленно сбросил со счетов этого пожилого джентльмена? Номер английской четы изначально располагался вблизи гибели Майко-Милковой. При его физической форме он мог преодолеть расстояние от номера до бассейна за короткое время. А при условии внезапности старику хватило бы сил сбросить жертву в воду.

Но каков мотив?

Могли ли агент Милкова и Джонсон встретиться в прошлом? Скажем, в Москве? Допустим, на какой-нибудь андеграундской выставке? Да хоть в знаменитом подвальчике на Малой Грузинской! Или на квартире диссидентствующего литератора?

Много ли иностранцев обреталось тогда в первопрестольной? — Несравнимо меньше, чем сейчас, и все находились под колпаком компетентных органов.

Если между Майко-Милковой и Джонсоном был контакт, то почему она не внесла его в свой «послужной список», так шокировавший начальника отдела кадров завода «Эпоха»?

И какой интерес представляла для потенциального вербовщика выпускница факультета журналистики? — Только один: она отправлялась в засекреченный город Шуист. Отсюда проистекал неутешительный вывод: Людмила Майко-Милкова была двойным агентом. В свете этого факта становится понятна её якобы простодушная готовность сдать все контакты студенческой поры. Ловкий манёвр. Не исключено, что авторство принадлежит не ей. Уж не Джонсону ли?

Если всё обстояло таким образом, откуда тогда лёгкость, с которой она сдала Милко? Ведь к тёзке вечная девственница питала чувства не только братские. Даже снизошла до единственной просьбы личного свойства — предоставить информацию об его судьбе. И он, майор Белозерцев, сделал всё, что было в его компетенции. Правда, сведения оказались скудными.

После учёбы в СССР молодой журналист Людмил Бойков стал диссидентом, проявив такую степень инакомыслия, что болгарскими гэбэшниками был подведён под статью. Роль узника совести сослужила неплохую службу: в западных СМИ поднялся шум, и Милко выдворили из страны.

В Европе проявил себя матёрым антисоветчиком, но вскоре покинул её, чтобы учиться в США. Пребывание там окутано непроницаемой завесой, и на этом в предоставленной Людмиле информации стояла точка.

Но Белозерцев не упускал из виду болгарина и в последующие годы. Да, наличествовала такая привычка — отслеживать судьбы персонажей, оказавшихся в поле зрения.

После того, как Болгария выскользнула из удушающих объятий Советского Союза и устремилась в сторону Запада и НАТО, Людмил Бойков едет на родину, где о включается в общественно-политическое движение «Европейский выбор Болгарии». Перед ним открываются блестящие перспективы. Но молодой человек снова делает крутой поворот. Он оставляет поприще политика и возвращается в журналистику.

Решение оказалось роковым, ибо в 1999 году привело Бойкова в белградский телецентр.

Он стоял в вестибюле, ожидая свою жену, сербскую телеведущую. В этот момент безымянный натовский лётчик нажал спусковой рычаг — и бомба начала движение к цели.

Узнала ли Майко-Милкова про гибель друга юности?

В ту пору она без остатка растворилась в мегаполисе под названием Москва и вплоть до октября 2014 года в поле его зрения не попадала. Правда, перед тем как покинуть Поволжье, она выполнила последнее задание.

1994 год. В Шуистовский сельскохозяйственный институт прибывает некий американский специалист, интересующийся местным состоянием почв. Людмила берёт у него интервью, а потом сопровождает в поездке по району. В то время у неё другой куратор, поэтому подробности остаются за кадром.

Да, с концом советской эпохи работы у гэбистов, занимающихся иностранными гостями, прибавилось. В страну хлынули толпы «благодетелей» — посодействовать, укрепить, просветить. Значительную часть составляли зрелые мужики с хорошей физической подготовкой, военной выправкой и сканирующим взглядом.

Какими только направлениями они не занимались! Осуждённые подростки, инвалиды, родители детей с особым развитием. Названия организаций тоже разнились — от американской «Армии спасения» до норвежской «Свет на Востоке» и немецкой «Родительского собрания». И поди разберись, кто там с благородными помыслами, а кто…

… Тесть, опершись о черенок лопаты, обивал на крыльце валенки. Его ежедневная разминка завершилась. Белозерцев оторвался от созерцания огромной ели, стражем стоявшей у ворот, и затормозил свою «мыслемешалку».

По дому распространился аромат десерта. «Чак-чак». Ему он отдавал пальму первенства среди кулинарных достижений Даночки. Однако по дороге в столовую, «мыслемешалка» ожила. Стефания Милич — так звали жену болгарина. Его подсознание сохранило имя и фамилию жещины, погребённой под руинами телецентра!

Да, память крепко, как клещами, удерживает факты из прошлого. Что нельзя сказать о свежих событиях. Те с досадной лёгкостью проскальзывали через её сито.

Разбор багажа они начали после обеда. Дания Рафаэлевна взяла на себя труд водворения на прежние места одежды. Павел Петрович раскладывал туалетные принадлежности, настольные игры и сувениры, а самое главное — документы и фотоаппарат.

Он вперил взор во внутренность дорожной сумки, после чего растерянно пошарил вокруг. Его блокнот-склерозник, который он завёл, когда ощутил проблемы с памятью. Куда он сунул его? Сколько раз он повторял: концентрация на одном производимом тобой действии — это оптимальный путь к результату. Плюс хорошее самочувствие мозговых нейронов, которые тоже не любят сумятицы и перепрыгивания с предмета на предмет. Итак, ещё один горький урок, Паша…

Куда он подевался? — Белозерцев не помнил. — Ну и леший с ним!

Тем не менее рука потянулась к лежащей на чемоданном дне кипе печатной продукции. Блокнот-склерозник, затесавшийся между каталогом Татьяниного торгового центра и путеводителем по Шарм-аль-Шейху, выскользнул и судорожно затрепыхал страницами, пытаясь удержаться в воздухе. Но гравитация оказалась сильнее: шмякнулся на пол. На распахнувшейся страничке — три имени: Людмила, Ася и Рита. От них стрелки к трём мужским именам: Абдель, Ален и мистер «икс». Графически чётко. Даже чересчур.

Эти преступления были лишены всякой мотивации…

Если Ася ещё могла во что-то вляпаться — в силу жизненного целеполагания, то кому понадобилась чудаковатая мадам «Розовая шляпка»? Версия, связанная с мистером Джонсоном, казалась теперь высосанной из пальца.

Несуразное убийство! Концы не сходятся с концами. Но даже у маньяка, действующего импульсивно, можно вычислить логику. А здесь хаос. И почему он решил, что в тёмной истории замешаны мужики?

А если маньяк — женщина? Коварная, хладнокровная. С живым умом и определённой везучестью.

— Почему у тебя такое опрокинутое лицо? — Супруга стояла в дверях со стопкой Костиных футболок.

Павел Петрович захлопнул блокнот и дал себе слово включить «стоп-кран», то есть не возвращаться к событиям в «Парадизе».

Глава 5

Скелет на балконе

КИЕВ, КАШТАНОВЫЙ ПЕРЕУЛОК, КВАРТИРА САДОВЫХ

Над Киевом занималось серое, набрякшее сыростью утро.

В прихожей зазвучала мелодия Сороковой симфонии Моцарта. Завтракавшие супруги обменялись вопросительными взглядами.

Запахнув потуже банный халат, Садовой пошёл открывать.

На пороге стояла матушка. Из-за её плеча выглядывала расплывшаяся в улыбке физиономия братца, чьи руки оттягивали два фибровых чемодана.

— Кто там? — подала голос Ольга из кухни.

— Свои! — басовито бросила в ответ матушка.

Сбросивискусственную шубку, атрибут достатка советского человека, Софья Михайловна осталась в спортивномкостюме. Бывшая преподавательница физического воспитания в Донецом пединституте являла собой контраст: фигура молодой женщины, увенчанная головой старухи Изергиль.

— Мама! — вышедшая в прихожую Ольга, мгновенно оценила драматизм ситуации и обняла свекровь. А потом увлекла её за собой вглубь коридора.

Микола Миколаевич разделся, и древесный дух, затаившийся в складках его пальто, распространился по прихожей.

Старшего брата прозвали Миколой Селяниновичем: он один среди Садовых оправдал фамилию, поступив в своё время сельскохозяйственный институт. Отработав положенные молодому агроному три года, подался в науку.

Ныне доктор биологических наук, Садовой возглавлял отдел аллелопатии в Киевском ботаническом саду.

«Растения не так уж невинны, как полагают многое. Между ними тоже идёт борьба — не на жизнь, а на смерть. И воюют они молекулярно-генетическим оружием». Изучением этого самого оружия и занимался Микола Селянинович.

Садовой, чтобы чем-то занять себя, а заодно преодолеть неловкость, подхватил два перегородившие прихожую чемодана и двинулся на женские голоса.

Эти самые фибровые чемоданы разевали свои пасти (а именно таковыми казались маленькому Вове после того, как «челюсти» сомкнулись, прищемив пальцы) и поглощали их с братом майки, трусы, папину шляпу, такую же как на пастухе из «Весёлых ребят», мамины платья с разбросанными по подолу цветами, названиями которых старший Коля уже начал интересоваться. А скармливание мама производила ежевечерне в соответствии с меню-списком вещей, которые семья планировала взять в отпуск.

И вот теперь чемоданы появились в Киеве.

Стоило Софье Михайловне войти в квартиру, как она завладевала всем её пространством, заполняя каждый уголок. Чтобы поставить хоть какие-то границы, следовало разместить маму в отведённой ей комнате — бывшей детской. И при этом стоически выносить все её замечания и пожелания, более схожие с претензиями. На закате жизни даже лучшим представителям рода человеческого свойственно раздражаться из-за сущих пустяков. Но при этом стойко выдерживать сильные потрясения.

Софья Михайловна придирчиво оглядывала место, где предстояло провести следующий месяц. Взгляд упёрся в навесную книжную полку. Казалось, что та прогнулась под тяжестью Библии — современной, в новейшей редакции, с гигантским справочным материалом. Она была уложена в специальную суперобложку, и судя по затёртости «книгу книг» активно изучали. Критический взгляд новой жилички лишь равнодушно скользнул по ней и метнулся в угол, где на тумбочке примостился старый чёрно-белый телевизор. Выражение крайнего неудовольствия, мгновенно отразившееся на лице старушки, не сулило ничего хорошего.

— Где мой внук?

Для ушей родителей вопрос прозвучал выстрелом. В упор. Но выкованное годами терпение не подвело и на этот раз.

— Мама, у него теперь своё жильё.

Это было правдой лишь отчасти.

Приобретённая на родительские деньги квартира сына находилась в залоге у банка-кредитора. Нет, Андрей, названный в честь биологического отца, не стал банальной жертвойсклонности к заёмам. Его страсть была духовного свойства и именовалась «Евангелие успеха». Суть его сводится к исключительно привлекательным для широких масс постулатом: каждый христианин имеет доступ к финансовым благам. Уверовавший в Иисуса Христа просто обречён на процветание.

Юноша, приученный всем укладом жизни бюджетников к самоограничению, прозрел: надо просто принять правильную веру — и тогда у тебя будут и коттеджи, и автомобили, и тугой кошелёк на другие приятные вещи. А чтобы ускорить процесс — аккуратно плати десятую часть своих доходов в церковную кассу, а ещё лучше доверь накопления христианскому банку. И не важно, что он учреждён за пределами родной страны…

— Упустили мальчишку! — вынесла вердикт Софья Михайловна.

Видимо, кое-какие слухи об «Евангелии успеха» достигли и её ушей, одновременно пришло в голову супругам. Но они хранили молчание, вдруг озаботившись установкой свечей в разных частях помещения. Пустая трата времени — пускаться в объяснения по поводу всех иезуитских хитросплетений, в которые попался сын и внук.

— Надо продать квартиру в Донецке!

После этого безапелляционного заявления до Садового дошло: мать пребывает в счастливом неведении.

Город, построенный её мужем, подвёргся обстрелам.

Кладбище, где он упокоился, усеяно воронками от снарядов.

Квартира, за которую матушка планирует выручить солидную сумму, выгорела в результате пожара сразу после того, как она едва успела унести оттуда ноги.

Профессор, сочтя свою миссию выполненной, предоставил женщинам решать вопросы обустройства. А сам поспешно ретировался.

— Что скажешь, Микола Миколаевич? — спросил он нарочито легкомысленным тоном, входя на кухню, где уже успел обосноваться гость.

— А что спросишь, Володимир Миколаевич?

Предстояло выяснить причины матушкиного марш-броска и определиться со сроками её пребывания в Каштановом переулке.

По периодически доходившим сюда обрывкам информации, Владимиру Николаевичу известно: внучка брата, прибывшая в Киев на учёбу, предпочитает «украинську мову», а Софья Михайловна для коммуникативной функции выбрала русский. Поначалу вербальное общение оставалось двуязычным. Но прочно обосновавшись в столице, юная львовянка начала компанию по украинизации дедовской семьи. И в первую голову — прабабки-москальки.

Случись такое до февральского переворота, а иначе Софья Михайловна «революцию гидности» и не называла, она бы запросто поддалась на уговоры.

«Ну вывчи мову, она же твоя, ридна, та пивуча, ну вывчи!»

Но в новых обстоятельствах старушка закусила удила.

И как в своё время юная Сонечка, чудом пережившая фашистскую оккупацию, отказалась учить немецкий, так теперь взрослая Софья Михайловна объявила байкот украинскому.

Бесконечные политические дискуссии довели хозяина дома до белого каления — и всё чаще он находил спасение под сенью своего ботанического сада. Так бы и продолжалось, если бы не форс-мажорные обстоятельства. И тут Миколая Миколаевича не остановили даже соображения финансового порядка, а именно: шедшая в общий котёл матушкина пенсия.

За время отсутствия хозяев Микола Миколаевич успел подогреть чаю и теперь вкушал любимый напиток.

— Коля, позволь спросить: почему ты не предупредил нас? — младший Садовой пристроился напротив.

Заданный в лоб вопрос, похоже, не поколебал спокойствие Миколы Селяниновича.

— Ты знаешь, брат, как всё переменилось…

Миколай Миколаевич редко обращался к профессору вот так — «Брат!» И до Владимира Николаевича дошло: дело запахло жареным. А гость продолжил:

— Я думал, обойдётся. Ну повздорят на кухне… Тем и закончится. Но тут…

Гость отхлебнул из чашки. А Садовой неожиданно поймал брата на привычке-обрывать себя и заглатывать конец. Чтобы не сказать лишнее?

— Новые жильцы — с отчётливым западэнским акцентом, — продолжил Микола Миколаевич.

— И этим тебя испужали? — подпустил иронии профессор, но брат её проигнорировал. Или не заметил. Или сделал вид, что…

— Ребята стали проявлять инициативу.

— Записывать всех подряд в правосеки?

— Для тебя выглядит комично. А у нас… У соседей — сын в мединституе учится. На лоджии у него стоит скелет. В полный рост. Для учебных целей. Так эти хлопцы пристали: что это за символ у вас на балконе? — Те, конечно, пришли в замешательство, потому как ни о каком скрытом смысле ни сном, ни духом… А те своё гнут. Дескать, намёк на…

Здесь брат понизил голос, перейдя почти на шёпот:

— Наши потери в Иловайском котле.

— Бред!

— Родители студента — понятное дело, тёртые, прошедшие через жернова коммунстической идеологии, смекнули: пора давать задний ход. Дескать, не подумали. Уберем с людских глаз. Простите за политическую незрелость. Но на беду, дома оказался сын. Тот самый студент-медик. Он в разговор опрометчиво встрял, объяснив хлопцам на хорошем русском языке, что у тех параноя. И сослался на незаконченное психиатрическое образование. Те в дискуссию ввязываться не стали. Может, просто отдельных терминов не поняли. Короче, ушли без лишних слов. А где — то через неделю «психиатра» встретила ватага молодцов в балаклавах и …задала трёпку.

— Понятно, — Садовой встал, чтобы налить себе чаю.

— Чего тебе понятно? — вышел-таки из себя Миколай Миколаевич, — ты сидишь в своём кабинете, как на необитаемом острове. «Арабский и русский — языки-братья!» А мне вот на «украинську мову» переходить.

— Давно пора, — примирительно улыбнулся Садовой, — ты в украинском государстве живёшь. К тому же двуязычие — хорошая профилактика. — И заметив промельк удивления на лице гостя, пояснил: — Против старения мозга.

Микола Селянинович, проигнорировав доводы брата, продолжал:

— Младшая внучка пришла из садика и говорит: «Россиянська мова дюже погана, гавкають, як собаки». Кстати, теперь на Машу не откликается. Только на Маричку.

— Пройдёт. Это как подростковые прыщи.

— Думаешь?

— Уверен.

Микола Селянинович уставился на свои крупные крестьянские руки и резко сменил пластинку:

— У вас и пригляд лучше. Всё-таки две пары глаз.

— Ну да, — обречённо вздохнул профессор.

— Сдюжишь, брат?

Профессорская голова медленно опустилась на грудь.

А Микола Миколаевич засобирался домой.

«Боится, что передумаю?»

Садовые проводили гостя, и Ольга заперла дверь на металлический засовчик. И дверь, и запор сохранились со времени её детства. Лишь за ними она чувствовала себя в безопасности. В особенности в последнее время, а если абсолютно точно, после поездки деверя в Донецк.

Пройдя в детскую, супруги присоединились к Софье Михайловне, стоявшей у окна и наблюдавшей, как старший сын, чуть ссутулившись, пересекает двор. Вот он миновал обтянутую снежно-ледяным корсетом скамью, развернулся и, отыскав взглядом их окно, поднял правую ладонь.

С течением времени она всё более напоминает жест благословения, подумал профессор.

А Софья Михайловна разжала пальцы, и тюлевое полотнище плавно вернулось в исходную позицию.

Предоставив свекрови и мужу потолковать с глазу на глаз, Ольга отправилась на кухню. Забраться бы сейчас в кресло, подтянув ноги к груди и открыть любимую книжку. Как в детстве.

Но сегодня не до чтения… Да и единственное удобное кресло теперь в кабинете супруга.

Ольгу снедала тревога. И начало ей было положено поездкойна родину Садовых. Нет, деверь был немногословен, но даже в том скупом отчёте, она с чуткостью гуманитария ощутила тяжёлые эманации боли, ужаса и отчаяния. Тогда она впервые увидела добродушного «Миколу Селяниновича» под другим углом зрения.

Миколай Миколаевич следовал заповеди «плодитесь и размножайтесь», произведя в промежутках между научными экспериментами, защитой диссертации и организации целого отдела пятерых детишек. Чуб младшего брата трансформировался у него в ёжик, напоминающий припорошенный снегом чернозём. Низко свисающие, будто вытянутые руки, сохраняли загар даже зимой.

Он раньше других просёк послемайданную ситуацию и принял превентивные меры, вывезя Софью Михайловну с Донбасса. Видимо, сработала генетическая память предков, не единожды спасавшихся от войны.

Для срочной эвакуации он выкатил из гаража ботанического сада стоявший без надобности, но всё ещё ходкий «Запорожец». Видимо, вид двух «пенсов» на ушастой колымаге с багажником, забитым жалкими пожитками, вышел убедительным: на блок-постах обеих противостоящих сторон дополнительных вопросов не возникло. Впрочем, время «дани» за проезд наступит позже. В результате эвакуация стоила Садовым, что называется, малой крови. Что касается самой Ольгиной свекрови, то обошлось лишь сетованиями на необходимость поручить заботам соседки кота Рыжика, ровесника первого майдана.

Усилиями «министерства правды» киевского образца их отсекли от сколько — нибудь достоверной информации. Правда была строго дозирована и процежена ситом цензуры. Но мало-помалу пришло убеждение: тебя дурят, а ты делашь вид, что это… Короче, ты принимаешь правила игры. Потому что иначе… О, это они уже проходили в идеологически стерилизованном СССР. Оставался один выход. Или вход. Абсолютная воинственная аполитичность.

Поначалу супругам Садовым она оказалась не по нутру, и некоторое время они в тайне друг от друга лазили по Интернету в поисках альтернативной точки зрения. Это не прибавляло оптимизма, и тогда, чтобы не сойти с ума, они сомкнули створки своей раковины.

Так и жили последние месяцы — не участвуя, не состоя, не думая. И вдруг эта Ольгина встреча в книжном магазине.

Андрей Малафеев, что называется, парень с нашего двора. Казалось, его жизненная программа не подлежит корректировке. Но советская империя рухнула — неожиданно как для населявших её народов, так и для соседей, и простой киевский инженер-конструктор с окладом в 120 рублей и женой-учительницей, прихватив котомку челнока, двинулся нехоженными тропами первоначального накопления капитала. Но едва удавалось обрасти мало-мальским жирком, наскакивали «братки» и бесцеремонно «ошкуривали». Находить с ними общий язык бывший технарь не научился, самому пойти по кривой дорожке — воспитание не позволило. И он подался в революционеры.

Шёл 2004 год.

Итак, он ушёл в первый майдан. Ушёл и не вернулся. Потому что в его потёртой кожаной куртке, приобретённой у друга-кооператора, в связанной женой шапке, в башмаках, которые Ольга привезла из Польши, а они оказались велики, с его лицом и его походкой, стал приходить, открывая дверь своим ключом, другой человек. От него и пахло иначе. Дымом революционных костров и… деньгами. Про источник дыма ей было известно. Про финансы имела смутное представление.

Когда-то её учили: общественные преобразования совершаются на волне пассионарности. А при чём тут деньги? Да ещё в долларах! Их приземлённость не монтировалась с высотойидеалов!

Ольга относилась к тому поколению, у кого слово «валюта» ассоциировалось с крупными неприятностями: при Советах её кузен получил срок по этой статье.

Не по душе было и то, что семейное гнездышко превратилось вштаб-квартиру партии «Свобода». В головах её членов, заседавших в самой большой комнате, как в блёндере, крутились самые невероятные идеи. На кухне беспрерывно кипятился чай и резались бутерброды. Впрочем, испытание коммуной она, пожалуй, выдержала бы. Доконало другое: революция, подобно молодой дерзкой любовнице, заполучила лучшее, что было в Андрее Малофееве — его надёжность, его привязанность к жене и сыну. Ольге пришлось довольствоваться жалкими остатками, что он доносил до дома.

В один из дней «гроздья гнева» созрели и пали на голову супруга. Она собрала носильные вещи — ребёнка и свои, стопку книг и…вернулась к родителям. А оказавшись в родных стенах, почувствовала себя счастливой: здесь не работал телевизор. Андрей и его соратники беспрестанно смотрели в «ящик», даже спали под его бормотанье.

Парадоксы жизни: «вечный троечник» вознёсся на вершину властной пирамиды.

И судьба вновь свела их.

Для чего?

Глава 6

Лекарство от фобии

МОСКВА, ЧЕРЁМУШКИ, КВАРТИРА ГУДКИНЫХ

Это неприятное ощущение в горле. Створки, пропускающие кусочек в пищевод, застопориваются. Так бывает при нуждающихся в мастере-настройщике дверях в торговом центре. Покупатель уткнулся в них носом, а они и не думают раздвигаться. Впервые дискомфорт возник в самолёте, когда стюардесса подала традиционный набор еды, и соседка по правую руку принялась уплетать содержимое контейнера. Милочка погоняла консервированный горошек по тарелке, но отправить его по назначению так и не решилась. Вдруг какая-нибудь горошинка застрянет у неё в горле.

Сейчас она ела, тщательно жуя, а потом глотая с такой концентрацией внимания, словно это был акт, от которого зависела жизнь. А что? Кусочек мог застрять у неё в дыхательных путях. При этом человек мучительно умирает от удушья. В результате ужин занял в два раза больше времени, чем обычно. Девушка собрала накопившуюся грязную посуду и свалила в мойку. Оценив на глазок размеры бедствия, включила воду. Её шум тут же выдал непрошенную картинку: Ася — на полу в ванной. Струи устремляются в ротовое отверстие. Вызванный видением рвотный рефлекс превратил Милочкин желудок в узел. А затем вернул съеденный ужин. Вместе с потоками желчи.

К счастью, верный долгу джентльмена, Карен явился так скоро, как позволили семейные дела. Милочка, наконец, смогла совершить полноценное омовение. Дабы избавиться от страха окончательно и бесповоротно — вместе с мужчиной.

«Как он со своими распущенными волосами похож на маленького Тарзанчика!» — подумалось Милочке. Она даже глаза прикрыла. Томно прикрытые Милочкины глаза Карен отнёс на свой счёт, после чего они некоторое время предавались тех утехам, которыми и завершаются совместные помывки. Довольная таким поворотом событий, девушка выкинула из головы незакрытый загадочным визитёром (или визитёршей) кран. Более того, створки в гортани стали работать в прежнем режиме.

Они завтракали вместе, что случалось нечасто. А положа руку на сердце — никогда прежде. А всё потому, что матушка Карена боялась ночевать одна. Их квартира была слишком велика для одиноких ночей. Но когда в Москву прилетела родня, «мальчик» получил разрешение немного погулять. «Это необходимо для здоровья». Единственному ребёнку Сусанны Бабкеновны Мелик-Адамян, известному в музыкальных кругах педагогу, стукнуло тридцать, но в глазах окружения, в первую очередь мамы, он выглядел юнцом, едва знакомым с бритвой. Милочку он покорил длинными, чёрными, как смоль, кудрями. Именно такими обладал смуглый мальчик из книжки про Маугли. Самое первое её сердечное томление.

Любовники пили кофе со знаменитой кавказской «пахлавой». Тётушка Карена испекла его самолично и доставила из Еревана. Оба пребывали в сонно-сладостной неге, а потому тема египетского вояжа долго дожидалась своей очереди.

«В конце концов Мила-джан должна была выполнить последнюю волю женщины, заменившей ей мать!»

«Он связан по рукам и ногам родственными обязательствами. Естественно, не мог лететь со мной в Египет».

По правде говоря, её заботило лишь одно — уйдёт ли Карен сразу после завтрака или последует постельная сцена «дубль два». Окончательное решение, так уж повелось, принимал мужчина, при чём основательно подкрепив силы.

«Может, пожарить яичницу?»

Но по мере того как кофе в чашке убывал, вектор мыслей смещался в сторону неоконченного сценария.

— Ты занят сегодня на работе? — вопрос призван был навести бойфренда на нужную тему.

— У меня выходной.

«Сутки в обществе мужчины — это перебор. Плюс дополнительные хлопоты. Самое трудоёмкое — накормить обедом. А то и ужином. Она, конечно, способна простоять с часик у плиты…Но это время можно было бы потратить на более полезные дела, а прежде всего на сценарий. Приближается дэд-лайн. А она до сей поры не определилась с убийцей».

«Она больше не расположена…»

Он научился распознавать оттенки её желаний. И, пожалуй, самое время подняться из-за стола, чмокнуть в щёчку и сослаться на необходимость сопровождать гостью по Москве.

«Нет, не была она готова к этому геморрою. Назначить преступника — чего, казалось бы, легче! Но только на взгляд дилетанта».

«Пожалуй, после кофе логично и завершить свидание. Но она может обидеться. И вообще есть подозрение, что Мила-джан затаила недовольство — на то, что не последовал за ней в Египет. Но как бы это выглядело в глазах мамы и дяди-работодателя?»

«Боже, но что всё-таки кроется за эими смертями в „Парадизе“? Ей крупно повезло, что она многое видела собственными глазами. Это должно стимулировать воображение».

«Красное море сверху напомнило гигантскую линзу. Из синего стекла. Подобную той, что его сестра Сафиназ вставляет в глаза перед выступлением. Ему давно хотелось нанести этот вид на холст».

«Она предложит ещё чашечку. И в случае отказа примется за мытьё посуды. Он должен понять: пора отчаливать». Просто пальцы чешутся — так хочется ударить по «клаве». «Имя героя», «описание действия», «реплика героя».

«Отправиться бы с этюдником на пленэр! Дядя говорит, что пустая трата времени. А он без живописи не может. И всё равно будет писать картины. Потому что это единственное, что примиряет его с жизнью в Москве…»

«Что за торжество сквозило в заключительных, теперь уже понятно, прощальных словах Аси? А что она собственно сказала? Вылетело из головы. Но вид у неё был… Будто в предвкушении потирает руки».

«А Софи лоханулась. Глупая женщина. Думала, что если имеет успех, то многое простится. Только не в арабской стране. Армянская диаспора собирала деньги, чтобы внести залог в две тысячи египетских фунтов, а потом заплатить штраф в 15 тысяч. Оскорбление национального флага Арабской республики Египет. Развратное поведение. Серьёзное обвинение. Но слава Богу…»

«Ей повезло с фактурой. Герои сделаны не по готовым лекалам. Всего-то делов — скроить, а потом сшить текст. Главное — киллер. И если он один — на всех жертв…Получается, что она дышала с ним одним воздухом».

«Мог ли он представить, летя над Красным морем, что в нём навсегда растворится тот пепел из коробочки… Люсинэ-джан навечно осталась в Египте».

Когда у крематория Милочка протянула коробочку, её дно раскалённым железом коснулось Кареновской ладони. Рука непроизвольно дёрнулась — коробочка упала на землю. И оттуда высыпался серый песок с белыми вкраплениями. Осколки скелета? Он стал собирать его и оцарапался.

«Ну вид у него… Будто ушёл в астрал, оставив свою телесную оболочку на её попечение. А Милочку так и подмывает распустить его волосы, собранные резинкой в хвост. Если им дать волю, они заживут собственной жизнью. И тогда маленький Каренчик превращается в Тарзанчика.

Нет, делать этого не стоит. Ещё поймёт как эротический намёк. И придётся снова разбиратьзастеленную кровать».

«Да, больше всего его тянет к краскам. Тот художник, поразивший его воображение в детстве, писал чем угодно — карандашом, углём и даже глиной. Но он предпочитает настоящие краски».

— Карен, а дьявол… Он внутри человека?

— Ты про мировое зло?

— Про убийцу тётушки Лу…и других девушек.

— Знаешь, Мила-джан, когда я слышал про геноцид армян в Османской империи, то много думал… А когда по телевизору смотрел репортажи из Турции, вглядывался в лица жителей… Они такие же как мы. Хотя и являются прямыми потомками тех, кто распинал девушек и отрубал головы младенцам.

Мила выслушала, не шелохнувшись. Её тронула неизбывная армянская боль. Но любой способ утешения казался неуместным.

Карен сам пришёл ей на помощь:

— Извини, тема не ко времени. И вообще…

— Тебе пора?

— Да, Котя…

В приливе нежности он называл её этим прозвищем, находя в повадках сходство с Нэрой.

Карен потянулся к девушке. Они поцеловались. И от этого ласкового прозвища, и от мягких, умелых губ, по венам устремился горячий глинтвейн. Вследствие чего прощание было отложено. И пока их рты касались друг друга, казалось, что Москва за окном затаила дыхание. А потом снова задышала. Спустя некоторое время.

ШУИСТ, УЛИЦА СВЕТЛОПОЛЯНСКАЯ, ДОМ БЕЛОЗЕРЦЕВЫХ

Традиционная сиеста.

Поворочавшись в поисках удобной позы, супруг отвернулся к стене. По дыханию ты догадалась: он покорно отдаётся дремоте. Эта раздосадовало: тебе не спалось.

— Хиппо.

Без ответа.

Ты легонько провела пальчиком по мужниной спине, чертя собственное имя. — В ответ рефлекторное отстранение и сонный вздох.

И опять тебя все оставили. На поживу тревожным мыслям. Что будет дальше с семьёй, если обстоятельства сложатся не в твою в пользу?

В последний месяц ты, ничем не выдавая себя, испытывала огромное напряжение. Казалось, что всё вокруг становится чрезвычайно хрупким. И вот-вот разобьётся.

Муж едва избежал опасности — быть обвинённым в убийстве женщины… из бассейна. Но есть кое-что и похуже.

«Господи, пронеси эту чашу мимо меня!»

Ты произнесла гефсиманскую фразу и подивилась самой себе: какие глубины атеистического сознания её исторгли?

Через положенный срок муж задышал с лёгким присвистом.

Твой взгляд блуждал по окружающему пространству, а потом упёрся в дочкин портрет. Типичный немецкий дом под двухскатной крышей, покрытый красной черепицей. Ирина снялась у входнойлестницы с навесом, по краям которого висели горшки с цветами.

Ты долго смотрела на улыбающееся лицо единственного ребёнка. Счастлива ли она? Уж слишком тщательно выстраивает Иришка антураж их с мужем благоденствия. А кому как не тебе знать: удачный союз говорит сам за себя — в обмене взглядами, в «случайных» касаниях, в вибрациях воздуха вокруг. Но как бы то ни было, зять уже не заговаривает о намерении забрать сына жены от первого брака. И это хорошо. Тебе сейчас трудно представить дом без Костика.

Сон, наконец, смилостивился, подкравшись на бесшумных лапах плюшевого мишки. В его объятиях ты и забылась.

МОСКВА, ЧЕРЁМУШКИ, КВАРТИРА ГУДКИНЫХ

Для восстановления сил потребовался плотный обед. Его приготовление мужчина взял на себя. Это повышало шанс на благоприятный исход готовки. Воспользовавшись моментом, Мила села к компьютеру. Раздел сценария — «Описание действия». Он давался труднее, чем диалоги. Автору не доставало точности деталей. На этот раз пальцы выбили: «Профессор сложил ладони домиком». И тут же осеклись: «Киношный штамп?»

Она всматривалась в монитор, будто в строчках цвета олова угадывала судьбу. Такой же взгляд был у неё во время визита Софи. Милочка так и не поняла с какой целью бойфренд привёл к ней кузину. Впрочем, вечерок они скоротала не без пользы. Бывшая исполнительница танца живота поведала об африканских приключениях, а потом предложила ознакомить с забавой ереванских тётушек — гаданием на кофейной гуще. В коричневом кружке обозначился силуэт расправившего в полёте крылья не то ворона, не то самолёта.

— Иди кушать!

«Господи, как давно в этих стенах не употребляли этого слова — „кушать“! Да и произносил ли его кто-нибудь из женской троицы?»

К Милочкиному изумлению, Каренчик приготовил украинский борщ. На мясе. И когда он успел смотаться за ним? Не иначе как к дяде. И хотя Милочка придерживалась вегетарианской диеты, кушанье отведала с удовольствием.

— Кто научил тебя этому рецепту?

— Дядина жена. Она русская.

— Они ладят?

— Вполне.

«Не вздумается ли ему последовать дядиному примеру?» — пришло на ум Милочке. Но размышлять над этим не тянуло. Помыв посуду (надо же иметь совесть!), она снова подсела к компьютеру. Каренчик прилёг отдохнуть.

«Завтра надо поговорить с Олегом Валерьевичем. Дескать, стремлюсь не обмануть ничьих ожиданий, но…»

— О чём задумалась? — голос дивана.

— О задании…

— Не буду тебе мешать…

Она не стала задерживать. Не нашла подходящего повода.

Он ещё потоптался в прихожке, пережидая шаги соседей на площадке. Опасался бросить тень на возлюбленную? Или на себя?

И вот он шагнул за порог. Он не имел обыкновения оглядываться, а потому она без промедления закрыла дверь. Глянула в зеркало: растревоженные поцелуями «заеды» саднили. Надо зайти в аптеку.

Вернувшись в комнату, она почувствовала: пространства стало больше. Это как-то связано с его уходом? Похоже, это она, Милочка, из племени раков-отшельников. Поразмышляв над этим, она двинулась к рабочему столу— «добивать» сценарий.

В голове прокручивался очередной мотив преступления. И ещё заезженная фраза: «Тот, кто пролил каплю чужой крови, не боится пролить потоки». Его должен был произнести главный герой романа — полковник КГБ в отставке.

Кровь-вода-дождь. Вот такой смысловой ряд.

Далее дело не шло.

Глава 7

Ёксель-моксель!

КИЕВ, КАШТАНОВЫЙ ПЕРЕУЛОК, КВАРТИРА САДОВЫХ

Когда в прихожей зазвонил телефон, Ольга стряпала.

Голос — чужой.

— Квартира Садовых?

— Да.

— С кем имею честь разговаривать? — Явственны нотки балагура и весельчака.

— Ольга Юрьевна Садовая.

— Беспокоит ваш участковый. Пал Палыч Подопригора.

Он так и произнёс: «Пал Палыч». А не Павел Павлович, И даже не Павло Павлович, как ныне заведено.

— Чем обязана вашему звонку, — в тон незнакомцу поинтересовалась Ольга Юрьевна, про себя надеясь: пан милиционер ошибся номером.

— Прошу прийти в 23 —ий кабинет районного отделения милиции.

— Прямо сейчас?

— Как можно скорее, — голос утратил былую игривость. — Это в ваших интересах.

— А что случилось?

— Поясню на месте.

— Что-то с сыном?

Но на том конце уже положили трубку. Ольга посмотрела на свою, будто чего-то ожидая, затем водворила трубку на место.

Поставить в известность супруга? Профессор — на уроке: какая-то киевлянка собралась замуж за жителя Хургады и проходила ускоренный курс арабского. Прямо на домашний спортивный костюм Ольга натянула куртку, сунула ноги в кроссовки. Районное отделение находилось в десяти минутах ходьбы, так что замёрзнуть она не успеет. Но что представляет собой этот самый участковый? Как законопослушным гражданам чете Садовых редко приходилось иметь дело с милицией.

«А не связано ли это с поездкой мужа на курорт?»

ШУИСТ, УЛИЦА СВЕТЛОПОЛЯНСКАЯ, ДОМ БЕЛОЗЕРЦЕВЫХ

Не в привычках Павла Петровича бесцельное шатание по всемирной паутине. Он остановился на конкретном — новостях. Поначалу российских, затем, как водится, украинских.

Итак, «незалежная». С ней Россия встаёт, с ней и ложится. Найден повешенным Стеценко Михаил, 34 года. Отец троих детей. Заведующий юридическим отделом батальона «Азов». По предварительной версии, суицид. На снимкепокойный в кожаной куртке, под ней видна футболка с изображением «чёрного солнца» и «волчьего капкана». Символика батальона. Эх, раздобыть бышеврон… Чтобы отвлечься от предмета своего вожделения, побрёл дальше по интернетовским закоулкам. А там было чем поживиться. Скажем, свидетельства медсестры из Ровно, вернувшейся из командировки в зону АТО. Её незамысловатый текст — находка для историка. Бесхитростная сестричка пишет, что некоторых раненых у них соглашались братьбольницы «страны-агрессора». «Медики повсюду-медики» — комментирует она в своих мемуарах. Что же до Белозерцева, тот умилился косметичкой, взятой на войну и потерянной, а ещё портретом автора: открытое, серьёзное и такое славянское лицо девочки-отличницы.

Далее шли снимки командировочных будней. Чисто постановочные, оттого мало интересные. «Сестричка на фоне мобильного госпиталя», «сестричка с коллегами», «сестричка с волонтёрами». Последний на фоне подаренного реанимобиля. Ах, эти молодые, вдохновенные лица — рядом с мясницкими кошмарами войны. Чёрт бы их побрал…

Нашивка на куртке женщины — волонтёра показалась любопытной: три чёрных человечка. Что-то новенькое. И он увеличил масштаб. Затем перерисовал символику в специальный блокнот. Может, сгодится для чего-нибудь.

Потом сделал обзор комментариев в Сетях. Много нецензурщины как с российской, так и украинской стороны. И всё-таки мы братья, коли посылаем друг друга в одни и те же места. А вот товарищ «Джохар Дудаев» явно не в себе. На все события у него один и тот же текст, где ключевое слово «орда».

Да, информационнаявойна началась. Но участники ещё не пуганые, не обстрелянные. Ну совсем как та девочка-сестричка. А это на руку подполковнику.

На плечо легла тяжёлая длань. Голос Дании произнёс тоном Бога Саваофа, адресованным ветхозаветным пророкам:

— Пора обедать!

КИЕВ, УЛИЦА ЛИПОВАЯ, ОТДЕЛЕНИЕ МИЛИЦИИ

Типовое трёхэтажное здание цвета сырой говядины. У зарешечённого окошка дежурной части — милиционер. Его будничный и довольно простецкий вид, а также знакомая с детства форма и иже с нею (про михалковского дядю Стёпу — милиционера читано не раз с табуретки перед гостями) приободрил посетительницу.

До переименования украинской милиции в полицию и появления бравых хлопцев и гарных девчат с восьмиконечными серебряными звёздами на высоких тульях оставалось ещё полгода.

После короткого телефонного согласования её отправили на второй этаж. Она долго шла по длинному унылому коридору. Встречные люди не удостаивали её даже взгляда, и гражданка Садовая снова приуныла. Но наткнувшись на нужную табличку, расслабилась.

Ольга постучала. Никакого ответа. Постучала во второй раз — ни звука. Она нажала на дверную ручку — в проёме показался письменный стол. Никого. Ольга открыла дверь пошире. За вторым столом мужчина в форме разговаривал по телефону. На «здрасьте» кивнул, нобезадресно, точно в пространство помещения.

— Присаживайтесь!

Она опустилась на ближайший стул, сидя на краешке, оперлась руками о сумочку.

Участковый Подопригора, в чём сомневаться не приходилось-других милиционеров в кабинете не было, закончил говорить и после копания в грудах папок извлёк стопку листов.

— Ознакомьтесь!

После этого он стал быстро-быстро нажимать на кнопки телефонного аппарата — начался следующий диалог, что позволило посетительнице оценить ничем не примечательный облик участкового: «милицейский мастодонт». Тем не менее вид он имел бодрый, без налёта той озабоченности с примесью отчуждёния, которые отличают стражей порядка любой страны. Глядя на добродушное, типичное для селянина лицо, Ольга опять отпустила себя, а потому взялась изучать представленный материал без всякой предвзятости.

На первый взгляд, рисунки выполнены детской рукой. Первый сделан фломастерами. Впрочем, последующие тоже. Вертикальная извилистая линия. По центру странички из тетрадки в клеточку. Вверху справа надписано — «Донбасс». На этой половине красным и жёлтым цветами начертаны по три-четыре отрезка, сходившиеся в одной линии.

«Взрывы» — догадалась Ольга Юрьевна.

На зелёном фоне лежали человечки — больших и малых размеров.

«Убитые».

Из домов, в чьи стены изображались рваными линиями, шли чёрные завитки.

«Дым».

На левой половине странички дома целые и разноцветные. Во дворах сушилось бельё, росли деревья и цветы. Около них стояли человечки. Судя по одёжке, разных полов.

На втором рисунке здание было одно, во весь лист. Для изображения стен использовалась линейка — они были ровные. Изокон выползали всё те же чёрные завитушки. В других виднелись фигурки с кружочками-ртами. При взгляде на них вспомнился знаменитый «Крик» Мунка. Пояснения отсутствовали, но и без того было ясно: Дом профсоюзов в Одессе. Подтверждала это и фигура слева на переднем фоне, где округлый человечек вытягивает руку со штуковиной, в которой угадывается огнестрельное оружие. Оно направлено в сторону человечка, стоящего на карнизе.

«Это тот самый сотник, засветившийся на всех телевизионных каналах и вскоре безвестно сгинувший».

Третий рисунок — земля сверху, не исключено, из кабины боевого самолёта. Внизу между зелёными насаждениями лежал человечек — судя по подолу платья — женщина. Вокруг — красное пятно.

«Кровь».

— Ну что вы обо всём этом думаете, Ольга Юрьевна?

Она воспользовалась моментом, чтобы больше не смотреть на это примитивное, оставляющее крайне неприятное впечатление творчество.

Участковый приподнялся — забрать рисунки. Посетительница отметила: мужчина вступил в ту пору, когда злободневен вопрос — ремень застёгивать под животом или повыше.

— Ваше мнение?

— Извините, но я больше не работаю в школе, так что…

— Я пригласил вас не для эспретизы.

— А для чего?

— Вы действительно того… Ни о чём не догадываетесь?

— А о чём мне следовало догадаться?

В это время дверь распахнулась — на пороге возникла статная фигура хлопца в самовязаном свитере. Ни слова не говоря он уселся за пустующий стол и включил компьютер.

— Тебе дедуля с улицы Белых акаций звонил, — переключился Подопригора на коллегу.

— Чего надо? — хлопец продолжал стучать по клавишам, не отрываясь от монитора.

— Дедуля говорит, что знает, кто стрелял вчера на Липовой.

«Боже, это же рядом с нами!»

— И кто? — вяло поинтересовался коллега.

— Обещал сказать товарищу Бойко при личной встрече.

— Блин! Неохота мне к нему переться! Уболтает вусмерть!

— А ты звякни. Я подстрахую: через пару минут скажу, что тебя вызывает начальство.

Товарищ Бойко продолжил стучать по клавиатуре, а Подопригора вернулся в прежнюю позицию.

— Ваша свекровь Софья Михайловна Садовая проживает вместе с вами?

— С некоторых пор она живёт в нашей квартире.

Пал Палыч заглянул в лежавшую перед ним бумагу:

— Город Киев, переулок Каштановый, дом 57, квартира 7.

— Да, это наш адрес.

— Гражданка Садовая работает?

— На пенсии.

«Милиционеры задают вопросы, даже зная ответ. Наверное это позволяет взглянуть на факты под другим углом».

— А до того?

— Преподавала физическую культуру в… пединституте.

Ольга Юрьевна споткнулась и мысленно похвалила себя за своевременное проглатывание наименования вуза — «Донецкий».

— А сейчас, будучи на пенсии, она увлекается ИЗО?

Ольга Юрьевна старательно наморщила лоб, всем своим видом давая понять: она старается оказать содействие. На самом деле женщину посетила шокирующая догадка, и теперь она лихорадочно отыскивала единственно верную линию поведения.

— Вы знаете… Простите, запамятовала ваше имя…

— Пал Палыч.

— Да, Пал Палыч, я хочу сказать, что видела фломастеры. Среди вещей свекрови… Она использовала их для арт-терапии.

— Разъясните, — буркнул участковый и сцепил руки на животе.

— Арт-терапия — это рисование для душевного здоровья. Ведь каждый цвет особым образом влияет на психику. Софье Михайловне раскраски пришлись по вкусу. У Вас есть детки?

— Трое.

— Вам должно быть известно, что раскрашивание полезно для мелкой моторики.

На соседнем столе затрезвонил телефон.

— Бойко.

Последовало заунывное бормотание в милицейской трубке.

Ольга Юрьевна слегка отвлеклась, а потому следующий вопрос прозвучал для неё выстрелом.

— Софья Михайловна Садовая может быть автором этих листовок?

— Листовок?

— Они расклеивались на стенах жилых домов.

— На стенах? — опешила посетительница. Но уже в следующее мгновение постаралась взять себя в руки: — У вас есть доказательства?

— Признание гражданки Садовой.

Ольга дёрнулась — сумка, всё это время лежавшая на коленях, шмякнулась на пол. Женщина подавила возглас.

Привычка застёгивать сумку в любой ситуации не подвела. Внутреннее её содержимое не стало достоянием мужских глаз.

Секундное происшествие дало ей передышку. Ольга в ней нуждалась. Ибо в следующую минуту её самообладанию предстояло испытание.

— И что теперь будет?

— Статья УК 110 «Посягательство на территориальную целостность и неприкосновенность Украины».

— Вы шутите?

Пал Палыч расцепил пальцы на животе и подался вперёд:

— На полном серьёзе.

Коллега продолжал слушать невидимого собеседника на другом конце провода.

— Послушайте, Пал Палыч! Даже если моя свекровь нарисовала эти… картинки, — Ольга прижала сумку к груди. — Софья Михайловна имеет право на личное мнение.

— Ну и держала бы его при себе! Ёксель-моксель! — повысил голос участковый.

Нет, старый служака не был злым человеком. Он был по-своему мудр. А потому действовал жестковато. Для блага как задержанной Садовой Софьи Михайловны, так и всех остальных Садовых с Каштанового переулка, который уже четверть века был его территорией.

Ольгу же держала на плаву учительская закалка.

— И благодарите Бога, что в нашей службе безопасности не дуболомы сидят! — на этот раз он понизил громкость, придавая словам особую значимость.

Повисла пауза. И Ольга Юрьевна длила и длила её. Из последних сил.

— У старушки мозги набекрень. Но вы-то куда смотрели? — снова возвысил голос милиционер.

— Я могу повидать бабушку?

Никогда прежде невестки Садовые не называли так Софью Михайловну. «Бабушка» было не из их лексикона.

— Не только повидать, но и забрать, — смягчился участковый.

— Насовсем?

Подопригора не удержался от ухмылки.

— Я с вами профилактическую беседу провёл, а дальше… всё зависит от вас.

— Простите, что именно?

— Не выпускай бабку на улицу! — свистящим шёпотом произнёс страж порядка, но Ольгины барабанные перепонки завибрировали, будто он рявкнул басом.

Затем он пошарил на столе, вытащил какую-то бумажку и нацарапал…

— По этому пропуску пройдёте в отделение временного содержания. Это с противоположной стороны здания. У двери имеется звонок. Но прежде поставьте печать в дежурной части.

— Спасибо.

Посетительницанаправилась к выходу и уже взялась за дверную ручку, но не нажала, а неожиданно для самой себя задала вопрос:

— Простите за любопытство. А как вам, то есть правоохранительным органам, удалось задержать Софью Михайловну с… поличным?

На румяном лице милиционера появилась гримаса — не то брезгливости, не то удовлетворённости, а скорее всего, и того, и другого.

— СТучкины дети!

— Чьи?

— Бдительные граждане.

— Понятно, пан Подопригора.

Дверь — опять же как в замедленной съёмке — закрылась.

И тут пан Подопригора увидел знаки, подаваемые с соседнего стола: коллега взывал о помощи.

Пал Палыч набрал воздуха и рявкнул:

— Бойко, к начальнику отделения!

После того, как в кабинете вновь зазвучало привычное щёлканье клавиатуры, участковый откинулся на спинку и какое-то время размышлял над превратностями украинской житухи: его прабабка батрачила на панов, прадед воевал с польскими панами в гражданскую, дед лежит в братской — под Варшавой. А вот он, Павло Подопригора, сам паном заделался. Или правильнее сказать, им прозывается.

Ёксель-моксель!

Глава 8

Пан из «Парадаиза»

ШУИСТ, УЛИЦА СВЕТЛОПОЛЯНСКАЯ, ДОМ БЕЛОЗЕРЦЕВЫХ

Павел Петрович стоял у двери мансарды и смотрел на гордость приусадебного участка — тёмно-зелёный еловый конус с коричневыми эллипсами. Много лет назад эта ёлочка встретила его первой. Юная, она стояла без единой шишечки, но с нежно-салатовыми побегами. Иришка позднее приохотится поедать эти отростки, что жена объяснит авитаминозом и примется с удвоенной энергией пичкать дочку фруктами и овощами. Что ж, её усилия не пропали даром: нынче Ирина Павловна вполне себе цветущая дама, давно обогнавшая родителей в росте и весе.

…Они пришли осматривать дом всей семьёй. Стоял апрель. Аномально-жаркий. В палисаднике распустилась сирень. Дания расчувствовалась и принялась декламировать из Томаса Элиота:

— «April is the cruellest month, breeding lilacs out of the dead land, mixing memory and desire, stirring dull roots with spring rain».

Жестокий месяц апрель! Гонит сирень из мёртвой земли, мешает воспоминания и страсть, бередит сонные корни весенним дождём!

— Сама перевела! — сообщила англоманка домочадцам… А отец семейства запрокинул голову и упёрся как раз в мансардную дверь. Её тогдашний тёмно-коричневый цвет показался исключительно благородным, и ему нестерпимо захотелось всю оставшуюся жизнь выходить через эту дверцу на балкончик и смотреть вдаль.

— А по вечерам у нас поёт соловей! — объявила пожилая хозяйка в клеенчатом цветастом фартуке, запросившая за дом цену по тем временам баснословную. По тому, как она твёрдо стояла на своём, Белозерцев ещё более уверился в достоинствах постройки. Понравился дом и его девочкам: Дане — по причине цокольного этажа для кухни и столовой, Ирине-из-за беседки, так густо обвитой плющом, что внутри было сумрачно и прохладно даже в полдень.

И они его купили. Решение оказалось провидческим, ибо грозовыми сполохами уже отсвечивал час сокрушительного удара по тому, что дотоле стояло неколебимо-по сберегательным книжкам СССР.

…Как бывший шахматный чемпион на покое продолжает разыгрывать партии с воображаемым противником, так Белозерцев продолжал анализировать информацию, что попадала в поле его зрения. Разумеется, количество каналов было ограничено, но для «пенса» хватало с лихвой. Признаться, в последнее время наблюдался даже избыток.

Дело осложнялось тем, что отставник не знал, что, собственно, он ищет между текстовых строчек. Давным давно ему продемонстрировали карту конспиративных квартир Штази в Берлине — типа той, что когда-то посещали Майко-Милкова с майором Белозерцевым. Вышедшая из употребления схема была сплошь усеяна точками. Он тогда подумал: как же аналитики разгребали все поступающие сведения, если каждый четвёртый в ГДР был тайным осведомителем секретных служб? Скорее всего в аналитических отделах наблюдалось что-то вроде информационного тромба. Нечто схожее испытывал сейчас и подполковник в отставке.

В его личном «украинском досье» накопилась разнообразная фактура. Следовало систематизировать её. Мысль об этом несколько взбодрила. «Незалежная» осталась источником боли и исследовательского азарта.

Он просматривал на мониторе сделанные накануне отъезда в Египет закладки, когда взгляд выхватил фамилию — «Титочка». У заместителя командира батальона «Азов» — округлое, мягкое, с плохо запоминающимися чертами лицо. Впрочем, имеется примета. Чуть повыше переносицы — припухлость, в народе именуемая «жировик». Напоминает третий глаз мифического чудища. Не то цербера, не то циклопа. Вспомнить Павлу Петровичу не дали: в дверь просунулась голова Костика:

— Ба-бай! Те-а-ле!

Звонил издатель и редактор местного журнала «Голос улицы» и предложил сделать материал на украинскую тематику: работа посольства в бытность Виктора Черномырдина.

Два добрых часа он посвятил плану будущей публикации, с досадой отмечая, что его мозг всё время стремится переключиться на «третий глаз» Титочки. И он сдался. Его ладонь плотнее обхватила «мышку». В глубинах мозга завертелся свой «кубик Рубика».

У кого имелся третий глаз? У циклопа или цербера? Теперь он уверен, что у циклопа.

Белозерцев оторвался от монитора и спустился на цокольный этаж. Жена гладила бельё.

Он набрал воды. Дания Рафаэлевна глянула на мужа с одобрением. Она тоже придерживалась того мнения, что жидкости надо пить много.

— Дана, скажи, пожалуйста, а эти новообразования… Их называют «жировиками»… Они опасны?

— Не думаю. По крайней мере, при своевременном обращении к медикам это ничем не грозит.

«Опять она про это своевременное обращение… Нет, не пойдёт он на обследование! Во всяком случае, пока…»

— А ты помнишь эту девочку… Из Польши?

— Как можно её забыть, если она на всех Костиных снимках красуется?

— А у её отца, кажется, было что-то подобное. На лице.

— Честно говоря, не обратила внимание.

— По-моему, супружница у него милашка.

— Да, привлекательная. Только мне показалось, что она… — Здесь Дания Рафаэлевна поставила утюг на подставку и принялась складывать готовый пододеяльник.

— Что же тебе показалось?

— Что эта пани избегала нас. Ну понимаешь…

Белозерцев понял. Из-за Костика. «Пани Валенса» испытывала неловкость из-за того, что их внук проявляет интерес к их дочке.

Он залпом выпил второй стакан воды, а поднимаясь к себе на мансарду, ощутил бульканье в желудке. Пожалуй, с питьём он погорячился.

Павел Петрович снова сел к монитору и вышел на украинские информационные ресурсы. Никаких новостей за минувший отрезок времени не появилось. Тогда, чтобы избавиться от осадка, связанного с Костей, он принялся размышлять над очередным «дежавю».

Итак, заместитель командира батальона «Азов» имеет сходство с поляком из «Парадиза». Если бы не знаменитые усы Леха Валенсы, в остальном…

Нестерпимо захотелось в туалет. Едва успел опорожнить переполненный мочевой пузырь, как приехала логопед-дефектолог. Её распахнутые глаза и тоненький голосок напоминали актрису Янину Жеймо из старой советской ленты «Золушка». По забавившему супругов совпадению педагога звали Яной. Она приезжала на Светлополянскую в автомобиле с собственным шофёром — угрюмым молчаливым увальнем, дожидавшемся её на цокольном этаже за чашкой чая. Ходили слухи, что малый являлся когда-то обитателем местного невролого-психиатрического интерната, но благодаря таланту и квалификации Яны Викторовны, его дебильность, якобы, чудесным образом была преодолена — настолько, что удалось скорректировать диагноз, и в итоге он смог жить вне стен специализированного учреждения. Если это и была легенда, то красивая. Не исключалось, что запущенная самой Яной Викторовной. Костиных бабушку и дедушку это не смущает. Им достаточно и того, что специалист оказывала на внука самое благоприятное воздействие. И это она удостоилась звания самой первой Русалочки.

Логопед-дефектолог настаивала на том, чтобы во время индивидуальных занятий кто-то из близких Костика находился в помещении.

— В вашем присутствии мальчик чувствует себя увереннее.

Теперь настал черёд деда.

Он еле досидел до конца — его мочевой пузырь снова был полон. Нет, водопитие — не для него.

Яна Викторовна отказалась от предложенной чашки чая («У меня ещё одно занятие!») и уже тянулась к вешалке в гардеробной, когда Павел Петрович совершил галантный манёвр, перехватив её шубку. Он ловко помог даме одеться, так что ей не пришлось тыкаться в поисках рукавов («Здесь главное, соблюсти уровень подачи!»), а затем вышел проводить специалиста до машины и даже донёс её сумку с методическим материалом и всякого рода инструментарием, перехватив инициативу у шофёра-бирюка, на что тот никак не отреагировал.

Однако у дверцы машины его энтузиазм пошёл на убыль. И дело не только в присутствии водителя. Белозерцев поймал себя на том, что не в состоянии сформулировать просьбу или чего бы то ни было. Ничего не оставалось, как попрощаться.

Когда он вернулся в дом, в глазах жены плескался немой вопрос. Но Белозерцев прямиком двинул в мансарду.

КИЕВ, ОТДЕЛЕНИЕ МИЛИЦИИ

— Стукачи! На меня донесли! — первая осмысленная фраза, которую произнесла задержанная, покидая зарешечённое пространство, именуемое «обезьянник».

«До свидания, товарищи!» — была вторая. Она адресовалась юноше-наркоше без кровинки в физиономии, тётке с фонарём под глазом и мужчине, единственному, кто имел пристойный вид.

Софья Михайловна — постаревшая, но не сдавшаяся валькирия — держалась прямо, так что по её хребту можно было сверять линию отвеса.

Ольга предпочла воздержаться от каких бы то ни было слов, ибо ощущала шаткость пола под ногами. Ухватив свекровь под руку, она потащила её к выходу.

— В жизни всегда есть место подвигу! — Софья Михайловна решила приободрить невестку.

«Цитата из рассказа Максима Горького „Старуха Изергиль“. Из курса для обязательного внеклассного чтения исключена в… 1995 году».

Дверь за ними с лязгом захлопнулась.

Они шли под кронами лип, от которых улица и получила название. Ледок под ногами хрумкал, требуя осторожности.

«Если узнает деверь, всё пропало. Та семейка ни за какие коврижки не примет „сепаратистку“ назад».

Они вошли в подъезд. По тому, как по-стариковски крепко пальцы свекрови вцепились в перила, Ольга поняла: случившееся не прошло даром и для «подпольщицы».

— Девочки, где вы были?

— Гуляли! — бодро объявила Ольга Юрьевна.

Владимир Николаевич перевёл недоверчивый взгляд на матушку. Та целиком сосредоточилась на махеровом берете, который нынешней слякотной зимой страдал от сырости. А пока профессор помогал снять супруге куртку, прошмыгнула по коридору к себе.

МОСКВА, ВАГОН МЕТРО

Прежде пассажиры подземки держали в руках книжки. Теперь они сидят, уткнувшись в гаджеты. Милочка не исключение. Она держит в руках мобильник, просматривая пропущенные звонки, после чего «чистит» залежи эсэмэсок.

«Задание выполнено!» — послание тётушки Лу. Перед отъездом на курорт Милочка из опасения, что та заскучает, дала ей поручение — поискать интересные истории для сценария.

Милочка подавляет вздох и нажимает на «удалить». В мусорную корзину идут и последующие. А вот последняя. Отправлена дрожащими руками. Иначе как объяснить такое количество ошибок в одном слове?

«Ни о чём не волнуйся. Сделала надёжные затеси! На кругленькую сумму».

«Затеси» — это скорее всего заначка. Покойная отличалась предусмотрительностью и не оставила быкрестницу, а по сути приёмную дочку, без финансовой подушки безопасности. Но где эти самые затеси-запасы?

В последний месяц Милочка ощутила, что бедна. Впервые это открылось, когда она оказалась в Маунт-Плезант.

Первое, чему она научилась в Америке, был «хай-файв», и с удовольствием демонстрировала традиционный американский жест, ударяя правой ладонью по правой руке отчима. А ещё потрясло открытие: американцы — носители высшего разума, лучшая часть обитателей Земли. Это вступило в противоречие с утверждением израильской бабушки, маменькиной мамы: богоизбраны как раз они, евреи. И если её, Милочку, родила еврейка, значит она располагает особым Божьим благоволением. Но юная Милочка поверила Голливуду. Это жителей США Господь любит больше всех народов. Это американцам Он даровал победу над фашистами. А теперь они спасают мир от инопланетян, динозавров, астероидов и арабов с русскими.

В Америке её покорили праздники. По основательности их подготовки жители Нового Света во много раз превосходили Милочкиных соотечественников. Особенно девушку умилила репетиция свадебного торжества. Тогда и возникла мечта — придумывать сценарии. Нет, не фильмов, а праздничных мероприятий. Напрасно родительница убеждала: ремесло малоприбыльное, Милочка осталась при своём мнении.

ШУИСТ, УЛИЦА СВЕТЛОПОЛЯНСКАЯ, ДОМ БЕЛОЗЕРЦЕВЫХ

Поиски двигались по вектору, обозначенному фамилией Титочка. Видимо, желание следовать примеру других добробатов и стать депутатом Рады вывели этого человека из тени безликой массы. Громадянин дал интервью украинскому корреспонденту, где утверждал, что задержанная СБУ Юлия Леонова действительно находилась в расположении батальона и даже предлагала услуги в области информационной работы. Но… что последовало дальше, Белозерцев понял приблизительно. Впрочем, это неважно. Его внимание привлекла голова интервьюируемого. Она имела черты, аналогичные черепу поляка из «Парадиза». И что немаловажно — движение лицевых мышц. Здесь тоже прослеживались аналогии.

Надо отдать должное родственности славянских языков, формирующих схожую «физиогномистику» украинцев и поляков. Да что там черты лица! Язык откладывает отпечаток на менталитет. Даже если человек только изучает его. Знакомый лингвист как-то поведал, что в стройотрядах студенты, овладевавшие немецким, слыли самыми трудолюбивыми. «Англичане» работали нормально, но отличались драчливостью, имелись у них и случаи несанкционированного принятия на грудь. Те, кто изучали романские языки, считались самыми ленивыми. Возможно, это просто байка. Но стоит принять к сведению. Впрочем, он отвлёкся.

Павел Петрович снова сосредоточился на мониторе, и чем дольше вглядывался в увеличенное изображения, тем более убеждался, что перед ним один и тот же человек. Оставалось найти ответ на вопрос: как украинец стал поляком? Или наоборот.

Накопать о бывшем заместителе командира батальона «Азов» удалось немного. Главным образом то, что сообщал о себе сам Титочка.

Человек не робкого десятка, когда касалось чисто военной работы. Готов закрыть глаза на нацисткие символы и на мародёрство, когда речь заходила об его бойцах. Но, как позднее выяснилось, у добробатов оказались не только холодильники, стиральные машины и телики «сепаров», а нечто более ценное, а оттого чреватое последствиями. Коллекция картин, исчезнувшая из музея Нидерландов. А когда ушлые Титочкины соратники догадались предложить голландцам вернуть культурные ценности за вознаграждение, те предложение отвергли. Даже в Европе музейщики не располагают средствами для подобного рода сделок. Дело приняло дурной оборот, когда информацию обнародовали западные СМИ.

Тут наш укро-поляк или, если вам больше нравится, польский украинец, «трошки» струхнул, потому как подобные дела отбрасывают длинные тени. Да и «мiжнародна полiтика-це тонше, нiж камар пiсяэ». Но главное, навострил лыжи в Европу, что неудивительно и вообще свойственно природе реформаторов.

В Бруклине, а конкретно, в Гринпойнте, в избытке встречаются пустившие корни бывшие активисты «Солидарности». Вот и наш Титочка со временем стал рассуждать с практической точки зрения, а потому и заимел существенный майданный бонус — «карту поляка».

Такая история сложилась в голове отставника. Вот только насколько она соответствовала истине?

Глава 9

Паранджа по-московски

МОСКВА, ЧЕРЁМУШКИ, КВАРТИРА ГУДКИНЫХ

Следовало найти в себе силы заглянуть в комнату покойной и поискать эти самые «затеси».

Начала она с платяного шкафа. Узкий, вытянутый, он рассчитан скорее на нужды холостяка, чем дамы — любительницы шляпок. Впрочем, покойная шопоголизмом не страдала. Шляпки — не в счёт. Гардероб комплектовался рационально, без излишеств.

Девушка прошлась взглядом по платьям, сарафанам, юбкам. С верхней полки, отведённой под неразобранные египетски сувениры, на неё уставились незрячие глаза точной копии живой Нэры. Что там рассказывала тётушка Лу про эту египетскую кошку? — В неё превращалась богиня Бастет, чтобы защитить отца от врагов. Однако в случае с тётушкой Лу кошачье изображение, этот амулет для путешественников, не сработал.

Милочка отложила Бастет в сторону и продолжила осмотр.

В своё время кареновская кузина помогла разобрать багаж покойной со всей ответственностью армянской женщины. Но врождённая деликатность не позволила ей вскрыть обвязанный скотчем пакет. Только этим можно объяснить факт, что на нижней полке обнаружилась вещь, не подвергнутая ни идентификации, ни классификации.

Белый пакет с фирменной надписью «Плант оилс». Подобный, только меньшего размера, имелся и у Милочки, посетившей магазин Татьяны Шарошкиной-Экрами. Там в него уложили бутылочку кунжутового масла — верное средство от запоров. Её маленькое подношение Кареновскому дядюшке, которого Милочка в глаза не видела, но о котором была наслышана как о благодетеле бойфренда и его матушки.

Девушка помяла находку. Не похоже, что внутри какие-то египетские снадобья в стекляшках. Скорее знаменитый чай каркаде. Но почему нет характерного похрустывания? Милочка пожамкала упаковку энергичнее, но та никак не отозвалась. Оставить всё как есть? Не стоит. Если внутри — чайная россыпь, это будет кстати. Последняя ревизия кухонных шкафчиков показала: продукт на исходе.

Пришлось повозиться со скотчем. Тётушка Лу была убеждена, что в плотной упаковке чай сохраняет аромат. Действительно внутри что-то чернело — даже отсвечивало антрацитовым блеском. Но это был не сыпучий продукт, а нечто приятное наощупь, гладкое и монолитное. Ткань! Неужели тётушка Лу прихватила с собой маленькое чёрное платье, которое исключила из гардероба как несоответствующее возрасту?

Нет, наряд не отличается минимализмом. Скорее наоборот. Он призван не подчеркнуть достоинства фигуры, а скрыть. Развёрнутое на руках, одеяние зависает чёрным уродливым призраком. Нет, она не собиралась оставаться ним наедине. Но к кому обратиться?

Подслеповатый профессор, принявший её за пацана, для роли консультанта не годился. А вот та колоритная пара — он огромный и неуклюжий, она-миниатюрная и изящная — заслуживают доверия, тем более что один раз уже оказали ей поддержку.

ШУИСТ, УЛИЦА СВЕТЛОПОЛЯНСКАЯ, ДОМ БЕЛОЗЕРЦЕВЫХ

— Павел Петрович сейчас на прогулке с внуком. И вам, Милочка, хорошего дня! — Дания Рафаэлевна повесила трубку.

Меньше всего ей хотелось бы слышать сейчас бывших обитателей «Парадиза». Они только начали отходить от этой жути. И единственное, что требуется их семье — покой. А он постоянно под угрозой.

Нет, она ничего не скажет мужу об этом звонке. С неё достаточно тех сабо…Подумать только, он перепутал их… Принял её аккуратную миниатюрную ножку за… Стоп! Не надо об этом думать. Маньяк вычислен и сидит в тюрьме. Факт, против которого не попрёшь. Но осадочек-то остался. И какой!

А всё эти сабо. Каким образом они оказались у Паши? Его объяснения не лишены здравого смысла. Это если не знать историю болезни свекрови. Болезнь Альцгеймера. Это неотвратимо, неизлечимо и вообще катастрофа. Но они пережили это.

Однако в последнее время Паша и сам не в лучшей форме. Хотя держится бодрячком. И вообще всячески противостоит грозному симптому — ослаблению памяти. За итальянский взялся. Говорят, изучение иностранных языков — хорошая профилактика болезни Альцгеймера. Но не слишком ли поздно в его случае?

Впридачу свербит мозг и другая загадка: на кой ляд попёрся он ночью к бассейну? Один! Не было ли это заранее условленным свиданием? Очень удобно: она-то, его законная жена, на тот момент отсутствовала.

Ох, давно не было у неё приступа ревности. Очень давно. Просто повода Хиппо не давал. Но там, в «Парадизе», он стал сам не свой.

Симптоматика тридцатилетней давности. Но тогда она быстро сориентировалась. Пошла прямо к генералу. Можно сказать, бухнулась в ноги. И он принял к сведению. Через год они отправились в Африку — первую их заграничную командировку. Но почему у мужа оказались те злосчастные сабо? И не в пушку ли рыльце у него самого?

ШУИСТ,УЛИЦА СВЕТЛОПОЛЯНСКАЯ, ДОМ БЕЛОЗЕРЦЕВЫХ

Павел Петрович повесил трубку, откинулся на спинку и с наслаждением потёрся затылком.

У Абделя была сообщница! Это она орудовала у бассейна, пока главный менеджер устраивал дымовую завесу. Да, ведя переговоры с мужем итальянки о Марке, он с помощью женщины в никабе держал ситуацию под контролем. Но каков риск! Ведь невозможно предусмотреть всё, включая и то, что итальянка станет прогуливаться с коляской и напевать:

«Дорми, дорми миа пичина!

Ке ла луна ти э вичина».

Как это переводится? — Спи, спи, моя малышка! Какая луна около тебя!

Перед его глазами заколыхалось в воде лунообразное лицо Людмилы.

Он встал — резко подавшись корпусом вперёд. Коленные чашечки издали недовольное пощёлкивание.

Итак, женщина в никабе (или переодетый мужчина) совершили преступление. А потом Абдель, имеющий мастер-ключ, подбросил одеяние в номер жертвы. В качестве особого знака. Или с целью скрыть улику. Теперь это не важно.

Но почему именно мадам «Розовая шляпка»? Ответ — в её прошлом. Да, она работала на контрразведку, при чём в восточном направлении тоже. Насколько эффективно — другой вопрос. Но контакт с сотрудником посольства Арабской республики Египту неё имелся. У Махмуда в Москве имелась постоянная подруга, родившая от него мальчика. Вполне вероятно, что московские коллеги действовали и в этом направлении, так сказать, комплексно. А цель была одна — вербовка Махмуда. Удалась она или нет — о том Белозерцеву не докладывали. Он выполнял свою часть работы — опекая и направляя подсадную утку.

Но каким образом её расшифровали? Ведь архив КГБ остался цел и в Москве, и на периферии. Россия — это не Польша, где благодаря именно этим документам разоблачили Леха Валенсу — икону польского сопротивления Советам, вождя «Солидарности» и первого президента свободной Польши.

Нет, такая утечка в их маленьком, но закрытом для враждебных поползновений городке исключена. Значит, Майко-Милкова сама выдала себя. При контакте с кем? Да с тем же Махмудом, приехавшим в «Парадиз»!

Похоже, что эта версия наиболее близка к истине. Но в таком случае, при чём здесь Абдель? И кто Махмуд? Неужели тот милый старикан, которого Даночка прозвала Хаджи Насреддином? По возрасту подходит. А по характеру? Неужели он столько лет лелеял план отмщения девушке, устроившей ему медовую ловушку? А если его карьера была погублена этой связью? — Учитывая взрывной арабский характер, вполне вероятно.

И всё же, и всё же…

МОСКВА, ЧЕРЁМУШКИ, КВАРТИРА ГУДКИНЫХ.

Милочка разложила никаб на плоскую твёрдую поверхность. Визуальный осмотр поверхности ничего не дал. Не то что прорехи, а и затяжки не наблюдалось. Ни на рукавах, ни на подоле. Отсутствовали и следы погружения в жидкость — и в хлорированную, и в морскую. Одно было непреложно: в эксплуатации вещь находилась непродолжительный срок. Кромки не залоснились, не обмахрились, а сияли отличным товарным видом.

Что ж, этот милый дядечка считает, что подброшенное в багаж жертвы одеяние — в духе радикалов-исламистов. Мол, знай своё место, женщина. Вот какой должна быть твоя оболочка! Не юбочки, не сарафанчики, не платьица, которые не оставляют простора мужской фантазии… Стоп! Но чем навлекла на себя гнев фанатиков тётушка Лу? Её повседневный гардероб отличался скромностью: ни тебе ножек, ни открытых плечиков, ни ложбинки меж грудей.

Действуя по инструкции Белозерцева, девушка вывернула хламиду наизнанку. Рецепторы уловили перемену. На смену ароматам моря пришли телесные запахи. Судя по ним, под одеянием пряталась дама. Но больше всего вопросов вызвала ткань, соприкасавшаяся с лицом. Она имела другую окраску. Поначалу исследовательница отнесла это на счёт недостатков освещения, но приглядевшись, укрепилась в мнении: на материале — остатки косметики, а точнее — пудры. Правда, для тональной она выглядела чересчур светлой. К тому же входящая в состав пудры отдушка издаёт искусственно-сладковатый аромат, а этот ближе к натуральному.

«Раздвоение какое-то: подмышки пахнут по-женски, а лицо… Нет, даже не по-мужски. А как-то по-детски».

Да, именно такой запах распространяла присыпка, которой Милочкина соседка обрабатывала пухлые складочки первенца. Но при чём тут загадочная мусульманка? Или всё-таки мусульманин?

Нет, она так и не научилась разгадывать тётушкины ребусы. А ведь та утверждала: никакой особой смекалки здесь не требуется. Надо просто знать правила разгадывания.

Милочка отложила предметы «ребуса» и пошла пить кофе. Ведь ей ещё предстояло написать отчёт милому дядечке из Шуи. Нет, не так. Из Шуши?

Заправившись кофеином, она занялась письменным столом. — Место для тётушки Лу почти сакральное, а в последние годы и вовсе алтарь, на который приносились дары — в форме многочасового писания.

В верхнем ящике — канцелярские принадлежности, которые отличали цвета тёплого, даже горячего спектра — следствие детства, проведённого в высоких широтах с их размытостью тонов.

Второй ящик наполняли блокноты с выписками из понравившихся книг.

Дно третьего прогнулось под тяжестью вырезок из газет и журналов — так называемого «досье». Милочка выдвинула последний — он посвящался Египту: проспекты, путеводители, каталоги. Из всей этой рекламной пестроты выбивался скромный альбом для рисования, в котором и нашли последний приют засушенные цветы бугенвиллии, египетской акации, олеандра. Помня страшные рассказы о свойствах последнего, Милочка тщательно вымыла руки, после чего взялась за печатную продукцию.

Каталог «Mix» включал всевозможные способы развлечений и поправки здоровья. Развлекательный центр «Шехерезада» рекламировала исполнительница танца живота и по совместительству Кареновская кузина. Судя по тому, что фото было обведено красным, тётушка Лу намеревалась использовать её историю для литературных целей.

Но по какой причине красного фломастера удостоился и центр красоты «Клеопатра»?

Тётушкина кожа отличалась свежестью, хотя и выглядела обветренной. Она обожала ходьбу с финскими палками, так что здоровый румянец так и играл на щеках. Даже в гробу. Он просвечивал сквозь вуаль, которой тактично закрыли лицо покойницы. Скорее всего румяна нанесли в ритуальной службе, и они распространялись на подбородок. С какой целью? Милочка не заказывала посмертный макияж.

В день кремации шёл снег. Такой густой, что успел покрыть лицо покойницы, пока её выносили из машины в зал прощания. Снег стал её последней маской. Кстати, тётушка Лу никогда не делала косметических масок, ограничиваясь кубиками льда из морозилки.

А если принять за данность, что тётушка воспользовалась услугами центра «Клеопатра»? Но какие молодильные яблочки, поданные рукой сероглазой красавицы-косметолога, она вкушала? И самое существенное — с какой целью?

Здесь явно не обошлось без мужчины.

Но тётушка Лу и сильный пол плохо монтировались в Милочкином сознании. Единственный мужик, с которым та обнималась, — кот Тишман. В соответствии с семейной легендой, троица друзей-Люда, Люсиль и Милко — нашли котёнка с разными глазами (один карий, другой-голубой) когда прогуливались у студенческого общежития. Сжалившись над сиротой, Милко усыновил его, однако держать домашних любимцев в общежитии строго-настрого запрещалось, и болгарин договорился с бабушкой, живущей в одной из хрущоб, о временном приюте для Тишмана.

После отъезда Милко на родину заботы о коте взяла на себя Люсиль. С нею он отправился сначала по распределению в Энск, а затем вернулся в столицу.

Милочка была свидетелем его болезни, когда кот не ел и не пил целую неделю, и Гудкины уже мысленно попрощались с разноглазым, но тётушка Лу, к тому времени она звалась уже так, слёзно умолила животину не покидать её. На другой день Тишман, пошатываясь от слабости, впервые подошёл к миске с водой, а на следующий день полакал молока. Он прожил ещё год и отошёл в кошачий рай, который вполне заслужил, когда хозяйка, видя его немощь, нашла в себе силы отпустить любимца.

Его портрет в траурной рамке висел на стене в спальне. Милочка подняла глаза на фото разноглазого кота. В неверном свете люстры ей почудилось: усы Тишмана шевельнулись. Она перевела взгляд на изучаемый материал и задалась вопросом:

Ради кого хозяйка Тишмана так прихорашивалась? И не был ли этот незнакомец причиной трагедии? Это и предстояло выяснить.

А пока девушка принялась изучать растёкшееся с изнанки никаба пятно. Белёсое, с крохотными крупинками. И только. Похоже, она зря теряет время. А ведь ей надо думать о сценарии.

Девушка глубоко вздохнула, будто сдерживая икоту, и отложила никаб. После чего нехотя села к «компу». Надо начать. Хотя бы одну строчку. Потом раскочегарится. Тётушкино словцо. Она использовала его, когда у крестницы не ладилось с сочинениями по литературе и следовало её подбодрить.

ИЗ ЭЛЕКТРОННОГО ПИСЬМА ТАТЬЯНЫ ШАРОШКИНОЙ-ДАНИЕ БЕЛОЗЕРЦЕВОЙ

Дорогая Данута!

Ты не совладаешь с депрессией мужа, пока не дашь ему волю!

Пусть занимается приобретением своих любимых игрушек, играет в сыщиков, разгадывает мистические загадки «дежавю», но только не сидит на месте.

Мозг — одна из самых загадочных материй на земле. Так считает Аббас — следом за передовыми светилами наук, и кто знает, что на самом деле творится в Пашиной голове. Тем более что вы, как я поняла из твоего последнего послания, не торопитесь туда заглядывать.

Твоя верная подружка — Танюта.

Помнишь, как мы писали в письмах, когда тебя отправляли в пионерлагерь в Крым? «Жду ответа, как соловей лета».

Аббас тебе кланяется.

МОСКВА,ЧЕРЁМУШКИ, КВАРТИРА ГУДКИНЫХ

В лопатках заломило. Верный признак: надо сделать перерыв. Начинающая сценаристка с наслаждением потянулась. День прожит не зря. Она едва успевала «чирикать». Тётушкино словцо. Но сама она редко пользовалась компьютером: «Беру ручку — и срабатывает условный рефлекс. Как у собаки Павлова. А на уровне первой фаланги среднего пальца у меня и вовсе эрогенная зона».

Короче, тётушка Лу по своей привычке валила всё в одну кучу.

Даже после ухода в лучший мир она продолжала витать где-то поблизости и помогать крестнице.

Взять хотя бы чёрную хламиду из её чемодана. Она тоже сгодилась в Милочкином хозяйстве. Имеется в виду — творческом. Потому как в будущем сценарии будет задействована. Ну, только не так грубо и прямолинейно, как в реальности — мэсидж от террористов и прочее.

Нет, в Милочкином замысле сама героиня обрядится в паранджу, дабы скрыть кое-какие дефекты. Ну, к примеру по-утиному раздувшиеся губы от неудачно проведённой косметической операции. Или аллергическую сыпь от чудодейственной маски.

Стоп!

В голове щёлкнул переключатель.

А если в самом деле… Тётушка планировала сделать косметическую манипуляцию. А чтобы не показываться на люди с красной (или какой там ещё) физиономией придумала прикид.

Прикольно!

Милочка достала мобильник. Перед тем как набрать номер прокашлялась.

— Ксюша! — произнесла она нарочито оживлённым голосом. — Мне требуется твоя консультация. Нет, дорогая. Не насчёт губ. Это вчерашний день. Мне нужна эпиляция. Нет, не там. Выше. На лице. Вот как? Так просто? А после заметно будет? Что? Целую неделю? А если припудрить? Спасибо, дорогая. Непременно. Только к тебе. Целую. Пока.

Милочка, метнув мобильник на диван — в распростёршееся чёрным призраком одеяние, принялась отплясывать не то румбу, не то сальсу, не то «цыганочку». А скорее всего всё вместе.

Возмущённая Нэра спаслась бегством — на платяной шкаф.

«Никакого покоя!» — говорили её зелёные глаза, принявшие на высоте горчичный оттенок.

Глава 10

Мозги плавятся

ШУИСТ, УЛИЦА СВЕТЛОПОЛЯНСКАЯ, ДОМ БЕЛОЗЕРЦЕВЫХ

А у неё имеется «чуйка». Да, та самая, женская, которая зачастую служит заменой мозгов. Надо отдать должное этой пигалице: сработала не столь оперативно, но чётко. На руку оказалось знание бабских штучек-дрючек, о которых он понятия не имеет. А в итоге женщину в чёрном можно вычеркнуть из списка подозреваемых и вернуться к Титочке.

Хвала интернету! Одним кликом он получает любую информацию.

«Волонтёры батальона „Азов“» — набрал он в поисковике.

Монитор мигнул и выдал…

Реанимобиль «Укропчик» подарен волонтёрами из Ровно. Средства на термобельё собраны в Ивано-Франковске.

На его счастье волонтёры методично фиксировали результаты своей деятельности.

Детские рисунки: солдат с автоматом, к нему тянутся детские ручки. Юный художник внимателен и к деталям. «Волчий крюк» и «чёрное солнце» старательно выписаны на шевроне.

Вот грузовик, доставивший в расположение добробатов какие-то коробки. Зафиксирован молодой мужик, подающий эту самую коробку молодцу в майке защитного цвета. Сбоку их сослуживец. Он смотрит куда-то в сторону, а потому присутствует в кадре лишь его профиль — среднестатически-славянский, с мягкими, округлыми линиями носа и текучим подбородком. Стоп! И снова человек, похожий на поляка из «Парадиза».

Когда в тот вечер Дания Рафаэлевна заглянула на мансарду, супруг сидел у компьютера с потухшей трубкой в зубах. Чашечка была опрокинута, и пепел осыпался на домашние «треники».

МОСКВА, УЛИЦА БОЛЬШАЯ АКАДЕМИЧЕСКАЯ, СЦЕНАРНЫЕ КУРСЫ

Очередное занятие мэтр Кузовкин посвятил «разбору полётов». Предмет анализа — посерийный синопсис Милочкиного сценария. Коллеги получили его распечатку заблаговременно. Стопка белых листков лежала перед каждым, включая автора. Стол наставника оставался помеченным лишь набором отточенных карандашей. Но использовались они не по прямому назначению. Кузовкин имел обыкновение постукивать ими в минуты волнения.

Первым держать слово вызвался Игорь Нехамес. По всем признакам он был навеселе, тем не менее изъяснялся чётко. Среди недостатков он отметил отсутствие «батальных сцен», то есть банальной махаловки. Среди достоинств — актуальность. «Текст написан на злобу дня». В чём она заключается, ответил лаконично: «арабская весна», подпаленный Ближний Восток. На что Милочка трепыхнулась было возразить: действие происходит в курортной зоне, где априори не может быть места политике. А Игорь продолжал:

— Если хотим сделать очередную агитку, то образ мусульманина, объявившего сексуальный джихад, будет кстати…

При слове «агитка» на лице Кузовкина отразилась улыбка, более похожая на тик. В своё время он закончил факультет журналистики, где приобрёл изжогу от… подобных терминов.

— Я вижу, Милочка, что в плане концентрации на предметном мире, в изощрённости деталей вы тягаетесь с самим Андреем Тарковским! — Нехамес прибавил язвительности.

— Я предпочитаю чётко представлять пространство, в котором будут разворачиваться события. — «Ответчица» оглядела присутствующих. — В моём распоряжении компьютерная программа, которая способна показывать звёздное небо на любой широте и долготе. С её помощью я определила, что в небе над «Парадизом» в ночь первого преступления была луна. И не простая, а голубая.

Комментарии не последовали.

Карандаш в изнеженных пальцах мэтра завибрировал.

Следующей выступила Марина Лялина. Некрашеные волосы с проседью прибавляли даме с десяток годков, чёрная водолазка едва сдерживала вскормившую четверых детей грудь, но сквозь простецкий вид просвечивало абсолютное бабье счастье.

Марина оказала начинающему автору поддержку, так и не сказав ничего по существу. Даже по части амурной линии.

А вот Мераб Цанава проявил себя как толковый критик. Бывший адвокат не оставил камня на камне…

— Какой из вашего Абделя злодей? — вопрошал он, буравя Милочку некогда карими, а нынче буро-зелёными глазами. — Из логики текста он скорее жертва обстоятельств. Зритель не ощутит чувства удовлетворения от возмездия, ибо интуитивно будет подозревать: в злодеи выбран не тот.

Кузовкин принялся отбивать карандашом стаккато о столешницу.

А в чём смысл детективного жанра? — Цанава обвёл глазами притихших коллег. — Дать народу возможность пережить торжество справедливости.

«А ведь он прав!» — подумал Кузовкин.

ШУИСТ, УЛИЦА СВЕТЛОПОЛЯНСКАЯ, ДОМ БЕЛОЗЕРЦЕВЫХ

Если бы душегубство замыслил мужчина — да хотя бы вдруг объявившийся Махмуд, когда-то находившийся в разработке у КГБ, стал бы он действовать столь неосмотрительно — топить женщину в в непосредственной близости от массового скопления туристов? Надёжнее совершить расправу в номере. Убийство в бассейне попахивает спонтанностью, когда действуют не от ума, а от чувства. Или обороняясь.

Могла ли мадам «Розовая шляпка» напасть первой? Судя по брошенным сабо, она действовала в спешке. Но почему, ощутив опасность, двинулась к хлорированной воде, которую до смерти боялась? Что вообще может сподвигнуть женщину забыть про собственную фобию? Любимый мужчина? Подруга? Ребёнок?

У Майко-Милковой не было детей, что не исключает материнских чувств. Она воспитывала крестницу. Вполне вероятно, что женщина устремилась к воде, в которой находился ребёнок.

Но в тот отрезок времени к бассейну подошёл и Костя.

А дочка поляков? Девочка исчезла из поля зрения сразу после представления фаерщиков. И это её искал в толпе Костя. Но если Майко-Милкова бросилась на помощь ребёнку и погибла, спасая её, то почему родители… Должен же ребёнок рассказать о том, что с ним случилось. Но «Валенса» покинули отель, никого не поставив в известность об инциденте. Не захотели связываться с полицией? Опасались, что расследование несчастного случая не позволит вовремя отбыть на родину?

Вот те догадки, которые могут пролить свет на гибель мадам «Розовая шляпка». Но как это монтируется со смертью девушки в хеджабе, которая была насильственной, хотя полиция и не признала этого?

И первая, кто ничуть в этом не усомнился, была молодая сценаристка из Москвы. Если верить её словам, девушку привлёк сам типаж, возможность использовать его в сценарии. К чему привело это изучение фактуры? — Женщины сближаются настолько, что одна сторона сочла уместным делиться интимными переживаниями и жаловаться на разлучницу. Кто выступил в её роли? — Рита. Ася даже пригласила девушку-аниматора в номер. Чтобы разобраться.

Но почему Рита прямо не сказала об этом полиции, приплетя сюда лесбийские наклонности? Да потому что опасалась вызвать подозрения более серьёзного свойства.

Но зачем ей убивать незадачливую соперницу? — Незачем. Срок путёвки истечёт-и прости-прощай!

То же и с мужчиной. Зачем Абделю нейтрализовать докучливую невесту таким жестоким образом, если есть другие рычаги. Стоит только намекнуть полиции, что некая особа предлагает интимные услуги…

Загадки, одни загадки. И похоже, его мозги начинают плавиться.

МОСКВА, ЧЕРЁМУШКИ, КВАРТИРА ГУДКИНЫХ

«Разбор полётов» расстроил начинающую сценаристку, но ослабил её невротические реакции. «Кол колом выбивают!» — так выразилась бы маменька, окажись в Москве.

Чтобы очистить голову от назойливых мыслей, девушка занялась уборкой. Так всегда действовала и тётушка Лу. «Порядок в квартире — порядок в мыслях». Она протёрла пыль, помыла кошачью миску и туалет. А потом рука потянулась к мобильнику.

«Сделала надёжные затеси. На круглую сумму».

Только при повторном чтении, Милочка осознала: подлинный смысл туманен. И вообще ускользает. В первый-то раз она посчитала, что речь — о заначке. А «затеси» — элементарная описка, что неудивительно при отсутствии навыка набора на клавиатуре. Мобильником тётушка Лу пользовалась неохотно, да и то, потому что его подарила крестница. Как же она называла его? «Колпаком Мюллера». Милочка не стала допытываться о происхождении словосочетания, но догадалась: нечто досадное.

Итак, если она составила длиннющее по её меркам сообщение, значит… оно важное. Для обеих. А в день его получения Милочкина голова была слишком занята, чтобы:

1. Усомниться в точности восприятия.

2. Расшифровать «затеси».

На этот раз она исправит оплошность. Стоит лишь кликнуть мышкой.

«Затеси». На мониторе высветился столбик расшифровок. Среди них — «зарубка на дереве».

Но если брать во внимание, что тётушка Лу вела родословную из посёлка, где жили эти… дровосеки…нет, лесорубы, словечко не было уж вовсе чудным.

В конце отсылок значился писатель Виктор Астафьев. Ни имя автора, ни название его книг ничего не говорили. Опять облом? Но фраза «на кругленькую сумму» продолжала будоражить. К тому же тётушка Лу болтушкой не слыла. Она была графоманкой. Впрочем, для журналистки — слабость извинительная. Кто из газетной братии не мечтает выпустить книгу?

Память услужливо подсунула картинку: Милочка-кроха открывает глазки после дневного сна, а сквозь решётку кроватки видит: тётя Лу с видимым сожалением отрывается от очередной тетрадки и кладёт на полку — в шеренгу соплеменников. Сладкому дурману положен конец. Ею, Милочкой.

Но где эти самые «затеси»? — Поиск ответа пришлось отложить. Возникла потребность взбодриться чашкой кофе, которая на самом деле представляла собой кружку с надписью «Мила». Кареновский подарок.

Она открыла банку растворимого кофе, мысленно похвалив себя за экономность в расходовании её содержимого, после чего заглянула в хлебницу. Там притаился кусочек булки. В шкафчике с крупами нашлась банка с остатками варенья, происхождение которого было неясным.

Подкрепив силы, Милочка вернулась к изысканиям.

Книжка «Затеси» Виктора Астафьева представляла собой сборник рассказов. «Не здесь ли зарыта собака?» — выплыла очередная тётушкина идиома.

Что там толковал тот дядька с бородкой? «Если хочешь понять русское выражение, прочти его на арабском». Но Милочке «в лом» (выражение неизвестно где подцепленное) было читать и на родном наречии — она только пробежала глазами оглавление. Много Астафьев написал, и названия прикольные, хотя и по старинке — в терадках. А в предисловии отмечено: число их равно восьми. Прикольно. Ведь и тётушка Лу нумеровала свои опусы.

Девушка распахнула створки книжного шкафа — свидетеля невинного тётушкиного безумства. Толстые общие тетради уже начали спор за жизненное пространство. Начало положил потрёпанный блокнот. «Лето в деревне Сашково» — выведено детской рукой. А ниже — дата. Милочка прикинула: прошло полвека. Затем пролистала записи.

«Ходила с тётей Нюшей на пожню, помогала сгребать сено».

Унылые обложки 70-80-ых. На трети пути они расцветились обнадёживающими тонами смены курса. На последних и вовсе красовались ласкающие взгляд картинки в виде заморских пейзажей.

Да, насколько тётушка Лу была бесталанна в своих сочинениях, настолько упёрта. Как это и свойственно графоманам, чью участь она делила не одно десятилетие. Кстати, не такую уж несчастную. Маменька и вовсе числила подружку в списке счастливейших из смертных:

«У Люськи не истощались позывы к писанию — в отличие от многих талантливых и успешных авторов».

Милочка открыла тетрадь, датированную маем 1988 года.

«Кот, который умел обниматья».

Напоминает детективную серию Лилиан Джексон Браун. Но тётушка Лу в то время вряд ли интересовалась криминалом. А вот прототип главного героя обитал с ними в одной квартире долгих десять лет. По свидетельству маменьки, с ним Люська и появилась на пороге их квартиры. Двое суток в сумке-переноске Тишман выдержал стоически. Правда, подхватил насморк. Целых два месяца пришлось таскать его по ветеринарам. Разноглазого уродца маменька терпела исключительно ради подруги, вернее, её услуг. Что и говорить, не так много нашлось бы в Москве воспитательниц, согласных работать круглосуточно за кров и стол.

Милочка вздохнула глубоко-глубоко. От тетрадки пахло детством. Но пора переходить к делу.

Тётушка прибыла в Египет 7 октября 2014 года. Следовательно, должна быть и тетрадка, датированная этим числом.

Вот она! Кроме даты, на форзаце выведено ручкой: «Затеси».

Начинались они откровенной, можно сказать, дневниковой записью:

«Страсть к писанию, навязыванию словес, как говорит Люда, это зависимость в чистом виде. Её стыдятся, как всякой мании. Я старалась жить нормальной жизнью, то есть обходиться без выдуманных историй. Возможно, так и преодолела бы своё влечение. Но не стало житья от моих героев. Похожие на тени, они следовали за мной и требовали воплощения на бумаге».

«Затеси» Милочка читала внимательно. Это не дамское плетение словес в чистом виде: имеются фрагменты в художественном отношении вполне внятные. Но до цельного литературного текста, из которого можно выкроить сценарий, ещё далеко. Домашние заготовки или, если кому больше нравится, эскизы декораций для будущей драмы.

И ещё — здесь отсутствовали перечёркнутые абзацы. К слову сказать, один из признаков графомании. Но в чём автору нельзя отказать, так это в обязательности фиксации дат. Судя по ним, она нуждалась в словах с той периодичностью, с которой требуется опохмелиться запойному.

Итак, любовный роман с элементами мистики и детектива (куда же без них!). Три главные героини. Судя по характеристикам, в «Парадизе» они имели прототипов. Девушка-аниматор, женщина в хеджабе и дама в розовой шляпке. В последней тётушка намеревалась вывести себя. Об этом свидетельствовало и следующий пассаж:

«После пятидесяти лет, если ты не развалина, наступает возраст счастья. Слабеют тиски физиологии. Оставляет в покое и социум: потомство поставлено на крыло, родители упокоены, а партнёр (если к тому моменту он имеется) сделал ручкой, устремившись к более свежей плоти.

Либерта!»

Чем больше вникала девушка в записи, тем больше убеждалась: автор использовала свою наблюдательность на полную катушку.

«И не она ли тебя в итоге подвела?» — вопрос адресовался витавшей вокруг тени.

Но она безмолвствовала. Не содержали готового ответа и исписанные листки. Тем не менее между строк читалось: обитатели «Парадиза» выдавали себя не за тех, кем являлись. Впрочем, подобное суждение Милочка слышала и прежде — от другого мертвеца. Ася как-то вскользь заметила: «И почему мы, славяне, стремимся избегать друг друга на заграничном отдыхе? И даже делаем вид, что незнакомы..?» При этих словах она бросила взгляд в сторону бассейна. Кто плескался там в ту минуту?

Нет, не вспомнить.

Читательница перелистнула страницу:

«Девушка-аниматор глядит на польского усача-гренадёра, как смотрят на заклятого врага либо на бывшего возлюбленного. Тот же не видит её в упор. Почему?»

Действительно, почему?

Имелась в «Затесях» и своеобразная копилка словечек. Особо было выделено (обведено красной гелевой ручкой) слово «мабуть». В следующий раз оно возникло напротив персонажа с закручивающимися усами запорожского казака. Но в его описании обнаружился и второй вариант: «копия Леха Валенсы». Кто такой этот самый Лех (Или Лях? По написанию гласной определить затруднительно) пояснений не давалось. А вот слово «мабуть» через пару страниц автор расшифровала. В переводе с украинского — «возможно», «может быть».

Судя по всему, отель «Парадиз» явился для тётушки Лу «золотой жилой», из которой она черпала свои образы. В подготовительных материалах они представали этакой разноголосой и разноязыкой толпой, бравшей читателя в плотное кольцо.

Что же в сухом остатке? Три типажа, которые в итоге мертвы.

От этого наложения художественного вымысла на реальность судорожно сжимается горло. Милочка навострила ушки — из ванной не доносилось ни звука. Всё-таки стоило порасспрашивать Карена насчёт крана. Наверняка, это был один из его многочисленных кузенов, которым негде встречаться с девушками. Но почему она, Милочка, должна предоставлять свою жилплощадь? При чём за «спасибо». А его, как известно, в карман не положишь и маслом не намажешь.

В последнее время её всё чаще посещали мысли о хлебе насущном, а если точнее, о новых источниках финансирования. Увы, пока их не предвиделось: обещанный мэтру сценарий «раздраконили» на стадии синопсиса. Перспектива перейти на содержание мужчины никогда не посещала светлую Милочкину головку. Не тому учили её тётушка Лу и маменька. Да и где такого найти?

Она отложила тетрадь и двинулась на кухню, чтобы оценить содержимое холодильника. Йогурт, молоко и много фруктов, но основа пищевого благополучия — горка бурых округлостей в нижнем контейнере. Картофельные клубни — основа стратегического запаса большинства соотечественников. Что ж, ей по силам продержаться пару-тройку дней. А там… Правда, у тётушки Лу имелись свои кубышки — на всякий «пожарный случай». В кризисы опекунша посвящала Милочку в тайны их дислокации. Однажды это была гигантская глиняная лягушка-копилка, набитая десятирублёвыми монетами. Тогда они не стали подвергать лягушку «казни», а просто стамеской проделали щель в спинке. А когда встряхнули — вывалился ворох металла. Потом они увлечённо пересчитывали серебристые монеты, собирая в кучки. Оказалось — целых шесть тысяч рублей!

Перед отъездом тётушка Лу оставила заначку — вместе с наставлениями. Средства те уже нашли себе применение. А новые предвидятся через тридцать календарных дней. В соответствии с график маменькиных переводов. Неужели придётся продавать вещи? Милочка потащилась в спальню. Открыв платяной шкаф, она первым делом сконцентрировалась на коллекции шляпок. Интересно, найдётся ли на них покупатель?

Она взяла в руки висевшую на крючке дамскую сумочку и прошлась по её закуточкам. Однако ни разу пальцы не натолкнулись на свёрнутые для хранения в «кубышке» вожделенные банкноты. Поток мыслей о хлебе насущном устремился далее. Она прошла на кухню и заглянула в кухонные шкафчики, где стояли ёмкости для хранения сыпучих продуктов с наклеенными скотчем бумажками. «Рис», «Гречка», «Пшено». Знакомый почерк. «Если в доме есть запас этих продуктов, мы с тобой, Милочка, голодными не останемся». Ревизия запасов несколько утихомирило тревогу.

Глава 11

Игра в куклы

ШУИСТ, УЛИЦА СВЕТЛОПОЛЯНСКАЯ, ДОМ БЕЛОЗЕРЦЕВЫХ

Дания Рафаэлевна священнодействует в своих безраздельных владениях. Все трое мужчин любят хорошо поесть. Меню на каждый день продумывается накануне. На воскресный обед запланированы: суп-лапша «токмач», плов с бараниной и обожаемые Костиком пирожки — «перемечи». Каждое утро персонально для отца выпекается хлеб — «икмэк».

Дания пропускала через мясорубку баранину, когда створки кухонных дверей распахнулись и под кухонные своды вступила мужская фигура. Сквозь призму навернувшихся от лука слёз стряпуха разглядела собственного батюшку. Он потоптался у порога, решаясь на что-то. Дочь метнулась к крану — сполоснуть руки, затем усадила отца за стол и предложила чаю.

Рафаэль Фаттахович согласился смочить горло, что несколько встревожило дочку. Час был неурочный, да и место не располагало… Расторопно, но без суеты хозяйка поднесла старику чашку свежезаваренного напитка.

Посмаковав пару глоточков, старик глянул на дочку из-под кустистых бровей.

— Переговорить бы надо, алтытным!

«Золотко моё»! — так отец называл её в детстве.

— Давай поговорим, папа! — выдохнула дочь.

— Меня беспокоит мой зять, — раздельно, словно пробуя слова на вкус, произнёс старик.

«Мой зять, а не твой муж. Уже хорошо».

— Что не так, папа?

— Твой муж играет в куклы.

— Во что?

— В куклы! — прибавил громкости Рафаэль Фаттахович.

— Ты что-то путаешь, папа. Наверное, это настольная игра.

Отец как будто не расслышал. Иссечённые морщинами щёки втянулись.

Дочернее сердце гулко застучало. Слова, продиктованные заботой, задели чувства. Ох, уж эти татарские папаши! Даже вырастив дочек и благополучно выдав их замуж, продолжают за ними приглядывать.

— Тебе, конечно, видней, жанкисягем, но я бы на твоём месте присмотрелся.

«Жанкисягем» — частица души моей. Так отец обращался к ней в юности, когда она вела себя не слишком разумно. На родительский взгляд.

В прежние времена, когда подполковник был в силе, старику Рамазанову и в голову не приходило пенять дочке на то, что вышла замуж не за «своего». Тогда выгодность партии была очевидна.

Рафаэль Фаттахович обречённо махнул рукой, затем поднялся, опершись о стол, и поплёлся на свою половину. Дания Рафаэлевна не стала додумывать концовки брошенных фраз. Преодолев соблазн в ту же минуту броситься наверх, она закончила готовку — процесс, который оказывал на женщину умиротворяющее действие.

Покончив с перемечами, Дания Рафаэлевна совершила неспешный подъём на мансарду. Единственная деталь, выдававшая её нервозность, были неснятые косынка и фартук.

Супруг, широко раздвинув конечности («Вылитый мишка!») сидел на полу. В руках — матерчатая кукла. В розовой шляпке.

За всю совместную жизнь Дания Рафаэлевна не видела сцены более умилительной и более пугающей.

МОСКВА, ЧЕРЁМУШКИ, КВАРТИРА ГУДКИНЫХ

На последних страничках «Затесей» обнаружились зарисовки: женская фигура, с ног до головы укутанная в чёрное, акулья морда, выглядывающая из воды, человеческая рука в каких-то пятнах и… некий план, который Милочка приняла за схему помещения. Но как ни ломала она голову, определить какого именно — не смогла. Неужто тётушке Лу снова пришла охота составлять ребусы? В Милочкином детстве, где не было места ни телевизору (его страшились включать из-за событий в стране), ни компьютеру (на его приобретение не доставало свободных средств), у неё были две забавы: тётушкина портативная машинка и подшивка старых журналов, где имелись детские странички с развивающими играми. Со временем они освоили правила составления ребусов, стали придумывать собственные и выяснилось: это не только полезно, но и занятно.

Однако судя по зарисовкам, художница о правилах тех забыла, а потому, не мудрствуя лукаво, занялась иллюстрациями своих переживаний.

Пятерня в пупырышках. Бородавки? Это отсылка на Серого. О нём Милочка узнала в отрочестве.

Зубастая пасть, выглядывающая из воды. Акула. Про этот инцидент трёхгодичной давности крестница тоже была наслышана.

А вот продолговатая окружность, заштрихованная голубым. Бассейн? — Скорее всего.

Оставался загадочный план. В нём девушка, наконец, распознала выкройку никаба. Похоже, что он не являлся спонтанным решением. К своему маскараду тётушка Лу готовилась заранее.

— Милочка, если ты чего-то боишься, посмотри ему в глаза! — наставляла она когда-то.

— Как это?

— Нарисуй!

Скорее всего наставница сама прибегала к этому методу. Рука, акула, бассейн говорили о том со всей очевидностью.

Милочке, дотоле избегавшей всякого напоминания о жуткой картинке из Асиного номера, пришла пора осознать: чтобы написать детектив по горячим следам, а заодно избавиться от невроза, необходимо восстановить цепь событий. А начать с портретов жертв. Она решила не отходить от «реала». Жертв будет трое: тётушка Лу, Ася и Рита.

Если по первой жертве материала было сверх головы и оставалось только отобрать самый выразительный, то в отношении остальных информация скудная. Здесь и стоило задействовать воображение. Однако Милочка — дитя двух журналисток — последовала другим путём. Она решила придерживаться фактов.

Милочка снова вернулась к тётушкиной тетради. На одной из страниц не удержалась от смачного зевка. Любовная тягомотина. Думать так её заставил некто по имени Милко. Образ, подёрнутый дымкой загадочности, лишь с годами обрёл конкретные черты. Вот и на этот раз он явился в виде мистического «Голоса». Затем была предпринята попытка затеять любовную интригу, поселив его в отеле «Парадиз». Что ж, ход в духе Барбары Картленд. Только на кой ляд (маменькино выражение) он сдался Милочке, если она вознамерилась написать детектив? Конечно, эротическая линия имеет право на существование, но …

Впрочем, имелись и находки. К примеру, страсти вокруг Абделя, так кажется, звали этого мужика в отстойных туфлях. И тут тётушкин глаз выхватывал многое.

«У него взгляд человека, сидящего на верблюде. Смотрит снисходительно на всё, что движется внизу».

Но самое существенное: охлаждение к девушке в хеджабе, и возникшее у той соперничество с девушкой-аниматором. В итоге-обе мертвы. Вот она завязка сценария!

Милочка захлопнула тетрадь — внутри забил цвето-музыкальный фонтан. Она вскочила и … несколько раз подпрыгнула на месте. Подобная встряска призвана вернуть содержимое черепной коробки на место — только в ином порядке.

ШУИСТ, УЛИЦА СВЕТЛОПОЛЯНСКАЯ, ДОМ БЕЛОЗЕРЦЕВЫХ

Незадолго до поездки на курорт заботливая жена добилась, чтобы Паша отказался от привычки курить «третьей рукой», то есть работать, зажав трубку в зубах. Она полагала, что когда муж занят табакокурением на досуге и при этом время от времени извлекает трубку изо рта, а не дымит, как паровоз, вреда меньше. Но после возвращения из Египта Белозерцев, сидя за компьютером, вновь издавал свой фирменный «пых-пых».

Атеистка Дания, воздававшая небесам хвалу за душевный баланс в душе супруга, проморгала момент, когда жирная точка в египетской драме превратилась в запятую. Погрузившись в домашние заботы, она не заметила: у мужа и внука — новое увлечение.

Поначалу её мужчины обшарили кладовую на цокольном этаже, затем шушукались с Рафаэлем Фаттаховичем на его половине, после чего отправились в областной центр. Вернулись на такси, гружёном коробками. «Лего!» В стенах дома зазвучало малоупотребительное прежде словечко. Уединились в мансарде, где для Костика была устроена игровая комната. И вот теперь там из разноцветных кирпичиков росло здание! По всем приметам, отель «Парадиз». Его предстояло заселить.

И женское сердце не выдержало страдальческого вида мужчин, колупающих иголкой в наворотах ткани. К тому же, персонажи отеля «Парадиз» требовали тонкого подхода.

ИЗ ИМЕЙЛА МИЛЫ ГУДКИНОЙ — ПАВЛУ БЕЛОЗЕРЦЕВУ

Уважаемый Павел Петрович!

Вы просили сообщить дополнительные детали о второй жертве.

Ася в шутку называла главного менеджера «таратуркой». Погуглив её, обнаружила, что это герой белорусских сказок. А в переводе-болтун.

Ещё вспомнилась фраза девушки-аниматора: «Как бы ей, раскрестившейся дурынде не разбиться в лепёшку о своего „хероя“». Да, именно так, со звуком «х».

ШУИСТ, СВЕТЛОПОЛЯНСКАЯ УЛИЦА, ДОМ БЕЛОЗЕРЦЕВЫХ

Костик включился в работу по заселению игрушечного «Парадиза», но поскольку для его пальцев иголка была чересчур мала и имела обыкновение теряться в складках ладоней, процесс затормозился. И если бы не «Аби», которая помогла с гардеробом и причёсками, провозились бы не один месяц.

Не забыли и Марио, юного двойника полковника Каддафи, просидевшего весь Хеллоуин за компьютерной игрой. Его фигурку поместили за оконный переплёт корпуса, получившего для удобства номер — первый.

Себя Костик сделал собственноручно — вышло похоже, может быть, оттого что здесь тонкость работы не требовалась.

И только один персонаж остался без воплощения. То, что Белозерцев увидел под водой и принял поначалу за отражение луны. Как ни был Павел Петрович привержен к скрупулёзности, как ни ратовал за чистоту эксперимента, кроить лицо, некогда принадлежавшее Майко-Милковой, рука не поднялась.

Было расписано местонахождение, примерное либо точное, всех действующих лиц. С маршрутами их передвижения оказалось сложнее — они по большей части подразумевались.

Наконец, всё было готово для следственного эксперимента. Павел Петрович решил, что начнёт его в «реале» — в час начала праздника всей нечисти. В 6 часов пополудни.

Костику занятие пришлось по вкусу. Ведь Русалочка тоже принимала участие в действе. Он с удовольствием посадил «Марысю» в первый ряд. Себя пристроил рядышком. Дед отметил: ближе, чем оно было на самом деле.

Павел Петрович зажёг припасённые для Нового года бенгальские огни. Начало представления фаерщиков в костюмах «скелетов».

Главный менеджер и аниматор всё время на виду. На них ответственность за безопасность зрителей. И как Риту отпустили на выходной? Ведь мероприятие собрало у бассейна почти весь «Парадиз». Даже старички-британцы почтили его своим вниманием. Отсутствуют лишь «Розовая шляпка», кришнаит, «сын» Каддафи и женщина в никабе. С последней теперь всё ясно.

После фаерщиков на импровизированную сцену выходят тыквенные маски с горящими внутри свечками. Поначалу Белозерцев поразился виртуозности танцоров, но потом понял: свечки-искусственная иллюминация, а потому опасности не представляют. Абдель и Ален по-прежнему на виду.

Во время представления с тыквами раздаётся плач Марысиного братика. Родители дружно снимаются со своих мест.

Время эксперимента истекает. Число людей, имевших возможность (или намерение) оказаться у бассейна с подогревом тает на глазах.

Момент ухода с площадки юной польки зафиксировано точно: когда раздаются заключительные аплодисменты. Но куда именно она направляется? — Не исключено, что к бассейну с подогревом. В противном случае, как бы там оказался Костик с фотоаппаратом? Но представляла ли девочка какую-то опасность для бывшего осведомителя КГБ? — Нелепый вопрос. Но он должен быть поставлен.

Следственный эксперимент идёт как по накатанной: рукой Павла Петровича фигурки передвигаются по игрушечному курорту. В итоге число подозреваемых сокращается до пяти: сам кукловод, его украинский друг, Марио, аниматор Рита и её коллега Алекс. Тьфу, Ален!

Вскоре в коробку «чистых» отправилась фигурка в оранжевой шапке волос: на день Хеллоуина у неё выпал выходной. За ней последовали человечек в вышиванке и кудрявый подросток по имени Марио.

Остались кукловод и Ален. Поскольку Белозерцев пребывал в уверенности, что лично преступления не совершал (или не помнил о факте), оставался Ален.

МОСКВА, ЧЕРЁМУШКИ,КВАРТИРА ГУДКИНЫХ

Она распахнула дверь. Приглушённый шелест заполнил ушные проходы и принялся терзать барабанные перепонки. Сомнений не оставалось: включили душ. На полную катушку. Как тогда в Асином номере.

В прихожую выплыла Нэра — ткнулась носом в принесённый пакет. Его ручка вросла в Милочкину ладони.

Милочка подняла глаза и увидела женщину. У противоположной стены. Она смотрела строго, испытующе. В Милочкиных ногах растворились все кости. Аморфные формы и пятна зеленоватого оттенка начали собираться в причудливый орнамент, из-за которого вынырнуло маменькино лицо:

— Мила! Почему ты здесь валяешься?

— Мама, что ты здесь делаешь?

— Принимаю душ.

Мать засуетилась, словно увидела свежевоскресшего Лазаря.

— Я прилетела сегодня, — сообщила Людмила Гудкина, угадав немой вопрос. — «Сорри», что не прилетела на похороны. Мы были так близки…

«Да вы и близко не рядом!» — немо воскликнула девушка.

— Милочка, а ты случаем не беременна?

— Ты забыла? Я child-free!

— А по-моему, ты mind-free.

ШУИСТ, УЛИЦА СВЕТЛОПОЛЯНСКАЯ, ДОМ БЕЛОЗЕРЦЕВЫХ

— Б-а-а-б…! — раздался Костин голос. Но звал он не бабушку, а дедушку, отчекрыжив от Бабая первые три звука.

Дед накинул банный халат и выглянул за дверь. Внук протягивал мобильник, и на его лице отразилась радость человека, хорошо исполняющего свой долг.

— Алё!

— Павел Петрович, это Мила.

Добрый вечер. Чем обязан?

— Я работала над сценарием и наткнулась на одну деталь. Она касается девушки в хеджабе. Помните? Её звали Ася.

— Вторая жертва маньяка.

— Ася утверждала, что у неё есть одна вещь, но она никак не может разгадать смысл…

— Интересный ход для будущего сценария. Или я не прав?

— Это не художественный вымысел. Эту историю я слышала от самой Аси… — последовала непонятная заминка.

— Продолжайте! — от волнения Белозерцев перешёл на «вы».

— Она утверждала: Абдель у неё на крючке. Но я не придала значения.

— А подробности?

— Обещала рассказать потом.

— Когда ты обнаружила её, в номере имелось что-то…подозрительное, похожее на компромат?

— Честно говоря, я не присматривалась.

— Понятно. Спасибо, Мила.

Глава 12

«Найди то, не знаю чего…»

МОСКВА, ЧЕРЁМУШКИ, КВАРТИРА ГУДКИНЫХ

— Что произошло с Люсей?

— Утонула.

— Хм-м-м! — восклицание просочилось сквозь сжатые губы и ударилось о стены гостиной, где они расположились пропустить по рюмочке «Зинфанделя» — визитной карточки американского виноделия.

Мать с видом знатока и ценителя повертела сосуд перед глазами — на её правое надбровье лёг алый отсвет красного калифорнийского вина.

— Люська умела плавать.

— Это случилось в бассейне.

Мать издала повторное хмыканье, ещё более негодующее, чем первое, одним махом осушила бокал и утопила заострённый подбородок в специальном шарфике, который повязывала на шею, чтобы скрыть зоб.

Милочка решила, что маменька пребывает в потерянном состоянии духа, а потому сглотнула просившееся на язык замечание. Людмила Гудкина перевела взгляд в проём между шторками.

— Отсюда виден Дом аспиранта и стажёра. С Люськой мы прожили в нём пять лет. Там, в подвале, — бассейн. Для того времени — роскошь, но для обитателей дома коммунистического быта, а ДАС задумывался как общежитие для молодых семей, вполне доступная. Так вот… Люська ни разу не спускалась туда — даже чтобы взглянуть на бассейн одним глазком. Она терпеть не могла хлорированной воды. И ты хочешь сказать, что она полезла в этот долбанный бассейн по своей воле?

Вопрос прозвучал риторически.

Они сидели друг против друга, и дочка не без удовольствия отметила: мама похожа на повзрослевшую Пеппи Длинныйчулок. И дело не в золотой россыпи на носу, щеках и ключицах. Даже вымытые и высушенные, мамины волосы торчали во все стороны. Как у Пеппи. И только шея спереди была чрезмерно выпукла из-за болезни — следствие командировки на Чернобыльскую АЭС.

— О чём задумалась? — по обыкновению спросила мама.

— О нас, — по обыкновению соврала дочка.

— Врёшь, — привычно констатировала мать, но более резким тоном, чем позволяла себе в другие дни.

Девушка резко выдохнула, как при занятии йогой, и поднялась из-за стола. Однако маменька осадила её взглядом:

— Сядь! — Далее последовал очередной глоток достояния Калифорнии. — Почём нынче аренда в Москве?

— Н-н-не знаю.

— Продавать квартиру не будем. Сдача в наём — самое разумное.

— Ты хочешь…

— Да, положить конец твоей никчёмности. И даю тебе срок до лета, Людмила. За это время все формальности твоего переезда будут соблюдены. — И прочитав немой вопрос в дочкиных глазах, добавила: — Денежное довольствие гарантирую. Но только на эти месяцы.

Милочка, посчитав, что вежливое выслушивание американского плана, будет лучшей стратегией, — помалкивала.

— Полагаю, тебе стоит изучать журналистику в чистом виде. Или «паблик рилэйшэнз».

— Я хочу писать художественные тексты.

Твой соотечественник Михаил Веллер утверждает: «Большинство молодых писать бросает. Большинство оставшихся становится кое-какерами. Ничтожное меньшинство научается работать до тех пор, пока не выйдет хорошо». Есть подозрение, что ты…

— Останусь среди «кое-какеров»?

— Это ты озвучила.

Миссис Томсон рассчитывала извлечь из беседы сугубо практическую пользу, а именно: мотивацию ребёнка на перемены в жизни, и она не ожидала услышать просьбу весьма сомнительного в её глазах свойства.

— Мама, расскажи мне про того мужика…

— Мила, что за слово! Ты же знаешь, мужики — это крепостные у Некрасова, а ещё работяги без привилегий на зоне.

— Хорошо, поведай мне о господине по имени Милко.

— Милко — это… Милко. А что, собственно, тебя интересует?

— Всё!

— Друг юности.

— Это мой отец?

— С чего ты взяла?

— Так думала тётушка Лу.

— Ясненько. Она так и не предала этот призрак экзорцизму.

— Что ты хочешь этим сказать?

Люську с молодости отличали безудержные фантазии.

— А кто он — мой отец?

— Достойный человек.

— Почему в таком случае ты не вышла за него замуж?

— Он был не свободен.

— А ты?

— А я использовала свой биологический шанс и его… как поставщика спермы.

— Окей, тогда скажи: почему тётушка Лу ждала этого чувака, этого Милко?

— Потому что… дурёха! Была…

Мать отодвинула от себя десертную тарелку — она звякнула, протаранив блюдо с остатками «шарлотки».

— Если быть объективными, то Милко задал высокую планку. Не нашлось в Люськиной жизни мужчины, который бы встал с болгарином вровень.

— И только?

— Твоя любимая тётя и моя названная сестра жила в вымышленном мире. Что её и сгубило.

— В каком смысле?

— А то, что напоролось на сексуального маньяка.

— Местная полиция сочла, что это несчастный случай.

Маменькин подбородок вырвался из плена шарфа и обрисовал дугу.

— Ещё бы! Отнесение происшествия в раздел «несчастный случай» изначально исключает логическую причинность.

— Мама! А где сейчас Милко?

Миссис Томсон поднялась — стул под ней утратил устойчивость и закачался. Приблизившись к окну, она отдёрнула занавеску. По воздуху разлилось желание бывшей курильщицы запалить исгаретку и со смаком выкурить. Но миссис Томсон, клятвенно обещавшая заокеанскому супругу избавиться от дурной привычки, не поддалась искушению.

— Я искала его, — начала она подчёркнуто спокойно. — Поначалу безуспешно. Но в 90-ых появилась возможность выезжать за рубеж. Вдобавок, мы оба были задействованы в масс-медиа. Правда, я избегала политики. Саммиты, симпозиумы, встречи в верхах. От них сводило челюсти. А Милко упивался ароматами, источаемыми властью. Я предпочитала натуральное, пусть и временами резко пахнущее мясо жизни. Короче, пересеклись мы только раз — в Югославии. В 90-ых это была горячая точка Европы.

— А тётушка знала?

— Лично я не ставила её в известность.

— Почему?

— Она бы ринулась на Балканы, а хуже того, прямиком в Сербию. Люська нужна была мне в Москве.

— А дальше?

— А дальше бомбёжки Белграда.

— И ты опять ничего не сказала ей?

— У меня отсутствовала достоверная информации. И сейчас нет. Для меня Милко живой. И я ничего не хочу менять.

— А ты подумала о…чувствах своей подружки?

— Послушай, Людмила, твоя крёстная и моя названая сестра была счастливейшей из смертных. Она любила. До последнего вздоха. И она всегда приземлялась на все четыре лапы. Как кошка. Ты же помнишь её талисман?

— Бастад…

— Вот именно. Кстати, ты не против, если я захвачу её с собой? Как память?

— Не против, — прошелестело в ответ.

Милочка начала собирать посуду со стола. За этим занятием её посетила мысль: следует припрятать тётушкины «Затеси». Вдруг маменьке взбредёт в голову и их увезти за океан?

Впрочем, на этот раз её планы оказались более весомыми. Она вознамерилась увезти в Америку дочь. Эту врушу-грушу. Да, именно так она назвала когда-то Милочку в пылу ссоры. Её фантазии были до поры до времени вполне невинны. Но когда та поведала американской подружке: её мама вовсе не преподаватель Центрального Мичиганского университета, а агент КГБ, тогда Людмила Гудкина решила: ребёнка надо спасать. Как и собственную репутацию.

А Россия для этой миссии годится как ничто другое. Таким образом Милочка оказалась под опекой крёстной во второй раз. Та приняла девочку с распростёртыми объятиями. А когда та, сидя на кухне, поделилась тайной (маменька не преподаватель вовсе, а агент ЦРУ), последовал невозмутимый ответ:

— А я всегда это подозревала…

Женщина, с которой несостоявшаяся американка делила кров и стол, и сама была неутомимой придумщицей. Расцвечивая серую обыденность, они принялись сочинять напару.

Спустя год, Людмила Гудкина забрала дочь к себе, но московская вольница успела проникнуть в Милочкину плоть и кровь. В городке Маунт-Плезант она скучала по тётушке. Но зато подружилась с отчимом.

Девушка ожидала увидеть скучного «препа» плюс безутешного вдовца (за три года до женитьбы на русской преподавательнице Майкл потерял супругу). Но маменькин избранник — ниже среднего роста, тонкокостный, с обезоруживающей усмешкой — казался, если б не седина, юношей. А ведь он был уже половозрелым меломаном на момент Вудстокского рок-фестиваля! Но больше всего подкупил факт, что американский «дэд» поднимался с места, стоило какой-либо даме войти в помещение. В ситуации с Милочкой это заставляло испытывать неловкость. Но и поднимало в собственных глазах.

Таким образом младшая Гудкина успела побыть и американкой, и русской. Теперь настал момент определиться окончательно. И судя по всему, маменька была настроена решительно, дав понять, что в случае чего финансовой поддержки дочери не видать. А это весомый аргумент.

ШУИСТ, УЛИЦА СВЕТЛОПОЛЯНСКАЯ, ДОМ БЕЛОЗЕРЦЕВЫХ

Дальняя родственница подполковника настоятельно зазывала к себе, и Белозерцевы приняли приглашение — не столько под напором родственных чувств, сколько из меркантильных соображений. Не стоило пренебрегать гостеприимством в граде Петра, тем более что бабушка Инна в общении была необременительна, хотя и правила в своём семействе (муж, сын, невестка, внуки) железной рукой.

Интерес питерской родни к провинциалам Белозерцевым объяснялся просто: в Шуисте хранились фотографии времён молодости Инны Игоревны, полученные от покойной матушки Павла Петровича. А поскольку в это время полным ходом шло написание истории фабрики, на котором в прошлом веке трудилась Инна Игоревна и матушка Павла Петровича, нужда в этих документах возрастала многократно. Питерская родственница твёрдо вознамерилась попасть в историю, хотя бы в форме чёрно-белого силуэта на фотографии.

Итак, у них появилась возможность провести пару дней в северной столице. Без непосильных затрат и в комфорте. Но помимо передачи фотодокументов, у подполковника Белозерцева созрел план, который он скрывал до поры до времени даже от супруги.

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ, УЛИЦА ИМЕНИ ЗИНЫ ПОРТНОВОЙ

Они сняли куртки, задевая друг друга локтями в тесноте прихожей. Супруги уже успели отвыкнуть от малогабаритности советского образца.

Хозяин квартиры передвигался с помощью ходунков. Старик сделал приглашающий жест, и гости догадались: им рады. Потому что одиночество, потому что горе, а делить их не с кем.

Начали, естественно, с шевронов.

В комнате, которая служила и спальней, и гостиной, и кабинетом, коллекция занимала выдвижные ящики письменного стола, и при первом же взгляде стало понятно: собиратель предпочёл сосредоточиться на полицейских нашивках. Ложный египетский шеврон по-прежнему являлся источником раздражения — прежде всего на себя: не удосужился проверить.

— Александр Иванович, мы хотели бы исправить положение. — Белозерцев решил, что наступил подходящий момент. — У нас есть подлинная нашивка египетской туристической полиции, и мы намерены преподнести её вам.

— В дар! — прибавила Дания Рафаэловна и щёлкнула замком сумочки. Доморацкий заморгал остатками белёсых ресниц.

— Чем обязан такой щедрости…? — белорусский акцент зазвучал отчётливее, но при этом продолжал хорошо ложиться на питерскую интонацию.

— Да никакая это не щедрость! — отмахнулся даритель, покривив душой. «Египтянин» числился в единственном экземпляре.

Между тем Дания Рафаэлевна уже протягивала ладонь.

Обвитая венами рука нашла в себе силы на встречное движение. Дания Рафаэлевна едва удержалась от возгласа, когда пальцы с задубевшими лунками ногтей коснулись её кожи. Точно клюв большой хищной птицы.

Доморацкий принялся изучать шеврон, удалив от глаз на расстояние, которое требуется при старческой дальнозоркости. Прожилки его мутноватых белков покраснели.

Белозерцевы застыли в ожидании, торопя про себя момент, когда можно будет заговорить о деле, приведшем их в северную Пальмиру.

— Хорош! — вымолвил, наконец, коллекционер. — И знаете, он мне больше по душе того, греческого. Недаром я тогда усомнился. — Старик сделал паузу. Гости не решились её нарушить. Последовал хрипловато-свистящий вздох и выдох: — Этот лаконичнее и выразительнее. Ему не требуется дополнительной оправы. И как я сразу не догадался? Ведь на другом была оливковая ветвь.

Старик умолк. Супруги поняли: пробил их час.

— Александр Иванович, мы только что вернулись из Египта. В общем, этот подарок… со значением, — заговорила Дания Рафаэлевна.

Выражение лица хозяина сохраняло невозмутимость посмертной маски. Но воспитание взяло верх, и он, с осторожностью возложив подношение на журнальный столик, обратил взор на гостью.

— В отеле мы познакомились с Асей. Она планировала привезти вам подлинный египетский шеврон. Но не вышло…

Доморацкий вслушивался в поток слов. Но нельзя было угадать, какое действие они оказывают на него.

— Мы решили, что будет правильным осуществить её желание. Ася была хорошим человеком, — продолжила свою партию Дания Рафаэлевна.

Стариковские пальцы сжали поручни ходунков, судя по всему, служивших не только механической, но и психологической опорой.

— Асина мать — из моего родного города. Из Ляховичей. Приехал на родину навестить родительские могилы. Ну и познакомились. Понравилась она мне очень. Валя уже не живёт на свете. И дочки её нет. А я вот зажился.

— Нам очень жаль, что всё так… — Дания Рафаэлевна коснулась его руки.

— Ася переехала ко мне из Ляховичей три года назад. Устроилась в обувной магазин. Где-то на Васильевском острове. Хорошая зарплата. Но ей не доставало солнца, знаете ли… Промозглый климат…

— Александр Иванович, мы были в Египте, когда всё случилось. И не из досужего любопытства… А ради установления истины… — зачастила Дания Рафаэлевна.

— Не пойму, голубушка, ко мне-то зачем пожаловали? Какой от меня прок?

Старик нетерпеливо повёл шеей, как будто стал тесен воротник старенькой фланелевой рубашки.

Супруги переглянулись.

— Что вы хотите от меня? — его голос прозвучал на удивление твёрдо. И Павел Петрович понял: настал черёд действовать ему:

— Александр Иванович, в Асином багаже должна быть одна вещица. Она может пролить свет на произошедшую трагедию.

Это была сущая… импровизация. Ни о какой конкретной вещице подполковник не помышлял. Просто запали кое-какие подозрения после звонка москвички.

— Что? Что такое?

— Мы не знаем, — женский голос прозвучал подкупающе мягко, но, похоже, это не тронуло хозяина.

Он с натугой поднялся на свои тоненькие ноги, которые представляли резкий контраст со всё ещё объёмным туловищем. Отодвинув ходунки в сторону, зашаркал вон. По лицу его разлилось гневливое выражение.

«Выпроваживает».

Повесив головы, пара двинулась следом.

На пятачке, который располагался за кухонькой, Доморацкий сменил курс, засеменив к двери, которую обрамляли присобранные по серёдке занавески. Они напомнили Дание деревенское детство в Елюзани, бабушкину избу.

Толчок негнущейся ладони отворил выкрашенное в белую масляную краску полотно. Старик шагнул через порог и оглянулся. Гости сочли это за приглашение.

Помещение было вытянутым в длину, что придавало ему визуальный объём. Потолок пожелтел от сигаретного дыма. Двери и мебель тоже покрывала желтоватая сальная патина. Прямо располагалось зашторенное тяжёлой гардиной окно. Справа, впритык к стене — диван, на котором валялись сплющенные выцветшие подушки. Под прямым углом к нему возвышался шифоньер. Сбоку стоял дорожный чемодан — на колёсиках, рядом присоседилась дорожная сумка. Судя по объёмам нераспакованные.

— Вот… Это всё Асино. Племяш доставил.

— Можно? — не веря своим глазам спросила Дания Рафаэлевна. Старик кивнул и зашаркал прочь.

Рыться в чужих вещах? Белозерцевы избегали смотреть друг на друга. Двум сотрудникам областного управления КГБ СССР, пусть и бывшим, как-то не с руки это было. Но ведь сами напросились.

Павел Петрович вдруг обратил внимание на обои. Узор из букетов васильков. Такими же был оклеен так называемый «зал» в материнской квартирке.

Не исключено, что они так бы и простояли, пока… Но тут жена взяла инициативу на себя. Может статься, припомнилось Танютино послание. «Играй с ним в сыщиков, в разведчиков, во что угодно. Только не давай хандрить…»

— Я гляну, что в чемодане, а ты — в сумке.

Разом запели потревоженные молнии Асиного багажа. Судя по впихнутому в него содержимому, «племяш» выполнял печальную обязанность в спешке.

По оценке Дании, покойница предпочитала качественное бельё, не экономила и на колготках. А вот топики, сарафаны, были из «сэконд хэнда».

На дне притаилась широкая полоска зелёной ткани.

«Для хеджаба».

Процесс разбора чужих вещей вызвал в женщине неловкость, как будто она подглядывала в замочную скважину. Изнывал ли от подобной щепетильности муж? Если и да, то виду не подавал. А может, слишком увлёкся поиском. В любом случае, действовал Павел Петрович решительно и аккуратно.

Четыре пары обуви: зимние полусапожки, судя по подошве, купленные накануне поездки, вечерние закрытые туфельки, босоножки и тапочки. Внутренности всех исследовались на предмет «схрона». Пусто!

— Что у тебя? — с надеждой спросил он у супруги.

— Что-то есть. — И она открыла коробку из-под обуви. — Бинокль!

— Вот тебе и мотив для убийства.

— Что ты хочешь этим сказать, Паша?

— Девушка в хеджабе любила подсматривать.

— За что и поплатилась?

— Исключать такую вероятность нельзя.

— Пойдёмте пить чай!

Они и не заметили, как на пороге возник старик. Заметив бинокль, сказал:

— Это мой. Ася с малолетства любила с ним играть.

— Давайте уложу одежду в шкаф!

На предложение гостьи Асин отец никак не отреагировал. Она сочла это согласием.

Раскладывание одежды и обуви по полкам заняло немного времени. Хозяин успел только подогреть воду и выставить чашки. Белозерцев выложил на стол купленную специально для визита коробку конфет.

На придирчивый женский взгляд, кухонька содержалась в опрятности. Газовая плита, хотя и старой модели, была выскоблена. Чашки — без чайного налёта. Клеёнка на столе мягкая, хорошо протёртая. На ней — кипа бесплатных газет и открытый очешник. Чашка без блюдца и тарелка с крошками теснились на кромке столешницы.

Они пили чай молча. Гости — отдавая дань вежливости. Старик с удовольствием, так что сквозь щетину выступил румянец. Неудача нежданных визитёров его не огорчила.

«Зряшное дело мы затеяли», — вынужден был признать Павел Петрович. Но виду не подавал, бодрился, чтобы не расстраивать благоверную. А та сосредоточенно жевала шоколадные конфеты.

— Александр Иванович, — обратилась она к хозяину. — А ваша дочка была красавица…

— Вся в маму. В Валюшку.

— И как у каждой красотки у неё должна быть косметичка.

Асин батюшка непонимающе воззрился на женщину.

— Эта сумочка, где хранятся помада, тушь, пудра…

— Я в этом ничего не понимаю! — оборвал старик.

— А ещё у неё должна была быть при себе дамская сумочка, — вмешался Белозерцев, поняв, куда клонит жена. — Для хранения паспорта, проездных билетов и прочего.

— А-а-а! — Это у меня лежит. В серванте.

Супруги едва сдержались, чтобы не ринуться в стариковскую спальню. А хозяин меж тем продолжал вкушать напиток. Судя по всему, элитный сорт, который захватили супруги в дорогу, пришёлся ему по вкусу. Однако нетерпение посетителей не укрылось от стариковских глаз. И покончив с первой же чашкой, он нехотя отодвинул её от себя и, опираясь руками о стол, постарался подняться. Удалось со второй попытки, и не без помощи Павла Петровича.

Комната, где отдыхал хозяин, была меблирована в стиле семидесятых годов прошлого века и могла бы служить образцом интерьера под названием «Быт эпохи развитого социализма».

Центром этого канувшего в Лету мира была деревянная кровать, над нею — ковёр. Далее всё по стандарту: платяной шкаф, сервант с хрустальными салатницами и бокалами, термометр, встроенный в живописную гору с надписью «Память о Крыме». А на почётном месте — телевизор.

Дамская сумочка нашла последний приют в нижнем ящике серванта. Она отвечала скорее требованиям удобства, нежели моды. В ней — договор об оказании услуг туристической фирмы, памятка для туриста, выезжающего Египет, электронные билеты. Судя по последним, Ася прибыла в Шарм-аль-Шейх за трое суток до гибели «Розовой шляпки». На самом дне лежал том зелёного цвета.

«Коран».

Судя по страницам, его открывали не от случая к случаю.

А вот детектив Дарьи Донцовой «Жена моего мужа» купили, видимо, накануне поездки. Книжка — в мягкой обложке, и Павел Петрович ограничился лёгким потряхиванием. Пусто! Он хотел было уже вернуть книжку на место, когда его внимание привлекла серёдка, вернее, крохотный зазор между страницами. Действуя уже по инерции, он раздвинул странички. Сложенный вдвое листок удерживался с помощью полоски скотча.

— Что-то есть, — сказал он глухо, стараясь не выдать радостных ноток. Они могли оказаться преждевременными.

Так и случилось. Листок являлся документом. Хотя был написан на белорусском языке, разобрать смысл труда не составило. Это была справка, подтверждающая, что Заспич Анастасия Александровна получила святое крещение в храме города Минска и восприемницей её была Жолондковская Тереза Францевна.

— Для чего это? — прошептала Дания Рафаэлевна, как будто чего-то опасалась.

— Полагаю, для муллы.

— Для кого?

— Для служителя, который совершал обряд перехода из католичества в ислам. — В голосе Белозерцева слышалось разочарование.

— Позвольте полюбопытствовать, а как вы нашли меня? — спросил хозяин, уже провожая посетителей.

— Имя Доморацкого известно среди коллекционеров, — несколько покривил душой Белозерцев и не пожалел: лицо старика просияло. Пусть только на миг.

Глава 13

«Ах, пане — панове!»

ИЗ ИМЕЙЛА ОЛЕГА КУЗОВКИНА-МИЛОЧКЕ ГУДКИНОЙ

Добрый день!

Версия с самоубийством мадам «Розовая шляпка» не принимается.

Детектив — это про агрессию, направленную на других, а не на себя.

Желаю удачи.

МОСКВА, ЧЕРЁМУШКИ, КВАРТИРА ГУДКИНЫХ

Мозги набекрень от всего этого. Хотя мамуля слегка вправила их, посвятив в сердечные тёткины тайны. Тёзка в мужском обличье до последнего играл существенную роль в жизни мадам «Розовая шляпка». В связи с чем есть смысл остановиться на версии под названием «Голос». Тем более что он упоминается в этих самых… затесях. Короче, виной всему глюки. Они и сгубили женщину, приведя на дно бассейна.

Для детективного сериала сгодится. А вот в случае девушки-аниматора подойдёт вариант секс-джихада, совершённого главным менеджером, чьи узконосые туфли вышли из моды ещё во времена Милочкиного детства.

Остаётся вопрос: что погубит Асю? Только теперь, находясь на безопасном расстоянии от отеля «Парадиз», Милочка нашла в себе силы восстановить картину происшествия. До этого она разлеталась на осколки, которые посверкивали где-то на периферии сознания. Но в помощь ей теперь были «Записки тётушки Лу». Так она для удобства переименовала «Затеси».

Итак, Асин типаж тоже не был оставлен их автором без внимания. Девушка, променявшая веру предков на призрачное бабское счастье. Разве не повод возбудить гнев у хриситан-ортодоксов? Может, это и был их мини — крестовый поход? Нет, что-то не то. Хотя бы потому что подобных фанатиков в отеле не наблюдалось.

Но тётушка Лу, тем не менее, углядела в Асе прототип, полный трагизма. Но почему именно её она намеревалась умертвить в своём тексте? Идеальная жертва? Но знала ли в лицо девушка в хеджабе своего палача? — Без сомнения. Иначе бы не пустила на порог.

Однако как трудно назначить убедительного убийцу в трагедии, за которую по прихоти судьбы пришлось взяться Милочке! И как это всё тягомотно — выстраивать сюжетные линии! Может, послать всё к едрене-фене, как выражается маменька, и двинуть в Америку? Окунуться в Великие озёра, полакомиться свежей рыбкой в прибрежном ресторанчике и растянуться в шезлонге.

Картинка разнежила Милочку. Не сняв толстого банного халата, она юркнула под одеяло и уже спустя десяток минут сладко посапывала.

Желание её материализовалось — на этот раз в сновидении. Она плыла на яхте вместе с отчимом. Матери почему-то с ними не было, но это совсем не огорчало девушку. Скорее, наоборот. Они загорали на корме. Солнце припекало. Чтобы освежиться, Милочка отправилась в душ, но услышав звук разбивающейся о кафель струи, замерла на пороге. Где-то под коленками предательски завибрировало. Там, в кабинке лежало неподвижное тело её матери — с разодранным в крике ртом…

Каким-то невероятным усилием девушка сбросила кошмарное видение.

У Милочки была здоровая психика, насколько это возможно у внучки блокадников и дочки фотокорреспондента, побывавшей на Чернобольской АЭС.

Однако сон свидетельствовал: всему есть предел.

Девушка поднялась и заглянула в интернет. Как оказалось, остальное человечество терзали страхи самого разного свойства. После их изучения она поставила себе диагноз — посттравматическая реакция, попутно назначив и лечение: сублимация посредством творчества.

А потом вернулась в «Запискам», где наткнулась на ступор аниматора перед «Правилами пользования бассейном». Следовало ли из этого, что Рита неровно дышала к некому вислоусому поляку? Оставив вопрос без ответа, исследовательница принялась за абзац, посвящённый хозяйке зайца Мартина.

«Женщина поведала о своём посещении мечети. В беседе с муллой она выразила твёрдое желание принять ислам, а также предъявила свидетельство о крещении в католической церкви города Минска. Бармен отныне зовёт её сестрой.

У девушки-аниматора — сплошной скепсис. Его происхождение ясно. Просто Рите известно: гражданка Беларуси совершила свой поступок не из идейных, а из матримониальных соображений».

«Но не убивать же за это!»

КИЕВ, УЛИЦА МОСКОВСКАЯ, КВАРТИРА КРАСНЯНСКИХ

Тротуары запружены офисными служащими, знаменитыми киевскими красавицами с гигантскими пакетами в одной руке и смартфонами в другой, приезжими из глубинки с растерянно-настороженными взглядами и снующими в толпе подозрительными типами с наброшенными капюшонами.

Ольга снимает очки. Она отказывается видеть новый бизнес-центр, занявший место её родной школы и теперь возвышавшийся над окрестностями с возмутительно-наглым видом. Перекрёсток улиц Резницкой и Московской Ольга минует и вовсе не поднимая глаз. Здесь некогда стояла женская гимназия Ольги Плетнёвой, впоследствии советская школа № 84. Теперь здесь ничего не напоминало нарядное, украшенное лепниной здание, чью покатую крышу некогда венчал похожий на взбитые сливки снег. А непередаваемый запах старого паркета, массивные перила, отполированные детскими ладошками, укромные уголки, где таились тени прошлого, где чудился дивный голос примы МХАТа Аллы Тарасовой, откуда возникал острый блестящий взгляд Галины Кузнецовой — последней любви Ивана Бунина!

Всё сметено бульдозером!

Краснянские проживают в девятиэтажке, воткнутой рядом с церквушкой. Поднимаясь в лифте до их обиталища, Садовые успевают отдышаться.

Гостей с порога препроводили пить чай. Посуда была старая, повидавшая многое и многих на своём веку, но опытным глазом хозяйки Ольга отметила: ни одного шрама-трещинки, ни одного скола.

По случаю приёма гостей Иосиф Львович облачился в стального цвета костюм-тройку, белую рубашку, но от галстука отказался, сочтя его слишком казённым. На Иде Соломоновне было шерстяное платье горчичного цвета с пояском, а поверх его — фартук с алыми маками.

Несмотря на видимое радушие, в поведении стариков проглядывала нервозность. Каждую зиму Краснянские-младшие забирали родителей к себе, в Израиль. Таким образом сборы были в самом разгаре, а это означало: демонстрации домашнего музея не последует, что устраивало Ольгу: останки былого вызывали у неё щемящее чувство утраты. Бронзовая мемориальная доска Аллы Тарасовой, сценические платья великой актрисы, афиши спектаклей, знакомые Ольге по школьному музею, в обычной квартире казались выброшенными на берег пожитками с потерпевшего кораблекрушение судна. Свидетельства ушедшей эпохи, с которыми новое поколение киевлян не желают иметь ничего общего. Такое мнение составили Садовые. С ним не соглашаются старички Краснянские.

— Всё вернётся на круги своя! Ничего нет нового на земле! — повторяет Иосиф Львович, которому вторит Ида Соломоновна:

— Всё будет по-прежнему. Иначе и быть не может.

Садовые не спорят.

Некогда жгучая брюнетка, ко второму десятилетию 21 века хозяйка превратилась в натуральную блондинку с оттенком свеже-очищенного имбиря. Держалась Ида Соломоновна подчёркнуто прямо, но периодически, теряя бдительность, сутулилась, и тогда кофточка на спине приподнималась из-за старческого горбика.

Супруг был старше, но теперь это не бросалось в глаза. Для ветшающего тела голова Иосифа Львовича стала велика. Да и нос, без того солидный, занял теперь почётное, доминирующее место.

Они выпили чаю с покупными пирожными, что также было не в правилах этого дома, но соответствовало предотъездной лихорадке, которая охватывает человека перед дальней дорогой, когда телом ты ещё в родных стенах, а душа уже устремлена вдаль, к новым горизонтам.

Когда вышли из-за стола, Ида Соломоновна провела с Ольгой экскурсию по так называемому «зимнему саду», где круглогодично справляли свой праздник цветы — предмет неустанных забот. Здесь были даны наставления по части поливки остающихся без хозяйского пригляда растений, после чего Садовым вручили ключ от квартиры. Всё шло к тому, чтобы продвигаться к прихожей (бочком, бочком!), когда Ольга одарила хозяев извиняющейся улыбкой:

— Ида Соломоновна! Иосиф Львович! Не откажите в просьбе…

Старички навострили ушки, и оба, как два попугайчика-неразлучника, склонили головушки, похожие на облетающие одуванчики. О чём же могла просить их девочка, которую они знали едва ли ни с рождения? А дружны были и с мамой, и с бабушкой, которые тоже заканчивали киевскую школу № 84, и даже преподавали в ней русский язык и литературу. Краснянские не приятельствовали только с прабабушкой, той самой, что читала стихи перед посетившим Киев Николаем Вторым, и по уважительной причине — из-за своего отсутствия как в Киеве, так и на этой земле.

И вот девочка, некогда постигавшая законы физики на уроках Иосифа Львовича и каждую переменку наведывавшаяся в библиотеку Иды Соломоновны, имеет какую-то нужду в их стариковском участии!

— Дело в том, — почти торжественно начала Ольга, — что я закончила свою статью!

— Ой! — всплеснула руками Ида Соломоновна, до которой первой дошёл смысл сообщения благодаря более острому слуху. — Олечка, как же она будет именоваться?

— «Улицы моего детства».

— Замечательно! — слышится голос Иосифа Львовича.

— Но это не только про детство, — поспешила уточнить автор. — Это про старый Киев.

Краснянские одобрительно и почти синхронно закивали.

— Но у меня ничего не выйдет без вашего участия!

Старички замерли, расшифровывая смысл фразы.

— Мне потребуются иллюстрации.

Недоумение, казалось, ещё более стягивает кожу на лицах.

— Короче, нужна пара-другая фотографий.

Хозяева вздыхают с облегчением. Олечкина просьба оказалась необременительной.

Захлопали дверцы серванта, где громоздились альбомы всех размеров и расцветок. Куда подевалась нервозность предъотъездных сбров? Выражение лиц Краснянских смягчилось, на щеках выступил робкий румянец.

Иосиф Краснянский усаживается на диван. В какую-то минуту Садовому показалось: перед ним не старик с худыми, плотно сжатыми коленками, а понятливый, послушный ребёнок.

Владимир Николаевич со стороны наблюдает за церемониалом рассматривания фотокарточек — так, на старый манер, старички именовали содержимое альбомов.

Начинают с чёрно-белых снимков. Трофейным аппаратом «Leica» запечатлены не только Краснянские и их родственники, но и достопримечательности украинской столицы. Правда, с наступлением эпохи капитализма последние стали убывать, как шагреневая кожа. Печальную их участь разделил Сенной рынок. Но благодаря всё тому же немецкому фотоаппарату, сохранилось изображение его здания с примечательным чугунным литьём. На Сенном отец Владимира Николаевича приобрёл жене подарок — швейную машинку, которая до сих пор стояла в родительской квартире. В детстве машинка казалась ему согбенной старушкой, облачённой в чёрно-коричневое одеяние, но именно она стала первым механизмом, который освоил маленький Вова.

Погружённый в воспоминания, профессор не заметил, как альбом в очередной раз перелистнули. Судя по новому развороту, немецкий трофей был отправлен в отставку. На смену пришёл советский «Зенит». Снова замелькали местные красоты. Ох, как прав был Михаил Афанасьевич! «Нет на свете прекраснее города, чем Киев!»

Вот Андреевский спуск. Музей под открытым небом. В битве за него принимала участие Ольга. Тогда застройщикам пришлось отступить.

Рука в старческой гречке осторожно переворачивает следующую страницу. Судя по ярким краскам, «Зенит» уступил место «Кодаку».

— Представьте, Олечка, наш старший сын опубликовал в Германии книгу! — доверительно прошептал Иосиф Львович.

— И как она называется?

— Ясочка, как название Лёничкиного романа?

«Ясочка» приподнимает остренький подбородок, словно ища ответа на потолке, а через считанные секунды бодро отчитывается:

— «Как навсегда уехать из СССР».

— Все навсегда уехали, — подал голос Садовой. — Никто там не остался. Только вот Советский Союз остался в нас. В ком-то щемящим чувством ностальгии, а в ком-то…

Крохотные иголки вонзились в профессорскую лодыжку. Садовой поднялся, чтобы размяться. Дойдя до окна — повернул к диванчику. Как раз в тот момент, когда Ольга делала свой последний выбор — судя по всему, на втором десятилетии 21 века. В пользу этого свидетельствовали импозантные, а временами откровенно вызывающие наряды выпускников бывшей школы № 84. Внезапно Садовой выхватил из общего ряда девчачье лицо. Девушка на снимке выглядела, что называется, без прикрас, без позы. Так бывает, когда человек захвачен объективом врасплох и не успел выбрать ни ракурса, ни выражения…

Впрочем, какое это имело значение, если на нём была запечатлена Рита — аниматор отеля «Парадиз»?

МОСКВА,КАЗАНСКИЙ ВОКЗАЛ — ПОЕЗД «МОСКВА-ШУИСТ»

— Паша, а может, оно и к лучшему?

— Может быть…

Казалось, серое разочарование сочилось из всех Пашиных пор. Блестяще задуманная операция по розыску координат коллекционера и встреча с ним завершились пшиком.

Костик, возившийся с кубиком Рубика, оставил своё занятие, и, подавшись в сторону «Бабая», просунул руку — поближе в его груди. Так они и сидели, пока в продуваемом сквозняками здании возбуждённые люди вслушивались в сообщения громкоговорителей, и, похоже, вокзальная суета, плавно обтекая, не нарушала их покой.

Состав подали заранее, но проводники не спешили открывать вагон. Белозерцевы, поторопившиеся на перрон, продрогли ветру. Однако протопленное, заполненное мягким светом купе вознаградило за временные неудобства. Все трое с аппетитом закусили, чем Бог послал. А благословил Он щедро. Как и водится.

Убаюканный ритмичным движением вагона, Костик задремал, а дед погрузился в купленную на вокзале газету, что свидетельствовало о крайней степени удручённости, которую он пытался скрыть. По такому случаю Дания Рафаэлевна извлекла из своих запасов пакетики чая «Ахмад». Однако излюбленный напиток не смог утешить мужа. Тогда она пустила тяжёлую артиллерию, выставив на стол коробку шоколадных конфет.

Отдав должное и свежезаваренному напитку, и десерту, «Бабай» смягчился. Дания не преминула этим воспользоваться.

— Ты не станешь меня ругать? — она одарила мужа невинным взглядом, который не сулил ничего хорошего. — Я должна сделать признание.

— Валяй! — великодушно позволил супруг.

— Я совершила предосудительный поступок.

— Попалась в сети египетского ловеласа?

— У меня не было на это времени, — подавила смешок Дания Рафаэлевна.

— Спустила все деньги?

— Ты их реквизировал! Забыл?

Белозерцев не забыл.

— Не томи. Колись!

— Я совершила кражу!

— Похитила коллекцию несчастного старика?

Женские губы мгновенно подобрались:

— Как ты плохо обо мне думаешь!

Мужчина сделал вид, что принимает условия предлагаемой игры. Однако всем своим видом дал понять: затягивать с ней не стоит. Дания Рафаэловна не стала злоупотреблять мужниным терпением и движением фокусника извлекла на свет…зайца.

— Что это? — Павел Петрович воззрился на игрушку в немом остолбенении.

— Его зовут Мартин.

— Откуда ты знаешь?

— Имя вышито на отвороте галстука.

— Зачем он тебе?

— Хватательный инстинкт. — Дания скрючила ручку с чуткими пальцами машинистки.

— Вруша-груша! — Муж ухватил её пальчики и сжал. В ответ они послушно распрямились и обмякли.

— Про него Милочка рассказывала. Забыл?

Белозерцев не помнил, чтобы молодая сценаристка упоминала игрушку.

— Это Асин талисман.

— Но это не повод воровать!

— Когда я увидела его, никому не нужного, валяющегося в куче вещей…

Пробудившийся Костя протянул ладонь и погладил по заячьему уху. При этом Костин согнутый мизинец распрямился.

— Сирота, говоришь… — задумчиво произнёс дед. — Щеголь! Вон какая рубашонка модная. — Пальцы коснулись заячьего живота. — А ты отъелся, братец, на «всё включено!»

Дания перевела дух: «Пронесло!»

…Тьма прижалась к стеклу, превратив его в зеркало. В зазор между занавесками отразилось сонное Костино лицо. Затем оно медленно опустилось на подушку.

Белозерцев сложил газету, затем с трудом забрался на вторую полку. Он долго ворочался, прокручивая в голове питерские события.

— А знаешь, что странное? — прошептал он.

Ответом ему было молчание. Он свесил голову. Жена спала, натянув до подбородка влажноватую простыню РЖД.

Мимо пронёсся встречный. В освещённых вагонах летели сквозь тьму незнакомцы и уносили прочь тайны своих жизней.

КИЕВ, УЛИЦА МОСКОВСКАЯ, КВАРТИРА КРАСНЯНСКИХ

— В Советском Союзе отсутствовали колбаса и туалетная бумага, но при этом сочинялись дивные песни. Давай, Ясочка, нашу любимую.

Ясочка устремилась к шкафу, где стояла зачехлённая гитара.

«Как он будет играть при таком треморе пальцев?» — Эта мысль посещала гостей всякий раз, когда доходило до музицирования. Но всякий раз, к их облегчению, старческая дрожь пропадала, как только иссушённые временем руки касались струн.

Садовой ещё не справился с собственной оторопью по поводу снимка в альбоме, а потому, когда хозяйка запела, походил на человека, которого неожиданно и грубо разбудили.

— Ах, пане панове, ах, пане-панове,

Ах, пане-панове, да тепла нет ни на грош!

Что было, то сплыло, что было, то сплыло,

Что было, то сплыло, того уж не вернёшь.

— Чуть надтреснутый, но приятный голос Иды Соломоновны доносился до профессора откуда-то издалека.

Глава 14

«И дождь смывает все следы?»

ПОЕЗД «МОСКВА — ШУИСТ»

У Русалочки — головка Марыси. Она, как и прежде, ми-ми-ми… Но вот глаза закрыты, как у спящей. Уголки рта опущены.

— Ты плакала? — отважился спросить Костя.

На её лбе обозначилась бороздка, рот вытянулся в линию, а глаза задвигались, точно силясь освободиться из-под век-пластырей.

Этот жест сопровождался звуком, схожим с металлическим скрежетом скамьи-качелей в «Парадизе». Костя вгляделся в девичью шейку. Это она скрипит? Как бы отвечая на немой вопрос, Марысина головка продолжала двигаться из стороны в сторону. Отвинчивалась! Тёмная линия на шейке с каждым поворотом ширилась.

— Ты кукла?

Головка запрокинулась. Но не упала. А начала подниматься и зависла рядом с дедушкиной полкой.

Костя хотел позвать на помощь. Но язык превратился в большой сухой лист. При каждой попытке что-то сказать, он трескался и ломался.

— Пора сделать пи-пи!

Мальчик догадался: голос принадлежит русалочке Марысе. Он медленно разлепил веки. Затем с натугой спустил ноги. Грянули трубные рулады, выводимые носами Бабая и Аби. Стиснутые маленьким помещением, звуки бились о стены. От этой какофонии мальчик пробудился окончательно. Он поднялся со своего ложа и огляделся. Окружающие предметы плавали в голубоватых сумерках. Дребезжащая дверь в купе потеряла точку опоры и поползла, открывая щель — хлынул мягкий, приятный свет. Мальчик двинулся на него и пути он задел книгу на столе — она шлёпнулась на пол.

Его шаги утонули в ковровой дорожке. Но в одном месте его резко повело в сторону — пришлось зацепиться за поручень. Одновременно что-то щёлкнуло. Поначалу мальчик не понял, что это. Но когда перевёл дух на откидном стуле и вернулся на серединку вагона, то осознал, что не знает, куда идти. Щель, источавшая свет, исчезла! Все купейные двери выглядели одинаково! Он остался один. И тишина тяжело опустилась на его плечи.

Он почувствовал страх, который прежде был неведом его душе. Если, конечно, не брать в расчёт тот вечер у бассейна, когда он услышал шлепки по кафелю мокрых ножек. Это последнее, что она оставила ему на память. И он снял их на плёнку. Жаль, что фото не получилось. Так объяснил дедушка, когда утром просмотрел снимки.

Не было там Марысиных следов! И Марыси не было! Она исчезла. А он уже готов был простить её обман. Согласиться на её ножки. И забыть про хвостик, которым она хвасталась.

Открылась раздвижная дверь. В коридор вышла девушка в халатике. Она пошла по мягкой дорожке. А её рыжие волосы мягко колыхались на лопатках. И он снова вспомнил бассейн. Его ярко-голубую воду…

— Костик, что ты тут делаешь? — раздался над головой бабушкин голос. — Ты забыл наш уговор? Без взрослых — ни шагу.

Он дал себя увести в купе и уложить в постель. Ему снился «Парадиз». И бассейн. И женская головка. Но тогда в своих скитаниях по лабиринту сна он нашёл выход.

КИЕВ

За стеклом автобуса хозяйничала оттепель. Тротуары подтаяли, и в бликах огней напоминали леденцы.

В профессорской голове продолжала звучать песенка Булата Окуджавы:

— Будет долгая ночь на холодной земле,

И холодное утро займётся,

И сюда уж никто не вернётся.

Ах, пане-панове! Ах пане-панове!

Ах, пане-панове, да тепла нет ни на грош!

Ольга, следуя каким-то своим настроениям, дала волю язвительности: дескать, хорошо устроились, на солнышко поедут, греться. На что Садовой возразил: в Израиле сейчас дожди.

Он был раздосадован собственной нерешительностью. Не хватило духу задержать внимание на том альбомном развороте: «Какие интересные лица! А кто снимал? А кем вам доводится эта барышня?»

А может, Ритино лицо ему привиделось? Неужели и его посетило «дежавю», которым страдал друг юности?

«Прошляпил, Садовник! — он как будто слышал Пашкин голос. — Такой шанс упустил. Стушевался?»

— Эх, Садовник, каким мозгляком ты был, таким ты и остался! — подвёл черту профессор и сокрушённо вздохнул.

— Тебе нездоровится? — вопрошающие глаза так близко, что Садовой едва преодолел соблазн выложить всё.

— Смена погоды. Вот и потряхивает.

— Климат меняется, — ворчливо заметил пассажир у соседнего окна. — На дню семь погод на дворе — то льёт, то метёт, то тает, то задувает.

— Да, а кости ноют, суставы ломит, и вся я сплошь в узлы завязана, — откликнулась спутница мужчины.

— Вернёмся домой — приляжешь! — повелела Ольга.

Он не возражал. В голове прокручивались варианты ответа на вопрос: каким образом Рита могла оказаться в ближайшем окружении киевских пенсионеров?

То, что все родственники Краснянских перебрались за границу — кто в Израиль, кто в Германию, а кто и в Америку — Садовой знал достоверно.

Дружба? — Вряд ли. Вероятность приятельства? — Ничтожна. Слишком велика разница в возрасте. Профессиональная деятельность Риты. Но Краснянские не бывали на курортах.

Всего вероятнее — общий круг интересов. Например, какое-нибудь общество защиты памятников старины. Вот только супруги почти безвылазно сидят дома. Остаются прошлые связи — бывшие ученики и их близкие. А это уже теплее.

Вот только почему Рита, зная, что Садовой — киевлянин, ни разу не упомянула украинскую столицу?

— Наша остановка! — Ольгина рука легла на плечо.

Выходя из салона, он услышал, как водитель кому-то сказал в мобильник: «А дорога сегодня сопливая…»

«Да, наш народ может припечатать!»

По возвращении домой оба с видимой удовлетворённостью втянули запахи семейного очага — привычка, свойственная домоседам после вылазок на улицу. Пахло свежеприготовленным ужином. Но стряпухи отсутствовали. Скорее всего, Софья Михайловна вытащила Ганну на променад. Поскольку не было необходимости в готовке, Ольга устремилась в ванную. Владимир Николаевич прикорнул на диванчике.

И приснился ему сон. Будто идёт он по дремучему лесу. И вдруг из-за замшелового валуна выскакивает рыженькая с конопушками дивчинка. Махнула платочком, топнула ножкой — и в пляс. Сарафан голубенький так и завертелся веретеном. А сама она как на дрожжах растёт, поднимается. А где пройдут её крепкие ножки — там земля чёрная, горелая…

А ещё увидел сновидец, что лицо у неё Ритино.

Пробудился Садовой с щемящим сердцем. Рита всё ещё кристаллическим цветком сидела во внутренностях.

Заглянув в гостиную, то там, то здесь помеченную дамскими вещицами, он вышел в коридор. Удостоверившись, что жена погружена в пенную нирвану, устремился назад.

В нижнем ящике стенки, полученной некогда по бартеру за рекламу в женском журнале, с которым сотрудничала Ольга, хранились фотоальбомы. Если бы Рита была Ольгиной ученицей, он бы вспомнил её. Таким образом, вероятность того, что Ритино лицо он увидит и в собственном доме — ничтожна мала. Однако привычка учёного к доведению эксперимента до логического завершения побудила вытащить содержимое ящика. От его нетерпеливых прикосновений потрёпанная папка рухнула и оттуда выпорхнули чёрно-белые фотографии. Двое юношей — один долговязый в ватнике, керзачах, другой — ему по плечо в мешковатом плаще — стоят у памятника. На постаменте расправил крылья орёл.

«Бородинское поле. Памятник французским солдатам».

Студентов института Азии и Африки, как заведения элитарного, с насыщенной программой обучения, на сельскохозяйственные работы не отправляли, и «Садовник» приезжал навещать друга в колхоз, чьи угодья располагались в непосредственной близости от места Бородинского сражения.

Владимир Николаевич сунул снимок обратно в папку, не открывая её полностью, чем избежал искушения погрузиться в прошлое. Сейчас его интересовал период, ограниченный 2005–2008 годами. По его прикидкам, снимок из архива Краснянских был сделан тогда.

Итак, ему предстояло заглянуть в альбомы супруги. Прежде он делал это лишь однажды, по её соизволению, на второй или третий день совместной жизни. В тот момент Ольга приняла решение приоткрыть завесу и пустить нового избранника не только на свою территорию, но и в прошлое. А на роль проводника мудрая женщина выбрала сына. Именно он переворачивал странички, тыкал розовым пальчиком и оповещал:

— А это…

Садовой благосклонно принял экскурс в прежнюю жизнь и напрягся только один раз, когда ткнув в кудлатого, с заострёнными чертами парня, мальчик объявил:

— А это мой папа!

С того дня Садовой в альбом не заглядывал, а если дверцы фотохранилища всё-таки открывались — обычно для гостей — предпочитал оставаться в сторонке. В последний же год Ольга, переживая уход из профессии, и сама отказалась от традиции.

Следуя привычке к систематизации, профессор, рассортировал альбомы по хронологии. Как следовало из немых свидетельств прошлого, Ольга Юрьевна прививала любовь к своему предмету и во внеурочное время. Были тщательно запечатлены поездки по Украине — и, конечно, в литературную мекку — в Одессу. Садовой вглядывался в лица на снимках. Риты на них не было. Как и предполагалось, девушка не имела отношения к профессиональной деятельности супруги. Профессор ощутил облегчение, вкупе с досадой. Но природное упрямство не позволило бросить дело на полпути. Рука потянулась к очередному альбому, когда дверь распахнулась, и в проём просочилась Ганна. Занятый разгадками, он не услышал, как женщины вернулись с прогулки.

— Ой, что это с вами? — вопрошала она, глядя на виновника беспорядка сверху вниз. В этот момент люстра под потолком судорожно замигала и потухла, что избавило его от необходимости отвечать на вопрос.

Ольге пришлось сушить волосы над газовой горелкой. Под голубое её свечение и вкрадчивое шипение муж и поделился своим сновидением.

— Это огневушка-поскакушка! — констатировала жена и, перехватив его вопрошающий взгляд, присовокупила учительским тоном: — «Малахитовая шкатулка». Русский писатель Павел Бажов.

ПОЕЗД «МОСКВА-ШУИСТ»

Пробудившийся ни свет ни заря глава семьи, лёжа на животе и вытянув шею, пытается угадать станцию. Лязгнули сомкнувшиеся буфера. Поезд тронулся, и глаза успели ухватить: «Каменка». Поплыли привычные атрибуты станционной жизни. Преломлённые вагонным стеклом, в свете фонарей люди кажутся персонажами из фильма.

Мысли текут по привычному руслу. Правда, теперь они, лишившись яркой эмоциональной подсветки, приобрели некую отстранённость.

Что объединило все три женские смерти? — Место. Но не только. Имелась ещё жидкая среда. В первом случае — бассейн. Во втором — душ. В третьем — ванна. Злодей (или группа) предпочитал воду.

Почему-то всплыл виденный в отрочестве болгарский фильм про шпионов: «И дождь смывает все следы». Главную роль сыграл … Обычно, у болгар фамилии немудрёные: Иванов, Борисов, Николов. А у этого имелась некая загогулина. Стоп! Прямо в его темечко, напоминающее поле с плохо взошедшими семенами, спустилась строчка: Георгиев-Гец. Елы-палы! Не он ли и определил дальнейшую судьбу юного зрителя Паши Белозерцева? Впрочем, нет! Он ошибся! Фильм про шпионов назывался «Нет ничего лучше плохой погоды».

Дождь… Дождь… И он смывает все следы. В голове зазвучала мелодия: «Rain, rain… ла-ла-ла». Песенку прервала фраза: «Тот, кто промок, уже не боится дождя». А это откуда? Пожалуй, от Садовника — любителя сыпать пословицами.

Итак, бассейн, душ, ванна. И везде вода, водица. «Кровь людская не водица». Название романа из списка дополнительной литературы в советской школе.

Вода. Кровь. Дождь. Нет, не монтируются.

А если подойти с другой стороны? И очертив круг гипотетических подозреваемых, прикинуть: могла та или иная персона совершить злодеяние. А начнёт он с … себя.

Имел ли он возможность совершить преступление в бассейне? Да. Если бы защищал внука от опасности.

Возьмём другого кандидата в злодеи. Друг Володька. В бассейне — да. В душе — да. В ванне — исключено. В ту пору, его самолёт находился в небе над Средиземноморьем. Хотя будь у него возможность, снедаемый ревностью Садовник, скорее покушался бы на жизнь и здоровье соперника.

Белозерцев коснулся лбом холодного стекла. За окном расстилались заснеженные поля родной губернии.

Глава 15

«Пан Садовой, вы бредите!»

КИЕВ, КАШТАНОВЫЙ ПЕРЕУЛОК, КВАРТИРА САДОВЫХ

Ганна умчалась на рынок. Софья Михайловна смотрела новости по телевизору, привезённому по её настоянию старшим сыном. Супруги Садовые устроились на кухне, которая превратилась в постоянное место их дислокации.

Владимир Николаевич смог, наконец, поведать жене трагедию отеля «Парадиз», упустив кое-какие детали, к примеру, про кристаллический цветок за собственной грудиной и, естественно, про смерть аниматора, о которой и сам в тот момент не ведал. Тем не менее Ольга уловила в интонациях нечто, что подсказало: ох, неспроста муж полез в альбомы. Однако виду не подала, а предложила позвонить Краснянским. Супруг идею одобрил.

Однако старички трубки стационарного телефона не подняли. Мобильный у них отсутствовал за ненадобностью.

— Краснянские — на пути в аэропорт, — предположила Ольга, положив трубку на рычаг.

— Уже?

— Но если учесть, что на железнодорожный вокзал они отправляются за три часа до отправления поезда, то в аэропорт должны сорваться за шесть.

Подстёгнутая неудачей, профессорская жена преисполнилась решимости довести начатое до конца.

— Ты запомнил хотя бы цвет альбома?

Супруг сокрушённо вздохнул, а ладонь, словно ища поддержки, легла на вместительное женино бедро.

— О чём рассказывала в тот момент Ида Соломоновна? — бесстрастно продолжала Ольга, делая вид, что не замечает происков руки.

— Ни о чём таком…

— И всё же? — в Ольгином голосе зазвучали учительские интонации.

Брови Садового напряглись и поползли вверх — чуть не до чуба.

— Речь заходила о какой-то Фиме.

— Не о какой-то, а о каком! Фима — это Ефим. Старший внук. Он родился с необычной правой рукой.

— С шестью пальцами?

— Наоборот. Не то с двумя, не то с тремя. Для него шьют специальные пиджаки, с удлинёнными рукавами. И представь, этот картёжник и балабол женился на самой красивой девочке из Житомира. Сейчас они оба в Лос-Анжелесе.

«Умеют же семиты хорошо устраиваться в жизни!» — подумал Садовой, но счёл тему настолько обглоданной, что продолжил путешествие по жениному бедру. Это не помешало Ольге заметить: обретавшийся в Штатах внук был упомянут не всуе. Имя «Фима» могло означать, что в руках Иды Соломоновны находился семейный альбом, перетянутый натуральной коричневой кожей.

Но каким образом туда затесалась аниматор отеля «Парадиз»? Вопрос остался без ответа.

— Она упоминала ещё кого-нибудь?

— Про Алёнку говорили.

Внучка Розы, младшей сестры Иды Соломоновны, точно сошла с иллюстрации к сказкам про Алёнушку. Это и способствовало закреплению за ней домашнего имени — Алёнка.

У всех женщин этой семьи, включая и Алёнку, были русские, украинские и белорусские отцы, что не препятствовало кровной связи с землёй обетованной. Правда, на расстоянии. «Слишком горячее солнце — мозги плавятся!» Тем не менее размягчение мозга не помешало всем Розиным домочадцам, включая славянских мужей, дружно выехать из Израиля и обосноваться в более комфортной и безопасной Германии. На исторической родине оставалась военнослужащая Израильской армии Алёнка, отдувавшаяся за всю родню. Именно ей принадлежало высказывание, почерпнутое из армейской политинформации:

«Бог Яхве дал нефть земле, сопредельной с обетованной, а израильтянам он даровал неисчерпаемые запасы духа.

Нефть может кончиться, но дух бесконечен: чем больше черпаешь, тем больше остаётся».

Упоминание Алёнки могло означать: они добрались до альбома с красными тюльпанами на чёрном фоне, чьё изготовление датировалось восьмидесятыми годами прошлого века. Появление в нём аниматора из «Парадиза» было вполне оправдано, ибо по возрасту она могла числиться среди Алёнкиных подружек.

— Но больше всего Ида Соломоновна склоняла какую-то Дину, — припомнил Владимир Николаевич.

— Дина? Но насколько я в курсе, в этом клане нет женщин с таким именем. Впрочем, это может быть их новая невестка…израильского разлива. А о чём, собственно, шла речь?

— По-моему, об изящной словесности. Она написала что-то…художественное.

— Так это не просто Дина, а Дина Рубина! Знаменитая писательница. Живёт в Израиле. Пишет на русском. Краснянские её обожают. Особенно книгу про Ташкент. Ида Соломоновна была там в эвакуации.

Супруг убрал руку с Ольгиного бедра и придвинул пирожное, которым они угощались у старичков и которыми те снабдили их при прощании, упаковав в пластиковый контейнер.

Ольга, отдав дань десерту, принялась размышлять вслух:

— А ещё у Краснянских есть особый альбом. В нём хранится так называемое «портфолио».

— Что в нём? — подал голос Владимир Николаевич, чтобы проявить хоть какой-то интерес к предмету, хотя на самом деле вся эта суета начала действовать ему на нервы. Он начал опасаться… Но чего именно, ему не дали сформулировать:

— Каждый работник должен собирать материалы, подтверждающие, что он занимается не только учебным процессом, но и воспитательной работой. Туда помещаются снимки с различных мероприятий.

— Но Ида Соломоновна не педагог, а библиотекарь.

— Верно. Но у школьной библиотеки — множество функций. Это не просто собрание учебников и литературных текстов.

Садовой подумал, что бывших учителей, как и бывших алкоголиков, не бывает. Однако поостерёгся приводить жене это сравнение. Он счёл за лучшее не прерывать поток её сознания.

— Ида Соломоновна организовала литературный клуб «Под зелёной лампой». (Настольные лампы с зелёными абажурами стояли в читальном зале.) Она приглашала на встречи с школьниками киевских писателей и поэтов. А сколько лет этой твоей знакомой?

— Трудно сказать.

— Старше сорока?

— Думаю, нет.

— Она могла сопровождать их…

— Но в качестве кого?

Ольга замялась, но чуть погодя нашлась:

— У маститых писателей частенько водятся смазливые секретарши.

— Сомневаюсь, чтобы они следовали за боссом в школьную библиотеку.

В кухне повисло напряжённое молчание, и Садовой ощутил запах газа, который служил им для дополнительного обогрева. Он выключил конфорку и отворил форточку.

— Ида Соломоновна ушла на пенсию после того, как нас выселили из старого здания гимназии, — продолжала Ольга. — Новая заведующая библиотекой-кстати, наша выпускница — не оставила старушку без внимания. Она приглашала её на заседания «Зелёной лампы», традиции которой свято чтила.

— Значит, аниматор из отеля вполне могла быть из литературного круга? — Садовой из-за какой-то малопонятной предосторожности не назвал «аниматора из отеля» по имени.

— Тебя что-то смущает?

— Она выглядела не так…

— Что значит «не так»?

— Не так, как выглядит главное действующее лицо. Согласись, когда снимают главную персону мероприятия, её ставят в центр.

— И что?

— Девушка примостилась на периферии.

— Это был групповой снимок?

— Так мне показалось.

«Для человека стороннего ты, мой дорогой, заметил и запомнил не так уж мало!»

— Что же ты мне сразу не сказал? Это меняет дело.

Ольга поставила остывший чайник на конфорку. Устремившийся вверх поток горячего воздуха шелохнул её наэлектризованные волосы.

— Как она выглядела?

— Ну не знаю… — И немного поразмыслив: — Невыносимо юной.

В то, с какой интонацией это было озвучено, вызвало у Ольги Юрьевны саднящее чувство ревности, оттого следующая тирада прозвучала чересчур эмоционально:

— Володя, я не прошу тебя охарактеризовать лицо. Но дело в том, что на снимках для портфолио стараются захватить в кадр вещественные атрибуты события. К примеру, книжную выставку.

— Там не было книг.

— А люди?

А людей-то профессор помнил смутно. Как фон.

Далее чаёвничали в молчании. С досады Ольга съела больше сладкого, чем позволяла себе. От этого испортилось настроение, и было принято безоговорочное решение — поставить точку в этом спонтанном дознании.

А перед отходом ко сну профессор спросил:

— Лёлик, а этот Фима или как там его…

— Ефим.

— Как он со своим удлинённым рукавом и спрятанным в нём четырехпалой кистью смог завоевать красавицу?

— Он умел рассмешить…

— И только?

— Еврейским красавицам и этого бывает довольно.

Профессор ничего не сказал, а про себя подумал: кто знает, что там было на самом деле… с этим Фимой.

КИЕВ, ПЕРЕУЛОК КАШТАНОВЫЙ, КВАРТИРА САДОВЫХ

В ночное сновидение явилась женщина с косой, уложенной надо лбом калачиком.

Поначалу он старался разглядеть незнакомку, но мешал рассеянно-жидкий свет, а в глаза будто сыпанули хамсиновской пыли…

Он попытался припомнить имя. Но потерпел неудачу.

За завтраком по обоюдному согласию тема архива Краснянских не затрагивалась, а потому он обещал пройти в спокойном, устоявшемся русле.

— Как вы почивали, Софья Михайловна? — привычно осведомилась Ольга.

— Отвратительно. Мне не хватает моциона.

Супруги виновато отмолчались. Выгуливать старушку и вправду было недосуг.

— А ты как спал, сынок?

— Хорошо. Только вот не могу вспомнить…

— Сон?

— Косу помню, а вот имя…

— Вова, стыдись! Ты безнадёжно отстал от жизни. В Украине только одна женщина с косой! — зарокотала Софья Михайловна.

— И это бывший премьер-министр! — вставила Ганна, в честь воскресного дня завтракавшая за общим столом.

— Ты имеешь в виду Юлию Владимировну?

Ганна издала смешок, отчего в уголках её рта собрались морщинки.

— А кого же ещё? Она единственная и неповторимая. Кстати, по тому, как Юля меняет причёску можно предсказать грядущие перемены.

К Ольгиному изумлению, рот Владимира Николаевича раскрылся, как говаривала её деревенская бабушка, раззявился, а потом по-йоговски выдавил из бронхов:

— Хы-хы-хы!

Взгляд супруга оторвался от от канареечно-жёлтой клеёнки на столе — теперь Ольга смогла удостовериться: муж покатывается со смеху. Однако приметив обиду на матушкином лице, счёл нужным пояснить:

— Я всё понял!

Он взял женино запястье и усадил за стол, из-за которого она было выскочила, чтобы подать мужу стакан воды.

— Я видел Лесю Украинку!

— Ну поздравляю! Ты истинный патриот Украины! — не удержалась от ёрничества матушка.

Ганна, ты упомянула Юлию Тимошенко, — невозмутимо продолжал Владимир Николаевич. — А с кого она списала свой знаменитый имидж — дамы с косой? — Да, верно! С великой украинской поэтессы Леси Украинки.

— И шо из того? — Софья Михайловна внесла в вопрос столько украинского акцента, сколько в него вмещалось.

— Там, у Краснянских, тоже была Леся Украинка.

— Пан Садовой, вы бредите! — воскликнула супруга.

— Ничего не понимаю! — Софья Михайловна отодвинула от себя чашку, так что ложечка в ней возмущённо звякнула. — О чём вы толкуете?

— Мамочка, это сущие пустяки! Тебе будет неинтересно! — объявила невестка.

— Ах вот как! Тогда покидаю вас. Секретничайте на здоровье! — И старушка прошаркала в детскую комнату, где вскоре забубнил телевизор.

— Спасибо, всё было очень вкусно, — затараторила Ганна, порываясь выйти из-за стола.

— Куда вы спешите, Ганночка? — Хозяин дома впервые назвал постоялицу уменьшительным именем. — Опять трудиться?

Ганночка выпорхнула из-за стола и помахала хозяевам ручкой:

— До вечера.

Супруги продолжили пить чай. Но когда в прихожей затихли шаги постоялицы, Садовой коснулся запястья жены.

— Лёля, ты была резка…

— Твоя мама должна уважать нашу личную жизнь, Володя!

В прихожей требовательно зазвенел телефон.

«Надо бы отключить его! У всех сейчас мобильники. И экономия…» — мысль пришла супругам одновременно.

— Нас нет дома! — прошептала Лёля, как будто на том конце провода её могли услышать.

— Лёлик, не будь ребёнком!

Но жена упрямо сжала губы.

Садовому пришлось подниматься с насиженного места и двигать в прихожую. Он вернулся быстро.

— Это тебя!

Ольга опрометью, точно в адреналиновом экстазе, бросилась к телефону. Дали о себе знать прежние страхи, причудливо переплетённые с надеждой. А вдруг это Андрей!

Но хотя из трубки и послышался очень низкий голос, принадлежал он не мужчине.

У Иды Соломоновны с прошлого века сохранилась привычка говорить в телефонную трубку на пределе громкости, из-за чего приятный бархатный тембр неузнаваемо менялся. И вообще соответствовал истинному возрасту позвонившей, ибо телефон отфильтровывал жесты, мимику, блеск глаз, оставляя шуршащий, как обёрточная бумага, звук.

— Оля! Мы отбываем! Да-да! С минуты на минуту прибудет такси. Вы всё поняли? А я звоню вот по какому поводу. Я забыла про «тёщин язык». Нет, это не блюдо. «Тё-ё-щин!» Как тебе такое могло прийти в голову? Это ползучее растение. На кухне. Карабкается по стене — очень живописно — и свисает с потолка. А по-научному называется «хойя». Большая просьба. Поливай каждый день, но по чуть-чуть. Вы всё поняли? Что, дорогая? Ах, да! Конечно, не забыла. У меня пока нет склероза (тьфу-тьфу). Я помню. Как будто это было вчера. Такова особенность людей не первой молодости. Это Леся Украинка. Святое имя. И поэзия… Что? Конечно, моя преемница устраивала вечера поэзии. Да! Замечательное мероприятие. Свои стихи читала сама Леся! Вернее, девушка… её загримировали. Вы всё поняли? Ну, понятное дело. Косу ей пришпандорили на макушку. Ну да, кто бы сомневался. Юлечка Тимошенко у Леси и слизала. Это все в Киеве знают. Да, пришло много гостей. И начинающие поэты! Да одного вы, Олечка, знаете. Выпускник из «Б». Илюша. Вы всё поняли? — Сейчас вспомните. Он вёл литературную колонку в школьной газете. А на мероприятие посетил не один, а с подругой. Простите, дорогая! Иосиф кричит, что такси подъехало. Счастливо оставаться!

Телефонная трубка в руках Ольги Юрьевны издавала прерывистые гудки, словно кардиомонитор, фиксирующий угасание пациента.

Когда она вернулась за стол и присела рядом с мужем, тот коснулся её покрасневшего — точно от жара-уха и подвинул чашку. Ольга сделала жадный глоток.

— Ты слышал?

— Этот голос пробивает стены.

— Вечер, посвящённый Лесе Украинке. Наш ученик…

Снова зашёлся в длинном звонке телефон. Ольга безропотно направилась в прихожую. Но подняв трубку, тут же отвела в сторону:

— Олюшка! Илюша сказал мне тогда: Ида Соломоновна, у меня, как у булгаковского Мастера, есть своя Маргарита. Вы всё поняли?

— Не совсем.

— У Илюши появилась муза.

— Кто такая?

— Тоже даровитая. Можно сказать, что Маргарита превзошла Мастера. Редколлегия нашего журнала «Зелёная лампа» включила их в сборник. Вы всё поняли?

— Ида Соломоновна! — повысила голос Ольга, надеясь направить речевой поток в нужное русло. Но тщетно.

— … Публикация не вызвала соперничества между влюблёнными, — продолжала тарахтеть трубка.

— А как имя поэтессы?

— Вы всё поняли, Олечка?

— Как её звали?

— Что, дорогая?

— Имя!

— Вы слишком многого хотите.

— Неужели не помните, Ида Соломоновна?

— Я помню всё. Даже страницу.

— Вы — прелесть!

— Страница 24, дорогая. Это год рождения Иосифа Львовича. Вы всё поняли?

— Поняла…

— А теперь я должна отключиться!

Глава 16

Секрет зайца Мартина

МОСКВА, ЧЕРЁМУШКИ, КВАРТИРА ГУДКИНЫХ

Милочка вылавливала картинки из океана памяти, который плескался в её черепной коробке.

В детском представлении у неё всегда имелось две мамы. Мама-1 подолгу отсутствовала, но всякое её явление становилось событием. Мама-2 была рядом, а оттого привычна, как воздух. Когда мама-1 разлучила её с мамой-2, девочка ощутила нечто, схожее с кислородным голоданием.

Мама-2 учила простым радостям существования в физическом теле, мама-1 стремилась приохотить к своему ремеслу. В той самой кладовке, в которую упирается прихожая и где сейчас хранится старьё, размещалась фотолаборатория. Вход в «святая святых» находился под запретом. Но в один из дней шлагбаум подняли — персонально для Милочки. Там и явлено было чудо (визит деда Мороза — не в счёт, ибо в нём почти всегда угадывались черты какого-нибудь очередного мужа мамы-1).

Мама-1 провела показательный сеанс печатания фотографий, когда Милочке исполнилось семь лет. Девочку поразил свет — красновато-таинственный. Как теперь она понимает, источником явилась лампа с бордовым абажуром. Она до сих пор стоит в кладовке. Как и ванночки. Только тогда эти предметы хранились на виду, так сказать, на почётных местах.

Мама-1 строго-настрого запретила дочке совать пальчики в содержимое ванночек: мол, там живая и мёртвая вода, но где — какая — тайна. Она начала молча колдовать над ними — и на сунутых в них листках ожили какие-то тени. Прямо на глазах они превращались в людей, дома и деревья. Это впечатлило. Но фотографом Мила Гудкина всё равно не стала. Ей хотелось писать сценарии для праздников. Но мама-1 отправила дочку на сценарные курсы. И вот теперь благодаря этой материнской заботе Милочка корпит над текстами.

Милочка остановилась на эпизоде, в котором главная героиня-расследовательница облачается в шляпку и платье жертвы — дабы вывести убийцу из душевного равновесия. Но все потуги выстроить сцену по кинематографическим законам закончились ничем.

Милочка уже видела скепсис на лице Олега Валерьевича: «Вам бы на картонной фабрике работать, а не в сценарной мастерской!»

КИЕВ, КАШТАНОВЫЙ ПЕРЕУЛОК, КВАРТИРА САДОВЫХ

Не распознал в Рите землячку! Как он чутким ухом лингвиста не расслышал особую напевность речи? Ведь украинский — второй по мелодике — после итальянского.

Его водили за нос как мальчишку! Крайне болезненно для мужского «эго»! Оставалось утешаться: теперь-то кристаллический цветок потеряет над ним власть.

Впридачу ко всему ему досаждали колебания: стоит ли предавать огласке сделанное им открытие? Извещать ли друга в России? В конце концов дело закрыто. Злодей ждёт оглашения своей участи в тюрьме. Что новая информация может добавить в картину преступления?

Вопреки этим доводам рассудка, перед его глазами периодически вырисовывался балкон. На него выходит заботливая жена и мамочка. Чтобы повесить на спинку кресла влажное… А что там, собственно, было? Что может оказаться мокрым в тот час, когда на купание в море лежит табу? Остаётся бассейн. При чём один на весь отель, потому что вокруг другого, как в Судный день, кишмя кишит народ. Выходит, жена поляка, похожего на Леха Валенсу, имеет касательство к этой истории. Тогда с какого боку здесь Рита?

Пребывание в «Парадизе» мало-помалу затягивается туманной дымкой. Стоит ли поднимать этот занавес? Тем более что после возвращения домой дружеская переписка приняла вялотекущий характер, ограничивавшийся ритуальным обменом информацией: живы-здоровы, чего и вам желаем. И всё же, и всё же…

Преподавательское окружение Садового явно или скрытно сторонилось политики. А тем паче дискуссий-удела молодых и амбициозных. У многих сохранялся посткоммунистический синдром, слово «стукач» не окончательно ушло на периферию сознания и вообще…хотелось, наконец, пожить спокойно.

Разумеется, в ситуации, когда все занялись разоблачением «сепаров» — дома и на работе, вести задушевные беседы можно было лишь в кружке особо доверенных лиц. И таким долгое время оставался друг юности Паша. Правду сказать, после крымского блиц-крига последовало его исключение из ближайшего окружения профессора. Но время и память о прежней дружбе сгладили этот удар по национальной гордости. Электронная переписка возобновилась. Но когда милое девичье лицо обнаружилось в альбоме Краснянских, Садовой принял решение не сообщать об этом в Россию. Из-за чего ощущал себя мальчишкой, который залез в буфет и съел конфеты, предназначавшиеся для семейного чаепития.

ШУИСТ, УЛИЦА СВЕТЛОПОЛЯНСКАЯ ШУИСТ, БЕЛОЗЕРЦЕВЫХ

Дания Рафаэлевна мастерила игрушки ещё школьницей. Увлечение шитьём забавных зайчат, поросят и котят пришлось на пору, когда в магазинах они практически не водились. Умение пригодилось и во время дочкиного детства: та обожала зайцев, при чём похожих на главного героя «Ну погоди!» Правда, это не помешало девочке распотрошить одну из игрушек ножом, когда её посетило чувство: мама чересчур много времени уделяет своим изделиям. А мама просто пыталась хоть как-то пополнить семейный бюджет, отдавая их знакомой торговке с городского рынка.

Увидев среди Асиных вещей заячий типаж, которого мастерица ещё не освоила, она не могла совладать с желанием воспроизвести его клон. А для этого требовалось заполучить выкройку, то есть препарировать зайчика. Поскольку внук на эту операцию мог прореагировать остро, она закрылась в супружеской спальне.

— Уму непостижимо! — воскликнула Дания Рафаэлевна, разглядывая свою добычу.

При ближайшем рассмотрении оказалось, что Мартин уже подвергался этой процедуре. Выходит, не одна она хотела заполучить выкройку. Может, это сделала сама хозяйка?

Дания Рафаэлевна, вооружившись острыми, тонкими ножничками приступила к превращению Мартина в развёрнутую ткань. Её ждал сюрприз. Технология изготовления игрушки отличалась от общепринятой: при набивке мастерица использовала бумагу. Всего один листочек. Женщина развернула его и ахнула.

Рисунок! В центре его располагалась окружность.

«Бассейн!» — предположила Дания Рафаэлевна.

В нём плавал человечек. Судя по закрытому, заштрихованному купальнику, женского пола. Рядом плыл человечек побольше. Кудри до плеч выдавали в нём существо тоже женского пола. А из воды тянулись две руки со скрюченными, как у бабы Яги пальцами.

КИЕВ, СКВЕР ЛЕСИ УКРАИНКИ

Владимир Николаевич совершал вечернюю прогулку в одиночестве.

Эти полчаса перед сном вошли в привычку в период последних событий в Киеве, когда вечерами они припадали к Интернету, а потом долго ворочались без сна. Тогда супруга и стала вытаскивать его на свежий воздух. Неспешная ходьба сослужила добрую службу, но Ольге вскоре наскучила и часок перед сном она предпочитала проводить с книжкой. Садовой же так втянулся, что когда пропускал прогулку из-за непогоды, ощущал себя не в своей тарелке. А теперь, когда с ними поселилась матушка, потребность в моционе удвоилась.

В тот вечер ему удалось наладить концентрацию на дыхании уже на первом круге, что было победой. Владимира Николаевича выбил из колеи звонок из России. На этот раз его друга заботило и вовсе странное: получение некого «месыджа» от аниматора отеля «Парадиз».

Поскольку звонок был входящий, и оплата соответственно, он не пожалел времени дать абоненту понять: вопрос абсурден. И на самом деле, для какой цели Рите потребовалось бы писать ему? Да, они мило побеседовали перед отъездом вдали от посторонних глаз. Чего же более?

И всё же дурное предчувствие не покидало Садового. Не тот человек был его товарищ, чтобы задавать пустые вопросы. Имелась за ними некая подоплёка. И оттого стало не по себе, и зябкость в позвоночнике не давала наслаждаться свежим воздухом. А тут ещё погасли фонари. Но вместо того, чтобы повернуть к видневшемуся за кронами родному фасаду, он продолжил маршрут.

За последнее время Ритин образ подёрнулся флёром — прозрачным и почти желанным. Короче, отпустило профессора. Кристаллический цветок оплыл, растаял, растворился. Как соль, брошенная в воду.

Откуда-то сбоку вынырнула размытая темнотой фигура. Если в прошлые времена нарушитель уединения не вызвал бы ничего, кроме равнодушной фиксации взглядом, то нынче такая встреча в тёмном переулке… Впрочем, кошелька с собой всё равно нет. А если это один из чумовых хлопцев, что вернулись из зоны АТО? И завалить первого попавшегося под руку…

Садовой огляделся. Нырнуть под сень ближайшей ели? Неизвестный тем временем ускорил шаг и приближался с неотвратимостью шара в кегельбане.

… Колебание морозного воздуха задело щеку. Встречный мужчина — пол угадывался по мешковатой куртке и надвинутой на лоб шапке — проскользнул мимо. Сейчас как развернётся и… как врежет. Но судя по ледяному хрусту — к концу дня стало подмораживать — прохожий удалялся прочь. И кто знает, может, и на его сердце тоже отлегло.

Дабы не искушать судьбу, Владимир Николаевич свернул в аллею, которая вела к дому. Встреча с незнакомцем отвлекла от размышлений, но снимая куртку, он уже вознамерился проверить свою электронную почту, а потому двинулся с порога в кабинет. Но тут его перехватила Ольга Юрьевна.

— Я хочу рассказать тебе… кое о чём.

— А стоит ли?

— Если мы хотим и дальше жить в гармонии…

«Вот как далеко зашло!» — полыхнуло внутри Садового, но озвучил он лишь нейтрально-компромиссное:

— Что ж, разумно…

Ольга Юрьевна не услышала этой фразы. Она уже погрузилась в эмоции, которые напоминали облако мошкары летним вечером над днепровскими водами. Её так и распирало желание рассказать мужу о приключениях его матушки. Но до последнего сдерживало данное свекрови слово. Софья Михайловна пребывала в уверенности: украинская лингвистика потерпит урон, если сын-профессор лишится спокойной домашней атмосферы. Поэтому возвращаясь из дома цвета сырой говядины, женщины вступили в сговор: молчать до последнего. Однако Ольга Юрьевна всё чаще ловила себя на том, что взятое на себя обязательство становится неподъёмным.

— Володя, я кое-что от тебя скрыла…

Муж скользнул взглядом по склонённому лицу. С самого начала их романа его умиляло Лёлино стремление быть во всём правдивой. «Она стремится пройти по жизни в белых туфельках и не запачкаться». Мудрый профессор всегда делал скидку на нереальность подобных устремлений. Поэтому и не насторожился.

— Мне было велено отослать письма на Главпочтамте.

— Да, помню…

— Но я там не была.

— Ты не отправила письма?

— Я никогда не рассказывала тебе… Я немного опасаюсь бывать там. Хотя и говорят, что снаряд в одну и ту же воронку не ложится.

— Ты меня заинтриговала.

— Не знаю, был ли ты тогда в Киеве, но в августе 1989 года обрушился портик Главпочтамта. Я едва успела миновать проход в здание, когда послышался грохот. Меня накрыло облаком цементной пыли. — Она говорила размеренным тоном, как будто рассказывала историю в сотый раз, а до этого отсекла все маловажные детали, оставляя лишь стержень…

Садовой коснулся жениной кисти, примостившейся с краешку.

— Бедная моя Лёля… Я сейчас чайку поставлю.

Она кивнула, и пока он хлопотал, не проронила ни слова, глядя в промежуток между занавесками. Затем они оба сделали по глотку, и она продолжила с того места, где рассказ был остановлен.

— Под этой грудой кирпичей и арматуры нашли смерть 11 человек.

Садовой накрыл её ладошку своей пятернёй.

— С той поры я избегаю бывать там. Мне кажется, что эта цементная пыль снова запершит в горле. Но здесь неподалёку есть почтовое отделение… И тогда я направилась туда. Народу там немного, а у почтового ящика и вовсе ни души.

— Лёля, ты сделала всё правильно.

Она пригубила чай, и в этом движении было так много узнаваемого, что Садовой невольно придвинулся к жене.

— Ты знаешь меня, Володя. Я привыкла всё делать хорошо.

— Синдром отличницы! — Садовой коснулся губами её виска.

Ольга вздохнула, пытаясь скрыть разочарование. Нет, не достало духу…

— Ты знаешь, что я привыкла держать всё под контролем.

— Не вижу ничего предосудительного. Но, Лёлик, с мамой ты переусердствовала.

— Что ты хочешь сказать?

— Ты чрезмерно опекаешь её.

— Но она пожилая женщина!

— И ты полагаешь, притягательный объект для преступных посягательств? Но ведь мы живём не в Чикаго времён Великой депрессии, а в Киеве 21-го века. Пусть она гуляет по городу там, где пожелает.

— Володя, это опасно.

— Лыко-мочало — начинай сначала! — вышел из себя профессор. — Но почему?

— Объясню, — голос Ольги приобрёл металлические нотки, — твоя матушка нуждается в круглосуточном наблюдении. Ибо она вообразила себя героиней Краснодона. Понятно?

— Нет, — промямлил профессор. Его растерянный вид несколько смягчил Ольгино сердце. Сменив тон, она произнесла: — Софья Михайловна изготавливает и распространяет листовки антиправительственного содержания. Теперь ты всё понял?

ШУИСТ,УЛИЦА СВЕТЛОПОЛЯНСКАЯ, ДОМ БЕЛОЗЕРЦЕВЫХ

— Я уже встречала нечто подобное.

— Ты видела этот рисунок?

— Не совсем. Скорее стиль изображения. Видишь ли, тут хотя и ребёнок, но с собственной манерой. Да и техника приличная. Не исключено, что автор посещает художественную школу или, на худой конец, кружок рисования. Такую твёрдость руки не приобретёшь на обычных уроках.

— Откуда у тебя такие познания?

— Ты забыл? Иришка художницей мечтала стать. Я её даже в «художку» отдала. Но её не надолго хватило.

Упоминание дочери пробудило больше воспоминаний, чем им хотелось бы, и супруг сменил тему:

— А ты помнишь, когда видела подобное художество?

— В детском клубе, на конкурсе «Наш отель». Лучше всего справилась с заданием эта девочка… ну, с именем таким.

Белозерцев не без потаённой радости отметил: жене тоже свойственна забывчивость. Не один он склеротик на белом свете.

— В Мордовском Камешкире баба с похожим именем жила. «Шалман» держала! — продолжила обшаривать закоулки памяти Дания Рафаэлевна.

— Что ещё за шалман?

— Шинок — по-русски. Самогон гнала. Умерла ужасной смертью. Один из клиентов шилом заколол.

— А тебе откуда известны такие подробности?

— Эту историю отец матери рассказывал.

— А ты подслушала?

— Убийство в ту пору — редкость. Общественность была встревожена. Начальника местной милиции в райком вызывали — и по поводу душегубства, и по самогоноварению. Отец тогда матери так и сказал: «Вроде и и самогонщица, а жаль бабу: больно лютую смерть приняла».

— А имя называл? — муж предпринял попытку оживить детские воспоминания жены. Но цепочки нейронов в голове Дании Рафаэлевны если и откликнулись, то скоро потухли.

— Не помню, — развела она руками, — осталось лишь прозвище — Шалман.

Глава 17

Про букву «дабл-ю» и другие открытия

КИЕВ, КАШТАНОВЫЙ ПЕРЕУЛОК, КВАРТИРА САДОВЫХ

Увлечение теорией Вашкевича о взаимопроникновении русского и арабского языков, коллеги профессоравстретили сдержанно, чтобы не сказать прохладно. С течением времени он и вовсе стал ловить на себе снисходительно-жалостливые взгляды.

Репутация профессора-чудака долгое время ограждала от злоключений идеологического характера. И прослужил бы Садовой науке в университетских стенах до скончания отведённого ему века, если бы не задул «западэнский» шквалистый ветер. На кафедре всё чаще стали заговаривать о необходимости преподавать арабский на украинском.

На первых порах Владимир Николаевич не ощутил подвоха. Украинским он владел блестяще. Тараса и Лесю читал наизусть, но… реформа требовала коренных преобразований, и среди прочего — русские переводы Корана заменить украинскими.

Поразмыслив над этим вопросом, профессор не отвёрг идею напрочь а лишь сделал вывод о нецелесообразности столь крутого поворота, чем вызвал огонь на себя со стороны молодых коллег. Да, русские переводы Корана точны, одобрены арабскими учёными и филигранны с литературной точки зрения, но разве украинский менее благозвучен, менее богат? Разве он не способен передать глубину Священной книги?

Садовому ничего не оставалось как выкинуть белый флаг и для начала засесть за переводы методических пособий с русского на украинский. И всё бы ничего, но пережитые коллизии пагубно сказались на здоровье арабиста. Встревоженная супруга на семейном совете бросила решительное: «Уходи!».

— Куда? — вскричал муж.

И тогда она извлекла из книжного шкафа семитомник Миколы Гоголя, выпущенный в 2009 году.

— Вот послушай. Из «Тараса Шевченко». «Це був справд надзвчайни вияв украiнськой сили: його викресало з народних грудей кресало лиха». Ты помнишь, как звучит предложение в оригинале? «Это было, точно, необыкновенное явление русской силы: его вышибло из народной груди огниво бед». Есть разница?

— Но Лёля! Это же вечный спор славян!

— А вот ещё. По-русски: «Пусть же пропадут все враги и ликует вечные веки Русская земля!» Знаешь, как перевели? — «…Хай же згинуть вороги i лишаэться на вiки вiчн Козацька Земля!»

Садовой попытался было возразить, но в душе не мог не признать: жена права. И всё-таки он продержался ещё полгода.

Таким образом в декабре 2014 года профессор Садовой располагал собой настолько, чтобы совершить новый вояж. На этот раз в Россию.

Это был вопрос личной безопасности. Новый год Софья Михайловна в соответствии с составленным братьями графиком должна была встречать в Каштановом переулке. Киев наводнили националисты, приближался и день рождения Степана Бандеры. Но самое существенное: между Ганной и Софьей Михайловной всё чаще стали вспыхивать политические дебаты.

Посоветовавшись, супруги решили покинуть Киев. Однако их финансов оказалось достаточно лишь для двоих — матери и сына.

ШУИСТ, УЛИЦА СВЕТЛОПОЛЯНСКАЯ, ДОМ БЕЛОЗЕРЦЕВЫХ

— Паша, а ведь я вспомнила! — прошептали над ухом.

— Что?

— Как самогонщицу звали.

Павел Петрович потянул одеяло на себя.

— Ты же говорила: Шалман её кликуха была.

— Правильно. Манька Шалман. — Одеяло сделало своё дело: голос жены звучал как сквозь вату.

— И что нам это даёт? — пробубнил Белозерцев, уже погружаясь в дрёму.

— Девочку звали похоже!

— Какую девочку?

— С таким стилем рисунка.

— И к-а-а-к? — Он с трудом подавил зевок.

— Маруся.

— Нет! — раздалось с порога. — Не Маруся! Это Рус-а-ал-а!

КИЕВ, ПЕРЕУЛОК КАШТАНОВЫЙ, КВАРТИРА САДОВЫХ

Убедить Софью Михайловну в том, что она нуждается в отдыхе и перемене мест, не составило труда. Ольга объяснила это чувством вины, которую свекровь испытывала от сознания собственного безрассудства.

В ту зиму приобрести авиабилет до Москвы труда не составляло: запрет украинского правительства на полёты российских самолётов ещё не вступил в силу.

Они прибыли в воздушную гавань заранее, как и положено. Софья Михайловна с жадностью провинциала, оказавшегося в столице, принялась разглядывать модно одетых пассажиров:

— Сплошные ванюшки-рванюшки! — заметила она, острым своим подбородком указывая на рваные джинсы и голые лодыжки молодых людей.

— Это всего лишь имитация бедности.

— А что это за знак на шапке у мальчугана? Похоже на трезубец, — не отставала матушка.

Садовой с неохотой оторвался от «Магии слова», написанной российским полиглотом Дмитрием Петровым и журналистом Вадимом Борейко. Действительно, на шапке у мальчугана посверкивал принт в виде буквы «W».

— Это буква такая. «Дабл-ю» называется.

— А что она значит? — не отставала матушка.

— В данном случае — не знаю. Но вообще в Европе это знак на входе в дамскую комнату.

Софья Михайловна залилась смехом.

«Пожалуй, не стоит сообщать ей о том, что молодёжь использует слово „продаблиться“ как эвфемизм выражению „сходить в туалет“. Закатится в хохоте. А на неё и так обращают внимание».

Одетая в вытертое, как обивка старого кресла, пальто — образчик советского ширпотреба, старушка должна была сделаться бесцветным существом, склонным сливаться с окружающими предметами. Обманчивое впечатление! Софья Михайловна по какой-то необъяснимой причине притягивала взгляды. На счастье профессора, объявление о начале регистрации избавило его от дальнейших лингвистических изысканий по поводу «дабл-ю» на «дитячьем» головном уборе.

Стоя к стойке регистрации, матушка внезапно и без всякого повода заявила во всеуслышание:

— Украина — маленькая страна, особенно если сравнивать с соседями.

— Мама, о чём ты? — перебил Садовой, справедливо опасаясь скоропалительных умозаключений.

— А то, что все друга друга знают. Либо приходятся родичами — братьями, сватами, кумовьями, — невозмутимо гнала свою линию Софья Михайловна. — Глянь, это же сосед стоит. — Её подбородок нацелился на крупный, бритый череп, нанизанный на шею с торчащим кадыком.

Люди в очереди обернулись, привлечённые этим громким оповещением. А профессорская матушка подскочила к мужчине.

— Не узнал?

Шея с выпирающим кадыком начала разворачиваться.

— Да я же тебя в детстве конфеткой «кис-кис» угощала. А она у тебя в зубах завязла. А тот — молочный — взял и отвалился.

Мужчина продолжал выжидательно-вопросительно смотреть на пассажирку. Кадык заострился — вот-вот прорвёт кожу. Молчание скрывало подавляемое раздражение. А Софья Михайловна и не думала переходить на государственную мову. Глупость, конечно. Но что поделаешь с упрямой пенсионеркой, до сих пор не расставшейся с пионерской привычкой обтираться по утрам холодной водой!

— Эх, быстро молодёжь корни свои забывает. Или это оттого, что мы с Дон…

— Мама, нам пора! — Садовой подцепил мать за рукав шубки и увлёк за собой с присущей только ему галантностью.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

РОССИЯ

Глава 1

«Первая рюмашка — колом!»

ШУИСТ, УЛИЦА СВЕТЛОПОЛЯНСКАЯ, ДОМ БЕЛОЗЕРЦЕВЫХ

— Вонзите штопор в упругость пробки, и взоры женщин не будут робки! — провозгласил хозяин, раскупоривая бутылку водки.

Садовой поморщился. Известная со времён студенческих пирушек фраза. Но дружку его невдомёк: она принадлежит Игорю Северянину. Тем не менее профессор поддержал Пашин зачин:

— А мой отец — донецкий шахтёр — говорил так: первая рюмашка — колом, другая — соколом, прочие — пташками.

Они выпили ту, что колом.

— Садовник, ты веришь, что они взяли настоящего преступника?

Вопрос вместе с пластинкой сыра повис в воздухе. Но лишь на пару мгновений.

— Паш, ты всё ещё ломаешь голову?

— Наш египетский друг, врач по профессии, убеждал меня, что любая мыслительная деятельность благотворна для людей пенсионного возраста.

— Понял, — подал ответную реплику профессор и принялся пережёвывать сыр, закусывая рюмашку водки, которую употреблял редко, но метко.

Хозяин положил гостю кусок баранины, справедливо полагая, что в случае с водкой одним сыром не обойтись.

Мужчины остались одни. Дания, накрыв стол, удалилась к себе. Софья Михайловна и Рафаэль Фаттахович совершали вечерний моцион. Костя спал.

Поздние ужины вдвоём — в духе их молодости. На кухне ДАСа, светлой и просторной, они жарили картошку. Пока традиционное студенческое блюдо доходило до нужной кондиции, вели разговоры. Правда, не столь вольные, как в кофейне.

— И до чего дорефлексировался? — задал вопрос гость, промокнув салфеткой губы.

— Египетская полиция не ошиблась.

— У тебя есть доказательства?

— Прямых, увы, нет. — Белозерцев откинулся на спинку венского стула.

— Ты о «Братьях мусульманах»?

— Разве не ты толковал о том, что это не их почерк, что эти ребята не воюют с женщинами, и если кого-то и предают смерти, то исключительно египетских военных и полицейских?

— Но и мусульманский брат мог элементарно сбрендить. — Садовой последовал примеру друга и откинулся на высокую гнутую спинку, пришедшую на помощь его отяжелевшему затылку. Дабы остановить этот процесс, он дал зарок: не притрагиваться больше ни к еде, ни к питью. — Я встречал в Киеве людей, которые прошли через «горячие точки». В восприятии мира у всех чётко намечена демаркационная линия: «свои» — «чужие». Это привносило сложности в их существование на гражданке.

— Ты на кого намекаешь? — спина Белозерцева подалась вперёд.

— Абдель сошёл с катушек, — бесстрастно продолжал профессор. — А что касается твоей афганской эпопеи, это было давно. Ты успел восстановиться.

Хозяйский отяжелевший торс вернулся на спинку стула.

— В этих преступлениях — восточный колорит, — примирительно продолжил Белозерцев.

— Что ты имеешь в виду? — Профессорский чуб, в котором стало больше соли и меньше перца, качнулся в сторону собеседника.

— Убить человека не так-то легко, особенно собственными руками. «Янки» и европейцы в этом отношении чистоплюи — предпочитают дистанционное механическое воздействие. Пули, снаряды, бомбы, мины. Твои земляки, кстати, тоже.

Профессор хотел было встать на защиту украинцев, но вовремя прикусил язык. Хотя алкоголь вовсю гулял по крови, разум оставался ясным.

— Я бы не стал развешивать ярлыки, Паша. Особенно когда дело касается женской души.

Он не успел договорить. В столовую тенью проскользнула Дания Рафаэлевна, одетая в халат — явный сигнал: «пора в постель!» Не говоря ни слова, она занялась заменой тарелок.

— Лапушка, ты лучшая в мире татарская жена! — объявил Белозерцев.

— Что-то ещё подать? — поинтересовалась Дания, хорошо осведомлённая по части мужней лексики: если называет «лапушкой» и «лучшей татарской женой», значит налился выше бровей.

— Кофе.

— А по мне так лучше чаю, Даночка.

Чуб снова колыхнулся, подавшись назад.

Дания с готовностью кивнула, как и полагается лучшей в мире татарской жене, и удалилась со стопкой грязной посуды. На некоторое время друзья целиком ушли в созерцание своих бокалов.

— Так о чём мы? — попытался вернуть нить беседы профессор.

— Об особенностях восточного менталитета.

— Это мы проехали.

— Давай выпьем за дам! — Подполковник потянулся к бутылочному горлышку.

— Паш, я под завязку!

Белозерцев плеснул в стопку гостя, как будто не слышал возражения:

— За самую человеческую жену в мире!

— За лучшую украинскую супругу на всём свете! — откликнулся гость.

— Ура!

Мужчины опрокинули содержимое сосудов и, крякнув почти одновременно, удовлетворённо откинулись.

— А что ты там толковал про баб? — спросил Белозерцев после паузы, долженствовавшей вместить вершину немого единения душ.

— Ну перво-наперво, не про баб, а про женщин! — нашёл в себе силы осадить друга профессор.

— А во-вторых?

— Ты помнишь девушку-аниматора в «Парадизе»?

— Ритку? Как не помнить? Гарна дивчина!

— Да, самые красивые девушки в мире — украинки.

Белозерцев оторопело глянул на визави.

— А при чём тут…

— Рита с Киева! — почти торжественно объявил профессор.

— А-а-а!

Хозяйская рука потянулась к бутылочному горлышку, но наткнулась на графин со смородиновым морсом. Тот устоял.

Дверь распахнулась — выплыл поднос, уставленный чашками, заварочным чайником, кофейником, а посерёдке сливочником. Садовой поднялся и перехватил поднос.

Вскоре атмосфера в гостиной подверглась разительным переменам. Запах чая-кофея вкупе с татарскими сладостями перебили водочный дух. А с ними и тему беседы.

— У меня, Садовник, болезнь Альцгеймера. Каждый день она пожирает частицу моего мозга. Надо спешить… — объявил хозяин.

Глава 2

Концерт в Доме культуры

МОСКВА, ЧЕРЁМУШКИ, КВАРТИРА ГУДКИНЫХ

— А тебе известно, когда американцы больше всего ели капусты? — осведомилась маменька, накладывая себе гарнир из брокколи. — В двадцатые годы. 22 фунта на душу населения. А в 2003 году — всего семь с половиной. Стоит ли удивляться, что количество онкологических заболеваний растёт.

Дочка согласно кивнула, но мыслями была далеко. В своём сценарии. Не оправдали надежд и «пенсы»: никаких свежих идей от них не поступало. А между тем приближалась очередная дата сдачи текста.

Мистика, но в «Записках тётушки Лу» предсказано место преступления. Это бассейн. Правда, неясно — с подогревом или без. И чего тут больше — ясновидения или случая? Но одно непреложно, (маменькино любимое наречие): в чём тётушке Лу не откажешь, так это в умении добывать «инфу».

А самое занятное: жертва наделена чертами автора. Но тут никакой мистики. Это Милочка знает точно. Тётушка давно хотела вывести в тексте писательницу. Что ж, удачный ход. Успешные романистки — в тренде.

Но вот что делать с преступником? Убить — непросто. Сначала убийство — в голове. Но это, положим, психиатрия. А она поднадоела зрителю. На экране много лет правят бал маньяки. Сделаем убийцу просто знающим своё дело… Но где он мог приобрести свои мясницкие навыки? В девяностые? Но с тех пор много воды утекло. Тогдашние киллеры ушли на пенсию. Или сидят в тюрьме. Или навечно приняли горизонтальное положение.

Война! Вот место, где наш антигерой получит квалификации. А войны сейчас повсюду. На любой вкус.

Но кого имела в виду тётушка Лу? К кому присматривалась? В списке персонажей есть поляк. Только на какую войну его отправить?

ШУИСТ, ДОМ КУЛЬТУРЫ

Дабы развлечь гостью, Рафаэль Фаттахович пригласил её на концерт хора ветеранов. Сын вызвался сопровождать её. Во время выступления солиста Рафаэля Рамазанова он периодически посматривал на материнский профиль, будто вырезанный в граните, и судя по тому, как тот стал смягчаться, понял: матушке выступление пришлось по душе.

А уж когда запели «Спят курганы тёмные» уголок маминого глаза предательски заблестел. На словах «Там на шахте угольной паренька приметили…» до слуха Садового донёсся дребезжащее-писклявый голос: «руку дружбы подали, повели в забой». Он даже не сразу осознал, что происходит — настолько звуки не вязались с царственной посадкой матушкиной головы. Да, давно не слыхал он пения родительницы. А ведь когда-то в Донецке, лепя по воскресеньям вареники, она, уроженка города Брянска и стопроцентная кацапка, непременно напевала что-то типа:

— Сонце низенько, веч i р близенько.

Сп i шу до тебе, моэ серденько.

Сп i шу до тебе, тай не застану,

Вийду на гору, тай плакать стану.

Острый локоть упёрся в ребро Садового:

— Вова, что ты бормочешь себе под нос?

— Песня одна припомнилась.

— Хорошенькое дельце! Мы пришли на концерт, чтобы послушать, как поют другие!

Да, Софья Михайловна была строга с младшим сыном.

После концерта они удостоились приглашения на чаепитие, во время которого старик-Рамазанов представил коллегам своих гостей. Узнав, что мать и сын с Украины, присутствующие стали проявлять особую деликатность, граничившую с осторожностью.

«Так относятся к родственникам, только что выписанным из больницы», — подумал Садовой. А Софье Михайловне пришлось не по нраву, как хористки порхают вокруг Рафаэля Фаттаховича. «Прямо фимиам курят!»

По возвращении культурная программа продолжилась у камелька — так называл Рафаэль Фаттахович печь. Дания приготовила глинтвэйн — по мнению его вкушавших, удивительно ароматный. Но апогеем вечера стали прочитанные ветераном стихи:

— На улице — дождик и слякоть,

Не знаешь, о чём горевать.

И скучно, и хочется плакать,

И некуда силы девать.

«Папа сам сочинил?» — терялась в догадках дочь.

— Авось, хоть за чайным похмельем

Ворчливые речи мои

Затеплят случайным весельем

Сонливые очи твои.

«Эка старика проняло!» — изумился зять.

А голос меж тем достиг крещендо.

— За верность старинному чину!

За то, чтобы жить не спеша!

Авось, и распарит кручину

Хлебнувшая чаю душа!

Похоже, что дебют отца в качестве чтеца стал для дочери потрясением. Она то и дело бросала на него пытливые взгляды.

— Папа, ты это сам сочинил? — задала она вопрос не без толики иронии.

— Александр Блок! — ответила за Рамазанова киевская гостья. — Мой любимый поэт! Как вы догадались, Рафаэль?

«Она его уже зовёт так запросто — по имени!» — мелькнуло в голове зятя.

— Вы сами мне сообщили, Сонечка. На прогулке. У озера.

— Ах да! — закивала Софья Михайловна, — всё возможно. Но в любом случае — благодарю! Больше всего я скучаю, знаете ли, по городской донецкой библиотеке и собачке Фриде.

— Оригинальная кличка! — заметил Рафаэль Фаттахович.

— Она беленькая, а брови-чёрные, точно угольком подвели. Вот прежние хозяева-преподаватели школы искусств-и назвали щенка в честь мексиканской художницы Фриды Кало. У неё такие же брови на автопортретах.

Из опасения, что беседа перейдёт в русло грустных воспоминаний, сын предложил матушке почитать что-нибудь из любимого. Но Софья Михайловна отказалась, а вскоре и вовсе покинула компанию, сославшись на усталость. Рафаэль Фаттахович вызвался проводить её до гостевой комнаты.

Дания Рафаэлевна отправилась в детскую — напомнить Костику о необходимости принять перед сном ванну. Воспользовавшись моментом, профессор задал давно просившийся с языка вопрос. — Про хеллоуиновский вечер и причину, по которой Паша оставил внука в номере.

«Как ты догадался?» — мелькнул в глазах Белозерцева немой вопрос.

Отпираться Павел Петрович не стал. Но и суть событий изложил аккуратно, осторожно подбирая и взвешивая слова, используя длинные перифразы. Но в целом обойдясь без туманных намёков.

После чего последовал предупреждение: «Информация конфиденциальная».

Глава 3

Когда сердце кровоточит

ИЗ ИМЕЙЛА ТАТЬЯНЫ ШАРОШКИНОЙ — ПАВЛУ БЕЛОЗЕРЦЕВУ

Дорогой Паша!

Мы с Аббасом по-прежнему волнуемся за тебя, при этом уверены, что ты сохранишь свойственную тебе бодрость духа.

Долгое время сомневалась — писать ли тебе напрямую, минуя твою милую жёнушку, но посоветовавшись с Аббасом, решила, что из этого выйдет больше пользы, чем вреда.

Дело в том, что на страничке Дануты в «ВКонтакте» мне попалась на глаза фотка, сделанная в Египте. Я имею в виду там, где твоя жена исполняет танец живота. Всё очень мило и прилично. Но одна деталь заставила обратить на себя внимание. Это молодой мужчина-на заднем фоне. Надеюсь, ты не будешь ревновать. Общеизвестно: уроженки татарской Елюзани — самые верные жёны.

Так вот этот мужчина, судя по всему аниматор, оказался мне знаком. Пару, а может, тройку лет назад он привозил ко мне в магазин группу туристов. Тебе должно быть известно, что в моём «Плант Оилс» проходят лекции о пользе растительных масел. Этот красавчик запомнился мне не только мужской харизмой. Он был из печально прославившегося у нас отеля «Альбатрос». Как раз тем летом там нашли задушенной маленькую девочку из России.

Конечно, это всего лишь совпадение. Но я решила (и муж того же мнения), что ты и Данута как свидетели другой трагедии имеют право знать об этом. Тем более что преступник (или преступники) так и не найдены. К тому же это даёт вам ещё один повод пренебречь услугами отельеров и поселиться у нас. Аббас разделяет моё желание оказать вам гостеприимство следующей зимой. А может, и летом. Как пожелаете.

Целую. От мужа — поклон.

МОСКВА, ЧЕРЁМУШКИ, КВАРТИРА ГУДКИНЫХ

По тому, с каким настроением маменька вернулась домой, Милочка поняла: что-то произошло. Однако Людмила Гудкина не спешила делиться с дочкой новостями. Она продолжала вести телефонные переговоры, уединившись в бывшей комнате тётушки Лу, и только за ужином объявила:

— У меня новый проект. Я должна уехать.

— Ты возвращаешься в Америку?

— Я еду в Украину.

— Когда?

— Так скоро, как позволят дела.

— Мама, там война!

— После Руанды мне ничего не страшно.

Милочка помнила материнские рассказы о гражданской войне в этой африканской стране, но не стала задавать дополнительных вопросов.

ШУИСТ, УЛИЦА СВЕТЛОПОЛЯНСКАЯ, ДОМ БЕЛОЗЕРЦЕВЫХ

Водка была отличного качества, так что последствия возлияния удалось минимизировать. Друзья отделались утренней заторможенностью, которая сменилась обычным тонусом — после того как они расчистили снег. А затем хозяин показал гостям дом. Заключительной частью этой презентации стала мансарда, где глазам Садовых во всей красе предстала семейная поделка.

— Вот оно как… — пришло на ум профессору, узнавшему в макете «Парадиз» в миниатюре. — Значит, шестерёнки продолжают вращение.

Он уже корил себя за невоздержанность накануне. То, что проболтался, отнёс на счёт иезуитской способности друга вытягивать информацию. Но судя по всему сведения о Рите прошли мимо затуманенного алкоголем сознания подполковника. Тот не проявлял желания вернуться к разговору, целиком отдаваясь организации досуга гостей.

После обеда друзья устроились в мансарде. Белозерцев позволил себе раскурить трубочку.

— И что ты обо всё этом думаешь? — задал прямой вопрос профессор.

— Старички явно симпатизируют друг другу.

Садовой не стал уточнять, что его вопрос касался не матушки и её воздыхателя, а происшествий в отеле. И правильно сделал. Ибо Павел Петрович перебросил мостик и на эту тему.

— А что касается… У меня такое ощущение, что мы сражаемся с… тенями.

Садовой смутился снова. Если бы он не утаил информацию про фотографию из альбома Краснянских, может…

— И что за этим следует?

— Убийца — из Египта.

— То есть версия полиция верна?

— Отчасти. Я получил письмо от Даночкиной подружки. Наш аниматор Алекс… Извини, перепутал, его звали Ален — проходил по делу об убийстве девочки в отеле «Альбатрос».

— Но к ответственности не привлекался?

— У него имелось алиби, которое подтвердил с десяток туристов. Я ознакомился с деталями из прессы. Так вот журналистам стало известна деталь: девочка погибла в ванне, а потом её перенесли в постель.

— А где в это время были родители?

— Мать загорала на пляже.

— Дикая история! Но насколько я знаю Египет, убийство ребёнка — крайне редкое явление. Даже если это был грабитель… Зачем убивать дитя? Ты говоришь, это случилось в ванной комнате?

Продолжить беседу друзьям не дали. В дверь постучали. На пороге возникла фигурка Дании Рафаэлевны.

— Мальчики, надо посоветоваться.

«Мальчики» сделали вид, что обратились в слух.

— Мне кажется, папа удручён. Он узнал о предполагаемой дате вашего отъезда.

— Может, не стоит спешить? — предложил Павел Петрович.

— А по мне так и разлучать не стоит, — заметила Дания с сарказмом, который друзья предпочли не заметить.

— Вы предлагаете оставить маму здесь? В России?

— А почему бы нет? — ухмыльнулся Белозерцев.

— Не навсегда! — поспешила успокоить хозяйка.

— Но в каком качестве? — не унимался Садовой.

— Но уж точно не моей мачехи! — осадила его Дания Рафаэлевна полушутя-полусерьёзно.

— Софья Михайловна побудет у нас в прежнем статусе, — постарался сгладить тон супруги Белозерцев. — А время покажет.

Распахнулись дверные створки — на мансарду ввалился запыхавшийся Костик.

«А ведь ему вполне по силам опрокинуть человека, — пришло на ум Садовому, — если не мышечной силой, то собственной тяжестью».

Непрошенное озарение показалось настолько неприличным, что он потянулся к чашке, чтобы сделать глоток. Это отвлекло его внимание, так что он не сразу отреагировал на прощальный жест пухлой короткопалой руки с непроизвольно загибающимся мизинцем.

— Спок… ноч-и-и! — напряг связки мальчик, обращаясь к гостю.

— Спокойной ночи! — преувеличенно энергично замахал в ответ Садовой.

Перед его глазами снова выплыла картина, виденная в мансарде: пухлые, плохо сгибающиеся пальцы извлекают из коробки куклу с утрированно-длинными конечностями, сделанными из старых колготок телесного цвета. Вокруг ножек болтается юбка-солнце.

Дверные створки сомкнулись за упитанной, скорее мужской, чем подростковой спиной.

— Пых-пых-пых… — повисло в воздухе.

МОСКВА, ЧЕРЁМУШКИ, КВАРТИРА ГУДКИНЫХ

Маменька не собиралась посещать зону АТО.

На этот раз её целью стали… родильные дома. Она решила показать, что, как женщина в крови и муках рожает ребёнка, нарождается новая Украина.

Это успокоило Милочку. Она даже помогла матери вести переговоры с украинскими акушерами-гинекологами. Несколько специалистов дали согласие на съёмки. Во многом благодаря тому, что маменька представлялась американским фотокорреспондентом.

ИЗ ИМЕЙЛА ТАЬЯНЫ ШАРОШКИНОЙ-ЭМЕРИ — ДАНИЕ БЕЛОЗЕРЦЕВОЙ

Данута!

Не знаю, интересует ли вас с Пашей эта тема по-прежнему, но мне известно о синяках у ребёнка, пострадавшего от рук аниматора. Они были на ножках, а точнее, на щиколотках.

Подозреваете ли вы кого-то?

Лично мне кажется, что убийца — Ален. Ибо не бывает таких совпадений. Я имею в виду задушенную девочку из «Альбатроса» и подвёргшегося насилию ребёнка из «Парадиза».

В первом случае у него сошло с рук, потому что алиби обеспечила ему мать погибшей. Она, кстати, тоже проходила как подозреваемая.

Ждём вас будущим летом у себя.

Аббас кланяется.

Танюта.

ШУИСТ, УЛИЦА СВЕТЛОПОЛЯНСКАЯ, ДОМ БЕЛОЗЕРЦЕВЫХ

Костин интерес к изготовлению кукол себя исчерпал. Настала пора заняться чем-то ещё. Выбор пал на уже опробованное фотодело. Дед и внук отправились на фотоохоту по окрестностям, откуда вернулись с богатыми «трофеями». В мансарде перед чаем «файв оклок» устроили их обзор на мониторе компьютера. Зимнее озеро, покрытое ледяным панцирем. Пузаны-снегири, облепившие рябину. Гигантская берёза, напоминающая перевёрнутую хрустальную люстру.

— Да, русская зима прекрасна, — подытожила Дания Рафаэлевна, — будет жаль, если она выродится в европейскую мокреть.

— Во что? — ухо лингвиста не могло пропустить новое словцо.

— В сырость… — сконфузилась хозяйка.

— Нет-нет, Даночка вы сказали…

— Мокреть, — пришёл на помощь супруге Белозерцев.

— Дивное словечко, — расплылся в улыбке профессор.

— Да, зима — это чудненько, но без солнышка грустненько, — вступила в разговор Софья Михайловна.

— Хотите, мы покажем вам египетские фотки? — загорелась хозяйка.

— Даночка, а ты уверена, что делать это следует немедленно? — Павел Петрович повёл подбородком в сторону сервированного для чаепития стола.

— Успеется! — Залихватски махнула рукой Софья Михайловна. — Да здравствует африканское солнце!

Они принялись ностальгировать, любуясь индиговым морем, финиковыми пальмами и отелями цвета верблюжьего молока.

Так мало-помалу и добрались до лазуревой воды бассейнов «Парадиза».

— Человека может выдать одно ненароком оброненное слово, — заявил Садовой, продолжая начатую лингвистическую тему.

— Что там слово! — подхватила Дания Рафаэлевна. — Даже звук! Вы, наверное, помните девушку-аниматора? — Она стрельнула глазами в сторону сильной половины. Профессор никак не прореагировал. Белозерцев же поспешил с репликой:

— А что с ней было не так?

— Дело в том, что в английском есть звук «h». Русские произносят его чрезмерно энергично и тем огрубляют.

— А как надо? — внесла и свою лепту в беседу Софья Михайловна.

— На выдохе. «Hello!» Вот так примерно.

Дания Рафаэлевна выдохнула и…победно оглядела присутствующих. Посечённые морщинами отцовские щёки порозовели от гордости за дочь. А та продолжила:

— А вот выходцы с Украины владеют этим звуком лучше, потому что нечто похожее есть в их речи. Так вот эта самая Рита, когда вела утреннюю гимнастику, фразу «Hands up! Hands down!» («Руки вверх! Руки вниз!») произносила не так, как говорила бы русская.

— Ты согласен? — обратился к профессору хозяин.

— В этом есть резон. Язык — это голограмма.

— Что сие значит?

— В каждом высказывании содержится наше прошлое — языковое. Так говорил мой институтский преподаватель.

Белозерцеву показалось: гость поспешил увести опасную тему в другое русло. А потому тоже подхватил:

— Я встречал русских, которые, даже укоренившись в Европе, в патетические моменты выражались на «математическом языке». Или возьмём, к примеру слова-паразиты. Все эти «короче», «типа», «в натуре» или…

— Мабуть! — встряла Дания Рафаэлевна, после чего одарила присутствующих улыбкой: — Помните поляка из бассейна? Он к месту и не к месту талдычил своё «мабуть».

— Любопытно, — заметил подполковник. — Но не пора ли побаловаться чайком?

И все как по сигналу поднялись.

МОСКВА, УЛИЦА БОЛЬШАЯ АКАДЕМИЧЕСКАЯ, СЦЕНАРНЫЕ КУРСЫ

Всевидящее око цензуры. Советские кинематографисты чувствовали его всегда. Даже экранизируя сказки. Но находясь в идеологических путах, они творили. Почему сейчас, когда снимать можно всё, шедевров — по пальцам пересчитать?

Этот феномен лишал Кузовкина покоя. Он мечтал… Нет, не снимать, а продюсировать настоящий российский фильм. Увы, пока его уделом оставалось российское «мыло», и хотя оно позвляло ему жить безбедно, душа Олега Валерьевича томилась. А в последние дни к этому прибавились и дополнительные переживания. Они касались особы, вернее, её текста.

Он вновь и вновь пересматривал посерийное содержание Милочкиного сценария. Замысел не плох. Главное-не потребуется существенных финансовых затрат. Лететь в Египет не обязательно. Отель «Парадиз» можно организовать в России — в тех же павильонах «Мосфильма». Стоит выяснить размер аренды.

Что же касается персонажей… Они прописаны убедительно. Сразу видно — списаны с натуры. Автору повезло с фактурой. И лишь в одном очевидный провал. Убийца — картонный. Коллеги правы на все сто.

Сценаристу предоставили дополнительный шанс. Назначить нового злодея. Она остановилась на аниматоре-арабе. Но мотивы какие-то тухлые. Опять мимо?

Олег Валерьевич волей-неволей и сам включился в поиск душегуба. Он просмотрел материалы в прессе по египетскому делу. Информация оказалась скудна. Видимо, основывалась на официальных источниках. Не исключено, что материалы следствия засекретили, ибо они могли нанести урон туристической отрасли, то есть государственным интересам.

Отсюда следовал вывод: отказаться от документальности и уповать на художественный вымысел. Жажду зрительского возмездия следует удовлетворять. А чтобы это произошло, зритель должен поверить: убийца — настоящий.

ШУИСТ, УЛИЦА СВЕТЛОПОЛЯНСКАЯ, ДОМ БЕЛОЗЕРЦЕВЫХ

Павел Петрович отворил окно. Студёная струя обдала лицо. Глубокий вдох. Задержка дыхания на 4 секунды. Затем выдох — толчками, энергично изгоняя застоявшееся содержимое лёгких и бронхов.

Упражнение возымело должный эффект. Можно было присесть за рабочий стол, но подполковник продолжал шагать по мансарде: семь шагов до двери и восемь до окна.

Да, он может праздновать победу. Пусть она и невелика. Главное, кусочек рассудка отвоёван у господина Альцгеймера. Реванш налицо. В противном случае он не вспомнил бы события пятилетней давности, которую подсознание задвинуло на периферию памяти. Уж больно неприятно было извлекать их на свет Божий, раня профессиональное самолюбие. Потому как он оказался не прав. Несмотря на возраст и погоны. А тот мальчишка верно рассчитал. Он с непроницаемым лицом спустился в холл, куда просочилась группа возбуждённых радикалов. Они требовали Посла.

— Я передам Послу все ваши требования, — твёрдо объявил помощник Посла (как же его звали?).

Толпа в ответ загудела. Раздались выкрики.

— Ваши требования будут доведены до сведения Посла.

И откуда в этом мальчишке-очкарике столько хладнокровия? Ведь, пожалуй, и в армии не служил…

Важно было не перемудрить со временем. Те минуты и секунды, которые вы находитесь в контакте с толпой, дают возможность специальным сотрудникам уничтожить секретные дипломатические документы за бронированной дверью. Да, развернуться и покинуть место словесной дуэли надо своевременно. Чтобы не дать втянуть себя в конфликт, поддавшись на провокации.

И он молодец! Всё рассчитал. Действовал так, как будто держал хронометр перед глазами. Как говорится, тютелька в тютельку.

Белозерцеву, подстраховавшему «мальчишку», были видны черепа, обтянутые балаклавами. Большинство — провокаторы. Вычислить их несложно. Лидеры — с открытыми лицами-держались сдержаннее, оценивали ситуацию.

Хлопцы! Давай на выход! — призывали одни.

— Мабуть! Надо бы поддать! — не соглашались другие.

Вот тогда он и встретился взглядом с тем «Мабутем» в камуфляже. Тот не спешил отвести взгляд — спокойный, уверенный. Белозерцев отвёл глаза первым. Его людям надо было прикрывать тыл уходящего с поля словесной баталии «мальчишки». Времени на «переглядки» не оставалось.

Это воспоминание настолько взволновало отставника, что он поспешил поделиться им с другом. Тот сидел на половина Рафаэля Фаттаховича и смотрел, как разжигают печь.

— Садовник! Я вспомнил!

Гость нехотя оторвался от акта добывания огня.

— Ты помнишь Леха Валенсу из «Парадиза»? — спросил Павел Петрович.

— Про того, о ком рассказывала Даночка? Кто говорил «мабуть»?

— Он не поляк!

— А кто?

— Хохол. Как и ты!

— И что из того?

— Да ничего! Если не считать, что в отеле, где он жил, убили трёх женщин.

— Подожди! Почему трёх? Разве была третья жертва?

Белозерцев перевёл взгляд на язычок пламени, затаившегося под поленьями и собирающегося с силами, чтобы вырваться на свободу.

— Володя, прости, что сразу не сказал. Но дело в том, Рита…она тоже…ну понимаешь. — Белозерцев оторвался от огня и глянул на окаменевшего друга: — Извини, брат, что сразу тебе не сказали. — Павел Петрович порывисто встал и двинулся за поддержкой — армянским коньяком.

А когда вернулся, перешёл на украинский:

— Не бер iть це близько до серця!

А лучше бы, вообще молчал!

Потому что как это-не брать близко к сердцу?

Когда оно уже кровоточит.

Глава 4

Кто вы, пан «Мабуть»?

МОСКВА, ЧЕРЁМУШКИ, КВАРТИРА ГУДКИНЫХ

Людмила Гудкина-Томсон, окончившая в своё время магистратуру в штате Алабама, специализировалась на теме «Этические аспекты PR-практики в России». А потому её визиты на родину имели вполне конкретную профессиональную цель. Прежде она возобновляла старые контакты и устанавливала новые, колеся по Среднерусской возвышенности. Теперь она не выезжала из Москвы, сосредоточившись на новом проекте.

Мила! — обратилась она к дочери во время ужина. — Сталкер не должен входить в зону с корыстной целью!

Милочка, изучавшая творчество Андрея Тарковского на сценарных курсах, уразумела смысл маменькиного высказывания.

— Хотя на самом деле писать легко, — продолжала маменька. — Нужно только сесть за компьютер и… вскрыть себе вены. Это не я сказала. Это мой американский приятель — писатель Рэд Смит. — И перехватив дочерин взгляд, маменька присовокупила: — Тебе это нужно?

ШУИСТ,УЛИЦА СВЕТЛОПОЛЯНСКАЯ, ДОМ БЕЛОЗЕРЦЕВЫХ

Глоток коньяка — хозяйский НЗ — привёл профессора в чувство.

— Извини, Паша, дал слабину! Нервы, знаешь ли, ни к чёрту.

— Порядок, Садовник! Давай ты приляжешь, а завтра поговорим.

— Нет, Паша, я побуду здесь и подумаю. — Профессор откинулся на спинку венского стула: — Я уверен: мы с тобой попали в историю.

— Ты про «Парадиз»?

— Про всё.

— Тогда помоги мне!

— Чем?

— Хочу показать тебе своего «Мабуть».

Садовой нехотя оставил насиженное место. Друзья поднялись в мансарду.

Костя сидел у макета «Парадиза» и переставлял кукольные воплощения его бывших обитателей. «Бабай» потрепал мальчика по волосам и направился к компьютеру. Гость, перекинувшись парой фраз с юным кукловодом, последовал его примеру.

Когда он подошёл к монитору, на нём светилась рубрика «Волонтёрская помощь в АТО». Белозерцеву удалось отыскать ещё один снимок, где пан Титочка принимает в дар от волонтёров из Ивано-Франковска реанимобиль «Укропчик». Здесь увернуться от объектива ему не удалось. Белозерцев в который раз отметил: эта голова с глубоко натянутой чёрной шапочкой напоминает ему холл посольства РФ в Киеве во время инцидента пятилетней давности.

— Садись! — Подполковник придвинул банкетку. Гость послушно приземлился. Теперь его голова пришлась на уровень хозяйского плеча.

«Тарапунька и Штепсель», — вспомнились знаменитые украинские комики советской поры. Однако через мгновение мысли его приняли другой поворот. Профессорский взгляд устремился на монитор.

— Вот он, наш общий друг! Пан Валенса, он же Титочка, собственной персоной. Ты бы узнал его в этой экипировке?

— Боюсь огорчить тебя, Паша. Но это другой человек.

— С чего ты взял?

— Этот — меченый. Видишь, что над переносицей?

— Он мог удалить этот нарост.

— А конституция? У нашего поляка заметный пивной животик.

— На военном пайке любой стройнеет.

— Ты, Паша, предвзято относишься к этому человеку.

— Ты хочешь сказать, это дежавю?

— Володя, я не специалист, чтобы делать выводы. Прости. Но это не поляк.

МОСКВА,ЧЕРЁМУШКИ, КВАРТИРА ГУДКИНЫХ

Милочка стояла у окна. За ним неслышно шёл снег.

«Как кошка на мягких лапах», — подумала она.

ШУИСТ, УЛИЦА СВЕТЛОПОЛЯНСКАЯ, ДОМ БЕЛОЗЕРЦЕВЫХ

Снег падал лохматыми хлопьями, образуя сплошную завесу.

«Как будто на земле остался лишь этот снег. А весь мир самоустранился», — подумал подполковник ФСБ в запасе.

Профессор приблизился к окну, отодвинул штору и стал смотреть на полёт снежинок.

«Наверное, и в Украине сейчас снегопад. Он покрывает холмик, под которым спит девушка по имени Рита».

Впервые за долгое время внутренность век обдало солёной горячей жидкостью.

И он позволил ей пролиться.

МОСКВА, УЛИЦА БОЛЬШАЯ АКАДЕМИЧЕСКАЯ,СЦЕНАРНЫЕ КУРСЫ

Мераб Цанава дочитал последний лист и перевернул его лицом к столешнице. Привычка, оставшаяся ещё со времён службы в правоохранительных органах. Конец работы! На данном этапе.

Задача, поставленная мэтром, не вызвала энтузиазма. Цанава предпочёл бы делать собственный детектив — чисто милицейский. И вообще… Он вёл розыск преступников в жизни, а не в тексте.

Мерабу Зурабовичу претило быть соавтором девчонки-пигалицы. Но самое существенное-слишком мало информации о жертвах.

Нет, так дело не пойдёт!

ШУИСТ, УЛИЦА СВЕТЛОПОЛЯНСКАЯ, ДОМ БЕЛОЗЕРЦЕВЫХ

— Хочу кое-что показать!

«Неужели ещё осталось что-то, не удостоившееся торжественной презентации?» — молнией промелькнуло у Садового. Однако натянув на лицо заинтересованное выражение, он откликнулся: — И что же это?

Подхватив гостя под локоток, Павел Петрович засеменил (а в шлёпанцах, сшитых тестем и оказавшимися слишком большими, он вынужденно передвигался мелкими шажками) в свою любимую зону — на мансарду, которая ещё со времён дочкиного детства именовалась то «игровой», то «детской».

Здесь в старом, но не списанном в кладовую шкафу, нашли приют вещи самого разного свойства и назначения. Объединяло их одно: ими дорожили и жена, и муж.

Белая Даночкина фата. Дочкины пинетки нежнейшего абрикосового цвета, её школьный дневник за девятый класс со сплошными пятёрками.

Для дембельского альбома и неполного комплекта советской военной формы «афганка» отводилась специальная полка, а в самом низу шкафа стояла коробка из-под обуви.

Белозерцев со всеми предосторожностями извлёк её из груды других «памяток», открыл крышку — внутри лежали утрамбованные временем и собственным весом конверты.

— Твои! — бросил он со значением.

— Ты…сохранил?

— Отстоял! Супруга несколько раз грозилась выкинуть при переездах. А переезжали мы не единожды. Их спасло то, что при отъездах за границу я оставлял их на хранение матушке.

Рука Садового потянулась к письмам. Хозяин не стал томить.

— Бери!

Друг неловко подхватил груз — коробка накренилась и… содержимое едва не рассыпалось. Владимир Николаевич взял первый конверт — из тех, что теснились на самом верху. Он, как и положено, был аккуратно надрезан с правой стороны, а потому вложенный лист удалось извлечь без труда.

Пробежав глазами до середины страницы, Садовой усмехнулся:

— Занятно.

— И только?

— Вот послушай. — Владимир Николаевич прочёл с той интонацией, которой пытаются восстановить свою юношескую манеру… нет, не высказываться, а писать:

«Думаю, ты согласишься со мной, что только Лоренсу Аравийскому удалось приблизиться к пониманию их психологии. Да ещё сводным братьям-израильтянам. Но я считаю, что когда евреям приходится усаживаться за стол переговоров со своими заклятыми родственниками, им не достаёт понимания глубинных процессов арабского общества».

— Умный юноша. Наверное, пришло время поблагодарить его, — произнёс Белозерцев.

— За что?

— За уроки национальной психологии.

— Пригодились?

— В арабскоговорящих странах — да. А на Украине… прости, в Украине они не применялись с должной эффективностью. Но довольно об этом. Оставляю тебя наедине с молодостью.

Хозяин поспешил восвояси, гость оглянулся в поисках предмета мебели, на котором можно было бы расположиться. Ему подвернулся детский столик. Водрузив на него коробку, он не нашёл ничего лучшего, как усесться на пол.

Остальные письма оказались с такой же заявкой на серьёзное отношение к жизни. Похоже, что «Садовник», снедаемый книжным голодом, рыскал по киевским библиотекам и читальным залам в поисках духовной пищи.

В каком-то из хранилищ, скорее отделе редких книг, натолкнулся на «Вехи» — библиографическую редкость. Сразу после того, как проштудировал этот сборник русских философов первого десятилетия двадцатого века, молодой «любомудр» поспешил поделиться пережитым откровением:

«Пашка, а может, политруки нас просто дурят?»

«Пашка», уже вовсю строивший планы в отношении КГБ, был сдержаннее в оценках первой русской революции и ответил коротко.

«Похоже, что в тебе говорит обида на политрука Хромченко с военной кафедры, принудившего тебя сбрить бороду».

Тему деликатно закрыли. По крайней мере, в последующей переписке она не нашла отражения.

Когда спустя полтора часа Павел Петрович вознамерился нарушить уединение гостя, то ожидал встретить ностальгическую атмосферу, в которую охотно бы погрузился на пару с приятелем. В глазах Садового, перешедшего для удобства на диван, и вправду отсвечивало чем-то нездешним.

— Я вспомнил!

Подполковник плюхнулся рядом, демонстрируя готовность выслушать поток воспоминаний.

— Паш, Рита передала мне письма!

Паша опешил. В их общей молодости основной вопрос философии вытеснял вопрос половой. По крайней мере, друзья чурались обсуждать друг с другом свои любовные похождения.

— Где? — только и нашёлся он спросить.

— В Египте!

МОСКВА, ЧЕРЁМУШКИ, КВАРТИРА ГУДКИНЫХ

Это напоминало способ проявки фотографии. Передержишь в химрастворе — снимок превращается в тёмное разлапистое пятно. Недодержишь — перед тобой бледные тени.

Назначить киллера. Вот что оказалось не по силам. Все прежние варианты Кузовкиным безжалостно отвергались. Для этого он даже не прибегал к коллективному разуму учеников. Как итог-Милочка далее синопсиса сценария так и не продвинулась.

Одновременно стал вырисовываться вариант отъезда в Штаты на ПМЖ.

Но как быть с Кареном?

ШУИСТ, УЛИЦА СВЕТЛОПОЛЯНСКАЯ, ДОМ БЕЛОЗЕРЦЕВЫХ

Гость повертел крошечную шляпку, оброненную куклой Люсиль:

— Если принять за истину, что гибель дамы «Розовая шляпка» — несчастный случай, то всё укладывается в логическую схему.

Павел Петрович не открывал глаз от головного убора в пальцах Садового. Над шляпкой, вернее её карминовой тульей, жена колдовала не один час. Теперь её труду грозила опасность. Осознание этого пришло и к Владимиру Николаевичу: он нахлобучил аксессуар на головку, напоминающую по форме и размеру перепелиное яичко.

— Смерть в бассейне выбивается из общего ряда: отсутствуют следы олеандра. Да и признаки насильственной смерти, — продолжил мысль Белозерцев.

— Получается, Абдель и Ален повинны в двух смертях. В конце концов в местной полиции тоже не дураки работают, — вступил Садовой, укладывая куклу в игрушечный «Парадиз».

— Джихад против женщин, с которыми переспал? Это укладывается в арабскую ментальность?

— Всё смешалось в доме под названием «Земля». Прежние «импринтинги» сглажены утюгом геополитических потрясений, так называемого «управляемого хаоса». Абдель и Ален не исключение.

— Хорошо. Вернёмся к бассейну. Зачем «Розовая шляпка» потащилась туда?

— А вот это вопрос на засыпку, — понурился украинский чуб.

— Большинство гостей «Парадиза» предпочитали другой «пул».

— Исключительно по причине его близости к павильону аниматоров.

— И польская девочка всё время плавала там.

— В тот вечер она окунулась в другой. — Чуб вернулся в исходное положение.

— Откуда информация?

— Я видел, как полька развешивала на балконе детский купальник! — почти торжественно произнёс Садовой.

— Он мог оставаться влажным со времени дневного купания.

— И это при температуре выше 20 градусов?

Белозерцев провёл ладонью по макушке.

— В номерах температура держалась не такая уж высокая. Девочка могла бросить вещь, где попало.

— Паша, ты забыл? Ребёнок хотел научиться плавать и при любой возможности стремился окунуться в бассейн.

— После захода солнца это воспрещалось.

— Могла она воспользоваться тем, что родители были заняты развлекательной программой?

— Отец с матерью следили за ней.

— Но не в тот вечер, Паша.

— Ты что-то заметил?

— Это все заметили.

— Не томи, «Садовник»!

— Мальчик закапризничал.

— Это я помню. Мать взяла его на руки и понесла в номер.

— А отец?

— Мне кажется, он удалился ещё раньше.

— Точно?

— В противном случае, старший ребёнок не остался бы без присмотра.

— И она залезает в бассейн с подогревом! — подхватил Белозерцев.

— Где её застаёт мадам «Розовая шляпка»! — поспешно выпалил Садовой, раздосадованный, что не позволяют самолично завершить мысль.

— Ты полагаешь, что она сделала девочке замечание?

— А та ответила…грубостью.

— Ты что, Володя, считаешь, что эта малявка убила женщину? — вопрос гулом разнёсся по помещению.

— Она не хотела. Но так получилось. В ходе конфликта «Розовой шляпке» могло стать плохо.

— Любопытная версия, — пробормотал Белозерцев себе под нос.

МОСКВА, ЧЕРЁМУШКИ, КВАРТИРА ГУДКИНЫХ.

Вечер памяти тётушки Лу. На поминальном столе — «красная икра». Из водорослей. Любимое блюдо покойной. Продукт из ламинарии напоминал ей Белое море, в котором этот вид водорослей водится в изобилии.

«Белое море — самое чистое на планете!» — любила повторять тётушка Лу.

Милочка намазывает масло на хлеб, укладывает горкой икру. Но допускает промах: не преминает «икринки». Когда бутерброд берёт курс на Милочкин ротик, округлые икринки скатываются. В рукав!

«Милочка, ты опять забыла, что икра имеет сферическую форму и с ней надо держать ухо востро!» — вразумляет её голос тётушки Лу.

Мать не замечает дочкиной оплошности. Она занята смакованием красного калифорнийского вина с ягодным ароматом.

Глава 5

«Жаждущий разбивает кувшин?»

ШУИСТ, УЛИЦА СВЕТЛОПОЛЯНСКАЯ, ДОМ БЕЛОЗЕРЦЕВЫХ

В распорядке дня тестя значилось: подбросить дров в печь-душегрейку, пошуровать кочергой и поглядеть на сноп алых искр.

Живой огонь подействовал на присутствующих благотворно. Хотелось просто смотреть на пляску огненных языков, попивая мятный чай с «чак-чаком»-восточной сладостью домашнего изготовления.

Только чуткий слух профессора был смущён соседством с Костиком, а вернее, его отягощённым дыханием, через полуоткрытый рот, перемежающимся всхлипами. В последние дни профессор всё искал и не находил удобного момента, чтобы высказать бабушке и дедушке: «Когда же вы избавите мальчика от аденоидов?»

Владимиру Николаевичу чуждался рефлексов зависти. Но, видать, было что-то в розовато-лиловых сумерках, в размытых силуэтах сада, в языках огня … Садовой ощутил себя бедным родственником. Ему захотелось перенестись в Каштановый переулок и попить чаю. С Лёлей. На кухне.

Поленья не только занялись огнём, но и прогрели пространство. Счёт пошёл на третью чашку, а общей беседы, без которой не обходятся подобные посиделки, всё не получалось.

Зачин положила хозяйка. Наливая профессору очередную порцию, она поинтересовалась:

— Вы сразу полюбили арабский язык? Ну тогда, в институте?

— Это приходит со временем, — рассеянно произнёс профессор. По мере погружения в культуру. Определяющую роль сыграла поездка в Египет, общение с носителями языка.

— А что вам больше всего пришлось по душе? — не оставляла попыток разговорить гостя дания.

— Меня поразило благоговение, с которым они относятся к арабскому: язык Бога! А выразительность речи! Не один народ не использует в таком количестве пословицы и поговорки. Жаль, что нынешняя молодёжь, получив европейское образование, отходит от традиции предков — говорить красиво. По правде говоря, как раз любовь к фразеологизмам и помогла мне в студенчестве проникнуть в сокровенные глубины языка.

«Ну вот сейчас он оседлает своего любимого конька: арабский и русский — братья-близнецы», подумал Белозерцев.

Однако вопреки прогнозу, профессор замолчал, вперив взгляд в малиновый зев печи. Но не из-за того, что иссяк поток мыслей — они приняли иной поворот.

Воспользовавшись паузой, старший представитель семьи обратился к профессорской матушке с предложением отправиться завтра на репетицию хора. Предложение было принято. А чета Белозерцевых решила: вечер удался. Однако от взгляда Павла Петровича не ускользнуло: дружок чем-то озабочен. На лице Садового отблески огня перемежались вспышками нешуточных эмоций.

«Уж не имеет ли это отношение к „Парадизу“?»

— А вам никогда не приходило в голову, что события в отеле — всего лишь цепь роковых совпадений? — Дания спросила как бы между прочим, что не означало, что женщина не продумала формулировку вопроса.

В ответ Белозерцев зашуршал местной газетой, подписку на которую оформила тестю ветеранская организация. Он догадался о женском замысле. Дание не терпелось поговорить о смерти Риты первой и теперь она готовила почву.

— Может так случиться, что в одном месте происходят сразу несколько трагедий подряд, — продолжила Дания Рафаэлевна. — Первое — это …женщине стало плохо, а рядом никого не оказалось.

— И что? — не выдержал Белозерцев, вынырнув из-за газеты и бросив на жену говорящий взгляд.

— А то, что не было в «Парадизе» никакого серийного убийцы!

— А как быть с этой… девушкой в хеджабе? — подал голос профессор.

— Здесь дело рук Абделя. В конце концов он мог придушить её… в порыве страсти.

— Ничего не скажешь, оригинальная версия. — усмехнулся Садовой… — «Жаждущий разбивает кувшин».

— Какой ещё кувшин? — в голосе Белозерцева явно прочитывалось повторное предупреждение жене.

— Это древняя арабская пословица, — пояснил Владимир Николаевич.

— Такой случай у нас в Елюзани произошёл. В первую брачную ночь муж… И немудрено! Он — бугай, а она махонькая, девчонка совсем.

Однако елюзанский случай, судя по всему, не произвёл на гостя впечатления. Развития темы не последовало.

«Обрыдло ему всё по самое „не хочу“», — сделал вывод Павел Петрович.

— Давайте рассмотрим всё логично! — предложила Дания Рафаэлевна. На что супруг лишь снисходительно улыбнулся. По своему опыту аналитика он давно убедился в том, что следование законам логики приносит пользу. Надо лишь вовремя к ней прибегать. А в нужный момент отказываться.

— Володя, полагаешь, что Ася погибла от рук Абделя? — продолжала гнуть свою линию Дания Рафаэлевна.

— Уверен.

— Ты находишь, что их размолвку стоит принимать так серьёзно?

— Секс! — провозгласил Павел Петрович и отложил газету. — Этот нехитрый и неэлегантный способ умножения вида порой толкает человека на…

— Вы оставались в отеле, когда задержали Абделя, — втянулся в беседу Садовой. — А что вменили ему в вину?

— Связь с запрещённой организацией «Братья-мусульмане».

— И на каком основании?

— У него нашли чёрные перчатки с загнутыми большими пальцами. Если ты помнишь, их нанизывали на колышки.

— А смерть Риты?

— Полиция сочла, что это самоубийство.

— Без предсмертной записки?

— Выходит, что так…Скажи мне, Володя, что значат эти чёрные перчатки?

— Это знак приветствия «Братьев-мусульман».

— Но если таковые появились на территории отеля…

— Не думаю, что экстремисты проникли в «Парадиз», — чуб цвета перца с солью сделал горизонтальное движение. — Вполне вероятно, кто-то занимался шантажом.

— Итальянка.

— Ты строишь догадка или… — профессор развернулся к другу всем корпусом.

— Личное признание мадре.

— Дело касалось её сыночка?

— Угадал. Абдель — ещё тот пройдоха, но…не тот у него калибр, чтобы решиться на мокрое дело.

— Как ты сказал? — всполошился профессор.

— Опять не так выразился? Ну прости. Это из криминального сленга. «Мокрое» дело — это убийство.

— Да-да, — кивнул Садовой. — А ещё мокрый не боится дождя.

МОСКВА, ЧЕРЁМУШКИ, КВАРТИРА ГУДКИНЫХ

Они начали разбор вещей с книг. Однако дело застопорилось. В руки попала детская книжка. Самое первое издание в России «Детского цветника стихов» Роберта Стивенсона.

— Милочка, помнишь тот вечер, когда Люся принесла книжку?

— Я же была маленькая.

— Три года.

Маменька прошлась рукой по обложке — как по лицу старого друга.

— Книжный дефицит тогда только начал исчезать. Мы, изголодавшиеся, набрасывались на всю выпускавшуюся издательствами продукцию. Денег не жалели. А вечерами читали взахлёб.

— Это я помню.

— Здесь есть любимое Люсино стихотворение.

Маменька принялась листать страницы. Милочка ждала. Волна ностальгии накрыла и её.

— Вот оно! — Маменька кашлянула, готовя связки к волнующей миссии:

— Выпал снег, пришёл мороз.

Это значит: красный нос.

Дым из труб, вороний крик

Милочка подхватила:

И картинки старых книг!

— Не забыла? — Маменькино лицо осветилось улыбкой.

— Не течёт речная гладь,

Я хожу по ней гулять,

Маменька сделала паузу и глянула на дочку. Губы той широко растянулись, так что заныли потревоженные «заеды».

— Но зато бежит родник

По картинкам старых книг.

Закончили они в унисон. Мать — глядя в книжку. Дочка — по памяти.

— С них ни люди, ни стада

Не уходят никуда.

И бредёт пастух-старик

По картинкам старых книг.

В это мгновение на стене мелькнула тень. Маменька скосила глаза:

— Она ещё жива?

— Более чем!

Хм. В Америку её не возьмём. Там уже имеется кошачья особь — Деми.

— Это в честь Деми Мур?

…Спустя три часа Милочка лежала без сна, прислушиваясь к назойливым голосам в голове, которые наперебой объясняли ей, что делать с Нэрой, со сценарием и… с Кареном.

ШУИСТ, УЛИЦА СВЕТЛОПОЛЯНСКАЯ, ДОМ БЕЛОЗЕРЦЕВЫХ

— А не подышать ли воздухом?

Профессор не заставил себя уговаривать. Мужчины натянули куртки и двинулись к главной достопримечательности — озеру Шуист. Его огибала улица Озёрная, в одном из переулков которой и располагалось гнездо Белозерцевых.

Лёгкий морозец с первой минуты задал темп прогулке. Приноровившись к шагу друг друга, они двигались слаженно и дважды обогнули покрытый ледяным панцирем водоём. Слегка вспотев, сбавили скорость и чуть отклонились — на самую высокую точку берега. Переводя дыхание в более умеренный режим, друзья любовались открывшимся видом. Белозерцев не торопил события. По опыту прежних лет он знал: «Садовник» откроется без принуждения, когда будет готов. А то, что в голове гостя дозревают некоторые соображения, он усёк вчерашним вечером.

Владимир Николаевич обходится без предисловий. Как и принято между людьми, давно знающими друг друга:

— Паша, ты хорошо помнишь тот Хеллоуин?

— Как его забудешь? Он в моей жизни единственный. Хел-лоу-ин! — Произношение по слогам, видимо, призвано укоренить ускользающее словцо в памяти подполковника.

— Паша, о том, что встретил девушку в хеджабе, я уже упоминал. Но там был ещё один человек. — Профессор потянул в себя воздух. — В маске с картины Мунка «Крик».

— Вопящий человек! — воодушевился подполковник. — Он сидел среди зрителей. Рядом с поляками.

— Маска произнесла фразу. На русском. «Мокрый не боится дождя».

— Ну что ж, ёмко! — усмехнулся Белозерцев.

— На самом деле более точный перевод с арабского — «Промокший человек не опасается ливня».

На Пашином лице отразилось разочарование: меньше всего в то утро хотелось ему заморачиваться лингвистикой. Но ничего не поделаешь. Не таким уж частым гостем был «Садовник», чтобы отказать ему в невинном удовольствии повитийствовать.

— Зрение у меня ещё в институте стало портиться, — продолжает профессор. — Да, немало корпел над арабской вязью. Но очки — сам знаешь — не носил из-за глупого пижонства. А с возрастом стала развиваться дальнозоркость. Так что читаю я в очках. А вот окулярами для дали так и не удосужился обзавестись. Вот и не смог разглядеть того человека. Только маску. По чести говоря, я и про мокрого, которому не страшна вода, благополучно забыл, что неудивительно, учитывая все обстоятельства той ночи. Да и с возрастом сохраняется лишь долговременная память. Кратковременная слабеет.

— Уж это точно, — пробубнил Белозерцев, занятый собственными мыслями и воспринимавший монолог шумовым фоном.

— Если б не вчерашний разговор… Короче, эту пословицу я слышал не единожды. А если быть точным, дважды.

«Господи, дай силы дослушать до конца эту нудятину».

— Во время хамсина я предложил Рите проводить её, — с монотонной задумчивостью продолжал профессор. — Она отказалась. При этом бросила невзначай эту реплику…

— Мокрый не боится дождя?

Белозерцев взял спутника под локоть и увлёк на накатанную дорогу в надежде, что ходьба придаст диалогу ускорение.

— Я вспомнил. Вернее, догадался. Человек «Крик» и аниматор Рита — одно и то же лицо.

— И ты молчал?

— Паша, Рита мертва. Это снимает все подозрения.

Глава 6

«Маска, я тебя знаю!»

ИЗ ИМЕЙЛА ТАТЬЯНЫ ШАРОШКИНОЙ-ДАНИЕ БЕЛОЗЕРЦЕВОЙ

То, что твой полковник не делает электроэнцефалограмму мозга, никуда не годится. Но есть в этой трусости и своя правда. Как затем поступить с результатом? Ведь Альцгеймера вылечить нельзя.

Что касается истории, которую вы пережили в отеле, то работающая в клинике Аббаса дочка полицейского утверждает, что убийца изобличён. Судя по всему, это главный менеджер.

ШУИСТ, СВЕТЛОПОЛЯНСКАЯ, ДОМ БЕЛОЗЕРЦЕВЫХ

В связи с получением новой информации от Садового приняли решение вернуться к «следственному эксперименту». Белозерцев разложил куклы по предполагаемым местам. «Рите» сшили маску и отправили к номеру поляков.

Костя вернулся к старой игре нехотя. А чуть позже и вовсе покинул деда, соблазнившись пирожками Аби.

«А мальчику не помешала бы диета».

Замену Костику нашли в лице профессора. Но того, вопреки ожиданиям, следственный эксперимент не навёл ни на одну стоящую мысль. Вместо того, чтобы по команде двигать участников, он теребил в руках куклу «Профессор» и натужно подшучивал.

Под занавес решили выпить по коньячку.

Макет оставили в прежнем виде, зафиксировав момент аплодисментов после завершающего номера фаерщиков-скелетов.

Когда спустя час Белоглазов поднялся на мансарду, чтобы заглянуть в Интернет, кукла в золотистой шапочке волос снова стояла у бассейна, роль которой выполняла голубая мыльница. Указательным и большим пальцами он взял «Риту» за юбочку-солнце. Миниатюрный паричок отсоединился от головки и упал на ковёр. Павел Петрович, недовольно крякнув, нагнулся за ним и водворил на место. Аниматор улеглась в коробку рядом с бывшими обитателями «Парадиза», сгрудившимися тесно, как пассажиры в лифте. Казалось, что даже их взгляды сходятся в одной точке.

Павел Петрович решил, что ему не помешает свежий воздух, а потому проявил инициативу и взял специальную лопату тестя, чем поверг того в изумление.

Спустя пару часов, разгорячённый и приободрившийся, он вновь приблизился к макету. Ритина спина, обтянутая миниатюрной футболкой, белела у бассейна с подогревом, сквозь вечнозелёный кустарник, на который ушла пара веточек с новогодней искусственной ёлки.

«Нет, это не злые проделки памяти!»

На этот раз Белозерцев подстраховался, написав на бумажном клочке:

«Я положил фигурку женщины-аниматора в коробку в 14 часов 57 минут».

Спустя полтора часа он поднялся на мансарду. Всё повторилось!

На тот момент дома оставались четверо: бабушка, внук, дедушка и прадедушка. Все имели доступ к макету. Каждый имел возможность в считанные мгновения переместить «Риту». Но с какой целью? Ведь по большому счёту о следственном эксперименте никто специально не оповещался. Вся затея с куклами выглядела как очередная придумка для занятий с Костиком.

Что оставалось делать?

Проследить за макетом лично.

Павел Петрович развернув стол с монитором и процессором так, чтобы игрушечный «Парадиз» находился в поле зрения. В течение дня объект оказывался вне наблюдения лишь пару-тройку раз.

За период слежки к макету приближалась Дания Рафаэлевна, чтобы сменить топорщившиеся шорты на кукле, изображавшей супруга на более, с её точки зрения, удачные.

Отметился Рафаэль Фаттахович, чтобы выразить своё восхищение портняжному мастерству дочки.

А вот Костик остыл к игре. Ведь настоящую Русалочку дед в игру не взял. О ней даже не вспомнили! А раз так, он нарисует свой отель. И там-то Русалочка будет. Во всех бассейнах сразу.

День неслышно смыкался с вечером, а тот тягуче и томительно перетекал в долгую зимнюю ночь. Но результата Павел Петрович так и не получил. А тут впридачу разыгралась метель — потянуло на мягкую подушку. Махнув на всё рукой, он пожелал приятных сновидений хлопотавшей на кухне супруге, заглянул на половину тестя, где полюбовался алыми сполохами в камельке, после чего двинулся в Костину спаленку — поцеловать на ночь.

«Пусто!»

Дед поднял глаза на настенные часы, украшенные (а как иначе?) фигурками из андерсеновской «Русалочки».

«22 часа 45 минут».

Время, когда в настоящем отеле «Парадиз» он стоял у бассейна с плавающим там трупом.

Он вышел, аккуратно притворив за собой дверь.

Дали о себе знать фантомы несуществующих волос. Он провёл ладонью по макушке и двинулся вверх по ступенькам. Первое, что он увидел — складчатый затылок, на который свисали сосульки пепельных волос.

«Надо бы постричь мальчика».

Внук, заслышав шаги, обернулся. Его губы растянулись в улыбке.

— Ба-а-бай!..

— Спокойной ночи, сынок.

Костя мотнул головой и подставил щёку для поцелуя. Касаясь её, Белозерцев уловил: что-то переменилось за время его отсутствия.

Да, фигурка в юбочке-солнце вновь вернулась к бассейну, роль которой исполняла мыльница.

Опять Костя. Каким-то шестым чувством внук ощутил: макет — не просто настольная игра, а нечто более важное. И стал подыгрывать.

Оставался вопрос: насколько внесённые коррективы соответствуют истине? А самое главное: какова роль в драме Костика. Был ли он статистом или одним из главных действующих лиц?

Белозерцев осмотрел «бассейн». Тот претерпел изменения.

В воде, налитой в мыльницу, плавала красная тряпочка. Шарф утопленницы.

«Интересно, почему я избегаю называть её по имени? Потому что утратив телесность, она превратилась в отвлеченное понятие?»

На дне мыльницы-бассейна просвечивал кружок. От воды нарисованные фломастером глазки, нос и рот расплылись.

Эта картинка лишила его сна окончательно.

Он ворочался с боку на бок, пока не услышал:

— Выпей пустырника! На кухне в шкафчике, на верхней полке, в правом углу.

Павел Петрович повиновался. Но успокоительные капли глотать не стал. А вместо этого вырвал белый листок из блокнота для записи кулинарных рецептов и принялся вписывать имена подозреваемых.

На этот раз Рита вернулась в их круг.

Затем он выписал в столбец несоответствия — между реальными фактами и той информацией, которую выдавали о себе люди.

Первая жертва оказалась в хлорированной воде, несмотря на декларируемый страх перед ней.

Вторая работала в Санкт-Петербурге продавщицей обуви, но представлялась инженером из Минска.

Ритин напарник имел самый существенный скелет в шкафу: находился в отеле «Альбатрос», когда задушили ребёнка. Поляк оказался украинцем с боевым опытом.

Главный менеджер имел косвенные связи с запрещённой террористической организацией.

Длиннее всего список секретов оказался у Риты.

1. Она приходила в отель в тот вечер, но утаила это.

2. Она скрывала синяки на ногах.

3. Она отдала часы напарнику, хотя они были водонепроницаемые.

Вывод: Рита всеми способами искажала подлинную картину. По каким причинам?

А) из-за природной склонности к скрытности.

Б) из-за стремления замести следы своего или чужого преступления.

Таким образом тень подозрения резко смещалась в её сторону. А самое головоломное: если Рита замешана в этом деле, то почему её убрали?

Этот вопрос он и адресовал вошедшему гостю.

— Мои симпатии всегда были на стороне Риты. Я уверен: она не вынашивала никакого злого умысла и не питала женского интереса к главному менеджеру.

«Но в постель к нему прыгнула».

— Она переменилась, — продолжал профессор. — После твоей находки… в бассейне. Стала озабоченной, дёрганой.

«Этой метаморфозы никто не избежал» — возразил про себя Белозерцев, а вслух спросил:

— Но видел ли ты её ссоры с Асей? Может, барышни обменивались какими-то чисто женскими колкостями?

— Даже если допустить наличие конфликта между женщинами, не могла Рита убить человека! Не такой она была личностью! — горячо вступился за землячку профессор.

— А какой?

— Тонкой, интеллигентной.

«Скольких убийц отличал богатый внутренний мир!»

— Возможно, девушки повздорили. Даже сцепились. Но убийство…Это рук мужчины. К тому же девушка в хеджабе не отличалась ни хлипкостью, ни забитостью. Уж она-то могла за себя постоять.

— Всё так. Если не брать в расчёт одну деталь. У погибшей обнаружены следы олеандра. А кому, как не тебе, востоковеду, знать…

— Олеандр? Там был олеандр?

— А что тебе известно о растении?

— Согласно Корану, произрастает даже в аду. А в земной жизни может привести к летальному исходу.

— О чём я и толкую. Асю привели в беспомощное состояние.

— Это и указывает на местных. Они знают об олеандре всё!

— И воспользовались тем же способом для устранения девушки-аниматора. В таком случае, может, зря мы усомнились в выводах египетской полиции?

ШУИСТ, УЛИЦА СВЕТЛОПОЛЯНСКАЯ, ДОМ БЕЛОЗЕРЦОВЫХ

Новый год встретили, как водится, при свете «Голубого огонька», с артистами, основной состав которых не менялся, по крайней мере, последнюю четверть века.

Белозерцев и Садовой, памятуя о прежних излишествах, выпили умеренно. Рафаэль Фаттахович и вовсе не притронулся к спиртному, чокаясь, как и дамы, минеральной водой.

В расследовании наступило затишье. У Павла Петровича заметно убавилось энтузиазма. Он много времени проводил лёжа на кушетке, откуда периодически доносился заунывный храп. В ту пору ему снилось, что блуждает по нескончаемому лабиринту, в чьих мрачных углах его подстерегают все обитатели «Парадиза» — мёртвые и живые.

На третий день затянувшейся сиесты он заставил себя встряхнуться и… погрузился в Интернет. А там всегда есть чем поживиться.

Факельное шествие «Правого сектора» в честь дня рождения Степана Бандеры. Лица марширующих озарены огнём. И физическим, и идейным. Всё это он уже видел в свою киевскую бытность, и картинка спровоцировала ментальную отрыжку. Чтобы перебить её, он ознакомился с текстом некого блогера, анализирующего достижения майдана и его провалы. Затем пробежался по комментариям, в которых привычно, но не менее яростно собачились противники и сторонники нынешних украинских властей. Градус дискуссии не понижался, но аргументация по-прежнему хромала. Ничего нового!

Он потерял интерес к чтению и намеревался вовсе покончить с ним, когда в поле зрения снова оказалась информация о девушке, задержанной СБУ по подозрению в терроризме.

Работа коллег из других стран неизменно вызывала интерес. Подозреваемая россиянка-оппозиционерка перебралась на Украину и успела отметиться в зоне АТО. Выразительное лицо средиземноморского типа не очень сочеталось с именем Юлия и фамилией Леонова. Впрочем, как и русофобские высказывания.

Информация о том, что ей вменяют в вину, казалась размытой. Белозерцев досадливо поморщился: пальцем в небо. Но свойственная бывшему кэгэбэшнику въедливость не позволила удовлетвориться полученными фактами, и он принялся искать другие источники информации.

…И наткнулся на людей в камуфляжной форме, которые сообщили о средиземноморской красавице следующее:

«Она находилась некоторое время в расположении части. Нет, участия в боевых действиях не принимала, а лишь проходила подготовку в качестве санинструктора».

Другой источник утверждал:

«Юля привлекалась к информационному обеспечению деятельности батальона Азов».

Какая-то мешанина, структурировать которую у шуистовского аналитика желания не возникло.

Обратило на себя внимание лишь то, что «другой» — в штатском, представлен был как «бывший зам» по какой-то там части.

Белозерцев успел освоить «мову» в период работы в посольстве, но не столь блестяще, чтобы разобраться в этом с ходу. Если на перевод ушли считанные минуты, то «физиогномика» потребовала больше.

Время он потратил не впустую. Перед ним собственной персоной предстал египетский «поляк». Но только без усов. И без жировика.

Поначалу он даже хотел сообщить об открытии «Садовнику», но поразмыслив, решил не пороть горячку. На самом деле он опасался, что друг в очередной раз заявит: «Нет, Паша, это дежавю!» А потому предпочёл запереться в мансарде. Чтобы заняться ставшим привычным делом — собиранием пазлов.

Волонтёрство сыграло огромную роль в материальной поддержке как добробатов, так и регулярных частей украинской армии. Кое-кто даже считал, что без волонтёров, конфликт на юго-востоке уже затух бы. Наивность! А вот версию о том, что Рита, подобно той самой средиземноморской красавице, участвовала в этом самом движении Белозерцев счёл правдоподобной.

Итак, Стас Титочка и аниматор Рита.

Хотя в «Парадизе» они ничем себя не выдали, в прошлом могли пересекаться или знать о существовании друг друга.

А если тот роковой для Люсиль вечер Рита оказалась в номере граждан Польши не в результате слепой игры случая? При таком раскладе можно протянуть уже не ниточку, а полноценную стрелочку к бассейну, где погибла Майко-Милкова.

На листе, вырванном из того же кулинарного блокнота, он вывел разноцветными фломастерами имена, прозвища, от которых устремились стрелки с ему одному понятной периодичностью.

Чертёжника удовлетворил тот факт, что один из тёмных прогалов в схеме оказался наполненным. Он нащупал связь между «поляком» и девушкой-аниматором.

Дверная ручка задёргалась.

— Паша, ты заперся?

«Ну разве это не очевидно?»

Подавив досаду, он пошёл открывать.

Глава 7

«Когда друг оказался вдруг…»

МОСКВА, ЧЕРЁМУШКИ, КВАРТИРА ГУДКИНЫХ

Они встретили Новый год вдвоём. Впервые без тётушки Лу.

Когда в городе Мичиган приближалась полночь, позвонили мистеру Томсону. Он встречал Новый год с престарелой матушкой, братьями, их жёнами и детьми. Милочка поупражнялась в английском разговорном.

— Мы ждём тебя, Мелани! — проговорил мистер Томсон на ломаном русском. Он пребывал в хорошем настроении, ибо назвал падчерицу персонажем из «Унесённых ветром», почему-то сочтя их имена созвучными.

ШУИСТ, УЛИЦА СВЕТЛОПОЛЯНСКАЯ, ДОМ БЕЛОЗЕРЦЕВЫХ

Бешено вращавшийся маховик телесных утех стал замедляться. Россияне приходили в себя после гастрономических излишеств, а Садовые подумывали об отбытии на родину. Однако развлекательная программа для них ещё не исчерпалась до конца: гостей пригласили посетить домашнюю выставку.

Мать и сын переступили порог «игровой», в который раз отметив, что во владение Белозерцева-младшего отдано самое просторное помещение с уютной арочной дверью на балкон.

Основу нового вернисажа составляли Костины рисунки и снимки.

Наибольшее оживление вызвали работы периода «Парадиза». Садовой с удовольствием показал матушке окно своего бывшего номера и дал обещание, что когда-нибудь они совершат путешествие на Красное море всей семьёй: «Ты, я и Ольга!» Софья Михайловна в ответ загадочно усмехнулась.

Может, ей уже открывалось будущее, в котором отель «Парадиз» не просматривался ни в каком ракурсе?

В рисунках доминировала морская тематика. Как пояснила «Аби», из всех природных стихий внук отдавал предпочтение воде. Впрочем, и без этого комментария, Садовой помнил тягу ребёнка к бассейну.

Зацепило другое. Главным персонажем художника являлось существо — судя по округлым очертаниям — принадлежащее женскому племени. И с хвостом.

«Мокрый не боится воды!» Фраза прилипла к сетчатке. Владимир Николаевич отмахнулся от неё, как от назойливой мухи.

— Автор явно пленён подводным царством, — прошелестел матушкин голос.

«Чтобы не сказать помешан, — уточнил про себя профессор. — Но все старательно избегают поразмыслить над этим. Как и над тем, что ребёнок находился рядом с местом первого преступления, а дед данный факт скрыл. Нет, не за якобы забытым сабо супружницы рванул он к бассейну с подогревом! Не на прогулку снарядился! Он устремился спасать свою кровинушку.

А то, что Костя побывал там в Хэллоуин, не вызывало сомнений. Треть всех рисунков — изображения бассейна с подогревом и с плескающимися в нём особами. Как с хвостами, так и без таковых».

— Костик научился плавать, — констатировал Рафаэль Фаттахович, вглядываясь в работы внука.

«Но достаточно ли хорошо, чтобы утопить женщину?» — подумал Садовой — и сам испугался своей мысли.

По правде говоря, он особо не задумывался о последствиях рождения у друзей ребёнка с особым развитием, как принято сейчас выражаться.

Он видел их любовь.

Какие переживания стояли за…

Нет, так далеко он не заходил. Отчасти из деликатности, отчасти из нежелания нарушать собственный душевный баланс.

МОСКВА, ЧЕРЁМУШКИ, КВАРТИРА ГУДКИНЫХ

Они продолжили разбирать книжное собрание, значительная часть которого предназначалась для передачи в дар районной библиотеке.

Маменька взяла в руки стопку произведений российских писательниц и отчеканила:

— В женской прозе человеческое существование ещё ужаснее, чем на самом деле.

— А что не так? Ты успела забыть про «свинцовые мерзости русской жизни»? — усмехнулась дочь.

— Нашим авторам не хватает дистанции. Читаешь их и слышишь хор: «Как плохо мне здесь, в Расеюшке, живётся!» А жизнь вообще — занятие небезопасное.

Милочка не стала спорить, но насторожилась: с чего бы у маменьки такие упадочнические настроения?

— А почему именно там-в Красном море? Ну понимаешь…

Дочь уже приноровилась к маменькиному обыкновению перескакивать с темы на тему, а потому не замедлила с ответом:

— Там ей был Голос.

— Хм.

ШУИСТ, УЛИЦА СВЕТЛОПОЛЯНСКАЯ, ДОМ БЕЛОЗЕРЦОВЫХ

По просьбе гостей Павел Петрович залез в Интернет за свежими новостями. Естественно, из Украины.

Они не внушали оптимизма. Среди них — самоубийство заместителя командира по юридической части батальона «Азов» Масюка. Среди источников информации значился и некролог, подписанный уже знакомой фамилией — Титочка.

Снова кликанье мышкой, в результате которого новая информация: данный гражданин был некогда заместителем командира батальона «Азов», но оставил свой пост в знак протеста против мародёрства и нацистских проявлений. Впрочем, обнаружилась и другая версия: Стас Титочка организовал самовольный и неудачный штурм Мариуполя 9 мая 2013 года.

Фронтовые снимки того периода оказались крайне немногочисленны, а ракурс — неудачным — то сбоку, а то и вовсе со спины. Довольствоваться этим Белоглазов не стал, а потому продолжил поиск.

В это время Садовой занялся просматривание сборника лекций французского философа Фуко «Ненормальные», который хозяин дома пытался одолеть уже не первый месяц.

«Игровая» погрузилась в тишину, ибо размеренное гудение старенького компьютера воспринималось привычным фоном.

Глава 8

Прощание славянки

МОСКВА, КИЕВСКИЙ ВОКЗАЛ

Милочка провожает маменьку.

Сколько раз вот так стояли они в аэропорту или на вокзале, перебирая темы, чтобы заполнить оставшуюся до отправления паузу. Но тогда их неизменно сопровождала тётушка Лу, стрекотавшая без умолку. Как утверждала маменька, так было не всегда. В юности Люська отличалась сдержанностью, даже робостью. Питерской подружке пришлось приложить усилия, чтобы превратить её в «милашку» (маменькино выражение).

«Я была её пигмалионом и профессором Хиггинсом в одном лице».

Перед выходом на перрон маменька непривычно близко придвинулась к дочке:

— Если что-ты меня, как Люську… — маменька сглотнула, — в общем распорядись так же.

— И где тебя «распылить»? — Растерявшаяся Милочка взяла неподобающе шутливый тон. Маменька его не поддержала: — А вот насчёт этого сообщу чуть погодя.

МОСКВА, УЛИЦА БОЛЬШАЯ АКАДЕМИЧЕСКАЯ,СЦЕНАРНЫЕ КУРСЫ

В последний год Олег Валерьевич Кузовкин заметно поправился. Да, именно это слово употребляла его матушка. Не набрал вес, не оплыл, а на советский манер — поправился. Как будто это могло приободрить сына, который из-за стола теперь поднимался в несколько приёмов. Сначала наклонял вперёд туловище, затем отрывал от стула седалище и… начиналось главное — подъём корпуса. При этом икры могли предательски завибрировать.

«Надо бы заняться собой».

Однако физические нагрузки не шли дальше ходьбы на работу и обратно. А проживал Милочкин наставник настолько близко от курсов, что даже обедал с родителями. Неслыханное везение для обитателя мегаполиса!

А ещё он обожал новогодние каникулы. Именно в этот период, когда в офисе оставались лишь дневной вахтёр и ночной сторож, Олег Валерьевич являлся на работу.

Вот и на этот раз за время всеобщей расслабухи он успел изучить предложения слушателей курсов по улучшению Милочкиного синопсиса и остался доволен. Никто пока не предложил его личную версию. А она состояла в том, что преступление в «Парадизе» совершила «Аби».

Да, она отсутствовала в отеле в ночь первого убийства и даже имела алиби, подтверждённое подружкой.

Но что мешало ей потихоньку выскользнуть из дома доктора и без проблем добраться до «Парадиза».

Мотив? — Ревность.

Да, это вариант. Но какой-то безвкусный, плоский.

Мэтр снова перелистал текст.

Кришнаит! Персонаж второстепенный, проходит по содержанию этакой тенью. А что, если…

ШУИСТ, УЛИЦА СВЕТЛОПОЛЯНСКАЯ, ДОМ БЕЛОЗЕРЦЕВЫХ

Он вглядывается в светящийся экран до ломоты в глазах.

Даже если Садовник прав и это дежавю… Одно несомненно: поляк — это заместитель командира батальона «Азов» Стас Титочка по прозвищу «Мабуть». Ведь и Данута слышала его фирменное словечко. Хотя данный персонаж поработал над внешностью, отрастив усы, удалив жировик и заметно раздобрев, он его идентифицировал.

Белозерцев вскакивает и меряет шагами мансарду.

Мозг выдаёт всё новые и новые «картинки». Он едва успевает сортировать их по «файлам».

Итак, аниматорша посетила своё рабочее место в день ЧП. Если она застукала девочку в воде, зачем провожать до номера? Более того пребывать там довольно продолжительное время? Входит ли это в обязанности аниматора? — Входит, если с ребёнком что-то не в порядке. К примеру, он оказывается в опасной для жизни и здоровья ситуации.

Девочку настигли судороги.

Девочка вывихнула пальчик на ноге.

Девочка наглоталась воды.

В этом случае сотрудница отеля обязана проводить её к родителям.

Он откинулся на спинку стула. Не грех и трубочку выкурить. Однако поставить точку мешало свербящее ощущение незавершённости, и он снова вернулся в «сеть».

МОСКВА, УЛИЦА БОЛЬШАЯ АКАДЕМИЧЕСКАЯ,СЦЕНАРНЫЕ КУРСЫ

Игорь Нехамес глотнул из пузырька с наклейкой «Настойка пустырника». Кадык на тощей шее дёрнулся, пропуская коньяк.

В такие дни учебный кабинет становился его убежищем от семейных баталий. Тем более что ему предложено вычислить убийцу женщин в заграничном отеле. Всё же Кузовкин не оставляет затеи — дотянуть «женское рукоделие» до профессионального уровня. Гиблое дело. В сценарии никакого «экшена».

Но кого же назначить в преступники? Почему бы не мальчика-дауна? Он готов биться об заклад: этот вариант не предложит никто.

Марина Лялина, утомлённая праздничными хлопотами, тоже явилась на сценарные курсы. Потрудившись на славу, женщина расправила затёкшие конечности и с наслаждением потянулась.

Олежка — в своём амплуа. С таким препом не заскучаешь. Предложить примерить к себе роль детектива!

Что ж, она выполнила домашнее задание. Убийца — женщина. Мятущаяся, нервная, влюблённая. Её замыслы — на грани провала. И она на ходу их корректирует. Спонтанность лишает её поступки логики и ещё более запутывает сыщиков.

Девушка в хеджабе. Вот кто вызывает наибольшие подозрения! Снедаемая ревностью, она проникает в квартиру Ритиного любовника, чтобы расправиться с соперницей. А потом и сама становится жертвой кровной мести. Остальное за малым — поменять убийства местами, после чего заставить героиню… Как там сейчас молодёжь выражается? Ага, «выпилиться!»

ИЗ ИМЕЙЛА ТАТЬЯНЫ ШАРОШКИНОЙ — ДАНИЕ БЕЛОЗЕРЦЕВОЙ

Ты, похоже, тоже увлеклась расследованием. Это в знак солидарности с мужем?

В таком случае, почему тебя заинтересовало убийство в «Альбатросе?» Кроме того, что там торчат уши Алена, добавить ничего не могу.

Достойную твоего внимания версию выдвинул мой супруг. Аббас полагает, что это убийство по неосторожности. Мать, какая бы никудышная ни была, не намеревалась убивать собственного ребёнка. Но сыграло роковую роль алкогольное опьянение. Аббас считает, что оно сродни безумию.

Скорее всего девочка проявила непослушание. Мать, будучи на взводе (не исключено, что её ждал любовник), не рассчитала силы. Хотя поначалу имел место шлепок, а может, и пощёчина, но дочка, видимо, ответила ещё большей дерзостью. Мать вошла в раж… остальное известно.

Так что скорее всего Ален здесь не при чём.

Что же касается пользователей Сети, комментарии не выдерживают никакой критики. Авторы просто не знают реалии.

К примеру, вор, пролезший в форточку. Номер убитой — на 10-ом этаже. Ближайший балкон — тоже далеко. Да и чем можно поживиться у матери-одиночки, выбравшей бюджетный «Альбатрос»?

Привет супругу. Аббас шлёт поклон.

ШУИСТ, ЖЕЛЕЗНОДОРОЖНЫЙ ВОКЗАЛ

На дворе разыгралось ненастье, поэтому решили не рисковать и отправиться на вокзал загодя.

Прибыв на место, друзья устроились в хорошо протопленном зале ожидания напротив часовенки, с которой мирно соседствовал бюст Ленина.

— Как полагаешь, старички поладят? — первым нарушил молчание Владимир Николаевич.

— Долгосрочных прогнозов давать не берусь.

— Это почему же? — непонятно из-за чего обиделся профессор.

— Политика. Стариков может развести разность взглядов на ситуацию на У… — Белозерцев запнулся и скосил взгляд на друга, — прости великодушно, в Украине.

— Не могу не согласиться с тобой, — ответил Садовой, сочтя за благо не посвящать друга в суть тех перипетий, в которые они попали из-за матушкиной вовлечённости в политику.

Оставил он при себе и «украинский» след в египетской трагедии. За последние сутки они не обменялись ни словом по поводу «Парадиза».

Первым не выдержал Белозерцев:

— Знаешь, какая у меня версия?

— Какая?

— Наша Рита и поляк познакомились ещё до Египта.

— У тебя есть подтверждение?

Белозерцев, кожей ощущая состояние друга, мягко заметил:

— Это предположение.

Однако профессор уже закусил удила:

— Девочка мертва и не может защитить своё имя.

— Не смею спорить. Но вопрос остаётся открытым.

— Паша, самое большое подозрение лично у меня вызывает главный менеджер.

— Но согласись, оно строится на двух фактах — анонимном доносе и Ритиных часиках, обнаруженных у Абделя после смерти девушки.

— Этого мало?

— Недостаточно, чтобы засадить человека за убийство.

— Не забывай: здесь примешивается и политика. Террористическая организация «Братья мусульмане» и всё, что с ними связано.

— У меня, Володя, вообще ощущение, что геополитика сыграла здесь главную роль.

— Но трёх человек умертвили конкретные люди.

— Полагаешь, убийца действовал в одиночку? — задал вопрос Белозерцев, звучавший в их беседах не один раз.

— Понятия не имею.

— Конечно, можно навесить на него ярлыки «социопат», «маньяк», но что-то подсказывает мне: здесь не так всё очевидно.

Белозерцев вздохнул, а Садовой отметил про себя: воздух в лёгкие друга проходит с натугой.

«Пашке следует распрощаться с трубочкой! А то так недолго и…»

— Что ж, друг мой Володька, надо честно признать поражение. Справедливость на этот раз не восторжествует.

— А с чего ты взял, что на этой земле она вообще существует? — вспыхнул арабист. — Вспомни библейского Иова! Как Господь ответил на его жалобы?

— Не помню! — сокрушённо признался подполковник.

— «Земля отдана в руки нечестивых!» Что здесь можно добавить?

«Может, оно и к лучшему, что мы потерпели фиаско, — размышлял Белозерцев. — Ведь истина могла оказаться болезненной. Для нас обоих».

— Не стоит печалиться, старина. Ты сделал всё, что мог, — произнёс Садовой, уловив настроение друга.

— Мы сделали! — поправил тот великодушно.

— Если тебе так больше нравится, — согласился Садовой и присовокупил: — Мы взялись за непосильную задачу. Самое отвратное, когда не знаешь, что собственно ищешь. Потёмки!

— А вот тут я с тобой не соглашусь. Есть два вопроса, на которые нет ответов. Первый: кто оставил синяки на Ритиных ногах? Второй: для чего она передала часы Алену накануне этого самого хэ-хэ…

— Хэллоуина.

Развить тему не позволил женский голос, с командирской безаппеляционностью объявивший посадку на поезд, следовавший до Москвы. Друзья двинулись на перрон. Отыскав вагон с указанным в билете номером, некоторое время постояли, словно в оцепенении, затем обменялись рукопожатием и дали обещание быть на связи.

И тут грянул марш «Прощание славянки», которым здесь уже много лет провожают фирменные поезда. Видимо, не без воздействия бессмертной мелодии друзья заключили друг друга в объятия, а на глазах профессора даже блеснула влага. А может, просто отблеск уличного фонаря.

ИЗ ИМЕЙЛА МИЛОЧКИ — БЕЛОЗЕРЦЕВУ

Уважаемый Павел Петрович!

Мои жизненные обстоятельства и соответственно планы поменялись.

Надежда, что тайна отеля «Парадиз» будет когда-нибудь разгадана, тают с каждым днём. Но желая сделать хоть самую малость в память о тётушке Лу, высылаю её записки — так называемые «Затеси».

Желаю Вам удачи!

Мила Гудкина

ЧАСТЬ ЧЕТВЁРТАЯ

УКРАИНА

Глава 1

«К НАМ ЕДЕТ АМЕРИКАНКА!»

КИЕВ, КАШТАНОВЫЙ ПЕРЕУЛОК, КВАРТИРА САДОВЫХ

Праздничный стол ломился от еды.

На тот случай, если на «огонёк» забегут бывшие коллеги.

Но никто не зашёл. И это понятно. Заняты по горло.

Свыше поступило распоряжение: декоммунизировать Деда Мороза, заменив Святым Николаем. А это означало: нужно внести поправки в сценарий плюс переделка костюма главного персонажа. Хорошо ещё, что у святого Николая отсутствует спутница. Будет на чём сэкономить. А в остальном — сплошь заморочки. И главная — детский вопрос: «Куда подевались дедушка Мороз и Снегурочка»?

Хорошо, что она теперь далека от этих треволнений. Правда, взамен появились другие.

Они ринулись на неё после первого же бокала «Шампанского», которое она впервые в жизни ухитрилась открыть за несколько минут до боя Кремлёвских курантов (А как без них?). Правда, звук телевизора был предусмотрительно убавлен.

Сказалось нервное напряжение последних недель — она захмелела. Иначе как объяснить последующий поступок? Профессорская супруга принялась названивать в квартиру первого мужа!

Она в упоении слушала гудки. А мысли роились в голове, как облако слепней в летнем лесу под Киевом. Женат ли Андрей Малафеев? Интернет об этом умалчивал, указав лишь на наличие сына. Ольга решила, что речь — об их общем ребёнке. Это приободрило. И подвигло на звонки.

Телефон звонил и звонил. Безответно.

Спустя время профессорская жена поблагодарила об этом мудрые небеса.

Оставшись одна, Ольга испытала и пустоту, и свободу одновременно. Она с энтузиазмом вернулась к краеведению, однако статья перестала быть объектом, мобилизующим мозг. Такое случается, когда возникает другой, не менее волнующий предмет. Им стала девушка из альбома Краснянских.

По непроявленным внешне, но улавливаемым женским нутром признакам супруг питал к ней не просто интерес детектива. Тут пахнуло мужским вниманием. Учуяв опасность, женщина решила «пробить» потенциальную соперницу по своим каналам, и на этот раз предмет поисков обрёл конкретные черты: Илья или по-украински Илля Власожар.

Увы, среди запечатлённых на групповых снимках учащихся мальчик с такой фамилией отсутствовал. А это могло означать, что уроки русского языка и литературы ему давала другая учительница. Отсюда проистекала необходимость ещё одного звонка — Нине Викторовне.

Педагог постсоветской школы была одарена не только звучной фамилией Заславская, но и поэтической натурой: сценарии к школьным мероприятиям писались исключительно в рифму.

Следуя логике памятливой Иды Соломоновны, Илюша Власожар должен был входить в кружок любителей изящной словесности «Зелёная лампа», чью эстафетную палочку молодой педагог-энтузиаст получила из рук его создателя — библиотекаря Краснянской.

Название детского объединения перешло к литературному журналу. Его стали издавать уже по инициативе Садовой. Тираж 100 экземпляров. Для юных литераторов цифра значительная.

Но что там Ида Соломоновна толковала про подружку Ильи? Ольга Юрьевна поднялась с кресла и охнула: в правую лодыжку впились сотни иголок. Она помассировала затёкшую ногу и хромая приблизилась к мебельной стенке, где хранились журнальные подшивки. Больше всего места занимал «Огонёк» времён перестройки и печатного ренессанса в Советском Союзе. На внушительной стопке расположилась — поменьше. Её полиграфическое исполнение отличалось предельной скромностью. Одно слово-«самиздат».

Ольга перелистала страницы «Зелёной лампы». 24-ая. Та самая, о которой говорила Ида Соломоновна. Но на ней не одна девушка. Сверху — Оксана Мельник, ниже и правее — Алеся Заверюха. Кто-чья подруга? Ольга прошлась по биографическим данным. Оксана Мельник — старше Ильи на три года, Алеся — младше. На четыре года. Опознать истинную Илюшину музу по силам супругу, но сейчас он находится за тысячи километров.

Затрезвонил долго не подававший признаков жизни телефон.

— Оленька! Узнаёте? Это Ида Соломоновна. С Новым годом, дорогая! О да! Нам с Ёсей остаётся просить у Господа исключительно здоровья. Впрочем, не помните ли Вы автора строчек: «Лёгкой жизни я просил у Бога — лёгкой смерти надо бы просить!» Нет, милая, это не чёрный юмор. Это реальность. Вы ж меня понимаете? А как, кстати, поживает наш «зимний сад»? О, благодарю. Я не сомневаюсь в Вашей обязательности. И ещё… У меня к Вам просьба. Не откажите в любезности, дорогая. В Киев приезжает наша родственница. Американка! Не согласитесь ли быть её гидом? Нет-нет, переводчик не нужен. Она русскоязычная. И ещё. Не могла бы она остановиться у Вас? О, как Вы добры, милая. Людочка отблагодарит Вас. Можете не сомневаться. Вы меня поняли?

Ольга всё поняла. А потому решила придать скорости своим изысканиям, набрав номер Заславской.

— Ах, это вы, Ольга Юрьевна! И Вас с наступившим. Да, да, столько перемен. Планы поменяли. Часы урезали. Конечно, постараюсь вам помочь. Да! Это имя мне знакомо. Странно, что вы не помните. Впрочем, вы уже не преподавали, когда случилось это несчастье. Единственный сын у матери. Недавно женился. Деток не оставил. Талант! Да, Илюша погиб на АТО. И теперь его портрет навсегда-в школьном коридоре. Как входишь, то направо. Смотрит на тебя… Ах, простите! Глаза на мокром месте. У меня видите ли, тоже… Мужа призывают! А ведь он закончил военную кафедру! И не за бесплатно. Полагали, что вопрос решён. И вот те на! В общем, мало радости. Простите.

Слышится щелчок.

Ольга опускает трубку на рычаг.

Сбоку указательного пальца, отвыкшего от узких отверстий старого диска, засаднило. Защемило и в душе. Память принялась подсовывать непрошенные воспоминания.

Она покидает учительскую с классным журналом подмышкой, а в спину летит фраза этой самой Заславской.

«Любить Украину, но говорить по-русски — это как любить мужчин, но спать с женщинами».

Среди Ольгиных коллег популярно движение «Не будь байдужным» — за единственный в стране государственный язык — украинский.

Миновали ещё одни сутки Ольгиного одиночества.

Набирая текст статьи про родной Каштановый переулок, она по внутреннему наитию определила: пора сделать первый звонок. Дело в том, что Ольга вместе с телефонами коллег избавилась и от наручных часов. Впрочем, за годы учительства она научилась определять время и без хронометра. А вот наиболее употребительной единицей времени по-прежнему оставались 45 минут. Один урок.

При других обстоятельствах она вряд ли бы воспользовалась помощью бывшего начальства. Но тут, как выражался Ольгин отец, взыграло ретивое.

Профессорская супруга позвонила директрисе, когда та должна была находиться в своём кабинете. Но Елена Анатольевна отсутствовала. Сменился рабочий график? Внезапно нарушившие планы события? Этот маленький эпизод оказал действие холодного душа.

Прошло три дня.

Ольгина затворничество продолжалось. А с ним и звонки бывшей начальнице. Её терпение было вознаграждено. На этот раз с помощью секретаря Алеси. Девушка, не расстававшаяся с вышиванкой, а их в её гардеробе наличествовало восемь образцов и на все случаи жизни, проявила неслыханную дотоле любезность. Она и вправду была не лишена милосердия к поверженному врагу. Хотя на русские реплики отвечала на «мове», удобный для звонка час обозначила, чем просительница не замедлила воспользоваться.

… В директорском голосе проскакивали нотки не то усталости, не то нервного напряжения. Но узнав, что Ольга объявилась не с целью протоптать обратную дорожку, Петрушина заговорила любезнее.

Да, она чрезвычайно загружена! В такие переломные моменты… Год английского языка в стране. Ну и кардинальный пересмотр учебных программ. Сама понимаешь… Расслабляться недосуг.

Теперь, когда дамы уже не двигались в связке «руководитель — подчинённая», когда не подавляла субординация, Елена Анатольевна без видимых усилий перешла на «ты». В какой-то момент Садовая ощутила: ещё немного и начальница предложит выпить кофейку. Нет, не в школе — на нейтральной территории. Воспользовавшись моментом, Ольга задала вопрос о выпускнике по фамилии Власожар. На мгновение в трубке воцарилось молчание. Такое напряжённое, что казалось: его можно потрогать. Ольга даже предположила, что их разъединили. Но через некоторое время её уха достиг протяжённый звук — подобие воздушной волны. Вдох, — догадалась она. Выдох прозвучал ещё отчётливее. Трубка ожила окончательно:

— Ольга Юрьевна, вы совсем выпали из жизни!

Возврат к «вы» говорил не в пользу Садовой.

— Простите, я что-то не…

— Илюша Власожар — герой, защищавший нашу и вашу, Ольга Юрьевна, свободу. А вас волнует какая-то девчонка.

— Но, Елена Анатольевна, она была его музой! И судя по её стихам…

— Надеюсь, вам хватит деликатности не соваться с этим вопросом к родственникам Илюши.

— Но…

— Мне больше нечего добавить.

Речевой поток прервался. Короткие гудки источали укор.

«Что такого я сделала?»

Ольга плетётся на кухню, чтобы приготовить себе кофе и пораскинуть мыслями. Но подумать ей не дают. В прихожей звучит моцартовская мелодия из Сороковой симфонии.

На пороге — дама в джинсах и пуховике. Секундой ранее она сняла шапочку — наэлектризованные волосы стоят дыбом.

— Я Людмила Гудкина. Из Москвы.

Спустя полчаса гостья пробует «долгоиграющие» новогодние блюд.

Она прекрасно изъясняется по-русски, с отчётливым московским произношением. Так что принимающая сторона даже позволяет себе усомниться: так ли точны данные об американском подданстве визитёрши. А может, ПМЖ совсем свежее? Но оказалось, что Людмила Гудкина покинула Россию в 1992 году.

Они послушали традиционного «Щедрика» и обсудили, каким образом украинское рождественское песнопение превратилось в знаменитое американское «Сarol bells».

Интерес гостьи к Украине Ольга отважилась удовлетворить и поведав про улочки своего детства.

А потом в прихожей снова грянул Моцарт.

— А где мама? — таким вопросом встречает Ольга мужа.

Глава 2

«Покой нам только снится!»

Владимир Николаевич ежевечерне опорожнял мусорное ведро. Наперекор примете: денег в доме не будет. С годами это вылилось в ритуал, от выполнения которого он вопреки присутствию в доме заморской гостьи не уклонился и на следующий день после возвращения из России. Тем более что за время его отсутствия на столике в прихожей осела гора печатной продукции. Жена не глядя смахнула её в мусорное ведро.

— Может, повременишь? — Ольга наблюдала, как связанный ею шарф обвивает знакомую до каждой жилки шею.

— Я-мигом.

А снаружи меж тем разыгралась вьюга. По правде говоря, Садовой покидал свой dolce domum не только ради соблюдения порядка. Он любил снежную стихию: она напоминала метели в донецких степях.

Владимир Николаевич натянул капюшон, а ведро плотно закрыл крышкой.

Снаружи в бешеном темпе вращались снежинки.

«Точно египетский танец с юбкой. В тот вечер, начавшийся так невинно…»

Да, он впервые увидел Риту в день приезда на курорт. У диджейки. На демонстрации «Тануры».

Осторожно ступая по снегу, профессор пробирался к приткнувшемуся в закутке контейнеру.

«Интересно, где находят приют в такую непогоду эта парочка… Карл и Клара?»

Приблизившись к цели, он приподнял облепленную снегом крышку, после чего открыл ведро. Этим воспользовался ветер: бумажки разлетелись, как почтовые голуби.

«Эх, как некстати закончились мусорные мешки!»

Он чертыхнулся, брякнул ведром о стенку контейнера, чтобы не осталось чего на дне, и потрусил назад. Однако вид разбросанных бумажек раздосадовал. За что профессор обожал зиму? — За опрятность, за белизну, за … В общем, оглянувшись по сторонам и отметив, что никто из соседей не глазеет из окна, Владимир Николаевич, покряхтывая и не без мазохистского удовольствия, — принялся лазить по сугробам и собирать разлетевшийся мусор. При этом он по укоренившейся привычке всё контролировать проглядывал рекламные листки.

Один из них предлагал выгодное подключение к Интернету. Другой сообщал о снадобье против всех болезней. Затем следовала парочка предложений по кредитам. Ещё какая-то докука…

Садовой рассовал стопку по карманам — на этом его гражданский долг выполнен. Тем временем попавший в ботинки снег грозил обернуться холодными ручейками по щиколотке. Самая чувствительная часть ноги. И вообще пора…

Он окинул зимний пейзаж в виде деревьев и кустов, будто густо обведённых извёсткой. Его внимание привлёк некий предмет. Это был прямоугольник с ярким пятном слева.

Снег в башмаках начал таять. Об опасности процесса его предостерегала ещё мама. Но он не слушался, и она устраивала склонному к простудам сыну паренье ног в тазике с добавлением горчицы.

Садовой зашагал к крыльцу, ощущая щёкотно-ледяное прикосновение к ступням. Очередной вихрь сорвал капюшон, взлохматил сугроб и поднял светлый прямоугольник с ярким пятном слева. Некоторое время он парил в воздухе. Потом шмякнулся оземь.

«А ведь это это не просто листок! Это почтовый конверт!»

Следующий порыв принудил конверт перевернуться, затем подняться и… спикировать в сугроб. На этот раз на приличном расстоянии. Это вызвало раздражение, которое сменилось грустью. Припомнилось лежание в постели с градусником и книжкой «Два капитана», которую из-за ломоты во всём теле он никак не мог одолеть и снова и снова возвращался к эпизоду с пропавшими письмами.

Письмо, оставшееся без ответа. Для старшего поколения, по складам читавшего про чеховского Ваньку, писавшего на деревню дедушке, это понятие знаковое. А недошедшие до родных письма капитана Татаринова из «Двух капитанов» Вениамина Каверина — тем более. Беря во внимание и чеховского Ваньку, и каверинского капитана, Садовой не мог оставить конверт вот так… лежать на земле. Он и не оставил. По-заячьи прытко, как отметила выглянувшая из окна супруга, Владимир Николаевич метнулся к летающему объекту, схватил прихваченными холодом пальцами и… сунул в карман, после чего поднял голову — никто не наблюдал за ним. Тень, скользнувшая за бежевой занавеской родной кухни, в счёт не шла. Лёля числилась в перечне представителей рода человеческого, в глазах которых он не боялся выглядеть смешным. Или чересчур правильным.

В подъезде он вытащил находку, определив наощупь, что бумага подверглась действию стихии в незначительной степени. Увы, свет, вяло растекавшийся из болтавшейся под потолком лампочки, не позволил прочесть и нескольких строчек. Он вернул конверт на прежнее место и принялся одолевать ступеньку за ступенькой.

На очередном лестничном марше что-то метнулось под ноги — он едва не грохнулся навзничь.

— Да что б тебя… подчепило и бросило! — Так выражалась бабушка по отцовской линии.

Муська! Гигантская кошка — долгожительница, растерявшая зубы, но не утратившая охоты к вылазкам.

В какой-то момент темнота поредела. Это жена распахнула дверь и подсвечивала сверху. Он энергичнее задвигал конечностями.

Ольга приняла у него куртку и шапку, чтобы просушить на кухне. И только он открыл рот, чтобы сообщить о конверте в кармане… затрезвонил телефон. Требовательно и призывно.

— Алё.

— Это Паша.

Он долго и нудно распространялся о самочувствии своей украинской гостьи и совместном с ней времяпрепровождении. Профессор заподозрил неладное.

— Пашь, не темни. Говори прямо — что моя матушка отчебучила?

— Володя, я оказался прав.

— Насчёт чего?

— Их развели политические разногласия.

— Пашка, выражайся яснее.

Но растолковать, что к чему Пашке не удалось. В трубке раздалось пыхтенье, затем какая-то возня и, наконец, застрочил голос Пашкиной жены:

— Владимир Николаевич, мы сожалеем. Она пропала.

— Что с мамой?

— Вы не волнуйтесь. Софья Михайловна оставила записку.

Теперь инициативу перехватила Ольга, мягко, но решительно отобрав трубку:

— Это Ольга. Я слушаю вас внимательно.

— Оленька, матушка Владимира Николаевича покинула наш дом.

— Вы уверены?

— В каком смысле?

— Софья Михайловна любит пешие марш-броски.

— Мы сначала тоже так подумали. Но она забрала свои вещи. А ещё оставила записку.

— Что в ней?

— «Не ищите. „Покой нам только снится“».

— Понятно.

— Но что это значит, Оленька?

— Только одно: скоро старушка объявится в Киеве.

За всей этой суматохой о находке вспомнили не сразу.

По всему выходило, что письмо оказалось в стопке рекламной продукции. Небрежность вполне извинительная по нынешним нервным временам. Да и кто в наши дни пишет письма в бумажном варианте? Если только ностальгически настроенные дамы преклонных лет, так и не освоившие компьютер, электронную почту и прочие блага цивилизации. Водрузив очки на переносицу, профессор прочёл имя адресата: Ольга Юрьевна Садовая. Рука явно женская. Почерк разборчивый. Ида Соломоновна? Решила для верности запечатлеть на бумаге указания по зимнему саду?

Телефонный звонок прервал размышления. Софья Михайловна звонила с Казанского вокзала российской столицы.

Нет, домашнее заточенье не для неё. Она пташка вольная. Но если сын желает в скором времени увидеться с родительницей, пусть немедленно отправляется на вокзал и отбывает за ней в Москву.

Глава 3

Работа над ошибками

Проводив мужа, Ольга поспешила домой.

Она наклонилась, чтобы снять сапожки и … что-то горячее устремилось по подбородку и залило свитер. Зажав ладошкой нос, она забежала в ванную.

«Что-то она расклеилась в последнее время. Неужели, ранний климакс?»

За формочкой со льдом пришлось вернуться в коридор, где размещался холодильник. Зарывая его дверцу, она заметила оставленный впопыхах конверт. Приложив ледяной брусок к переносице, свободной рукой потянулась за находкой.

Киев, Каштановый переулок, дом 57, кв. 17. Садовой Ольге Юрьевне.

Наверняка из школы, а конкретно, от директрисы. Не хочет лишней огласки, а потому решила использовать старый дедовский способ — почту. Наверняка не пришлась ко двору какая-нибудь молоденькая учительница. Но ведь есть Ольга Юрьевна! И она, конечно, простит никуда не годный тон их последнего разговора. И не только.

Накатили непрошенные воспоминания об аудиенции в директорском кабинете восемь месяцев назад.

Её назначили на время, когда в гимназии оставался лишь сторож. Однако припозднилась зауч, репетировавшая с детьми вальс для выпускного. Но они занимались своими делами на приличном расстоянии от директорского кабинета, так что никто не должен был помешать беседе директора с учительницей русского языка Садовой.

Ольга Юрьевна постучала в дверь с табличкой «Директор».

— Да! Входите! — откликнулся басовитый голос. Он нисколько не потерял силы с той поры, когда пионервожатая Елена Петрушина с красным галстуком на шее командовала: «Дружина, равняйсь!»

На Елене Анатольевне был костюм под Коко Шанель. Узловатые, но ухоженные пальцы — в карманах отделанного тесьмой жакета. Глаза — тоже куда-то внутрь себя.

— Садитесь, Оленька!

При этих словах сердце затрепыхалось. Так Елена Премудрая — прозвище Петрушиной ещё со времени пионерской дружины имени Олега Кошевого — называла её в детстве. Плохой знак. Как и бутылка красного вина, тарелки с бутербродами на столике, который секретарь Алеся вкатывала из приёмной по особым случаям.

— Не в моих правилах ходить вокруг да около, — заявила начальница, протирая салфеткой и без того сияющую стеклянную столешницу. Затем, ловко орудуя штопором, открыла бутылку вина (Ольге Юрьевне не хватило смелости поинтересоваться маркой), разлила содержимое и протянула бокал визави:

— За грядущие перемены.

Тост двусмысленный. По меньшей мере. Но ведь и времена, в которые выпало жить, мутные.

Дамы выпили вина. На Ольгин вкус, благородного.

— Угощайся! — Хозяйка подала тарелку, и Ольга Юрьевна отметила: на ней не просто бутерброды, а тарталетки.

Елена Анатольевна, подавая пример подчинённой, принялась закусывать с видимым аппетитом, одновременно выдавая малозначимые, но приличествующие случаю реплики.

Вскоре Ольгин бокал наполнился снова. Но тоста не последовало.

Садовая промокнула губы салфеткой — на ней остался красный отпечаток помады.

Оленька! — собственное имя снова резануло слух и вызвало к жизни материнские похороны, соболезнования коллег, в которых звучало это обращение. — Мы знаем друг друга давно, — продолжала Елена Премудрая. — Нет нужды в реверансах.

«Что она подразумевает под этим словом?»

— Я буду откровенна. Имею право. Весь год ты могла спокойно работать. Во многом благодаря мне. Тебя не стесняли в выборе учебного материала.

— В рамках учебной программы и общей концепции воспитательной работы, — успела вставить Ольга, на что директриса и ухом не повела.

— Я была к тебе лояльна. Но теперь, когда ситуация в стране… сама знаешь! Это не по силам. Даже мне.

Петрушина поднялась, и подчинённая заметила красные пятна на её шее. Да и пепельного цвета парик как-то неловко сидел на голове. Да, химиотерапия не прошла для директрисы бесследно. А ведь она перенесла её, не отрываясь от исполнения обязанностей руководителя лучшей в столице гимназии со специализацией в русском языке и литературе. Меж тем Елена Анатольевна приблизилась к рабочему столу.

«Приятная прелюдия закончена. Теперь деловая часть?»

Щёлкнул в замке ключ.

«Почему секретарь директора приобретает канцелярские товары таких мертвенно-холодных тонов? Тоже из соображений патриотизма? Жёлтый … Голубой…»

Синяя папка начала движение по заданной директорской рукой траектории. В сторону Садовой.

— Что это?

— Жалобы. Ознакомься.

Большинство листков написаны от руки, но имелись и набранные на компьютере.

Ольга Юрьевна выбрала автора, чей почерк узнала. Ученик, которому в школе прочили славу литератора, филолога, журналиста. С шестого класса мальчик издавал собственную газету, которую сам и распространял среди гимназистов.

Подержав в руке «донос», вдруг ощутила — она не сможет это читать. И вернула в папку.

В основном заявления от родителей, — пояснила директриса, проследив за листком.

Ольга Юрьевна принялась просматривать их. Написано как под копирку. Упор — на недостаток патриотизма. Хотя обвинения в непрофессионализме тоже наличествуют. Но в последнем руководитель образовательного учреждения берёт сторону подчинённой:

— Сама понимаешь: по части профессионализма ты безупречна. Есть заключение аттестационной комиссии. А вот со всем остальным… — Петрушина сделала округлый жест, — худо.

— Это всё?

— Увы, нет.

Елена Анатольевна вернулась к столу, открыла выдвижной ящик и вытащила газетную стопку. Кое-где между страниц торчали закладки.

«Рак её не сломил. Она по-прежнему держит всё под контролем».

Елена Анатольевна перелистала страницы, кое-где пробежала глазами по абзацам.

— Почитай вот это.

Номер газеты «Вектор». Той самой, что издавал надежда гимназии. Материал назывался «Пятая колонна». Подборка ответов гимназистов на вопрос: «Что такое любовь к Украине?»

В одном из мнений фигурировала учительница С., которая, по мнению опрашиваемого, и являлась пятой колонной.

— Это общие слова. Имеются конкретные факты? — Ольга от отодвигает от себя «компромат».

— В том-то и дело.

Директриса не возвращается за передвижной столик, а опускается в кресло за письменным столом.

«Субординация восстановлена. Дистанция обозначена».

— Вы, Ольга Юрьевна, выпустили джина, когда дали задание написать сочинение по «Белой гвардии»!

— Это произведение Михаила Афанасьевича имеет наибольшую нравственную ценность, особенно в сравнении с «Мастером и Маргаритой».

— Ольга Юрьевна, вы живёте в стране под названием «Украина»!

Смена обращения подтверждает: разговор подошёл к завершающей фазе.

Садовая хранит молчание. Возразить — нечем. А потому пьёт своё вино. До дна.

Итак, её ученики, чей интеллект она шлифовала с пятого класса, научились проводить аналогии. Да и учительница не скрывала личного мнения: гражданская война в Российской империи и АТО в независимой Украине имеют общие черты.

— Скажи, пожалуйста, каково твоё целеполагание? Как педагога? Я имею в виду включение в список дополнительной литературы «Окаянных дней» Бунина?

— Потому что окаянные дни наступили у нас, — она произносит это, едва разжимая губы, но её бывшая наставница умеет читать и по ним.

— Допустим. А что скажете насчёт Олеся Бузины?

— Его нет в списке авторов, чьи произведения рекомендованы для прочтения.

— Верно. Здесь ты не оплошала. Ты сделала хитрый ход, поставив «Вурдалака Шевченко» на полку в кабинете литературы.

— Это возбраняется?

— Нет! Но, Ольга Юрьевна, ты ведь не просто гражданин государства, которое идёт по пути демократии и свободы, ты — Учитель.

«Ну-у-у… Сейчас она заведёт волынку про инженеров человеческих душ».

Однако что-то внутри Петрушиной — идеолога застопорилось. А может, до неё дошло, что она занимается пустым сотрясением воздуха…

В какой-то момент Ольге Юрьевне стало жаль директрису. Но её уже понесло:

— Хотите анекдот, Елена Анатольевна? — И не дожидаясь согласия: — «Как будет по-украински „пушкиновед“? — спрашивает россиянин. — Шевченкознавець! — отвечает украинец».

…Теперь, находясь у себя в прихожей, она волновалась сильнее, чем тогда, в директорском кабинете.

Прижимая ледяной брусок к переносице, она взяла конверт за уголок и отправилась в спальню. Ей понадобилось несколько минут, чтобы преодолеть головокружение.

А меж тем ледяной брусок таял, и освежающая влага стекала по вискам.

«Что со мной? Я стала уставать больше прежнего!»

К её удивлению, внутри объёмного конверта оказался другой — поменьше. А к нему прилагалась записка.

«Уважаемая Ольга Юрьевна!

Не уверена, что Вы вспомните меня. Ведь прошло столько лет! Я та самая „Кнопка“, а по школьному журналу Маша Марченко, что сидела у окна на последней парте и не могла усвоить выделение деепричастий. Правда, в жизни мне это и не пригодилось. Какие на почте „деепричастные обороты?“

Ольга Юрьевна оторвалась от чтения. Деепричастия, как и причастия, и в самом деле тема сложная. Но если растолковать логику постановки запятых…

А пишу я Вам вот по какой причине. В начале зимы Вы заходили к нам в отделение. Меня не узнали, поэтому, наверное, и не подошли поздороваться. Да меня в сидячем положении за стойкой и не особо разглядишь. „Кнопка“ мало выросла со школы. А стойки у нас высокие.

Но я не о том. Вы подошли к почтовому ящику, а он как раз напротив моего рабочего места. А потом быстро ушли. При изъятии корреспонденции, а она проходит строго по часам, обнаружилось семь отправлений. Шесть из них ушли по обозначенным адресам. А одно оказалось с неточным адресом, вернее, вовсе без него. Только фамилия, имя и отчество. Вспомнился рассказ „На деревню, дедушке“. Тоже с Вами проходили. Кажись, Чехов написал.

В тот день отправляли письма не так уж много клиентов. По крайней мере, видела я только Вас. Вот и решила, что ошибки надо исправлять. Только как? В социальных сетях Вы не зарегистрированы. Пришлось тащиться в школу. Оказалось, что её и в помине нет. Но в конце концов адрес я заполучила.

Здоровья и счастья!

Кнопка, которая научилась исправлять ошибки. И не только собственные».

Ольга Юрьевна прочла текст, машинально выискивая орфографические и пунктуационные ошибки. И поставила твёрдую «4».

Глава 4

Возвращение блудного сына

Китайская роза понуро смотрела из кадки в серую муть за окном. Её вид красноречиво говорил: «Света! Воды!» Движимая угрызениями совести, профессорская супруга поспешила за водой, а потом не без удовольствия наблюдала, как жадно впитывает почва влагу. И вновь переживала сновидение минувшей ночи. Оно всё ещё бродило по току крови и напоминало немое кино. Главное действующее лицо имело размытые, подёрнутые дымкой черты. Лишь по характерным жестам Ольга угадала Андрея. Прежнего…

Пани Садовая ужаснулась самой себе. Но долго предаваться раскаянию не получилось. Андрей Малафеев предстал перед ней наяву.

Он пересекал двор, высоко поднимая ступни — не по привычке, а по необходимости: под ногами хлюпало снежно-льдистое месиво.

Она повела головой, точно сбрасывая пелену морока. Нет, этого не может быть!

Этого и не было. Потому что к дому направлялся Андрей-младший. Их сын. Он унаследовал от родителя не только внешность, но и походку — пятку опускал резко, будто землю мотыжил.

Поспешно стерев с лица отсвет недостойного мужниной жены сна, Ольга поспешила в прихожую — открывать дверь.

Уверовав в Христа, Малафеев-младший, как всякий неофит, при каждом случае — удобном и не очень — обрушивал на ближнего поток душеспасительных бесед. На этот раз он был молчаливо-сдержан. Даже согласился выпить чаю, хотя в прежние приходы упорно от него отказывался.

Мать и сын устроились напротив друг друга. После общепринятого обмена фразами, Ольга отметила про себя: «мальчик» не задал ни одного вопроса об отчиме. Это задело её. Да, профессор Садовой не заменил Андрюше отца, но в любых ситуациях он был его надёжным союзником. Именно Владимир Николаевич поддержал пасынка, когда тот пожелал жить отдельно, и лишь в теологических спорах Андрюши с матерью держался нейтралитета.

«Что же привело тебя в столь неурочный час и без предварительного звонка?»

Андрей не спешил умерить материнское беспокойство.

— Ещё чаю? — Она поставила ладони плашмя на столешницу, готовясь подняться по первому знаку.

— Не суетись.

Она убрала руки и сцепила их под столом.

— Мама, можно я поживу у вас?

— У нас?

— Ну да, в этой квартире.

Он резко вздёрнул подбородок, как бы компенсируя его скошенность.

— Конечно! — Ответ прозвучал поспешно, как будто мать загодя подготовилась к такому развитию событий. Оба ощутили в этом некую чрезмерность.

Мать не нашла ничего лучшего, как устремиться в детскую, дабы проверить: всё ли в порядке. Сын последовал за ней и нашёл своё прежнее обиталище не в том состоянии, в каком оставил. Этот сбивающий с ног запах! Одеколон «Красная Москва».

В каких-то заповедных, почти фантомных зонах Советского Союза его продолжали производить? Им могла душиться только эта воинствующая безбожница. Мать профессора!

— У нас проживает бабушка, — подтвердила мать его невысказанную догадку и принялась обустраивать комнату под нового жильца.

Пока стелилось свежее постельное бельё, Андрей перебирал книги на навесной полке: Александр Дюма, Марк Твен, Майн Рид, Фенимор Купер. Родители воспитывали его на классике собственного отрочества. Как далеко он успел отойти от её образов!

Рюкзак он не распаковал, и Ольга Юрьевна решила, что мальчик, возможно, стесняется демонстрировать перед ней свои скромные пожитки.

— Устраивайся! — бросила она и вернулась на кухню.

А там предалась размышлениям, как сообщить Софье Михайловне об очередном переезде — на этот раз в сыновний кабинет. А заодно, как поделить их скромные доходы на увеличившееся число едоков. Внушало оптимизм то обстоятельство, что приближался день получения свекровью пенсии. Кстати, тоже заслуга Миколы Селяниновича, поторопившегося в своё время перевести донецкую пенсию в Киев.

«Повечерие». Время, особенно ею любимое, как, впрочем, и название. Час, когда дневные заботы и тревоги отступают под натиском усталости. Тогда и появляется весомое оправдание лени, так что праздный глаз может без зазрения совести может скользить по предметам.

…Стебелёк надломился под тяжестью алого цветка. Лакированная поверхность столешницы подхватила нежную мякоть.

Взгляд споткнулся о светлый прямоугольник рядом с распластавшимся бутоном. Ощущение расслабленности улетучилось.

Она взяла конверт, подержала его в руках, как бы взвешивая, затем осторожно извлекла сопроводительную записку и только потом вложенное послание.

«Киев, Владимиру Николаевичу».

И правда: «На деревню, дедушке».

Ольга растерянно повертела вкладыш. Нет, она не может вот так запросто вскрыть…

Профессорская жена пошла на кухню и поставила чайник— верное средство от тревоги и стресса. Голубое свечение газа всё больше отсвечивало жёлтым.

«Очень патриотичный цвет», — подумала хозяйка — и усмехнулась …собственной пошлости.

Последовала следующая волна досады: нет, она не может находиться в неведении! К чёрту моральные принципы. Времена нынче такие… А если вскрыть конверт со всеми предосторожностями? Где-то она слышала, что стоит подержать над…

Ольга сделал глоток живительного напитка. Нет, она же педагог, учивший детей быть выше инстинктов. Нельзя читать чужие письма!

На разборки с совестью ушли добрых два часа. Когда они миновали, и профессорская жена вошла в кабинет — рука сама потянулась к столешнице.

Она проделала всё, как читала в книжке. Конверт распахнул внутренности — быстро, как эксгибиционист — полы пальто. Внутри оказались плотно сложенные страницы из тетрадки в клеточку.

«Почерк тот же, что и на конверте».

Стремительно, словно опасаясь, что ей помешают, Ольга развернула страницы:

«Дорогой Владимир Николаевич!

Я знаю, что прямота моя вас покоробит».

На лестничной площадке первого этажа послышались голоса. Командирский тембр одного из них опознал бы даже глухой.

Пока два немолодых человека преодолевали лестничные марши, она провела языком по клеевой полоске клапана и вернула конверт на место. Затем убрала со стола тихо увядший цветок китайской розы.

Ещё осталось полминуты… Чтобы плотно притворить за собой дверь мужниного убежища, надеть на лицо приветливо-улыбчивую маску и отпереть дверь.

В этот миг и потух свет.

Веерное отключение электроэнергии.

Глава 5

Дело наше — труба!

Глава семьи ощутил явную перемену. И дело не в присутствии пасынка. Изменения касались самой атмосферы. Как будто в ней накопилось почти осязаемое напряжение. Оно аккумулировалось где-то под высоким потолком и теперь оседало на затылки.

Он натянул бабушкину шаль на голову и поудобнее расположился на раскладушке. Вместо спасительной черноты выплыл грузовой отсек «боинга», куда наверняка поставили Ритин гроб. Наверное, такие грузы принято закреплять, ведь при взлёте они могут заскользить по самолётному днищу.

Он поднялся и подошёл к кухонному окну. На небе ёлочной игрушкой повис месяц. Вдали посверкивали огни «матери городов русских».

Тревога не давала погрузиться в любимую медитацию — мысленное созерцание лужайки «Парадиза», по которой чинно прогуливалась цапля. Зато стала одолевать тяжесть во всём теле.

Он снова прилёг — на этот раз сон сморил его. Но продолжался недолго.

…С натугой втянув воздух, Садовой открыл глаза. Потрескивала свеча на блюдце, поставленном прямо на пол. Он осознал, что лежит в коридоре и хочет есть. Неловко выбрался со своего ложа — пружины раскладушки заскрипели. Держа блюдце со свечой в одной руке, а другой опираясь о стену, он двинулся по тёмному тоннелю коридора. Ориентиром служил белевший впереди холодильник. По какой-то причудливой ассоциативной связи он напомнил Садовому о письме, адресованном Лёле. Интересно, что в нём? Предложение, касающееся работы? Было бы нехудо подыскать ей занятие. Всё-таки женщине в её возрасте рано запираться дома. Может, отсюда её нервозность последних месяцев? Следует поинтересоваться, кто же адресат.

Однако чувство голода взяло верх. Рука потянулась к съестным припасам. Он только подкрепит силы, а после никакая сила не принудит его отвлечься…И как подтверждение свыше — вспыхнуло электричество. Свет обжёг сетчатку, а тишину разорвал телефон. Будто глас трубы в Судный день. Профессор потащился в прихожую. Кнопка бра нашлась не сразу. Его вспышка ослепила во второй раз, так что трубку аппарата с крутящимся диском по серёдке он обнаружил наощупь.

— Привет, Садовник!

— Здорово, Паша!

— Я вот всё думаю…

— И чего надумал?

— Может, ты, глядя на Костика, мыслил про себя, что составление картинок из пазлов — занятие немудрящее, по сути своей детское.

«К нему он клонит?»

— Но это целое искусство. Ибо итоговая картина-это некая форма, некая структура. Это-да что там-целая система! И заметь — не элементы её определяют, а наоборот.

— Логично. Познание законов целого-не может исходить из познания его частей, — подвёл черту украинский абонент, но российского уже понесло:

— Это значит, что можно разглядывать пазл, но при этом не продвинуться ни на шаг. Что и случилось в Египте.

— Э-э-э…

— По настоящему важной, Володя, является лишь связь деталей.

— Кто же спорит, Паша? Ведь само английское слово puzzle означает загадку, — скрыл нетерпение под беззаботным тоном профессор.

— А разгадывание её сводится к перебиранию возможных комбинаций.

— И тут с тобой тоже не поспоришь.

— Но есть одно добавление. В эту игру не играют в одиночку.

— Но твой Костя…

— Каждое движение, которое Костик совершал, ранее уже проделывалось изготовителем пазлов. Сечёшь?

— Ну допустим, — в голосе Садового зазвучало раздражение.

— Так что дело наше — труба.

— Какая ещё труба? — профессор взял октавой выше.

— Не расшифровать нам этой загадки!

«А может, и слава Богу?» — подумал украинский абонент, но озвучить мысль не решился.

А российский продолжал вещать в трубку:

— А всё потому, что не было никакого составителя у нашей puzzle. Я имею в виду такого, у кого бы имелся план, схема или методика. Всё спонтанно произошло. Ну как ваза, к примеру, разбивается. Сечёшь?

— Секу! — согласился украинский абонент исключительно для того, чтобы не вызвать с противоположной стороны новый шквал доводов.

Не помогло.

— Ты можешь мне возразить, что из наличествующих осколков вазу можно склеить. При желании.

Только пропало оно у меня это, будь оно неладно, желание.

На этом диалог плавно сошёл на нет.

Глава 6

Секрет золотых волос

Американская гостья довольно быстро справилась с главной задачей-сделать фоторепортажи из родильных домов. Добираясь из какого-то городка на Львовщине она поскользнулась и подвернула ногу. Отъезд в Москву пришлось отложить.

Теперь гостья проводила время с хозяйкой в разговорах, естественно, про политику, про революцию «гидности», про участие в ней молодёжи.

Не удержавшись, Ольга Юрьевна неосторожно заговорила о потерях, упомянув при этом юного поэта Илью Власожара.

— А почему мы бы нам не навестить его родственников? — загорелась гостья, чья нога стала приходить в норму.

Памятуя о предупреждении директрисы, Садовая принялась отнекиваться: дескать, у людей горе, а мы…

— Пусть знают: их мальчик не забыт. Об его подвиге станет известно и за пределами Украины! — настаивала госпожа Томсон.

Тут Ольга хотела возразить: о подвиге ей ничего не известно, но промолчала. А после нескольких добавочных аргументов согласилась позвонить Нине Заславской.

К её удивлению, бывшая коллега, узнав про американского фотокорреспондента, отнеслась к предложению благосклонно. Но предупредила: мать Илюши больна, отец — на заработках в Польше, поэтому контактировать придётся с сестрой. Если та, конечно, согласится. Сестра согласилась и назначила встречу на воскресенье, 10 января.

Доставить гостью в посёлок Гора вызвалась Мирослава. Ольга, собиравшаяся сопровождать американку, слегла с мигренью. Её решено было заменить на самого профессора.

Во дворе на алом «Ауди» их поджидала внучка Миколы Миколаевича. Когда Владимир Николаевич стал искать ремень безопасности, автоматическая система услужливо подала его.

«Интересно, откуда эта диковинка у студентки, не работавшей и дня?»

— Теперь я понимаю, почему украинки пользуются таким успехом у европейских мужчин! — воскликнула миссис Томсон, когда профессор представил дам другу другу.

Мирослава зарделась, отчего стала ещё милее.

«Какой она ещё ребёнок! И как похожа на свою донецкую прабабку!»

Весь путь Людмила сыпала вопросами о настроениях в Киеве. Ввести иностранку в курс дела взялась Мирослава — активная блогерша.

«Сейчас понятно, почему вы сплавили мне матушку!» — не без горечи думал Садовой, глядя на дорогу, знакомую по поездкам в аэропорт «Борисполь».

Но затем стремительная езда в облаке ароматов дорогой кожи, в потрясающе удобном кресле вытеснила все мысли, кроме одной:

«Вот бы так ехать и ехать…»

— Полный привод, три литра, 354 силы и 4,7 секунды до сотни… — донеслось до профессора, который ничего не понял.

— Тысяча долларов за квадратный метр! — со знанием дела пояснила Мирослава, проезжая экологически чистый «Парк Хаус».

Пассажиры, как по команде, повернули головы в сторону коттеджей из коричневого керамического кирпича.

— Мы и делали революцию для того, чтобы наши соотечественники жили в таких прекрасных домах! — воодушевлённо произнесла девушка.

Американка улыбнулась. Почти покровительственно.

Дом Власожаров оказался немалых размеров — в два этажа. Но по всему было видно: построен минимум десять лет назад и вообще по сравнению с Парком Хаусом…бедный родственник.

Встретила их молодая хозяйка.

— Иванна, — представилась она, никак не прореагировав на дежурную улыбку миссис Томсон.

В гостиной все молча расселись вокруг стола, на котором стоял портрет юноши в камуфляже.

«А он моложе Андрея».

Профессор пожалел, что не остался в машине. Вся атмосфера дома, казалось, вибрировала болью.

— Примите наши соболезнования, — проговорила Людмила, погасив, наконец, американскую улыбку.

Женщина привычно кивнула. В воздухе повисла пауза, и посетителям захотелось поскорее вернуться в весёлый воскресный Киев и забыть это обескровленное горем лицо, потухшие глаза и монотонный голос.

— Мы хотели бы больше узнать о вашем брате, — продолжила Людмила. По всему было видно: ей тоже не по себе. Кофр с аппаратурой она так и не распаковала.

— Рассказывать в общем-то и нечего. Он ведь и образование не успел получить. Ничего не успел.

— Но ваш брат сделал главное — защитил свою страну! — вступила Мирослава, но хозяйка как будто не слышала.

— Стихи о любви перестал писать. Зато сочинил политические. Хотите почитаю? — предложила она, наконец, после тягостного молчания.

— Конечно! С удовольствие послушаем! — закивали гости.

Иванна подняла глаза к потолку, собираясь с мыслями.

— Стихотворение называется «Оплот нации». Но вы не думайте, что оно ура-патриотическое. Оно юморное. Мой брат любил прикалываться.

Людмила Гудкина-Томсон опять надела на рот американскую улыбку. Профессор смотрел куда-то в пространство.

— Как-то Ярош-правосек

Скушал сорок человек.

Съел спецназа шесть мешков

И две бочки «титушков»…

«Боже, это же переделка известных английских стихов для детей!»

Голос чтицы набирал обороты:

— Съел кадыровца-чеченца и тупого ополченца,

Съел два танка с военторга,

Скушал Ленина из морга.

Раздался натужный смешок профессорских спутниц.

«Они что, ничегошеньки не понимают?»

— Выпил весь российский газ,

Так что газ теперь у нас!

Садовой ощутил: егосплющивает стыд. И постарался сфокусировать взгляд на портрете погибшего поэта.

«Господи, когда эта девочка закончит читать, мне надо будет встретиться глазами… И с нею, и с Мирославой, и с американкой».

— Колорадскую съел ленту,

Из «ЛайфНьюс» корреспондента…

Раздались хлопки.

Профессор по-прежнему смотрел на покойного юношу, чьи глаза, казалось, не отпускали гостя.

— Наверное, я должна предложить вам чаю? — полувопросительно-полуутвердительно произнесла хозяйка..

— О, пожалуйста, не беспокойтесь! — встрепенулась Людмила и заметила: — Кстати, хотя я и корреспондент, но не из «ЛайфНьюса».

Хозяйка ничего не ответила.

— Мы привезли вам подарок, — Садовой извлёк из папки журнал «Зелёная лампа». — Здесь напечатаны стихи вашего брата. Рука приняла подношение и начала перелистывать. Присутствующие молча наблюдали за процессом.

— О,спасибо! — выдавила из себя улыбку Иванна, но уже в следующую секунду взгляд её остекленел, напомнив глаза мороженой рыбы на прилавке магазина: — Зачем? Для чего вы привезли сюда эту ведьму?

Брошенный с нескрываемой гадливостью журнал просвистел мимо профессорского носа. Страницы затрепыхали и… распластались на вытертом ковре.

Последовала немая сцена, после которой хозяйка разразилась рыданиями:

— Это Ксанка погубила его! Это из-за неё он пошёл на войну!

Гости, казалось, вросли в свои сиденья.

— А ей ничего, кроме киевской прописки, не нужно было. Пиранья! — кричала девушка, захлёбываясь слезами.

Тут боковым зрением профессор уловил: с разметавшихся страниц на него смотрит юное существо.

Он слегка подался вбок.

Теперь существо обрело половую принадлежность. Девочка лет шестнадцать, в самом расцвете красоты: золотистые волосы волосы, личико в форме сердечка, невинно распахнутые глаза.

«Такая открытая добродушная девушка. Запросто открыла секрет своих золотых волос. Надо просто в чайную заварку добавить каркаде…»

Глава 7

Революция пожирает своих детей?

А зима та всё тянулась и тянулась.

Из-за растрескавшихся деревянных рам по квартире гуляли сквозняки, и домочадцы предпочитали проводить время на кухне. При голубом огоньке российского газа. Впрочем, всё чаще газ принимал соломенный цвет, что говорило о недостаточном давлении в системе.

Судя по недомолвкам Миколы Селяниновича, разрядки напряжённости в его стане не случилось. Пребывание Софьи Михайловны на Каштановой продлили на неопределённый срок.

Появление пасынка также налагало дополнительные обязательства, в первую очередь, финансовые: служение погибающему человечеству в церкви «Божье посольство» не гарантировало материальной поддержки. К тому же выяснилось, что однокомнатная квартира Андрея-младшего, купленная на сбережения родителей, пущена в оборот некого финансового проекта земляков пастора Сандэя из банка «Эфрикэн кэпитэлз» под 36 процентов годовых. А если конкретнее, отдана в залог под кредит. Последнее обстоятельство внушало профессору серьёзные опасения. И не беспочвенно: «Эфрикэн кэпитэлз» обанкротился.

Андрей-младший ходил теперь по различным инстанциям, пытаясь спасти свои финансы. Всё произошедшее он объяснял одной фразой:

— Божье испытание.

Подкрепившись овсянкой с сухофруктами, Садовой оставил домочадцев греться на кухне, а сам отправился в кабинет, рабочее пространство которого он делил теперь с «американкой». Их совместные бдения время от времени прерывались дискуссиями на геополитические темы. Но если в спорах с русским другом профессор придерживался проамериканских настроений, то в диалогах с заокеанским фотокорреспондентом высказывал критику в адрес дяди Сэма.

Войдя в помещение, Садовой отметил, что Людмила сидит над ноутбуком без толстого мексиканского пончо, что свидетельствовало в пользу того, что зябкости в воздухе поубавилось. С той поры, как батарея стала пропускать горячую воду лишь в две трети секций, рабочее место Владимира Николаевича отличалось бодрящим температурным режимом. А после запуска процесса по преодолению энергозависимости от России, тут и вовсе стоял «дубак».

Но сейчас кожные рецепторы говорили об обратном. Рука, не доверяя ощущениям, потянулась к батарее, сквозь чугунные изгибы которой просачивался настоящий, полузабытый жар.

«Видно, с юга Африки до Одессы добралось судно с южноафриканским углём!»

Воодушевлённый глава семьи развернулся к китайской розе:

— Что, протянем ещё? — И не дожидаясь ответа, опустился в кресло.

Очешник нашёлся сразу, и очки располагались в надлежащей им позиции — линзами сверху. Водруженные на переносицу, они несколько умерили досаду по поводу перерыва в занятиях. Отметив, что пыль со столешницы удалена, а симметрия предметов соблюдена, Владимир Николаевич погрузился в свои записи.

Спустя пару часов американка взяла «кофи-брейк», а в мозг профессора вместе с усталостью просочилось ощущение чего-то лишнего. Садовой оглядел рабочую зону. На дальнем правом конце белел конверт.

«Ну конечно! Это его славная девочка оставила. Чтобы он мог ознакомиться с поступившим ей предложением. Да, Лёлик всегда доверяла ему. Без остатка».

Изучив надписанный конверт, Владимир Николаевич понял причину, по которой он был доставлен в его «святое святых». Послание адресовалось лично ему — профессору Садовому.

Загнутый треугольник поддался легко — он не был заклеен надлежащим образом. Он хотел позвать жену, чтобы прояснить ситуацию. Но что-то подсказывало: стоит воздержаться.

Для начала он рассмотрел клеевые полоски на клапане. Сомнений не оставалось: изначально они были увлажнены и сомкнуты. Они хранили доверенное им до той поры… Пока чьи-то пальцы не подержали их над паром, чтобы ослабить связующую силу. Этим способом пользовалась некогда-то его матушка, чтобы прочесть Пашкины письма. Она лелеяла надежду, что сын переписывается с девушкой, и томилась вопросом — когда готовиться к свадьбе. (Бедная, ей пришлось дожидаться не одно десятилетие).

Этим она и пыталась обелить себя, когда сын застукал её за постыдным занятием — держанием конверта над паром кипящего чайника.

Его вторая по значимости женщина следовала тем же путём. Это огорчило профессора настолько, что он дольше обычного концентрировался на первой строчке послания.

«Дорогой Владимир Николевич!

Я знаю, что прямота моя покоробит. Может, даже повергнет в шок. Но это не цинизм, а правда жизни, от которой вы, пан профессор, бежите…»

«Боже! И здесь упрёки! Это в конце концов невыносимо».

Он отложил письмо, давая себе время для передышки. В это время его позвали к телефону.

— Из России! — многозначительно заявила Ганна, передавая ему трубку.

— Как ни крути, а всё на двух персонах сходится! — оповестила его та.

— Имена, явки, пароли! — на украинском конце провода силились хохмить.

— А ты, друг, чай, и без меня допетрил.

Лингвистический слух профессора уловил в этих «чай» и «допетрил» толику наигранности, но поддержал собеседника:

— Кое о чём догадываюсь.

— Тогда тебе и карты в руки… Роль самодеятельного сыщика меня утомила. — Это заявление осталось без комментариев. — Полный карт-бланш! — гнул свою линию российский абонент.

«Наводишь тень на плетень — и денег на роуминг тебе не жаль!» — подумал арабист, но паузу выдержал.

— А Ритку жаль. Пропала деваха не за что. Одно слово — революция.

— Скажи ещё, «революция пожирает своих детей!» — попытался отбить «подачу» Садовой.

— Только вот доказательств нет.

— Твоя правда.

— И мотивы неизвестны. А без этого — сам знаешь.

— Согласен, — выдавил профессор.

— Пых-пых! — добросовестно донесла допотопная телефонная мембрана. — Ну, лады! Не хворай, Садовник!

— И тебе, Паша, того же!

«А зачем он, собственно, звонил?»

Глава 8

«Кочевнику известен путь воды»

После возвращения матушки из России в распоряжении супругов осталась лишь кухня.

Они вынесли обеденный стол и на освободившееся место уложили матрас, много лет ожидавший своего часа. Для Ганны — самой ранней пташки — выделили электрочайник, чтобы она, никого не беспокоя, чаёвничала у себя.

Обитатели квартиры отнеслись к новшествам легко, даже с азартом. Более того, как-то за ужином промелькнул отсыл к ветхозаветному ковчегу, сооружённому предусмотрительным Ноем.

Что же касается хозяев… Только искушённый взгляд распознал бы в готовности изливать на постояльцев всё новые и новые потоки радушия бессознательную попытку утолить снедавшую их тревогу.

На новом спальном месте профессорская жена облачилась во фланелевую рубашку до пят, с длинным рукавом и глухим воротом.

«Откуда она выкопала этот анахронизм? Он заставляет меня чувствовать себя монахом-бенедиктинцем!» — задавался вопросом супруг.

Самому профессору предназначалось трикотажное изделие цвета осеннего, набухшего сыростью неба с длинными рукавами и округлым, как у футболки, вырезом. К нему прилагались подштанники, напомнившие профессору отцовские кальсоны. Не забыты были и пластиковые бутылки с горячей водой.

— Лёля, ты полагаешь, мы будем ночевать на дрейфующей льдине?

…Она лежала, подперев голову рукой и уткнувшись в журнал. Вся её поза, спиной к мужу, источала возмущение его комментарием по поводу её ночнушки («Такая у моей бабушки была — точь в точь!»). Желая загладить вину, Владимир Николаевич прижался к этой спинке с туго натянувшейся фланелью. В ответ — шелест страниц. Тогда он заглянул через покатое плечико. Мельтешение фотошопистых лиц и силиконовых грудей.

Нет, не забирало.

Спустя пятнадцать минут он смог оценить свою экипировку, а заодно и предусмотрительность жены. Ни с какой стороны не поддувало. Несмотря на очередное понижение столбика в градуснике, сделанном в виде силуэта крымской горы Ай-Петри.

— Я забыла тебе сказать, Володя, — Ольга перелистнула страницу, — я напала на след той девушки.

— Какой девушки? — спросил профессор, непонятно для чего подтыкая под себя одеяло.

— Твоей. Из альбома Краснянских.

— И что мой сыщик «накопал» про мою девушку?

— Её зовут либо Оксана, либо Надия, то есть Надежда.

— Должен огорчить тебя. Аниматора звали Рита.

— А как же…

— Я обознался.

— Жаль. Потратила время. А в итоге… — И Ольга Юрьевна уткнулась в «Космополитен».

«Зачем я обманываю? Может, стоит рассказать ей про всё, что я узнал у Власожаров?»

Некоторое время Садовой так и эдак проворачивал мысль в уме и пришёл к заключению: откровенность о зазнобе, пусть и мёртвой, на семейном ложе будет неуместна.

Он ждал. Когда вздёрнутый Лёлин носик вынырнет из-за обложки. Но он упорно уклонялся.

Гладко выбритый подбородок супруга («Эх неспроста вы снова подвергли себя этой экзекуции, пан профессор!») лёг на границу женского плеча и шеи. Она лишь ниже склонила лобик над снимками. Но как гласит арабская поговорка, «кочевнику известен путь воды!» А мужские руки помнят дорогу к источнику наслаждения! Даже если на пути преграда в виде треклятой фланелевой рубахи.

Дорожку от изгибов лопаток до выемки на талии пальцы преодолели играючи. А далее предстояла работа.

…Маленкий Вова помогал матери и бабушке месить тесто для домашних булочек, в сердцевинку которых каким-то хитроумым способом укладывался вкуснейший крем. На его изготовление шла самая большая вкуснятина советских детей — сгущёнка.

Руки сами вспомнили эти приёмы.

С ответом не замедлили. Податливо-упругое «тесто» полыхнуло жаром — чувствительным даже через фланелевую заслонку. Журнал вспорхнул скользкими до блеска страницами. И отлетел в сторону. Под кров кухонной табуретки.

Она бросила на него взгляд, дающий «отмашку» на претворение всех его желаний.

Это были глаза той, прежней Оленьки, прикорнувшей на кухне Краснянских после очередных интеллектуальных посиделок.

Она сидела тогда чуть боком, положив головку на переплетенье рук, а натянувшийся подол обрисовал её округлившийся животик. И эта бессильно поникшая в нимбе русых волос головка, и скрещённые две ступни в самовязанных носочках, и даже живот с чужим ребёнком вызвали в Садовом намерение соорудить вокруг неё щит — пусть и временный, пусть невидимый для посторонних. И одновременно это чувство пронзил импульс, который был беспощадно классифицирован как плотский. Устыдившись, в ту пору кандидат филологических наук Володя Садовой принялся наливать себе чай.

Звяканье посуды потревожило спящую. Набрякшие веки поднялись — его окатила васильковое сияние. Взгляд девочки, пробудившейся спозаранку и готовой встретить радость нарождающегося дня. Самую простую. Самую малую.

— Я, кажется, задремала, — произнесла Ольга осевшим, как будто проспала всю ночь, голосом.

Она поднялась на ноги и платье опять скрыло животик.

В дверной проём просунулась голова хозяйки:

— Олечка! Муж просит передать: он ожидает вас внизу, в машине.

— Да-да! — Олечка кивнула и выпорхнула из кухни. И из жизни Садового. На целых семь лет.

И вот снова кухня. Только теперь их собственная. И её запрокинутое лицо. И то же васильковое сияние. Но уже без прежней детской беззаботности. Твердеющий на глазах взгляд, который соглашается на мужское владычество, и запоздалое предупреждение:

— Мы не одни…

А фланелевый заслон на глазах стал скукоживаться. Устремившись вверх и обнажив в итоге пшеничный треугольник — флаг капитуляции. В этом жесте было столько родного, супружеского и одновременно наивно-доверчивого, что мужчина на какое-то время оказался плавающим в невесомости. И оттуда увидел: нечто маленькое сверкающее отделилось от целого и устремилось — в пшеничный сноп, в котором он до того топил свой нефритовый жезл. Мелькнула безумная мысль: искорка наделает пожара. Он попытался обезопасить пшеничный треугольник ладонью. Но переливающаяся цветами радуги сфера преодолела препятствие.

Глава 9

Выстрел

В понельник, 19 января Ганна сообщила, что покидает их кров, а с ним и Киев.

Муж снял в Польше квартиру и вызывал семью к себе. Хотя «отвальная» пришлась на вечер понедельника, все обитатели квартиры Садовых обещались непременно присутствовать за столом.

«Не мешает прикупить десерта!» — сочла Ольга, обозрев композицию накрытого стола. За ним и отрядили Владимира Николаевича.

Купив в ближайшем магазинчике коробку конфет «Рошен», он бодро зашагал в обратный путь — к к тающим во рту Лёлиным пирогам, обжигающей нёбо горилке, которую охладит пластинка домашнего сала.

Он проходил через дворик, где обосновалась чета воронов — Карла и Клары, когда заметил тоненькую фигуру, судя по очертаниям женскую, вдобавок знакомую. Ганна возвращалась с рынка и тоже держалась освещённой стороны. Садовой хотел было окликнуть жиличку, но постеснялся собственного голоса и лишь прибавил шагу.

Хруст молодого льда под подошвами стал пронзительнее и, видимо, достиг Ганиных ушек. Иначе к чему ей ускорять шаг?

«Она решила, что её преследуют».

Что ж, тёмная мешковатая куртка, трикотажная шапка и наброшенный на чуб капюшон, которые он предпочитал в последнее время кожаной куртке на меху и кепке, могли сойти за маскировку недобрых намерений.

«Нет, не буду играть в догонялки!»

В это время из — за площадки для сушки белья вынырнул незнакомец. Черная куртка, чёрная шапка и надвинутый на глаза капюшон. Внезапность его появления не оставляла времени для манёвра: Ганна продолжала двигаться по инерции. И вот они уже близко. И вот сровнялись. И вот — слава тебе, Господи, разминулись!

И тут правое плечо мужчины подалось назад, засунутая в карман рука распрямилась и…

Садовой успел лишь заметить, как женщина конвульсивно дёрнулась. Сапожки заскользили. Правый каблучок дал крен. Резко, как в мегафон, каркнули Карл и Клара. Садовой оцепенел. За первым рывком последовал следующий — сила превозмогла сопротивление жертвы. В её пальчиках остались два жалких отростка — ручки от сумочки.

А мужчина двинулся далее — размеренной поступью уверенного в себе человека. У которого, к тому же, молодые конечности с достаточной внутрисуставной смазкой и малым пробегом. И один его шаг был как два женских.

Несколько мгновений жиличка Садовых смотрела на сумочкины «останки». А потом, сжав их, словно оружие, бросилась вдогонку за мужиком.

— Брось! — крикнул профессор что есть мочи. Голос в звенящем от напряжения воздухе прозвучал сипло, чтобы не сказать жалко.

Мужик обернулся — на миг из капюшона вывалилось лицо, напоминавшее непропёкшийся блин. Затем он проделал что-то правой рукой — из рукава вынырнуло отверстие. Кисть дёрнулась, что позволило свету фонаря явить объект в полном объёме.

В в это мгновение голосовые связки Садового зажили собственной жизнью:

— Стой! — исторгли они.

Было непонятно, адресуется ли повеление женщине или мужчине.

Оба повернулись в его сторону.

— Не надо! — профессорские руки взметнулись вверх. Как у сдавшихся на милость врагу.

Последовавшая заминка послужила некоторой разрядкой. Увы, кратковременной. У кого-то сдали нервы.

Раздался хлопок. Женщина приподнялась на цыпочки, будто силясь дотянуться до чего-то.

Всё происходило с какой-то чудовищной обыденностью.

Садовой устремился к опасно накренившемуся телу.

Две тени пересекли белую дорожку. Но лишь на мгновение. Одна осела … А затем вытянулась вдоль земли.

…Хлюпающая жидкость. Будто кто-то прочищает раковину вантузом. Никак не получается найти отверстие, откуда идёт звук. На глаза всё время попадается формирующийся фурунул на крыльях носа.

А потом из ноздрей запузырилась красноватая пена. Садовой склонился над распростёртым телом — пахнуло запахом крови. Металлическим, солёным. Он потянул за женский шарф — голова Ганны запрокинулась. Ещё не отдавая себе отчёта, зачем он это делает, потянул ещё. Шарф свесился почти до земли. Он смял конец в ладони, а потом заткнул им алый фонтанчик. Тот, что пробил драповую ткань под ключицей, ближе к плечевому суставу.

…Ворон Карл наклонил голову, чтобы получше рассмотреть сцену. Удостоверившись, что женщина и мужчина внизу не представляют опасности, подал подруге знак: «Остаёмся!»

Но им пришлось ретироваться. Подъехала карета «скорой помощи».

Дождавшись, когда наступит тишина, Карл и Клара вернулись на прежнее место, чтобы оценить пригодность остатков дневной трапезы снегирей. Оранжевые пузанчики подкреплялись рябиной со свойственной им небрежностью. Часть ягод упала на снег и смешалась с красными пятнами, оставленными человеком.

Карл и Клара с энтузиазмом принялись клевать это «ассорти».

ИЗ ИМЕЙЛА БЕЛОЗЕРЦЕВА — САДОВОМУ

Привет, Садовник!

Недавно узнал, что дядя Сэм в своё время оказал довольно оригинальную поддержку «оранжевому курсу» президента Ющенко. Он подкорректировал название Киева на английском. Из тех соображений, что новая транскрипция более приближена к национальной фонетике. Как теперь читать Kyiv? — Кайв? Судя по всему, у вас в Кайве теперь полный «кайв».

Я не злорадствую — я сочувствую.

Глава 10

Милая панночка

КИЕВ, ЛАБОРАТОРНЫЙ ПЕРЕУЛОК, КЛИНИЧЕСКАЯ БОЛЬНИЦА № 17

В больничный холл он вошёл нагружённый домашними котлетками, салатиками и куриным бульоном в термосе. Приготовившая всё это объеденье Ольга сопровождать его не могла, так как второй день маялась животом. Софья Михайловна во всём винила доставленную Ганной с рынка колбасу, а потому настояла на её изъятии и скармливании кошке Муське. «Эксперт» умяла весь кусок и, насколько мог судить Садовой по последней встрече, пребывала в здравии.

Оставив куртку в раздевалке и получив взамен больничную накидку, профессор натянул бахилы и поднялся на третий этаж в хирургическое отделение. С некоторых пор он не пользовался лифтом. Мера вынужденная. После возвращения из России он с трудом зашнуровывал ботинки.

Владимир Николаевич щурился на номера палат, когда в конце коридора заструилось облако, составленное из нескольких полупрозрачных накидок. Встречные миновали его, и профессор сделал уточнение: это была семья. Глаза Садового обратились вверх — на очередной номер, а боковое зрение зафиксировало застывшую фигурку в таком же, как у него, одеянии. Только до пят. Она повернулась в сторону Владимира Николаевича и произнесла:

— Здравствуйте!

Голосок прозвучал жизнеутверждающей мелодией. Из мира здоровых. И заглушил на несколько мгновений шумовой фон — из шарканья шлёпанцев, поскрипывания каталки, звяканья алюминиевых ложек в буфете.

Владимир Николаевич развернулся и отвесил лёгкий поклон:

— Здравствуйте!

Девочка одарила его бесхитростной улыбкой. А через мгновение уже догоняла родителей.

— Какие воспитанные дети! — умилился профессор. — Совсем как деревенские, которые здороваются с каждым повстречавшимся на их пути взрослым.

Он продолжил движение, пристально вглядываясь в цифры на дверях.

Оказалось, что палата Ганны находится в конце.

Никто не ответил на его деликатное постукиванье, и он постарался извлечь из дверного покрытия звук посильнее, сопроводив его вопросом:

— Можно?

— Заходите!

Ответивший голос наполнил профессору треск обветшавших простыней, раздираемых на тряпки.

Он переступил через коричневую полоску, призванную служить порожком.

Палата была рассчитана на четверых. Женщина с голосом-треском располагалась ближе всех и, судя по бодрому виду, готовилась к выписке. По её правую руку лежала больная, закрывшись с головой одеялом, хотя в помещении было натоплено. Койка напротив умывальника, помеченная журналом с томной красоткой на обложке, пустовала.

Кровать Ганны стояла в дальнем углу. Глубокие тени залегли под глазами женщины и в провалах щёк.

«Ваша родственница была на волосок от смерти. Её спасло лишь то, что по вызову выехал наш реанимобиль, и медицинская помощь была оказана оперативно!»

Ганна встретила посетителя вымученной улыбкой. Даже щербинка утратила былую пикантность. Профессор оглянулся, отыскивая какое — нибудь сиденье.

— Присаживайтесь на койку, Владимир Николаевич! — прошелестел голос Ганны.

Но профессор позаимствовал стул у пустовавшей койки.

— Зачем вам, Ганночка, лишние микробы! — не нашёл он сказать ничего другого.

Она в ответ не улыбнулась. А Садовой, преодолевая неловкость, начал разгружать сумки.

— Ох, зачем же столько! — зароптала пациентка по привычке всех пациентов, — здесь хорошо кормят. К тому же меня родичи навещали.

Что ж, Садовой успел отметить следы их визита. На тумбочке в пластиковой бутылке из-под минералки стояла роза, а вокруг живописно расположились яблоки, пастила и что-то ещё в коробочке.

— Оленька вам прислала. С пожеланием скорейшего выздоровления.

Профессор опустошил содержимое сумки, и оно возвышалось теперь над предыдущими подношениями. Самостоятельно определить место для термоса с бульоном и контейнеров с паровыми котлетками он не посмел и пожалел об отсутствии жены, которая в считанные секунды рассовала бы еду по тумбочке. Ничего не оставалось делать, как оставить вторую сумку с гарниром к котлеткам и салатами неразобранной. Это было прямым нарушением Ольгиного указания доставить тару обратно. Но Садовой предпочёл навлечь на себя недовольство супруги, чем залезать в столь интимное место как женская тумбочка.

Он загодя подобрал темы, уместные в данной ситуации, а потому был озабочен теперь одним — соблюсти регламент. Посещение не должно оказаться неприлично кратковременным, но нельзя и утомлять больного.

— Красивые яблоки! — Он кивнул в сторону натюрморта на больничной тумбочке.

— Заберите домой! Сейчас зима, и витамины Ольге будут кстати.

Садовой замахал руками, да так резко, что сползла накидка.

— Господь с вами, Ганна! Это же для вас! Даже и не думайте…

За этой милой миновали три минуты.

Но для соблюдения всех приличий, следовало посидеть в ногах страждущей как минимум десять минут. К радости Владимира Николаевича, больная взяла инициативу в свои руки, поведя рассказ про яблоки, которых из-за козней России поляки не знают, куда девать. Из этого Садовой сделал вывод: предыдущие визитёры имеют отношение к яблочному импорту.

От плодов плавно перешли к салу. А от него к грошам, вырученным за товар и предусмотрительно положенным на банковскую карту.

— Значит, грабителю не удалось поживиться? — уцепился за тему посетитель, рассчитывая развивать её оставшееся время.

— Мобильник! В сумочке лежал мобильник. Ну и в кошельке маленько.

— Слава Богу!

— Тяжёлое времена наступают! — в профессорских ушах раздался треск рвущихся простыней.

В разговор вступила соседка. На этот раз голос показался посетителю вполне ничего себе. Может, оттого, что позволял взять тайм-аут.

Сетования на беспомощность милиции заняли две полноценные минуты. После чего профессор, расточая улыбки, смог раскланяться.

Больная с одеялом на голове лежала в прежней позе.

Пожелания доброго здоровья всем присутствующим заняли добрых 55 секунд.

Садовой уже пятился к двери, когда его окликнули. Он не сразу догадался, кому принадлежит этот придушенно-бесцветный голос. Протянутая из угла рука с прозрачной кожей между пальцами указывала на Ганну.

— Я,может, помру…

— Ганночка, подобные мысли недопустимы! — Профессорские пальцы снова заметались в душном воздухе. Накидка сползла по спине и замерла.

— Я должна вам сказать!

— Может, не сейчас? Вы выглядите уставшей.

— Это Бог наказал меня.

— Вас? За что?

— За обман.

— Боже, вы не додавали сдачу? — попытался шутить Садовой.

— Мы не родственники.

Последовала неловкая пауза.

— А кто?

— Чужие.

Профессор опустился на стул.

— Я подозревал нечто подобное.

— Простите меня.

— Но как вы оказались в нашем доме?

— Мои родичи живут этажом выше. В тот день они уехали за границу. А мне требовалось пристанище. Заплатить за гостиницу я не могла.

Профессор похлопал по безжизненно лежавшей поверх одеяла руке.

— Я не поп, чтобы отпускать грехи, но думаю, что Господь простил вас. И ещё. Давайте условимся, Ольге об этом ни гу-гу.

— Но..

— Считайте, что делаю это ради жены. Она успела к вам привязаться.

Ответом ему стала улыбка — на этот раз с ямочками на щеках.

Профессор поднялся … Самое время откланяться. Но одна мысль свербила… Нестерпимо захотелось разрешить и эти сомнения.

— Гануся! Простите, что так фамильярно называю… Хотелось бы уточнить.

— Пожалуйста, уточняйте, Владимир Николаевич.

— Там, в коридоре, мне повстречалась исключительно воспитанная панночка. Её зовут Марыся?

— Это по-польски. А мы зовём её Марийкой.

— Она вам родственница?

— Племянница.

— Это Марийка принесла яблоки?

— Брат пришёл навестить меня с семьёй.

— А можно узнать имя?

— А вам зачем? — в глазах Гануси появился ледок.

— Считайте — банальное любопытство.

— Владимир Николаевич, я прожила рядом с вами достаточно, чтобы понять: не тот вы человек, чтобы зазря любопытничать.

«О, значит всё-таки „горячо“!»

— Ганночка, вы столько времени прожили с Садовыми бок о бок и так и не научились доверять? Обидно.

— Времена нынче такие, профессор.

Он не стал настаивать. Молча кивнул и двинулся к выходу.

— Его зовут Стасиком…

Он взялся за дверную ручку и встал вполоборота:

— А фамилия?

— Случилось что?

— Ганна, я не причиню вреда вашему родственнику. Но мне действительно важно знать…

— Я обещала…

— Интересно. Какую же клятву ты дала? — не удержался от иронии Садовой.

— Не трепать языком.

— Я понял, — профессор подавил вздох. — В таком случае мне остаётся только пожелать вам здоровья.

Профессор нажал на дверную ручку. Он медлил, всё ещё надеясь… Но тщетно.

…На крыльце Садовой сделал протяжённые вдох и выдох, выдавливая больничный воздух из лёгких. До последней молекулы. Затем пересёк двор и вышел за ворота, ступив на очищенный от снега тротуар Лабораторного переулка.

— Мужчина! — окликнула его дама в лисьей горжетке. — Посмотрите на ваши ноги! По — моему, с ними что-то не так!

Садовой поймал на себе полный упрёка взгляд лисицы с горжетки. Он опустил глаза в направлении дамского пальчика. Его хрусталики упёрлись в голубые бахилы. Далее последовал кивок выбившегося из-под шапки чуба.

— Да, да! Благодарю вас.

— Да не за что! — Понурая лисья мордочка проводила взглядом ссутулившуюся профессорскую спину и прошествовала дальше.

В какую-то собственную загадочную жизнь.

ИЗ ИМЕЙЛА БЕЛОЗЁРЦЕВА-САДОВОМУ

Володя, привет!

Наша общая знакомая прислала записи, сделанные «Розовой шляпкой» незадолго до смерти.

Много там неуловимого, такая «тень от тени», но кое-что подтверждается. Например, связь между поляком и твоей землячкой Ритой.

«Так смотрят на любовников и врагов!» — пишет автор записок. Я склоняюсь к первому варианту. Видимо, ревность и прочие страсти.

Отсюда вывод: убийца не покушался на жизнь «Розовой шляпки». Она попалась под руку, оказавшись не в том месте и не в то время. И судя по всему, дала отпор. Отсюда синяки на Ритиных ногах. К сожалению, силы оказались не равны. Победила молодость.

Во втором случае — чистый шантаж. Девушка в хеджабе боролась за своего мужчину, но выбрала негодные средства. И поплатилась.

Третье — самоубийство человека, загнавшего себя в тупик.

Я ответил на все три вопроса.

Первое, аниматор скрывала синяки, потому что они свидетельствовали о конфликте в бассейне. Она отдала часы напарнику, чтобы иметь повод прийти в свой выходной в «Парадиз». Она подстраховывалась. На самом деле, в этом не было нужды. На Рите была маска. Поэтому никто её и не видел. Не исключено, что ей хотелось только поговорить с Титочкой, а не вредить ему, но что-то пошло не так. Думаю, что он просто не пришёл на встречу. И тогда наша знакомая сошла с резьбы. Ведь это был последний вечер польского семейства в «Парадизе».

Ты скажешь, что Пашка — сказочник. Согласен, что это только версия. Но согласись, в ней есть смысл. И толика правды. Но ни хрена доказательств. Потому что мёртвые молчат.

Желаю скорейшего выздоровления. Если требуется помощь, звони, пиши! Как выражаются твои земляки, «не занепадайте духом, пан профессор!» Привет Ольге.

Твой друг Паша.

Глава 11

Титочка выходит на связь

Садовые пили чай на кухне, когда в прихожей раздался звонок. Подошедшая к телефону Ольга вскоре вернулась, бросив в сторону профессора:

— Тебя. — И отвечая на его вопросительный взгляд, добавила: — Женский…

Профессор опознал его сразу: треск раздираемых на тряпки старых простыней.

— Фамилия родича — Титочка.

— Что?

Ти-точ-ка!

— Простите. Кто вы?

— Неважно.

— А откуда вы узнали номер?

— Вашей родственнице-самозванке колют обезболивающие уколы. Она после них спит без задних ног. А мобильник у неё — на тумбочке. Остальное — понятно.

— Она вам сама назвала фамилию?

— Нет. Этот самый Титочка по нашему району проходил как кандидат в депутаты. Я его хорошо помню. Так что не сомневайтесь.

— Спа…

Но телефон уже отключился.

Садовой положил трубку.

Фамилия «Титочка» казалась смутно знакомой. Он решил, что сообщит её Паше. Пусть тот и разбирается.

Но разбираться пришлось ему.

ИЗ ИМЕЙЛА СТАНИСЛАВА ТИТОЧКИ — ПРОФЕССОРУ САДОВОМУ.

Шановний пан Садовой!

Ваше обращение меня больше удивило, чем встревожило.

По чесноку говоря, я ждал весточки с Родины. Не думал только, что это произойдёт через мою сестрёнку Ганну.

Хотел бы поблагодарить Вас за доброту в её сторону.

А также извиниться за излишнюю осторожность. Это мой ей наказ: особо обо мне не распространяться. Потому как начал жизнь с чистого листа.

Хоть и говорят, что прошлое отбрасывает тени и всё такое, желаю, чтобы в моей жизни не было этих самых теней. Сестрёнка заверила: с вами их не будет.

Ответить на все Ваши вопросы вряд ли сумею.

Во-первых, есть вещи, которые не подлежат разглашению, а офицерская честь не пустой звук. Хотя мундир уже и пылится в шкафу.

А во-вторых, в отличие от Вас, новости с Украины черпаю из Интернета, а потому не в теме.

Перехожу к сути.

Боец моего батальона Илья Власожар действительно погиб под Иловайском 10 августа 2014 года. Он был не единственный «двухсотый» в тот день.

Мы сопровождали БМП, которое постоянно глохло и не имело запаса боекомплекта для отстрела.

Мы попали в засаду. Крупным калибром Илье Власожару разорвало артерии на ноге. И даже жгут не смог остановить кровь. Самое обидное, что в километре стояли танки, которые ту засаду могли сравнять без потерь.

Есть ли моя вина как командира — не Вам судить. На войне как на войне. Так говорили наши деды.

Илья Власожар умер от кровопотери. Тело было доставлено в морг. Факт последующего участия в этом так называемых «чёрных имплантаторов» не подтверждаю, поскольку об их существовании знаю исключительно от родственников Власожара.

Теперь о супруге погибшего бойца. Я действительно знаком с Мельник Оксаной по волонтёрскому движению. Она и её единомышленники доставляли в расположение батальона медицинские препараты, термобельё, предметы гигиены и прочее.

Да, на отдыхе в Египте я узнал вдову Власожара. По её поведению и по новому имени, понял: жёнка не хочет ворошить прошлое. Желания возобновлять знакомство отсутствовало и у меня.

Теперь главное.

Вы интересуетесь, что произошло накануне нашего отъезда. Моя дочь Марыся ослушалась родителей и пошла плавать в бассейн после заката. С её слов мне известно, что Оксана увидела её в воде и решила наказать нарушительницу. Она увлекла её под воду. Это была шутка. Хотя я понимаю, что не педагогическая, а жесткая. Затем она помогла девочке выбраться и отвела в номер. Какова роль при этом туристки из России мне не известно. Марыся не знает и не помнит её.

Что касается жалобы в министерство туризма. Мы её не писали.

Уважаемый пан Садовой! Наша семья надеется, что египетский инцидент, как говорится, исчерпан. Мы приехали в Польшу, чтобы обрести стабильность и покой. Уверен, что как мой соотечественник вы отнесётесь к нашим желаниям с уважением.

Желаем Вам и Вашей семье благополучия, а нашей общей Родине — процветания. Слава Украине!

Глава 12

Привет с того света

КВАРТИРА САДОВЫХ,КАБИНЕТ ПРОФЕССОРА

Профессор намеревался вздремнуть после обеда, когда засветился мобильник, поставленный на беззвучный режим. На дисплее — Пашин номер.

— Привет, Паша!

— Здорово, Садовник! Я вот по какому поводу. Спасибо за «инфу»!

— Какую ещё «инфу»?

— Про поляка. Она пришлась кстати. Все пазлы сложились. Кроме жалобы в министерство туризма.

— И что-о-о тепе-е-е-рь? — подавил зевоту «Садовник».

— Не достаёт чёткости мотива. А без него картина остаётся приблизительной.

— Ты вычислил убийц?

— Это убийца-одиночка.

— Имя?

— Не буду тебя расстраивать, Садовник. Бывай! — и положил трубку. Но профессор всё равно расстроился. Настолько, что долго мучился без сна.

Мешанина мыслей и чувств не давала сосредоточиться и на следующее утро. Чтобы отвлечься, профессор принялся наводить порядок в письменном столе.

Большую часть его заполняли карточки, на которых он ещё студентом Института Азии и Африки записывал схожие слова в русском и арабском языках.

Первая аналогия была зафиксирована 4 октября 1975 года: слово «тута» — здесь. «Тута тута фаригат иль-хаддута» — «Тут и сказке конец, а кто слушал, молодец!»

Вторая карточка от 10 октября того же года. Арабское слово «мишш» — сырная сыворотка. Здесь начинающий исследователь приводил украинское диалектное «миешань» — еда, приготовленная из сыра, сметаны и сыворотки. Но куда же без русского собрата: чуть ниже значится — «мешанина». «Близость корней — это не пустяк!» — не удерживается от восклицания юный арабист.

Он не знал тогда, что в исследовании этой темы его старший коллега по фамилии Вашкевич пойдёт ещё дальше.

Владимир Николаевич выдвигает очередной ящик. Знакомый конверт по-прежнему белеет на самом верху. Пора, наконец, ставить точку. Развернув пачку исписанных листков, он упирается взглядом в первые строчки.

Мне смешно слышать про страх перед смертью.

Я умираю последние три месяца.

Короче, мокрый не боится дождя.

Одно напрягает по-настоящему: поймут не так.

Стук в дверь. Садовой поднимает глаза. Ольгина голова — в дверном проёме.

— Звонит мама.

Владимир Николаевич откладывает послание и выходит к телефону с витым шнуром.

«Жаль отключать номер с полувековой историей. Даже из соображений экономии».

Софья Михайловна отчитывается о своём местонахождении: сквер Леси Украинки.

Профессор возвращается к себе, предварительно поцеловав жену и попросив не беспокоить. Он усаживается на старенькую оттоманку, обтянутую плюшем некогда кораллового, а теперь грязновато-розового цвета, и возвращается к исписанным листкам.

По-настоящему, я убила только одного человека — своего мужа.

Он родился не для войны. А я послала его в этот бардак.

А уж потом пан Титочка отправил его в Иловайский котёл.

У чтеца заломило в глазницах, и он прижимает ладони к векам, перед этим потерев друг о друга. Вычитанный в какой-то книжке метод «пальминга» помогает расслабить аккомадационную мышцу.

«Новых очков для чтения не избежать. Как и этого свалившегося на его голову откровения».

Он пошуршал страницами в поисках того места, где остановился, но не нашёл и принялся читать с того, что оказалось перед глазами.

Внесу ясность.

Тётка в шляпе померла по собственной дурости. Не надо было встревать!

Что касается девицы в хеджабе, из Аськи ставшей Асиёй. Та ещё «щучка!» Она шантажировала меня. Смешно сказать — чем! Рисунком. Но на меня он подействовал. Она даже не догадывалась, как сильно. Ей не повезло и в том, что в моём лице нарвалась на человека, занимавшегося восточными единоборствами. Укоротить эту тушку ничего не стоило. А чтобы шуму было поменьше, пришлось прибегнуть к экзотичному способу — олеандру.

Это её проблема, что она приземлилась неудачно. Но и тогда ещё я не думала прощаться с жизнью. Наверное, поэтому постаралась замести следы — вымыть из Аськиного рта остатки жёванки из листьев. Она, дурёха, поверила, что они расслабят не хуже сигарет.

Да, мы подрались. И лишний вес её и погубил, я оказалась проворнее. Если не я её, то она меня точно бы завалила. Бабья ревность. Да я ей этого Абделя и так бы, без борьбы, отдала. Но тут всё стало запутываться. Абдель стал догадываться, задавать лишние вопросы. Особенно его озадачили синяки на моих ногах.

«Неужели это писала Рита? Что-то здесь не так. Златовласка не могла выражаться подобным образом!»

«Хозяин» доконал меня. Не оправдал надежд. Вдруг обнаружилось, что Эрос и Танатос, хотя и близки по сути, заменить друг друга не способны.

Садовой ощущает себя мальчишкой, который читает страшную книжку, и судорожно перелистывает страницы, чтобы посмотреть — что будет в конце.

Когда вы прочтёте это, я буду в могиле.

Жаль, не смогу проинформировать, каково это. Одно греет: буду лежать рядышком с Илюшей. Хотят того его родичи или нет. Я законная жена, ради мужа сменившая и фамилию, и имя. Да, я больше не Оксана Мельник. Я Маргарита Власожар.

«Получается, зря он врал Лёле насчёт альбома Краснянских. Всё вышло наружу. Интересно, распознала ли жена его лукавство?»

Да и в том месте, что зовётся небесами, будем вместе.

Убийцы — хоть вольные, хоть невольные — в соответствии с Данте, в одном круге. Если ад, конечно, существует. Но есть у меня подозрение, что его тоже люди придумали. Как и мудрого седовласого дедушку, который сотворил мир, в котором невинные сидят в неволе, а хорошие парни харкают кровью. Это люди придумали себе Бога по своему образу и подобию.

Живите долго и счастливо — за нас с Илюшей.

На последней страничке почерк терял чёткость: рука утомилась или…устала вывернутая наизнанку душа.

— Ольга! — позвал он.

Жена тенью проскользнула в кабинет. Он кивнул на конверт:

— Ты читала?

— Немного.

Больше всего в эту минуту профессор желал, чтобы супруга пустилась в объяснения и ещё долго не покидала его. Но Ольга закруглилась по-быстрому: её ждали дела. Он снова остался один на один с исписанными страницами.

«Из-за чего я разговаривал с ней таким тоном? Ведь это не она пережила курортное увлечение».

Он поднялся — зажечь свет. Вспыхнули все три рожка светильника. Затем отчаянно замигали — комната снова погрузилась в полумрак. Владимир Николаевич сдержал готовые сорваться с языка бранные слова и зажёг свечу.

… Убить человека не так-то просто. Даже при известной подготовке.

Но в моём случае всё произошло спонтанно. В общем лодыжки мои оказались в клещах. Непроизвольно дёрнула своей ударной правой ногой. При этом ослабила собственную хватку. Девочка выскользнула. Ей хватило несколько секунд, чтобы глотнуть воздуха. А мне понять: атака неизвестного объекта отбита. Но уроки плавания не прошли даром, да и характер у Марыси оказался неслабый. Короче, первоначальный шок не лишил девчонку сил. Она вырвалась.

«Боже! Кто из них находится в состоянии сумеречного сознания? Тот, кто читает это? Или та, кто их писала?»

Он сделал над собой усилие — взгляд снова прилип к строчкам, выведенным синей пастой.

… И вдруг реанимировался инстинкт самосохранения. Инсценировка! Убедить перепуганного ребёнка, что виной всему судорога. Реально? При известной доле артистичности. А ещё способности к внушению.

Если девочка и не приняла целиком версию своего чудесного спасения, пойти против взрослого в открытую она не посмеет.

Доставив ребёнка в номер — действовали мы быстро — я уже сама уверилась в своей истории.

Ну а родители? Мамочка всё приняла на веру. А вот насчёт папочки берут сомнения. Уж больно задумчиво покручивал он свой казацкий ус. Ну да Бог с ним. При любом раскладе вникать в ситуацию было ему не с руки.

Только выйдя от «Мабуть», я обнаружила: в ладошке зажат опознавательный браслет. Следовало избавиться от него, кому бы он не принадлежал — Марысе или той, третьей…

«Видимо, перед тем, как приступить к исповеди, она приняла алкоголь, — пришло на ум профессору. — И садилась писать не один раз. Отсюда и сумбур».

К чему я посвящаю Вас во все детали, уважаемый профессор? — Сама не знаю. Но склоняюсь к тому, что неохота уносить тайну с собой. Да и во взгляде Вашем сквозил вопрос.

Вот и удовлетворяю Ваше любопытство.

Живите счастливо!

И если будет такое желание… И если встретится где-нибудь по пути маленькая, самая простая и малолюдная церквушка или часовенка… Поставьте свечку. В знак того, что помните.

А другого мне и не надо. Потому как спасение души и прочие дедовские предания — пустой звук. Прощайте!

По всему выходило, что автор оставил не один вариант исповеди. А потом сунул всё в один конверт.

«А ведь я знал… Вернее так: я знал, что знаю. Ещё с того вечера, когда появился „Крик“.

„Мокрый не боится дождя!“ Но что я мог?»

От этой мысли на душе стало муторно. Как не было уже давно. А может, никогда.

— Сынуля. Я хочу потолковать с тобой… — Это вернулась с прогулки Софья Михайловна. Похоже, захваченный своими переживаниями, он не расслышал стука.

— Почему ты бросил сына в беде? — Тон был сродни прокурорскому, однако Садовой отвечал по возможности мягко:

— Мама, вы не должны тревожиться.

— Мой внук оказался в секте иностранца! Он поверил его посулам!

— К сожалению…

— Это правда, что он взял кредит под залог квартиры и все деньги положил на их счёт?

— Да, под 36 процентов в «Эфрикэн кэпитлз».

— Какой ещё «африкан»?

— Мамочка, давай поговорим об этом позже.

Видимо, видок у сына был ещё тот, если матушка не стала настаивать, а только заметила:

— Африкан… Знаешь, со мной на курсе учился юноша с таким именем. Кажется, из Саранска. Он даже слегка приударял за мной.

— Да, мама, имя забавное и редкое.

Она похлопала его по плечу и неслышно затворила за собой дверь.

Он собрал листки в стопочку. Оказалось, что они лежат не по порядку. Профессор стал их складывать по нумерации страниц, и глаза снова притянуло к округло выведенным строчкам.

Во время «Антитеррористической операции» Илья эсэмэсил ежедневно.

«БМП глохнут постоянно, штабные отдают тупые приказы…»

Не стану утомлять Вас подробностями, но Илья считал, что свидетельства очевидца могут быть полезны. Действительно, я использовала их в своём блоге. Он воевал на боевом фронте, я — на информационном.

Мой муж погиб под Иловайском 10 августа, уже будучи взводным. Группа шла за БМП и попала под снайперский огонь. Пуля попала в бедро. Он истёк кровью.

Я совсем не хочу, чтобы Вы жалели меня. Я хотела бы, чтобы Вы поняли меня и Илюшу.

Он лежал в цинковом гробу. Мать никак не верила, что внутри — её сын. И тогда отец тайно вырезал в гробе отверстие — там, где должно быть лицо.

Больше меня в Киеве ничего не держало. Свёкор и свекровь не желали иметь со мной ничего общего, обвиняли в гибели Илюши.

Я уехала в Египет, чтобы заработать денег на достойный памятник мужу. Всё шло нормально, насколько это возможно при моих обстоятельствах. Пока в отеле не появился «Мабуть»…

Владимир Николаевич открыл дверь и крикнул:

— Лёля, принеси коньячку!

Он говорил теперь по-польски. Выдало его фирменное словечко. В своё время муж подшучивал: вечное «мабуть» заместителя командира — что-то вроде якоря в словесном море, где мужик терял уверенность.

Передо мной был тот самый «Мабуть», который бросил своих бойцов в котле! А вину свалил на БТРы, стоявшие неподалёку и не пришедшие на помощь.

Сквозняк прошёлся по лопаткам. Это Ольга принесла низкий пузатый бокал, початую бутылку «Арарата» и бутерброды с сыром. Садовой автоматически зафиксировал сооружённый на столе натюрморт и вернулся к чтению.

… Как можно покарать за трусость и предательство? Я мучилась вопросом до самого Хеллоуина. Вечером я пришла в отель за часами-подарком мужа, которые намеренно оставила у напарника.

Это был последний вечер «Мабуть» в отеле. Я смотрела на него и думала: «Эти глаза видели моего Илью. Эти руки переносили его тело».

Меня тянуло подойти и сказать: «Помните меня, пан Титочка?»

Владимир Николаевич плеснул себе янтарной жидкости и сделал глоток. Однако прежнего горьковато-сладковатого вкуса с примесью дубовой коры не ощутил.

«Мабуть» и его семья расположились на первом ряду. Сын — на руках отца. Дочка-возле матери. Семейная идиллия! Полоснуло прямо по горлу.

Опасаясь выдать себя, я незаметно прошла ко второму бару. Сотрудники уже ушли, я рассчитывала побыть в одиночестве.

Сколько времени прошло — сказать в точности не могу. Только я услышала плеск. Кто-то нырнул в бассейн. Я хотела крикнуть: купание после заката запрещено. Но тут увидела, что это дочка «Мабуть». Помню, мозг работал со скоростью компьютера. Он выдавал разные варианты. Первый — окликнуть и сделать замечание. Второй — встать и уйти. Третий… Я, не помня себя, встала на четвереньки и поползла по газону. Какая-то трава резанула кожу.

Девчонка плавала по-собачьи. Она так и не усвоила отцовские уроки — била руками и ногами по воде, дышала ртом. Когда она повернулась спиной, я нырнула — почти бесшумно: сказались годы занятий в Ровненском Дворце водного спорта.

Я проплыла немного, когда прямо передо мной возникли пятки. Они казались неодушевлёнными предметами и двигались более уверенно. Это почему-то разозлило. Я ухватилась за одну и потащила. Но тут случилось неожиданное. Другая, взбрыкнув, ударила меня в нос. На какое-то мгновение контроль за ситуацией был потерян. Девочка молотила ногами: за нею тянулся белый шлейф брызг. Я потеряла её из виду и двигалась наощупь. В это время мою щиколотку как будто стиснуло клещами. Я ответно дёрнула ею-хватка ослабла. Но тут же цепанули за вторую ногу. Манёвр пришлось повторить. И тут же наткнулась на что-то выпуклое скользкое. Яремная ямка? Она — внизу на передней части шеи.

В бассейне был третий.

Внутри щёлкнуло — включилась другая программа. Пальцы разжались и сложились пригорошней.

Остальное помню в ощущениях. Гусиная кожа на спине девчонки. Шершавое ребро бортика. Барабанный бой в ушах. А потом бег рысцой до номера.

То, что там утонула туристка, я узнала на следующее утро.

Как Абдель прознал про всё? — Не знаю. Его там я не видела. А прицепился он к синякам на лодыжках. Что оставалось делать? — Уступить, то есть давать уроки русского? К тому же вмешалась эта дурочка. Она влюбилась в «Хозяина». Не думаю, что ей хватило бы мозгов по-взрослому шантажировать меня. Что у неё было? — Рисунок девчонки. И только. Но она умела давить на психику. Однажды Ася заявилась ко мне в квартиру. На беду девочки-соседки оказались дома. А это лишние в моём случае глаза и уши. У меня не выдержали нервы. Я предложила ей поговорить в её номере на следующий день и всё решить. Думала, что удастся потянуть время, и она угомонится. Но так уж случилось, что Абдель тоже решил не церемониться с этой рыбой-прилипалой. В общем, когда я пришла, Ася была уже на взводе. Даже олеандр её не успокоил. Она сама набросилась на меня. Она была сильная. Наверное, хотела попортить мне лицо. Только не знала, что я вдова героя. В общем, наш поединок завершился в мою пользу. Я пыталась привести её в чувство. В душе, водой. Думала, что она оживет. Но у меня было не так уж много времени возиться с ней.

Когда ты потерял часть себя и живёшь обструганной кочерыжкой, жизнь теряет смысл. Надеюсь, Вы поймёте.

Будьте счастливы. Слава Украине!

Маргарита, подруга Мастера.

Господи, сколько же вариантов исповеди она написала? Это конечный? Или спустя какое-то время он наткнётся снова… Садовой ощутил себя заблудившимся в чащобе путником, которого кружил леший.

«Был бы рядом Пашка!»

Но Пашка был далеко. Профессору предстояло обойтись собственными силами. А они истощались с каждой минутой. Надо избавиться от письма! Сжечь? В старой пепельнице, которая так и валяется где-то. Но запах горелого привлечёт домашних. Последуют вопросы.

Теперь послание представлялось ему медузой — горгоной. Этот миф он прочитал впервые у моря в Крыму. Вернее, упросил прочитать старшего брата во время шторма, когда заходить в воду было нельзя. Впечатлительный мальчик так проникся жуткими подробностями, что на себе ощутил ступор… от взгляда той самой медузы-горгоны. Вот и сейчас не надо… не надо смотреть на эти страницы. Иначе…

Он сгрёб листки, смял в кулаке. Затем выдвинул ящик стола и, раскопав бумажную кучу, похоронил в ней…

Допитый из бокала коньяк не возымел действия. Заболело за грудиной. Это ожил кристаллический цветок. Только теперь он был чёрного цвета. С антрацитовым блеском донецкого угля. Он стал стремительно вытягиваться — как в научно-популярных фильмах про природу. — Его колючки пробили диафрагму. Затем проросли в глазницы.

КВАРТИРА САДОВЫХ, КУХНЯ

— Нет, так не пойдёт! — Людмила Гудкина оторвалась от текста, — вы, Олечка, пишете чересчур обтекаемо.

— Не понимаю.

— Олечка, вы присутствуете при рождении новой страны — в крови, в муках. А здесь, простите за выражение, сплошь розовые слюни.

Автор слушала и пыталась разгадать тайну: почему она, этническая украинка, ничего не понимает в происходящем на своей родине, а заокеанская дама имеет на всё готовые рецепты.

И вот по новому кругу:

— Украину называют нежной, ласковой. Во всех литературных текстах. Вы, Олечка, никогда не задумывались, почему подобные эпитеты отсутствуют в отношении России?

— Мне и в голову не приходило, что…

— И напрасно. Меня удивляет украинская интеллигенция. Она всегда над схваткой. Всегда — в стороне. Или вы забыли? — «Если вы не занимаетесь политикой…»

— Политика займётся вами, — подхватила Ольга и поднялась из-за стола. — Извините, Людмила, но кажется, мы не сойдёмся во мнениях.

— Мы едины в одном. И я, и вы любим Украину.

Ольга обхватила левую ладонь правой. Жест, который её ученики расшифровали бы сразу.

— «Можно любить мифическую Украину, населённую исключительно героями и прекрасными панночками и со всех сторон окружённую „вориженьками“. А можно-реальную страну с невыдуманными людьми. Я предпочитаю-второе. Наши враги не москали и не ляхи, а мы сами. Со своей жадностью и завистью». Так Олесь Бузина пишет. А он, по-моему, честный человек.

Распахнулась дверь-Софья Михайловна ворвалась тайфуном.

— Там мой сын! Ему плохо!

Глава 13

Карл у Клары украл кораллы!

КИЕВ, ЛАБОРАТОРНЫЙ ПЕРЕУЛОК, КЛИНИЧЕСКАЯ БОЛЬНИЦА № 17

Две чёрные птицы.

Карл и Клара?

У них серые клювы с бугристым наростом на основании.

И они нацелены в его глаза. Лежащий пытается увернуться. Но его шея пригвождена к месту. Птичья голова дёргается («Как на той старинной игрушке с клюющими зерно птицами — надо только потянуть за верёвочки снизу „кормушки“»). Лежащий пытается ползти. Но пара пернатых, подпрыгивая на когтистых лапах, догоняют. Птичья голова подаётся вперёд. Острие клюва пронзает человеческий зрачок. Оттуда фонтанирует разноцветная жидкость и заливает щёку.

— Карл у Клары украл кораллы!

А Клара у Карла украла кларнет!

Это кричит лежащий. Профессор узнаёт в нём себя. И скороговорку он тоже знает. По маминому настоянию повторял её в детстве.

— Карл у Клары украл кораллы…

— Какие кораллы, Володя? — слышится шёпот. — Они остались в Египте. Но ты их обязательно увидишь. Мы поедем на Красное море вместе.

Спасительная прохлада гасит жар в глазах. Он разлепляет веки.

— Лёля! Как хорошо, что ты…

— Побереги силы, Володя!

— Где я?

— В надёжных руках.

— Что это было?

— Что было — прошло. И быльём поросло.

Он силится отзеркалить оптимизм жены, но выходит как-то жалко.

— Карл у Клары украл кораллы!

— Володя, хочешь, я тебе стихи почитаю?

— Твоего друга-поэта?

— Ты ревнуешь? — Она пытается выдавить улыбку, и это на движение лицевых мышц уходят все её силы.

— А помнишь, что он читал тогда… у Краснянских?

— Когда мы встретились?

Он кивнул и принялся читать:

— «Мёртвый лежал я под Сыктывкаром,

Тяжёлые вороны меня протыкали,

Лежал я на рельсах станции Орша…»

Чтец споткнулся.

— А дальше помнишь? — обратился он к жене.

— Нет.

— Почему? Он же гений метареализма.

— От них веет безысходностью.

— В таком случае почитай мне, Лёля, что-нибудь другое.

— Что именно?

— Из твоего любимого.

И она начала читать:

— Шёл дождь, и в приёмном покое

Уныло шумел водосток,

Меж тем как строка за строкою

Марали опросный листок.

Он хотел было возразить, что стихи про больницу сейчас неуместны. Но не было сил. Ольга читала, а голос убаюкивал. В какой-то момент профессор и вовсе отключился. А она продолжала:

— Как вдруг из расспросов сиделки,

Покачивавшей головой,

Он понял, что из переделки

Едва ли он выйдет живой.

«Господи! — воскликнул он про себя. — Она что, готовится стать вдовой?»

От этой мысли стало нестерпимо жаль себя. Профессор, как в детстве, заморгал, проталкивая слёзы назад.

— Тогда он взглянул благодарно

В окно, за которым стена

Была точно искрой пожарной

Из города озарена.

Там в зареве рдела застава

И в отсвете города клён

Отвешивал веткой корявой

Больному прощальный поклон.

«А ведь хорошо! — подумал больной. — Как хорошо она читает!»

А голос набирал силу и, казалось, заполнил палату:

— О Господи, как совершенны

Дела Твои, — думал больной.

Постели, и люди, и стены.

Ночь смерти и город ночной.

«Смерть! — подумал профессор. — Вот она пришла и за мной. И моя жена устроила мне такую оригинальную „отходную“».

…Кончаясь в больничной постели,

Я чувствую рук твоих жар.

Ты держишь меня, как изделье,

И причешь, как перстень, в футляр.

«Это же молитва. Для меня — атеиста!»

Он попытался повторить последнюю строчку. Про перстень и футляр. Но губы не слушались. Он успел подумать: надо перечитать на досуге. И погрузился в сладкое небытие.

ИЗ ИМЕЙЛА БЕЛОЗЕРЦЕВА — САДОВОМУ

Привет, Садовник!

Уж не вознамерился ли ты отбросить коньки раньше меня? Не торопись, брат! Мы ещё не узнали концовки исторического триллера под названием «Украина». Да и с египетскими ужасами до конца не разобрались. По крайней мере, доказательств-то нема!

Глава 14

Мёртвым — спать, а живым — играть!

ЛАБОРАТОРНЫЙ ПЕРЕУЛОК, КЛИНИЧЕСКАЯ БОЛЬНИЦА № 17, ПАЛАТА САДОВОГО

— Я, пан профессор, проститься пришла. Уезжаю…

— Ганна! Я желаю тебе удачи. Приезжай в Киев ещё! — Он легко перешёл на «ты»: общие больничные стены способствовали сближению.

— Спасибо. Только у вас теперь другие заботы.

— Если ты про мою хворь, то врачи дают хороший прогноз.

— Боженька подарил пану профессору славную жинку. Было бы грешно оставлять её вдовой. — Ганна поджала губки. Со значением. И продолжила: — А моя колбаса тут ни при чём.

— Прости, Ганночка, я плохо соображаю.

— Я говорю, что колбаса была отменная, и ваша супруга, пан профессор, не могла ею отравиться.

— Да-да! Я тоже не согласен с матушкиными выводами.

— Вы со своей нэнькой — старые недотёпы.

— Что ты сказала, Ганночка?

— Ваша Катерина нашiй Оринi двоюрiдна Одарка, а всё ж скажу вам, пан профессор.

— Слушаю вас, пани Ханна!

— Вы должны очень любить свою Олечку и быть крепким и здоровым.

— Не стану спорить с вами, ясновельможная пани Ханна! — ухмыльнулся профессор.

— Вам бы всё шутки шутить. А я на полном серьёзе. Потому как колбаса у меня всегда свежая.

— Далась вам эта колбаса!

— А вы не кричите. Потому как правда.

— Что правда?

— А то правда, что не травилась ваша супруженька!

— Вы позволяете себе делать намёки?

— Не спроста Ольгу наизнанку… А я как мать трёх девочек…

— Да не тяни кота за хвост!

— Беременная она!

Заключительная реплика ударила в потолок, после чего отрекошетила прямо в барабанные перепонки профессора.

КИЕВ, КАШТАНОВЫЙ ПЕРЕУЛОК, КВАРТИРА САДОВЫХ

«Надо набрать Пашин номер».

Всякий раз рука при этой мысли тяжелеет. Словно Рита, исповедовавшись перед земляком, перетянула его от друга — кацапа в свою сторону. Да, именно так: с предлогом «в». Предлог «на» претил Садовому и в этом случае.

Кристаллический цветок за грудиной был под контролем. Но украинская огневушка — поскакушка являлась теперь в его сны. Рита Власожар. Она же Оксана Мельник.

А другану в Россию он непременно позвонит. Немного погодя. Когда соберётся с силами. Пашка имеет право знать всё. Как главный свидетель.

ИЗ ИМЕЙЛА ВЛАДИМИРА САДОВОГО — ПАВЛУ БЕЛОЗЕРЦЕВУ

Здравствуй, Паша!

Прости, что продолжительное время не отвечал тебе обстоятельно. К сожалению, вышел из строя. А на «починку» ушло время. Да и матушка моя, сам знаешь, требует внимания. Её старческая гиперактивность со времени возвращения из России не убавилась. Ольга нашла выход — открыла компьютерный «ликбез». Но есть опасение: матушкин прорыв в Интернет может выйти боком. А ну как начнёт информационную войну? В общем, забот хватает.

Паша, волей судеб в руки попало признание истинного убийцы. Здесь снимаю шляпу перед твоей интуицией.

Мы с Ольгой приняли решение отослать письмо по почте. Так будет нагляднее. К тому же это вещественное доказательство. А у тебя больше возможностей связаться с египетской полицией. Справедливость должна восторжествовать.

Передавай привет твоему семейству.

Владимир Садовой.

КИЕВ, КАШТАНОВЫЙ ПЕРЕУЛОК, КВАРТИРА САДОВЫХ

…Вы раздвигаете шторы.

В свинцово-сером неподвижном пространстве — чёрные остовы деревьев. Тучи зависают над горизонтом, точно нарисованные на заднике гигантской сцены. По нему мельтешат сполохи. Опять костры майдана?

И вдруг пошёл снег — точно опустился театральный занавес.

«Мёртвым спать, а живым играть» — присказка соседки на поминках бабушки.

Вы, пацанёнок шести лет, залезли под стол — то ли из-за страха, то ли забавы ради, и отец больно дёрнул Вас за вихры.

Вы, пан профессор, ещё верите: всё, что случилось с Вами и Вашей страной, — дурной сон. И вот-вот прозвенит будильник. И наступит долгожданное пробуждение — к новой, чистой и невинной жизни. И Вам так хочется услышать: «Всё буде добре… Не втрачайте над ii, пан профессор!»

ЭПИЛОГ

«Человек живёт не для радости, а для совести!» — не устаёт повторять Рафаэль Фаттахович. Если на старика и нападает хандра, он её преодолевает.

Павел Петрович по — прежнему борется с возрастными изменениями в организме, для чего изучает итальянский. Синдром Альцгеймера при обследовании не подтвердился. Но доктора посоветовали принимать препараты для улучшения мозгового кровообращения.

Ольга родила девочку 14 октября — на Покров Пресвятой Богородицы. Назвали Марией. Софья Михайловна и профессор души в ней не чают.

Благополучно разрешилась от бремени и супруга Абделя. Хвала Аллаху, это был мальчик. Нарекли его в честь пророка Мухаммеда — мир Ему. Счастливый отец вскоре был освобождён из-под стражи за отсутствием состава преступления, как заключили бы российские следователи. Какова была формулировка египетских правоохранителей — неизвестно.

Около года Абдель Яхья работал в отеле «Парадиз», пока в небе над Синаем адская машина, подложенная в российский самолёт его соплеменниками, не положила конец карьере главного менеджера. Русские с берегов Красного моря исчезли, и Абделю пришлось искать работу в Каире.

Пострадал и бизнес Татьяны Шарошкиной — Экрами. Персонал «Плант оилс» подвёргся кардинальному сокращению и ныне состоит из одной владелицы.

Малика возвратилась в родной город. Господин Хейкал нанёс повторный визит её тёте и дяде. Они усматривают в этом добрый знак. Всё хорошо и у изготовителя сувениров Али: на его банковском счёте скопилось необходимое количество фунтов. Свадьба не за горами.

Милочка Гудкина, закончив Центральный Мичиганский университет, по стопам матери не пошла. Сейчас находится в творческом поиске, живя на пособие по безработице и мечтая вернуться в Москву. При расставании с ней Карен обнаружил пылкость чувств — даже всплакнул. Но вскоре утешился и пошёл под венец с юной ереванкой из уважаемой семьи.

Творческая мастерская Олега Кузовкина процветает. Сценарии его учеников расходятся по телеканалам как горячие пирожки. Но мэтр не оставляет надежды написать собственную историю — для серьёзного фильма.

Нэра перешла вместе с обстановкой в руки арендаторам квартиры в Черёмушках. Эти перемены на кошачьем аппетите никоим образом не сказались.

Об остальных действующих лицах информация куцая или недостоверная.

А тем временем жизнь идёт своим чередом. И никто и ничто её не остановят.

Content

Алина Воронина
Мокрый не боится дождя

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ ЕГИПЕТ

Глава 1 Мадам «Розовая шляпка»

Глава 2 Незнакомка в чёрном

Глава 3 Немой крик

Глава 4 Кто омоет покойника..?

Глава 5 Девичьи ручки и урна для мусора

Глава 6 «Белизна — половина красоты!»

Глава 7 Когда хочется спрятаться под паранджой

Глава 8 Прах из коробочки

Глава 9 «Хэллоу, мистер и миссис Джонсон!»

Глава 10 «Несверлёная жемчужина»

Глава 11 Покойница под душем

Глава 12 Убийца-олеандр

Глава 13 Загадка Ритиных часиков

Глава 14 Браслет утопленницы

Глава 15 Ночь тысячи ночей

Глава 16 «Как по-итальянски шлюха?»

Глава 17 Прощание с раем

ЧАСТЬ ВТОРАЯ ЕВРОПА

Глава 1 «Без чаю я скучаю!»

Глава 2 Переведи свой смартфон на «украинську мову!»

Глава 3 «Его величество — штамп!»

Глава 4 Хобби

Глава 5 Скелет на балконе

Глава 6 Лекарство от фобии

Глава 7 Ёксель-моксель!

Глава 8 Пан из «Парадаиза»

Глава 9 Паранджа по-московски

Глава 10 Мозги плавятся

Глава 11 Игра в куклы

Глава 12 «Найди то, не знаю чего…»

Глава 13 «Ах, пане — панове!»

Глава 14 «И дождь смывает все следы?»

Глава 15 «Пан Садовой, вы бредите!»

Глава 16 Секрет зайца Мартина

Глава 17 Про букву «дабл-ю» и другие открытия

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ РОССИЯ

Глава 1 «Первая рюмашка — колом!»

Глава 2 Концерт в Доме культуры

Глава 3 Когда сердце кровоточит

Глава 4 Кто вы, пан «Мабуть»?

Глава 5 «Жаждущий разбивает кувшин?»

Глава 6 «Маска, я тебя знаю!»

Глава 7 «Когда друг оказался вдруг…»

Глава 8 Прощание славянки

ЧАСТЬ ЧЕТВЁРТАЯ УКРАИНА

Глава 1 «К НАМ ЕДЕТ АМЕРИКАНКА!»

Глава 2 «Покой нам только снится!»

Глава 3 Работа над ошибками

Глава 4 Возвращение блудного сына

Глава 5 Дело наше — труба!

Глава 6 Секрет золотых волос

Глава 7 Революция пожирает своих детей?

Глава 8 «Кочевнику известен путь воды»

Глава 9 Выстрел

Глава 10 Милая панночка

Глава 11 Титочка выходит на связь

Глава 12 Привет с того света

Глава 13 Карл у Клары украл кораллы!

Глава 14 Мёртвым — спать, а живым — играть!

ЭПИЛОГ