Аманда Эйр Уорд

Семейный круиз

Amanda Eyre Ward

The Jetsetters

Литературно-художественное издание

18+

Художественное оформление Екатерины Петровой

Иллюстрация на переплете Марины Мовшиной

Ответственный редактор Марина Петрова

Литературный редактор Анна Лазаретова

Младший редактор Кира Захарова

Художественный редактор Радий Фахрутдинов

Технический редактор Олег Лёвкин

Компьютерная верстка Галина Балашова

Корректор Елена Холявченко

Copyright © 2020 by Amanda Eyre Ward

© Чулкова С., перевод на русский язык, 2021

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2021

* * *

Посвящается моему первому читателю и лучшему другу Смиту Клайборну

Пролог / Хилтон Хед Айлэнд[1], 1983

Большой портрет маслом, изображающий Шарлотту с детьми, был написан по фотографии, сделанной на побережье острова Хилтон Хед Айлэнд, на закате. Шарлотта хотела, чтобы вечер получился безукоризненным. Она заблаговременно уложила в сумку-холодильник пиво и стеклянные бутылки с кока-колой. Все были такие загорелые, светловолосые. Уинстон выступал в роли фотографа.

На портрете Шарлотта выглядит счастливой, но не то чтобы очень. Тут ей тридцать девять: стройная и смуглая, она сидит на одеяле в окружении своих троих детей. Светлые волосы Ли разметал соленый ветер. Корд в шортах из жатого ситца и белой футболке поло. И малышка Реган — босоногая, в легком сарафанчике.

Шестилетняя Ли старалась всем угодить, считывая настроение родителей (так читают книгу о привидениях, где на каждой странице тебя поджидает опасность). Весь день Уинстон просидел в спальне арендованной виллы, без конца смолил и смотрел телевизор. И хотя перед уходом он заранее принял душ, резкий запах не выветрился. Ли раньше думала, что самое плохое — это выходные, когда папа дома. Но она ошибалась.

Из-за солнца кожа ее вся горела, хотя Шарлотта намазала ее липким соком алоэ. Все они часами гадали, когда же отец выйдет из спальни и будет ли он зол, безразличен или грустен. Шарлотта нервничала больше прежнего: она отчаянно хотела, чтобы выходные прошли на высоте, а Ли пыталась понять, к чему бы это. Всегда надежнее оставаться тише воды и ниже травы. Нужно выказывать радость от созерцания маяков и плоских морских ежей, от собирания ракушек. Если тебя ужалила медуза, просто тихо скажи об этом Шарлотте и не устраивай сцен, как бы больно тебе ни было. Вытряхивай песок из обуви, не заноси его в дом, не перечь, ничего не выпрашивай. Если тебе купили мороженое — ешь молча, чтобы ни капельки не пропало, даже если ты хотела мороженое с другим вкусом. И не вздумай испачкать одежду. Если ты попросила в «Морском Волке» куриные палочки, не будь свинюшкой: даже если они недожаренные, тарелка должна остаться пустой.

Ли очень старалась, но стоило ей освоить какое-нибудь новое правило, кто-то из малышей обязательно его нарушал. Понятно, что Реган совсем крошка, но сегодня днем она разревелась прямо в присутствии Уинстона. У Ли аж живот заболел, когда отец гневно прищурился. Находясь на линии огня его взгляда, Ли научилась превращаться в призрака. На всякий случай. Мысленно она улетала куда-нибудь подальше, где не так опасно. Но тогда некому было защитить четырехлетнего Корда и малышку Реган. Поэтому Ли прилетала обратно, кусая щеки изнутри и боясь даже пикнуть.

Корд тоже потихоньку приспосабливался. Он больше не носился бегом вверх по лестнице, изображал радость от ловли крабов в компании Уинстона, но Ли видела ужас в его глазах, когда отец протягивал сыну куриную шейку, чтобы тот нацепил ее на крючок. Стояла жара. Корд, весь такой хрупкий, брал в руки краболовку, моргая и проглатывая слезы. Уинстон подбадривающе хлопал сына по спине, а Корд словно каменел. Взгляд отца блуждал по воде, будто он увидел вдали нечто душераздирающее.

Ли с отцом были ранними пташками и, держась за руки, шагали по дороге на пляж, чтобы встретить восход солнца. Песок был еще прохладным после ночи. Отец был с нею ласков — говорил про ее золотистые волосы и что она его звездочка. Но он говорил и странные вещи:

— Я правда стараюсь. — Он словно обращался сам к себе. — Я как в тумане, хочу, чтобы он рассеялся, но не знаю, как этого добиться.

Ли тогда крепко обняла отца. Только через много лет она поняла, что он имел в виду. Но в то утро слова его звучали загадочно.

Пора было фотографироваться. Шарлотта нервно хихикнула и взбила волосы.

— Как я выгляжу, дорогой?

— Отлично. Вы все отлично выглядите, — сказал Уинстон. — Моя семья. Надо же.

Словно он и сам не верил, что это правда. Словно они были семьей из какого-нибудь кино, которое он бы рад похвалить, но не может. Корд уткнулся подбородком в колено Шарлотты, бесстрастно уставившись в камеру. Наверное, он тоже научился улетать мыслями куда подальше.

— Корд, что за несчастное лицо, — сказал Уинстон.

Корд заморгал, словно его разбудили. Малышка Реган смирно сидела у мамы на ручках. Шарлотта вздернула подбородок.

— Отлично, молодцы, — сказал Уинстон и щелкнул дорогим Nikon.

Реган ухватилась своей пухлой ручонкой за палец Ли, а та дотянулась за спиной Шарлотты до Корда. По крайней мере у нее есть брат и сестра, подумала Ли. Уже поэтому она никогда не будет одинока. Ли вечно хотела все поправить в их семье: разобраться с отцовским «туманом», сделать так, чтобы папа не кричал на Реган с Кордом, и убедить маму, что ей не нужны комплименты, потому что она и так красивая.

— Ли! — сказал Уинстон. — Улыбнись как я люблю!

Ли лучезарно улыбнулась, чтобы отец мог ею гордиться. Сегодня и следующие два нескладных дня среди прибрежного песка, когда в воздухе пахло пивом, а стало быть, и несчастьем, — то был последний раз, когда Ли проводила так много времени в кругу своей семьи.

Все повторилось лишь тридцать два года спустя, когда все вместе они отправились в путешествие.

Часть 1

Багаж

1 / Шарлотта

Иногда Шарлотта подолгу стояла перед этим семейным портретом, что висел в ее кондоминиуме в городе Саванна, штат Джорджия, — висел над газовым камином, который она почти никогда не зажигала. На портрете ее волосы цвета жженой умбры в золотых переливах ниспадают мягкими волнами, обрамляя линию скул. На лице играет отстраненная улыбка Моны Лизы, притягательная своей непостижимостью. Люди обычно так не улыбаются. То была улыбка для зрителей, а не естественное выражение радости. И все же Шарлотта считала, что тут она хороша — лучше, чем когда-либо в своей реальной жизни. И уже тем более гораздо лучше себя сегодняшней, когда ей семьдесят один и каждый третий вторник мастер Ханна делает из нее платиновую блондинку а-ля Мэрилин Монро.

На похороны своей любимой подруги Шарлотта решила надеть простое черное платье. Как-то перед прогулкой Минни немного посмеялась над Шарлоттой, когда та прикупила в стоковом магазине розовый с отливом кардиган. В отместку Шарлотта надела именно его, довершив образ белой сумочкой от Коуч.

Сначала Шарлотта хотела, чтобы на похороны ее повезла дочь Реган, но ведь тогда придется выслушивать ее рассказы о борьбе с лишним весом, — так что Шарлотта отправилась на похороны на собственной машине.

Шарлотта и Минни не раз обсуждали тему гробов. Шарлотта говорила, что нечего лежать в открытом гробу и пугать людей, это даже неприлично, но Минни была другого мнения. Потому что лучше увидеть мертвое лицо, попрощаться с человеком и понять, что его больше нет. «Я принимаю реальность такой, какая она есть, — говорила Минни, — а ты пытаешься ее отвергать. Но рано или поздно реальность настигнет тебя все равно».

Наверное, сегодня и был тот самый день.

На негнущихся ногах Шарлотта медленно подошла к гробу. Она знала, что отец Томас приглядывает за ней, что он рядом, и была благодарна ему за это. Шарлотта посмотрела на мертвое лицо Минни, как та и хотела. Лицо подруги покрывал слишком толстый слой бронзера, но так было и при жизни Минни. Шарлотта много раз пыталась отговорить ее: «Минни, не перебарщивай с бронзером!» Но та ее не слушала и все делала по-своему. Минни была своенравной — за это Шарлотта и любила ее с тех самых пор, как они познакомились на утренней трапезе в церкви Сент-Джеймс (Минни как раз только переехала в Саванну). Блины были ужасно невкусные и политые дешевым сиропом. Минни тогда повернулась к Шарлотте и сказала: «Фу!»

Шарлотта молча опустила голову. Она считала себя слишком воспитанной, чтобы костерить церковные блины.

— Вы меня что, не слышите? — повторила Минни. — Блины — фу!

— Я вас прекрасно слышу, — пробормотала Шарлотта.

— А у вас зашибецкие брюки, — сказала Минни.

Шарлотта машинально огладила свою пятнистую юбку-брюки с леопардовым рисунком (туфли были в тон — тоже пятнистые). Да, зашибецкие.

Они обе были одиноки и вдвоем ходили на открытие выставок, пили вино по средам, когда были скидки, посещали кафе на воде. Катались по окаймленным магнолиями и зимнецветущими камелиями дорожкам курортных зон Маршвуд Пул и Франклин Крик Пул. У Минни имелся свой гольф-мобиль «Синий Демон» на сорок восемь вольт и с кожаными сиденьями. И вот прошло сколько? — двадцать лет, и Шарлотта состарилась, а Минни умерла.

— Дорогая, слишком много бронзера, — прошептала Шарлотта. Горло обдало жаром. — Хватило бы просто немного румян, я же тебе говорила, — мягко продолжила она.

Однажды, когда они «уговорили» на пару бутылку Берфут шардоне, Минни разрешила сделать себе макияж. Она уселась на стул перед зеркалом в ванной Шарлотты, и та начала колдовать. Намазала тональный крем, покрасила подруге ресницы, обвела губы контурным карандашом, нанесла помаду. Чтобы ресницы не торчали, она их немного подкрутила и растушевала кистью рассыпчатую пудру. Наконец, Минни открыла глаза. Пока она разглядывала в зеркале свой новый, усовершенствованный образ, Шарлотта прошлась щеткой по ее волосам.

— Ну как? — поинтересовалась Шарлотта, подперев щеку рукой. — Скажи красотка?

— Чистая проститутка субботним вечером. — Минни покрутила головой, оглядывая работу подруги-профессионала.

— Сегодня среда, — уточнила Шарлотта, и обе они просто сложились от смеха.

Это было так здорово — смеяться, выключив внутренний «сторожок». Следующим утром, на рассвете, они отправились к лагуне встречать восход солнца. Без макияжа лицо Минни было чистым как у младенца. А через несколько лет дочь прислала ей на день рождения автозагар. Как всегда, Минни приходила на встречу в спортивных брюках, в козырьке от солнца, — но щеки теперь приобрели яркий морковный оттенок. Вечером Минни оранжевела от линии волос до линии декольте. Чем больше увещевала ее Шарлотта, — она даже купила ей в T. J. Maxx [2] тонированное солнцезащитное средство и жидкие румяна, — тем упорнее бронзовела Минни.

Шарлотта вспоминала, какие теплые были у нее скулы, если коснуться их пальцами, и как тихо вздыхала Минни от этого прикосновения. Но сейчас кожа ее была холодна как лед.

Народ, выстроившийся в очередь для прощания, ждал.

— Мадам… — Женский голос вывел ее из забытья. Шарлотта обернулась: это была какая-то посторонняя.

Когда она покинула римско-католическую церковь Сент-Джеймс, лил дождь. Молодой человек на крыльце предложил ей свой зонтик, но Шарлотта отрицательно замотала головой — она не любила ни от кого зависеть.

Шарлотта никак не могла открыть дверцу своего «Фольксвагена Рэббит». Дождь не утихал. Временами, сидя в своей квартирке, Шарлотта любила грозы Саванны. Но здесь, на парковке, ей вдруг стало страшно. От грома закладывало уши. Шарлотта мечтала поскорей добраться до дома, чтобы налить себе бокал холодного Берфут шардоне и выпить этот самый бокал. Теперь и не позвонить Минни, не посплетничать о ее собственных похоронах. Кто вообще нацепил на нее блузку с тюльпанами (Минни терпеть ее не могла) и юбку с отвратительно высоким поясом?

У Минни было двое детей: вечно неустроенный сын и разведенная дочь. Оба они проживали в Нью-Джерси — именно туда сбежала Минни после смерти мужа. Приглашение на поминки пришло Шарлотте по электронной почте. Поминки должны были проходить в домике Минни — сразу после похорон «нашей дорогой и любимой мамочки». Шарлотта удалила это сообщение. Смотреть, как Минни опускают в землю, было невыносимо, и еще Шарлотта обиделась за подругу, что ее дети не стали утруждать себя приглашениями на открытках. Впрочем, Минни было бы все равно. Но ей-то, Шарлотте, нет! Электронное приглашение — какое свинство! Ее подруга заслуживала лучшего — красивых открыток, бледно-розовых или цвета яичной скорлупы, написанных от руки каллиграфическим почерком, и чтобы бумага была достаточно плотной.

Интересно, знают ли ее собственные дети, что она предпочла бы приглашения на похороны в виде открыток и что поминки лучше провести в Маршвуде? Надо будет сказать об этом Реган — та не забудет. Стоя под дождем, Шарлотта вдруг почувствовала благодарность к своей располневшей заботливой дочери. Все-таки нужно быть с ней подобрее.

Электронный брелок разрядился еще несколько месяцев назад, Шарлотта точно знала, что вставляет ключ правильно, а дверь все равно не открывалась.

— Миссис Перкинс! — окликнул ее молодой человек с зонтом. — Позвольте, я помогу вам!

Эх, вот бы прыгнуть в машину и уехать.

— Я помогу, — повторил молодой человек и быстрым шагом пересек парковку, оставаясь сухим под своим огромным зонтом.

— Миссис Перкинс… — Прямо весь изошел на сочувствие. Он видел перед собой всего лишь престарелую леди, промокшую до нитки. Знал бы он, что когда-то Шарлотта была сногсшибательно красива, да и сейчас, глубоко внутри, она оставалась все такой же очаровательной девушкой из богемы. Оттого старость и унизительна, что другие видят тебя такой, какой ты не хочешь себя видеть. Можно с этим смириться, можно возмущаться, а можно прикинуться, что все это неправда. Шарлотта болталась где-то между смирением и упрямым неприятием своего возраста и считала себя достаточно элегантной (да и уставшей тоже), чтобы делать подтяжки лица, в которые так свято верила ее знакомая Грир.

— Дайте же я вам помогу, миссис Перкинс, — снова повторил молодой человек и взял у нее из рук ключ. Она больше не стала спорить. — Почему вы не воспользовались моим зонтом? — с мягким упреком добавил он.

Когда она села в машину, юноша замешкался и сказал:

— Я знаю, что вы были очень близки с миссис Робинс. Прямо две кумушки. Вы так мило сплетничали после мессы.

В Шарлотте вдруг проснулась неприязнь к этому наодеколоненному, гладковыбритому юноше. Две кумушки? Еще скажи — две выжившие из ума старые карги. Такие глупые соболезнования ей не нужны. Но самым ужасным было то, что этот наглец жив, а добрая, острая на язычок Минни умерла.

— Мне действительно жаль, — повторил юноша.

— Спасибо, — ответила Шарлотта.

Наконец-то он захлопнул дверь и тем же бодрым шагом вернулся на церковное крыльцо. Шарлотта закрыла глаза. Дождь барабанил по стеклу.

Заведя мотор, она сосредоточилась на дороге. Сначала она объехала площадь Тайдуотер — здесь однажды Минни заставила Шарлотту остановить гольф-мобиль и целую вечность любовалась на птичку мухолова с хвостом, похожим на щелкающие ножницы. Затем Шарлотта свернула направо на Бренденберри: в том месте, где несколько лет назад Минни заехала на лужайку, трава до сих пор отличалась по цвету. И еще один поворот направо — на аллею Борз Нест. Дубовые ветки качались на ветру вместе с нависшим на них испанским мхом. Неотвязно мучил один и тот же вопрос.

И что же теперь?

Этот сердечный приступ, неожиданно случившийся с Минни вечером (хотя прежде у нее не было никаких проблем с сердцем — уж Шарлотта бы точно знала об этом, ведь Минни рассказывала про все свои болячки, иногда даже чересчур откровенно), свидетельствовал о том, что Шарлотта может оказаться следующей. Кто знает, сколько ей еще отмерено? И хочет ли она оставаться тут, если Минни уже там? И если она не хочет доживать свое время в отгороженном забором комьюнити на краю Саванны, то куда податься? Никто из детей не слал ей не то что открыток, а даже имейлов с приглашением погостить.

Ну да, ее дети.

Грустное и ошеломляющее открытие: трое взрослых детей Шарлотты, казалось, были потеряны не только для нее, но и для самих себя. А ведь так тяжело было выживать без мужа. Нужно было найти работу, привести в божеский вид арендованный домик, обклеив его обоями от Лоры Эшли, нужно было отбиваться от вопросов — что же на самом деле случилось с Уинстоном? Но при всем при этом Шарлотта скучала по тем временам. Вместе с тремя своими детьми она ютилась в крошечном домике в колониальном стиле — с одной на всех ванной, в которой вечно протекал душ. Тогда еще Шарлотта не понимала, что быть рядом друг с другом — это уже само по себе награда.

Трудно было поверить, что они съехали оттуда, где собирались вместе вечерами, где каждый знал про любимый завтрак другого. Вот что они сейчас едят по утрам и едят ли вообще? Маленький Корд любил скорого приготовления овсянку с яблоками и корицей, присыпаную горсткой сахара. А Реган настолько обожала пончики, что Шарлотта ставила будильник на пять сорок пять утра, чтобы перед работой сбегать в «Пабликс»[3] за свежим горячим пончиком в глазури для своей любимой доченьки. Реган входила сонная на кухню в своей фланелевой ночнушке и хватала пончик: «Мамочка, он еще теплый…» И Шарлотта сразу забывала, как тяжело дается ранний подъем. Ли предпочитала молочные коктейли «СлимФаст» — она сама их делала перед школой, просыпая на стол сухой порошок, оставляя в спешке чашку с коричневой пеной на кромке. Сама Шарлотта обожала щедро намазанные сливочным маслом английские булочки с тремя-четырьмя чашками кофе.

Вернувшись домой, Шарлотта сняла траурное платье, переодевшись в уютные белые брюки, бело-розовый с отливом полосатый топ и розовые сандалии. Лет пять назад отец Томас неожиданно заглянул к ней вечером — вот и сейчас Шарлотта не хотела, чтобы ее застали врасплох. Она подготовила на ужин крекер «Трискит», нарезку сыра чеддер, шардоне и немного перекусила под передачу «20/20»[4], в которой говорилось, как современная молодежь расслабляется, принимая галлюциногены. Не перебор ли это, когда на свете есть шардоне или «Пино Гриджио»[5]. Выложив на стол десерт (мятная шоколадка и шардоне), Шарлотта помыла посуду и переместилась в комнату, чтобы посмотреть какой-нибудь старый фильм. Ее сиамская кошечка сразу же свернулась клубком у нее на коленях.

Блаженный вечер струился под шардоне и урчание Годивы. Когда дети только разъехались, каждый вечер был сущим мучением, и Шарлотта ставила себе в заслугу, что научилась жить в одиночестве. Но Минни — Минни никогда больше не заскочит на глоток вина, и никогда больше они не встретятся на улице, чтобы совершить утреннюю прогулку вокруг лагуны, Минни больше никогда не позвонит посреди передачи «20/20», чтобы срочно высказать свое мнение о том-то и о том-то. Шарлотта снова оказалась в пустой квартире, когда время медленно и неумолимо движется ко сну. Никому, кроме разве что отца Томаса, не было дела, во сколько она ложится. И никто, кроме него, не ждал ее по утрам к мессе. Ужин с крекерами — какое убожество.

Шарлотта щелкнула пультом, переключившись на канал «Тернер Классик». На экране появилось красивое мужское лицо. «Я здесь для того, — сказал он, — чтобы объявить о начале уникального конкурса. Но прежде позвольте спросить вас: вы хотите путешествовать по миру?»

Бокал вина замер на полдороге к губам Шарлотты.

«О чем ваша история? — продолжил мужчина. — О любви? О приключениях? Как бы то ни было, у вас появляется шанс рассказать нам свою историю и поехать в круиз!»

О, у Шарлотты имелась история, способная взять первый приз. Откинувшись на подушки своей лимонно-желтой софы и отпивая мелкими глотками вино, она смотрела, как на экране сменяют друг друга картинки европейских достопримечательностей: Колизей, Акрополь и солнечный пляж, утыканный зонтиками в сине-белую полоску.

Победитель конкурса «Путешествуй по миру» получит билеты первого класса до Афин, откуда начнется девятидневный круиз аж до самой Барселоны. Хм. Первый класс — это, конечно, не собственный самолет, но прежде Шарлотта летала только экономом. Последний раз она была за границей в шестнадцать лет, а ее дети вообще нигде не бывали. Стыдно признаться, но сами экскурсии мало ее привлекали. Зато вдруг отчаянно захотелось снова побродить по старому европейскому городу, это было бы так шикарно, потому что там — заграница. Там ты становишься иностранкой, и это тоже шикарно.

Шарлотта вдруг вспомнила то лето, когда ей было шестнадцать. Жара, упоение своей исключительностью, когда тебя покрывают страстными поцелуями… Может, и впрямь стоит поучаствовать в этом конкурсе? Казалось, Минни шепчет ей из далекого далека: «Давай! Сядь и напечатай историю о своей первой любви!»

Поклявшись себе, что никому из своих не покажет написанное, Шарлотта переоделась в ночнушку, накинула халат, подлила в бокал вина и устроилась возле своего настольного компьютера Dell. Рядом с монитором стояло выцветшее свадебное фото. Уинстон был высок, хорош собой, да, но он никогда ею не восхищался. Их занятия любовью имели чисто формальный характер в лучшем случае, а в худшем — нагоняли тоску. (Из-за этого, встретив на улице мужчину, пахнувшего перегаром, Шарлотта морщилась, вспоминая проведенную с Уинстоном ночь.)

Она вышла замуж от бессилья, и это, пожалуй, было самой большой ее ошибкой. Лето страсти закончилось, и она чувствовала себя одинокой и брошенной. В представлении матери Шарлотты она была теперь «испорченным товаром». Поэтому когда в ее жизни снова появился Уинстон, для которого она по-прежнему оставалась блистательной девушкой, Шарлотта ухватилась за возможность все начать сначала. Возможно, она хотела загладить вину перед ним или действительно любила его, до того как… Тогда Шарлотта не видела перед собой никакого пути. Вот и сейчас, если бы Уинстон восстал из гроба и сказал ей, как следует поступить, скорее всего, она бы послушалась.

Шарлотта зарегистрировалась на странице конкурса. Ох, тут все пестрило картинками, которые сами оживали и перелистывались, но Шарлотта навела курсор на «Выиграй перелет в Европу первым классом и бесплатный круиз по Средиземному морю. Расскажи свою историю ТУТ».

Кликнув мышкой, она начала набирать текст:

В это трудно поверить, но однажды с меня сняли кожуру как с какого-нибудь банана, вонзив зубы в сладкую мякоть.

Шарлотта в шоке уставилась на экран. Банан? Откуда она взяла это сравнение? С отвращением стерев строчку, она начала заново:

Мой первый любовник был силен как бык, пронзивший меня своим…

Кровь прилила к лицу, у нее даже у самой челюсть отвисла от таких слов. Дрожа всем телом, она стерла и это предложение. Ничего себе! А если прямо сейчас под ее окнами топчется какой-нибудь припозднившийся собачник? Шарлотта поплотнее запахнула халат. Она просто оплачивает по интернету счета или смотрит прогноз погоды — ожидаются ли еще грозы.

Набрав в легкие воздуха, она застучала по клавишам, отпуская на волю воспоминания, воссоздавая полную хронику того лета, ничего не скрывая, ничего не стыдясь, не опуская ни единой неприглядной детали.

Время от времени Шарлотта доливала себе еще вина и продолжала печатать.

Когда она закончила, бутылка была пуста, а во рту — сухо. Что скажут дети, узнай они об этом? Что подумают ее церковные друзья? Да ее сразу выкинут из клуба друзей Библии, уж в этом можно не сомневаться. Ведь эта история противоречила тому образу, который она предлагала миру и с которым прошла от Парижа до Саванны, когда, восстав из пепла, она, оплакивающая мужа вдова, смогла выстроить свою жизнь на прочной основе. В этой же истории она выступала в роли распутной женщины, каковой, как опасалась Шарлотта, она и была на самом деле. Весь ужас в том, что это делало ее уязвимой. Про то лето знала одна лишь Минни, и она унесла эту тайну (как полагала Шарлотта) с собой в могилу.

Шарлотта сидела как в ступоре: она все еще контролировала собственную жизнь, и люди считали ее пусть не идеальной, но свободной от греха — респектабельной, такой, какую одобрила бы ее мать. Шарлотта устала все сверять с мнением Луизы! Но и теперь ей хотелось понравиться собственной матери, чей высокомерный, ломкий голос продолжал звучать в голове, тогда как сама Луиза уже двадцать лет как покоилась на кладбище Бонавентура[6].

Шарлотте мучительно хотелось, чтобы дети были рядом, чтобы ниточка между ними не обрывалась и чтобы они по-прежнему нуждались в ней. А если она выиграет этот конкурс, они смогут вместе полететь в Европу. И целых девять дней проведут на круизном корабле! Все будет как в старые времена — только с гораздо большим шиком!

Ах да, еще эта тема секса. С Шарлоттой происходило что-то непонятное. Если раньше она отгоняла от себя мысли о сексе, то теперь часами представляла себя с мужчиной. То был собирательный образ отдельных особей, встречаемых ею в клубе друзей Библии или в церкви. От одного она брала пару сильных плеч, от другого — ямочку на подбородке, или вспоминала эпизод, как однажды в «Пабликсе» мужчина коснулся ее руки, потянувшись за фасолью. Сложив все воедино, она представляла, как мужчина зажимает ее где-нибудь в загородном доме, в кладовке или под проливным дождем. Шарлотта раз за разом перечитывала самые грязные сцены из любовных романов и даже вырывала отдельные страницы, чтобы посмаковать их на досуге.

Может, на корабле найдется хотя бы один такой подходящий мужчина?

Когда она примчалась в дом Минни, было уже слишком поздно, и в мозгу крутился единственный вопрос: и что теперь?

Прикусив губу, она нажала на кнопку: Отправить.

2 / Корд

Корд уставился на бутылку шампанского в холодильнике. Ну кто узнает, если он выпьет всего лишь один бокал — просто для храбрости. Ведь ему предстоит сделать предложение. Его компания оплатила его реабилитацию в клинике, с которой все откладывалось, но зато он взял выходной. У него, по крайней мере, есть час свободного времени. Вполне достаточно, чтобы выпить пару бокалов, принять душ, почистить зубы. Он уже почти ощущал блаженство, которое принесет ему выпивка.

Корд взял в руки бутылку. Кто-то из знакомых принес ее несколько месяцев назад. Бутылка была холодной. Эх, если б только можно было вернуться к тем безмятежным дням, когда он еще не знал, что является алкоголиком. Когда еще не ведал, что хлопок вылетающей пробки и поднимающиеся вверх пузырьки шампанского являются предвестниками кошмара, с которым ему не справиться.

Сердце бешено заколотилось в груди.

Тебе так тяжело, — сказал ему одинокой голос. — Выпей. Просто выпей.

Он свернул кольретку на горлышке бутылки, снял фольгу, вытащил пробку и заткнул горлышко пальцем, чтобы не дать пропасть ни единой капле.

У него еще есть время, чтобы выпить все до дна, принять душ и переодеться. Можно даже взять шампанское с собой в душ — так подсказывал его ящеричный мозг, выдавая все за какой-то небывало гениальный план.

Корда обдало жаром — хотя, может быть, все дело в слишком тесной кухне, более пригодной для приготовления закусок, а не для полномасштабной готовки. Собственно, никогда прежде он не кулинарничал сам, если не считать того случая, когда однажды встал средь ночи, включил передачу «Лучший повар»… Он пришел в себя на рассвете: стоял на кухне совершенно голый, а вокруг громоздились кулинарные творения из взбитого белка. Именно тогда Корд понял, что пора завязывать с золпидемом[7].

Он хотел, чтобы сегодняшний вечер был безукоризненным. Корд выбрал десять сортов сыра — сыр был последней зависимостью, от которой он не отказался. Он не только заказал на Amazon спагетницу и скалку, но и воспользовался ими. Руками по локоть в муке он раскатывал тесто, нарезал полоски фетучини, которые затем развешивал сушиться на проволочных плечиках в гостиной. У него имелся целый пакет листового салата. Теплые багеты на закваске. И вкуснейший шоколадный торт без единой горстки муки, который ему пришлось переделывать три раза, целых три раза! Первый торт он сжег, а второй даже не дошел до духовки и был слит в раковину.

Теперь, когда торт номер три красовался на блюде, Корд мечтал, как пройдет его обручение на диванчике а-ля «Герман Миллер»[8]. После долгих лет, когда он перепробовал столько никчемных, далеко не симпатичных любовников, он представлял себе свадебный обед во дворе дома своей матери в Саванне. Вот он стоит перед всеми, с пышной копной песочно-коричневых волос, с легкой сексуальной щетиной на подбородке, с голубыми, как у Шарлотты, глазами. Он вообще здорово на нее похож — только моложе, выше, и, конечно же, он не женщина, а мачистый мужчина.

Он выглянул из кухонного окна своей квартиры, что на углу улиц Риверсайд и Западной Восемьдесят Шестой. Пожалуй, он никогда прежде не бывал дома в послеполуденное время. Листва на деревьях выглядела как-то вяло и уныло.

Отец говорил ему, что нужно быть сильным, настоящим мужчиной. Жаль, что уже невозможно спросить, слышал ли его отец, как и он сам теперь, этот одинокий голос в голове. Если забыть обо всех наставлениях Уинстона, он показал на собственном примере, что бывает, когда тебя одолевают демоны.

Корд расправил плечи, подошел к раковине и вылил шампанское, все до последней капли, вдыхая его запах, чувствуя себя больным, который все же отчаянно хочет оставить свою зависимость в прошлом.

534-й день.

По дороге в душ Корд окинул взглядом гостиную. Он искусно накрыл стол: серебряная перечница и солонка, новая кухонная посуда и аксессуары от «Уильямс Сонома»[9], красивая скатерть, крахмальные салфетки. И элегантная роза в вазочке.

Душ был слишком горячим и напористым, но, если готовишься к войне, умей держать удар. Намыливая подбородок, Корд представил себе двор материнского дома, усаженный кустами азалий. Для церемонии можно будет поставить перголу, а угощения заказать у хорошего местного поставщика. Корд представлял себя в хлопковом костюме от «Кучинелли», в руках его торт с целующимися крабиками. Но вот вписать в картину саму Шарлотту никак не получалось. Скорее всего, она будет сидеть и плакать в своем гольф-мобиле или устроится за трюмо, изображая из себя Бланш Дюбуа[10], попивая свой ужасный шардоне. Корд отогнал от себя мысли о матери. Это его жизнь и, возможно, его последний шанс. А с мамой он все урегулирует после. Ведь она все равно будет любить его таким, какой он есть, разве нет?

«Главное, — любил повторять его куратор из АА[11], — это любить самого себя. Ты меня слушаешь?» Корд тогда кивал, мысленно улыбаясь над этой банальностью. Любить себя? А что это вообще такое?

Корд побрился, воспользовавшись помазком из конского волоса — подарок его старшей сестры Ли, которая теперь проживает в Лос-Анджелесе. (Бедная Ли. Пытается изображать из себя успешную актрису, но они-то знают, как ей тяжко. Ли даже приходилось рекламировать гигиенические тампоны и открытые босоножки из «Уолмарта»[12]. У нее всегда были красивые пальчики на ногах.)

Обмотавшись полотенцем, Корд открыл встроенный шкаф. В спальню пришлепал его лабрадор Франклин шоколадной окраски.

— Привет. — Корд почесал собаченцию за ухом, выбрал бледно-голубую рубашку и надел ее. Тут за спиной послышался горестный вздох. Корд встревоженно обернулся. Франклина вырвало прямо на его кроссовки от Louis Vuitton.

— Что ты натворил? — в панике воскликнул Корд и понесся за кухонным полотенцем, в первую очередь боясь, что пес сожрал всю приготовленную лапшу. От торта с надписью «Выходи за меня замуж» осталась пара жалких крошек.

Зазвенел домофон, и послышался певучий голос Джованни:

— Ты дал мне ключ, я вхожу!

Оглядывая учиненный Франклином погром, Корд начал тереть глаза, стараясь дышать ровно. Его любимого пса еще пару раз стошнило на полу в спальне.

В квартиру впорхнул Джованни: в одной руке бутылка итальянского лимонада, в другой — зажженная сигарета.

— Слава богу — пятница! — воскликнул Джованни и осекся. Его красивое лицо исказила гримаса растерянности.

— Дорогой… — сказал он.

Корд вытер слезы. Джованни подошел и обнял Корда, положив голову ему на грудь. Франклин притащился на кухню и шлепнулся им под ноги.

— Что случилось? — спросил Джованни. — Дорогой, что такое?

— Просто… — Корд не в силах был выразить сокрушительную бурю чувств, которые он сейчас испытывал. Осознание, что его могут бросить, и одновременно отчаянное желание сохранить любовь… Что-то пошло не так, и нужно срочно все исправить, хотя он и сам не понимал, что именно. Все сплелось воедино — его желание напиться, его тоска по матери и улыбка Джованни, которая все расставляла по местам, озаряя его дни, как будто поднимая тяжелый мрачный занавес.

— Ну что? — повторил Джованни.

— Просто я люблю тебя, — прошептал Корд.

3 / Реган

Отойдя от продуктовой тележки, Реган дотронулась до упаковки с крысиным ядом. Интересно, какой напиток способен приглушить вкус этих смертельных гранул? Может, кофе с корицей из «Старбакс»? Она представила, как делает первый глоток, а потом начинаются конвульсии, вызванные отравлением стрихнином. Нет, она уже проигрывала в голове этот сценарий. Как бы ни была привлекательна идея с отравлением, крысиный яд не годится. Реган собиралась играть вдолгую.

Сделав все необходимые покупки в гипермаркете «Уолмарт», она отправилась в самое любимое свое место — «Домик Моне» при торговом центре «Оглторп». Когда она только начинала расписывать керамику, Реган притворялась, будто коротает время, ожидая подругу, или готовит подарок ребенку на день рождения. Пару раз она притаскивала сюда своих дочерей, и они все извертелись, пока их мать не закончила поделку. А потом Реган перестала притворяться. Главный администратор Кендалл уже знал ее в лицо и был с ней любезен. Возможно, такие, как она, держали их на плаву. Она подошла к полке, рассматривая глиняные формочки.

— Здравствуйте, миссис Уиллинхэм, — сказал Кендалл.

— Доброе утро, Кендалл, — ответила Реган.

— Как ваши дела?

Реган молча кивнула и улыбнулась. Она взяла в руки белую фигурку динозавра. Можно раскрасить его бирюзовым или зеленым цветом.

— У нас есть мартышка и два обнимающихся котика, — предложил Кендалл.

Реган снова кивнула. Дома в ее потайном шкафчике уже стояли три раскрашенные мартышки, четыре динозавра, бесчисленные солонки и перечницы, тарелки, блюда и кувшины для вина. Реган прекрасно знала, что никогда не будет пользоваться в быту всеми этими предметами из «Домика Моне», но пребывание тут дарило ей радость и спокойствие. Здесь ее покидало ужасное чувство, что ее жизнь — как врезавшаяся в стену машина, исковерканная и помятая, уже неспособная никуда ехать — и подушки безопасности не сработали, и никакая «Скорая» не мчится, чтобы спасти тебя. Да, ее жизнь свалилась через ограждение в океан страхов и тоски, медленно идя ко дну вместе со своей пассажиркой, у которой уже нет времени, чтобы спастись: она хватает ртом воздух, а ремень безопасности, олицетворяющий ее брак, заело, крепко вжав ее в сиденье, и скоро она раскинет руки, отдавшись удушающей водной стихии.

Вполуха прислушиваясь к негромко звучащей музыке (плейлист Кендалла состоял в основном из мужских бэндов), Реган выдавила краску на палитру и выбрала кисточки разных размеров.

Когда-то она думала, что станет художницей. И теперь, открывая дома свой секретный шкафчик и усевшись по-турецки на полу, она смотрела на свои глянцевые цветные поделки и представляла, будто она и в самом деле художник. Она бросила учебу, чтобы не потерять Мэтта, чтобы слепить счастливую жизнь в достатке — полную противоположность собственному нищенскому детству. Раз в несколько дней Реган приходила в «Домик Моне» и раскрашивала фигурки, подпадая под чары этого места, создавая из примитивных форм то, чего не существовало бы без ее любовных, старательных усилий. Разве не в этом состоит смысл искусства? (И, если уж на то пошло — материнства и самой жизни?)

Закончив раскраску динозавра, Реган передала его Кендаллу для обжига и расплатилась картой.

Покинув «Домик Моне», она еще немного погуляла по торговому центру в поисках вещиц, способных избавить ее от ощущения, будто она — золотая рыбка, запертая в пластиковом пакете «Зиплок»[13]. Реган кинула взгляд на свое отражение в витрине. Она уже не была хорошенькой, и из сорок второго размера перелезла в одежду пятидесятого. При ходьбе ляжки неприятно терлись друг о друга. Она родила детей, выкормила их грудью и пыталась воспринимать с бравадой эти печальные перемены в своем облике. Реган любила вкусно готовить и вкусно поесть. Ее мать всю жизнь сидела на диетах, а Реган стремилась подать своим девочкам более здоровый пример. Но на нее перестали оглядываться мужчины.

Реган задержалась возле турагентства. Надпись на рекламе с шезлонгом и пляжным зонтом гласила: Куда угодно, только беги отсюда!

Реган приложила руку к горлу. Она буквально задохнулась от осознания, как все просто.

— Я хочу сбежать, — сказала она сама себе, глядя на этот розовый шезлонг, на столик с фруктовым напитком. Крысиный яд, самоудушение подушкой, перерезывание тормозов на «Тойоте Тундра»… Ни один из этих способов не давал того, что она желала больше всего на свете, а именно — освободиться.

Реган заставила себя пройти мимо турагентства. Через полчаса она должна быть в спортивном зале Деревенской дневной школы Саванны. Это было дорогое учебное заведение, но каждый раз, когда она приезжала туда и видела своих девочек в красивой ладной форме, ее охватывала гордость. Отец Реган был адвокатом, но после его смерти с деньгами все стало плохо, и Шарлотта вытягивала семью, став агентом по недвижимости.

А риелтором она была средним. Время от времени ей удавалось продать приличный дом пенсионерам из богатых мест или знакомым прихожанам, и благодаря этим деньгам Реган смогла окончить среднюю школу. Но бывали и скудные времена, когда Шарлотта, нацепив на нос дешевые очки для чтения, тыкала в калькулятор, считая накопившиеся долги по счетам.

Иногда, в выходные, которые считались днями открытых дверей, Шарлотта брала Реган с собой. Реган сидела и делала домашку, а Шарлотта приклеивала к лицу улыбку ради праздных посетителей. Реган была благодарна матери за все ее старания, но к вечеру, вернувшись домой и съедая на ужин какой-нибудь жалкий чизбургер, Шарлотта выглядела совершенно измотанной, и на нее было жалко смотреть.

Шарлотта наскребла денег, чтобы и Корд, и Ли окончили Деревенскую дневную школу Саванны, а потом отправила их по колледжам. А вот Реган уже ходила в государственную школу, донашивая одежду за старшей сестрой. Учитель рисования очень хвалил ее, но денег на дополнительные занятия в местном музее искусств Тельфер[14] или в Саваннском колледже искусств и дизайна не было.

Реган горестно вздохнула. Она так старалась навести уют в их новом большом доме, столько трудилась ради лучшего на свете мужа и двух любимых дочек. Она сделала все, чтобы у девочек была мать, о которой она и сама мечтала: внимательная, заботливая, энергичная. Но теперь Реган знала: стоит лишь поднести спичку, и все это взлетит на воздух. Она хотела этого и одновременно страшилась.

Реган оставила свой минивэн на гостевой стоянке и вошла в школу, показав волонтерский значок. В комнате отдыха для учителей она переоделась в спортивные штаны и розовую футболку. В школе проходила Неделя любви к волейболу.

В спортивном зале пахло недавней уборкой. Реган заняла место рядом с тренером Рэнди (Рэнди для Реган! — эту шутку она оставила при себе) и по его подсказке приняла исходную позицию, всем своим видом изображая истовую любовь к волейболу. Ее дочки, девятилетняя Изабелла и семилетняя Флора, радовались, что мама рядом, хотя Реган знала, что в один прекрасный день они начнут ее стесняться — ведь это же привилегированная школа. Реган уже заранее читала блоги на темы «Я разучилась ценить каждый момент своей жизни» или «Мой сын не дает себя обнять — если б я только знала». Поэтому Реган старалась ценить сегодняшний чертов момент.

После занятий они съездили в кафе и угостились мороженым.

Вернувшись в свой дом в районе Ши Крэб Секл, Реган отправила девочек в душ, потом расчесала щеткой их длинные светлые волосы и заплела косички. Надев на них сарафанчики, дала каждой по набору для мыльных пузырей и отправила гулять на заднем дворе. Изабелла немного поартачилась и позакатывала глаза по поводу этой игры для маленьких, но Реган знала, что она и есть маленькая. И действительно: стоило Флоре надуть первый мыльный пузырь, как Изабелла перестала воображать и босиком бросилась за сестрой.

Наступило шесть вечера, Мэтт так и не пришел. Реган попыталась дозвониться ему на сотовый, но он не отвечал. Накормив девочек макаронами, поджаренными на сливочном масле, Реган включила им мультик «В поисках Немо». Мультфильм уже кончился, но Мэтт так еще и не пришел. Уложив девочек, Реган заварила себе чай, взяла сотовый и вышла во двор.

Она посидела так несколько минут, не зная, как быть. Снова набрала Мэтту и снова попала на голосовую почту.

Куда угодно, только беги отсюда!

Нужно взять себя в руки, съесть мятную шоколадку After Eight, проникнуться каким-нибудь любовным романом, перешедшим к ней от Шарлотты. (Та предварительно вырывала страницы с грязными сценами, сбивая повествование.) Но Реган надоело терпеть все это.

Она посмотрела на свой сад, где собиралась посадить ядовитые олеандр или белладонну. Она даже погуглила тему «растения, убивающие без следа», а потом стерла историю поиска. Но сейчас она решила позвонить своей старой подруге Зоуи из Атланты.

— Привет, незнакомка, — сказала Зоуи. — Чем обязана такой чести?

Реган все рассказала, аккуратно подбирая слова.

Замолчав на какое-то время, Зоуи ответила:

— Гм… Не нанять ли тебе хвост?

— Что? — переспросила Реган, продолжая грызть ноготь на большом пальце.

— Представляешь, я знаю одного типа в Саванне, — сказала Зоуи, которая, собственно, была офицером полиции.

— Представляю, — согласилась Реган.

— Отличный парень. Следователь, охотник за сокровищами и скульптор в одном флаконе.

— Здорово, — сказала Реган.

— Я свяжусь с ним насчет тебя. Ведь сама ты никогда не соберешься.

— Спасибо тебе большое, — поблагодарила Реган.

— Может, там и нет ничего такого, — предположила Зоуи.

— Ну да. — Реган уперлась ногами в землю, словно собиралась взлететь. Она закрыла глаза и представила все с высоты птичьего полета: как огонь пожирает ее холеную лужайку, сам дом и каждый предмет ее гардероба. Она только вытащит своих девочек, и все.

4 / Ли

Вот уже третьи сутки Ли добиралась на машине из Лос-Анджелеса в Саванну, где собиралась отсидеться у матери. Кредитный лимит ее карточек был превышен, на банковском счете пусто. Проведя весь день за рулем, вечером она свернулась калачиком на заднем сиденье арендованной «Тойоты Приус», чтобы немного поспать. Свернулась как малый ребенок. Или собака. За бензин и перекусы она расплачивалась кредиткой Шарлотты (та дала ее на «крайний случай», еще когда Ли училась в колледже). Она позвонила матери, заправившись в Атланте, в четырех часах езды до Скайдауэй-Айленд.

— Привет, мам, это я, — сказала Ли.

— Ли! Ли! — радостно воскликнула Шарлотта. Каждый раз, когда она так говорила, у Ли теплело на душе. Словно этот звонок был самым счастливым событием для Шарлотты.

— Мам, у меня для тебя новость, — сказала Ли хриплым от долгого молчания голосом. Когда в последний раз она разговаривала хоть с кем-то? Может, неделю, а может, десять дней назад.

— Что за новость, дорогая? — спросила Шарлотта. — Ты получила большую роль?

— Не совсем. — Ли задрала голову к уличным проводам над заправкой, усыпанным сотнями скворцов — вот оно, свидетельство перенаселения в условиях городской среды.

— Тогда — маленькая роль? — снова попыталась догадаться Шарлотта.

— Нет, — сказала Ли, уже зная, что после этого разговора позволит себе батончик Twix или Snickers. Или сразу оба.

— Вы с Джейсоном решили пожениться?

— Мам… — Ли собралась с мужеством. В семье Перкинс не было принято делиться проблемами. Все двигались только вперед, делая вид, что все прекрасно. Любая грустная нотка в разговоре сразу превращала тебя в паникера, который слишком драматизирует события. Ли давно научилась оборачивать даже самые горькие истории в пуленепробиваемую веселость. И только недавно начала понимать, как больно без конца изображать, что у тебя все прекрасно.

Ведь с Ли ничего не было прекрасно. Она уже страдала от хронического недосыпа, дойдя до состояния как после аддералла[15], который она нюхала в колледже, — от этого становишься суетливой, делаешь массу ненужных движений, а голова переполнена всякими гениальными идеями и ассоциациями, близкими к прозрению. При этом Ли не чувствовала никакой депрессии, а даже напротив — пребывала в состоянии эйфории, словно подпитывалась какой-то странной, неземной энергией. Когда ее карточка от номера в мотеле «Ла Квинта»[16], что в Западном Голливуде, перестала работать, к Ли вдруг пришло ясное осознание, что нужно просто садиться в машину и ехать. И что она хочет повидаться с матерью. Поэтому, забрав почту (выписки по старым кредиткам, предложения по новым, а также приглашение на бар-мицву), она заправилась и поехала на восток.

— Я еду домой, — сказала Ли.

На том конце провода повисла пауза.

— В этом и состоит моя новость, — прибавила Ли.

Оправившись от легкого шока, Шарлотта воскликнула:

— Что ж, это самая прекрасная новость, которая только может быть!

— Да, так и есть, — согласилась Ли.

— Нам будет так здорово вместе! — сказала Шарлотта. — А Джейсон с тобой?

— Нет. — Ли тяжело сглотнула и произнесла заранее заготовленную ложь: — У него много работы, но он просил передать тебе привет.

— Кстати, я, конечно, боюсь сглазить, но я приняла участие в конкурсе, который надеюсь выиграть. Приз — бесплатное путешествие в Европу! Девятидневный круиз из Афин до Барселоны.

— Круто, мам, — сказала Ли. Она волновалась за Шарлотту — ведь та такая хрупкая. С тех пор, как Ли обнаружила тело своего отца, ей все время казалось, что она обязана опекать свою мать. Это как работа. Ли так часто звонила в Саванну, что Джейсон как-то сказал: все ее мозговые ресурсы уходят на Шарлотту, поэтому мало что остается для серьезных отношений с ним. Когда Джейсон стал зарабатывать хорошие деньги, каждую неделю Ли посылала матери свежие цветы. Сейчас у нее оставалась карточка Джейсона, но она считала ниже своего достоинства пользоваться ею, поскольку теперь Джейсон жил с Александрией Фумиллини.

— Мне бы так хотелось, чтобы мы все вместе отправились на Средиземное море, — мечтательно произнесла Шарлотта.

Ли почувствовала спазм в животе. Она-то знала, что ее мать не выиграет этот конкурс. Там никто и никогда ничего не выигрывает. Но ей не хотелось расстраивать Шарлотту.

— Мне тоже этого хочется, мам, — устало ответила она.

— Ты успеешь добраться к ужину? Я пожарю креветки. По «Быстрым рецептам Марты Стюарт»[17].

— Здорово, — с благодарностью ответила Ли. Уже давно никто не готовил специально для нее.

Ли годами держалась на яичных белках и кокаине, уверенная, что придет время и она получит работу, которая изменит всю ее жизнь. И это почти происходило: ее приглашали на прослушивание, потом отменяли прослушивание, ее замечали, выбирали для небольших ролей, с помощью которых можно было держаться на плаву. Но годы шли, звонки случались все реже, и Ли начинала понимать, что, скорей всего, ничего в ее жизни не переменится.

Зачем она вообще осела в Лос-Анджелесе? То, что она красивая, гораздо красивее других, ей говорили с четырех лет, а может и того раньше. (Но самым ярким ее воспоминанием было то, в четыре года, когда отец заглянул ей в глаза и сказал: «Вбила себе в голову, что ты самая красивая на свете? А знаешь, так оно и есть».)

В школе и в колледже ей давали главные роли в любительских спектаклях, начиная от «Парней и куколок»[18] и заканчивая чеховской «Чайкой». Но была ли она хорошей актрисой? Учеба мало интересовала Ли — ей хотелось стать знаменитой, чтобы сбежать от печальных детских воспоминаний. Иногда запрофессионаленность только вредит. Тут нужна проникновенность, ранимость. Трогательность. Умение затронуть душу агента по кастингу. Впрочем, Ли подозревала, что агенты по кастингу ничего в этом не понимают. А ведь это что-то особое — идущее изнутри, как любовь. И научиться, чтобы тебя любили, невозможно. Это либо есть, либо этого нет.

Когда Франсин, агент Ли, находила варианты для прослушивания, Ли внимательно читала сценарий, выделяя реплики своей героини. Распечатав резюме, она степлером прикалывала к нему свое фото. Вместе с Франсин они выстраивали целую стратегию — с какой прической преподнести себя, какую подобрать одежду и какую обувь — например, лучше туфли или хайтопы[19]? По претенденткам в приемной легко можно было вычислить, что предположительно должно «затронуть душу» директора по кастингу: в юные годы, например, все стулья были забиты полногрудыми красотками (сделав выводы, Ли посетила известного пластического хирурга и перекредитовалась).

Уже позднее Ли все чаще оказывалась на стульчике среди характерных и не столь молоденьких актрис, какое-то время играя привлекательных женщин среднего возраста, постепенно опускаясь до ролей неприглядных домохозяек или озабоченных теток. Франсин звонили все реже, и, соответственно, все реже Франсин звонила Ли. А потом Джейсон (психолог, ставший актером) пригрозил расставанием, если Ли не пойдет к психиатру, чтобы разобраться со своими «фобиями, вызванными хронической привязанностью к матери, которые, возможно, связаны с нехваткой серотонина, — или это уже вообще маниакально-депрессивный синдром». Но Ли учили двигаться дальше, а не копаться в себе. И она не собиралась заново переживать все, что было связано со смертью отца.

И тогда Джейсон исполнил свою угрозу и бросил ее.

Ли отправилась в Лос-Анджелес — ведь именно там становятся богатыми и знаменитыми. Какое-то время она думала, что ей не хватает образованности и трудолюбия — поэтому Ли действительно стала читать Станиславского — его книга в твердом переплете всегда лежала под рукой на кофейном столике. Но в итоге она поняла, что ее не интересует, как стать серьезной актрисой и как вжиться в роль. Она садилась на диван, поджав ноги, в руках — «Работа актера над собой», под рукой — кофе, — и начинала тупить. Но она правда старалась! Просто не получалось вчитываться в текст, и в голове ничего не откладывалось. В итоге она возненавидела эту книгу.

А вот Джейсон сорвал большой куш — получил роль робота в ситкоме «Я и мой робот». Да-да, ха-ха, и тем не менее. Очень скоро он купил дом на холме и написал Ли имейл: «Я официально разрываю свою созависимость с тобою, чтобы двигаться дальше». Он начал встречаться со своей партнершей, девушкой чуть старше двадцати — «уравновешенной» и «готовой завести семью». (Она и ее робот. Очуметь.) Сама не своя, Ли все же досидела в их с Джейсоном съемной квартире до самого последнего дня, а потом переехала в мотель.

За несколько недель она растеряла остатки последнего авторитета и стала нежелательной персоной в парикмахерской, тренажерном зале, в студии йоги и пилатеса, в супермаркете Whole Foods [20], да и вообще На всей земле [21]. Что до ее друзей… Переехав в «Ла Квинта», Ли вдруг поняла, что желающие забежать на огонек куда-то испарились.

Ли Перкинс, официально Самая Популярная и Самая Красивая Девушка в Деревенской дневной школе Саванны, стала бывшей самой-пресамой в обеих категориях. Покидая Саванну и бросив своего парня Мэтта, Ли считала, что так будет лучше для всех. Но кто мог подумать, что он возьмет и женится на ее сестре!

И хотя Ли не общалась с Реган после репетиции свадьбы, она жадно следила за ее жизнью в социальных сетях. Разглядывала своих племяшек Флору и Изабеллу — и страдала. Ведь она никогда не видела их в реальной жизни.

Когда-то Реган ловила каждое слово своей старшей сестры, донашивала за ней наряды. Реган была пухленькой, и парни не падали к ее ногам штабелями. Зато она была доброй и искренней, и с самого детства в ней был силен материнский инстинкт. Когда Ли возвращалась домой из школы, Реган бросалась к ней обниматься, кормила домашней едой и чесала спинку. Счастье Реган состояло в заботе о других. И, в отличие от Ли, она принимала только правильные решения в жизни, стала во всем женщиной — один ребенок справа, другой слева, как свидетельствует ее аватарка на Фейсбуке.

Налюбовавшись на эту троицу, Ли обхватывала руками обе подушки и сладко засыпала в своем мотеле.

Шарлотта не скрывала своей радости по поводу приезда дочери. Она помыла и уложила волосы, оделась ярко и модно. Хотя в последний раз они виделись полгода назад, когда Шарлотта приезжала в Лос-Анджелес, они постоянно оставались на связи. И вот сейчас Ли резануло, что ее мать… как бы это сказать… состарилась.

— Знаешь, я немного расклеилась после смерти Минни, — призналась Шарлотта за вкусно приготовленным ужином. Она подлила обеим еще этого ужасного вина.

— Еще бы ты не расклеилась, — ответила Ли. — Вы ведь так долго дружили.

Шарлотта кивнула.

— Теперь даже не знаю, на что и надеяться. — В голосе матери послышались непривычно скорбные нотки.

— Знаешь… — Ли судорожно подбирала слова, чтобы подбодрить Шарлотту. — Тебя ждет приз, поездка в Европу.

— О, Ли… — Лицо Шарлотты просияло. — Мы поплывем из Афин до самой Барселоны. Этот конкурс называется «Путешествуй по миру». Это как джетсеттеры[22]. Хотя, конечно, никаких персональных джетов не будет, только билеты в первый класс. Но это уже кое-что.

— Все пройдет замечательно. — Ли накрыла руку матери своею. — Вот на это и будем надеяться.

— Да, ты права. — Ли глотнула еще вина.

И тут Шарлотта так крепко вцепилась в ее руку — как утопающий за соломинку.

— Ты всегда умеешь поддержать.

В этих словах звучала скорее мольба, чем обычная констатация факта, и Ли занервничала. Ей хотелось высвободить руку, но она не посмела.

5 / Шарлотта

Утром Шарлотта отправилась на мессу. Опустившись после причастия на колени, — это были те самые минуты, когда она чувствовала непосредственную связь с Богом, — Шарлотта сформулировала свою просьбу: Господи, сделай так, чтобы я выиграла Средиземноморское путешествие.

Она ехала домой с легким сердцем, впустив в открытое окно поток приморского воздуха. На старых площадях Саванны красовались ряды старинных кирпичных домов, в то время как район Лэндингс[23] застроили современными унесенноветренными постройками — столь огромными, что в каждом из них могло проживать по целой Таре Уильямс[24]. Квартира Шарлотты находилась в районе, состоящем из нескольких кондоминиумов — строго напротив девятой лунки «Оленьего ручья»[25]. Припарковав свой «Фольксваген Рэббит», она откинулась на сиденье, радостно предвкушая, что когда поднимется по трем ступенькам к своей двери и, войдя в дом, крикнет «Есть тут кто-нибудь?», услышит ответ на свой зов. К ней приехала ее Ли.

Когда ей принесли ее первенца, ее маленькую Ли, Луиза уже была тут как тут. Она суетилась, расхаживая по палате, поправляя цветы в вазе и беспрестанно тараторя, что Шарлотта должна быть благодарна ей за то, что она, Луиза, настояла на полусне[26], который на самом деле к тому времени уже почти не применялся. Как и предупреждали критики этого метода обезболивания, Шарлотта годами потом страдала от его последствий: сколько ни вкалывай морфия, мозг все равно все запомнил. В разоблачающих статьях писалось, что находящихся в полусне орущих от ужаса рожениц привязывали к гинекологическим креслам, пока врачи преспокойненько занимались своим делом в полной уверенности, что никаких воспоминаний не останется.

Медсестра вручила дочурку Шарлотте, когда та еще не отошла от лекарств. Малышка впилась в нее взглядом пронзительно голубых глаз. Шарлотта посмотрела на нее тогда и подумала: Наконец-то в мире появился человечек, предназначенный только для меня. Шарлотта улыбнулась дочке, и та закрыла глаза. Волна счастья и гордости окатила Шарлотту, и она даже всплакнула.

— Вы только посмотрите, — сказал появившийся возле кровати Шарлотты Уинстон. Он пах сигарами, которыми угощал других и которые курил сам перед телевизором в комнате ожидания. Лицо его смягчилось и покрылось легким румянцем. Он был счастлив — по крайней мере, в данный момент. На секунду в мозгу Шарлотты, словно пламя от его серебряной зажигалки, вспыхнула надежда, что, возможно, это дитя сможет излечить его. Они уже заранее придумали для девочки имя: Элизабет Лир. Элизабет — в честь бабушки Уинстона, Лир — в честь их любимой шекспировской пьесы, которую они смотрели в Париже, в театре под открытым небом — на заре своего знакомства. Но уже через несколько дней Элизабет Лир стала просто Ли.

— Вы только посмотрите на нашу девочку, — сказал Уинстон.

Шарлотта кивнула, крепко прижав к себе ребенка. Она еще подумала тогда: Не наша, а моя.

Но когда Шарлотта поднялась по трем кирпичным ступенькам и крикнула «Есть тут кто-нибудь?», никто не ответил. Ли все еще спала. Шарлотта переоделась в слитный купальник и махровый халат, закинула в пляжную сумку со своей монограммой два полотенца, три любовных романа и уселась читать New York Times. Когда она пролистала газету до середины, появилась сонная Ли в неглиже. Разговаривая с кем-то по сотовому, она налила себе чашку кофе и пошла обратно в комнату, махнув Шарлотте и извинительно указав на телефон. Как будто можно обсуждать важные дела, разгуливая в одних лишь трусиках.

— Хочешь английскую булочку? — спросила ей вслед Шарлотта.

— Да, мам, спасибо, — кинула через плечо Ли.

— Подогреть и с маслом? — уточнила Шарлотта.

— Да! Спасибо! — крикнула Ли, поднимаясь по лестнице. Проследовав по коридору, она прикрыла за собой дверь гостевой комнаты.

Так-так! Шарлотта вернулась на кухню, разрезала английскую булочку надвое и положила ее в тостер, с которым было что-то не так. Он работал, но уходило пятнадцать минут, а то и больше, чтобы добиться поджаристой корочки. Одно время Шарлотта думала купить новый тостер, но, с другой стороны, можно и подождать. Приготовив завтрак для Ли, Шарлотта понесла его (на фарфоровой тарелочке, сбоку — сложенная салфетка) в гостевую комнату. Шарлотта слышала, как Ли продолжает говорить по телефону, но слов было не разобрать. Постучавшись, прежде чем войти, Шарлотта вошла и поставила завтрак. Ли сидела на кровати, обложившись мусорной почтой.

— Что это? Предложения по кредиткам? — спросила Шарлотта.

— Что? — переспросила Ли. — Нет, мам. Я сейчас выйду к тебе. И спасибо за булочку.

Когда Ли, наконец, освободилась, вдвоем на гольф-мобиле Шарлотты они поехали к бассейну, где повалялись на солнышке, листая любовные романы, заказали по коктейлю из текилы и через какое-то время направились обратно домой.

— Я хочу заскочить в «Пабликс», тебе ничего не купить? — спросила Шарлотта.

— Может, вина?

— Точно. — Шарлотта притормозила возле почтового ящика, вытащила почту и положила ее на колени Ли. Через минуту она загнала машину в гараж. Шарлотта изобретательно подвесила к потолку теннисный мяч: как только он касался ветрового стекла, Шарлотта тормозила и ставила гольф-мобиль на зарядку.

— Мне нужно еще раз перезвонить агенту, вдруг что-то новенькое появилось, — сказала Ли, выпрыгивая из машины.

— Конечно, дорогая, — ответствовала Шарлотта, сгребая в кучу мокрые полотенца и журналы. Кинув почту на кухонный стол, Ли схватилась за сотовый. Присев, Шарлотта начала перебирать новые каталоги, купоны, пока из-под груды ненужного мусора не выглянул большой белый конверт, на котором были напечатаны ее адрес и имя.

— О… — Шарлотта почувствовала теплое стеснение в груди. Не может быть. Не может быть. Нет, так и есть: письмо от компании «Круизные линии Сплендидо».

— Что там? — спросила Ли.

Шарлотта вдруг поняла, что ее пробирает дрожь. Что это — нервы или признак старости? Нет, просто эмоции. Открыв конверт, она медленно развернула письмо. Слова поплыли перед глазами: Примите наши поздравления! Свяжитесь с нами как можно скорее. Шарлотта Перкинс, рейс первым классом, отплытие из г. Афины, Греция.

Радость переполняла ее. Ах, если б только он мог увидеть ее сейчас, подумала она, имея в виду сразу несколько мужчин — того, о ком был написан очерк (чьи сильные руки крепко сжимали ее), мужа, который никогда не знал ее настоящую (у него были маленькие вялые руки с короткими пальцами) и тренера по гольфу, чьи руки (по крайней мере она так думала, хотя, возможно, и ошибалась) задерживались на ее бедрах, когда он помогал ей отработать замах рукой.

Любовница. Борец. Победительница: Шарлотта Перкинс.

Конечно, она была слишком светским человеком для подобных путешествий. Элегантная и утонченная, Шарлотта лучше всего вписалась бы в дорогие апартаменты в отелях Лондона или Парижа. Но ведь она вообще никуда не ездила на протяжении пятидесяти лет! То, что Шарлотта могла себе позволить, было ниже ее достоинства. Поэтому она оставалась дома. Но сейчас внутри нее все бурлило, как наполненный шампанским бокал. Ну и пусть такой вояж — пошлость, что с того?

Шарлотта судорожно вздохнула. Теперь вместе со своими детьми она сможет полюбоваться на европейские красоты, посидеть на палубе, наблюдая, как солнце восходит над Средиземным морем. Они будут сидеть там и чокаться бокалами шардоне!

И, может даже, ей повстречается мужчина, который захочет поцеловать ее, который проведет своей жаркой рукой по ее спине, задержавшись чуть ниже, который обхватит ее сзади и вожмет в себя… Надо же, она уже средь бела дня мечтает о выдуманном любовнике — как начинает набухать его мужское достоинство под широкими брюками из дорогого габардина. Шарлотта пыталась вернуться в реальность, но не могла не позволить мужчине своей мечты прижать ее к себе — она даже чувствовала его дыхание на своей шее. Ошеломленная столь горячими фантазиями, она почувствовала, что краснеет.

— Мам, с тобой все хорошо? — спросила Ли.

— Ах, дорогая… — Шарлотта взглянула на своего первенца, свою старшую дочь. Сейчас взгляд ее был таким же проникновенным, видящим насквозь, как в первые минуты после своего рождения. Шарлотта порывисто обняла свою девочку. Если в ней что-то надломилось, тогда пусть круиз поможет ей, пусть он исправит жизни каждого из них. — Ах, дорогая, — сказала Шарлотта. — Я выиграла!

6 / Корд

Это уже стало поводом для шуток: каждый раз, когда Корд и Джованни занимались любовью, обязательно звонила Шарлотта. Прямо шестое чувство какое-то. Поэтому, чтобы их не отвлекали, Корд оставлял сотовый и своего пса на кухне, захлопывая дверь.

— Я скоро вернусь, — сказал он Франклину в четверг вечером.

Пес понимающе посмотрел на него.

— Ну хорошо, — поправил себя Корд. — Не совсем чтобы скоро. Но ты ведь умная собака.

С горестным вздохом Франклин плюхнулся на свой лежак марки Hermès.

Однажды протрезвев (больше ни капли, честное слово!), Корд купил ароматизатор и генератор белого шума, чтобы огородить от стрессов свою хрупкую нервную систему. Он считал свою спальню настоящим островком покоя.

— Лаванда или иланг-иланг? — спросил он, входя в комнату с двумя крошечными синими пузырьками.

— Какая разница? — ответил Джованни. — Иди ко мне.

Корд потряс головой — он любил Джованни, любил его врожденное умение быть счастливым. Был ли Корд хоть в какой-то момент своей жизни таким же цельным человеком — хотя бы в двадцать один год, после окончания Принстонского университета, когда он через престижную компанию стал вкладываться в стартапы и вел тайную ночную жизнь в Алфабет-сити[27], где много пил, принимал наркотики и спал с каждым встречным юношей? Черт возьми, то были хорошие времена, но в них было столько невыносимой лжи. Он взглянул на Джованни, который уже горел от нетерпения.

— Иди ко мне, — повторил он.

Корд поспешно вставил в диффузор лаванду, включил режим распыления и поспешил через комнату к своему жениху.

Жениху!

В самый разгар Франклин вырвался из кухни, вошел в спальню и бочком попытался забраться на кровать.

— Твоя… чертова… собака, — сказал Джованни.

— Наша собака, — поправил его Корд. — Да, да, это теперь НАША СОБАКА, ДЖОВАННИ!

Франклин взглянул на обоих с отвращением.

Потом Джованни закурил сигарету.

— И все-таки, какие у тебя планы насчет пса? — спросил он.

— В каком смысле? — Корд следил за выражением лица Джованни. Одинокий голос в голове сказал: Сейчас он потребует, чтобы ты избавился от Франклина. Скажет — или он, или собака, выбирай.

— В смысле нашего венчания, — ответил Джованни. — Он поведет нас к алтарю, а на ленточке вокруг шеи будут висеть обручальные кольца? Или он будет подружкой невесты и понесет букетик вместе с дочками твоей сестры и множеством моих прелестных племянниц?

Спазм в животе (вечный предвестник краха) отпустил.

— Он понесет наши кольца, — сказал Корд.

— Класс, мне нравится, — сказал Джованни.

Корд смотрел, как струится к потолку струйка дыма от сигареты Джованни. Он закрыл глаза. Его переполняло счастье. В этом и состояла радость выздоровления: ты открываешь двери для боли, терзания, но вместе с ними входит и радость — полновесная, сияющая и чистая как слеза.

Джованни продолжал что-то говорить, но Корд выключил его голос, глубоко вдыхая запах лаванды вперемешку с сигаретным дымом.

— Ты меня слушаешь или нет? — спросил Джованни.

— Прости, что?

— Я сказал, — повторил Джованни, — что мы вместе больше года и помолвлены. Когда я познакомлюсь с твоей мамой и сестрами?

— Я скажу когда. — Корд сел в кровати. — Мне нужно еще доделать кое-какие дела.

Джованни выглядел обиженным, явно намереваясь прекратить этот разговор. Вздохнув, он спросил:

— У тебя что, тайная встреча в супер-пуперской компании, благодаря которой мы разбогатеем?

— Если я раскрою секрет, мне придется убить тебя.

— Ух ты. И когда я смогу уйти на отдых? — спросил двадцатипятилетний Джованни, который всего лишь третий год преподавал рисование в средней школе и итальянский язык — в Дальтонской школе искусств.

— Скоро, — ответил Корд. На носу было размещение IPO [28] компании «Третий глаз», и тогда Корд получит свою долю и здорово разбогатеет. Если только их продукт, связанный с виртуальной реальностью, действительно такой потрясный, в чем Корд был абсолютно уверен. Он «испытал» его на собственной шкуре 535 дней назад, когда напился в последний раз и оказался в полной отключке.

Джованни затушил сигарету в пепельнице, стыренной Кордом в юные годы в гостинице «Плаза».

— Ты со мной ради моих денег? — спросил Корд шутливым тоном, а его одинокий голос ответил: Да.

— Я с тобой ради твоего тела, — сказал Джованни.

Корд улыбнулся. Все-таки встречи с персональным психологом Тэтчером не прошли даром.

— Так ты меня предупредишь? — спросил Джованни. — Ну, насчет моего знакомства с Шарлоттой Перкинс?

— Не называй ее так.

— А как я должен ее называть?

— Не знаю. — Корд поднялся с кровати. — Правда не знаю.

— Я не из тех, кто долго ждет и мучается, — мягко сказал Джованни, но слова прозвучали как пощечина. (Одинокий голос потом будет повторять их весь день.)

Джованни родился в американо-итальянской семье, и свой каминг-аут совершил в тринадцать лет. Стал президентом клуба ЛГБТИ[29]в своей школе, о чем в Деревенской дневной школе Саванны и слыхом не слыхивали, ибо в 1980-х годах в их городе не было ни Л, ни Г, ни Б, ни Т, и уже тем более И. Корд настолько долго жил в двух разных мирах, что уже нарисовалось два Корда: один на Манхэттене, а другой — тот, что временами навещал своих в Саванне.

Саванный Корд: во всем правильный, немного нервный, уходящий от вопросов, рвущийся обратно в Нью-Йорк, ибо каждая минута притворства превращалась в муку. Зная, что сильно огорчает свою мать, он тем не менее перестал быть Саванным Кордом вот уже как семь лет. Но невозможно полностью прервать отношения с семьей. Или все-таки можно?

Попытаться стоит.

Он общался с каждой из сестер по электронной почте и через эсэмэс, пересылая фотки, обмениваясь шуточками, соревнуясь в остроумии. (Причем никто из них заведомо не повторялся: между сестрами возникла воистину шекспировская вражда, и каждая оградилась от другой каменной стеной.) Реган засыпала Корда гифками женщин в разной степени офигевания — рвущих на себе волосы (OMG, WTF)[30] или с огромными бокалами в руках (TGIF!)[31]. Ли с Кордом обменивались фотками людей в полоумных прикидах, сопровождая их язвительными комментариями вроде — «очередная Джоан Риверз[32] на красной дорожке жизни». Являлось ли это проявлением родственных отношений или от семьи остались одни лишь фантомы?

А действительно родные братья и сестры при встрече становятся такими, как в детстве? И возможно ли повзрослеть, по-прежнему присутствуя в жизни друг друга? Может быть, отстраненность — это нормальное, здоровое проявление личности? Но если так, то почему порой Корду казалось, словно его лишили руки или ноги? Или аппендикса — сразу двух, потому что эти аппендиксы перестали общаться по вине хирурга, которого звали Мэттом.

Эх, Мэтт. Корду даже было жалко его — бедняга попал в сети сразу двух девиц Перкинс. Но Корд покривил бы душой, сказав, что не желает ему смерти — на его похоронах произошло бы счастливое примирение сестер.

Корд старался не обижаться на то, что никто из его близких не интересуется его личной жизнью. Он также не копался в собственных мотивах, почему он все-таки скрывает свою ориентацию. Скорее всего, сестры знают, что он гей, и им все равно. Истоки этого сбоя крылись в самом Корде, его детских страхах и самоедстве. По словам его АА куратора Хэнди (в детстве тот снимался в кино), все это нужно «распаковать». Но Корд продолжал таскать за собой этот эмоциональный чемоданчик, глухо застегнутый на все ремни и молнии.

— Ты меня слушаешь? — Джованни проследовал за возлюбленным на кухню, где лежал телефон Корда с тремя пропущенными звонками от Шарлотты. — Повторяю — я не из тех, кто долго ждет и мучается. Дорогой, это ненормально!

— Я слышу тебя, — сказал Корд, надеясь, что Джованни все-таки оставит эту тему. Каковы его чувства насчет того, чтобы познакомить Джованни со своей матерью? Черт, никогда, никогда в жизни.

Позднее вечером Корд купил на Центральном вокзале букет красных роз. Поезд в город Рай[33] отправлялся в 17.43. Хотя Корд уже познакомился с большой семьей Джованни и они были очень добры к нему, он все равно нервничал. Косимус, отец Джованни, проводил свой досуг на диване La-Z-Boy [34], смотря футбол, а еду и выпивку ему подносила его жена Роуз. В их маленьком домике, пропахшем макаронами зити, вечно толклись многочисленные родственники и друзья. И Корд не знал, как воспримут Ломбарди весть о помолвке своего сына-гея.

Как хочется баночку пива — нет, семь баночек. Корд так и не научился «чувствовать» свои чувства. Когда стамфордская электричка отъехала от вокзала, Корд съел батончик Twix. Он знал: надо немного потерпеть, и нервозность пройдет. А там его встретит Джованни, его отрада.

— Я им все сказал, — объявил Джованни, когда они сели, пристегнувшись, в материнскую «Тойоту», и взяли курс на Мид Плейс.

— О, нет, скажи, что это неправда.

— Правда, — ответил Джованни. — Не переживай.

— Меня сейчас стошнит. — Корд опустил стекло, надеясь, что свежий воздух принесет облегчение. Они ехали по Печиз-стрит с ее бесконечными магазинчиками: еда навынос June amp;Ho, «Свежее Мясо от Крисфилда», потом клиника окулиста, ювелирный магазин. Джованни рассказывал, что в детстве родители посылали его в сигаретную лавку, и Роуз всегда добавляла мелочи, чтобы ее сыночек купил себе пакетик жевательных конфет в форме рыбок.

— Не понимаю, чего ты стыдишься, — сказал наконец Джованни.

Корд взглянул на него: Джованни хмурился.

— Я… — попытался сказать Корд.

— Это же здорово, — продолжил Джованни. — Я был на куче свадеб, когда моих сестер и кузин засыпали цветами. А сегодня — мой день. То есть наш. И меня беспокоит, что именно ты воспринимаешь это как нечто неподобающее.

— Прости, — сказал Корд.

— Возьми себя в руки, — бросил Джованни, подруливая к родительскому дому.

Корда накрыл страх — по-другому и не сказать. Одинокий голос был голосом отца, который требовательно повторял: Возьми себя в руки, в конце концов, и сделай как надо. Так бывало, когда у Корда не получалось поймать бейсбольный мяч.

— Приехали, — сказал Джованни.

— Прости, — сказал Корд. Он долго вылезал из машины, перед глазами все поплыло, как будто сейчас он грохнется в обморок.

— Да что ж такое? — с обидой произнес Джованни. — Почему бы тебе не гордиться собой?

Корд не успел ничего ответить, потому что дверь распахнулась, и к ним выбежала Роуз. Полная женщина в полиэстровых лосинах, в футболке и фартуке. У нее были седые до плеч волосы, на лице — аляповатая косметика и огромные накладные ресницы. Она сразу же заключила Корда в объятия. От нее пахло цветочным парфюмом и помидорами. Корду сразу полегчало. Одинокий голос молчал.

— Корд, я приготовила макароны зити. Ты поешь с нами?

Как хорошо в объятиях матери, принимающей тебя таким, какой ты есть.

7 / Реган

Реган проснулась в комнате дочери. Страдая от бессонницы, она частенько приходила к Флоре. Прильнув к своей сладкой девочке, она чувствовала себя в большей безопасности, чем рядом с собственным мужем.

Какое-то время Реган просто лежала и смотрела, как дышит Флора, любуясь изгибом ее носа и черными ресницами, контрастирующими с молочно-белой кожей. Сейчас она даже засомневалась в своем плане. Впрочем, она клятвенно пообещала себе, что с Флорой все будет хорошо.

Реган встала с кровати, потянулась в своей шелковой пижаме и прошлепала по коридору в сторону супружеской спальни. Мэтт спал, откинув в сторону одну руку, словно пытался до чего-то дотянуться. Рот его был открыт, он громко и бессовестно храпел. И Реган подумала уже не в первый раз: как он умудряется вести себя так непринужденно? Про себя Реган полагала, что ее бессонница взялась от страха потерять контроль над собой. В старших классах ее учитель рисования Альфонсо Рэгдейл говорил, что она очень красивая во сне. Если задним числом отмести грязную подоплеку данного комплимента, Реган вдруг подумала: а не получилось ли так, что подсознательно она решила, что должна быть прекрасна во сне всегда — и эта установка только разрушала ее и мешала расслабиться.

Сейчас Реган находилась в некотором смятении. Накануне позвонила мать и сообщила престранную новость: она выиграла круиз по Средиземноморью и хочет, чтобы ее дети присоединились к ней. И сама Реган, и ее брат с сестрой. «Дорогая, прошу тебя, — попросила Шарлотта. — Пока я не ушла из этого мира, позволь мне свозить вас в Европу».

Ее мать любила пафос.

— Прошу тебя! — громко повторила в трубку Шарлотта.

— Даже не знаю, что сказать. — Меньше всего на свете Реган хотела променять детей на путешествие в компании собственной матери, сестры и брата.

Пять онлайн-сеансов с психотерапевтом показали Реган, насколько все они для нее токсичны. Терапевт сказал тогда: следует принять тот факт, что они стали друг другу чужие. Нужно примириться с этим. Вот Реган и пыталась примириться. Только она скучала по ним, вот так. Иногда ей снилось, как втроем они прыгают на огромном батуте, а Шарлотта смотрит на них и разливает лимонад. Это был такой кайф — взлетать все выше и выше! Во сне Реган даже не описалась, хотя в реальной жизни с ней такое случалось во время прыганья на батуте.

— Ну, пожалуйста, — не унималась Шарлотта. — Ты же моя каляка-маляка.

Когда мать назвала ее так, Реган растаяла. После внезапной смерти Уинстона от сердечного приступа, Ли и Корд оказались слишком заняты, чтобы общаться с Шарлоттой. В их арендованном доме именно Реган оставалась с матерью на их маленькой кухне, когда та ужинала после работы. Реган забиралась на высокий стул, облокотившись о разделочный столик, сидела, болтая ногами, и смотрела на маму.

— И что бы я делала без моей любимой каляки-маляки? — говорила тогда Шарлотта. Скинув с уставших ног туфли на высоких каблуках, она входила на кухню, наливала себе вина и заглядывала в холодильник — что у нас тут есть покушать?

Десятилетняя Реган, зардевшись от счастья, приглашала Шарлотту присесть, накладывала ей в тарелку вареные овощи с хумусом, доливала в бокал вина. Иногда Реган выдумывала историю о всяких недостойных проделках одноклассниц, а Шарлотта гордилась, что ее дочь так уважают, хотя на самом деле Реган чувствовала себя одинокой и ущербной, донашивая одежду за старшей сестрой, да еще с какого-то припеку оказавшись членом YMCA [35], куда в основном входили только мальчики.

По выходным, когда мать и Корд с Ли отсыпались, Реган собирала их грязное белье и закидывала в стиральную машину, что стояла в подвале. Через некоторое время у дверей каждого члена семьи стояло по корзине чистого и аккуратно сложенного белья.

Реган вздохнула, вспомнив себя десятилетнюю — босую, с конопушками и французскими косичками. Как бы поступила та Реган в сегодняшней ситуации? Реган даже покраснела, представив, что подумает о ней та прежняя девочка. Она назовет ее домашней клушей и размазней. Реган знала, что та, другая, Реган давно бы свалила из города.

Реган пыталась сделать так, чтобы Мэтт снова полюбил ее. Она старалась годами, но постепенно сдалась, сказав себе, что пусть они будут как друзья или соседи. Но прежняя Реган ни за что бы не позволила друзьям так обращаться с собой. Хуже того, это происходило на глазах дочерей. А потом он начал и к ним придираться. Реган лишь один раз подняла тему развода — после нескольких бокалов вина.

— Если мы разойдемся, — робко сказала она, — возможно, так будет лучше для каждого из нас.

Он повернулся к ней с ледяным лицом. А потом швырнул бокал об пол, и тот разбился с громким звоном.

— Тихо, девочки спят, — сказала Реган.

— Девочки? — ответил Мэтт. — И после этого ты говоришь мне, что волнуешься о них?

— Мэтт, просто…

— Если ты уйдешь от меня, то ничего не получишь. Это я точно тебе говорю.

— Но, Мэтт…

— Нет и еще раз нет! — Он так сильно схватил ее за предплечье, что зашлось сердце. — Я не хочу быть гребаным неудачником.

Я тоже, — сказала тогда Реган, обращаясь к самой себе.

— Так ты хочешь заделаться путешественником, каляка-маляка? — спросила Шарлотта.

— А как же Флора с Изабеллой? — сказала Реган.

— Отошли их в недельный лагерь, — предложила Шарлотта. — Ты же любила недельный лагерь.

— Нет, это ты говоришь про Ли, — сказала Реган. — Я ходила в дневной лагерь. — И сразу нахлынули воспоминания: вот она стоит в огромном спортивном зале баскетбольного лагеря, и кругом одни мальчишки. Воняет их по2том и носками. Вот Реган берет из рюкзака блокнот для рисования и прячется в закутке среди трибун, рисует русалок из подводного царства. А потом пора идти домой. Она уходит, морщась от стука баскетбольных мячей и скрипа кроссовок на резиновом полу.

— Ну да, неважно, — отмахивается Шарлотта.

— У меня нет заграничного паспорта, — говорит Реган.

— Мой тоже просрочен, — вспоминает Шарлотта. — Но мы быстренько все устроим, займемся оформлением документов вместе.

— Это что, все правда? — спрашивает Реган.

— Да! — говорит Шарлотта.

Реган подобрала для девочек лагерь верховой езды в Восточной Джорджии, и они были в восторге. Осталось только ввести в курс дела Мэтта. Он спал, а она глядела на него. Он был высокий, крепко сбитый, с намечающейся лысиной и небольшим брюшком. А Реган помнила его футбольной звездой, он тогда был парнем Ли, и именно ему Реган решила позвонить, когда передумала сбегать с мистером Регдейлом. И Мэтт приехал и спас ее от учителя рисования — увез на своем «Харли-Дэвидсоне». К тому времени Ли уже бросила Мэтта и уехала в Лос-Анджелес.

Их роман развивался медленно. Мэтт поговорил с Шарлоттой насчет мистера Регдейла и настоял, что Реган ни в чем не виновата. Мэтт говорил, что нужно обратиться в полицию, но Реган просто хотела забыть обо всем как о страшном сне, и Шарлотта согласилась больше не поднимать этот вопрос. Следующей осенью Реган перевелась в другую школу, ей оставалось учиться один год. Мэтт устроился на подготовительные медицинские курсы при Техническом колледже Саванны, подрабатывая в баре Pinkie Masters. Когда Реган заскакивала туда со своими подружками, Мэтт бесплатно их угощал. (Поскольку у нее имелся поддельный документ, что она родом из Монтгомери, штат Алабама, в самый первый раз Реган выбрала именно коктейль «Алабама Сламмер». Но она не любила спиртное и после первого же бокала переключалась на «Спрайт»).

Как-то вечером Реган заявилась одна. Был вечер караоке. Реган пила содовую и готовилась к выпускному экзамену по английскому. Вдруг в микрофоне зазвучал голос Мэтта.

— Посвящаю эту песню моему ангелу из Монтгомери, — сказал он.

Оторвавшись от тетрадки, Реган подняла голову. Он смотрел на нее и улыбался. Он спел тогда песню Бонни Райт[36]. Голос его был низкий, бархатный. Реган даже боялась дышать. Именно тогда она поняла, что, возможно, мечта всей ее жизни сбывается.

— Стань моей последней соломинкой, — пел воркующим голосом Мэтт.

Реган прикусила губу и кивнула.

Они занялись любовью накануне ее восемнадцатилетия, за два месяца до начала учебы в Нью-Йоркском университете. Когда он вошел в нее, глядя ей прямо в глаза, вошел нежно, все повторяя и повторяя ее имя, Реган уже знала, что никогда не покинет Саванну. Он был ее любовью, ее домом.

Реган посмотрела на спящего мужа. На секунду она пожалела, что оставила его тогда одного в «Бонна Бэлла». Но было слишком поздно.

Мэтт открыл глаза.

— Привет, — сказал он.

Стань моей последней соломинкой.

— Моя мама выиграла круиз, — сказала Реган. — Я устроила девочек в недельный лагерь. Мы отправляемся в круиз всей семьей.

— Что?

— Какое-то время меня не будет. — В голосе Реган звучало сомнение.

— Ммм… — Мэтт закрыл глаза. Реган подумала, что он заснул, но он снова открыл глаза. Их взгляды схлестнулись.

— Я еду с тобой, — сказал он.

8 / Ли

Вот уж Ли не думала, что в первый раз полетит в Европу в обществе матери. Но тем и хороши социальные сети, что можно мухлевать сколько хочешь. Например, попросив Шарлотту сделать в зале ожидания аэропорта фото беззаботной Ли со скрещенными ногами в прекрасных туфельках и запостив фото в Сеть, можно сразу же переобуться в шлепки, припасенные в рюкзаке.

Шарлотта намучилась со своим громоздким чемоданом, отказавшись заранее проверить его дома. Узнав, что выиграла конкурс, Шарлотта перерыла всю кладовку, вытаскивая на свет старые чемоданы и без конца повторяя, что ей столько всего нужно успеть, чтобы подготовиться к путешествию. Когда Ли спросила, почему она так переживает, Шарлотта заломила руки и сказала:

— Почему? Нам же потребуются санитайзеры и крекеры с кокосовым маслом!

И тогда Ли отправилась на гольф-мобиле в «Пабликс», где загрузилась маленькими упаковками санитайзеров и крекеров, прикупив еще женские журналы и вино. Затем она задержалась возле цветочного отдела и выбрала букет.

— Я люблю тебя, мамочка, — сказала она дома, вручая Шарлотте цветы.

— Дорогая моя… — Шарлотта была тронута.

Время поджимало, и Ли радовалась возможности отвлечься от таблоидов, в которых мелькали Джейсон с Александрией. Как романтично они проводят время в солнечном Лос-Анджелесе: вот они входят в тренажерный зал, покидают тренажерный зал, выгуливают щенка, взятого из приюта Американского общества по предотвращению жестокого обращения с животными. (Щенок Вермишелька — забавная помесь шнауцера и пуделя.) А вот как они проводят вечера: поедание вдвоем суши; вечеринка в честь дня рождения Лайонела Ричи[37]; вот они выгуливают Вермишельку, купив себе по рожку мороженого.

Когда у Александрии спросили, почему они дали щенку такое имя, та рассмеялась: «Наверное, из-за моей любви к вермишели».

«Да-да, — говорит в микрофон ее влюбленный качок. — Она и впрямь любит вермишель».

— Какой дурак не любит вермишель?! — кричит Ли, швыряя сотовый на кровать.

— Что случилось, дорогая? — слышится из коридора голос Шарлотты.

— НИЧЕГО! — кричит Ли.

— Тебе приготовить на ужин вермишель? — В дверях появляется Шарлотта, на ней купальник и козырек от солнца.

Ли грустно кивает, в уголках ее глаз стоят слезы.

Возле терминала С-22 Ли подбегает к матери, чтобы забрать у нее круглый чемоданчик. Что это? Шляпная коробка?

— Мам, дай помогу. — Она хватает за ручку, и та отрывается.

— Мой чемоданчик! — восклицает Шарлотта.

— Купим тебе в Европе новый, — успокаивает ее Ли.

— Но именно с этими чемоданами я путешествовала в прошлый раз, — говорит Шарлотта. — Они сделаны во Франции.

В прошлый раз? У Ли портится настроение. Она читала о том, что старые люди часто становятся скопидомами — это их способ контролировать действительность. Собственно, Ли сама играла такую скопидомку в одном из эпизодов сериала «Место преступления»[38]. Ее героиня — скопидомка и проститутка в одном флаконе. На Ли тогда напялили рыжий парик и бордовое нижнее белье. Для просмотра эпизода Ли с Джейсоном устроили большую вечеринку, и все подняли бокалы и чокнулись после ее короткой реплики на экране: «Я думала, что ты придешь завтра, и не успела убраться».

Дзынь-дзынь. Жизнь тогда казалась прекрасной.

Ли примостилась возле Шарлотты. Они сидели в зоне ожидания, Шарлотта растерянно теребила в руках оторванную чемоданную ручку. Ну и где Корд теперь, когда он им особенно нужен? Он всегда умел успокоить Шарлотту — заботился о ней, чтобы она не нервничала. В четырнадцать лет он стал единственным мужчиной в доме. Но они увидятся с ним только в Афинах.

По просьбе брата Ли поменяла Корду билет, чтобы он мог прилететь сразу в Грецию. Они успели перекинуться эсэмэсками на предмет моды «круизников». Стоило кому-то из них заприметить человека с поясной сумкой или в уродских солнечных очках на носу, сразу же прилетала фотка с тэгом #круизник. Ли нравилось переписываться с братом. Это лучше, чем разговаривать. В каком-то смысле он был ей ближе всех в семье, потому что они списывались по много раз в день. Ли догадывалась, что Корд тоже одинок и ждет возможности посидеть вместе за коктейлем в причудливом корабельном баре, чтобы обменяться историями о том, как их жизни уперлись в глухую стенку.

— Мам, мне правда жалко, что ручка оторвалась, — сказала Ли.

Шарлотта казалась раздавленной, и Ли окатила волна страха. Подбадривающие взгляды Шарлотты, ее так себе вино и прекрасные обеды — сам факт ее существования и то, что каждый вечер, положив на колени Годиву, она неизменно смотрит программу с Брайном Уильямсом[39], держали ее дочь на плаву. Даже странно, насколько сильно Ли нуждалась в Шарлотте. Пока она рядом, можно побыть нерадивым ребенком, зная, что придет мама, подберет разбросанные вещи и все разложит по местам. Ли обожала, когда, как в школьные годы, по утрам в выходные, за дверью ее ждала корзинка с аккуратно сложенной и постиранной одеждой.

— Мам, — мягко сказала Ли, — ты не забыла, что мы летим в Европу?

Шарлотта подняла на нее глаза и с почти детским удивлением повторила:

— Мы летим в Европу.

— Именно.

— Ли, — сказала Шарлотта.

— Что?

— Ты уже не в том возрасте, чтобы носить такие короткие юбки.

И тут понеслось. В нее словно бес вселился, и она даже стала получать от этого удовольствие.

— А вот и нет! — Она и сама понимала, что ведет себя как упрямый подросток. Эх, как же ей хочется побыть этим самым упрямым подростком. Быть взрослым — ужасно.

— Позволь с тобой не согласиться, — возразила Шарлотта. — И забери свой сотовый.

Нахлынула детская обида и злость на саму себя. И когда уже она перестанет добиваться материнской благосклонности?

Ли придирчиво посмотрела на сделанный Шарлоттой снимок себя в туфлях, пропустила его через фильтр, добавила яркости, обрезала и запостила в Инстаграм, на Фейсбук, в Тумблер, Снэпчат и Твиттер с хештегами #круизники#летимвЕвропу#туфлиДжиммиЧу#bonvoyage!

На секунду Ли вдруг поняла, что прямо сейчас живет точь-в-точь по своей карте желаний. Вырезая и наклеивая картинки, она мечтала именно о путешествии. И именно эти хештеги она представляла себе, когда, по настоянию Джейсона, медитировала три утра подряд. И вот оно сбылось.

Может, все действительно будет хорошо. После двух недель домашней кормежки, приема тайленола[40] и общения с благодарной слушательницей (Шарлоттой), ловившей каждое ее слово и искренне верившей, что у дочери всего лишь передышка перед большим кинопроектом, Ли стала гораздо спокойней. Чем больше она врала о своей карьере, тем больше верила в это сама. Живот больше не сводило, мысли перестали нестись бешеными табунами, и на деньги Шарлотты она купила себе в T. J. Maxx раздельный купальник и поразила всех, провальсировав в нем вокруг бассейна в «Маршвуд Пул». Да, на нее продолжали глазеть мужчины, но Ли знала, что это как костыль или как приложить лед к пылающему своей очевидностью факту — что жизнь летит к чертям. Ну, хотя бы временное облегчение.

В районе Лэндингз Ли боялась пересечься с Реган — на дорожке ли для гольф-мобилей, или возле водяной горки во «Франклин Крик Пул», где Реган запросто могла кататься со своими девочками. Но встреча не состоялась. На какой-то момент у Ли возник порыв самой забежать в гости к сестре, но она предпочла отложить и без того неизбежную встречу. Они с Реган не разговаривали целых десять лет! Первые полгода после предсвадебной стычки Ли упорно набирала номер сестры, но та не снимала трубку, и в итоге Ли обиделась и не стала навязываться. В конце концов, она не виновата, что так вышло. Ну, почти не виновата.

А ведь они были так близки когда-то, катались вдвоем на роликах дотемна. Держась за руки, нарезали круги по окрестностям, а теплый ветер бил им в лицо.

Можно ли было поступить по-другому? Ну, во-первых, Ли могла бы не реагировать на слова Мэтта. Она уже сто раз пожалела, что не сдержалась тогда в туалете ресторана «Элизабет», что на Тридцать четвертой улице. Нужно было просто обнять Реган и поздравить ее со свадьбой. Но тогда бы вышло, что она обманывает свою сестру.

Ли помнила, как Мэтт, стоя под дождем, схватил ее за плечи и сказал: Если ты вернешься, я готов остановить все это. Пожалуйста.

Ли сглотнула, вспоминая то давнишнее смятение. Она посмотрела в телефон: ее пост уже собрал кучу лайков и сердечек.

— Реган! — воскликнула вдруг Шарлотта. — Реган пришла!

Ли подняла голову и увидела свою сестру. Она выглядела блистательно, другого слова и не подберешь. Немного располнела, но оставалась офигенски хороша в умело подобранном черном комбинезоне без рукавов и в джинсовой куртке. Солнечные очки со стразами обручем поддерживали ее густые каштановые волосы. Ли почувствовала острый укол ревности.

— Сюда! — Шарлотта уже стояла и махала руками. — Реган, мы тут! Шарлотта обняла младшую дочь, а Ли молча стояла в сторонке, чувствуя неловкость. А ведь ей так хотелось сказать: Прости. Я тебя люблю. У тебя есть все, чего ты хотела. И хоть теперь-то взгляни на меня.

Ли опустила взгляд на свою короткую юбчонку. На фоне элегантной и женственной Реган она вдруг почувствовала себя безвкусной фифой. И что вообще она пытается всем доказать? Ли закрыла глаза и сделала глубокий вдох, чтобы вернуть себе прежнюю уверенность. Она вспомнила, как задержался на ее коленках взгляд водителя «Убера», когда она вылезала из его «Хонды Пилота». Что еще она могла предложить миру кроме собственной привлекательности?

— Вот вы где, — сказал подошедший к ним Мэтт. Ли удивилась, как поредели его волосы, да он почти лысый! Но в дорогом костюме и лоферах.

— Ты что, теперь носишь лоферы? — сказала Ли. Она не пыталась с ним кокетничать, но фраза прозвучала игриво.

— Ну да. — Взгляд Мэтта весело вспыхнул. — Нравится?

— Я не люблю лоферы, — ответила Ли.

Мэтт приобнял Реган и притянул ее к себе:

— Мне их купила Реган.

— О… — сказала Реган. Казалось, ей было неприятно, что Мэтт ее касается. — Но ты же сам хотел, чтобы…

— Все хорошо, — резко произнес Мэтт. Ли захлопала ресницами: у него голос был как у отца. Боже, подумала она. Мэтт превращается в лысеющего Уинстона. Может, именно поэтому она и выбрала его сто лет тому назад?

Ли влюбилась в Мэтта с первого взгляда (он шел по коридору Деревенской дневной школы Саванны с таким видом, словно он тут главный). Мэтт, парень из ее школы, быстрый как ртуть футбольный защитник, уверенный в себе, с хорошо подвешенным языком и внутренне раскрепощенный — в нем было все, чего так не хватало самой Ли. Но сейчас ее охватил страх. Реган была какая-то бледная. Неужели Мэтт обижает ее?

Реган взглянула на сестру, вид у той был грустный.

— Ты очень красивая, — сказала Ли.

— Я тебя умоляю. — И все же Реган залилась румянцем, а Ли вспомнила ее вечерние детские представления. Реган раздавала всем самодельные билетики на свое «музыкальное шоу», которое должно было состояться на задней веранде. Стоя в ночной рубашке на лужайке, она приветствовала зрителей и собирала билетики. А потом пела для всех своим чистым ангельским голоском. И когда Реган умолкала и все начинали хлопать, она смущенно опускала голову и краснела — прямо как сейчас.

Ли порывисто обняла сестру. Реган вся напряглась и отстранилась. Только запах ее остался прежним — она пахла детской присыпкой и земляничным шампунем.

9 / Шарлотта

Сидя в первом классе самолета (с наброшенным на ноги флисовым пледом, перед ней на откидном столике — чаша с подогретым ореховым миксом), Шарлотта кидала взгляды на своих дочерей. Поднявшись в самолет, Ли сразу же начала пить вино и болтать с соседом — молодым бородачом. Сейчас она угомонилась и крепко спала, слегка приоткрыв рот. Реган задумчиво смотрела в иллюминатор. Шарлотте хотелось понять, о чем она сейчас думает.

Шарлотта знала, что слишком резко реагирует на вычурные, объемные наряды Реган. К чему носить все эти попугаистые балахоны, если можно просто сесть на диету! Шарлотта корила себя за такие осуждающие мысли, словно это она сама что-то сделала не так.

Постепенно Шарлотта стала мягче с Реган — в конце концов, она была единственной из всех, кто остался подле нее. Но каждый раз, вспоминая о раболепии Реган перед Мэттом, о ее гиперопеке по отношению к детям, Шарлотта грустнела. Сама Шарлотта прошла через долгий и болезненный опыт, чтобы кое-что понять в этой жизни, но Реган и слушать ее не хотела. Она считала свою мать глупой, а ее советы — бессмысленными. Впрочем, сама Шарлотта избегала подобного с собой обращения — ее ранило, когда кто-то считает ее малым ребенком.

Реган помнила Шарлотту в ее худшую пору, когда та уже была одинокой матерью, вынужденной на всем экономить и потакать клиентам-нуворишам и просто обеспеченным людям. Должно быть, в представлении Реган судьба Шарлотты была антипримером: смотри, что с тобой будет, если твой муж уйдет от тебя. Ты останешься одна. Ты начнешь плакать при детях. Ты будешь пахать как проклятая, и из этого не выйдет никакого толку. Теперь, когда Шарлотта сумела вернуть себе хотя бы толику своего прежнего достоинства, ей не нравилось думать, что Реган, которая была свидетелем ее надлома и различных срывов, думает о ней, исходя из этого. Но Реган еще не видела самого страшного!

Правда состояла в том, что Шарлотта завидовала собственной дочери, но некоторая отстраненность позволяла ей не особо углубляться в собственное чувство вины и причины такой ревности.

Шарлотта не очень-то обрадовалась, что Мэтт присоединился к их семейному мероприятию. Но, поскольку он сам платил за себя, высказывание каких-либо возражений выглядело бы как попытка устроить скандал. Ну да, мило с его стороны, но Шарлотта все равно чувствовала раздражение. Мэтт был хирургом-ортопедом, и оставалось надеяться, что его срочно отзовут на работу. Шарлотта будет отправлять в небо экспресс-молитвы, чтобы именно так и произошло. Мэтт уже наломал немало дров в их семье.

Может статься, что сама Шарлотта была виновата в своем несчастном браке, она этого не исключала. Она не могла найти хоть что-то, за что стоило бы себя ругать, но в ее замужестве как в зеркале отразилось ее собственное одинокое детство, а как залечить эту рану или заставить ее хоть немного затянуться, она не знала. Шарлотта надеялась, что эта поездка сплотит вокруг нее детей. Но самолет уже уносил их в Афины, а она чувствовала себя выбитой из колеи.

Уж лучше бы она принимала снотворное. Шарлотта закрыла глаза, призывая сон, но вместо этого перед глазами всплывало лицо матери со складкой на лбу и с кроваво-красной помадой, наплывающей в трещинки Луизиных губ. А ее сигареты «Парламент» пахли красным вином.

Когда отца перевели во Францию, восьмилетняя Шарлотта осталась в Вашингтоне со своей няней. В десять лет ее отправили в школу-пансион. Это не воспринималось как наказание, а было обычным делом в дипломатических кругах. Ее отец Ричард был старше своей жены на двадцать восемь лет. Он казался Шарлотте чужим незнакомым дедушкой, и больше всего на свете ей хотелось, чтобы он обратил на нее внимание.

Мать Шарлотты была, так сказать, королевой бала. Даже когда ее дочь гостила дома на каникулах, Луиза (у нее была отдельная от мужа спальня, и она всегда завтракала в кровати) уже в 8.30 сидела как штык за рабочим столом. Она обрабатывала корреспонденцию, а затем беседовала с управляющей домом, которая имела под своим началом штат из семнадцати человек. На пятнадцать минут к Луизе заглядывал шеф-повар, и почти каждый день в доме проходили званые обеды. После полудня Луиза занималась шопингом, посещала парикмахера, а с пяти до шести вечера взяла за правило обязательно общаться с дочерью. (В это время Шарлотта обычно принимала ванну. Ее мать садилась на туалетный бачок, попивая шерри. Ее взгляд, скользнув по розовым плечам Шарлотты, устремлялся в окно, из которого открывался вид на восьмой округ.)

По вечерам родители отправлялись на прием, на выставку, на банкет или на долгий званый ужин. В свободное время Луиза подтягивала знание семи языков (французский, итальянский, немецкий, шведский, венгерский, японский, китайский) или писала исторический роман.

Шарлотта пыталась заснуть одна, но довольно часто, в ночи, зная, что няня Эмэ уже спит, она крадучись спускалась по лестнице в ее комнату и сворачивалась подле нее клубочком, вдыхая тепло этой крепко сбитой деревенской женщины, чувствующей себя в Париже еще более неуютно, чем сама Шарлотта. Проснувшись утром, Шарлотта обнаруживала, что одеялко подоткнуто, а постель все еще хранит запахи няни.

Летом 1960 года, когда ей исполнилось шестнадцать, Шарлотта прилетела домой на каникулы, но Эмэ не застала. Ее не было ни в одной из трех кухонь, ни в безукоризненно постриженном саду. В своей комнате, где все чемоданы уже были распакованы, а вещи разложены по полкам и развешаны по плечикам, Шарлотта обнаружила записку от матери, из которой стало очевидно, что это лето она проведет в полном одиночестве.

Дорогая Шарлотта, я не хотела сообщать тебе об этом в письме, но зимой Эмэ заболела и умерла. Как ты прекрасно знаешь, она очень тебя любила и наверняка хотела бы, чтобы ты с теплом вспоминала о ней, и чтобы она могла гордиться за каждый твой помысел и поступок. Мы с папой отправились на званый ужин, который никак нельзя пропустить, но мы рады, что ты приехала. Увидимся завтра днем.

С любовью,

Твоя мама

И, как всегда, не было никаких обсуждений, не было места отчаянью — и никакой надежды, что кто-то тебя пожалеет. В родительском доме эмоции считались дурным тоном, они просто отрицались. Сила человека, учили ее, состоит в том, чтобы полагаться на саму себя, уметь справляться с трудностями, опираясь на железную волю. У Луизы была такая любимая фраза — ну, а помимо этого… Что означало: как есть так и есть. Двигайся дальше и больше не говори об этом.

Из комнаты Шарлотты открывался широкий обзор улицы Фобур-Сент-Оноре с чопорными зданиями, чьи квадратные окна были убраны в маркизы, похожие на оправленные благовоспитанной рукой юбочки. Мимо дорогих магазинов со степенным достоинством проезжали, шурша, машины. Шарлотта уже была слишком взрослой, чтобы плакать, поэтому она просто неподвижно стояла и смотрела в окно. Словно ждала какого-то события. Вот уже закрылись магазины, освещение витрин отбрасывало на асфальт геометрические тени. Небо сначала стало багровым, а потом черным.

Она тихо отодвинула шпингалет, распахнула окно. Горячий ночной воздух ласкал кожу. Шарлотта вылезла из комнаты, по крыше добралась до дерева и спустилась вниз.

Могла ли она упасть, переломав себе ноги? Конечно, могла. Но этого не случилось. Перебравшись на дерево, она неуклюже начала спускаться, с трудом перебираясь от одной ветки к другой, пока не достигла земли. На воротах стоял охранник, поэтому Шарлотта воспользовалась задней калиткой. Еще минута — и она уже была на улице, вольная пойти куда захочет.

Шарлотта двинулась по улице Риволи. У нее не было никакого четкого плана, поэтому почти час она бродила вдоль Сены, пересекла мост Пон-Неф[41]. Он весь сиял огнями, подсвечивая речную рябь. Таким образом Шарлотта добралась до квартала Маре.

К тому времени она уже устала и проголодалась. Она пошла на трели смеха, раздававшиеся из рыбного ресторанчика «Ля Петит Зенг», что на улице Ледрю Роллен. Через окно она увидела столик, за которым собралась молодежь несколькими годами старше ее. Некоторые из парней отрастили бороды, и у всех их спутниц были длинные спутанные волосы. Все женщины курили, и губы их были измазаны красным вином. Наступил решающий момент. Стоит ли вернуться домой и, забравшись в постель, пролежать до утра без сна? Или у нее хватит смелости войти в кафе и приблизиться к этим людям?

Она взялась за ручку двери. Внутри красивый мужчина поднял голову и взглянул на нее. Видел ли он ее тут прежде? Мужчина (собственно, он был тогда совсем молодым юношей!) поднялся с места и пошел к Шарлотте. У него были длинные каштановые волосы до самого воротника и небольшие усики.

У Шарлотты еще была возможность развернуться и убежать.

Шарлотта видела Уинстона через стеклянную дверь, как он идет к ней. Когда он открыл дверь, на нее повеяло табачным дымом и кисловато-терпким вином. То были запахи (как подумала тогда Шарлотта) взрослого человека.

У него были тонкие обветренные губы. Он наклонился к ней так близко, что Шарлотта решила, что он собирается ее поцеловать. Она уже была взведена почти до истерики, грудь сжимали ужас и осознание, что сейчас, наконец, начнется настоящая жизнь. Кровь прихлынула к лицу. Уинстон открыл было рот, чтобы произнести в мерцающей ночи какие-то слова, но тут кто-то потряс Шарлотту за плечи, возвращая ее из прошлого в настоящее.

— Мама, — сказала Реган почти с детской радостью. — Мама, мы прилетели!

— Что? — переспросила Шарлотта.

— Мы в Афинах! — сказала Реган.

Часть 2

Афины, Греция

1 / Шарлотта

Когда греческое такси завернуло за угол, Шарлотта увидела «Сплендидо Марвелозо»[42] — огромный, цвета слоновой кости тринадцатиэтажный корабль длиной в тысячу футов, с нахлобученной сверху словно щегольская шляпка водной горкой. Прищурившись, Шарлотта увидела, что вокруг палубы катаются на велосипедах пассажиры. Оранжевые спасательные шлюпки на нижнем ярусе демонстрировали готовность спасти вас от кораблекрушения.

— Ух ты! — сказала Ли, которая вместе с Шарлоттой решила добраться до Пирейского порта. Мэтт отсыпался в гостиничном номере, который заказал ему собственный агент, а Реган с Кордом искали что-нибудь перекусить.

— Сногсшибательное зрелище, — сказала Шарлотта.

— Я только что получила письмо от своего агента, — сказала Ли. — «Тебя хотят прослушать на роль в Трупе Номер Два, 714-й эпизод сериала „Закон и порядок. Специальный Корпус“[43]».

— Дорогая, это же прекрасно! Мои поздравления!! — Шарлотта знала, что Ли врет, но решила проигнорировать сей тревожный факт.

— Приехали, — сказал таксист. Вытащив из машины свое грузное тело, он открыл багажник, оставив Шарлотту и Ли Перкинс со всеми их чемоданами прямо посреди огромной парковки. Асфальт буквально плавился под ногами. Двое мужчин в оранжевых рубашках и черных брюках поспешили к женщинам со своими тележками. Ли выхватила у полуобморочной Шарлотты билет на корабль. Греческое солнце нещадно палило. Наверное, под таким же светилом когда-то Агамемнон[44] бросился в битву с врагом во время Троянской войны, подумала Шарлотта. И так же, как Агамемнон, Шарлотта была готова сейчас сделать первый шаг в неизвестность…

Пока Ли флиртовала с носильщиками, Шарлотта нетвердой походкой двинулась в сторону серого здания с табличкой — КРУИЗНЫЙ ТЕРМИНАЛ В: ФЕМИСТОКЛ[45].

— Ли… — Шарлотта обернулась к дочери, прерывая ее экспресс-свидание. — Ты не помнишь, кто такой Фемистокл?

— Фемистокл — это терминал, — ответил один из грузчиков.

— Терминал B, — уточнил второй.

— В самом деле? — Ли кокетливо провела пальчиком по своей шее. Шарлотта озабоченно смотрела на дочь.

— Фемистокл — это политик и военачальник Древней Греции, — сказал словно из ниоткуда взявшийся высоченный мужчина с папкой-планшетом. — В переводе с греческого его имя означает «Слава и Закон». Умер он в 459 году до нашей эры в Магнесии-на-Меандре.

На мгновение Шарлотта, Ли и носильщики замерли, переваривая информацию.

— Меня зовут Брайсон. — Мужчина важно расправил плечи.

Шарлотта заглянула в верхнюю страницу на его планшете. Там был длинный список с пометками, озаглавленный Часто задаваемые вопросы: ГРЕЦИЯ. У Брайсона были крупные и ослепительно белые зубы. Взгляд Шарлотты скользнул по хорошо скроенной свободной рубашке, под которой угадывался мускулистый торс, ниже — пивное брюшко, а еще ниже — впечатляющая выпуклость под обтягивающими брюками. Она машинально улыбнулась, подумала, о боже, и повернулась к Ли.

— О, нет. — Лицо дочери сейчас было как открытая книга, на которой крупными буквами читалось название Жадные Глазищи.

— Я ваш круизный директор, — сказал Брайсон и протянул свою большую ручищу с идеально овальными ногтями, определенно отполированными или покрытыми прозрачным лаком.

— Я Ли, — выдохнула Ли и облизала губы.

— Привет, я Шарлотта, — сказала Шарлотта, тщетно пытаясь погасить пламя страсти, метавшееся между Ли и господином круизным директором. — Я та самая победительница конкурса «Путешествуй по миру».

Брайсон повернулся к Шарлотте и изобразил на лице непонимающую улыбку. Росту в нем было под метр девяносто. Шикарный мужчина, даже лучше, чем нынешний (или бывший?) парамур Ли, телезвезда Джейсон — хотя Шарлотта никак не могла взять в толк, кому может быть интересен сериал о взрослом человеке, который завел себе вместо собачки робота.

У Шарлотты кружилась голова. Ли оживленно болтала с Брайсоном, озаренная греческим солнцем и перспективой новой любви. Шарлотта вздохнула. Почему сама она так и не научилась радоваться жизни?

— Мне как-то нехорошо, — сказала Шарлотта.

— Может, водички? — предложила Ли.

Шарлотта гордо вздернула подбородок:

— Лично мне сейчас бы не помешал бокал холодного шардоне!

2 / Корд

Они бродили по Афинам, и лицо у Реган становилось все краснее. Корд испытывал странную, почти отеческую потребность пойти и купить ей защитный крем, чтобы втереть его в ее покрытые веснушками щеки — как это бывало в детстве, когда они ходили в открытый бассейн. Реган требовала, чтобы ее покатали на водной горке, и Корд никогда не отказывался, несмотря на насмешки друзей. Взяв Реган за руку, он поднимался с ней наверх и крепко обнимал ее, когда они летели вниз, и старался первым оказаться в воде, чтобы вовремя подхватить сестру.

Корд сглотнул, пытаясь забыть о звонке от Зоуи, лучшей подруги Реган. Ну как он мог сказать своей младшей сестренке, что ее муж чудовище?

— Ты как? — спросила Реган.

— Давай где-нибудь присядем, — предложил Корд. Он заприметил табличку на греческом, а ниже перевод: ТАВЕРНА РАБОТАЕТ ВО ВНУТРЕННЕМ ДВОРИКЕ.

— Смотри, — сказал он, — там ресторан. Я где-то прочитал, что таверна переводится с греческого как ресторан. Давай перекусим.

— Мне нужно обратно в отель, — сказала Реган. — Мэтт заказал нам номер в гостинице.

— Нет, давай зайдем, я проголодался, — настаивал Корд.

Немного посомневавшись, она согласно пожала плечами. По стрелочке они прошли через узкую арку. В укромном садике стояли деревянные столы под белыми бумажными скатертями, прижатыми от ветра наборами из солонки, перечницы, коробочкой с зубочистками и салфетницей. Это не было похоже на ресторан, официантов не наблюдалось, но Корд выбрал стол в тенистом уголке, где они и расположились. К ним подошел мясник (он был не просто внешне похож на мясника — с животиком и седыми кудрями, а самым что ни на есть настоящим мясником, судя по фартуку, забрызганному кровью).

Мужчина что-то энергично сказал по-гречески. Корд затряс головой, изображая дружелюбное непонимание, и тогда мясник спросил:

— Ребрышки ягненка? — По крайней мере, прозвучало что-то похожее на это.

— Да, — кивнул Корд. Грузной поступью мужчина прошел через арку и исчез.

— Ты шутишь? — удивилась Реган. — Мы будем есть ребрышки ягненка?

— Как и положено в Афинах, — отшутился Корд, но Реган лишь пожала плечами.

— Ну и… — Корд вдруг посерьезнел. — Как ты вообще поживаешь? — Он рассчитывал вызвать Реган на откровенность насчет частного детектива и подбадривающе наклонился к ней поближе.

— У меня все хорошо, — ответила Реган.

— Точно? — Он приподнял брови, призывая все же поделиться с братом. Ему так хотелось спасти хоть кого-нибудь.

— Да. — Реган задумчиво разворачивала и снова складывала свою салфетку. — У меня все хорошо.

Мужчина вернулся с полными тарелками. Еда всегда помогала Корду унять тревогу. Взяв горячий ломоть хлеба (с корочкой, поджаренной на гриле), он откусил кусок. Хлеб был вкусный, плотный и пах оливковым маслом. Корд положил себе салат. Каждый его ингредиент взрывался букетом вкусов, словно Корд никогда в жизни не ел настоящих помидоров и феты, которая была нарезана толстыми трехсантиметровыми ломтями. Вспомнив жалкую посыпку из такого же сыра, которую он добавлял дома в салат, Корд остро осознал тщету собственной жизни.

— Значит, у тебя все…

— Все хорошо, — повторила Реган, разглядывая увитую виноградом перголу, под которой они сидели. Корд понял, что все гораздо хуже, чем он даже предполагал.

— Я просто переживаю, как там у вас с Мэттом, — сказал он.

— С чего бы это? — сказала Реган.

— Да просто так. — Он, конечно, врал. Ведь Зоуи ему все рассказала. Частный детектив выполнил свою работу и нарыл на Мэтта кучу грязного и шокирующего.

— Я отослала отчет Реган, — сказала Корду Зоуи, — но она мне даже не ответила. Я звоню ей, а она не снимает трубку. — Зоуи умоляла Корда удостовериться, что с Реган все в порядке.

— У нас с Мэттом все хорошо. — Реган нанизала свой кусочек феты на вилку. — Это семья. Впрочем, ты вряд ли поймешь.

Корд внимательно наблюдал за сестрой. Она казалась какой-то притихшей, но, возможно, это было теперь для нее обычным состоянием. А ведь в юности Реган трещала без умолку и восторгалась всем на свете — птицами, картофелем фри, луной.

— Ммм… Но ты разве не получила имейл от Зоуи? — спросил он.

— Имейл от Зоуи? Да нет, конечно.

Вернулся хозяин заведения и выставил на стол блюда с мясом и две чаши с соусом — белый йогурт и еще что-то бледно-зеленого цвета.

— Хлеб сюда, — сказал мужчина, указав на плетеную корзинку. Корд благодарно закивал. Выдавив на свою порцию четвертинку лимона, он принялся за еду. По сравнению с напичканной стероидами американской порцией, эта казалась совсем маленькой и даже хрупкой. Вонзив зубы в ягненка, он застонал от удовольствия, уловив нотки орегано и соли — да-да, соли! — вкупе с лимоном (в сто раз вкуснее американского) в этом сочном, жирном и даже с легким душком дичи куске мяса, которое буквально таяло во рту.

Корд взглянул на сестру, потянулся через стол и взял ее за руку:

— Ты видела этот отчет? Давай взглянем вместе, Рэй-Рэй.

Она отдернула руку и встала.

— Я не понимаю, о чем ты. — В голосе ее послышались стальные нотки и даже некоторая неприязнь. — Ты слышишь? Я не понимаю, о чем ты, и хватит об этом.

Корд вздохнул. Он старался избегать лжи и притворства и рассчитывал совсем на другой разговор. Ему хотелось открыться Реган, рассказать ей про Джованни, продумать вместе, как сообщить об этом Шарлотте. И он также хотел помочь Реган наладить ее собственную жизнь без Мэтта.

— Я возвращаюсь в гостиницу. — Она снова поднялась из-за стола.

— Реган, послушай. Мы сделаем, как ты пожелаешь. Вовсе не обязательно это обсуждать, но… Я хочу помочь тебе. Ты хочешь, чтобы я помог тебе?

Она опустила на нос солнечные очки. Сжатые губы и нежелание выговориться сначала огорчили Корда, а потом разозлили.

— Какого черта, Реган, — сказал он. — Я просто не узнаю тебя.

— Да что ты обо мне знаешь! — ответила она. — Ты не имеешь никакого представления обо мне теперешней.

— Неправда. И не переигрывай, пожалуйста.

Он хотел, чтобы она улыбнулась сейчас, затрясла головой, стряхивая с себя морок. Но вместо этого она наклонилась к нему и произнесла с расстановкой:

— Отвали. Я серьезно. Я не позволю тебе лезть в мои дела.

Корд был в шоке. Это уже скорее походило на криминальную драму. Что сделалось с его малышкой Реган? Проводив ее взглядом, он взял ребрышки ягненка обеими руками и начал есть. К черту сестру, к черту семейку Перкинс! Он забронирует билет обратно и вернется к своему Джованни.

Но прежде — насладится этим афинским пиршеством.

3 / Реган

Некоторое время назад Зоуи ночью переслала Реган по электронной почте отчет частного детектива по Мэтту. Тема гласила: ВСЕ ПЛОХО, ПЕРЕЗВОНИ МНЕ. Реган увидела сообщение, но не стала открывать его.

Зоуи не дозвонилась до Реган, но поговорила с Кордом. Когда такси притормозило возле гостиницы «Акрополь Селект», Реган запаниковала. У входа ее ждал Мэтт в новых солнечных очках. Интересно, когда он успел их приобрести? Опустив окно, Реган выдавила из себя улыбку и помахала Мэтту. Тот забрался в такси, и вместе они поехали в сторону Пирейского порта. От Мэтта пахло одеколоном «Олд Спайс».

— Яссас, — поприветствовал он водителя. Реган с удивлением посмотрела на него.

— А что? — сказал Мэтт. — Хотя бы знаю, как сказать здрасьте. — Он показал ей телефон, в который было загружено языковое приложение. — Я ведь нигде не бывал, — прибавил он. — И для меня это событие.

Что правда, то правда. Они годами не выезжали из Джорджии. На медовый месяц побывали на Тайби-Айленд[46], иногда делали вылазки в Атланту, когда Мэтта приглашали на конференции. Еще до рождения детей Реган несколько раз навестила в Нью-Йорке Корда, но у Мэтта вечно не было времени, чтобы присоединиться.

Сегодня он казался прежним — добрым и счастливым, и Реган смутилась. На ее телефоне высвечивалась куча пропущенных звонков от Зоуи. Может, поменять свои планы и попробовать наладить отношения?

С самого детства Реган решала чужие проблемы. Вот и сейчас, если в последнюю минуту срывался «Карпулинг»[47], все мамочки звонили именно ей. И она же разруливала ситуацию, когда мамаша, отвечающая за экскурсию на лошадках вдоль побережья Джорджии, сбежала с норвежским летчиком, которого подцепила на сайте знакомств.

Она хорошо помнит, как просыпалась во время родительских ссор. Тогда, в ночнушке, она спускалась на кухню, выкладывала на тарелку крекеры с сырной нарезкой и приносила все это в родительскую спальню, а они поворачивались к ней — отцовское лицо в красных пятнах, мама в слезах.

— Хотите крекеры с сыром? — говорила она. Господи, ей ведь тогда было лет семь, не больше.

Да, всего лишь сыр и крекеры. И ссора прекращалась.

Сейчас они проезжали величественный Акрополь. Согласно мифу, Афина и Посейдон поспорили о том, кто станет покровителем города, воздвигнутого царем Кекропом. Посейдон ударил о землю своим трезубцем, и из-под земли забил источник соленой воды. Опустившись на колени, Афина посадила оливковое дерево. И царь Кекроп провозгласил победительницей именно Афину, потому что ее оливковое дерево обеспечивало афинян плодами и маслом.

Реган решила для себя, что она как оливковое дерево с крепко проросшими в землю корнями, которое продолжало цвести сквозь время, несмотря на невзгоды и разочарования, постигшие ее в браке. Она была способна возвыситься над битвой и защитить своих девочек. Она могла выдержать любые ураганы, гнущие ее к земле. Да, она была тем самым голимым, дающим плоды оливковым деревом.

Однажды вечером, когда она снова взяла с полки книгу «Щедрое Дерево»[48], чтобы почитать ее девочкам, Флора сказала, что больше не желает слушать эту историю.

— Но почему? — спросила тогда Реган.

— Да потому, мамочка, — ответила Флора, — что это самая грустная история на свете.

4 / Ли

Ли двигалась по указателям в поисках своей каюты, ноги утопали в сине-зеленом ковре с волнистым рисунком. Коридор освещали уютные настенные бра, пахло сначала попкорном, а потом цветами, хотя никаких цветов видно не было.

Наконец, найдя свою каюту, она вставила в прорезь магнитную карточку: мигнул зеленый огонек, и дверь открылась. Это была самая прекрасная в мире каюта, где-то восемнадцать квадратных метров. По одну сторону диванчик, напротив — премиленький письменный столик, возле окна — двуспальная кровать. Шторы были задернуты.

На кровати поверх покрывала был расстелен пластиковый коврик с надписью:

ПОЛОЖИ НА МЕНЯ ЧЕМОДАН

Я ДЛЯ ДЖЕНТЛЬМЕНОВ И ДАМ

ПОДДЕРЖАТЬ ЧИСТОТУ И УЮТ —

ВОТ ДЛЯ ЧЕГО Я ТУТ

У каюты был собственный балкончик с двумя металлическими стульями. Отсюда открывался вид на пирейский порт. Вся липкая от пота после афинской жары, Ли решила принять душ в крошечной ванной.

Включив воду, Ли постаралась сфокусироваться на дыхании — так она когда-то делала, когда занималась плаваньем. Поначалу она ненавидела свою команду, ненавидела, как щиплет глаза хлорка, ненавидела утомительные заплывы и строгого тренера, а еще пропитанный химией, искусственно нагретый воздух крытого бассейна. Но постепенно она становилась сильнее и уже с нетерпением ждала своих вечерних тренировок.

В выходные устраивались соревнования, и Ли с отцом выходили из дома заранее: они покупали сэндвичи с яйцом и садились перекусить на скамейку в парке «Форсит». Уинстон пережидал соревнования, расположившись на трибуне с газетой «Утренние новости Саванны». Время от времени он поглядывал на дочь, отдыхающую между заплывами на скамейке внизу (с надетыми на купальник трениками), и подмигивал ей.

Во время заплывов Ли отстранялась от всего постороннего. Когда, уже в Лос-Анджелесе, она начала изучать трансцендентную медитацию, поскольку ею увлекались многие известные кинорежиссеры и это могло пригодиться в карьере, Ли вдруг поняла, что уже научилась всему этому как пловец.

Главное — фокусироваться на дыхании, а не на своих сумбурных и субъективных мыслях. Даже находясь на земле, Ли могла представить себя плавающей. Это притормаживало мозг, время словно останавливалось, и можно было спокойно оглядеться и почувствовать благодарность к самой жизни вообще, и тогда отступала грусть, с которой она, похоже, родилась, а может, и не родилась, но сколько Ли себя помнила, чувство безнадежности постоянно обжигало душу. Когда Уинстон повесился, она поняла, от кого унаследовала это отчаяние, и судорожно пыталась убедить себя, что если станет знаменитой, слава каким-то образом исправит этот внутренний надлом, поможет подняться над черной бездной, поглотившей ее отца.

Выйдя из душа, она увидела себя в зеркале такой, какая она есть, тридцативосьмилетней. Состояние покоя сразу улетучилось. Дело не в темных кругах под глазами, которые можно замаскировать, и не в такой уж гладкой шее.

Нет, все дело было в выражении ее лица. Вид у нее был мрачный, затравленный. Как будто за ней гнались, и земля уходила из-под ног. Обернувшись полотенцем, Ли вернулась в комнату и села на кровать. Она вспомнила о Джейсоне, у которого все получилось, который сделал все так, как они проговаривали, и даже больше. Почему она сопротивлялась, не делала, как он просил, лишая себя размеренной жизни и возможности создать семью?

Прежде чем оставить Ли, Джейсон прошерстил весь интернет, а потом втолковывал ей, что ее суматошный мозг и чувство безнадежности — симптом депрессии или маниакально-депрессивного психоза. Но кто бы не впал в депрессию на ее месте? Джейсон покупал для нее всякие умные книги, рассказывал о полезных подкастах, заказывал питательные комплексы для поддержки мозговой деятельности. Но невозможно получить роль только потому, что ты пьешь коктейли с магнием. А таблетки зверобоя не избавят от понимания, что ничто на свете, даже слава, не даст тебе душевного успокоения.

Без надежды жизнь казалась невыносимой. Но цепляться за надежду было еще большей мукой. Ли прилегла, и ее окутало облако грусти. Нужно заставить себя подняться. Она закрыла глаза.

5 / Шарлотта

Оказавшись в каюте, Шарлотта открыла чемодан, вытащила распечатку своего эротического очерка и положила его во строенный в шкафу сейф вместе со всеми документами на круиз и паспортом. (Номер шифра — 1960, год, когда она встретила художника.)

В то лето она превратилась в бестелесную тень, но, попав в ресторанчик «Ля Петит Зенг», вдруг поняла, чего хочет. И вовсе не Уинстона, ни в коем случае. Ей хотелось быть частью мира, в котором есть дешевое красное вино, красивые и гневные молодые люди, что засиживаются допоздна и презирают ее буржуазных родителей. О, какой восторг — поменять собственное отчаяние на чужое презрение!

Уже через несколько дней вся эта банда из «Ля Петит Зенг» стала ей как родная. Уинстон, его брат Пол, три девицы, приехавшие из Лондона автостопом, и еще всякие подающие надежду писатели, художники и прочая богема. Шарлотта была младше всех на несколько лет, но это мало кого волновало. Потому что у нее были деньги, чтобы платить по их счетам.

Пол (вскоре после свадьбы Шарлотты и Уинстона он разбился по пьяни на машине) был поэтом. Он носил черную с небольшими полями шляпу, курил сигариллы и однажды позвал Шарлотту на пикник, где пускали по кругу бутылку вина и хлебный багет: Пол что-то строчил в своем блокноте, а вокруг него дефилировали голые лондонские девушки. Даже будучи вдрызг пьяной, Шарлотта прибалдела от всего этого. (Рано утром Уинстон довел ее до центральных дверей посольства, изображая из себя застегнутого на все пуговицы англичанина.)

Для Шарлотты это было лето тесных маленьких квартир, лето поедания подгоревшей еды, курения сигарет одна за другой, лето завязанных в низкий хвост волос с пробором посередине, лето черных платьев и балеток безо всяких каблуков. Уинстон подсказывал ей, что следует почитать, и она хваталась за Сартра, Хемингуэя, Пола Боулза[49] и Джейн Боулз[50]. Шарлотта знала, что Уинстон влюблен в нее, и ничего не имела против. Так она оттачивала искусство перемены темы.

Однажды вечером, в начале их посиделок в «Ля Петит Зенг», к ним подошла официантка с бутылкой абсента на серебряном подносе. Положив на маленькую шумовку кубик сахара, она наполнила бокал изумрудным тягучим ликером и, многозначительно подняв брови, подвинула бокал к Шарлотте. Насколько помнится (хотя, возможно, этого и не было), в зале вдруг стало темно, и на нее направили луч прожектора.

— Это от него, — произнесла официантка благоговейным голосом и склонила набок голову.

Все обернулись. В дальнем углу в окружении свиты сидел лысеющий скрюченный старик (тогда ему было почти восемьдесят).

Глаза его сияли, вокруг шеи был намотан зеленый шарф, и он смотрел прямо на Шарлотту. Она обвила пальцами бокал.

— Боже правый, — сказал Уинстон. — Шарлотта, ты хоть знаешь, кто это?

И он назвал имя старика с придыханием, с тревогой и страхом.

— О, кажется, я о нем слышала, — сказала Шарлотта. — Она взяла бокал и, встретившись взглядом с незнакомцем, выпила абсент.

— Шарлотта, будь осторожна. — Уинстон с видом собственника приобнял ее.

— Да что ты говоришь, — сказала она и убрала его руку.

Часть 3

Добро пожаловать на борт

1 / Шарлотта

Будучи c детства истовой католичкой, Шарлотта не пропускала ни единой утренней мессы и сейчас очень переживала, что лишена этого. На некоторых кораблях имелись специальные бесплатные комнаты для католических служб, но члены ее клуба друзей Библии говорили, что требы с «арендованным» священником не очень-то котируются. Шарлотта заранее посоветовалась с отцом Томасом, который подтвердил, что вполне можно сделать исключение и не пойти на мессу, уж коль ты стала победителем конкурса «Путешествуй по миру». Он посоветовал ей наслаждаться круизом, а по возвращении домой причаститься и покаяться. Ее грех будет прощен, и ее снова допустят ко Святому Причастию.

И все же Шарлотта взяла на корабль изображение Иисуса в рамочке и водрузила его на телевизор в своей каюте. Распаковав туалетные принадлежности, она разложила их в ванной, которая была не хуже и не лучше ее собственной. Кто-то из друзей Библии прислал ссылку на статью «Каждый раз, когда ты сливаешь воду в корабельном туалете, ты добавляешь работы по утилизации отходов, попадающих в море». Но Шарлотта предпочла не кликать на такую ссылку. Есть многое на свете связанного с круизными кораблями, чего она не хотела бы знать. Сюда же входила тема, как тут избавляются от человеческих миазмов.

В шкафчике имелась стопка чистых (но тонких) полотенец, а также шнурок, который при желании можно было натянуть над ванной, если ты решил постирать свое нижнее белье. Но Шарлотта надеялась, что ее премиальный пакет победительницы конкурса все же включает услуги прачечной.

Из радио возле кровати раздавалось пение Фрэнка Синатры: — Fly me to the moon! Let me play among the stars [51]. Тихонько подпевая, Шарлотта начала разбирать чемодан. Хотя ее мать во время переездов занималась этим в первую очередь (вернее, за нее это делала обслуга, а сама Луиза в жизни не сложила толком ни единой кофточки), Шарлотта чувствовала, что у нее кончаются силы и пора подкрепиться шампанским. Быстро переодевшись в ярко-зеленое платье-рубашку и выбрав туфли в тон, она надела серьги Ralph Lauren а-ля львиный барельеф, намазала губы помадой, нанесла на веки дымчатые тени, накрасила ресницы. Затем прошлась щеткой по волосам, брызнула пару раз спреем для укладки (ах, как она скучала по облачку лака Aqua Net, но приходится думать о планете и о бедных детишках австралийских аборигенов, у которых над головой разверзается озоновая дыра) — и вот уже она готова.

Открыв дверь, она столкнулась лицом к лицу с красивым мужчиной в униформе.

— О!.. — сказала Шарлотта, прижав руку к груди.

— Добрый вечер, мадам, — приветствовал ее незнакомец. Он был примерно одного с ней возраста, с густыми седыми волосами и широкой улыбкой. — Я Парос, ваш стюард. Простите, если напугал вас.

Шарлотта и не думала пугаться. Она уловила запух мужского тела с легкой нотой пота и впала в истому. Ей захотелось касаться его, и чтобы он ее касался.

— Если вам что-то понадобится, дайте мне знать. — Он взмахнул руками, словно даря ей и весь этот коридор, и корабль в придачу.

— Ох… — сказала Шарлотта.

Он продолжал глядеть на нее — не куда-то через плечо, а прямо на нее. Улыбка у него была доброй и немного грустной, лицо — огрубевшее от многолетнего пребывания под солнцем, да и зубы не в лучшем состоянии. И все же у Шарлотты сжалось сердце. Может, она встречала этого человека раньше? Было стойкое ощущение, что она не могла не знать его.

— Желаю вам хорошего вечера, мадам, — произнес Парос.

2 / Корд

— Только не садись на корабль, — сказал Корду его куратор Хэнди.

— Да-да, я знаю. — Прижав телефон к уху, Корд смотрел на огромный «Сплендидо Марвелозо», пришвартованный в порту Эгейского моря. Ему бы надо вернуться в международный Афинский аэропорт, прямо сейчас! Но вместо этого он велел таксисту «Убера» ехать обратно, где его поджидала семейка, от которой было не отвертеться. «Что же я творю?» — спросил он у самого себя.

— Ты должен оберегать себя и оставаться трезвым. — Голос Хэнди звучал уверенно, назидательно и даже угрожающе. — Садись в самолет и лети домой. Ты имеешь полное право уйти оттуда. Ты не обязан заботиться о других, а должен думать о себе. Ты не один, дружище. Я рядом. Поговори со мной.

— Да, конечно. Ты прав.

Сейчас Корд мысленно видел перед собой Хэнди, познавшего в детстве славу. Иногда, сидя вдвоем за кофе и раскрыв перед собой экземпляры «Большой Книги»[52], Корд легко мог представить себе предпубертатного Хэнди, распевавшего свою нынешнюю коронную фразу: Не сливай жизнь в унитаз! Хэнди трудно было назвать мудрым человеком, и он жонглировал фразами, каждую из которых можно было бы написать на бумажке и прикнопить к стене. Но из всего, что он говорил, Корду удалось усвоить, что от него самого требуется умение выслушивать, оставаться трезвым, а свои мысли держать при себе. И любое схождение с рельсов приводит к самопрезрению и отчаянию. Поэтому Корд старался, старался изо всех сил.

— Так ты уедешь на такси в аэропорт? Забронировать тебе билет? — спросил Хэнди. — Тебя встретить в аэропорту Кеннеди?

— Я не сяду на корабль, — сказал Корд, продолжая идти к нему, словно влекомый какой-то таинственный силой. Мужчина в белом комбинезоне помахал ему, призывая поторопиться. На пристани висел баннер: ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ!

— Я не сяду на корабль, — повторил Корд, ускоряя шаг. Он не мог подвести свою мать. Он не мог испортить ее последнее в жизни приключение.

— Молодец, верно поступаешь, — подбадривал его Хэнди. — Ты все делаешь правильно. Мне повисеть на линии?

— У меня все хорошо, — сказал Корд.

Пора подниматься на корабль. Придется вести вежливые беседы с Мэттом, которого он и прежде особо не жаловал, а теперь и вовсе презирал. Реган будет пытаться вернуть мужа, и Корду придется наблюдать это печальное зрелище. Он будет сопровождать свою мать к шведскому столу и в клуб комедиантов, скрипя зубами, когда та начнет указывать ему на потенциальных невест. Корду придется притворяться, как он гордится Ли, которая, скользя по верхам и преисполненная самомнения, растратила весь свой талант. (Положение усугублял тот факт, что в этом они были очень похожи, и это не только раздражало, но и вызывало чувство вины.)

Корд прекрасно понимал, что делает. Но у зависимых всегда так: неважно, что ты все понимаешь, если раз за разом наступаешь на одни и те же грабли и все кончается крахом. Вот он, рептильный мозг: все так знакомо, притягательно и как будто неизбежно. Вот она, логика алкоголика, когда, нагромождая отговорки, ты натягиваешь рептильную кожу мученика, застегивая змеистую молнию до самого подбородка. Он должен сесть на корабль: а чтобы выдержать пребывание на «Марвелозо», ему придется пить.

Ура!

Он уже чувствовал привкус чего-нибудь фруктово-розового, приправленного изрядной долей рома. Выпивка! Ощущение огня на языке и горячее тепло, поднимающееся из самых глубин организма, а потом вдруг необычайное ощущение легкости, и все становится хорошо! Куда-то сразу исчезает боль проживания многоликих жизней. Он даже поверит в байку, будто все они счастливы. И за долгие часы, пока алкоголь будет гулять в крови, Корд забудет, что обещал Джованни.

Стюард уже неистово махал руками — как полоумный янки на спортивной игре.

— Корабль закрывается! — орал он. — Отплываем! Поторопитесь, пожалуйста!

Если б Корд сейчас остановился и не шевельнул ни единым мускулом, с ним бы все было в порядке. Корабль уплыл бы себе в Эгейское море вместе с его распавшейся семьей, а сам бы он остался на твердой земле.

— Корд? — напомнил о себе в трубку Хэнди. — Ты где?

— Я плохо тебя слышу, — ответил Корд.

— Хорошо, перезвони, когда связь…

— Совсем тебя не слышу.

Положив сотовый в карман, Корд подхватил чемодан и перешел на бег. На пристани его приветствовал персонал в белых комбинезонах с нашивками Сплендидо. Они проверили его документы, подхватили багаж, попросили пройти через металлодетектор, указав, куда идти дальше. Дверь на борту стояла нараспашку, а перед нею был растянут металлический трап. Проходя над водой, Корд испытал мальчишеский восторг: Ух ты — корабль!

Тот мальчик внутри него был слабым и ранимым, поэтому Корд попросил его заткнуться.

Волевым шагом он вошел в увешанный зеркалами холл с круглыми окошками, выбрал наобум направление и оказался на какой-то футуристической дискотеке. Стены из светящегося искусственного булыжника, стулья как на космическом корабле «Энтерпрайз»[53] — обтекаемые и без подлокотников. Одна из стен была полностью уставлена подсвеченными бутылками с выпивкой всех форм и размеров. Слюнные железы Корда сразу же заработали, вожделея граппы, «Егермейстера» и мятного ликера.

Корд попал в этот зал в самом разгаре викторины. Группки участников сгорбились над ответами, записывая их крошечными карандашами. Молодая блондинка с немецким акцентом, примостившись на барном стуле, громко читала по бумажке:

— Итак, какого цвета шкура у полярного медведя? Правильно — ЧЕРНОГО!

Кто-то возрадовался, а иные приуныли.

— Прости, дорогая, — оправдывался пожилой мужчина перед своей женой. — Я правда думал, что он розовый.

— Конечно, дорогой, — мрачно ответила жена, заглядывая в свой пустой бокал.

Увидев парадную лестницу, Корд начал подниматься по ней, не смея осквернять сверкающие поручни своими потными руками. Он в жизни не видел такого количества хромированных поверхностей. Они были повсюду, отполированные до блеска и отбрасывающие столько света, что как бы у кого-нибудь из пассажиров не случилась падучая.

Вознесшись над дискотекой в стиле семейки Джетсон[54], Корд попал в коридор, увешанный самыми чудовищными произведениями искусства из всех, которые он когда-либо видел. Рядом с огромным портретом Майкла Джексона и Ринго Старра верхом на тиграх висела картина гориллы, уставившейся в глаза зависшей в воздухе совы. Словно из ниоткуда перед ним возникла темноволосая женщина и сунула ему в руки бокал шампанского.

— Прошу вас, посмотрите на это, — сказала она хриплым голосом с иностранным акцентом и указала на изображение Роберта Де Ниро в белом костюме, наставившего ружье на расписанного неоновыми красками льва. — Это нечто, — изрекла женщина. — Ограниченная коллекция.

— Действительно, нечто, — согласился Корд.

— Пейте шампанское. Заведение угощает, — сказала женщина.

Корд сжал в руках бокал. Ведь никто не узнает, если он пригубит хотя бы немного.

— Аукцион шампанского завтра, — продолжила женщина. — Но для вас он уже начался.

— Ммм… — невнятно пробормотал Корд. Ему вдруг захотелось купить эту картину. Джио обожал китч. Они повесят ее над своей кроватью или в гостиной над камином.

Позднее он пытался понять, что подтолкнуло его к покупке — эта женщина или умиротворенный, всезнающий лев? А может, бесстрашный взгляд глаз Де Ниро? В тот момент покупка казалась совсем пустяковой, и он протянул женщине свою пассажирскую карточку.

— Я беру ее, — сказал он.

Подписав документы всего на какую-то тысячу долларов за прихоть художника, Корд двинулся дальше по тускло освещенному настенными плафонами коридору. Обогнув странную статую девушки, обнимавшей огромное яйцо, он пронесся мимо спортивного бара, обнаружил еще одну лестницу и начал по ней спускаться.

В самом чреве корабля он обнаружил торговые ряды со стойкой мороженого, кофейней и массой магазинчиков. Кругом лежали ряды дорогущих, никому не нужных товаров: наручные часы, пакетики M amp;M’s, аромораспылители, блестящие парео. А потолок зачем-то был утыкан светящимися звездами.

А не находится ли он прямо сейчас под водой? Корд еле сдержался, чтобы не психануть.

Три опрятных молодых продавца стояли за грудой флаконов с духами и одеколоном, щедро опрыскивая воздух дорогим содержимым, но нюх Корда сразу учуял сигарную лавку в самом дальнем конце.

— Не желаете бесплатного шампанского и мужскую туалетную воду от «Версаче» две по цене одной? — спросила у него высокая девушка с зелеными тенями на веках.

— А зачем мне сразу две? — сказал Корд.

— Простите, я плохо говорить по-английски. — Девушка заразительно хихикнула, протянула ему шампанское и прыснула себе на запястье одеколон, грациозно выписав в воздухе восьмерку. Корд сделал глоток шампанского, вдыхая запах сигар и европейского парфюма.

«Марвелозо» и в самом деле оказался плавучим чудом, райской долиной Занаду[55] под куполом. Корд вошел в зал, достойный сравнения с залами Либераче[56], если бы только тот додумался нагромоздить столько лестниц с инкрустацией и наприглашал тысячи гостей в купальниках, которые разгуливали тут, как будто так и положено. Повсюду стояли бордовые банкетки, над которыми свисали роскошные люстры. На ковре с рисунком рыбных скелетиков возвышались кадки с пальмами, стены выглядели так, будто сделаны из мрамора, и через каждые три метра взлетали к потолку и переливались мерцающим светом фонтаны.

В центре зала костлявая, с острыми птичьими чертами концертмейстер в бальном платье с длинным вырезом на спине долбила по клавишам рояля мелодию Memories [57]. Когда она в экстазе закидывала назад голову (удивительно, как сносила это ее высокая, похожая на пчелиный улей прическа), ее лопатки выпирали словно обглоданные крылья.

— Улыбнитесь, сэр! — окликнул Корда парень с висящей на шее навороченной камерой. Корд послушно улыбнулся, его ослепила вспышка, а когда зрение восстановилось, он увидел певца.

Это был мужчина столь крепкого телосложения, что вполне мог бы поиграть полузащитником за Georgia Bulldogs [58]. Упакованная в смокинг грудная клетка выдавала приличные децибелы, сотрясающие воздух: Коснись меня, но не бросай! Я вспоминаю этот рай! Я был счастливым и спокойным под солнцем знойным! Навалившись сбоку на рояль, ему подпевала стайка женщин в слаксах, безразмерных футболках и с мокрыми после купания волосами.

Корд направился к стеклянному лифту, двери автоматически открылись. Это было самое ослепительное помещение, в которое он когда-либо попадал, и когда лифт взметнулся над залом Либераче, Корд в панике отшатнулся, толкнув двух подростков с футбольными мячами.

— Аккуратнее, старик, — сказал один, а второй добавил что-то по-итальянски, и оба расхохотались. Покраснев от смущения (какой он им старик?), Корд вышел на следующем этаже и оказался в многолюдной аквазоне. Из четырех джакузи хлестала через край горячая вода.

— Блинчики с «Нутеллой», два по цене одного? — спросил мужчина в поварском колпаке.

— Простите? — не понял Корд. Почувствовав над головой какое-то движение, он взглянул наверх и увидел, как отодвигается вбок крыша, являя взору багрянистое небо. — Ух ты, — выдохнул Корд.

— Два блинчика с «Нутеллой» по цене одного, — повторил мужчина в поварском колпаке. — Платите за один, а получаете два.

У Корда было такое ощущение, что он впал в диссоциативное расстройство — как под «кислотой». Продавец блинчиков выжидательно смотрел на Корда, за которым уже выстроилась очередь. Волосатый, в плавках от Speedo мужчина весом с тонну напирал сзади на Корда, и вдруг продавец блинчиков подмигнул — или Корду это померещилось?

— Да, конечно, — торопливо произнес он и протянул свою пассажирскую карточку.

Через раздвижные двери он вышел на пляжную палубу. И повсюду были люди: намазанные маслом для загара, они пробирались к своим местам, неся полные тарелки еды. Кто-то с чмоканьем пил прохладительные напитки, кто-то танцевал, читал или спал мертвецким сном (а вдруг действительно — померли?). Над бассейном возвышалась трехэтажная водяная горка. Корд потихоньку ел свой теплый сладкий блинчик. Диджей крутил известную песню Push It группы Salt-N-Pepa, и Корд невольно начал ритмично покачивать бедрами, повторяя под нос: О, детка, детка. Детка, детка.

А где вообще его багаж? И где его семья? И вообще — где его чувство собственного достоинства? Неужели он готов остаться на этом корабле до конца своей жизни?

Из бассейна размером с футбольное поле выстреливали в небо фонтаны, выгибаясь дугами и оседая на бирюзовую поверхность воды. Вся палуба была огорожена стеклянными панелями, за которыми плескалось бесконечное, полное неизъяснимых тайн море.

Корд задрал голову, разглядывая три высоченные трубы, из которых пыхал в вечернее небо белый дым. Одинокий голос пытался поведать ему об изменении климата, о том, что нужно решать проблемы, а не создавать их, он твердил о засухах и голоде, о тонущих беженцах, о смерти человечества, но Корд не желал все это слушать.

За аквазоной располагался шведский стол, где все как с ума посходили. Кругом, куда ни кинешь взгляд, все было заставлено среднего пошиба едой: бургеры, пицца, фруктовый салат, тарелки с горячей пастой, тушеным мясом, а еще кассероли, пирожные, пирожки, фруктовые желе, эклеры. За зоной десерта, по совсем уж непонятной причине, на стенах были развешаны рисунки в рамочках, изображающие индейцев с перьями на голове. Зачем тут марципановое пианино? Кого это колышет? И действительно — никого это не колыхало.

Корд схватил еще теплую после мытья тарелку (только не думай о заразе, забудь про сальмонеллу) и наполнил ее едой, продолжая напевать Давай-давай. Он взял с подноса лепешку такитос и начал ее жевать прямо перед табличкой ПРОСЬБА НЕ БРАТЬ ЕДУ ГОЛЫМИ РУКАМИ.

Давай-давай, детка, двигай бедрами, детка. Эй, ты! Иди сюда — поцелуй меня! Советую поторопиться, а не то я начну злиться!

В один присест он съел бургер, какие-то макароны, блюдо из семги, кусок яблочного пирога и марципановую мышку. Отодвинув от себя пустую тарелку, он вышел в коридор, спустился по какой-то лестнице и оказался в казино Лас-Вегас.

Стены этого заведения были украшены фресками совсем иной географической принадлежности — Гавана, Стамбул, Монте-Карло. Из мраморных колон произрастали металлические пальмовые ветви и световые шары. До восьми вечера еще было далеко, но дамы в платьях с блестками уже метали фишки, а крупье в смокингах крутили колесо рулетки. Возле игральных автоматов зависли вездесущие игроманы с серыми лицами.

— Бесплатное шампанское и партия бинго наличными по ставке два к одному? — проворковал приятной наружности человек, появившийся из ниоткуда (скорее всего — из самых безумных снов Корда).

Да, он выпьет еще один бокал, а потом вернется на пляжную палубу в аквазоне и будет смотреть, как багровеет небо и наливаются чернильным цветом облака над безбрежным океаном, от которого захватывает дух. Это так просто — после череды страданий и изнурительной работы в состоянии невеселой трезвости.

Всего-то оставалось сказать «да».

3 / Реган

У Реган с Мэттом не было секса уже больше года, и нахождение вдвоем в тесной каюте было сущим мучением. Мэтт распластался на кровати, а Реган, отодвинувшись на стуле как можно дальше, расчесывала волосы перед трюмо. Когда-то она так любила касаться его, а теперь сама мысль о физической близости с мужем болью отдавалась во всем теле. Реган попыталась вспомнить, когда в последний раз они оставались наедине — казалось, дочки всегда были где-то рядом.

Мэтт повернулся к ней:

— Солнце, иди ко мне. Не будь так далеко.

В кровь ударил адреналин, она натянулась как струна и подошла к кровати. Наверное, так чувствуют себя шпионы, готовясь к операции по краже государственных секретов. Он раскрыл руки для объятий, сказав:

— Сколько же на тебе всего.

Реган стянула через голову шелковый топ, представ перед своим мужем во всей красе, обнажив, как он говорил, «самую лучшую грудь в Джорджии». Сердце билось как сумасшедшее. Она прикрыла руками растяжки на животе. От холодного воздуха каюты по коже побежали мурашки.

— Сладкая моя. Мне так тебя не хватало.

Реган едва не сказала: А ведь я всегда была рядом. Но что Мэтт имел в виду? Что ему не хватало секса или что, увидев ее сейчас перед собой, он вспомнил, что потерял? Она опустилась на кровать, он обнял ее, и никогда прежде ей не было так страшно.

— Мне тоже тебя не хватало, — солгала она.

Ее жизнь до Мэтта была преисполнена боли и пустоты. Ей словно содрали кожу, а он пришел и обвил ее коконом любви. Когда-то у Реган мелькала мысль, что рано или поздно подобные рассуждения снова разрушат ее жизнь. Только теперь она была пантерой в зоопарке, днем и ночью бродящей вдоль вольера, — всегда начеку, в ожидании шанса на побег.

Она знала, что делать. Нужно заткнуться и открыть свое тело тому, кто из наивной идиотки превратил ее в теперешнюю Реган — женщину-хищницу, замыслившую убийство.

— Поцелуй меня, — сказал Мэтт.

Она могла, и она это сделала.

4 / Ли

Когда Ли было тринадцать, однажды в воскресенье Шарлотта, с помощью Робби — католического специалиста по зависимостям — организовала интервенцию для Уинстона. Робби попросил Ли привести отца в гостиную, где все и собрались. Он сказал, что элемент неожиданности сыграет им на руку: Уинстон не успеет выставить оборону, а им удастся уговорить его отправиться на лечение в клинику в северной части штата Нью-Йорк.

Ли знала, что отец слишком много пьет. Он был злой и, можно сказать, обижал их. Но она ужасно его любила и всегда ждала от него доброго слова. Подойдя к дверям отцовской комнаты и повторяя заученную фразу («Пап, тебя в гостиной ждет сюрприз»), она ненавидела Шарлотту за то, что та отправила ее на предательство.

— Кто там? — спросил Уинстон. Никто не должен был беспокоить его, когда он находился в своей берлоге.

— Это я, — сказала Ли.

— А, проходи.

Она повернула ручку и вошла. Шторы были задернуты, Уинстон сидел в кожаном кресле: на восточном ковре стоял бокал виски, в пепельнице дымилась непотушенная сигарета.

— В чем дело? — спросил он.

Живот у нее свернулся в трубочку. Рядом с Уинстоном в ней включался сигнал тревоги, чтобы всегда убежать, если что. Никогда не знаешь, как именно он тебя обидит. Как-то Ли подсунула в ящик его комода записку: Если ты меня любишь, прекрати пить. Это все, чем она могла угрожать, наивно полагая, что записка сработает. Но это не помогло.

— В гостиной тебя ждет сюрприз, — сказала она.

Он вздохнул и поднялся. Затушил сигарету и закурил новую.

— Полагаю, интервенция? — спросил он.

Ли побледнела.

— И ты туда же, — горько произнес Уинстон и помотал головой. — Я бы никогда на тебя не подумал.

— Пап, я…

— Проехали, — сказал Уинстон. Взяв бокал с виски, он пошел в сторону гостиной и толкнул ногой дверь.

— Ну, и что тут у нас?

Корд, Реган, Шарлотта и Робби сидели вокруг обеденного стола, и Ли с неохотой присоединилась к ним. Каждый по очереди обращался к Уинстону с заученными словами: посмотри, до чего довело меня твое пьянство. Поэтому ты сейчас же должен отправиться в клинику Св. Джозефа, мы все согласовали, и мы тебя любим. Они говорили, девятилетняя Реган так горько расплакалась, что ничего толком не могла вымолвить, а Ли тогда подумала: Блин. Она видела презрение в отцовском взгляде и предательски приняла его сторону. Все это их бормотание и выставление себя жертвами было похоже на злую шутку.

Когда очередь дошла до нее, она подняла глаза от принтерной распечатки с длинным перечнем пугающих выходок Уинстона, случаев езды в пьяном виде и просто сказала: «Я люблю тебя, пап». Потянувшись через стол, Шарлотта взяла Ли за руку, но та отдернула ее.

Уинстон оглядел свою семью, собравшуюся в наивной надежде, что он изменится. Молча развернувшись, он снова толкнул ногой дверь и ушел. Было слышно, как хлопнула дверь его берлоги. Ли взглянула на присутствующих — на бледную мать, на глупых брата и сестренку, на разочарованного Робби. Она поняла, какие они слабаки. Поднявшись, она покинула комнату.

Переехав в Лос-Анджелес, Ли считала себя наконец свободной. Но даже находясь на другом конце страны, чувствовала ответственность за Шарлотту. И вот, наконец, она оказалась на круизном корабле вместе со всей своей семьей. Краткий обязательный брифинг о правилах безопасности плавно перешел в танцевальное шоу.

— Слишком много радости не бывает! — прокурлыкал Корд, протянув Ли синего цвета напиток. На глаза ее набежали слезы. Корд, ее младший братишка. Ей хотелось зарыться в него лицом и все ему рассказать. Но она не умела делиться неудачами, не знала, как просить о помощи.

— Эй, — сказал Корд, заметив на лице сестры промелькнувшую тень. — Ты в порядке?

Были времена, когда Корд заваливался к Ли поздно вечером: он был пьян и хотел выговориться. Она подливала вина себе и ему, устраивалась на стуле возле эркерного окна, и они говорили часами обо всем подряд, изливая друг другу душу. Когда он перестал приходить? Ли даже не могла вспомнить — ее закрутил водоворот собственной жизни. В один из своих последних визитов он признался, что его пугает пристрастие к алкоголю. Тогда Ли просто отмахнулась — не слишком ли они все строги к себе?

— Конечно, я в порядке, — ответила сейчас Ли. — Почему ты спрашиваешь?

— Ты выглядишь грустной, — сказал Корд.

Ли сразу ощетинилась.

— А ты выглядишь пьяным, — парировала она.

Он отшатнулся, словно от пощечины. Да уж, они не умели щадить друг друга, и Ли сразу поняла, что задела его за живое. Но это произошло непроизвольно — ведь именно так они всегда общались. Ли, сжигая себя, прокладывала путь для Корда и Реган. Именно она была факелом, освещавшим их путь.

Корд стоял перед ней, покачиваясь. Со временем Ли убедила себя, что будет в безопасности, если перестанет за всех переживать. Но что, если бы она осталась тогда со всеми в гостиной, когда ушел Уинстон? Что, если бы она, в ответ на жест Шарлотты, не стала бы убирать руку?

— Прости, Корд, — сказала она.

Бегающие по лицу Корда огоньки делали его совсем юным.

— Я пьян, — сказал он, — и не могу остановиться. И знаешь еще что? Я гей.

Он опустил глаза, боясь встретиться с ней взглядом. Он что, решил, будто она оттолкнет его после этого? Ли охватила волна нежности. Ее младший брат был таким ранимым и честным, чего сама Ли не могла себе позволить. Вот и сейчас ей хотелось закончить этот разговор и уйти.

— Я тебя люблю, — сказала Ли. Конечно же, все они знали, что он гей. Они только удивлялись, зачем он это скрывает. Но Ли объясняла это тем, что они слишком редко видятся.

— Мне нужно сообщить об этом маме, — сказал Корд.

Вот он, тот самый момент, возможность сказать кому-то о своей собственной потерянности и одиночестве. Чтобы отмотать все назад и обнять своего маленького брата. Наверное, все ответы хранились в том дне, когда они собрались за столом в гостиной. Вместе они бы справились.

Они стояли и молча смотрели друг на друга. У Ли кружилась голова, и картинка перед глазами обрастала черной виньеткой. А еще ее бросало в жар. Ли покачала головой, не в силах что-либо сказать. Но Корд все стоял и ждал, веря в Ли больше, чем в самого себя, ожидая, что вот сейчас она найдет для него какой-то выход.

5 / Шарлотта

Наступил момент, когда капитан должен был сказать тост. Шарлотта с семьей стояли в Атрио, представляющем из себя огромное трехэтажное пространство. В центре возвышалась колонна-экран, на которую проецировались живые картинки. Колонна отбрасывала вокруг себя яркий сноп света, который, рассеиваясь, узким клином вонзался в бар на нижнем этаже, где молодежь лихо взбивала коктейли в своих шейкерах. На одной из лестниц Атрио, подсвеченный прожектором, появился капитан со своими спутниками.

Если до этого колонна была похожа на огромный аквариум с разноцветными рыбками, сейчас внутри нее хлестали брызги шампанского и вылетали из бутылок пробки. Феерическое зрелище, подумала Шарлотта. Будь у нее дома такое приспособление, ей было бы некогда думать о своем немощном одиночестве.

— Это красиво или безвкусно? — подивилась вслух Шарлотта.

— По-моему, шикарно, — сказал Мэтт.

Шарлотта оглянулась на зятя: как же легко он воспринимает все это безумие. Мэтт взял Реган за руку, и Шарлотта почувствовала легкую грусть.

Нет, в эту минуту она не пожелала для себя мужа, тем более такого, как Мэтт. Давно влившись в их семью, он стал для нее почти как сын. Но уж больно он пресный, тут они с Реган прямо два сапога пара. Нет, Шарлотта предпочитала мужчин с перчинкой. Мэтт — какой-то постный пудинг, тогда как Шарлотте подавай перец халапеньо!

Ей вдруг захотелось ощутить набухший член прижавшегося к ней сзади мужчины, ощутить на шее его горячее дыхание. И чтобы их голые тела соприкоснулись. Шарлотта покраснела.

— Добро пожаловать на «Сплендидо Марвелозо»! — сказал в микрофон капитан. Так же как и ее красивый стюард Парос, он был одет в белый костюм, на голове — фуражка, но грудь вся была обвешана наградными ленточками. — Сегодня у нас особый момент.

Команда немного подвинулась, пропуская вперед величавую пару. Все стихло, а мужчина опустился на одно колено, что-то сказал, и женщина радостно запрыгала.

— Он спросил — будешь ли ты моей женой? А она ответила — почему бы и нет, — сказал капитан.

Зал взорвался бурными аплодисментами, а в колонне закружились в танце человеческие фигурки в виде длинных треугольников.

Шарлотта вздохнула. В ее случае все произошло гораздо прозаичней. Вернувшись в Париж на похороны отца, Шарлотта случайно встретилась с Уинстоном, и уже через неделю, в кафе, он сделал ей предложение. Подвинув к ней футляр с ювелирным украшением, он сказал: «Все-таки мне кажется, что мы созданы друг для друга». Шарлотта открыла коробочку и надела на палец кольцо скорее с чувством обреченности, а не надежды. Ведь она была испорченным товаром, и на иной вариант рассчитывать не приходилось.

Часть 4

Морской праздник

1 / Шарлотта

За ужином Корд был сильно пьян, и Шарлотта беспокоилась. Он без конца повторял: «Так я прав или нет?» Сама Шарлотта всегда могла остановиться после нескольких бокалов вина. Ведь это всего лишь вопрос свободной воли. И тем не менее некоторые не в состоянии были себя контролировать. Например, Уинстон.

Был ли алкоголь причиной, почему Уинстон из обходительного, с мягкими манерами джентльмена, каким она его знала в Париже, превратился в жестокого, бездушного человека, или же он просто искал спасения в выпивке? Этого Шарлотта не знала. Она пыталась убедить себя, иногда не безуспешно, что в депрессии Уинстона не было ее вины.

Бегло пролистав «Бесподобное средиземноморское мезе»[59], Шарлотта отказалась от десерта, желая поскорее вернуться в свою маленькую уютную каюту, надеть ночнушку и лечь.

— Мам, закажи тирамису, — уговаривала ее Ли, тихо прибавив: — Сегодня — совершенно бесплатно.

— Да-да, нам с тобой по тирамису, мама, — сказал Корд. — Я правильно говорю или нет?

Он то еле ворочал языком, то, наоборот, выговаривал слова с демонстративной отчетливостью. Это настолько напоминало Уинстона, что, вытирая уголки рта салфеткой, Шарлотта почувствовала, как ее бьет нервная дрожь.

— Нет, ты неправильно говоришь, — сказала она. — Я отправляюсь спать. Спокойной ночи!

Корд даже не отреагировал, отмеряя всем вина поровну, а себе налил до самого края.

— Спокойной ночи, мамочка, люблю тебя, — сказала Реган.

— О… — Шарлотта была тронута. — Я тоже тебя люблю. — Она даже подумала — не остаться ли на десерт.

— Ждем тебя утром в аквазоне на уроке оригами, — сказала Ли.

— Что-что? — переспросила Реган.

— Что слышала. — Ли приподняла одну бровь. — Урок оригами.

И все трое прыснули от смеха. Они над чем смеются — над оригами или над собственной матерью? Шарлотта часто заморгала, стараясь успокоиться, и поднялась из-за стола.

— А мне тут все нравится, — сказала Реган, потянувшись за булочкой в корзинке.

— Конечно, дорогая, — заметил Мэтт и похлопал ее по руке. Ли с Мэттом расхохотались. Теперь, похоже, они переключились на Реган: та расстроенно посмотрела на булочку.

— Кто-нибудь хочет граппу? — Корд жестом подозвал официанта.

Шарлотта развернулась, чтобы уйти, и лишь Мэтт оказался настолько любезен, чтобы окликнуть ее:

— Шарлотта, вы сами доберетесь или вам помочь?

— Нет, со мной все хорошо. — Отмахнувшись с наигранной веселостью от предложенной помощи, она покинула ресторан. Может, ей и не помешал бы сопровождающий, но она была слишком обескуражена, чтобы признаться в этом. Оказавшись один на один с бесконечными лестницами и бьющим в глаза ярким светом, Шарлотта шла куда-то вперед и забрела в зал для дискотек. Глядя на пол, который рябил от квадратиков света, Шарлотта старалась отогнать тревожные мысли о Корде. Это ужасно, если он действительно пошел по стопам отца. Шарлотта хотела было вернуться назад, потому что это ее сын и ему нужно как-то помочь. Уложить в кровать, например. Почесать ему спинку, как он любил в детстве.

Он приходил к ней в спальню средь ночи, когда рядом похрапывал Уинстон, и позднее тоже — когда тот уже спал в берлоге. Материнский инстинкт подсказывал, что в ней нуждаются, Шарлотта открывала глаза и видела перед собой Корда. Он никогда не тряс ее за плечо, ничего не говорил, а просто сидел на полу, скрестив ноги, сидел перед ее кроватью и ждал, когда она проснется. Он смотрел прямо на нее расширенными от темноты глазами, такой тощий в своей широкой пижаме, а реснищи — такие длинные и густые, и когда она просыпалась, он говорил шепотом: «Извини, мамочка».

«Шшш…» — говорила Шарлотта и отводила его за руку обратно в его комнату, укладывала в кровать, чесала ему спинку, чтобы он заснул. Только он не засыпал. Когда, устав, она убирала руку, он вдруг поворачивался к ней и снова распахивал свои бездонные глаза.

И только однажды он отважился попросить:

— Ты не полежишь со мной?

— О, нет, дорогой, — инстинктивно вырвалось у нее. И он больше никогда не повторял своей просьбы. А она, еще пару раз проведя ногтями по его спине, уходила, оставляя его в темноте. Она возвращалась в свою спальню и не могла заснуть до самого рассвета, тоскуя по сыну, тельце которого было таким родным и теплым, а дыхание — таким сладким и ровным.

Но почему она не могла побыть с ним? Тогда ей это казалось неправильным, неподобающим, что ли. Как проявление слабости. Ведь саму ее с детства приучали к одиночеству. Шарлотта всегда гордилась умением подниматься над собственными желаниями. Луиза уж точно ни разу не прилегла возле своей дочери. Но ведь если б она, Шарлотта, забралась под стеганое одеяло своего сына, может, тогда она снова бы научилась спать так же крепко, как это было во времена, когда еще была жива няня Эмэ. Но Шарлотта стоически придерживалась правила, что каждый должен спать у себя и что она ни в чем не нуждается: нечего прижиматься к ребенку только ради собственного спокойствия.

И вот сейчас Шарлотте хотелось вернуться к Корду и отвести его за руку в его каюту, где бы она налила ему стакан воды, сунула таблетку адвила[60] и поцеловала бы его в темечко.

Но Шарлотта не стала этого делать, продолжая свой путь как стойкий оловянный солдатик — преодолевая хрустальные и прочие лестницы, лифты, коридоры с пронумерованными комнатами: по мере приближения цифры становились выпуклыми. Опустившись в самое брюхо корабля, Шарлотта наугад открыла металлическую дверь и увидела мужчин, стирающих постельное белье в огромных, как автомобили, стиралках. Шарлотта замерла в дверях, чувствуя, как у нее подгибаются ноги, — она стояла, мигая от яркого света, наблюдая, как другие мужчины заправляют уже стираные простыни во вторую машину, которая, пропуская их через свои катки, выдавала их сухими и идеально отглаженными. В комнате стоял влажный жар, пропитанный запахом отбеливателя с кислым металлическим привкусом.

За спиной открылись двери лифта и засосали Шарлотту обратно в пассажирскую зону, из которой она на время выпала самым непостижимым образом. И вот уже она снова бродит по неотличимым друг от друга сумрачным коридорам, пропахшим моющими средствами и картошкой фри. Казалось, она осталась одним-единственным человеком на этом огромном корабле. И вдруг перед ней возникло видение — ее стюард Парос. Он стоял в самом конце коридора — то ли явь, то ли нет.

— Миссис Перкинс? — позвал Парос.

Ей захотелось бегом ринуться к нему, вжаться в него, обвив руками его шею, чтобы он поднял ее и понес в тишине через долгие километры, устланные ковровой дорожкой. А потом, оказавшись в ее каюте, они закажут два тирамису и будут кормить друг друга с длинных серебряных ложечек. Он будет держать ее в объятиях, а она не станет сопротивляться.

Шарлотта так долго подавляла все свои желания — не просто сексуальные, а саму тоску по внутреннему голосу, желающему вырваться наружу и рассказать о том, что же она хочет на самом деле. Она как сомнамбула брела по своей жизни — от мессы к бакалейному магазину, от магазина к дому, к обеденному столу, к своей постели. Шарлотта боялась, что стоит позволить пламени ее желаний разгореться, и оно поглотит ее.

— Миссис Перкинс, — сказал Парос, — это вы?

2 / Корд

Корд повернулся в кровати: глаза прожигали череп словно красные угли, во рту пересохло как в пустыне. Полтора года трезвости пошли псу под хвост. Потянувшись к тумбочке, Корд взял айфон и переставил калькулятор трезвости на ноль. Нет, сказал он сам себе, сегодня день первый, все заново.

Его предыдущий День Первый случился наутро после визита в «Третий глаз», которому было суждено определить его судьбу. Если этот проект выстрелит, он станет богатым уважаемым человеком. Если же кампания провалится, он окажется банкротом. Разоренным и одиноким, мрачно уточнил его внутренний голос, который после попоек всегда становился более властным и безапелляционным, и Корд не был способен заглушить его, опровергнуть логикой. Разоренным и одиноким, мрачно повторил внутренний голос.

Корд окончил Принстон в 2001 году, когда интернет уже вошел в силу. «Нью-Йорк Сити Венчурс», компания, основанная в 1998 году двумя членами гастрономического клуба «Тайгер Инн», в котором состоял Корд, буквально лопалась от денег, и Корд с удовольствием туда вложился, сразу же переехав в квартиру в Верхнем Вест-Сайде, купив мебель по интернету и притворившись трезвенником (в этом помогала выпивка). С 2001 года для венчурных капиталов, в том числе и для «Венчурс», все покатилось по наклонной, но Корд держался за свою работу, хотя компания приходила в упадок, а его прежние друзья обращались с ним как с хрустальным, заприметив его однажды на гей-параде. «Корд, ты что, гей?» — спросил его как-то Хаммерсмит за распитием напитков в ресторане «У Дориана».

Джекоби и Вайатт молча ждали ответа.

Корд кивнул, и живот свело спазмом.

— Надо же, вот бы не подумал, — сказал Джекоби и передернул плечами. Ну, а помимо этого… — как любила говорить Шарлотта.

Кое-как «Венчурс» держались на плаву. К 2014 году в штате осталось всего шесть человек, но они смогли сохранить небольшой капитал. «Нам нужно менять условия игры», — сказал Джекоби (уже лысеющий, разведенный отец троих детей, которых его бывшая увезла в город Рай).

В Принстоне Корд больше всех дружил с Джорджи, тощей как плеть и бледной как смерть девушкой из Флориды. Их сплотило долгое просиживание в студенческой библиотеке, и они представляли из себя очень странную парочку: скрытый гомосексуалист и болезненно стеснительная девушка-гений. Но оба они любили рэп девяностых, попкорн из микроволновки и еще друг друга.

Джорджи вылетела из медицинской школы после того, как заработала большие деньги на изобретении какого-то нереально крутого хирургического инструмента. Недавно они возобновили электронную переписку. Джорджи создала некий продукт, связанный с виртуальной реальностью. «Он совершенно крышесносный», — писала она. Пока другие изощрялись с наушниками и аккумуляторами, «Третий глаз» был способен обмануть мозг и стереть различия между реальным и виртуальным мирами. Это было как-то связано с направлением лазера прямо в глазное яблоко. «Правда-правда, — уверяла Джорджи. — Я способна убедить человеческое сознание в реальности выдуманного мира. И если оформить его достаточно интересно, никто не захочет оттуда уходить. В каком-то смысле обычная жизнь становится пережитком».

Стараясь отмести дурные предчувствия, Корд уже мысленно представлял себе много, очень много денег. Видеоигры, телеконференции, фильмы… C продуктом «Третий глаз» экраны не понадобятся. Работающие с Джорджи ребята из маркетингового отдела называли «Третий глаз» машиной — убийцей прошлого.

Поскольку Корд был другом Джорджи и поскольку кто-то должен был вложиться в финансирование для выпуска ценных бумаг серии «А», Корда пригласили в Орландо, чтобы взглянуть на экспериментальную версию. Но Джорджи свалилась с гриппом и не смогла присоединиться к своей команде для демонстрации продукта, и тогда Корд позволил себе опустошить мини-бар в гостинице «Шератон». К тому моменту, когда он встретился с командой в стейк-хаусе, где в его кровоток добавилась еще пара бокалов мартини, Корд уже буквально летал над землей. Он помнит только, как ехал на заднем сиденье в машине одного из инженеров, как они вышли на парковке с расплавленным от жары асфальтом, как зашли в ангар, где в их распоряжении, пока они опробовали машину, имелся кулер с бутылками пива.

К его голове прикрепили то ли провода, то ли электроды, и Корд помнит, как в зале переговоров материализовались животные из джунглей, кажется, там был слон. А потом можно было пообщаться с Майклом Джорданом[61] и Бейтом Рутом[62]. А потом они гуляли по норвежскому лесу, трогая руками сосульки.

А потом — темнота. Корд проснулся в полчетвертого утра в своем номере, обливаясь холодным потом, его тошнило, и грудь сдавливало ощущение неминуемой катастрофы. Он даже не помнил, как позвонил своим ребятам из «Венчурс», приказав вложить в «Третий глаз» все до последнего цента. Он не помнит, как они его умоляли, а он настаивал, что это то, что надо, а потом Вайатт прислал ему эсэмэску: Ладно, я верю тебе, мазафакер!!!

Когда Корд сидел в ближайшем отделении АА, сжимая в руке пеностироловый стаканчик с кофе, дрожа от горя и стыда, деньги уже были переведены. Таким образом, «Венчурс» запустили ценные бумаги «Третьего глаза», и проект катапультировался на рынок.

Через несколько дней все узнали, что в документах, подписанных Кордом, не предусматривалась демонстрация продукта кому бы то ни было — вплоть до выпуска IPO. Корд профинансировал «Третий глаз», предоставив им полное право соблюдения секретности.

— Ну что, мужик, — сказал Джекоби, хлопнув по спине Корда, когда тот вернулся в Нью-Йорк. — Как же мне не терпится увидеть продукт.

Мне тоже, — хотел было ответить Корд, но промолчал.

И вот здрасьте, приехали. Снова День Первый. Ну почему он сорвался, почему? Джованни знал только трезвого Корда, Корда выздоравливающего, и он даже сказал однажды: «Почему не позволить себе иногда бокал хорошего вина?»

Корд обхватил голову руками. Его переполнял страх, в животе пульсировало. Он так и не бросит пить и потеряет Джованни. Склонность, унаследованная от отца, в итоге убьет его. Можно перестать бороться, открыть мини-бар и ни в чем себе не отказывать. Корд успел проверить, что ему предлагалось: батарея маленьких бутылок: всего понемножку, начиная от водки и заканчивая мальбеком[63]. Корд даже позволил себе порадоваться такому искушению.

Он прекрасно понимал, что выбор перед ним стоит серьезный и что, скорей всего, обратного пути уже не будет. Он мог накинуться на выпивку, а мог снова сдержать слово, чувствуя одновременно и боль, и восторг от проживания обычной и потому прекрасной жизни. Он уставился на маленький холодильник.

3 / Реган

Когда Реган проснулась, Мэтт уже сидел на балконе, склонившись над сотовым. Реган снились ужасные сны, в которых она снова оказывалась в гостинице с мистером Регдейлом, ее преподавателем по рисованию. Ему удалось убедить ее, что они созданы друг для друга, а может, это она сама себе внушила.

На кровати — затхлое постельное белье, и повсюду — запах дешевых чистящих средств. День тянулся один за другим, и Реган уже понимала, что побег с Альфонсо был ошибкой. Но она не смела позвонить Шарлотте. Чувствуя себя падшей, без права на раскаяние, Реган позвонила бывшему парню Ли. И Мэтт сел на свой мотоцикл и, проделав долгий путь в Стейтсборо[64], забарабанил в хлипкую дверь мотеля. Встав напротив мистера Регдейла, он разок ткнул его в грудь, а потом собрал все вещи Реган и кинул их в ее спортивную сумку.

Волосы развевались на ветру, когда она ехала, прижавшись к Мэтту. Они ехали долго. Он явился и спас ее. Но это был так давно.

Реган не видела смысла в том, чтобы читать имейл от Зоуи. Зачем? И еще она бесилась, что Зоуи позвонила Корду. Все они считали ее тупой, думая, что, не имея никаких планов, она просто будет плыть по течению как этот гребаный корабль, позволяя как угодно использовать ее.

Ох, как сильно они ошибались.

4 / Ли

Ли проснулась от поцелуев в шею. Повернувшись к Луиджи, она зарылась в его сладких объятиях. Он был одним из капитанов — пусть не главным, зато итальянцем. На коктейле в капитанской гостиной, куда Ли с Кордом заглянули после ужина, Луиджи прислал ей бутылку каберне. Свет был приглушен, и Ли пришлось щуриться, когда официантка указала в сторону столика, за которым сидели мужчины в форменных кителях. Луиджи привстал в легком поклоне и послал ей воздушный поцелуй. Он был несколько староват для нее, но когда подошел к их столу и спросил, не желает ли она прогуляться по променаду, она улыбнулась и сказала «да».

— Эй! — Корд перехватил ее запястье, когда она вставала из-за стола. Ли посмотрела на брата: на его пьяном лице была написана мольба.

— Ли-Ли, — сказал Корд. — Не уходи, мы так давно не виделись. Мне хочется говорить с тобой.

— Ну, Корд… — Ли обернулась к поджидавшему ее Луиджи. — Мы же в круизе, я хочу развлечься.

— Развлечься… — сардонически повторил за ней Корд. — Все с тобой ясно, Ли-Ли. К черту. Адьос.

Ли хотела бы проигнорировать слова брата, списать их на то, что он просто выпил, но на самом деле он-то все понимал. Ей даже хотелось сесть обратно и поговорить с ним обо всем, рассказать о своей бездарно проваленной карьере, о своем смятении и о том, каким страшно посиневшим было лицо их отца, когда она нашла его повесившимся в ванной. Как она приподняла его, обхватив за ноги, как истошно кричала. Казалось, она держала его так часами. Но Уинстон уже был мертв.

Корд выглядел совершенно опустошенным. Но остаться с ним — значит вернуться во времена, о которых хотелось забыть. Ведь ни Корд, ни Реган ничего не знали об отцовском самоубийстве. Шарлотта сказала им, что он умер от сердечного приступа.

— Я просто хочу развлечься, — сказала она, обращаясь одновременно к самой себе и к Корду. Луиджи приобнял ее рукой за талию.

Корд ничего не сказал, даже не посмотрел на нее, а просто взмахнул рукой, заказывая себе еще выпить.

Ночной променад был прекрасен, он возносил их над морем и приближал к звездам. Разве могла Ли отстраниться, когда Луиджи обнял ее?

Она полагала, что неловкий, но многообещающий обмен поцелуями приведет ее в тайную, ни на что не похожую капитанскую каюту, но вместо этого Луиджи повел ее в ее собственную. Секс был вполне себе приятный: недвусмысленный восторг Луиджи по поводу ее тела здорово ее завел, по потом ему позвонили по сотовому, и он куда-то унесся.

Он перезвонил ей уже глубокой ночью и спросил, не желает ли она десерта. Ли сказала, что желает. Он заявился через несколько минут с топленым шоколадом и двумя чашками кофе. Ли понравилось и то, и другое, за чем последовал еще один сеанс любви.

Когда он вставал с кровати, Ли подняла глаза к потолку, стараясь не замечать его брюшко и обвислую кожу.

— Возможно, мы завтра столкнемся, когда я буду с женой и детьми, — сказал Луиджи. — Но ночью, если пожелаешь, я свободен и готов тебя навестить.

— У тебя есть жена? — пробормотала Ли. В голове больно запульсировало: про жену можно было сразу догадаться.

— Но ведь я предупреждал, — сказал Луиджи, пытаясь стоя натянуть на себя брюки.

— Ничего подобного, — возразила Ли и даже сама удивилась, что гневается. Увидев Мэтт вместе с Реган, она вдруг поняла, как хочет настоящих отношений, чтобы было на кого положиться. И вот вам пожалуйста — ею попользовался женатый мужчина.

— Нет, все-таки я предупреждал, — сказал Луиджи.

Ли умела притворяться сильной: промаршировав к двери, она резко распахнула ее и произнесла, глотая слезы:

— Вон отсюда.

— Ох уж эти американцы, — сказал Луиджи, снисходительно покачав головой.

Тогда Ли взяла его рубашку, китель и фуражку и выкинула все в коридор. Луиджи опустился на кровать, сложив руки на груди.

— Верни сюда мою одежду, — сказал он.

— ВОН! — заорала Ли.

Луиджи встал и покинул каюту.

Бросившись на постель, Ли вытащила сотовый и начала пролистывать (как это обычно бывало в минуты одиночества) семейные фотографии Реган с Мэттом. Каким-то непостижимым образом это вызывало не только ревность, но и болезненно жгучее удовольствие. Ли радовалась, глядя, как живут эти обласканные любовью девочки, радовалась их безмятежным, спокойным улыбкам. Ведь у нее не было такого детства. Да и каково это — чувствовать себя защищенной?

Вот дочери держат Реган за руки и любуются закатом в Джорджии.

Ли хотела бы иметь такую мать.

Вот Изабелла: у нее выпал передний зуб.

Ли хотела и сама стать матерью.

Вот Реган, немного взъерошенная, стоит на заднем плане и любуется на своих девочек в розовых лосинах.

Из Ли получится ужасная мать.

Вот Флора с Изабеллой пьют из соломинок один на двоих молочный коктейль.

У Ли задерживались месячные.

5 / Шарлотта

Шарлотта красила губы, когда в дверь постучали. Бросив довольный взгляд в зеркало (желтое платье на пуговицах и золотистые балетки), она пошла открывать.

— Мадам, куда поставить ваш завтрак? — Парос неловко балансировал подносом, на котором стоял кувшинчик с кофе и блюда под крышками.

— О, Парос. Хочу поблагодарить вас, что помогли мне вчера добраться до дома. Мне, право, неловко. Даже сама не понимаю, как я умудрилась заблудиться. Знаете, тут каждый коридор похож на другой.

— Мадам, у меня поднос… — напряженно произнес Парос. — Где вы будете…

— Ах, простите. Да поставьте куда угодно.

Парос опустил поднос на стол, взял салфетку, встряхнул ее и застелил кофейный столик, на который выставил чашку с блюдцем.

— С чем желаете кофе? — спросил он, взявшись за кувшин.

С чем она желает свой кофе, интересовались лет эдак… — да нет, пожалуй, что никогда. Каждое утро она сама делала себе кофе при помощи кофемашины, добавляя один пакетик подсластителя Splenda и щедро сдабривая его молоком. После смерти Уинстона она перестала пользоваться фарфоровым молочником — просто хватала из холодильника пакет, доливала сколько надо и убирала пакет обратно. Молодая же Шарлотта каждый кусочек сахара брала серебряными щипчиками, а пакетики Splenda аккуратно выкладывала на неглубоком блюде. Ей было жаль той, былой Шарлотты, но одновременно она и гордилась ею.

— Благодарю, мне немного молока и пакетик Splenda, — сказала Шарлотта.

Парос нахмурился.

— У меня только Sweet’n Low. Вас это устроит?

Устроит ли это ее? Каков жеребец, подумала Шарлотта. Да-да, другого слова и не подберешь. И они вдвоем в ее каюте. А что, если он подхватит ее на руки (бог мой, какие они волосатые. Из-под выреза белой накрахмаленной рубашки тоже выглядывали жесткие, кучерявые волоски цвета перца) и опустит ее на пол прямо как в кино, впившись в нее поцелуем? Шарлотта мысленно восхитилась, какие у него сильные плечи, и в груди стало жарко. Нет, пора завязывать с чтением этих неприличных романов!

— Миссис Перкинс? — переспросил Парос. — Вас устроит Sweet’n Low?

— Да, конечно, — сбивчиво пробормотала она.

Пока Парос готовил кофе, из динамика послышался сладкозвучный голос Брайсона:

— Доброго утра всем пассажирам «Сплендидо Марвелозо»! Вы готовы к празднику, который будет продолжаться весь день напролет? Вы слышите меня? Надеюсь, вы хорошо расслышали слово «праздник», потому что сегодня мы будем веселиться до ночи!

Вообще как-то можно выключить эту штуку? Шарлотта тщетно оглядела каюту в поисках выключателя.

— Сначала будет веселье в аквазоне, — продолжал ворковать Брайсон. — В полдень состоится выставка ледяных фигур. А в половине первого — приготовьтесь, дамы и господа, да-да, — пройдет конкурс на самую волосатую грудь!

Парос уже вышел в коридор.

— Парос! — окликнула его Шарлотта.

— Да, мадам? — сказал он, обернувшись.

Ей хотелось крикнуть ему: Не уходите! Но она всего лишь спросила:

— Вы итальянец?

— Я грек, — ответил Парос.

— Вы родом из Афин?

— Нет, я родился на острове Икария.

Растерянно оглядываясь вокруг, словно ища подсказки, Шарлотта выпалила:

— Вы скучаете по своей родине?

— Да, очень, — ответил Парос. — Желаю вам приятного завтрака, мадам.

— Никогда не была ни на одном греческом острове. А очень бы хотелось.

— Миссис Перкинс, а вы хоть раз пробовали на завтрак мед с йогуртом? — спросил Парос.

— Называйте меня просто Шарлотта.

— Если вам так будет угодно.

— Да, мне так будет угодно. И, между прочим, я вдова.

— Мои соболезнования, — сказал Парос. — А у меня умерла жена.

На мгновение их взгляды встретились. Возможно ли, что она ему понравилась? Настолько, чтобы подойти и прикоснуться к ней? Шарлотта мысленно прокляла себя за подобные мысли — господи, да ведь она старая и уже не может быть предметом вожделения. И все же хотелось верить, что сдержанность Пароса объяснялась плохим знанием английского или тем, что он находится на работе. Или же, — и это было чистым предположением, — может, он просто нервничает?

— Мед с йогуртом, — повторил Парос. — Вы никогда не пробовали такое на завтрак?

Шарлотта знала, что он не пытается с ней заигрывать. Вряд ли. А если все же?… От этой мысли у нее закружилась голова.

— Нет, — сказала она. — Кажется, не приходилось. Я большая почитательница английских булочек.

Да замолчи уже! — мысленно упрекнула себя Шарлотта. — Какая из тебя почитательница английских булочек?

— Я могу принести вам греческого меда, — сказал Парос. — У моей дочери собственная пасека. Наш мед гораздо темнее, чем американский. И в нем чувствуется вкус белой мускатной дыни и тимьяна.

— Я бы с удовольствием попробовала, — сказала Шарлотта.

Парос кивнул.

— Икария, — произнес он, не поднимая на нее глаз. — Мой родной остров. Он находится ближе к Турции.

— О, — только и сказала Шарлотта. Она пыталась придумать еще какие-то слова, чтобы связать разговор, но Парос ушел, и дверь каюты закрылась с металлическим щелчком — как ножницы, которые отрезали все ненужное.

Шарлотта опустилась на кровать. Будь она женщиной, склонной к рефлексии, то наверняка бы посочувствовала таким, как Парос, и его товарищам — ведь они наверняка мало получают за свою работу и теснятся в маленьких каютах ниже ватерлинии. Но Шарлотта о таком не задумывалась, это было просто невозможно.

В свое время она все же пыталась дойти до самой сути вещей. Например, в отношениях с Уинстоном. Она постоянно хотела понять, что с ним не так, стараясь предугадать, что ему нужно или чего он хочет — лишь бы удержать его от тоски, а позднее — от распития виски. Она старательно варила обеды, была уступчива в сексе, просыпалась раньше его, чтобы принять душ, одеться и красиво подать ему завтрак.

Но все изменилось одним субботним утром. Шарлотта, не снимая белой теннисной формы, сидела на кухне и разгадывала кроссворд в New York Times. Оставив Реган и Корда в спортивном клубе, она ждала, когда проснется Ли, чтобы можно было забрать купальник. Уинстон в это время спал в своей берлоге, что вполне устраивало Шарлотту: она знала, что до ланча его не стоит беспокоить, после чего он попросит копченую индейку на ржаном хлебе с дижонской горчицей Grey Poupon и чипсами Lay’s.

И тут Шарлотта услышала чей-то крик. Оторвавшись от пятого пункта по горизонтали (место выступлений Бобби Шорта[65] — конечно же, кафе «Карлайл»[66]) и не успев дописать последнюю букву ответа, она замерла и прислушалась. Снова тихо. Немного обождав, Шарлотта вернулась к кроссворду (номер пятый по вертикали «место для пилота»). Быстро найдя ответ, она посчитала клеточки: все верно — «кабина». Вписала ответ и отложила карандаш. В то время она еще пыталась дойти до сути и понять, что же происходит.

Шарлотта медленно поднялась на второй этаж и прислушалась. Все было тихо. Неужели ей почудилось?

— Ли? — тихо позвала она.

И тут Ли взвыла как раненый зверь. Шарлотта кинулась на крик, который, кажется, раздавался из ванной. Помпончики на белых носках Шарлотты весело подскакивали в такт ее движениям. В ванной Ли пахло девичьим парфюмом. Ли стояла на цыпочках, поддерживая тело Уинстона, и лицо у него было…

Зачем он сделал это в ванной дочери?

Что она теперь скажет друзьям?

Почему Шарлотта не проверила, где Уинстон, до того как отвезти детей в клуб?

Как он мог оставить ее одну?

И что ей теперь делать?

Уинстон, почему, ну почему?

Можно было продолжать задаваться всеми этими вопросами или покончить с ними. Чтобы выжить, Шарлотта поступила как должно. И по сей день она не может смотреть в глаза Ли. Ведь только ей было ведомо, что Шарлотта не справилась. Шарлотта понимала, каким тяжким грузом легла эта тайна на плечи ее старшей дочери и что сейчас она находится на грани срыва. Шарлотту волновал один вопрос: справится ли ее дочь, чтобы не…

Нет, нет. Шарлотта судорожно сглотнула. Можно продолжать себя мучить или закончить с этим. Склонив голову, она помолилась за Пароса и Ли, за Корда и Реган, попросила Бога позаботиться на небесах о ее матери и отце, а еще о Минни. А потом она немножко помолилась о себе, после чего поднялась с кровати, готовая достойно отметить праздник на корабле.

Часть 5

Родос, Греция

1 / Шарлотта

Раздвинув занавески, Шарлотта ахнула. Вместо морской глади до самого горизонта взору ее предстало совсем другое зрелище. Натянув халат, она вышла на балкончик. Пристань целиком была заставлена туристическими автобусами и такси. А за всем этим царил средневековый мир: крепостные стены с зубчатыми бойницами целовали синее небо. А эта башня, кажется, называется турелью. Шарлотта представила себе рыцаря на коне: вот он несется вперед, ветер с греческого побережья дует ему в лицо, а в руках у него серебряный щит. И еще меч! Вот он влетает в темную арку, а за ней — ров, заполненный водой. И рыцарь должен что? — перепрыгнуть его на коне. А в крепости томится целый гарем из прекрасных принцесс. И там еще должен быть луг, на котором рыцарь будет с кем-то биться на мечах. Так или нет? Определенно следует освежить свои знания о средневековой Европе. Вернувшись в каюту, Шарлотта обнаружила на столике поднос с кофе и небольшую коробочку в подарочной упаковке.

С колотящимся сердцем Шарлотта развернула упаковку и извлекла на свет баночку с медом. В зеркале напротив можно было увидеть радость на ее лице и как разрумянились ее щеки — безо всякой косметики.

Шарлотта вспомнила, что по утрам ее мать всегда выходила из своей комнаты с идеальным макияжем. Когда Шарлотте исполнилось пятнадцать, Луиза отвела ее в магазин косметики и приобрела для нее пакетик всего необходимого.

— Зачем мне столько? — спрашивала Шарлотта, шурша шелковой бумагой и ощупывая баночки с основой, жидкими румянами и прочим.

— Представь, что может случиться, если я перестану краситься, — ответила Луиза и рассмеялась грустным, низким смехом.

— Как это? — не поняла Шарлотта.

— Твой отец сразу найдет себе другую женщину, которая следит за собой, — сказала Луиза.

— Он так не поступит, — возразила Шарлотта.

Луиза посмотрела в пустоту через окно.

— Но лучше не рисковать, — ответила она.

Родители Шарлотты вели себя так, словно их все время снимают на камеру. Разговаривали театрально-слащавыми голосами. Отец звал Луизу «дорогая», хотя они редко оставались наедине и Шарлотта никогда не видела их обнимающимися.

Может, именно поэтому Шарлотта так тяготела к сексу. В нем были отсутствие порядка и настоящая жизнь. Ведь если вы оба голые, то не станете держать марку. Конечно, любовник может тебя бросить, посчитать тебя морщинистой уродиной. Но стоило пойти на такой риск ради возможности встретить близкого человека. Только не поздновато ли рисковать в таком возрасте?

Она положила баночку с медом в пляжную сумку.

2 / Корд

Корд знал по исторической литературе, что на острове Родос есть настоящие старинные замки, византийские храмы, дома, где жили рыцари, мечети, мощеные улицы и крепостной ров с водой. Спустившись по трапу на площадь, где томились в ожидании пассажиров пустые туристические автобусы, Корд, подбоченившись, попытался представить себя с высоты птичьего полета. Он был всего лишь маленькой точкой на острове между Афинами и Турцией, — посреди Эгейского моря. И его реальная жизнь находилась так далеко от него самого.

Он приобнял мать и улыбнулся, позволяя вездесущему корабельному фотографу снять их за картонным спасательным кругом с надписью огненно-оранжевого цвета: РОДОС, ГРЕЦИЯ. Тут же подтянулись желающие покрасоваться Реган с Ли. Ли — в огромных солнечных очках, с выпяченными напомаженными губами («губки уточкой», как она когда-то объяснила Корду) и Реган с выражением лица «ой, вы меня снимаете?», подобающим разве что какой-нибудь двенадцатилетке. Корд сразу приуныл, поблагодарив Бога, что успел закинуть в себя пару бокалов шампанского с апельсиновым соком — единственный способ приглушить тоску от пребывания в лоне семьи.

— Ой, смотрите — паровозик! — воскликнула Реган.

И действительно — на парковке стоял крошечный туристический паровозик с тремя вагончиками, и при нем имелся машинист, сильно смахивающий на грека Зорбу[67], только в фуражке и с табличкой в руках: ЭКСКУРСИИ ПО РОДОСУ ВСЕГО ЗА 7 ЕВРО!

— Давайте покатаемся! — сказала Реган и схватила Корда за руку. Тот инстинктивно вырвался, но, увидев обиженный взгляд сестры, пробормотал:

— Прости. Просто у нас заказана другая экскурсия, так что… Прости.

— Ничего страшного, — холодно сказала Реган.

А распутник Мэтт между тем остался на корабле, предупредив всех за завтраком, что ему нужно решить кое-какие дела по работе. Корду так и хотелось пнуть его. Он повернулся к Шарлотте: в своем ярком пляжном наряде она все равно казалась какой-то маленькой и растерянной.

— Мам, билеты у тебя? — спросил Корд.

— Билеты? — переспросила Шарлотта.

У Корда снова свело живот: захотелось срочно отпить из припрятанной в кармане маленькой бутылки «Егермейстера».

— Яссас! Яссас! — к ним подошла молодая женщина. — Вам на пляж?

— Да, нам на пляж. — Шарлотта гордо указала на махровый коврик со своей монограммой, прекрасно сочетающийся с ее козырьком от солнца и пляжной сумкой, на которых также имелась монограмма.

Реган первая зашагала к автобусу, а за ней — Шарлотта. Корд повернулся к старшей сестре.

— Нам нужно поговорить о Реган, — выпалил он, уже не в силах держать при себе дурные вести. — Мне звонила Зоуи. Все плохо. У Реган с Мэттом.

— Что? — переспросила Ли.

— Зоуи наняла частного сыщика и прислала Реган по электронке отчет, но та даже не стала открывать приложенные файлы.

— Боже, — отреагировала Ли. — А ты знаешь, что в них?

— Да!

Корд был рад, что поделился с Ли. Пусть смутно, но он все еще помнил, что она всегда была его лучшим другом и союзником. Во время ее заплывов баттерфляем в бассейне YMCA или когда она сидела на лавочке со своей командой в серых фланелевых штанах поверх форменного купальника, она казалась непобедимой. Она была воином. Спасала Корда от гнева Уинстона, она всех их защищала. Как-то Ли застала Корда в слезах, потому что Уинстон заставил его вступить в команду по флаг-футболу, где над ним сразу же начали издеваться. Ли ворвалась на кухню, где Уинстон наливал себе спиртное, и сказала, что ему должно быть стыдно перед сыном. Да, да, именно так и сказала! А Уинстон ответил: «Ладно тебе, Ли-Ли. Парню нужны занятия спортом».

— Ему нужен отец, способный его защитить! — сказала Ли. Ей было тогда тринадцать, и она была самой смелой девчонкой в мире — с пропахшим хлоркой конским хвостиком, со звенящим от гнева голосом. И Уинстон уступил! Корд помнит, как стоял дома в коридоре, сжимая в руках новые бутсы с шипами — и какое же он испытал облегчение, когда к нему подошел Уинстон, вырвал из его рук бутсы и сказал:

— Ладно, забудь об этом. А бутсы я сдам обратно.

— Почему бы тебе не сказать, что любишь его? — сказала Ли, встав между ними и уперев руки в боки. Ничего не ответив, Уинстон вернулся в свою берлогу и захлопнул дверь.

Корд поднял глаза на сестру.

— Спасибо, — сказал он.

— Иди ко мне, — сказала она. Корд подбежал к Ли, и она обняла его. — Вместе мы справимся, я с тобой, — прошептала она. Позднее Корд понял, что такие же слова она хотела бы услышать и от других. Ведь Ли, так как она была старшей из них, не на кого было опереться, вот она и давала им защиту, которой не хватало ей самой.

Но после того, как Уинстон умер от сердечного приступа, Ли сильно изменилась. Она приходила домой, только чтобы переночевать. Если Корд заглядывал к ней в комнату поболтать, она ссылалась на усталость или занятость. И даже купила в скобяной лавке замок и установила его на свою дверь. Корд знал, как она стеснялась их тесного съемного жилища, и постепенно начал понимать, что Ли намеревается съехать, оставив их всех, включая его самого. Она считала себя лучше и выше всех этих мелочных обстоятельств. Как будто общение с неустроенными братом и сестрой изматывало ее. Это осознание было сокрушительным для Корда. К тому времени, когда Ли окончательно переехала в Калифорнию, она уже давно отстранилась от семьи. Даже теперь, видя перед собой сестру, Корд помнил, как сильно скучал по ней.

— И как мы поступим? — спросил Корд.

— Нас это вообще не касается, — ответила Ли. Такой ответ удивил Корда — он-то рассчитывал, что она придумает, как спасти Реган. Как это не касается? Ей что, наплевать на свою семью? Вот ему было не наплевать. Следом за Ли он забрался в автобус, чтобы занять свое место возле матери.

— Корд, что происходит? — спросила Шарлотта.

— Ничего, мама. Ничего не происходит. — Он так желал, чтобы все они были счастливы, — аж сердце разболелось.

Шарлотта поджала губы.

— Можно было не повторять два раза, — сказала она, а потом добавила со сдержанным ликованием: — Пусть будет праздник, праздник, праздник.

— Прямо сразу три праздника?

Она пожала плечами:

— Я это заслужила.

Когда все, наконец, уселись, Корд продолжал размышлять над словами матери. Он был из тех, кто считал себя недостойным праздника — но не оттого ли, что его собственная мать присвоила себе сразу три?

Не будет тебе никакого праздника, — твердил ему одинокий голос. — Ты трамплин, а не счастливый прыгун.

— Не хочу быть трамплином, — прошептал Корд. — Хочу быть счастливым прыгуном.

— Что ты сказал, дорогой? — переспросила Шарлотта.

— Я очень устал, — сказал Корд.

— Не говори так, — сказала Шарлотта. — С чего бы тебе уставать? Ведь тебе не семьдесят один, и ты не знаешь, что такое одиночество.

Корд прикусил язык и почувствовал во рту привкус крови.

Проехав через ворота крепостной стены толщиной в полтора метра, они сразу же попали в мир Средневековья: узкие улочки, песочного цвета дворцы, высокие шпили минаретов. Среди всего этого, словно муравьишки, бродили туристы в панамах, восхищенно указывая друг другу на башни и заглядываясь на витрины сувенирных магазинчиков. Корд смотрел на всю эту красоту с высоты своего сиденья. Миновав старую часть города, автобус выехал на широкое шоссе, натужно взбираясь в гору.

За окном простиралась панорама из терракотовых крыш, зеленые массивы, а вдали волнами ершились холмы. Когда автобус вырулил из-за поворота, повсюду уже было Средиземное море, серое, словно кобальт. На воде стояли два огромных круизных лайнера — элегантный «Кунард»[68] и аляповатый «Сплендидо Марвелозо» с алой водяной горкой.

Почему они не отправились на экскурсию по замкам, и кто выбрал поездку на пляж, вместо того чтобы постоять у древнего крепостного рва? Корд c легкой паникой осознал, что нужно было взять на себя организацию экскурсии и сделать ее более интересной. С другой стороны, неплохо денек просто посидеть в шезлонге у моря. В последнее время у него было много напряженной работы: деньги компании утекали, и становилось очевидно, что теперь все они зависят от результатов вложений в «Третий глаз».

Без денег ты Джованни не нужен, — сказал одинокий голос.

— Заткнись, — пробормотал Корд. Не помешало бы выпить, чтобы прекратить этот внутренний диалог.

— Что? — переспросила Ли.

— Прости, это я беседую с… — Он оборвал себя на полуфразе: Ли не поймет, если он вдруг начнет рассказывать ей про свой одинокий голос. По мере взросления Корд уже понял, что в их семье лучше игнорировать своего внутреннего критика. Впрочем, маловероятно, что у Ли есть свой одинокий голос, и уж тем более у Шарлотты или у приземленной Реган, единственной из Перкинсов, кому удалось создать собственную семью. Таким образом Корд сделал для себя странное открытие: у него был внутренний голос, а у остальных — нет. Джованни объяснял Корду, что именно это качество и делало его столь глубоко чувствующим, потрясающим человеком. Корд был бы рад с ним согласиться, и в лучшие из дней спокойные, вразумительные слова Джованни изгоняли его внутренний голос. Но вот Хэнди уверял, что Корду нужно поработать со своим детством, применив метод десенсибилизации[69] и травматерапию. Наверное, Хэнди прав. Но гораздо проще напиться.

Посадки мокрых оливковых деревьев тянулись до самого сияющего рябью моря, а когда автобус завернул направо, все увидели фруктовые рощи: среди изумрудных листьев желтели пятна лимонов. Корд смотрел на проплывающие мимо низкие каменные домики и подумал про себя: Хочу переехать в Грецию, чтобы выращивать оливы.

— Хочу переехать в Грецию, чтобы выращивать мед, — сказала Шарлотта.

— Ты имела в виду оливы? — уточнил Корд.

— Нет, именно мед. Ты когда-нибудь пробовал настоящий греческий мед?

— Вроде нет, — ответил Корд.

— О… — со знающим видом протянула Шарлотта. — Он пахнет тимьяном.

— Правда? — сказал Корд. Щеки матери раскраснелись, и Корд молча пожал плечами, решив, что она снова начиталась эротических сцен про секс и мед в очередном скабрезном романе, перекочевавшем к ней от какой-нибудь церковной подружки. Ох уж эти набожные леди — сколько же в них игривости.

— А я никогда не пробовала греческий мед, — задумчиво произнесла Реган.

Водитель автобуса взял в руки микрофон и заговорил:

— Родос означает роза. На моем родном острове изготавливают много разной продукции — такой как ковры, бренди, сигареты и мыло.

— Изюмительно, — сказала Шарлотта.

И Корду вдруг ужасно захотелось, чтобы рядом оказался Джованни. Чтобы, услышав это изюмительно, он повернулся к Корду и подмигнул ему — в знак того, что его любят и понимают. Джованни был таким добрым, чистым, неиспорченным. Он был бы обходителен с Шарлоттой, смеялся бы над ее шутками, отпускал бы комплименты в адрес ее нарядов от Круфиш[70]. И Шарлотта точно обожала бы Джованни — за его умение вести беседу, за его веру в своих учеников, которых он обучал рисованию и живописи, за его искрометный юмор. Но все это было бы возможно, только если бы Шарлотта сама была другим человеком или если бы Джованни был женщиной.

3 / Реган

На пляже Тсампика лазурные волны, набегая, лизали белый песчаный берег. Устроившись возле Реган, Ли развязала бретельки купальника и растянулась на песке. Ее идеальная грудь блестела под солнцем.

— Ли, что ты делаешь? — воскликнула Шарлотта.

— Мама, в Европе люди не стыдятся своего тела.

Реган промолчала, понимая, что так оно и есть. Вокруг было столько голых морщинистых старых грудей (впрочем, как и старых пенисов).

Ли поднялась и сказала:

— Пойду окунусь.

В детстве Реган ужасно завидовала своей гламурной старшей сестре. Но сейчас, видя, как смотрят на нее мужчины, Реган вдруг почувствовала грусть. С каких пор ее сестра начала выставлять себя напоказ? Пока Ли шла в сторону моря, худой мужчина поднялся со своей лежанки и отправился за ней. Ли вошла в воду, а он — следом, словно акула, почуявшая запах крови.

Всю жизнь Реган подражала Ли, безуспешно пытаясь стать такой же сногсшибательной, постепенно понимая, что эта ноша не по ней и пусть озабоченные мужчины смотрят на таких, как Ли, если уж ей так хочется.

Хотя все журналы о родителях и все мамы вокруг твердили иное, Реган нутром чувствовала, что любить и холить нужно прежде всего саму себя. Но следить за своим лицом, чтобы на нем не было морщинок, или за телом, чтобы оно оставалось как у подростка — такая битва отняла бы у нее все силы до самого остатка. Поэтому Реган решила сконцентрироваться на искусстве, воспитании девочек и понимании всего происходящего в мире. Природа наградила ее внушительной попой, пышными бедрами и рубенсовским животом. Ее грудь и мягкие полные руки были созданы для того, чтобы любить и баюкать. Можно, конечно, ежедневно тренироваться по теории «Оранж» и питаться одними шейками[71], но все равно ей никогда не стать такой, как Ли. Такова сермяжная правда жизни, и Реган надоело притворяться, будто этой правды не существует. Так поступала Шарлотта, но ее упорное отрицание очевидного только забирало силы. А Реган хотела жить иначе.

Она встала, даже и не думая приспустить бретельки своего купальника, и пошла к морю. В набегающих волнах дурачилась пожилая греческая пара. Женщина была очень загорелой, со спутанными волосами и обвислой грудью в синих ниточках вен. У мужчины, далеко не худого, тоже намечалась грудь, его круглые загорелые ягодицы блестели на солнце. Женщина брызгалась водой, и оба они танцевали и прыгали под импровизированным дождем. Реган улыбнулась и забежала в море.

4 / Ли

Вдоль скал Ли доплыла до огромного валуна, на котором трепетал флаг Греции. Ее месячные так и не пришли, но прохладная вода смыла все тревоги. Тсампика разительно отличалась от пляжей Лос-Анджелеса — симпатичных, но так похожих друг на друга. А у этого места был свой особенный характер — на фоне таких позируют в Инстаграме знаменитости, и ты сразу понимаешь, что это не какой-то там бюджетный курорт для среднего класса.

Подплывший к ней мужчина не был американцем. Его выдавали желтоватые зубы и неправильный прикус. Вот американец точно бы все поправил. Мужчина был высок, загорелая безволосая грудь — гладкая, как у выдры. Ли оглянулась назад, делая вид, что не замечает его.

— Вы ведь актриса? — спросил мужчина то ли с британским, то ли с австралийским акцентом.

Ли притворно вздрогнула, приложив ладонь к длинной шее (она где-то читала, что женщины как лебеди — обнажают шеи, чтобы привлечь самцов).

— Да, актриса, — пробормотала она.

— Я так и знал. Вы ведь играли в этой картине… как ее… про ограбление банка?

Ли взглянула на него сквозь нарощенные ресницы:

— Нет.

— Ну, значит, это был фильм, где вы выходите в открытый космос в скафандре и таких огромных башмаках-луноходах?

— Нет же, — рассмеялась Ли.

— А, знаю! Погодите. Я видел вас в телесериале, вы там играли тренера детской команды, а потом один из детей пропал?

— Точно, — сказала Ли. — Господи, когда это было.

— И на вас еще были красные шорты.

Ли рассмеялась. «Беги домой» — последний фильм, в котором она получила большую роль, хотя за три года до этого думала, что все только начинается. Как это печально. Да и новости про Мэтта тоже. Бедная Реган. Отогнав эти мысли, Ли повернулась к новоявленному ухажеру.

— Я на пенсии, — сказала она, сама пытаясь понять, что сказала.

— На пенсии? — удивился мужчина. — Счастливая.

— Ах, надоели эти крысиные бега, — беззаботно заметила Ли. — Теперь меня интересуют более значительные и приятные вещи. Теперь я рассматриваю Лос-Анджелес только в зеркале заднего вида, ну, если вы меня понимаете.

— Конечно, — озадаченно произнес мужчина, впрочем, не отступая от намеченной цели. — И где вы теперь живете?

— Я… Я нахожусь в движении.

Мужчина улыбнулся:

— А я в Лондоне живу. — Он протянул ей руку. — Пит.

— Ли. — Они обменялись рукопожатием.

— Чур я вас обгоню. — Не успела Ли ничего сказать, как он прыгнул в воду и поплыл в сторону маячивших вдалеке мостков.

— Черт, — пробормотала Ли. С высохшими, разметанными по ветру волосами она выглядела куда более обворожительно. И все же ей хотелось разогнать в жилах кровь. Набрав в легкие воздуха, она тоже нырнула под воду.

Ли ушла из плаванья, когда появилась другая мечта — стать актрисой. Ради забавы она подала заявку на участие в школьной постановке «Сна в летнюю ночь», и, к собственному удивлению, получила роль Гермии в дуэте с Феликсом Хендерсоном, самым крутым актером в школе. У него были шикарные длинные светлые волосы, и когда он произносил монолог Лизандра, устремив на нее немигающий взгляд, у Ли было такое чувство, будто он любит ее и в реальной жизни.

Ли все тяжелее давалось общение с отцом. Из интервенции ничего не вышло. Он пообещал завязать с выпивкой и даже продержался пару вечеров. А потом все вернулось на круги своя. Ли ненавидела отца за его слабость и ненадежность, не могла смотреть на него пьяного. Уже лучше думать о светловолосом Феликсе.

Когда ей дали эту роль, Ли сообщила о своем решении во время вечернего поедания цыпленка в компании матери, Корда и Реган. Это было делом обычным: Уинстон пил у себя в берлоге, а Шарлотта делила трапезу с детьми на кухне. Скоро она займется приготовлением персонального ужина для Уинстона и подаст его в гостиной с полной сервировкой: будет сидеть напротив, ухаживать за ним и прибирать со стола, когда тот уйдет. Иногда Уинстон забирал ужин к себе в комнату, оставляя Шарлотту сидеть за столом в полном одиночестве. Ли помнит материнский взгляд, устремленный в окно, на лице играют блики от зажженных для мужа свечей.

— Короче, я ухожу из плаванья, — сказала тогда Ли. — График тренировок попадает на репетиции.

Шарлотта отложила салфетку.

— Ты сообщила об этом отцу? — спросила она.

— Нет, — сказала Ли.

Наступила долгая мучительная пауза. Из комнаты Уинстона в дальнем конце дома доносились звуки телевизора.

— Он расстроится, — сказала Шарлотта.

— Но у меня в это время репетиции!

— Я уже поняла, дорогая, — сказала Шарлотта.

Ли охватил бессильный гнев: как всегда, мать оставляла ее бултыхаться одну, не кинув ей спасательного круга, чтобы Ли не захлестнула волна отцовского пьяного гнева.

— Я пойду с тобой, — сказала Реган, отодвигая тарелку.

— Ты еще не поела, — сказала Шарлотта. — И никто не давал тебе разрешения выходить из-за стола.

— Я с вами, — сказал Корд, поднимаясь и протягивая Ли свою руку. Недовольно поджав губы, Шарлотта молча заработала ножом, отрезая себе кусок курятины. «Она не посмеет спорить со своим маленьким принцем», — подумала Ли. Это всегда было поводом для ревности, но вот же он стоит и ждет, чтобы пойти с ней — значит, он и ее маленький принц.

Корд улыбнулся.

— Пошли, — сказал он.

Ему было всего тринадцать, но сквозь детское пухлое личико уже проступали красивые черты. Уинстон здорово на него наседал, хотел вырастить из него настоящего мужчину. У Корда было трое друзей, в которых он находил отдушину. Друзья эти разделяли его весьма странное чувство юмора: Ли могла наблюдать, как они хихикают в школьном коридоре. Подумаешь, семиклассники. С высоты ее девятого класса — вообще ни о чем.

Отлично, подумала Ли. Значит, у нее есть группа поддержки. И она взяла брата за руку, а Реган встала с другой стороны, мягко приобняв ее за бок. Ах, эта малышка Реган, сладкая девочка. Да чем она может помочь? И все же на душе стало теплее. Вот так, втроем, они и подошли к берлоге Уинстона. Корд постучал в дверь.

Уинстон даже не поднялся со своего кожаного кресла, а только обернулся к ним, когда они вошли, и на лице его было написано раздражение. Приподняв брови, он покачал головой.

— Что за идиотизм? — Слова эти он сопроводил гневным взмахом руки.

Нервно сглотнув, Ли сказала:

— Чтоб ты знал — я ухожу из плаванья.

Откинувшись назад, Уинстон уставился в телевизор. Реган молча сжала руку сестры. Они стояли и ждали. Потом он снова повернулся к Ли и произнес:

— Ладно, медаль тебе не светит. — Постучав по пачке, он вытащил сигарету и щелкнул серебряной зажигалкой. — Да и бедра у тебя широковаты, как у матери.

Ли прикусила губу и направилась к выходу, увлекая за собой Реган с Кордом. Они знали, что еще ничего не закончено, а Шарлотта никак их не защитит. Но своим поступком они тоже подставляли ее под удар. При этом их воспитали верно хотя бы в одном: нужно уметь позаботиться о себе.

Тогда Корд с Реган привели старшую сестру в одно местечко среди скал. Там до самого заката они играли в семью пещерного человека. Они ни словом не обмолвились про Уинстона и молчали, когда время от времени Ли начинала плакать. Она была слишком взрослой для таких затей, но послушно съела воображаемого кролика, которого принес с охоты Корд, и помогла Реган сложить домик из прутиков. Никто их даже не хватился. Солнце уже зашло за горизонт. И только когда заморосил дождь, они вернулись домой и легли спать.

Шарлотта взяла с Ли слово, что та никогда и никому не расскажет, — даже брату и сестре, — почему умер Уинстон. А Ли, мучаясь тем, что они не успели спасти его, или, может, даже довели его до этого самоубийства, утаила правду и от Мэтта. Если для Корда с Реган смерть отца стала своего рода облегчением, потому что он больше не висел над ними черной тучей, то для Ли началась другая жизнь — жизнь во лжи. Она все держала в себе — свои страх и скорбь, ужас от увиденного и больше не могла находиться возле Реган и Корда, сбежав при первой же возможности. Но эта тайна пожирала ее изнутри. И благодарности от них, конечно, не дождешься, да и с какой стати? Ведь они не знали, что именно она совершила ради них, чтобы их собственный мир не развалился на куски. И все равно Ли хотелось поделиться этим и с Кордом, и с Реган, потому что только они смогли бы понять.

Через месяц после того, как Ли бросила плаванье, и за несколько недель до трагедии Уинстон постучал в ее дверь. Не дожидаясь ответа, он вошел. Его немного покачивало, но он еще не был в стельку пьяным.

— Что тебе? — сказала она. Удивившись собственной резкости, она повторила более мягко: — Что тебе надо, папа?

— А как же твое плаванье? — сказал он. — Если ты будешь ровно сидеть на попе, то ведь растолстеешь.

— Пап, зачем так грубо? — Ли кинула взгляд в зеркало над комодом. Кажется, ее подбородок немного округлился, но она не была точно уверена.

— Хватит себя разглядывать, — сказал Уинстон. — Это я к тому, что скучаю по тебе. Поехали. Тренировка — через тридцать минут.

— Ты же знаешь, что я бросила плаванье, — ответила Ли. — Я хочу стать актрисой, пап.

— Правда, что ли? — спросил Уинстон.

— Да.

— Ладно, — сказал Уинстон. Какое-то время он просто стоял перед ней, а потом сказал: — Бог наградил тебя красотой, не растранжирь ее.

Когда Уинстон убил себя, Ли знала, что это она виновата. В конце концов, ведь он повесился именно в ее ванной. Почему она тогда не поехала с ним на тренировку? Он нуждался в ней, а она никак ему не помогла.

После этого Ли поклялась, что всегда будет красивой. Чтобы ее больше никогда не покидали. Она станет такой знаменитой, что ее будут любить всегда.

Ли вынырнула из волн, лицо горело. С мостков ей махал новый ухажер. Он стоял в ярких лучах солнца, и в нем было что-то звериное — он был худ как наркоман, в оскале улыбки обнажились кривые зубы. Ей вдруг расхотелось плыть в его сторону. Она шла, загребая ногами воду, кровь пульсировала во всем теле.

— Йухуу! — крикнул ухажер.

— Йухуу, — сказала Ли.

— Иди ко мне, прекрасное создание! — сказал Пит.

Она даже не знала, как послать его.

5 / Шарлотта

Убаюканная плеском волн и теплым солнцем, Шарлотта уснула. И снилось ей, как она лежит на песке, подложив под себя полотенце, а мужчина с обложки книги «Укрощение Зевса» (той, что она только что читала) втирает ей в кожу крем для загара. Она очнулась в смятении, когда Корд потряс ее за плечо. Тело еще пульсировало от желания, навеянного сном.

— Сейчас будет отходить первый автобус, — сказал Корд. — Не хотел будить тебя, но мы уже собрались.

— Хм… — Шарлотта с неохотой смахнула остатки сна, в котором остался ее Зевс с бутылочкой Bein de Soleil [72]. Ли, Корд и какой-то незнакомец стояли, уставившись на нее.

— Я — Пит, — с британским акцентом произнес незнакомец. Шарлотта окинула взглядом его костлявое тело и старые плавки.

— Очень приятно, — сказала она.

— Мам, так ты готова? — спросила Ли. — Потому что если мы поедем прямо сейчас, то успеем прогуляться по старому городу.

— Он так и называется — Старый Город на острове Родос, — заметил Пит. — Простите за уточнение, — хмыкнул он, а Шарлотта нахмурилась.

— Дорогая, я и не знала, что ты интересуешься историей, — сказала она.

— Там можно купить потрясающие сувениры, — как-то уж больно радостно заметил незнакомец. — Пресс-папье в форме дворцов. Пляжные сумки, футболки, саронги. Все очень экзотичное. А сам город — полное ощущение, будто ты очутился во временах Оттоманской империи. Можно поблуждать по узким улочкам, затерявшись в них. Можно почувствовать себя султаном. Сулейманом Великолепным[73], например. И прикупить замечательные сувенирные кружки.

Шарлотту пугала перспектива заблудиться среди узких улочек — она уже достаточно поплутала по кораблю, сомневаясь в собственной вменяемости.

— Даже не знаю, — сказала она.

— А мне, если честно, иногда хочется побыть султаном, — признался незнакомец.

— Да кому ж не хочется, — вздохнул Корд, продолжая сжимать в руке полупустую бутылку пива.

— Вот мне не хочется, например, — заметила Шарлотта. — Если не возражаете, я хотела бы остаться тут и понаслаждаться морем.

Ли с Кордом украдкой переглянулись, думая, что Шарлотта не заметит, но со зрением пока у нее все было в порядке.

— Со мной все будет прекрасно, — сказала Шарлотта.

— Даже не знаю, мам, — сказал Корд. — Я буду чувствовать себя полным козлом.

— С ней все будет хорошо, — сказала Ли. — Правда, мам?

По крайней мере Ли была уже в лифчике.

— Конечно, дорогие мои, — сказала Шарлотта с ласковой улыбкой.

— А где Реган? — спросила Ли и пояснила Питу, продолжающему кидать на нее плотоядные взгляды: — Реган — это наша сестра.

Шарлотта огляделась.

— Что-то я ее не вижу, — сказала она. — Может, она отправилась купаться?

— Это в своем-то купальнике для бабушек?

— Поимей снисхождение, — сказал Корд.

— Да, прости, — ответила Ли.

Шарлотта отвела взгляд, чтобы только не видеть, как Пит таращится на грудь Ли.

— Ну все, пока, — сказала она, раскрыв книгу.

— Я, пожалуй, останусь с мамой, — сказал Корд.

Шарлотта сразу же представила себе: вот Ли идет, спотыкаясь, по мощеным улочкам в компании этого уродца; вот Ли беременеет и остается жить у Шарлотты навсегда. И в ее тихом доме появляется вечно орущий ребенок — Пит Младший.

Брр!

— Нет, Корд, прошу тебя, — сказала Шарлота. — Со мной все будет хорошо. Да и Реган скоро вернется.

— Мам, ты уверена? — спросил Корд.

— Абсолютно, — ответила Шарлотта и прибавила полушутливо: — Лучше пригляди за своей сестрой.

— Ничего себе! — возмутилась Ли.

— Не волнуйся, мамочка, я так и сделаю.

Корд наклонился и поцеловал Шарлотту в щечку. Почему бы и ему не завести какую-нибудь интрижку — подумала Шарлотта. С симпатичной девушкой-экскурсоводом, специалистом по древностям — в очках с черепаховой оправой и конским хвостиком, в хлопковом комбинезоне цвета хаки. По вечерам она будет надевать короткое платье от Talbots [74] и готовить ему на своей кухне — ягненка, или чем там еще у них принято потчевать на острове Родос. Кажется, в автобусе упоминались блюда из осьминогов.

Был ли Корд геем? Не исключено. Но тогда почему он не говорит об этом? Во всяком случае, она надеется, что он не гей. Папа Бенедикт Шестнадцатый утверждал, что брак между мужчинами «есть оскорбление истинной сути самой человеческой природы и наносит урон справедливости и миру во всем мире». (Шарлотта давно обратила внимание на это высказывание.) Правда, сейчас у них папа Франциск, и у него более либеральные взгляды.

Если Корд действительно гей, трудно будет рассказать об этом своим приходским друзьям и особенно — отцу Томасу. В Библии мужеложество считается проклятием. Шарлотта понимала, что в Библии много чего сказано, и часто — скорее в аллегорическом смысле, а не в назидательном, но трудно придать позитивную окраску слову «проклятье».

Как жаль, что рядом нет Минни, хотя и так ясно, что бы она сказала: «Корд твой сын, и ты должна быть на его стороне!» Шарлотта вспомнила, какое доброе лицо у отца Томаса. Он всегда был с ней на протяжении этих долгих лет, когда она оказалась брошенной собственными детьми.

Когда ей требовалось сочувствие, отец Томас сидел подле нее, и ей нравилось, что от него пахнет мужчиной. Если вдруг она пропускала утреннюю мессу, он обязательно звонил, чтобы узнать — все ли в порядке. Бывали дни, когда после службы никто не заговаривал с Шарлоттой, и тогда время текло долго и безрадостно, но всегда оставалась надежда, что на чашечку кофе заглянет отец Томас. Никто вокруг ничего не замечал, полагая, что с Шарлоттой все хорошо — она просто занята и ей вовсе не одиноко. Но отец Томас всегда помнил о ней, обращался с ней как с личностью, понимая, что она все еще чувствует себя женщиной, хотя другим это было все равно.

Нет, она не могла позволить, чтобы из-за сына-гея ее подвергли остракизму. Разве можно сомневаться в выборе между спасительной верой и собственным сыном? Конечно же она любит Корда, но после смерти Минни у нее никого не осталось, кроме отца Томаса.

Часть 6

Валетта, Мальта

1 / Шарлотта

Субботняя всенощная прошла очень странно. Пользоваться восковыми свечами было нельзя: в конференц-зале «Транкилло»[75] тускло горели греющие свечи на батарейках. Перед общением с паствой священник надел латексные перчатки, и пассажирка в брючном полосатом костюме а-ля зебра шепотом объяснила Шарлотте:

— Это из-за кишечного гриппа.

Шарлотта мрачно кивнула. Женщина-зебра слишком близко наклонилась к ней, обдавая Шарлотту ароматом духов и запахом собственного тела.

— И вообще — они устраивают мессы только из-за филиппинцев. — Пассажирка дернула головой в сторону полутора десятка смуглых мужчин и женщин. — Кроме них больше некому работать на кухне.

Отвернувшись к импровизированному алтарю, Шарлотта демонстративно расправила плечи — жест, на любом языке означающий — пожалуйста, отстаньте от меня. Когда служба закончилась, «зебра» поднялась одновременно с Шарлоттой.

— Рада была познакомиться, — сказала она с улыбкой. — Я Джейн-Энн из Оксфорда, штат Миссисипи.

— А я Шарлотта Перкинс из Саванны.

— Я так и знала, что вы девушка из южных краев, — сказала Джейн-Энн.

Шарлотта не стала спрашивать, из чего та сделала подобные выводы. Сама она не считала себя «девушкой из южных краев», хоть и прожила в Саванне не один десяток лет. Шарлотта была светской женщиной, дочерью дипломата. И ей бы хотелось донести до Джейн-Энн, что они не ровня.

— Вы пойдете в сокафедральный собор? — спросила Джейн-Энн.

Шарлотта представления не имела, что это значит, но не хотела показаться несведущей, поэтому сказала лишь:

— Ммм?

— Я имею в виду собор Святого Иоанна на Мальте. Говорят, это нечто особенное.

— Ммм… — повторила Шарлотта и направилась на выход. — Приятно было познакомиться.

— Мне тоже! — воскликнула Джейн-Энн. — Так хорошо встретить настоящую католичку. А то видели бы вы этих безбожников, что толкаются сейчас наверху возле шведского стола.

— Не стоит так говорить о моих детях! — заметила Шарлотта. — Простите, я пошутила. — Хотя мои дети действительно сейчас там.

— Вы пробовали марципановых зверушек? — спросила Джейн-Энн.

Снова сбитая с толку, Шарлотта неопределенно улыбнулась и ушла. Вернувшись к себе в каюту, она заказала клаб-сэндвич с индюшкой, который принесла женщина-стюард.

После ужина Шарлотта вышла на балкон. Внизу бурлило море: корабельные огни отражались в пенистых волнах, а дальше темная, непроницаемая водная громада вздымалась до синих небес.

Шарлотта беспокоилась, как она будет читать свой очерк перед аудиторией. Ведь там могут оказаться и священник, и Джейн-Энн. Шарлотта сжала руки в кулачки: как бы ей хотелось позвонить сейчас Минни. Ну или хоть кому-нибудь.

ХУДОЖНИК И Я

Автор — Шарлотта Перкинс

Когда я оказалась в его замке, я тогда была красивой девушкой. Он был похож на гнома, но в хорошем смысле этого слова. Трудно объяснить, но я все же попробую. Издалека он казался… Брр… Маленького роста, c дымкой седых волос. Одет он был совершенно нелепо — в рубашке в горизонтальную полоску и заношенные клетчатые брюки. И берет на голове. Увидь такого на тускло освещенной улице в Эксон-Провансе, первой мыслью было бы:

Ох, перейду-ка я на другую сторону. Какой-то бездомный пьяный карлик — не дай бог, стащит мой кошелек.

Ему было неважно, как он выглядит, и это одно из качеств, которое, на его счастье, мне импонировало, потому что лицо его… оно было грубое, с какими-то бычьими чертами. И взор его пугал. Про такого не скажешь: какой добрый человек. О, нет. Он пожирал меня глазами. Как тигр, который примеривается, как бы повалить добычу на землю и с какой части тела начать ее заглатывать.

Он был ВОПЛОЩЕНИЕМ СЕКСА. Гном, одевающийся в T. J. Maxx, как воплощение всего самого плотского.

Он сказал, что хочет написать мой портрет. Так я оказалась в огромной гостиной его замка. Родители мои думали, что я уехала на дневную экскурсию посмотреть древние развалины. (Выдумывая эту басню, я представляла морщинистое лицо художника, — поэтому нельзя сказать, чтобы я так уж сильно врала.) Пока он разливал по бокалам вино, я разглядывала пол, выложенный плитками в стиле Прованс — такие восьмиугольники кирпично-красного цвета. Художник между тем рассказывал о себе.

«Когда я приехал сюда, у меня спросили, не слишком ли огромен и суров для меня этот замок. Но я ответил, что не столь он и огромен, потому что я полностью заполню его собою».

«Как интересно», — сказала я, хотя он говорил без пауз, не нуждаясь в моих комментариях, и просто продолжал свой рассказ.

«И еще я ответил им: Не так уж и суров этот замок — ведь я испанец и люблю все мрачное. Аха-ха!»

«Аха-ха», — согласилась я.

Мне было страшновато. Ведь я была девственницей и знала, что у нас будет секс. Хотя меня всегда учили, что секс до брака — это нехорошо и я попаду тогда в ад. Оттого-то я испытывала острое любопытство. Ведь тогда я не верила ни в Бога, ни в преисподнюю. Я была молода, и мне не нужно было верить в кого-то, кому бы я молилась и кто управляет всем на свете даже тогда, когда жизнь кажется жестокой тайной, где все случайно.

Господь, до того как я стала в нем нуждаться, казался таким призрачным. Был только художник, который пытался притянуть меня к себе. Он пах скипидаром и собачьей шерстью, хотя никаких собак поблизости не было.

В его мастерской с ослепительно-белыми стенами мы выпили еще вина. Это была величественная комната, украшенная барельефами. На них были цветы! Ракушки! Гончие борзые! Мужчины и женщины, завернутые в тоги! В центре студии, возносясь к потолку, стоял высокий шестиметровый каминный портал очень искусной работы. Вместо очага под этим роскошным сооружением в полу зияла пустота, в которой лежал грязный коровий колокольчик.

Это выглядело очень метафорично.

Мы стояли возле огромных окон, и я сказала, что мне нравятся здешние виды. И это было правдой: перетекая одна в другую, вдали высились сине-зеленые горы. Художник стоял за моей спиной, а потом прижался ко мне. «Кто-то писал эти горы, а теперь я просто владею ими», — сказал он. Я подумала тогда, что в его словах слышится бравада.

Он протянул мне льняной балахон, пахший грязным бельем. Ему определенно был нужен кто-то, кто бы мог его обстирывать, а я тогда подумала: Это могла бы делать я. И еще я подумала, что могла бы поставить свой мольберт подле его или могла бы заниматься его бухгалтерией, а для постирушек нанять кого-то другого. Переодевшись в его ванной, я легла на кушетку.

Он уже был без рубашки, при этом становясь все более пьяным и склонным к разглагольствованиям. Куда подевалась его рубашка? Я оглянулась вокруг, но нигде ее не увидела. И почувствовала некоторое беспокойство.

Наконец, он замолчал и стал рисовать. Он рисовал меня, и я ощущала его взгляд на своем теле. Я чувствовала на коже тепло солнца, льющегося из открытого окна. Мужчина, — знаменитый художник, — писал мой портрет: ему были интересны все мои косточки и как облегает каждую из них моя кожа. Я царила.

Отложив карандаш, он подошел ближе. Я видела, как внутри его чудовищных штанов нарастает желание. Он потянул за шнурок и сбросил штаны, обнажив свои волосатые бедра. Когда в любовных романах пишут: «его член трепетал», ты думаешь — враки, но на самом деле так оно и было, правда.

Он трепетал, желая меня.

Он развязал пояс на моем балахоне. Мне даже ничего не нужно было делать. Он раздвинул полы балахона и провел своими грубыми короткими пальцами по моей груди и талии. Обхватив меня собою, он направил свой трепещущий член в мое самое сокровенное место. Он двигался вперед и назад, а я пыталась почувствовать хоть что-то кроме смутного опасения, что нас могут увидеть через окно. Боль была острой и наделенной важным смыслом. Когда он закончил, я стала женщиной.

КОНЕЦ

Примечание: картина «Обнаженная на кушетке», выставленная в Барселоне на постоянной основе, была написана вскоре после нашей встречи. И я абсолютно точно могу сказать, что обнаженная на кушетке — это и есть moi.

2 / Корд

На «Марвелозо» было четыре «обычных» ресторана и шесть «специальных». Для завтраков и обедов каждый пассажир был приписан к какому-то определенному столику, и никто другой не мог туда сесть. За семьей Перкинс числился столик 233 в ресторане «Шеллз» — смесь «Денниз Дайнер»[76] с парижским борделем. Корду это место напоминало банкетный зал в Нью-Джерси, куда он однажды, на заре существования их компании «Венчурс», приехал на рабочий семинар. Золоченые настенные плафоны, темно-красные обои, столы и окна, пышно задрапированные кремовой тканью, — все здесь вопиет только об одном: Глядите, какие мы тут роскошные!

Корд вдруг подумал, что матери Джованни тут понравилось бы. Нужно будет взять ее на такой круиз. Корд подловил себя на мысли, что и ему тут хорошо. Мысленно он высмеивал корабль, однако ж наслаждался пребыванием на его борту. Прогулки по палубам, яркое освещение, ритмичная музыка и вкусные угощения вводили его в состояние эйфории.

Он даже позволил себе помечтать, как сделает подарок Джованни — выкупит каюту с балконом для кругосветного путешествия на «Сплендидо» — огромная реклама этого круиза светилась над бассейном в аквазоне. Целых двенадцать месяцев отдыха — из Европы в Суэцкий канал с остановками в Египте и Дубае, а после этого они поплывут в Индию, Сингапур, Гонконг, а потом в Австралию и Новую Зеландию с заходом на Самоа и Гавайи по дороге в Лос-Анджелес. А дальше — на юг через Мексику и Панамский канал, посещение города Картахена в Колумбии, Кюрасао[77], Форт-Лодердейл[78] и Бермуды, прежде чем корабль развернется и поплывет через Атлантику до Фуншала[79]. Кстати, где вообще находится этот Фуншал? Неужели целый год он сможет нежиться в толстом фирменном халате от «Сплендидо»? Корд представил, как они с Джованни будут кататься на верблюдах в Петре[80], танцевать в «Старлайт Лаунж», прижавшись щека к щеке. От этих сладких грез даже голова закружилась.

По вечерам, когда в ресторане Шеллз приглушали свет, в нем даже появлялась некая праздничная атмосфера, но по утрам он скорее походил на потрепанную похмельную девушку: мятые салфетки, слишком пышный для такого времени наряд, слишком светло и рано для праздника. Но даже на рассвете официанты стоически оставались во фраках.

— Я буду… Мне, пожалуйста — завтрак по-мальтийски. — Шарлотта вернула официанту заламинированное меню. — Корд, как это произносится? — спросила она, указывая на непонятное слово в своем билете на «Волшебный тур по Мальте».

Заказав омлет из яичных белков, Корд вчитался в незнакомое слово: Марсашлокк [81].

— Маршмэллоу-локс[82], — сказал он. Потянувшись к середине стола за кувшином, он налил кофе сначала матери, потом себе.

— А где остальные? — спросила Шарлотта. — Мне нужно поговорить с вами о своем очерке. Хочу, чтобы вы кое-что узнали.

— Я не видел никого со вчерашнего вечера, — сказал Корд. — После ужина сразу же уснул. — На самом дела он посмотрел в каюте кино и занялся с Джованни виртуальным сексом по WhatsApp. Они оба здорово завелись. У Джованни был обеденный перерыв, и он заперся в учительском туалете. Все произошло в трешовой обстановке, с размытой картинкой, но это и возбуждало. Потом Корд уснул, даже не притронувшись к мини-бару.

— Хм, — озадаченно произнесла Шарлотта.

— Что такое, мама? — спросил Корд.

— Я намеревалась сказать это в присутствии всех.

— Мамочка, — игриво произнес Корд, — неужели ты скрывала от нас какую-то тайну?

— Что? — несколько обескураженно сказала Шарлотта. — О, нет, конечно нет.

— Кто тут говорит про тайны?

К столу подошла Реган. За ней немного на отдалении стоял Мэтт. Сегодня на нем была рубашка с воротником на пуговицах, светло-розовые шорты и лоферы. Корд подумал, как бесит его Мэтт, да и вообще все южане, возомнившие себя хозяевами положения. Порою он пытался представить себя на их месте. Внешне он ничем не отличался от них, но по сути не имел с ними ничего общего.

— Послушайте, — сказала Шарлотта, вытаскивая билеты на экскурсию. — После похода в Маршмэллоу-локс, традиционную рыбачью деревушку, мы отправляемся в доисторический храм Хаджар-Им[83], затем посетим Голубой грот с его подводной флорой и фауной. Затем, чтобы понять тутошние традиции, мы пообщаемся с местным населением в их типичной среде обитания и посетим местечко, где когда-то снимали фильм «Черный орел» с Жан-Клод Ван Даммом в главной роли. И, наконец, сможем взглянуть на картину Караваджо в соборе Святого Иоанна.

— Ух ты, — заметил Корд. — Звучит довольно…

— Утомительно, — подхватила Шарлотта.

Корду было приятно, что мать поняла его с полуслова.

— Давайте я сбегаю в экскурсионное бюро и попрошу что-то попроще, — предложил он. — Конечно, кое-что стоит посмотреть, но не одним же махом.

— Правда? — сказала Шарлотта. — Я тоже не хочу смотреть все одним махом, с меня достаточно и малой части из того, что нам предлагают.

— Тут есть потрясающие подземные туннели, которыми пользовались во время войны, — сказала Реган. — Было бы здорово туда сходить.

— Мы обязательно должны попасть в собор, а потом давайте отправимся на мальтийский пляж, — предложила Шарлотта.

— А я не приписан ни к каким экскурсиям, — заявил Мэтт. — Поэтому с удовольствием поваляюсь возле бассейна.

— Мэтт, не говори глупостей, — сказала Шарлотта. — Мы же в Европе. Нельзя все время торчать на корабле.

— Не хочу никаких экскурсий, хочу отдохнуть, — резко парировал Мэтт.

Шарлотта обиженно опустила голову. Реган прикусила губу, но промолчала. Корд, чувствуя, как закипает, столкнулся взглядом с Реган. В ее глазах стояла немая мольба.

— Я сейчас вернусь, — еле сдерживаясь, сказал Корд.

В экскурсионном бюро выстроилась длинная очередь, но наконец Корд нашел через телефон небольшого местного оператора Кико из Валетты и заказал экскурсию «Чудеса Мальты», рассчитанную на полдня. Он сразу же оплатил все собственной картой. Прежде чем вернуться в «Шеллз», он присел на оранжевый стул, чтобы почитать в телефоне новости.

Заметка эта затерялась в гуще новостей от Wall Street Journal, и Корд наверняка бы пропустил ее, но помогло стойкое нежелание возвращаться к своим. Наконец он наткнулся на авторскую колонку с заголовком «Станет ли „Третий глаз“ новой компанией „Теранос“[84]?»

— О боже, — пробормотал Корд.

В статье говорилось, что, по версии анонимных источников, в компании «Третий глаз» происходят «большие перемены», «все работы засекречены, и это не может не вызывать глубокого беспокойства». Корд нервно потер лоб. В конце шла цитата инсайдера: «Сможет ли „Третий глаз“ перевернуть наше восприятие мира, или же это всего лишь раздутая пустышка? Ответ на этот вопрос может дать только время».

Наплевав на разницу во времени, Корд набрал Джорджи.

— Корд, три часа ночи… — сонно проговорила она.

— Ты читала?

— Что именно?

— Статью про «Третий глаз» в Wall Street Journal. Глянь, я подожду.

Через пару минут Джорджи сказала:

— «Анонимный источник»?

— Вот именно.

— Прости, но я не представляю, кто бы это мог… — попыталась сказать Джорджи, но Корд перебил ее:

— Ты ничего не хочешь мне сказать?

На том конце повисла долгая пауза.

— Нет, — как-то неуверенно сказала Джорджи.

У Корда упало сердце.

— Так. Что случилось? — спросил он.

— Ничего, — ответила Джорджи. — Просто… Ничего такого.

— Что еще за перемены? — не отставал Корд.

— Ну…

— Джи, скажи мне.

— Я ухожу из «Третьего глаза», — сказала Джорджи. — Но это… Это личное и никак не связано с нашим продуктом. Точно тебе говорю. Все работает, ты же сам видел.

— В каком смысле личное?

Джорджи вздохнула.

— От тебя фиг отвяжешься. Просто… Просто у меня будет ребенок.

— Ого, — сказал Корд и протер глаза. — Понял. Здо2рово.

— Да ладно тебе.

— Просто… Не ожидал, Джи. И кто отец?

— Ты его не знаешь.

— Здорово, — повторил Корд. Он улыбнулся, покачал головой и сказал: — Ужасно рад за тебя. Ребенок — это здорово. И когда?

— В январе, — сказала Джордж.

— Что ж, прекрасно. Только, Джи, дай мне знать, если возникнут проблемы с «Третьим глазом», обещаешь?

— Конечно. Корд, ты же меня знаешь.

— Я подставил под это свою задницу.

— Никто не просил тебя вкладываться по полной, — сказала Джорджи. — Это было твое решение, Корд. Я просто дала тебе зеленый свет.

Он потер виски.

— Еще поговорим, — сказал он.

— Ага, — ответила Джорджи. Корд представил ее сейчас — со спутанными волосами и в длинной футболке с Гарфилдом[85], в которой она обожает спать.

— И мы в воде не горим, — прибавил он.

Она устало рассмеялась. Корд даже не помнил, откуда взялась эта присказка (наверное, из какого-то старого фильма), но они часто повторяли ее друг другу в знак поддержки.

— Точно, — сказала Джорджи.

Потом Корд позвонил Вайатту. Сонный, он прочитал заметку и сказал:

— Попробую разобраться.

— Хорошо. Я тебе перезвоню.

— Корд… — сказал Вайатт.

— Что?

— Насчет их технологии… С ней точно все в порядке?

Корд помолчал и снова потер глаза.

— Их технология изменит мир, — сказал он.

— Понятно.

— Ты мне что, не веришь?

— Я же сказал — все нормально.

Корд дал отбой и тупо уставился перед собой. Перед ним тянулась стойка экскурсионного бюро. Какая-то женщина в розовых шортах сосала из банки пиво. На полу — ковер со спиральным рисунком, чуть дальше — стеклянная лестница. Корд вспомнил свое отражение в зеркале — утром в ванной в отеле Орландо, на следующий день после презентации «Третьего глаза». Испуганное серое лицо надломленного человека.

Там реально что-то происходило — в том ангаре? Корд надеялся, что да. Он тщетно пытался вспомнить — что же он видел? Он забрасывал и забрасывал в прошлое невод своей памяти как рыбак, потерявший надежду.

Но так ничего и не выловил.

3 / Реган

С пляжной палубы открывался вид на Великую Гавань[86] во всей ее средневековой красе. Мальта — остров площадью девяносто пять квадратных миль, расположенный между Африкой и Европой, родина рыцарей, земля, пронизанная тайными подземными туннелями времен Второй мировой войны. Бело-голубое небо над головой, вокруг — море густых синих оттенков, и посреди этих вод — медовые соты Мальты. Так же как и Родос, Мальта была отголоском древности, словно современный мир с его небоскребами, безвкусными особняками, сотовыми телефонами и загрязненной средой еще не наступил.

— Ну, увидимся вечером, — сказал Мэтт.

— Разумеется, — ответила Реган.

— Почему в таком тоне? С меня хватает и твоей семейки.

Реган продолжала молчать, и он схватил ее за плечо.

— Разговаривай нормально, — сказал он.

Реган обернулась. Стоит толкнуть его хорошенько, и он полетит через поручни, переломав себе ноги или шею. Она инстинктивно сжала и разжала ладони.

— Просто мне хотелось бы, чтобы ты пошел с нами. — Она выдавила из себя улыбку. — На Мальту.

Он смотрел на нее оценивающим взглядом. Ведь он не дурак, стоит об этом помнить.

— Прости, — сказал он.

— Ничего страшного. — Усилием воли она заставила себя замереть на месте. Пусть он первым попрощается.

— Желаю хорошо провести время. — Он наклонился, чтобы поцеловать ее в щечку, и она позволила ему сделать это.

Присоединившись к брату и матери, ожидавших с остальными спуска трапа (кстати, Ли так и не вышла к завтраку), Реган все никак не могла успокоиться. Ее трясло от разговора с Мэттом. Втроем они спустились на пристань, и Реган увидела невысокого мужчину с табличкой ПЕРКИНСЫ. На нем были бриджи, футболка и кепка «Янкис».

— Это наш экскурсовод, — сказал Корд.

— Вот уж поналепят себе карманов. Не люблю этого, — заметила Шарлотта, имея в виду экскурсовода. Ее колкая оценка взбесила Реган. Что за мелкие придирки!

— Добро пожаловать на Мальту! Я — Кико, — поприветствовал мужчина троицу.

— Очень приятно. — Корд от души пожал протянутую руку, а Реган уже в который раз подумала: уж не является ли ее брат геем? Нет, он давно бы сказал ей об этом. И все же ей не показалось: взгляд брата задержался на полных и красивых губах Кико, словно созданных для поцелуя.

Реган наблюдала за реакцией Корда. Гомофобом она не была, но среди ее друзей геев не встречалось.

Реган помнила, как Уинстон давил на Корда, будто неспособность того отбить бейсбольный мяч наносила урон его собственной маскулинности. Реган нежно любила брата. По мере взросления она справлялась с трудностями, нарабатывая командный голос, но Корду это давалось в сто раз тяжелее. Неудивительно, что он сбежал в Нью-Йорк. Впрочем, Реган стоило поступить так же.

Тут в ее мысли вклинился голос Кико:

— Для меня большая честь рассказать вам о своей родине. Это прекрасный, волшебный остров с многовековой историей. Может, начнем с кофе и пирожков пастицци?[87] — предложил он.

— С удовольствием. — Корд уже надел зеркальные солнечные очки, и его взгляд стал непроницаем.

— Отлично, — сказал Кико. Они пересекли площадь и подошли к тележке с едой. Неподалеку стояло ведро с рыбой, и хозяин, громко торгуясь, продавал ее проезжающим водителям. Кико сделал заказ и протянул его Корду прямо на бумажной салфетке. Корд аккуратно откусил, пробуя выпечку.

— Что это? — спросил он.

— Бобы с рикоттой, — ответил Кико.

— Вкусно.

— Это еще не все. — Кико вручил Шарлотте коричневый пакетик. А как же Реган? Она подошла к матери в надежде, что с ней поделятся.

— Это — имкарет [88], им угощаются влюбленные на свидании. — Также — канноли [89], вы слышали о таком?

Все дружно кивнули.

— И еще тут мальтийское медовое колечко и торта с миндалем.

— Я не хочу, — сказала Шарлотта.

— Что значит «не хочу»? — ответил Кико. — Вы просто обязаны хоть что-то попробовать, Шарлотта Перкинс.

— Ну ладно. — И Шарлотта выбрала торту с миндалем. Реган, видя, что ее игнорируют, сунула руку в пакет, выбрала канноли и впилась зубами в сочную выпечку.

— Пойдемте присядем. — Кико отвел их к скамейке возле широкой каменной лестницы. — Если спуститься вниз, мы попадем к тайным туннелям времен Второй мировой войны, — сказал он. — Но по понедельникам они закрыты, извините.

— Черт, — пробормотала Реган, слизывая с губ сахарную пудру. Они немного прошлись вдоль берега, и Кико указал на огромную пушку.

— Вы когда-нибудь видели пушку больше этой? — спросил он.

— Нет, — сказал Корд.

— Я тоже, — ответила Шарлотта, включаясь в игру.

— Правильно — потому что это и есть самая большая пушка в мире! — воскликнул Кико, широко разведя руки.

— Правда? — спросила Шарлотта. Кико клятвенно скрестил руки на груди и кивнул. — Ой, там что-то еще осталось. — Шарлотта вытащила из пакетика следующее пирожное.

— Это форт Ринелла, возведенный британцами в 1878–1886 годах, — провозвестил Кико.

— Ооо… — отреагировала Шарлотта.

— Батарея Ринелла построена ради одной-единственной пушки весом в сто тонн, — продолжал свой рассказ Кико. — Это самая большая в мире дульнозарядная пушка. В западной части Великой Гавани располагалась еще одна батарея, но она не сохранилась до наших времен.

— Вам не кажется, что тут слишком жарко? — сказала Шарлотта. — Духота невозможная. — Расстегнув свой желтый кардиган, она сняла его и накинула на плечи, аккуратно расправив на груди рукава. — Очень жарко, — повторила она.

— Мам, может, ты присядешь? — предложила Реган.

— В мире сохранились только две такие пушки — здесь и на Гибралтаре, — сказал Кико. — Британцы таким образом надеялись защитить проход своих кораблей через Средиземное море в Индию.

— У меня сейчас будет обморок, — констатировала Шарлотта. — И, если честно, ваши мальтийские угощения не очень хорошо пошли.

— Погодите! — воскликнул Кико. — Вот-вот начнется историческая реконструкция, костюмированное представление солдат XIX века — с настоящей стрельбой и кавалерией!

Развернувшись к Кико спиной, Шарлотта доковыляла до лавочки и присела. Реган прикусила губу, с трудом подавив инстинктивный порыв броситься на помощь своей матери.

— С другой стороны, мы можем не ходить на костюмированное представление. — Кико провел рукой по черным волосам и огладил свою эспаньолку.

— Пойдемте в какой-нибудь хороший прохладный ресторанчик, — сказала Шарлотта, не открывая глаз.

Кико улыбнулся:

— Лучший повар на Мальте — это я.

— В самом деле? — спросил Корд, и Реган могла поклясться, что в голосе его прозвучало кокетство!

— Я приглашаю вас к себе. Мой дом расположен возле небольшой деревни. Я выращиваю виноград и делаю вино. Мы будем готовить и расслабляться в тени моего сандаракового дерева[90].

— Звучит очень мило, — слабым голосом сказала Шарлотта.

— Я сейчас подгоню свою машину, — сказал Кико. — Подождите пока в сувенирном магазине, там кондиционер. — И Кико привел их в небольшую лавочку «Ура Мальта». — Я скоро буду, — добавил он.

Шарлотта даже немного взбодрилась, разглядывая сувенирные тарелки, расписанные текстами местных рецептов.

А Реган положила глаз на щипчики для ногтей с мальтийским флагом.

— Хочу вот это, — сказала она.

— Мальтийские щипчики для ногтей? — спросил Корд.

— Да, я хочу.

— Ну и ради бога.

— Хватит вредничать, Корд, — сказала Реган.

Он повернулся к ней, и Реган ожидала, что сейчас последует какой-нибудь ядовитый комментарий, но он обнял ее и сказал:

— Прости, Рэй-Рэй. — Это было прозвище, которое он когда-то придумал для Реган. И она вспомнила кое-что еще из прошлого. Как отец орал возле дверей Корда, но тот закрылся изнутри вместе с Реган, защищая ее. И сейчас Реган прижалась к своему взрослому брату, вдыхая его настоящий, мальчишеский запах, заглушаемый взрослым парфюмом. Как же она любит Корда. И он всегда будет рядом, и она тоже, несмотря ни на что. Какой бы токсичной и странной ни была твоя биологическая семья (по терминологии онлайн-терапевта Реган), но это самые близкие для тебя люди, и от них не спрячешься, может, на беду, а может, и на счастье.

4 / Ли

Ли проснулась в шезлонге на какой-то из палуб, но какой именно? Последнее, что она помнит, — это как она заказала двойную порцию шардоне (господибожемой) в баре «Красный ром». И короткой вспышкой в мозгу (или это уже ей приснилось?): вот она чокается со звездным небом мерцающим напитком в пластиковом стаканчике. Сейчас, на какие-то полминуты, она смогла убедить себя, что присутствие на палубе в такой ранний час свидетельствует в пользу ее дикой, вольнолюбивой натуры, но эта уверенность как-то потускнела, когда, приподнявшись, она увидела, как человек в униформе подметает вокруг нее метлой.

На корабле была своя ночная жизнь — время, когда подростки, отоспавшись днем в каютах, на которые потратились их родители, вырывались на свободу ярко накрашенные, в обтягивающей одежде из кожи и спандекса. Это было время, когда пассажиры забывали про свою жизнь на берегу и появлялись, преображенные, под крутящимися шарами дискотек или среди мигающих разноцветных лампочек казино. Благодаря магии лунного света музыканты, комедианты и танцоры становились настоящими суперзвездами. В чуланчиках и в разных закутках народ целовался и занимался любовью. Ли бродила по кораблю как завороженная.

Но солнечный свет лишил притягательности все ее ночные приключения. Утренние купальщики обходили ее стороной — она никак не походила на раннюю пташку, золотистое парчовое платье выдавало припозднившуюся тусовщицу. Голова раскалывалась. Давненько у нее не было такого похмелья, и Ли поклялась себе, что больше не выпьет ни капли — тридцативосьмилетняя печень уже не справляется с таким количеством алкоголя. И к тому же, если она беременна, это вредно для ребенка. Интересно, она беременна или нет? Ли вспомнила о Джейсоне, который наполнял ей пенистую ванну, зажигал свечу с ароматом лемонграсса, устанавливая ее в мыльницу. Как-то они занялись любовью прямо там, и ее собранные в хвост волосы загорелись, но Джейсон быстро окунул их в воду.

Те дни были для нее настоящими эмоциональными качелями: она то погружалась в бездну отчаянья, то взметалась ввысь и фонтанировала счастьем. Потом снова наступал отлив, на смену которому приходила тоска, и все затягивалось туманом. Когда он развеется, всякое возможно. Но тогда, находясь в самой его пелене, она хотела умереть. Да, вот так все было плохо. Ли уже казалось, что она не выживет. Однажды, когда туман не рассеивался неделями, она даже переборщила со снотворным, и Джейсон уговорил ее показаться врачу — сам записал ее и отвез на прием в Западный Голливуд.

Ли тогда рассказала психотерапевту:

— Мой отец покончил с собой. Он повесился. Мне было тогда четырнадцать, и именно я обнаружила его мертвым.

— Что вы испытывали в тот момент? — спросила у нее врач, худенькая женщина по имени Эвелин.

Ли попыталась вспомнить:

— Я даже не знаю, — честно призналась она.

— Значит, не знаете, — сказала Эвелин.

— Вообще не представляю. Помню ванную, помню, как он висел, но не могу сказать, что я почувствовала в тот момент.

Эвелин кивнула и сделала какую-то запись в своем блокноте.

— Мой парень считает, что у меня маниакально-депрессивное состояние, — сказала Ли.

— А что чувствуете вы?

— Оторопь и усталость. Я ужасно устала.

Эвелин скрестила руки на коленях, ожидая продолжения. Ли ерзала на стуле и молчала. Через десять минут она поднялась и сказала:

— Прошу меня извинить, но у меня нет на это времени. — Она уже открыла дверь, чтобы уйти.

— Я здесь, если вдруг вам понадоблюсь, — сказала Эвелин. Но и это оказалось ложью. Год или чуть более спустя, когда сгустился туман, Джейсон ушел к Александрии Фумиллини, Ли решила вернуться к таблеткам, но потом собралась с духом и приехала к офисному зданию в испанском парке. Она поднялась в кабинет Эвелин, но на двери висела табличка ЭЛЕКТРОЭПИЛЯЦИЯ. На всякий случай Ли постучала. Но дверь оказалась заперта.

Поэтому она вернулась в свой «Приус» и позвонила матери, послушала ее щебет, и туман рассеялся — по крайней мере настолько, чтобы почувствовать себя в безопасности. И на всякий случай Ли спустила все снотворное в унитаз.

Отодрав себя от шезлонга и припадая на затекшую ногу, Ли направилась в глубь корабля. Тут по крайней мере есть лифты, и добравшись до них, дальше можно сориентироваться. «Марвелозо» представлял из себя переплетение коридоров и роскошных помещений для разного рода увеселений. И, если ты не боишься немного поблуждать, рано или поздно доберешься до дома. (Странно говорить о своей каюте как о доме, но временно так оно и есть.)

Кстати, подумала Ли, пробираясь шатающейся походкой по верхней палубе и крепко цепляясь за перила, а что если устроиться на работу прямо тут, на корабле? Может, ее возьмут в танцевальную группу «Бархатный драйв» или чем-то вроде женской версии Брайсона, или же организатором детских викторин. Она будет выкрикивать простые вопросы и раздавать маленьким победителям призы. Или, кто его знает, может, она даже затмит самого диджея Неона![91]

Чего не хватает на этом корабле, так это хороших актеров. Неужели публике не надоели все эти дурацкие пляски? Ли не ходила на увеселительные мероприятия, предпочитая бар, но по корабельному каналу без конца транслировали музыкальные ревю из «Театро Фабулозо». Ну а как же Ибсен? Ли прикрыла глаза, вспоминая свой школьный триумф: она исполнила роль Норы в «Кукольном доме»[92], и школьная газета назвала ее игру «завораживающей».

Остановившись под Скайрайд[93], она закрыла глаза и принялась декламировать по памяти: «Присядь, Торвальд. Нам с тобой есть о чем поговорить. Целых восемь лет… больше… с первой минуты нашего знакомства мы ни разу не обменялись серьезным словом о серьезных вещах…»

Она открыла глаза и заморгала. Портовый город, в котором они стояли (в какой стране?), был окружен крепостными стенами с маленькими продолговатыми бойницами. Это еще прекраснее, чем на Родосе.

«Целых восемь лет, — прошептала Ли, и эти строчки сами собой возродились в ее памяти, — мы ни разу не обменялись серьезным словом о серьезных вещах».

Что значат эти слова? Серьезные вещи — что это? Может, они о женщине, сделавшей шаг в ночную мглу, как это произошло с Норой? Неужели туман отчаяния, поглотивший Уинстона, туман, которого так боялась Ли, снова опустился, поглощая и ее?

«Но весь наш дом был только большой детской. — Слова всплывали из глубин ее души словно пузырьки воздуха. — Я была здесь твоей куколкой-женой, как дома у папы была папиной куколкой-дочкой».

Заметив Ли, средних лет мужчина, совершающий пробежку, отвел глаза.

Настало время завязать с мужчинами, решила Ли. Так же как Нора, она служила мужчинам долгие годы… да фактически всю жизнь! В детстве она не знала, как от этого откреститься, а повзрослев, сама приняла такой сценарий. Но теперь нужно разобраться, кто ты есть на самом деле без твоих точеных форм и нежной как лепесток кожи. Судьба послала ей этот круиз, но пока что она тратила время впустую, соблазняя мужчин, игнорируя семью и достопримечательности, ее окружающие. Вот же он — шанс все начать с чистого листа. И Ли поклялась, что откроется для всего самого прекрасного. Ведь сколько лет она только и делала, что бегала на прослушивания, кокетничала, наводила лоск. А теперь пусть все будет наоборот — пусть теперь мир сам добивается ее расположения.

Добравшись до каюты и приняв адвил, Ли позвонила в обслуживание комнат. Примерно через полчаса появился стюард Парос и поставил на кофейный столик поднос с едой. Ли поблагодарила его, а Парос, после некоторых колебаний, сказал:

— Ваша матушка волновалась, где вы. Если хотите, могу позвонить их мальтийскому гиду.

— Ммм? — Оголодавшая Ли впилась глазами во французский тост.

— Ваша семья отправилась на экскурсию по Мальте, — объяснил стюард.

— По Мальте?

— Совершенно верно. Я могу узнать, в какой именно точке Валетты они находятся.

— Благодарю вас, — сказала Ли.

Парос молча кивнул. Казалось, он был разочарован ею и смотрел на нее, сцепив руки за спиной, как преисполненный осуждения пингвин. И когда только мужчины перестанут оценивать ее? Но, главное, когда ей самой станет это безразлично?

— Ладно, ладно, — ответила она со вздохом. — Возможно, я присоединюсь к ним.

— Прекрасно, — сказал Парос. — Я узнаю и позвоню вам.

Ли подумалось, что этот стюард очень внимательный и чуткий, но, возможно, это часть его профессии. Она съела пропитанный маслом французский тост с хрустящим ломтиком поджаренного бекона, приняла душ и оделась как можно более скромно, выбрав мешковатые шорты и футболку «Сплендидо», которую выудила из корзинки с открыткой «добро пожаловать», ждавшей ее в каюте в начале круиза.

Зазвонил сотовый. Это был Парос.

— Я разыскал вашу семью, — сказал он. — Сейчас подойду с картой и объясню, как их найти. Если хотите, провожу вас до места.

— Как это любезно с вашей стороны, — сказала Ли.

— Я просто выполняю свою работу, мисс Перкинс.

— Я могу попросить вас кое о чем?

— Пожалуйста.

— Мне нужен тест на беременность.

Придя в себя после неловкой паузы, Парос ответил:

— Конечно, мадам.

Ли дала отбой и почувствовала, как на глаза наворачиваются слезы. Этот человек был по-отцовски заботлив с ней. Как бы она хотела сейчас позвонить Уинстону — такому, каким она себе его придумала, который вытаскивал бы ее из передряг, — ведь она всегда была на его стороне. Чтобы он был таким отцом, какого она заслуживала. Но Ли понимала, что Уинстон был всего лишь ее фантазией. В реальности он был алкоголиком, не вылезавшим из депрессии. Своим примером он показал, что битва с туманом не имеет шансов на победу. Как бы она хотела доказать ему, что она сильнее его и сможет быть счастливой.

Уинстону было сорок семь, когда он затянул удавку на своей шее. Ей самой уже тридцать восемь, и ее ужаснула мысль, что отцу удалось продержаться еще целых девять лет.

Ли приложила ладонь к животу и стала смотреть на Великую Гавань. В дверь постучали, и она поднялась с кровати.

5 / Шарлотта

Кико привез семью Перкинс в свой дом и провел их в гостиную. Они оказались словно в огромной пещере — с голыми стенами из песчаника, с удобными мягкими стульями, возле которых лежали стопки книг, и с большим диваном, чье покрывало, как объяснил Кико, его мать связала крючком собственноручно. Это чудесное место походило на обустроенный и обжитый грот — прибежище от всепроникающей жары.

Кико принес из кухни холодные жестяные банки с напитком под названием «Кинни». Это была содовая, но со странным вкусом — приготовленная, по словам Кико, с добавлением горьких апельсинов и полыни. Шарлотта пригубила немного и отрицательно закачала головой. Взамен Кико предложил на выбор ликер, настоянный на меде или кактусе (он кивнул в сторону бара-тележки в нише, где, словно акцент-картина, висела гитара.)

— Мне воды, пожалуйста, — попросила Шарлотта. — Если можно, очищенной.

— Я выпью «Кинни», — весело объявил Корд.

— Мне тоже воды, — сказала Реган.

— А вы сами что будете? — спросила у Кико Ли.

Она присоединилась к ним в гавани, Парос самолично привел ее туда, созвонившись с Кико. Увидев Кико, Ли подумала: «Какой персик!» Она пришла бледная, больная, но красота Кико взбодрила ее. Да и сам юноша глазел на Ли как на воплощение самой прекрасной мечты. «Секс и любовь словно витают в воздухе Мальты», — подумала Шарлотта, глядя вслед Паросу и любуясь тем местом, где его белые брюки сидели в обтяжку.

— Я буду кактусовый ликер, — с улыбкой произнес Кико. — Хотите? Называется «Зеппис Байтра»[94], у меня на кухне как раз есть непочатая бутылка. Пойдемте?

— Спасибо, я тут подожду. — Ли было гораздо интересней посмотреть не на мужчину, а на предметы искусства, развешанные по стенам. У нее вообще было врожденное чувство вкуса: как-то она сказала Шарлотте, что софу в гостиной надо передвинуть на солнечную сторону, и, к удивлению матери, оказалась права.

— А не слишком ли рано для ликера? — заметила Реган.

— Когда ты на Мальте… — Корд замолчал на полуфразе, подойдя к книжной полке. — Обожаю вот это, — сказал он, беря в руки томик с названием «Бесконечная шутка»[95].

— Да, хорошая книга, — откликнулся Кико. — Он как раз вернулся из кухни и принес тарелку теплого нарезанного хлеба и огуречно-сырный салат. — Мудрый человек.

— Да, — согласился Корд. — Был. И много страдал.

Кико бросил взгляд на Корда:

— Я тоже читал об этом. У него была депрессия — та самая болезнь, о которой у нас тут мало кто упоминает.

— Да и мы ее особо не обсуждаем, — сказала Ли и посмотрела на Шарлотту.

— Я не страдаю депрессией! — сказала та.

— А никто и не говорит, — ответила Ли.

— Тогда почему ты так смотришь на меня? — раздраженно поинтересовалась Шарлотта. Вот и доверься детям — все испортят в такой прекрасный солнечный день. Не дав Ли даже возразить, Шарлотта добавила: — Я всегда стараюсь смотреть на вещи со светлой стороны. Это лучший способ не отравлять себе жизнь. Вы со мной согласны, Кико?

— Это может не каждый, мама, — сказала Ли.

— Не понимаю, о чем ты, — ответила Шарлотта, хотя о депрессии она знала больше, чем кто-либо из присутствующих. После смерти Уинстона она перечитала массу книг в поисках ответа, пытаясь найти оправдание для себя. И в книгах говорилось, что депрессия — это болезнь и что Шарлотта не смогла бы спасти Уинстона, как бы ни старалась. Именно так ей и хотелось думать, но она продолжала винить себя.

— Давайте перенесем еду в сад, — предложил Кико.

— Прекрасно, давайте! — воскликнула Шарлотта.

На тенистом патио, несмотря на жаркий полдень, стояла прохлада. Кико украсил стол тканевыми салфетками и вынес покрытые холодной испариной бутылки с розовым вином.

— У него клубничный вкус, — сказал Кико. — Прошу вас, Шарлотта. — Он протянул ей полный бокал на длинной ножке.

Она пригубила вино. Сладкое, с точно выверенной горькой нотой. Шарлотта попыталась сконцентрироваться на вкусе, чтобы отвязаться от мыслей про Уинстона — про то, каким умиротворенным стало его лицо после смерти, тогда как Ли еще много дней билась в истерике. Про то, как Шарлотта вошла в тот день в ванную дочери: рот Ли был открыт в немом крике, обнажая ряды ровных белоснежных зубов. Ей тогда было всего четырнадцать. Ее натренированные мышцы на руках вздыбились от напряжения: оторвав тело Уинстона от пола, она удерживала его на весу, но никакая сила на свете не могла исправить то, что он уже сделал.

Кико принес пирожные, рагу из кролика, говядину с оливками и свежеприготовленную и приправленную травами и лимоном рыбу-камень. Они пировали в тени алеппских сосен.

В какой-то момент Шарлотта заметила, как Ли отлучилась в небольшую ванную и скоро вернулась, суша на ходу мокрые руки. Остановившись, она окинула взглядом сад и в этот момент казалась такой юной. Ли была для Шарлотты все той же малышкой — как много лет назад, когда они гуляли в парке «Форсит», и ее дочь весело вышагивала впереди.

Шарлотту вдруг окатила волна любви и беспокойства за своего первенца. Когда Кико подошел к Ли, указывая на птичку краснокрылого стенолаза, к удивлению Шарлотты, дочь вежливо, но твердо отстранилась.

Несмотря на новый целомудренный образ Ли (а может, благодаря ему), Кико был раздавлен отказом. Ведь она была такой хорошенькой без макияжа и склеенной лаком прически, в этой безразмерной футболке, скрывающей пикантные изгибы тела.

Зато Реган вела себя как старшеклассница-зубрилка, засыпая Кико бесчисленными вопросами про историю народов Мальты, на которые тот с радостью отвечал. У Шарлотты уже голова кружилась от всего этого: на Мальте жили финикийцы, карфагеняне, римляне Первого Рима, гунны, готы, римляне Второго Рима, арабы, норманны… — дальше Шарлотта перестала воспринимать, а когда ее мозг снова включился, Кико уже рассказывал о рыцарях Мальтийского ордена:

— Турки вытеснили их с острова Родос, и они обосновались тут.

— Родос! Мы только что там побывали! — довольная собой, воскликнула Шарлотта. — Ах, Родоc… — мечтательно повторила она.

— Я люблю этот остров, — сказал Кико. — А вы побывали в Родосской крепости[96]?

— Нет, — призналась Шарлотта.

— А в Акрополе Линдоса?[97]

— Ммм… — невнятно пробормотала Шарлотта.

— Как вам их пляжи? — с улыбкой поинтересовался Кико.

— Пляжи — потрясающие, — вставила Ли.

Кико рассмеялся.

— Вам надо еще раз туда съездить. Иногда хочется полежать на пляже, а иногда — почувствовать под ногами живую историю.

Реган сидела наготове с карандашом и купленным заблаговременно блокнотом.

— А что было после рыцарей Мальтийского ордена? — спросила она.

— О, простите. После этого пришли французы, — продолжил Кико, — а потом британцы, которые правили нами вплоть до 1964 года, когда мы, наконец, обрели независимость. Так что наш остров имеет большое историческое значение.

— Потрясающе, — сказала Реган.

— У нас тут триста шестьдесят храмов. Что скажете? Не хотите посмотреть хотя бы один? Например, собор Святого Иоанна с двумя фресками Караваджо! Устрою вам небольшую экскурсию, а потом отвезу в порт.

Шарлотта поднесла бокал к губам и вдруг подумала про отца Томаса. Что она скажет в свое оправдание, предпочтя красное вино знаменитому собору? Он взял с нее слово, что Шарлотта пригласит его на чай и покажет фотографии своего путешествия. «Можно даже устроить слайд-шоу, — сказал он, жестикулируя своими большими руками. — У меня где-то есть проектор, я принесу. Совместим чаепитие с экскурсией по Европе».

Порой Шарлотте казалось, что, возможно, отец Томас даже более одинок, чем она сама.

Она со вздохом поставила бокал на стол и сказала, как будто специально для отца Томаса:

— Мы с удовольствием посетим собор.

Кико повез их обратно в Валетту в своем «Фольксвагене»-кабриолете, и Шарлотта почувствовала, что ее волосы пропахли морем (нужно обязательно рассказать об этом отцу Томасу).

Внешне собор и две колокольни выглядели очень скромно, но внутри красота была неописуемой, и у Шарлотты жар прилил к щекам. Она определила, что это стиль барокко. Как сказали бы ее внучки, это было офигительно: все стены из известкового камня покрыты резьбой, фресками и позолотой. Каждый квадратный дюйм взывал к восторженному созерцанию. Тут все было во славу Бога, но все же чувствовалась некоторая чрезмерность.

— Взгляните на полы, — шепнул ей Кико.

Кстати, как она могла не обратить внимания на полы? Мраморная мозаика на полу под ее ногами изображала ангелов и скелетов.

— Там, внизу под нами — четыреста склепов, — сказал Кико. — О чем они могли бы поведать нам? О неизбежности смерти и блаженстве жизни после смерти.

Шарлотта замерла, потрясенная. Ли подошла к ней и встала рядом.

— Как тебе? — спросила она.

— Звучит довольно грустно. — Ей показалась невыносимой мысль о том, что ей не дано испытать блаженства за оставшиеся бесценные годы и что для этого придется дождаться смерти.

— Грустно, но дает надежду. — Ли обняла мать. — А что, блаженство в другой жизни — тоже здорово.

Стоять рядом с дочерью было счастьем, и позднее, когда Шарлотта перебирала в памяти все мгновения их жизни перед тем, как Ли оказалась на краю балкона, зависнув над океаном, — позднее Шарлотта пожалела о том, что не сказала нужные слова. Она могла бы ответить ей: «Блаженство — быть здесь и сейчас» или просто «Ли, я тебя люблю».

Или она могла бы попросить: «Пожалуйста, не покидай меня».

Но вместо этого Шарлотта сказала:

— Ну что ж, блаженство в другой жизни — звучит неплохо.

Она произнесла эти слова машинально, не подумав.

Часть 7

Сицилия, Италия

1 / Шарлотта

Ранее Шарлотта бывала в Италии еще совсем ребенком, вместе со своими родителями. Единственное, что запомнилось из этого путешествия: вот она стоит в холодной дамской комнате возле своей мамы, а Луиза (если верить воспоминаниям) поворачивается к ней и говорит: «Я не плакала. А теперь иди поцелуй своего отца».

Шарлотта помнит, как побежала через полутемный ресторан к отцу. Он сидел в строгом костюме и даже не поднял на нее взгляда.

И вот теперь, шестьдесят лет спустя, она снова проснулась в Италии. Вернее, в итальянских водах. Ах, bellissimo!

— А вот и я, принес вам кофе. — В дверях появился Парос.

Шарлотт обмерла, повернулась к зеркалу, пытаясь поправить примятые после сна волосы, тщетно шаря в ящике тумбочки в поисках щетки.

— Ммм…? — Получилось что-то нечленораздельное.

— Я оставлю все это, а потом вернусь за подносом, миссис Перкинс.

— Благодарю вас! — выдохнула она ему вслед. Когда его шаги удалились, Шарлотта подхватила поднос, на котором стояли чашка, кофейник и дениш[98] с малиной (какой приятный сюрприз!), и вышла на балкон, ощутив на лице итальянский бриз. Она потянулась к листку бумаги, приняв его за чек, но это была записка:

Гомер описывал в своей Одиссее, как многоголовое чудовище (СЦИЛЛА) охраняло вход в Мессинский пролив[99], пожирая пытавшихся приблизиться к нему моряков… а водоворот ХАРИБДА[100] уничтожал морские суда… К счастью, наш корабль «Сплендидо Марвелозо» надежно бросил здесь свой якорь. Я люблю красоты Сицилии и Калабрийского побережья[101] и надеюсь, что вы хорошо проведете этот день.

С уважением,

ПАРОС

Шарлотта сжала записку в руке. Она хотела секса, это правда, но внимание, которое оказывал ей Парос, открыло в ней более глубокую потребность: она истосковалась по любви. Уже много лет она просыпалась одна или вместе с воображаемыми любовниками. Но не могла и помыслить о счастье, когда в ночи ты касаешься теплого тела лежащего рядом с тобой мужчины.

Отхлебнув немного кофе, Шарлотта залюбовалась скалистой береговой линией, темно-зелеными холмами, дымкой облаков. Как печально, что никто не наблюдает за твоей жизнью каждый день. Никто не охраняет тебя, когда ты засыпаешь, никто не видит, как ты спишь и просыпаешься.

2 / Корд

Для Корда это была первая поездка в Италию. Как так получилось, что он отправился в эту Мекку для стильных, углеводолюбивых геев один — без Джованни? Это же сущее преступление! И вот сейчас Корд, в компании своей матери и сестер, забирался в автобус вместе с гидом, очень деятельной особой по имени Диана.

— Buon giorno! — прокричала она, когда Перкинсы и еще десяток пассажиров с их корабля расселись по местам. — Buon giorno! В переводе с итальянского это означает «привет». Меня все хорошо слышат?!

Она говорила в микрофон, включенный на полную громкость, и слышно ее было прекрасно.

— Как это романтично! — прошептала Шарлотта. Она примостилась за Кордом и Реган, которая смотрелась среди них как роскошный цветок а-ля Лили Пулитцер[102].

— Не то слово, — ответил Корд. Он был свежевыбрит, но глаза сонные. Всю ночь, пока от усталости не задрожали руки, он пил капучино и играл на сотовом в Техасский Холдем Покер[103]. Он пропустил онлайн-собрание Друзей Билла У (кодовое название Анонимных Алкоголиков — ведь именно Билл У[104] был одним из создателей этого общества) и не вышел на связь с Хэнди. Корд не пил вот уже два дня (да-да, он считал), но почти не спал, судорожно пытаясь проложить путь от сегодняшней ситуации к своей свадьбе во дворе Шарлотты.

— На побережье вы можете видеть последствия давних извержений, — сказала Диана.

«О чем она говорит? — подумал Корд. — Я вижу кругом сплошной песок».

— Когда произошло извержение Этны, — продолжала рассказывать Диана, — лава стекала вниз, потом отвердевала, а затем превращалась в песок. Сицилия прекрасна! Теперь вы все знаете.

Диана опустилась на сиденье.

— А что мы знаем? — переспросил Корд. — Я что-то пропустил?

Сидящая рядом Реган водила карандашом в своем блокноте. Она тоже казалась сбитой с толку.

— Что ты там пишешь? Или рисуешь?

— Ты и вправду хочешь знать? — Корду было больно смотреть, какой она стала тихоней. Что же сотворили с его сестрой Мэтт и собственное материнство? Что они сделали с той девочкой, которая заставляла его есть в Гарлеме эфиопскую пищу и которая, уже после полбокала медового вина, могла вскочить и сплясать танец живота?

— Да, Рэй-Рэй, я хочу знать.

— Можно сказать, что весь остров Мальта покоится на костях. Вспомни про скелеты на полу храма. Сколько было жестоких нападений в попытке захватить остров и уничтожить прошлое. Но не так-то просто стереть кости в порошок — они даже не сгорают до конца. Во всяком случае, для этого нужно сильно постараться. И вот сейчас я думаю обо всем этом — про вулканы, которые столько похоронили под собой. Но ведь что-то и осталось… — Она посмотрела вдаль, словно могла разглядеть то, чего не видел Корд.

— Это потрясающе, — сказал он. Она удивленно повернулась к брату — уже не посмеивается ли он над ней? — Я серьезно. Это правда очень интересно, — сказал Корд, радуясь, что она так воспринимает его доброту, но и печалясь, с какой отчаянной жадностью она искала малейших знаков внимания к себе.

Реган пожала плечами и залилась румянцем.

— Я подумываю о том, чтобы вернуться к занятиям искусством, — тихо сказала она.

Когда-то розововолосая школьница Реган создавала шокирующие коллажи: брала картинки белых аристократок с юга и приклеивала к ним лица чернокожих рабов. Это было так смело и брутально. Корд гадал, как бы напомнить Реган о той девочке, не смутив ее. Он также не знал, как завести разговор о тех ужасных фото, сделанных частным сыщиком: Реган замкнулась в себе, закрыла дверь и повернула ключ на все обороты. Поэтому Корд просто продолжал молчать.

Мэтт остался на корабле. Дикость какая-то: взрослый человек, которому не интересна Италия. При этом Реган явно была довольна, что поехала без него. Может, она и впрямь станет великим художником и ее талант расцветет в более поздние годы.

В поздние годы? Корд побледнел при этой мысли. Значит, и его юность тоже прошла. Своей карьерой он был доволен, но столько еще хотел успеть. Женитьба на Джованни обещала стать началом настоящей, полнокровной жизни, и Корд был благодарен судьбе и радовался будущему. Для этого нужно просто не пить, всего-то. Корд знал, что если продолжит употреблять алкоголь, у него не будет ничего.

— Если честно, я рада, что у меня есть время и возможность все спокойно обдумать, — призналась Реган.

— Согласен, — ответил Корд и снова повернулся к сестре: — Реган, ты точно не хочешь обсудить со мной послание от Зоуи?

— Абсолютно. И, пожалуйста, хватит об этом.

— Но ведь он…

Она остановила его взглядом.

— Корд… — сказала она едва слышно. — Пожалуйста. Доверься мне. Так надо.

Корд смутился. Он привык думать, что Реган — просто тютя, о которую можно вытирать ноги. И ему ни на секунду не приходила в голову мысль, что Реган в состоянии контролировать собственную жизнь.

— Но разве тебе не нужна моя помощь? — спросил он.

И тут она рассмеялась, именно что рассмеялась!

— Нет, — сказала она. — Но все равно спасибо.

— А вот еще один городок. — Диана снова поднялась в полный рост, было видно, что она освежила помаду на губах. — Этот городок очень хорошо известен американцам. Они ведь тут снимали кино. Спро2сите какое? «Крестный отец» с Аль Пачино! Фрэнсис Форд Коппола приехал на съемки сюда, на Сицилию. Действие происходит во многих здешних поселениях. Вспомните Дона Карлеоне. Где он пробует вино? Здесь. А потом был «Крестный отец-2».

За окном проплывали прекрасные виды: кустистые холмы, фермерские домики и роскошные панорамные виды до самого океана. Автобус нырнул в туннель, но Диана продолжала вещать:

— Ну, вы уже знаете, как мы питаемся. Сначала салаты, а потом — паста. Паста, паста, паста! Мы едим пасту!

— О, да, детка! — изрек мужчина в футболке с портретом Джими Хендрикса[105].

И тут на них хлынул свет.

— А теперь мы в городе Таормина! — сказала Диана. — Сегодня в древнем театре будет концерт Роберта Планта[106]. Лично я иду. За все платит мой муж, так что… Я покупаю продукты, а за все остальное отвечает он. Ну, и я готовлю, конечно.

— Эх, — прошептала Шарлотта, ткнув пальцем Корда. — А ты, наверное, надеялся, что она не замужем!

Корд поморщился и тут заметил, что Ли смотрит на него. Она многозначительно подняла брови.

Скажи ей! — произнесла она одними губами.

Корд отвернулся, сделав вид, что ничего не понял.

— Я умею готовить клецки, — добавила Диана, вызвав очередной приступ веселья у мужчины в футболке с Джими Хендриксом.

— А теперь я хочу познакомить вас с нашей мамочкой Этной! — Диана указала на огромную гору серо-стального цвета на фоне бирюзового неба.

— Гора Этна! — благоговейно повторила Шарлотта. Корд уставился на спящий вулкан, а Реган стала делать быструю зарисовку карандашом с логотипом «Сплендидо».

— Слева вы можете видеть два боковых извергнувшихся кратера. Потоком лавы были частично уничтожены туристические лагеря. — Диана взяла в руки две ламинированные фотографии. — Меня что, никто не слушает? — спросила она, оглядывая экскурсантов, большинство из которых клевали носом. Но Корд был сама учтивость: он смотрел на Диану с собачьей преданностью, считая своим долгом поддерживать ее.

— Вам, наверное, интересно только про еду? — разочарованно сказала Диана, игнорируя все попытки Корда. — Ну хорошо. Если вам что-то непонятно, спрашивайте сами. За окном перед вами сосны, кориандр. Вон еще деревья. Много растительности. Все как обычно.

И она опустилась в кресло.

— Растительность, — тихо пробормотала Шарлотта, не открывая взгляда от окна. А Реган записала в своем блокноте: Растительность.

Съехав с шоссе, автобус свернул на улочку, огороженную с обеих сторон высокими побеленным стенами. Затем они проехали сгоревшую пустую церковь и колокольню, лишившуюся своих трех колоколов. Наконец автобус остановился, и Диана поднялась со своего места.

— Мы прибыли в giardino di Villa Romeo! — сказала она. — Вилла… Как это будет на вашем языке?

— Дом? — угодливо подсказал Корд.

— Нет, не думаю, — ответила Диана. — В любом случае — дружно выгружаемся.

Ли с Кордом стояли, облокотившись на стену из известняка. Корд ощупал ладонью шероховатую поверхность. Кругом — этот слепящий свет, запах дыма, дикая кошка стоит в отдалении и смотрит на них.

— Италия! — сказала Ли, тихонько сжав руку брата.

— Да, Италия. — Он поцеловал ее в макушку. Ее волосы пахли мятой, и он прошептал: — Хватит меня подставлять.

— Но послушай…

— Это не твоего ума дело, — сказал Корд.

— А тебя не убивает, что ты все время притворяешься? — спросила Ли.

Он посмотрел на нее и ответил со вздохом:

— Да, ты права.

— Так иди и скажи ей.

— Ты думаешь, это так просто?

— Уж я-то знаю, как это непросто, поверь мне, — сказала Ли.

— Почему мы так о ней печемся? — спросил Корд. — Она взрослый человек. А я…

— Просто мне кажется, что ей без нас не обойтись, — сказала Ли.

— Значит, и ты так думаешь?

Ли кивнула и грустно улыбнулась. Он взял ее за руку.

— Люблю тебя, — сказал он. — Наверное, только ты и знаешь меня настоящего.

— Послушай, Корд, — начала было Ли, но он оборвал ее:

— Когда ты уехала, каждый вечер я сидел возле телефона и ждал твоего звонка. — Корд понимал, что говорит как обиженный мальчик, но не мог остановиться.

Ли сделала большие глаза:

— Корд, двадцать лет прошло.

— Ты обещала, что будешь звонить каждый вечер. — Корд помнил, как сидел вечерами в пижаме возле их старого кнопочного телефона, но телефон молчал. — Ты просто уехала в Калифорнию с концами, даже на Рождество мы тебя не видели.

Ли вздохнула, уставившись перед собой.

— Просто я подумала, что если полностью отделюсь от семьи, у вас будет шанс.

— О чем ты? — спросил Корд. — Шанс на что?

— Я просто хотела… — Она отвернулась, кусая губы.

— Шанс на что?

— Чтобы у вас все было хорошо. — В ее голосе звенел гнев, и Корд вздрогнул.

— Я не понимаю, — сказал он.

— Я знаю, знаю. Знаю, что ты не понимаешь. — Она подняла на него глаза, полные слез. — Конечно ты не понимаешь, в том-то все и дело.

— Так объясни, — попросил Корд.

Она затрясла головой.

— Забудь, мне вообще не надо было начинать этот разговор.

— Я ничего не собираюсь забывать. — Корд уже начал распаляться. — Если у тебя есть какое-то объяснение, оправдание тому, что ты бросила нас ради своей звездной карьеры, тогда скажи — в чем было дело.

— Никого я не бросала, успокойся, — сказала Ли.

— Нет, ты меня бросила. — Корд был готов расплакаться, снова почувствовав себя покинутым младшим братом. — Ты меня бросила, бросила.

Корд хорошо помнил тот день, когда Ли должна была улететь в колледж на учебу. Всю дорогу из аэропорта, сидя рядом с Реган на заднем сиденье «Фольксваген Рэббит», принадлежащего их матери, Корд пил из соломинки холодную содовую с апельсиновым соком. Шарлотта вечно путалась и забывала купить еду. Иногда в доме отключали электричество, и тогда Ли находила счета и оплачивала их, чтобы вернули свет. А в тот день, когда она уехала, Корд понял, что теперь он за главного. И тогда весь мир за окном машины сразу показался таким огромным и преисполненным несчастий.

— Послушай, Корд, — сказала теперь Ли. — Ты слишком многое не понимаешь.

— Я тебя умоляю. Избавь меня от своей театральности.

— Ну хорошо, — согласилась Ли. — Ты прав, и я должна была позвонить. Прости.

В этот момент она выглядела такой грустной, словно Корд ненароком разбередил какую-то рану. Поэтому он оставил дальнейшие расспросы.

— Ну, а помимо этого… — То была их классическая шутка и одновременно клятва.

— Вот именно. Проехали, — сказала Ли.

3 / Реган

— Buon giorno! Добро пожаловать в мой родной дом! — приветствовал гостей мужчина в футболке поло, солнечных очках и красной бейсболке. Сразу же как они вошли во двор, обсаженный пальмами, к Реган подбежали два лабрадора и начали ластиться.

Хозяин виллы показал гостям свои сады, рассказал о системе сбора дождевой воды, продемонстрировав такие артефакты, как, например, «этот пресс для отжимки оливкового масла. Он изготовлен из цельного куска лавы», а еще показал перечные деревья, алое, колючие персиковые деревья, хурму, каштановые деревья и абрикосовые. Реган даже обмерла от зависти, когда за садами увидела аквамариновое озерцо. Вся эта красота с цветущей растительностью и сверкающей на солнце водой так не походила на ее тесную жизнь в Саванне.

— Пойдемте на кухню! — позвала Диана. — Небольшой урок сицилийской кухни!

Все сгрудились на маленькой уютной кухоньке, облицованной синей плиткой. Диана положила в большую чашу с водой баклажаны и красный перец.

— Будем готовить капонату[107], — сказала она и поставила чашу на стальную столешницу. Потом она раздала всем овощерезки и объяснила, как получить длинные, шелковистые ломтики цукини, которые необходимо потушить в оливковом масле с добавлением лимонного сока и мяты — это блюдо называлось карпаччо из цукини.

Будучи старательным учеником, Корд взялся за дело. Ли с Шарлоттой окружили мужчину в футболке с Джими Хендриксом: он обнаружил на полке бутылку с вином без этикетки и пытался открыть ее с помощью ржавого штопора.

Реган, оказавшись возле плиты, на которой кипели две кастрюли, распространяя по кухне влажный жар, не выдержала и пошла прочь, на улицу.

— Реган! — окликнула ее Ли. — Куда ты собралась?

Куда она собралась? Одному богу известно. Оказавшись во дворике, она бухнулась на скамейку. Солнце приятно ласкало макушку, и откуда-то веяло шалфеем с легким привкусом лимона. Сделав глубокий вдох, она уставилась на старинную брусчатку патио. Из виллы вышел хозяин, распаковывая на ходу пачку сигарет.

— Я вам не помешаю? — спросил он.

Конечно же помешает, но Реган ответила:

— Нет, что вы.

По крайней мере, он не схватился за сотовый и не начал по нему названивать. Он молча закурил сигарету, но его молчание давило. Мозг Реган метался в попытке придумать какую-то подходящую фразу, но в итоге она сдалась и выпалила:

— Вот собаки!.. В смысле, что я люблю собак.

На самом деле она их терпеть не могла за грязные пасти, которыми они непременно тыкаются в твой пах.

— Ну да… — только и сказал мужчина, пожал плечами и стал смотреть куда-то в другую сторону.

— Ну да. — Реган улыбнулась. Она тоже будет так всем говорить: ну да. Ведь насколько легче была бы ее жизнь, если бы она была человеком другого склада, выдавая что-то вроде «ну да» на всякие бессмысленные вопросы. Какое это было бы спокойное существование — отстраниться от людей и не заморачиваться по поводу их мнения.

Реган поднялась. Пора сказать свое прощальное «ну да».

— Мне нужно вызвать такси, — сказала она. Он повернулся к ней, удивленно приподняв бровь. — Я в жизни только и делаю, что готовлю, — сказала Реган. — Завтрак, обед, ужин. Я вообще не знаю, кто подписался на уроки кулинарии во время путешествия, но я приехала на Сицилию не для того, чтобы торчать на душной кухне и выслушивать лекции Дианы. — Закончив свою тираду, она скрестила руки на груди.

— Так вам вызвать такси? — спросил мужчина.

— Да, черт возьми, вызовите мне такси.

4 / Ли

Ли смотрела на своего замкнувшегося в себе брата, на одинокую сестру и стареющую мать… Из каждого сочилась боль, попадая в кровоток самой Ли. Ей ужасно хотелось прилечь. И еще в ней проснулся зверский аппетит. И это после шикарного угощения Кико, один хлеб чего стоил! — Горячий, прямо из домашнего очага, построенного в доме, где он вырос! Она ела этот хлеб с такой жадностью, словно ее не кормили тысячу лет, и не могла наесться.

Ли пугал собственный настрой. Как она, такая неприкаянная, может стать матерью? Достаточно взглянуть на доску желаний, и можно прийти в ужас. И, кстати, откуда этот зверский аппетит? Значит, она и впрямь беременна? Еще в Валетте Парос купил для нее тест и принес его в коричневом пакетике, но Ли побоялась вскрывать упаковку. Если ничего не знать, не придется принимать никаких решений. Ли умела отделять эмоции от дела — единственное качество, которое помогало ей держаться бодрячком перед собеседованиями, несмотря на тающие перспективы.

Так она хочет быть беременной или как? Ли не могла ответить себе на этот вопрос. Вот этого умения — понимать свои собственные желания — у нее не было. Она с легкостью угадывала, что думают о ней сейчас другие участники урока по кулинарии, но понятия не имела, чего же хочет она сама. Спроси себя — а в ответ вибрирующая тишина.

Зажужжал телефон, и Ли кинула взгляд на экран. Пришло сообщение с неизвестного номера. Нахмурившись, Ли открыла и прочитала его:

Дорогая Ли, я все время думаю о тебе. Веришь ли ты в настоящую любовь? Твой КИКО

Когда они стояли в очереди, чтобы зайти на «Марвелозо», он спросил ее телефончик, и она громко назвала его, даже не подозревая, что Кико сумеет запомнить. Он был красив, и ей было хорошо в его доме-пещере. Верит ли она в настоящую любовь? Нет. И Ли написала в ответ:

Прости, но нет.

Она побродила по старому сицилийскому фермерскому дому, и повсюду за ней таскались эти две волосатые псины. В огромном камине была приготовлена стопка дров, и Ли представила, как лежит возле огня на пухлом диванчике, читает в сумерках, а рядом примостился… Кико.

Ли нахмурилась. Ей хотелось упрочить связь со своей семьей, попи2сать в конце концов на этот чертов тест и продумать перспективы новой карьеры. Ей нужно было поймать равновесие. А грезы о мальтийском гиде никак этому не способствовали. И все же она продолжала смотреть на камин. Любит ли Кико лежать, свернувшись калачиком возле огня?

Снова завибрировал телефон, и она прочла следующее сообщение:

Позволь мне убедить тебя в обратном.

Рейс 63 до Мальты

Отбытие в 18.10

Из Рима, межд. аэропорт Леонардо да Винчи (FCO)

До Мальты (MLA).

Время в полете 1 час 25 мин. без пересадок.

Билет выкуплен на твое имя. Твой КИКО

В Риме они будут через два дня. Вернуться на Мальту — здорово! Ли убрала телефон в карман, чувствуя, что колеблется. За столом она жадно вдыхала вкусные запахи, наложив себе горку приправленных чесноком спагетти, цыпленка в панировке с жареным виноградом и сочную капонату. Реган уехала раньше всех на такси, чтобы вернуться на корабль, — поэтому Ли позволила себе два куска торта с кокосовым кремом.

Уже в автобусе Ли ответила Кико:

Может быть.

5 / Шарлотта

Корабль дал гудок, и со своих мест в ресторане «Шеллз» Перкинсы могли видеть, как, вспенивая сицилийские воды мощными моторами, «Марвелозо» отшвартовался от острова и отправился через Тирренское море[108] в сторону Неаполя.

— А я все никак не забуду Мальту, — сказала Ли, мечтательно подперев рукой подбородок.

— Ты хотела сказать — Кико? — уточнила Реган.

Ли смущенно улыбнулась.

— Он такой милый. Но мне лучше порвать со всем этим, если честно. Хочу разобраться с собой.

— Порвать? А как же Джейсон? — спросила Шарлотта.

Ли со вздохом опустила руки на стол.

— Думаю, пора сказать правду. Джейсон бросил меня и ушел к Александрии Фумиллини, партнерше по фильму «Я и мой робот».

— Это та, которая по сценарию — его хозяйка? — спросил Корд.

Ли молча кивнула.

— Мне очень жаль, — сказала Реган. — Он ведь — практически ее собачонка.

— Это ты верно подметила, — покачала головой Ли. Корд опустил ладонь на ее руку. — И уж коль я так разоткровенничалась, — торопливо продолжила Ли, — мне есть еще что сказать. С моей карьерой в кино покончено. После рекламы Tampax у меня не было ни одного приглашения. Я врала про какие-то там большие проекты и про «Закон и порядок».

Все молчали. Шарлотта занервничала и, чтобы как-то сгладить ситуацию, с жаром воскликнула:

— Ты была великолепна в рекламе Tampax.

Ли с грустью посмотрела на нее:

— Спасибо, мам.

— В жизни не все так гладко, как хочется, — заметила Реган.

— Ага, — согласилась Ли и выпалила: — Мне стало легче от того, что теперь вы все знаете. И я не представляю, в какую сторону двигаться дальше. Мне нужно понять, чего же я хочу в этой жизни.

— Я бы тоже хотела знать, — сказала Реган.

— Реган, в чем дело? — воскликнула Шарлотта. — И где вообще Мэтт?

— Да, кстати, — вторил Корд, отпив немного воды «Перье». — Где наш старина Мэтт?

— Вот вы все время смеетесь надо мной, — сказала Реган. — Но я не знаю, где он. Его нет в каюте, и я не могу его найти нигде.

— Не надо так нервничать, — сказала Шарлотта, беспокойно оглянувшись. В голове прозвучал голос ее матери: Не устраивай сцен — это унизительно. Она судорожно пыталась подобрать слова, чтобы погасить эмоциональную вспышку Реган. Ведь она всегда учила своих детей смотреть на жизнь в позитивном ключе. Или по крайней мере казаться веселыми на публике.

— Я над тобой не смеюсь, — сказал Корд.

— Нет смеешься, — ответила Реган. — Ты даже сам не понимаешь, что смеешься. Вы тут все решили, будто в моей жизни все так весело.

— Дорогая, у тебя истерика. — Шарлотта похлопала Реган по руке. — Пожалуйста, успокойся.

— ДА НЕТ У МЕНЯ НИКАКОЙ ИСТЕРИКИ! — прорычала Реган.

— Реган! — в ужасе воскликнула Шарлотта.

Возникшее напряжение в семействе Перкинс было сглажено появлением группы «Веселые времена». Солист в красных брюках, расшитых пайетками, уже держал микрофон. Расположившись возле стойки с салатами, он ждал, когда танцоры займут исходную позицию. Из колонок заиграла музыка, гул голосов затих, солист поднес микрофон к губам и, откинув назад голову, запел: «Ты не такая, как все! Ты самая-самая — оу, йе!»

Официанты тоже задергались в танце, а солист выкрикнул: «Вставайте, вставайте! Устроим тверк с салфетками!»

Перкинсы послушно вышли из-за стола.

— Ты не такой, как все! Ты самый-пресамый — оу, йе! — распевала Ли, размахивая салфеткой, и Шарлотта вдруг подумала, что ее дочь здорово вписывается во всю эту компанию.

Корд казался больным, и его салфетка скорее походила на спущенный флаг. Реган бормотала слова песни со скорбным выражением лица. Свет мигал и пульсировал в такт музыке.

«УУУ, ты не такой, как все! — пели все, хороводя вокруг столов. — Ты в сердце моем, детка!»

Группа завершила исполнение этой песни Тины Тернер, эффектно упав на колени: «Оу, йе!»

Музыка стихла, и утомленная Шарлотта опустилась в свое кресло, сразу же взяв в руки меню.

— Реган, — сказал Корд. — Я ни в коем случае не смеюсь над тобой, а, наоборот, восхищаюсь, правда.

— Что? — переспросила Реган.

Корд подбадривающе кивнул ей.

— Вы знаете — так здорово говорить правду! — сказала Ли и почему-то уставилась на Корда. — Мы все тебя любим, Корд.

— О чем ты, Ли? — спросила Шарлотта. — Конечно же мы все любим Корда. — Но напряжение в животе подсказывало, что ей известна эта правда.

— Да, ты о чем? — вторила Реган.

— Корд… — сказала Ли.

— Что?

— Тебе не кажется, что пора бы всем услышать правду? — сказала Ли.

Корд издал какой-то странный придушенный звук.

— В чем дело? — спросила Шарлотта. Слова Ли взволновали ее. И, да, что касается правды, Шарлотта должна бы прочитать детям свое порнографическое эссе, прежде чем выступить с ним в «Театро Фабулозо». — Кто-то заболел? Вы мне можете объяснить? — не отставала она.

— Никто не заболел, — ответил Корд. — Послушай, Ли, может, ты лучше закроешь свой рот? Буду премного тебе благодарен.

— Корд! — Его слова как плетью ударили по Шарлотте.

— Впрочем, мне действительно нездоровится, — сказал Корд. — Пойду, пожалуй, прилягу. Увидимся завтра.

Он ушел, и за столом воцарилась тишина. Шарлотту потряхивало, но она знала, как скрывать смятение и боль — ведь она занималась этим всю свою жизнь.

— Вы не пробовали этот хлеб? — Ее собственный голос резко отозвался в ушах. — Я пробовала. Очень вкусный!

— Да, вкусный, — согласилась Реган.

Ли выглядела подавленной. В чем бы ни состоял ее замысел, он провалился.

— Всем привет! — У стола появился Мэтт — в свежей рубашке, загорелое лицо спокойно и расслаблено. — Ну, как Сицилия? — Он присел возле Реган и демонстративно чмокнул ее в щечку.

— Где ты был? — ровным голосом спросила она.

— В нашей каюте. Просидел там весь день, — с улыбкой ответил Мэтт. — Прекрасно отдохнул, знаете ли. — Его ложь встала всем поперек горла.

Ли посмотрела на Мэтта, свою первую любовь, как на странного зверька в зоопарке.

— Эх, Мэтт, что с тобой сделалось, — сказала она.

— В каком смысле? — спросил он.

— Давайте попробуем хлеб, — с нажимом предложила Шарлотта. Но никто даже не шевельнулся. — Ли! Реган! — воскликнула Шарлотта. — Отведайте этот прекрасный хлеб.

— Коли он такой прекрасный, то с удовольствием, — сказал Мэтт.

Часть 8

Неаполь, Италия

1 / Шарлотта

Шарлотта была так расстроена разладом в своей семье, что с трудом досидела до конца музыкального ревю, посвященного Майклу Джексону. А ведь Корд так хотел его послушать. Шарлотта позвонила ему и даже дошла до его каюты и постучалась, но он не откликнулся. Не мог же он сойти с корабля!

Когда они вошли в театр, Реган специально села между Шарлоттой и Ли, так что справа от Ли оказался Мэтт, а слева от Шарлотты — толстяк, посмевший прийти в театр в бейсболке. Шарлотте было известно, что «круизники» (так они называли себя в Сети) — не шибко рафинированная публика, и в чатах они по большей части обсуждали, как пронести на корабль выпивку. Но чтобы заявиться в бейсболке — это уже перебор. Гневно раздувая ноздри, Шарлотта как можно ближе придвинулась к Реган.

Когда приглушили свет и на сцене началось действо, Мэтт веселился вовсю, пританцовывая корпусом под песню Billie Jean и подвывая в такт, пока маленькая гибкая артистка в красной «косухе» крутилась в воздухе вокруг золотой клетки. А Шарлотта не могла веселиться, чувствуя напряжение Реган. Лицо дочери оставалось непроницаемым, но Шарлотта видела, как крепко она сжала кулаки.

Потом мужчина в смокинге и миловидная женщина в белом платье исполнили песню You Are Not Alone. Реган словно приросла к месту, на лице — маска боли. Ли тихо подпевала своим низким мелодичным голосом. Мистер Бейсболка заявился на концерт с огромным сэндвичем: вытащив его из пакета, он откусил большой кусок и начал жевать. Повеяло мясным душком, и Шарлотта с отвращением отодвинулась, одновременно поймав себя на мысли, что голодна. А Корд так и не пришел.

Шарлотта громко вздохнула, но никто даже не обратил внимания. Шоу, как говорится, должно продолжаться. «Сплендидо Марвелозо» на всех парах скользил по ночным водам в сторону Неаполя. На какое-то мгновение Шарлотта вдруг пожалела, что согласилась на этот круиз. Она скучала по Годиве, по тарелке крекеров, по тонко нарезанному сыру чедер американского производства. Похоже, у ее детей все плохо. А ведь это ее вина. Ну, а помимо этого…

2 / Корд

Вид с балкона Корда был реалистично суров: ряды зданий из красного кирпича, на парковке притулились грузовики, — и за всем этим темнел холм, простирающийся к серому туманному горизонту. Возле пирса Моло Беверелло пришвартовались несколько утлых лодчонок, а справа к морскому вокзалу Стационе-Кампилья-Мариттима, служившему воротами в город Неаполь, тянулась стайка пассажиров.

Корд испытал какой-то первозданный восторг. Ему хотелось прямо сейчас бежать в город — купить пару кусков пиццы, вонзить зубы в хрустящую корочку, покрытую горячим расплавленным сыром, а потом расцеловать жирными от масла губами первого встречного на пыльной улице. Одна мысль об этом заставляла сердце биться быстрее.

Спал он хорошо, приняв накануне три таблетки бенадрила[109], обойдясь без золпидема[110]. И хорошо, что он заблаговременно попросил стюарда освободить его мини-бар, потому что, вернувшись в каюту после вчерашнего, он наверняка опорожнил бы пару-другую бутылочек со спиртным. Общение с семьей было для него настоящей мукой, да — именно мукой. И с этим ничего нельзя было поделать, ничего не исправить. А он решительно не хотел страдать по этому поводу. Можно позвонить Хэнди или найти на корабле группу АА, но он просто выпил три розовые таблетки и, к собственному счастью, сразу уснул.

Когда взошло солнце, Корд чувствовал себя несколько взвинченным, но было вполне терпимо. Осталось переждать еще четыре дня — Неаполь, Рим, Флоренция, Марсель. После этого корабль причалит в Барселоне, и можно отправляться домой. Но одинокий голос в голове сказал: Нет, не так. Либо покинь корабль, либо скажи ей, кто ты есть, и прими неизбежное.

Но Корд попросил свой внутренний голос заткнуться.

Полный нехороших предчувствий, Корд присоединился к семье за завтраком. Реган сидела вся несчастная и с опухшими глазами. Стул ее мужа пустовал. Шарлотта выглядела уставшей, но продолжала бойко чирикать. А Ли, без макияжа и с высоким конским хвостиком, походила на шестнадцатилетнюю девчонку. Никто и словом не обмолвился про вчерашний домашний «спектакль».

— Доброе утро, — сказал Корд.

— О, привет, дорогой! — воскликнула Шарлотта. — Как спалось? Мне — замечательно. А мы уже в Неаполе, представляешь? Просто не верится, а тебе?

— Мне тоже не верится, — сказал Корд. Ему было больно видеть, как сильно она старается. Корд сразу припомнил время после того, как их отец умер от сердечного приступа. Шарлотта продолжала готовить для Уинстона обеды и ужины и наряжаться, словно это могло воскресить его из мертвых. Он помнит, как она замерла однажды, прежде чем поставить на стол тарелку для Уинстона. Она стояла возле буфета как изваяние, держа в руках эту тарелку, а потом убрала ее обратно.

Корд наклонился, чтобы обнять Шарлотту.

— Неаполь — родина пиццы! — проворковала она. — Ты слышал об этом?

— Неужели правда? — спросил Корд.

— Именно!

Он устроился за столом, постаравшись надеть на себя маску Саванного Корда.

— Ну-с, и какая автобусная экскурсия уготована нам сегодня? — спросил он.

— Ли, я хочу спросить тебя кое о чем, — вдруг сказала Реган. — Только пообещай не врать.

Ли подняла глаза на сестру, щеки ее покрылись красными пятнами.

— Не врать? Ты о чем? — с надрывом спросила она. Корд сразу насторожился: реакция Ли выглядела подозрительно.

— Мэтт ночевал где-то в другом месте, — сказала Реган отстраненно. — Он был у тебя?

— Что? — вспыхнула Ли. — Господи, что ты такое говоришь?

— Реган, да что с тобой? — вмешалась Шарлотта. — Это все морская болезнь, — шепнула она Корду. Тот закрыл глаза, стараясь дышать ровно.

— Со мной как раз все в порядке. Может быть, что-то не так с Ли? — спокойным голосом парировала Реган.

— Господи… — пробормотала Ли, стараясь сосредоточиться на меню. — Будем считать, что я этого не слышала.

— Знаете, что-то есть не хочется. — Положив салфетку на место, Реган встала из-за стола. — Увидимся в десять перед началом экскурсии. — Когда она ушла, все просто остались сидеть в растерянном молчании.

— А я буду омлет! — прервала тишину Шарлотта.

— Нам нужно поговорить о Реган и Мэтте, — сказал Корд. — Она нуждается в нашей помощи.

— Обожаю омлет! — настаивала на своем Шарлотта.

Корд вцепился руками в сиденье. Ох уж эта Шарлотта. Она пахла Chanel No. 5, и любовь ее была тяжела. В детстве ему так не хватало материнской заботы, а став взрослым, он вынужден отрицать самого себя, чтобы не ранить ее хрупкую натуру. Но ведь он тоже был хрупким человеком! Корду так хотелось выбежать из-за стола, но он не сдвинулся с места. Чтобы пережить этот день, придется выпить одну стопку лимончелло, а может, даже две.

3 / Реган

Молодая женщина в красном обтягивающем топе рассказывала о своем фамильном прессе для получения оливкового масла. Это было очень древнее приспособление. Реган потрогала рукой огромный круг из известкового камня: он вращался, выжимая из оливок масло, которое стекало в подставленную чашу. Странно: Реган никогда не задумывалась, откуда берется оливковое масло. Народ вокруг задавал самые дурацкие вопросы:

Сколько раз в году вы готовите оливковое масло?

Что вы делаете с оставшейся мякотью?

А можно у вас немного купить вашего масла?

Вы живете прямо тут на ферме?

Сколько же лет этому каменному кругу?

А можно заниматься отжимкой масла в квартирных условиях?

И так далее, и тому подобное. То ли им действительно были интересны ответы, то ли они так старались перед этой женщиной и друг перед другом.

Реган попыталась сконцентрироваться на принципе работы пресса, но мысли перескакивали на другое. Может, Мэтт получил телеграмму? И где он провел ночь? После музыкального ревю он отправился в бар «Галактика», чтобы «опрокинуть стопочку перед сном», но так и не вернулся. Первый раз за много лет Реган не знала, чем он позавтракал. Она испытывала гнев, но и горечь тоже. Прежде она не понимала, как это больно — превращать собственную жизнь в пепел. Она-то думала, что это доставит ей радость.

Реган отчетливо помнила свое детство в съемной квартирке, где вход в ванную с туалетом был прямо из гостиной. Она представила себе Ли: вот она стоит обмотанная полотенцем (на голове тоже чалма из полотенца) возле секретера Шарлотты и болтает по настенному телефону. Вот Корд сидит в своей тесной комнатенке, обложившись комиксами, раскинув длинные, как у кузнечика, ноги, а из его колонок гремит музыка Depeche Mode. Почему-то Реган считала то время унизительным для себя и сформировала собственные базовые цели — большой дом, хорошая школа для дочерей и постоянное внимание к семье. Таким образом она хотела возвести стену между своим мрачным детством и светлым будущим. Но постепенно Реган начала понимать, что их детское внутрисемейное товарищество, вкусные ужины из микроволновки, посиделки за маленьким телевизором, когда показывали «Семейную вражду»[111] и они наперебой выкрикивали ответы, — она начала понимать, что в каком-то смысле то были счастливые дни. И сейчас она дала себе слово, что все между ними будет хорошо.

Наверное, Мэтт все-таки получил телеграмму и собирается уйти. А дальше домино посыплется, и Реган начнет нуждаться в деньгах.

После демонстрации пресса группе предложили занять места на улице возле импровизированной сцены, над которой висела выловленная из моря коряга с надписью: ФУРМАГГ И МИЛИСЕНТА. Гости зачарованно галдели.

С одного края сцены стояла печь, и на ней в огромной кастрюле закипала вода. На столе были приготовлены четыре чаши, бутылочки с растительными маслами и баночки с медом, а с коряги свисали связки сушеных перцев, лука и три мягкие игрушки в виде коров. На сцене появились две толстушки, одна — в желтой футболке, а другая — в бесформенном домашнем платье-балахоне. Мальчишка-американец в фетровой шляпе включил свою видеокамеру.

— Добро пожаловать на мастер-класс по приготовлению сыра! — громко объявила женщина в желтой футболке. Пожилая женщина (не ее ли зовут Милисента?) начала помешивать поварешкой в кастрюле. — Тут у нас не вода кипит, а молочная сыворотка, — сказала женщина в желтой футболке. — Все уже дошло до нужной кондиции. Во время кипения сыворотки наверх всплывает белая масса, которую нужно снять шумовкой.

Старая женщина опустила руки в одну из чаш, пока ее соведущая продолжала объяснять, как смешивается с остальными ингредиентами сычужная закваска, как все переминается и как много часов уходит на то, чтобы в итоге получился волокнистый колобок сыра.

— Терпение, Милисента вам его сейчас покажет. Она не говорит по-английски, но все равно можете записать на видео.

Все послушно подняли вверх свои телефоны. Милисента, раскрасневшаяся от стараний и очень миловидная, вытащила из чаши массу для сыра.

— Все готовы? Потому что Милисента хочет вам кое-что сказать.

— Чииз! — сказала Милисента.

На дегустации сычужного сыра юноша обошел всех с бокалами ликера лимончелло. На вкус он скорее напоминал аптечную микстуру, но все же Реган слегка приободрилась. Тут она перехватила завистливый взгляд Корда, как он смотрел на ее ликер, — и заволновалась.

— Корд, у тебя все хорошо? — спросила она.

— У меня все прекрасно.

Он встал и отправился к загону с домашней скотиной, которую было позволено гладить. Ли последовала за ним. Завидев людей, два поросенка с хрюканьем подбежали к перегородке.

— Вкуснота необыкновенная, — заметила Шарлотта. Реган тоже хотелось подойти к животным, но она не могла оставить Шарлотту. Реган смотрела на свою мать — такую хрупкую и в то же время такую заносчивую. Пора ей все сказать.

— Мама, — позвала Реган.

— Ммм? — промычала Шарлотта, не отрываясь от своей тарелки с сыром.

— Мне понадобятся деньги. — Реган сжала руки в кулачки на коленях.

— Ммм…? — Шарлотта подняла взгляд от тарелки.

— Просто Мэтт, он… — сказала Реган и оборвала себя на полуслове, потому что Шарлотта смотрела сейчас прямо на нее. — Наверное, всем и так понятно, что у нас с Мэттом проблемы, — продолжила Реган. — И мне кажется, что… Скорее всего, у нас ничего не получится. И может оказаться так, что я останусь одна. Мне и девочкам понадобится помощь. Финансовая. Ведь мне придется нанять адвоката. Причем срочно.

Реган ждала, что скажет мать. Что-нибудь такое, чтобы пристыдить ее. Она нервно сглотнула.

Но лицо Шарлотты вдруг смягчилось, и она сказала с нежностью в голосе:

— Я очень экономно тратила свои сбережения, а теперь еще и пенсию получаю. Я помогу тебе, солнышко.

Волна облегчения прокатилась по всему ее телу. Реган обняла Шарлотту и сказала:

— Мамочка моя.

— Ну все, все, — сказала Шарлотта, но Реган не выпускала ее из своих объятий, а Шарлотта не сопротивлялась.

4 / Ли

На самом деле накануне вечером Мэтт действительно приходил в каюту Ли. Это произошло через два часа после музыкального ревю, когда Ли, надев пижаму, уже улеглась в постель с «Вечерним вестником „Сплендидо“». (Пижаму она купила по материнской карте. Нельзя же начинать новую жизнь в кричащем неглиже.)

О… — сказала она, открыв дверь, когда в нее постучали. На пороге стоял смущенный Мэтт. — Мэтт? Что ты тут делаешь?

— Я и сам не знаю, — несчастным голосом ответил он. — Ли, я правда не знаю. Со мной что-то не так. С нами. Я не знаю, как все исправить, и просто хочу вернуться домой.

— Ты что, пьяный?

— Да не совсем, — ответил Мэтт.

— Мэтт… — Ли встала в проходе, чтобы не впустить его.

— Она больше не любит меня, — сказал Мэтт. — Обложилась глиняными фигурками из супермаркета…

Ли пораженно покачала головой.

— Помнишь гостиницу «Холидей Инн» в Хилтон-Хед-Айленде? Я бы тогда женился на тебе, точно говорю.

— Я знаю, — сказала Ли.

Это было летом, после того как они оба окончили одиннадцатый класс. В честь ее дня рождения Мэтт снял для них комнату на побережье. (Для этого он несколько месяцев подрабатывал в бакалейной лавке.) У Ли на несколько дней задерживались месячные, и они купили тест в «Уоллгринс»[112], что на Палметто Бэй Роуд. Он оказался отрицательным, и они отметили этот факт охлажденным вином и сексом со всеми мерами предосторожности. Ли вздохнула: ей вдруг захотелось сказать Мэтту, сказать хоть кому-то на этом белом свете, что, возможно, у нее будет ребенок, но все-таки она сдержалась.

— Я иногда вспоминаю те времена, — признался Мэтт. — Думаю, как все могло быть.

— Господи, Мэтт, ты серьезно?

— Да. Я не врал тогда перед свадьбой, Ли. Я правда хотел быть с тобой.

— Это была репетиция вашей свадьбы, — сказала Ли. — Как, по-твоему, я должна была отреагировать?

— Я хотел, чтобы ты остановила меня.

— Поздно об этом рассуждать, — сказала Ли.

— Я знаю.

— Значит, ты ей изменяешь?

Он тяжело вздохнул:

— Да.

— А как же твои дочки?

Мэтт поднял на Ли глаза, и в них промелькнул гнев.

— Да что ты понимаешь, — сказал он. — Я ввязался в этот круиз, чтобы снова обрести любовь. Чтобы понять, остались ли между нами хоть какие-то чувства. Но все кончено. Я не хотел, чтобы так вышло. Но Жанет… Я встретил Жанет. Она одинокая мать, Ли. И она во мне нуждается. У меня больше никого нет, кроме нее. Я люблю ее, и больше мне нечего сказать. Я и сам ненавижу себя, что все так вышло, но люблю Жанет, а с Реган у нас все кончено.

— Я просто не верю своим ушам, — сказала Ли. — Мне очень грустно это слышать.

— Мне тоже, — сказал Мэтт. — Но с Реган все будет хорошо. Она справится, я знаю.

— Бедная Рэй-Рэй. — Ли горестно покачала головой. Ей хотелось защитить сестру, оградить ее от той боли, которую доставлял ей Мэтт своей изменой.

— Я думал, что спас ее, — сказал Мэтт. — Думал, что буду заботиться о ней. Но она… словно призрак. Изображает из себя любящую жену… Все по полочкам, семейные ужины и все такое. Но на самом деле это мираж. Со стороны все так благополучно, но стоит лишь… стоит лишь дотронуться до нее — и ты словно протыкаешь рукой воздух.

Ли подумала о том, что из Реган вышла хорошая любящая мать. И контраст между ее восприятием Реган и словами Мэтта был разительным. Ли видела в Реган глубокого, чувствующего человека. Да, ее мучили противоречия и тревога (не без оснований, кстати), но она была зрелой, состоявшейся женщиной.

— Все-таки ты не прав, — сказала Ли.

— Я был так одинок, — продолжил Мэтт, словно и не слыша Ли. — Мне казалось, что я скоро чокнусь от всего этого. А потом я встретил Жанет. И влюбился. Такое случается. И что я, по-твоему, должен был делать?

— Ты и Реган… — сказала Ли. — Люди мечтают стать такой парой.

— Только не говори, что я неудачник, — возразил Мэтт. — Я просто влюбился, по-настоящему. Я не могу отказаться от этого, Ли.

Ли вспомнила, как сказала Мэтту про свой отъезд в Лос-Анджелес. Он был в гневе и отчаянии.

— Тебе нужен такой человек, чтобы ваши желания совпадали, — сказала тогда Ли, а голова ее уже была полна мечтами о светлом будущем в Калифорнии. И он тогда схватил ее в охапку и не отпускал.

Ли вдруг вспомнила, что Реган все видела: на пороге ее спальни мелькнула копна каштановых волос, потом послышались шаги вниз по лестнице. А когда Ли вышла в коридор, то увидела возле двери тарелку с крекерами и нарезкой сыра.

Господи, неужели она, Ли, с самого начала понимала, что Реган вернет Мэтта к новой жизни? Неужели она подсознательно сама все подстроила, расчищая себе путь для побега?

— Мэтт, гляди — сыр и крекеры Ritz, — сказала тогда Ли.

— Реган просто замечательная, — сказал Мэтт и захрустел крекером.

5 / Шарлотта

Разрушенный город Помпеи источал жар, внушая благоговейных страх. Шарлотта бродила по кривым улочкам, где когда-то жили люди. Признание Реган о том, что ее брак разваливается, легло тяжелым грузом на сердце Шарлотты. Как грустно, что Реган придется познать тот же горький опыт — одиночества, страха, жизни без любви. Шарлотта могла себе представить, как бы расстроилась Луиза, узнай она такое про свою внучку. Когда Шарлотта увидела мертвого Уинстона, она в истерике позвонила Луизе и прокричала: «Мама! Уинстон! Он… он повесился!»

А та сказала: «Ничего не делай. Ничего никому не говори». Она приехала, когда парамедики уже выносили тело. — «Сердечный приступ, — сказала она. — Скажи всем, что это был сердечный приступ». Шарлотта рванулась к матери, чтобы обнять ее, но та отступила назад и спросила, вопросительно глядя ей в глаза: «Что ты сделала не так?»

О, она столько всего сделала не так! На протяжении многих лет после смерти Уинстона Шарлотта все разложила для себя по полочкам: она плохо следила за собой, она не давала ему пить, она пустила детей на самотек — нужно было, чтобы они вели себя еще тише и послушнее, — и надо было лучше скрывать, насколько ей отвратителен секс с опухшим от пьянства мужем. Она позволила старику лишить себя девственности, и это ей в каком-то смысле даже понравилось. Что ж, для Уинстона — невелико приобретение. Она ничего из себя не представляла.

Господи, ей скоро семьдесят два, а она до сих пор боится упреков Луизы и Уинстона, хотя их давно уже нет на свете. И вдобавок ко всем пройденным ею унижениям Шарлотте придется стать свидетелем несчастий, свалившихся на ее дочь. В мозгу ее вспыхивали картинки одна тревожней другой: вот Реган рыдает на ее желтом диванчике; Реган, работающая официанткой в ресторанчике «Денниз»; вот Флоре с Изабеллой устраивают публичный разнос в школе, потому что они накрасились этой ужасной лиловой тушью для ресниц, как когда-то учудила Реган, став трудным подростком.

Их гид, высокий мужчина по имени Массимилиано, ждал их с табличкой СПЛЕНДИДО 27. Среди сотен туристов и десятков гидов с другими табличками Шарлотта все время старалась не упустить из виду эту цифру 27. Она осмотрела колонны, остатки кирпичных стен и амфитеатр, где, бог ты мой, солнце палило совсем нещадно.

— Я сейчас расплавлюсь, — сказала Ли.

— Главное — не останавливайся, — попросил Корд.

— Я бы выпила чего-нибудь холодненького, — сказала Ли. — Или положите мне на голову пакет со льдом.

А вот у Массимилиано никаких признаков солнечного удара не наблюдалось: у него были силы и на обратную дорогу, и на чтение лекции на ходу.

— Гора Везувий. Извержение вулкана произошло в 79 году до нашей эры, и римский город оказался погребенным под толстым слоем вулканического пепла: «Реки пепла стекали вниз, заполняя собою все пространство».

Ох. Шарлотта вцепилась в руку Ли, чтобы не рухнуть.

— «Весь город погрузился в темноту, и солнечный свет перестал проникать в жилища». Это цитата. Только представьте, попробуйте представить, как все это было.

Но Шарлотта не хотела представлять ничего подобного.

— Погибло две тысячи человек, и город опустел.

Сжалившись, Массимилиано завел их в здание. Здесь было душно, но по крайней мере не палило солнце. Прислонившись к стене, Шарлотта прикрыла глаза.

— Этот город был обнаружен исследователями в 1748 году, — продолжал Массимилиано. — Помпеи все же сохранились! Скелеты людей, здания, живопись, инструменты и предметы быта рассказывают нам, как все это было, когда извержение вулкана оборвало здесь столько человеческих жизней.

Вот Минни точно бы понравились Помпеи. Она вообще была повернута на истории, смотрела поздними вечерами документальные фильмы, а потом пересказывала их Шарлотте, даже если той было неинтересно слушать. Как же Шарлотта теперь скучала по Минни, по ее скучным историческим повествованиям и скрипучему смеху. До сих пор трудно поверить, что она умерла и что Шарлотта больше никогда не увидит ее. Ну и чисто эгоистичный вопрос: как скоро она отправится следом за своей подругой?

Проведя через анфиладу комнат, Массимилиано вывел их наружу. Они дошли до угла улицы и остановились, потому что Массимилиано начал объяснять, что нужно подождать: чуть дальше выстроилась большая очередь к высеченному из камня пенису, служившему указателем направления к борделю.

— Чтобы посмотреть на пенис, придется ждать минут сорок, — объяснил он. — Многие любят делать там селфи.

— Бог ты мой, — отреагировала Шарлотта.

— Нет уж, спасибо, — сказал Корд.

Реган промолчала в замешательстве, а Ли твердо заявила:

— Нам не нужны селфи с пенисом.

— Тогда пойдемте отсюда, — с облегчением произнес Массимилиано.

Уже возле выхода гид остановился возле стенда с глиняными экспонатами.

— А вы хотите узнать, каково было тем, кто не успел покинуть город? — спросил он. Голос его звучал нетерпеливо — этот человек определенно любил выступать перед публикой, но все промолчали. И тогда Массимилиано указал на окаменевшую фигуру, выставленную среди горшков. — Как вы понимаете, это человек.

— Где? — Шарлотта прищурилась. — О боже, — вырвалось у нее. Шарлотта разглядела мумию, свернувшуюся в позе эмбриона. Для невнимательного глаза это могло быть и вазой, и все же то был человек.

— Твою же мать, — сказал Корд.

— Следи за своим языком, Корд, — устало произнесла Шарлотта.

— Когда на землю спускается тьма, — начал рассказывать Массимилиано, — ты перво-наперво пытаешься вывести из дома своих близких — детей, жену… Ты должен прорваться к морю в надежде уплыть отсюда на лодке. Но когда вокруг темно, а под ногами сотрясается земля, очень трудно сориентироваться. Начинают обваливаться дома. В страхе ты решаешь замереть и не двигаться. Ты думаешь, что скоро все закончится и опять выглянет солнце.

У Массимилиано определенно за плечами были курсы актерского мастерства, его голос завораживал толпу, полностью завладев их вниманием. И все стояли как громом пораженные, забыв про сегодняшнюю жару.

— И тогда ты вжимаешься в землю, притягиваешь к себе детей… Ты молишься Богу и ждешь. Посмотрите — ведь именно так все и было с этим человеком.

Шарлотта почувствовала, как к горлу подступают слезы.

— А на рассвете с горы потекла вулканическая порода, — зловеще произнес Массимилиано. — И ты умираешь, скорчившись в позе эмбриона. Тело твое сотрясают спазмы, и ты беспомощен как младенец. А потом был дождь, который зацементировал вулканическую породу, сохранив этого человека в вечности вот таким, каким мы его видим.

Все благоговейно замолчали. Реган прижалась поближе к матери. Ли придвинулась к Реган, а Корд обнял их всех троих. Семья Перкинс взирала на человека, умершего две тысячи лет тому назад. Стояла жара. Шарлотта чувствовала, как вспотели подмышки. Жизнь — бесценна и так коротка.

Часть 9

Рим, Италия

1 / Шарлотта

Она проснулась рано. Простыни под ней были теплыми и слегка пахли прачечной. Какое-то время Шарлотта просто лежала, не шевелясь, наслаждаясь моментом пробуждения. Наконец-то это начало сбываться, подумала Шарлотта. Ее дети возвращаются к ней. Она снова им нужна, особенно Реган, но также Корду и Ли. Как это приятно, когда к тебе обращаются за помощью. Шарлотта вдруг начала понимать, что ее смыслом жизни всегда была забота о собственных детях.

В то же время, что уж тут кривить душой, горько оттого, что у нее больше не будет мужчины — такого, чтобы он был создан для нее и любил ее всем сердцем. Чтобы он, несмотря на возраст, считал бы ее красивой и был бы для нее защитой. Чтобы осветить приближающийся конец вспышкой страсти, горячечным сплетением тел. Шарлотте хотелось проснуться и увидеть, что ее кофе уже готов — достаточно лишь протянуть руку и наполнить чашку.

А вот Минни считала «настоящую любовь» выдумкой пошлых писателей, которые хотят, чтобы их книги продавались, и уловкой мужчин: пусть лучше женщина пылесосит ковер, а не пытается изменить мир. Минни не была лесбиянкой (хотя кто ее знает) — она была прагматиком. Когда умер ее муж, Минни оставила все эти романтические бредни.

— Перестав искать «своего» мужчину, — взывала она к Шарлотте во время их ежедневной прогулки вокруг лагун, — ты сразу же найдешь себя такой, какая ты есть внутри. — (Тут она пнула подругу кулачком в грудь. Рядом благоухал мирт, и его листья переливались на солнце.) — Ты меня поняла?

— Наверное, — сказала Шарлотта. — И я что, должна отказаться от своих желаний?

В представлении Минни, она была просто обязана это сделать.

Ирония судьбы состояла в том, что Минни не дожила до того дня, когда Шарлотта была вынуждена согласиться с ее суровым наставлением. «Хорошо, — сказала она теперь. — Я сдаюсь. Пора в этом признаться, Мин. У меня дети, и это уже очень много. У меня есть отец Томас, с которым всегда можно поговорить о жизни. Ты права». — Она почти видела, как Минни довольно кивает своим козырьком.

Шарлотта встала и раздвинула занавески. Они подплывали к берегу, но в темноте мало что разглядишь. Всматриваясь в серые каменные дома, Шарлотта посочувствовала жителям Чивитавеккья, ежедневно страдавшим от набегов туристов, спешащих через их город к блистательному Риму.

Плотно задернув шторы, Шарлотта попыталась сконцентрироваться на ощущении счастья — уж не оно ли поселилось в ее грудной клетке, когда по телу бегают иголочки, как будто ты выпил слишком много кофе, чтобы потом спуститься к елке ранним рождественским утром? Может даже статься, что дети переедут к ней! Скорее всего она преувеличивает, но… вот она смотрит вечерние новости вместе с Кордом и Ли, а Реган в этом время раскладывает по тарелкам сыр и крекеры… Какая радостная картинка.

Приняв душ, Шарлотта прошлась щеткой по волосам. Только поглядев на себя в зеркало, она вдруг поняла, что вовсю распевает «Песню путешественника» Тонни Беннетта[113]. А она-то думала, что его голос просто звучит у нее в голове.

«Прекрасный Рио, ты весь соткан из солнца, волн и небес!» — мурлыкала она себе под нос.

2 / Корд

Корду снилось, что он спит в ванной, выложенной бархатом, как вдруг зазвонил сотовый. Он очумело сел в кровати: стоящий в каюте запах сантехники, перебиваемый парфюмом, быстро вернул его к реальности, но мозг все еще был затуманен таблетками и бурбоном. Телефон умолк и снова зажужжал. Должно быть, они не так далеко от берега, если есть сигнал.

— Алло? — ответил он.

— Это я, — раздался из трубки голос Джованни.

— Ты? Привет. — Корд выбрался из кровати, натянул халат и вышел на балкон: на темной поверхности моря мигали многочисленные огни. — А который теперь час? — Корд глотнул воздуха, пропахшего солью и океаном.

— Послушай, Корд, это очень важно, — сказал Джио.

— Я слушаю тебя. — Корд удивился полному отсутствию паники — на какое-то время транквилизаторы заглушили его внутренний голос. Но он вернется, и месть будет страшна. И все же пока Корд мог наслаждаться тишиной в голове.

— Ты рассказал обо мне своей маме? Твоя семья знает? — спросил Джованни, едва сдерживая волнение.

— Конечно, — не раздумывая соврал Корд. Господи, как легко просто взять и соврать. Он и забыл, что жизнь может быть столь простой. Под ногами, словно храпящее животное, гудел корабельный мотор.

— Ты им правда все сказал? — уточнил Джованни.

— Да, и всем не терпится увидеть тебя. — Корд вытащил из халата сигареты, купленные в баре «Галактика».

— И Шарлотте тоже? — спросил Джованни.

— Ну конечно. — Следом за сигаретами Корд вытащил картонку со спичками из «Шеллз» и закурил. Дым действовал на него успокаивающе.

— Значит, они все знают, — зачарованно сказал Джованни. — Они знают, кто ты.

— Ага.

— Не хочешь рассказать, как все было?

— Нет.

— Сегодня вы будете в Риме, верно?

— Да. — Корд присел на стул, положив ноги на стеклянную перегородку. — Нас ждет автобусная экскурсия «Панорамы Рима». Объедем все достопримечательности, выйдем пофотографироваться и отправимся дальше.

— Это что, не пешая экскурсия? — От удивления Джованни перешел на фальцет.

— Вроде нет.

— Бог ты мой.

— У нас пожилая мама, — сказал Корд. — Мы потом приедем сюда вдвоем.

— Правда? Ты обещаешь подарить мне Рим?

— Это ты обещай, что поедешь со мной, — сказал Корд. — А я готов подарить тебе весь мир.

— Я люблю тебя, — сказал Джованни.

— А уж я-то как люблю. — По крайней мере эти слова были правдой.

— Ладно, мне пора. — В голосе Джованни слышалось сдержанное ликование.

— И куда ты собрался? — спросил Корд.

— Ни за что не скажу. — Поразительно, но именно так кокетничала порой Шарлотта. — Желаю тебе хорошего дня, любовь моя.

— И тебе тоже, хитрюга.

Какое-то время Корд просто сидел и смотрел, как они причаливают к берегу. Ему нравились автобусные экскурсии, как их угощают напитками, — ему нравилось все в этом круизе, но было что-то особенно волнующее, когда корабль приближается к суше. Можно почувствовать себя исследователем или воином, — эх, когда-то жизнь была в сто раз опасней и интересней!

Как бы он хотел, чтобы два его внутренних мира никогда не соприкасались. А может, так оно и есть? Хватит ли сил держать их подальше друг от друга? С похмелья все казалось решаемым.

Во время завтрака Шарлотта была необычайно весела.

— Я так счастлива, — сказала она. — Все мои дети собрались здесь, за этим столом.

— Мамуля… — Реган потянулась к матери и обняла ее. Сегодня на ней были бейсболка, сарафан из жатого хлопка и сандалии Teva. Корд внимательно посмотрел на сестру: покрасневший нос, темные круги под глазами. С ней что-то было не так, и Корд заволновался. А где вообще Мэтт?

Шарлотта попыталась высвободиться из объятий дочери. На мгновение она встретилась глазами с Кордом и подмигнула — мол, «скажи, какая глупая?» Как будто Корд разделял мнение Шарлотты, что Реган глупая и что сломанная семья — это шуточки. Нет, никакие это не шуточки! Он страшно переживал за сестру и племянниц, он презирал ее мужа-подлеца. Ему так хотелось схватить Реган в охапку и встряхнуть ее, поводить по музеям и ресторанам с экзотическими блюдами, чтобы Реган снова стала такой, как много лет назад. Ему хотелось все исправить в ее жизни. Но вместо этого он отломил кусочек pain au chocolat [114] и кинул его в рот.

Ли сидела, уткнувшись в сотовый. Сегодня она сменила топ без бретелек и кожаные шорты на престранное целомудренное платье с круглым воротничком. У Корда все горело в животе. Никогда со времен детства он не проводил столько времени в кругу семьи. И, бог ты мой, у него за всех болела душа.

Когда они сходили с корабля, Корд поддерживал мать за руку, а потом она сфотографировалась за картонным спасательным кругом ВЕСЕЛАЯ ЧИВИТАВЕККЬЯ! Интересно — выкупит ли потом Шарлотта фотографию в корабельной лавке на третьем уровне? Наверное, когда она умрет, Корд будет с тоской смотреть на эту картинку и, может быть, увеличит ее в «Офисмаксе»[115], чтобы поставить возле материнского гроба или урны.

Он отогнал от себя грустные мысли и, нацепив солнечные очки, зашагал дальше, ища среди толпы торговцев всякой ерундой и гидов с табличками их собственного гида.

— Он должен быть где-то здесь, — сказала Шарлотта. — На табличке должно быть написано «Перкинсы» или «Панорамы Рима».

— Не вижу такого, — ответила Реган, сощурившись на солнце.

И тут знакомый голос окликнул:

— Корд!

Корд обернулся и похолодел от ужаса.

3 / Реган

Реган много чего понимала в чужих тайнах. Но даже она была в шоке, когда худой юноша в льняном костюме и очках Vuarnet [116] вдруг подбежал к ее ошарашенному брату и заключил его в объятия. Закрыв глаза, юноша уткнулся лицом в грудь Корда, а затем, взяв его за руку, развернулся ко всем и радостно произнес:

— Привет! Вы, наверное, гадали, кто украл сердце вашего брата. C’est moi! [117]

Оставалась слабая надежда, что этот молодой человек сбрендил. Но с его появлением все становилось понятно — и одиночество Корда, и его отстраненность, и почему он так спешил покинуть Саванну после своих коротких визитов на выходные. Где-то в глубине души Реган всегда знала истинную причину.

— Что происходит? — сдавленно спросила Шарлотта. — Кто-нибудь может объяснить мне, что происходит? — Она стояла, прижав руки к груди.

— Корд… — сказал юноша, продолжая держать его за руку, и на лице его еще теплилась надежда. Судя по темным волосам и легкой утренней щетине, он был итальянцем, но говорил без акцента.

— Джованни, — прошептал Корд. Он казался жутко напуганным.

Реган давно его таким не видела — с того самого дня, как в детстве он вернулся с отцом после охоты на фазана. «Попал ему прямо между глаз», — гордо сказал Уинстон. Но когда он отвернулся, чтобы налить себе вина, Реган увидела, как изменилось лицо Корда. Он старался не показывать, что эта охота сломила его, но Реган все поняла. Вот и сейчас она знала, что ее сильный брат никакой не сильный и что он нуждается в ней. Как хорошо, что она знала, как поступать в таких случаях.

И Реган шагнула навстречу Джованни и протянула руку:

— Привет. Я Реган.

— Реган! Такое чувство, что я знаю тебя сто лет, — ответил Джованни.

Следом за сестрой Ли тоже пожала руку юноше:

— А я Ли.

— Точно! — сказал Джованни. — Я подписан на твой Инстаграм и Снэпчат.

— Но где же наш автобус с панорамной экскурсией? — невпопад спросила Шарлотта.

— Но это же ужас как скучно, — сказал Джованни. — Предлагаю вам познакомиться с настоящим, живым Римом. Я уже забронировал экскурсионный гольф-мобиль.

Реган видела, что молодой человек нервничает — прямо как ее дочь Флора перед выступлением в хоре.

— Так чего мы ждем? — Ли выпрямила спину. Реган пыталась перехватить ее взгляд, но та упорно смотрела перед собой. Прошли те дни, когда их сестринская любовь ничем не была омрачена. Когда-то Реган думала, что Ли всегда будет опекать ее, и это грело, хотя оказалось неправдой.

— Да, пойдемте, — сказал юноша.

— Но я не понимаю, что происходит, — сказала Шарлотта.

— Ваши чувства мне очень понятны, поверьте, — ответил Джованни. — Кстати, у вас милая шляпка.

— Да что вы, это всего лишь chapeau [118] из Афин, — ответствовала Шарлотта.

— Как вы непосредственны и очаровательны, — заметил Джованни.

Шарлотта растерянно улыбнулась и сказала:

— Ну что ж…

— Итак, мы садимся в автобус, который отвезет нас к нашему гольф-мобилю, — возбужденно заговорил Джованни. — Мы посетим фонтан Треви[119], Испанскую лестницу[120], Пантеон, отведаем пиццы на Кампо-деи-Фиори[121], заглянем на Виллу Боргезе[122], а потом угостимся джелато[123].

— А я люблю джелато, — подбадривающе заметила Реган.

— Я еще хотел купить билеты в Ватикан, — продолжал чирикать Джованни, — но не был уверен, что мы все успеем за один день.

Корд повернулся к Джованни и сказал:

— Все хорошо.

— Я тебя удивил? — спросил Джованни.

— Все хорошо, — повторил Корд, словно обращаясь к самому себе.

Водитель помог Шарлотте сесть в автобус, за ней последовали Реган с Ли. Шарлотта раскрыла карту Рима и сосредоточилась на ней. Реган смотрела через окно на Корда. Сейчас, разговаривая с Джованни, раскрасневшись от волнения, он казался моложе. Они стояли вдвоем на парковке, а потом Джованни дотронулся кончиками пальцев до щеки Корда, и тот подался вперед.

— О… — прошептала Реган. Она знала, как выглядит любовь, и хотела бы порадоваться сейчас за Корда, но чувствовала только ревность, разрывающую грудную клетку.

С ее браком было покончено. Накануне, вернувшись из Помпеев, она застала Мэтта за сборами. Замерев в дверях, Реган тихонько кашлянула. У него было такое выражение лица, как в те дни, когда он возвращался домой после хирургической операции с печальным исходом.

— Реган, нам нужно поговорить, — сказал он.

Реган присела на кровать. Она еще не остыла от хождения по городу, ныли ноги, но она даже не стала снимать обувь. Реган выпрямила спину.

— Зачем ты собрал чемодан? — спросила она, указывая на его «Американ Туристер[124]».

— Я полюбил другую, — сказал Мэтт. Голос звучал твердо и холодно — он явно готовился к разговору.

— Ааа… — Реган знала, что к этому идет, но все равно почувствовала укол боли.

— Я не хотел, чтобы так вышло, правда, — сказал Мэтт. — Но ничего не попишешь. Я люблю ее.

— И кто она? — спросила Реган.

— Учительница. Ее зовут Жанет.

— Жанет… — эхом повторила Реган.

— Реган, я старался, я противился этому. — Он стоял весь напряженный, голос его звучал тихо и умоляюще. — Я думал, что это путешествие наладит наши отношения, но… Нет смысла больше откладывать. Уж лучше поставить точку.

— А как же я? Как же наши девочки? — спросила Реган.

Мэтт присел на корточки перед Реган и притянул ее к себе, она даже не сопротивлялась.

— Я всегда буду заботиться о тебе, Рэй-Рэй, — сказал он.

Реган закрыла глаза, не в силах даже дышать. Отпусти меня, пожалуйста, — подумала она.

— Прости, — сказал Мэтт.

Ну да, он любит всех спасать, Реган знала это. Поэтому нужно действовать аккуратно.

— Я знаю, что ты будешь о нас заботиться, — сказала она.

— Да, всегда, — сказал он. — Я обещаю.

Реган опустила голову и медленно выдохнула. Сердце билось ровно, как метроном.

— А ты оставайся, — сказал Мэтт. — Насладись круизом вместе со своими. А мне нужно лететь. Она… она ждет меня и нуждается во мне. Мне нужно успеть сойти, пока корабль не уплыл. Просто… Я хотел сказать тебе все лично.

И с этим словами он взял чемодан и ушел.

Реган нащупала в кармане телефон и позвонила Зоуи. Та ответила после первого же гудка, хотя в Атланте было уже десять утра и Зоуи точно находилась на работе.

— Наконец-то, — сказала она.

— Это я, — сказала Реган.

— Ты видела отчет? — спросила Зоуи.

— Мне понадобится хороший, сильный адвокат, — сказала Реган.

— У меня есть такой.

— Я в тебе не сомневалась.

— Все будет хорошо, — пообещала Зоуи.

Реган молча кивнула.

— Я тебя люблю, — сказала Зоуи.

— Знаю.

Прежде чем отправиться на ужин, Реган позвонила адвокату, которого порекомендовала Зоуи, наговорила ему сообщение, а потом отправила имейл, приложив отчет частного сыщика. Сидя за компьютером, Реган опустила глаза и увидела в мусорной корзине скомканную телеграмму. Она хотела было вытащить ее, но зачем? И так ясно, что там написано.

4 / Ли

Воздух в Риме звенел от зноя. Опустив на нос солнечные очки, Ли наблюдала, как к ним подъезжает многоместный гольф-мобиль. За рулем сидел мускулистый мужчина с толстой золотой цепью и в очках-авиаторах.

Он затормозил возле Перкинсов.

— Я — Донте, — сказала он. — Добро пожаловать на борт! Вас ждет самое захватывающее в жизни приключение!

— О, я весь в нетерпении! — сказал Джованни. Он проскользнул первым и похлопал по сиденью рядом с собой. — Шарлотта! Держу для вас местечко!

— Боже правый, — пробормотала Шарлотта. Как она ни пыталась изображать невозмутимость, Джованни просто заражал своим жизнелюбием. — Я точно не упаду?

— Дайте руку, я помогу, — сказал юноша. — Не бойтесь.

— Я вовсе не боюсь, — ответила Шарлотта, но все же ухватилась за протянутую руку.

— Мечты сбываются! — сказал Джованни. — Ведь вы же любите гольф-мобили, ну а Рим любят все!

— Я не то чтобы люблю гольф-мобили, — возразила Шарлотта. — Просто они довольно удобны и не потребляют много топлива.

— Да, и не забудьте про ветер в волосах! — заливался трелью Джованни. — Ветер в волосах!

— Это и вправду очень приятное ощущение, — снова согласилась Шарлотта.

— E voilà! — Джованни вытащил из наплечной сумки упаковку баночек с искристым вином, к каждой прилагалась соломинка. Открыв одну баночку, он воткнул трубочку и протянул вино Шарлотте. — Ищу вашей благосклонности, — сказал он и посмотрел на остальных с обезоруживающей улыбкой. — И вашей тоже, — прибавил он. Ли видела, как выжидательно всматривается в их лица Джованни, явно обескураженный молчаливой реакцией Перкинсов на его фонтанирующее веселье. Джованни повернулся к Корду, но тот уставился на свои ботинки.

— Держитесь крепче, мы стартуем, — сказал Донте.

— Да, сегодня жарко, — заметила Ли и приложилась губами к соломинке, а потом отстранилась, как будто вспомнив о чем-то.

— Скоро жди прохладных бризов, — заметил Донте и рывком тронулся с места.

Подпрыгивая на ухабах, гольф-мобиль проехал в опасной близости от группы туристов, минуя Колизей, Большой цирк[125], Триумфальную арку Константина[126] и Авентин[127]. Ли положила руку на живот. Он был идеально плоским, но она знала, что скоро все переменится, если она решит оставить ребенка. Она собирается оставлять ребенка или как?

Они ехали, и перед ними вырастали шедевры один прекраснее другого. Ли вдруг отчаянно пожалела, что не посещала занятия по истории искусств в Университете Чико[128]. Но даже не зная ничего об этих постройках, она не могла не восторгаться ими, жадно крутила головой по сторонам и никак не могла насмотреться. По сравнению с Римом весь остальной мир казался сплошным убожеством.

Реган сидела рядом и молчала. Когда-то давным-давно они с Ли были близкими людьми. Но столько дров наломано — прошли те времена, когда Реган боготворила свою сестру, и теперь уж Ли было чему поучиться у Реган — ведь она растит двоих детей. Ли поглядывала на Реган — сегодня на ней была бейсболка и струящееся платье вразлет. Казалось, она пребывала в абсолютном согласии сама с собой. Возможно, Мэтт и прав — она сильнее их всех, вместе взятых.

Это открытие обескураживало. Ли всегда считала себя лидером в троице. Может, Реган и трудно сейчас, но у нее есть Флора с Изабеллой. А с чем останется она, Ли?

Реган повернулась к сестре, прервав ее раздумья:

— И что ты скажешь на это?

— В смысле, про Мэтта? — Ли была приятно удивлена, что к ней обратились за советом, и она уже подбирала слова, чтобы сказать что-то умное. — Ну… — начала она.

— Да нет же, — прервала ее Реган. — Я не про Мэтта спрашиваю. Что ты думаешь о Риме?

— Ой, — Ли прикусила язык. Ну конечно, с чего бы Реган станет с ней советоваться. — Рим великолепен. — Ли быстро опомнилась. Она откинула волосы с голых плеч. — Прямо чувствую себя Софи Лорен, — прибавила она с наигранной небрежностью.

Реган слабо улыбнулась, над бровью нарисовалась морщинка — и Ли с горечью поняла, что во взгляде сестры читается сочувствие и даже жалость.

Их гид был не особо разговорчив — он несся по городу как оглашенный, крутя головой, на которой была надета камера GoPro [129]. Этот Донте фиксирует все моменты поездки и, наверное, захочет продать им это видео, подумала Ли. Но кому охота смотреть фильм, в котором все проносится мимо как на карусели? Наверное, кроме нее самой — никому.

Ли уже прониклась к этому Джованни. Корд выглядел так, будто его огрели по голове пыльным мешком. Он явно не был готов к камингауту, но Ли с незапамятных времен знала, что ее брат — гей. Ведь как-никак она смотрела сериал «Уилл и Грейс»[130]. В Саванне у него точно не было бойфрендов, но ведь и с девушками он не встречался. У него со всеми были одинаково ровные отношения.

Корд лишь однажды намекнул насчет себя. Ли тогда вернулась домой поздно, и пьяный Уинстон наорал на нее. Когда он наконец умолк, Ли ушла к себе, бросилась на кровать и долго плакала, а потом пришел Корд. Он залез к ней под одеяло и почесал спинку. Это невероятно успокаивало, и вскоре Ли перестала рыдать.

Она уже почти уснула, когда Корд прошептал: «А теперь представь, каково мне приходится».

Они въехали на площадь Кампо-деи-Фиори.

— Fiori переводится как «цветы», — объяснил Донте. — Когда-то здесь проводились казни. — И он указал на мрачную статую человека в накидке с капюшоном. — Видите? Его звали Джордано Бруно. Он был сожжен на костре. Еще тут на площади можно купить всякие вкусности. Увидимся через час.

Заткнув свой скудный фонтан красноречия, Донте направился к ряду ресторанчиков и скрылся за одной из дверей.

— Ндааа… — протянул Джованни, весело оглядев присутствующих. — Это было нечто!

Ли вдруг стало смешно. Ей так хотелось взять за руку этого прелестного парня, положить ему голову на плечо, стать его другом. Она ждала только, чтобы Корд дал отмашку. Но он смотрел перед собой и хмурился.

— Не хочешь ли ты… — попробовал было Джованни.

— Ты о чем? — холодно ответил Корд. Ли с грустью уловила в его голосе нотки Уинстона.

— Ну все, увидимся через час. — Ли спрыгнула на мостовую и отправилась вслед за матерью в сторону торговых рядов под тентами. Столы ломились от невиданной красоты овощей — огромные баклажаны, помидоры, налитые соком словно кровью, бархатная стручковая фасоль и свежайшая клубника, какой Ли в жизни не видывала. Шарлотта засмотрелась на крошечные бутылочки граппы, над которыми свисала шеренга окороков. Увидев Ли, Шарлотта окликнула ее:

— Дорогая! Как думаешь, меня пустят на корабль, если я прикуплю немного граппы?

— Мам, — сказала Ли, — что ты думаешь про Джованни?

— Хм… — только и сказала Шарлотта. — Ой, гляди — оливковое масло! — Она взяла в руки бутылку: масло было густым и вязким. Ли вздохнула. Вот так всегда — что бы Ли ни говорила, ее мать упорно притворяется слепой и глухой, а Ли чувствует себя полной идиоткой. Просто сил нет.

Ли развернулась, обогнула рынок и заняла очередь возле магазинчика «Выпечка Кампо-деи-Фиори». Попав внутрь, Ли указала на квадратную пиццу на тонком тесте, и продавец в белой шапочке аккуратно завернул все в вощеную бумагу. Ли протянула купюру, и продавец, отпустив гортанный комментарий, вручил ей гору мелочи.

Через окно Ли увидела Джованни и Корда. Корд по-прежнему глядел в землю, а Джованни что-то отчаянно кричал ему в лицо. Реган примостилась возле величественного фонтана на противоположной стороне площади и подставила лицо солнышку.

Развернув пиццу, она откусила кусочек. И хрустящая корочка, и подсоленное содержимое были восхитительны. Доев пиццу, Ли пересекла площадь, чтобы купить вторую порцию. Она стояла, вдыхая запах свежеиспеченного теста, орегано и моцареллы.

Если взять такси, то через час она уже будет в аэропорту, а к вечеру долетит до Мальты. Или же она просто вернется на корабль вместе со своей семьей. Можно выбрать либо новый роман, либо материнство, а еще — отказаться от того и от другого.

Зажужжал сигнал эсэмэс, и Ли взглянула на экран — вдруг очередное любовное послание от Кико? Но это было сообщение от ее агента Франсин:

Ли, ПРЕКРАСНЫЕ НОВОСТИ. Новое реалити шоу хочет пригласить тебя на прослушивание. Перезвони как можно скорее. Высылаю по электронке тест из 150 вопросов. Также к завтрашнему дню потребуется видео от тебя. Ты где?

Снова подошла очередь Ли.

— Слушаю вас, — сказал человек в белой шапочке, вытирая потный лоб тыльной стороной ладони. В правой руке он держал карандаш. Немного обождав, он повторил: — Леди, что желаете?

5 / Шарлотта

После ланча все как-то расклеились. Этот Джованни, знакомый Корда, сухо чмокнул Шарлотту в щечку и, прошептав: «жаль, что все так вышло», быстрым шагом двинулся прочь и растворился в солнечной дымке улиц. Ли была какая-то рассеянная, Реган молчаливая, а Корд — бледный и мрачный. Донте опять несся по городу, пролетев мимо фонтана Треви и Пантеона. (Шарлотта робко попросила его остановиться, так как хотела попасть в Пантеон, но Донте даже не сбавил скорость.) Наконец он остановился на площади возле Колизея.

— Можете отправляться на экскурсию, — сказал он, указывая в сторону изнывающей от жары девушки с экскурсионным флажком. — Желаю хорошего дня, видео я отправил вам по имейлу. Чао.

Однако! Шарлотта надеялась, что стаканчик граппы за ланчем взбодрит ее, но эффект получился обратным. Когда Джованни так поспешно удалился, беспокойство Шарлотты относительно того, кто этот юноша и что происходит с Кордом, вовсе не ослабло. Напротив, она со всей очевидностью поняла, что ее сын — гей. И любит мужчин или, во всяком случае, одного конкретного мужчину — Джованни. Шарлотта испытала гнетущий страх, представляя, что теперь подумают о ней прихожане ее церкви. Приняв сына, она потеряет отца Томаса — Шарлотта точно знала это. А ведь однажды он просто так принес ей букет гортензий.

Луиза любила Шарлотту, только когда та была умницей. Но стоило споткнуться, и материнская любовь сразу куда-то улетучивалась. Шарлотте был знаком этот холодок в груди, когда твой родитель любит тебя лишь время от времени.

Какое разочарование, — заметила Луиза, когда Шарлотта рассказала ей про знаменитого художника. Дочь искала утешения у матери, а получила одни лишь упреки.

Шарлотта поспешно покинула гольф-мобиль, опираясь на руку Реган. Чтобы как-то отвлечься, она сконцентрировалась на экскурсии. Каждый из них получил наушники, и экскурсовод указала на большую группу туристов, к которой они должны были присоединиться. Все вместе они пересекли запруженную людьми Piazza del Colosseo [131].

Шарлотта оглядела древнюю арену: мой бог, какой она была огромной.

Шарлотта вставила наушники (они напоминали слуховой аппарат, в котором она вовсе не нуждалась), и в голове загремел голос экскурсовода: Добро пожаловать на подземную экскурсию Римского Колизея!

Было очень жарко, нереально жарко.

— Следуйте за мной! — продолжил голос в наушниках. — Путешествие во времени начинается! Представьте себе, как тысячи римлян, затаив дыхание, ждут начала представления. Гладиаторы будут сражаться с пантерами, гиппопотамами, крокодилами и даже… СО ЛЬВАМИ!

Ли с Кордом куда-то испарились. Шарлотта старалась держаться прямо и присоединилась к Реган — та с восторгом разглядывала хитрое деревянное приспособление, с помощью которого львов доставляли на арену. (Экскурсовод, непонятно — в голове или настоящая, — объяснила, что это копия с древнего образца.). Двигаясь по темным и жутким коридорам, они спустились в подземелье.

— Здесь, — продолжал вещать голос, — гладиаторы ждали своей участи. Только представьте, каково это — понимать, что ты, возможно, не вернешься живым с арены.

— Да уж, — сказала Реган. Встретившись взглядом с Шарлоттой, она усмехнулась.

— А что тут смешного? — спросила Шарлотта, и Реган нахмурилась. Поднявшись по ступеням и пройдя через огромную арку, они оказались на арене.

— Только что мы прошли с вами Porta Libitinaria[132]. то есть — Ворота смерти! — воскликнула экскурсовод. — Вы слышите, как ликует пятидесятитысячная толпа, взирая на тигров в клетках и на вооруженных гладиаторов? А вы на их месте поборолись бы за свою жизнь?

Издалека Шарлотта увидела своего сына. Он тоже ее увидел и помахал рукой. Его взгляд был устремлен навстречу ей.

— Мама! — позвал он и чуть ли не вприпрыжку направился в ее сторону. — Мама!

Какое разочарование.

Шарлотта знала, что надо подойти и обнять сына. Но его тоска — неизбывная, бессильная, с обнаженными нервами — была так похожа на ее собственную.

И Шарлотта сделала вид, что не заметила Корда. Развернувшись, она исчезла в лабиринте коридоров. Она шла быстро, ступая балетками по утоптанной за столько веков земле, сворачивая то налево, то направо, блуждая в подземельях Колизея и моля Бога, что сможет найти выход.

Часть 10

Флоренция, Италия

1 / Шарлотта

Ей снилось, будто она снова молода. И кто-то преподнес ей коробочку в серебристой упаковке, а Шарлотта положила ее где-то и не может найти, но она тут, в замке. Ее бьет озноб — на ней одна лишь байковая розовая ночнушка, которую в реальной жизни она выбросила лет десять тому назад. Шарлотта ищет заветную коробочку по всему замку — на кухне, в подвале, в мансарде, заглядывая в бесконечные пустые спальни, покрытые многолетним слоем пыли. Ей так хочется вновь обрести эту вещь, развернув заветную серебристую упаковку.

Она открыла глаза. Через пару мгновений пришло осознание, что нет никакой волшебной коробочки. Часы показывали два ночи. Накануне, после экскурсии, вместе с Реган она села на автобус и вернулась на корабль. Остались ли Корд и Ли в Италии или тоже поднялись на борт «Марвелозо»? Вернувшись в каюту, Шарлотта прилегла отдохнуть и проспала ужин.

Лежа в ночи, она вдруг начала беспокоиться. Ведь завтра вечером ей предстоит прочитать в театре свое эссе «Художник и я». Ее дети до сих пор представления не имели, о чем оно. Да никто и не спрашивал. Возможно, они считали, что она поведала в своем сочинении про Уинстона или про них.

Ее страшила перспектива вот такого саморазоблачения в лучах прожекторов, но другая часть ее существа уже была готова рассказать детям о своих секретах. Ну, хорошо, всего один секрет, но весьма шокирующий. Зато, может быть, хотя бы на секунду они увидят ее настоящую.

Следует признать, что Шарлотта приложила много усилий, чтобы дети не знали правды о ней. Можно сказать, что это и стало ее главным достижением — создание вместо себя фальшивого, герметичного двойника. Она знавала много матерей, которые слетали с катушек и бросали собственных мужей ради случайных рукастых мужчин или ради чужих мужей, растранжиривая при этом кучу денег. Одна даже умудрилась сбежать в Пуэрто-Вальярта, что в Мексике. Зато Шарлотта держалась за свою благонравную личину как за спасательный круг. Возможно, она и сама уже поверила в ее реальность.

Но она представляла себя и другой. Женщиной, которая тянется к поцелуям, которая приглашает в дом любовников и без страха отдается им, получая наслаждение. Женщиной, которая считает себя достойной любви.

Зарывшись в одеяла как в гнездышко, Шарлотта вспомнила день собственной свадьбы. Это было через полгода после смерти отца, когда стало известно, что его неудачные инвестиции оставили их без гроша. Одетый с иголочки Уинстон стоял возле священника, с надеждой поглядывая на нее. Шарлотта не чувствовала особой привязанности к Уинстону. И все же она была тут, в свадебном платье цвета слоновой кости.

Почему Уинстон вообще женился на ней? Ведь она раздражала его каждый божий день, а некоторые ее привычки проходились по его душе как наждачка по стеклу. Шарлотта понимала, что их отношения базировались на прежней иллюзии относительно друг друга. Для Уинстона она была своего рода трофеем — ведь ее возжелал всемирно известный художник. Он думал, что обладание таким призом — как пропуск в упоительную жизнь, пусть даже и придется пахать в адвокатской конторе отца. Шли годы, и Шарлотта видела, как тают надежды Уинстона. Ведь она не была волшебницей, чтобы излечить его от извечных депрессии и алкоголизма.

Сначала ей обжег крылья тот художник, а потом и мать добавила. Шарлотте хотелось чувствовать себя защищенной, и она заплатила за это, отказавшись от любви. У мужа, конечно, были деньги, но не то чтобы очень много. Этот брак давал ей и Луизе возможность двигаться дальше.

В день бракосочетания правая туфля больно впивалась в косточку, и она с трудом дошла до алтаря. При каждом сделанном шаге кожа стиралась и горела. После свадьбы она осталась с кровавой мозолью и молодым мужем, который увещевал ее не ныть и не жаловаться.

Шарлотта беспокойно закрутилась в кровати, слишком огромной для одного человека. Неужели такова ее судьба — спать в одиночестве, а днем — оставаться никем не замеченной?

Корабль тихонько покачивался на волнах, и Шарлотта вдруг осознала, что никогда не была ничьей настоящей любовью. Она попыталась заснуть, вернуться в тот сон, чтобы найти заветную коробочку, сорвать упаковку и посмотреть, что там внутри.

2 / Корд

Оставаясь один в затхлой сырой каюте, во чреве неказистого монстра по имени «Сплендидо Марвелозо», Корд скучал по матери, скучал по своей тесной, аккуратно заправленной детской кроватке. Но сейчас, глядя на Fontana dei Quattro Fiumi [133] (от шума воды закладывало уши, болели голова и сердце), Корд вдруг понял, что всю оставшуюся жизнь будет скучать по кораблю. Уж если ты познал такой комфорт, жизнь на суше все время будет казаться слишком ухабистой. Там не будет Пароса с завтраком на подносе, не будет шведского стола на пляжной палубе с бездонным кувшином кофе и со вкусностями, в которых полно углеводов. Покинуть корабль — все равно что оказаться сосланным из Земли обетованной.

Он потянулся. Уже много часов он бродил по Вечному городу в поисках Джованни. Каждый раз, заворачивая за угол и видя перед собой очередной архитектурный шедевр, он представлял сцену примирения — свои слезные извинения, в результате которых Джио простит его и заключит в объятия, и все закружится, как в старом черно-белом кино!

Только Корд не нашел Джованни. Возможно, тот уже улетел в Нью-Йорк. А на телефонные звонки он не отвечал и не выкладывал никаких постов в интернете. На лице Джованни, когда он вызвал Корда на откровенность, были написаны боль и гнев.

— У тебя большие проблемы с собой, — сказал он.

— Так помоги мне, — сказал Корд.

Джованни скрестил руки на груди и заметил:

— Мне казалось, ты должен был поговорить со своей матерью. Но теперь я понял, каков ты на самом деле.

— Но я не хочу быть таким, — выдавил из себя Корд. — Я хочу быть совсем другим.

— Всего хорошего, Корд, — сказал Джованни, а потом ушел, все ускоряя шаг, и скрылся за поворотом.

— Не бросай меня! — прокричал Корд.

Но Джио уже исчез.

Корд не мог вот так просто покинуть Рим. Его манили сверкающие витрины бесконечных баров. Можно пойти и напиться, нагнав корабль на следующей остановке (кажется — во Флоренции). Можно даже полететь домой, чтобы разгрести созданную им проблему, связанную с «Третьим глазом». На той стороне фонтана огни подсвечивали воду, а вместе с ней — страстно целующуюся парочку.

Корд вытащил телефон и уставился на экран. Он бы рад сунуть его обратно и возобновить свои бесплодные поиски. Но он уже обошел все улицы. Как говорилось на собраниях АА, он и был сам себе злейший враг. И ему требовалась помощь. Совершенно сломленный и не видя никакого другого выхода, Корд позвонил Хэнди. Тот снял трубку с первого раза:

— А, это ты.

— Да, я, — сказал Корд.

— Пьешь?

— Нет.

— Я рад.

— Я не пью сегодня и в данную минуту.

— Это хорошо.

— Но я пил. Я все просрал.

— Спокойно, дружище, — сказал Хэнди. — Мы же алкоголики. А алкоголики — пьют.

Корд издал долгий, душераздирающий вздох.

— Ты где? — спросил Хэнди.

— В Риме, сижу возле большого фонтана. Я не знаю, куда пойти и как все исправить.

— Ну да, — сказал Хэнди.

— То есть? — Корд начинал злиться.

— Я тебя слушаю.

— Прости. — Корд потер глаза.

— Тебе не за что извиняться.

— Но мне очень жаль, — сказал Корд. — Поэтому я извиняюсь.

— Ты ведь знаешь, что я тебе сейчас скажу, — заметил Хэнди после короткой паузы.

— Да. — Корд грустно рассмеялся.

— И что же?

— Ты отправишь меня на встречу.

— Конечно, а как иначе? — сказал Хэнди.

— Нужно смириться с тем, что не в силах изменить.

— Молодец. А дальше?

Корд похлопал себя по лбу и поднял глаза к синему небу.

— А дальше ты скажешь мне, что надо ждать подсказки Бога.

— Как ты обходился своими силами? — спросил Хэнди.

— Не очень.

— Ну да, — снова ляпнул Хэнди.

Вдруг весь гнев куда-то испарился, и Корда разобрал смех.

— Джио прилетел, чтобы сделать мне сюрприз, — сказал он. — Хэнди, он арендовал гольф-мобиль, чтобы прокатить мою маму по Риму! А я… Даже не знаю. Я словно вошел в ступор.

— Ты был пьян?

— Нет, — ответил Корд. — Я был трезв как стеклышко или как эта самая… мышь.

— Церковная мышь, — уточнил Хэнди.

— Ну да. Но когда мы сели в гольф-мобиль, я вел себя как коматозный. — Смех пузырьками поднимался к горлу, и Корд сказал, чуть ли не икая: — И тогда Джио послал меня ко всем чертям. Моя семья вообще не поняла, что происходит, а моя мама…

— А ты сам?

— Что?

— Ты-то сам что думаешь? — спросил Хэнди.

Корд перестал смеяться. Японская парочка в летнем кафе с интересом наблюдала за ним, но ему было плевать.

— Ты же знаешь, чего хотел бы я, — с горечью в голосе произнес он.

— Конечно, знаю, — ответил Хэнди.

Они оба молчали какое-то время. Корд был рад, что не один сейчас.

— Спасибо, — сказал он наконец. — Я знаю, что ты меня понимаешь, и это важно.

— Может, приехать за тобой в Италию? — предложил Хэнди. — Возьму тебя за шкирку и отведу на встречу АА.

— Я сам справлюсь, — сказал Корд.

— Тогда сделай это, — сказал Хэнди. — Перезвони потом.

— Хорошо.

— Каждый день мелкими шажками, дружище.

— Меня тошнит от этих умностей.

— Ну да, — сказал Хэнди.

— Хэнди…

— Я тут, — отозвался Хэнди.

— Ты можешь еще повисеть на трубе? — Корд говорил как ребенок, именно как ребенок. И хотя было немного стыдно, он был рад, что не постеснялся спросить.

— Я рядом, — ответил Хэнди.

3 / Реган

Одна лишь Реган отправилась на экскурсию «Чудеса Флоренции». Сев в порту Ливорно на автобус, она доехала до места. Глядя из окна на собор Санта-Мария-дель-Фьоре[134], она глаз не могла от него оторвать. Этот готический шедевр, построенный в 1296 году, занимал площадь более восьми тысяч квадратных метров. Выйдя из автобуса, она отошла подальше, чтобы увидеть собор целиком. Базилика с розовыми и зелеными мраморными вставками в белой окантовке напоминала искусный свадебный пирог, и на ум Реган пришло лишь одно-единственное слово — красота.

В старших классах Реган вела альбомы, заполняя их своими зарисовками, рассуждениями, поляроидными снимками и погашенными билетами. Иногда туда добавлялись локоны волос и даже (только однажды) окровавленный пластырь в память о том, как она упала и поцарапала себе локоть на концерте Green Day [135]. Тогда Реган казалось, что она создает из осколков прожитых дней что-то красивое и очень важное.

Она продолжала вести такие альбомы и в начале брака, и в первые годы после рождения своих детей, собирая советы по лечению и кулинарные рецепты, рисунки дочек, написанные пальцем или цветными карандашами. Отказывая себе во сне, она оформляла все это, а днем, сидя на полу детской, наблюдала, как рисуют ее девочки. Почему же она перестала этим заниматься? Реган помнит, как закончился альбом и нужно было купить новый, но у нее не хватало времени, чтобы добраться до магазина. Постепенно мозг замусоривался списками покупок, расписаниями по карпулингу и пробниками краски для стен. Постоянные семейные нужды стали важнее, чем собственные занятия искусством.

Их гидом был молодой светловолосый юноша в очках и с папкой-планшетом. Он немного рассказал о купольной части собора. Его общая высота с крестом составляла сто четырнадцать метров. Купол был построен из кирпича (сощурившись, Реган посмотрела на табличку с именем гида — его звали Нико) и представлял из себя чудо физики. Его создатель Филиппо Брунеллески, чтобы обойтись без деревянных стропил, специально изучал, как римляне строили свой Пантеон. Отсюда и взялась кирпичная кладка «елочкой» между каменных колонн.

Значит, все дело не только в красоте, подумала Реган, а еще в знании математики и мастерстве. Глядя на мраморный фасад собора, Реган испытала знакомое чувство, когда хочется узнать все больше и больше. И она стала расспрашивать Нико, как работает вся конструкция, впитывая каждое слово. Нико рассказывал, чертя в воздухе фигуры, описывая, как одна форма вписывается в другую.

Реган тут же припомнила, как проводила утренние часы в Домике Моне и как ей там было хорошо. Конечно, архитектурное чудо несравнимо с росписью керамических фигурок, но сам процесс и состояние счастливой отрешенности, когда создаешь то, что видишь внутренним взором, — ведь все это очень похоже.

Когда они поехали в сторону Понте-Веккьо[136], Нико ознакомил их с историей этого крытого трехпролетного моста времен Средневековья. Изначально там находились лавки мясников и торговцев золотом, а теперь здесь продавали драгоценности и сувениры.

— И я очень прошу вас — не покупайте замочки, — сказал Нико. — Нам приходится убирать их каждую неделю. И вообще — это опасно.

Наконец впереди показался мост, и Нико вытащил микрофон.

— O Mio Babbino Caro[137], — именно так отозвался о Понте-Веккьо Пучини, — сказал он. — А теперь — слушайте…

Он нажал кнопку плеера, и воздух заполнился женским сопрано: этот голос, как и сама музыка, взлетал куда-то ввысь, проникая в самую душу Реган, хоть она не знала ни слова на итальянском. Когда автобус остановился, в проходе образовалась небольшая давка (все спешили посетить торговые лавки), и Реган вышла чуть ли не последней. Вдруг на плечо ей легла чья-то рука. Она подняла глаза. Это было Нико. Как же он был молод.

— Вы умеете чувствовать, — сказал он.

Реган кивнула. Да, она умела.

Им дали несколько часов, чтобы побродить вокруг, объяснив, где будет ждать автобус. Реган шла по булыжной мостовой, бесцельно разглядывая золотые украшения. Разрывающее душу сопрано все еще звучало в голове, настраивая на меланхолический лад. Реган медленно шла все дальше, жалея о том, что оказалась тут одна.

И вдруг, словно отозвавшись на ее призыв, появился он. Пересекая площадь, заполненную стрекотом мотороллеров и гортанными криками торговцев, она узнала его по затылку. На беглом итальянском он торговался за бутылочку уксуса. Реган подошла к нему, вдруг почувствовав смущение.

Расплатившись и забрав бутылочку с уксусом, он повернулся и увидел ее.

— Реган! — воскликнул юноша.

— Джованни. Что вы тут делаете?

— Бог ты мой. — Он взял ее за руку и отвел в сторону. — Я сейчас умру от стыда. Я взял недельный отпуск, потратил все свои сбережения. Я выкупил каюту на вашем идиотском корабле. Ради этого мне пришлось отдать пса в собачью гостиницу! Я-то думал, что это будет самая счастливая неделя в моей жизни.

— Погодите, — перебила его Реган, — так вы плывете вместе с нами?

— Смешно, правда? — Джованни пригладил ладонью свою роскошную шевелюру. — Не выбрасывать же после этого билет. Нет уж, мадам. Я целую ночь протанцевал на этой чертовой дискотеке, пытаясь утопить печаль в самой дешевой текиле. Стыдно сказать, но c диджеем Неоном у меня едва не дошло до поцелуев.

Реган не выдержала и расхохоталась.

— Простите, это я не над вами смеюсь, — сказала она.

— Конечно, надо мной, ну и пусть, — ответил Джованни. — А давайте перекусим?

Они зашли в ресторанчик с высокими потолками и бледно-голубыми стенами. Джованни обратился к дежурной, и та провела их к столику. Зал был почти полон, и гул стоял невообразимый. Среди посетителей Реган не увидела ни одного американца и потому чувствовала себя тут чуть ли не пришельцем.

— Ничего, если я сделаю заказ на двоих? — спросил Джованни.

— Да, конечно, — ответила Реган. — Я не привереда.

— Вы просто женщина моей мечты, — сказал Джованни и перехватил черноволосую официантку, которая несла блюда к другому столику.

Выслушав Джованни, официантка кивнула и сказала:

— Si, prego [138].

— Я понимаю, что мне положено посетить архитектурные памятники, — сказал Джованни, — но я тут жил целый год, когда учился в колледже, так что на все успел полюбоваться. К тому же я страдаю от похмелья.

Вернулась официантка с кувшином вина, двумя бокалами и сине-белой чашей, наполненной пастой.

— Pomodoro e basilico e tagliatelle fiori di zucca e scamorza [139], - произнесла она.

Распробовав пасту, Реган сказала:

— Бог ты мой, как вкусно.

— Здесь добавлены цветы тыквы, — заметил Джованни, указывая вилкой на свою тарелку. — И вы чувствуете молочно-карамельный привкус? Это и есть сыр скаморца.

— Скаморца, — повторила Реган.

— Ну, и куда подевался ваш супруг? — спросил Джованни.

— О… — только и сказала Реган. Джованни продолжал сочувственно глядеть на нее, ожидая продолжения. — Это не очень веселая тема, — сказала наконец Реган.

Джованни кивнул и взял в руки бокал с вином.

— Продолжайте, — попросил он.

— Давайте просто насладимся едой, — предложила Реган.

— Выкладывайте!

Реган улыбнулась: он был совсем не такой, как члены ее семьи. Реган давно ни с кем не делилась сокровенным, разве что с Зоуи. И вдруг слова полились из нее, и она уже не могла остановиться. Реган рассказала все, начиная с тех дней, когда бросила художественную школу, и заканчивая признанием Мэтта, что он любит другую и уходит от нее.

— Мне очень жаль, — сказал Джованни. — Но каков негодяй.

— А можно я расскажу вам одну тайну? — спросила Реган.

— Да, прошу вас.

Отпив немного вина, Реган начала вспоминать тот вечер, когда впервые увидела Жанет — молодую, полную жизни рыжую Жанет. Реган с Мэттом повели девочек в свой любимый ресторанчик «Яхт-клуб Bonna Bella» (Реган обожала их крабовые оладьи). Они приплыли туда на своем катере. Причалив к пристани, они поднялись на открытую веранду, в глубине которой Реган заприметила группу молодых учителей из Дневной школы Саванны — они расслаблялись после рабочего дня. Реган с девочками заняли свободный столик, а Мэтт отправился за напитками. Флора с Изабеллой взялись за цветные карандаши, чтобы немного порисовать, и тут Реган услышала гортанный, счастливый смех Мэтта, он давно так не смеялся.

— Тетеньку, с которой разговаривает папочка, зовут мисс Жанет, — сказала Флора. — У нее волосы рыжие, как у куклы Ариэль.

Подошла официантка, чтобы принять заказ, и Реган поднялась из-за стола, пытаясь обратить на себя внимание Мэтта. Он стоял, прислонившись к барной стойке, и уже купил себе пива, а ей вина, но все не уходил, оживленно болтая с миловидной молодой женщиной в желтом платье. И в этом миг он выглядел счастливым и даже любезным.

— Мисс Жанет работает с малышами, и еще у нее муж умер, — доложила Изабелла.

— Ох, — вздохнула Реган.

Мэтт снова над чем-то смеялся. Раньше, когда его смех был обращен к ней, Реган чувствовала себя защищенной, а сейчас по спине пробежал холодок страха. Жанет же, кажется, радовалась каждому его слову, и Реган вдруг подумала: вот так все и бывает, когда перед тобой расстилается золотая дорога.

Реган взглянула на своих девочек и представила, как проснется однажды утром в доме, где не звучит резкий голос Мэтта, где никто не провожает ее недовольным взглядом. А ведь прежде они целыми днями могли не вылезать из пижам, перекусывая одними лишь хлопьями с молоком. Ее окатила теплая, солнечная волна надежды.

И только позднее до Реган вдруг дошло, что Ли, пусть подсознательно, но точно так же, собственными руками нашла себе замену, оставив на пути Мэтта младшую сестру.

Тем вечером, направляя катер по реке Скайдауэй в сторону дома и оставив Мэтта «немного развеяться» в «Бонна Белла», Реган увидела на берегу морскую орлицу и сказала девочкам:

— Видите? Вон там в гнезде сидит мама.

— Ой, вижу, — сказала Изабелла.

— И ее птенчики там! — сказала Флора.

Реган сбавила скорость. Влажный воздух пах прибрежными травами. Втроем они видели, как морская орлица, оглядев реку и небо, взметнулась ввысь.

Когда Реган закончила свой рассказ, Джованни тихо ахнул, прикрыв рот ладонью.

— Вау, — сказал он наконец. — Это же просто… Получается, что вы сами дали ход этой интрижке? Прямо «Опасные связи»[140], только в провинциальной Саванне!

— Да. Я даже не собиралась нанимать частного детектива, это была не моя идея. Но для судебного урегулирования фотографии очень даже пригодятся.

— Что ж, я впечатлен, — сказал Джованни. Осушив бокал, он крикнул что-то официантке, и на столе появилось еще вино и равиоли с белым трюфелем. — Как же вы теперь будете жить?

— Если честно, и сама не знаю, — ответила Реган. — Я даже еще не пыталась искать работу.

— Да, это круто, — сказал Джованни. Реган промолчала, мысленно удивляясь самой ситуации — ведь Джованни ничего не мог ей посоветовать или как-то помочь. Все и впрямь было круто, но она справится. В глазах Джио она определенно была женщиной, которая способна все выдюжить.

— Ну, а вы? — спросила Реган, взявшись за вилку и приготовившись выслушать его рассказ за едой.

— Иногда лучше просто двигаться дальше. — Джованни покачал головой. — Корд либо справится со всем, либо нет. Понимаю, что это звучит жестоко, но…

— Ну да, — сказала Реган. Она вдруг вспомнила, как вспыхивали глаза Корда, когда Уинстон орал на него. Но он никогда не отвечал тем же. Он просто опускал голову и молчал. Принимая все как есть.

— Наш отец… — начала было Реган.

— Прошу вас, — прервал ее Джованни, всплеснув рукой. — Ему уже тридцать шесть.

Официантка подала третье блюдо.

— Fusilli alla contadina e ai peperoni [141], — сказала она. Реган чувствовала, что уже объелась, лицо ее раскраснелось. Выпив еще бокал вина, она продолжила трапезу.

— Послушайте, — сказал Джованни. — Я знаю, что у вас троих было по-настоящему тяжелое детство, но ведь оно давно закончилось. У каждого в жизни случаются проблемы. Можно обратиться к психотерапевту, попринимать лекарство. Но он… как ребенок, который прячется в шкафу и не желает оттуда выходить. Он живет с чувством стыда, и я не знаю, как с этим справиться.

Реган кивнула.

— Мне казалось, что я помогу ему стать лучше. Я старался. Но, похоже, не справился. — Он снова покачал головой и вдруг погрустнел. — Только я не хочу сдаваться, — сказал он. — Я хочу за него бороться.

Реган взяла его ладони в свои. Ей хотелось сказать сейчас: «Никогда не сдавайся». И еще: «Что бы ни случилось, не отпускай свою любовь». И еще: «В горе и радости». Но, по правде говоря, она больше не верила в такие слова.

— Он потрясающий, — сказала Реган.

— Знаю, — ответил Джованни. — И как, по-вашему, я должен поступить?

— Он такой хороший, — прибавила Реган. — И я так его люблю. — Это не было ответом на вопрос, но она сказала правду.

— Я тоже его люблю, — грустно произнес Джованни.

К тому времени когда они допили кофе и расплатились, пьяцца [142](почему-то, даже будучи пьяной, Реган помнила это итальянское слово) преобразилась. Город купался в послеполуденном сиянии, и Реган с трепетом вдыхала запахи бензина и чеснока, которыми, казалось, был пропитан весь воздух вокруг. Джованни привел Реган к реке Арно: остановившись у парапета, они взялись за руки и устремили взгляды на воду.

— Нам пора возвращаться к автобусу, — сказал Джованни.

— Что-то совсем не хочется, — ответила Реган.

Они побродили еще по улицам, вымощенным булыжником, Реган чувствовала себя разомлевшей от вина и — счастливой. Увидев лавочку канцелярских принадлежностей, она остановилась. Там, за стеклом на витрине, был выставлен альбом в темно-коричневом переплете. В глубине магазинчика мужчина погружал лист бумаги в лоток с краской.

— Он делает марморирование, — сказала она. Реган пробовала эту технику, смешивая краску с клеем: если опустить в такую смесь бумагу, получаются хаотичные разводы.

— Пойдемте, — сказал Джованни.

— Нет. — Реган ухватилась за медную дверную ручку. Мужчина в лавочке как раз вытащил из лотка лист бумаги, и Реган увидела, что он покрыт сине-зеленым узором — изящные разноцветные завитки, как оперенье у павлина. Реган опустила руку в карман и нащупала ресторанный чек. Она должна сделать зарисовку Арно и вложить ее в этот альбом, а потом записать свои впечатления о Флоренции, пока не забыла.

Этот альбом в кожаном переплете полностью отличался от всего того, что она покупала в Оглторпе. Он был создан только для нее, а не для той жизни, которой она была вынуждена жить.

— Мы опоздаем, — сказал Джованни.

Реган открыла дверь, и в глубине лавки звякнул колокольчик.

4 / Ли

Весь день Ли разбиралась с распечаткой теста, который переслала ей Франсин. Собственно, документ состоял из ста пятидесяти каверзных и крайне неприятных повторяющихся вопросов:

Назовите ваш любимый алкогольный напиток.

Какие позы вы предпочитаете в сексе?

Каковы ваши ожидания от шоу «Скользкие мгновенья»?

Вы хотели бы выйти замуж?

Вы когда-нибудь участвовали в оргиях?

Назовите ваш любимый фрукт.

Франсин связалась с Ли через приложение FaceTime: из-за слабого сигнала картинка была плохого качества, но оранжевая помада на губах Франсин полностью соответствовала названию шоу. Годами ранее Ли подавала документы на шоу «Холостяк» (туда же она приложила видео, сделанное Джейсоном, про то как она, в откровенном бикини, едет верхом на лошади. Черт, как же она тогда натерла попу этими стрингами). К тому времени, когда Ли провалилась на втором отборочном туре, уже запускались другие шоу, и все зарубленные видеопортфолио переходили к следующим продюсерам. Реалити шоу «Скользкие мгновенья» должно было рассказывать о простых мужчинах и женщинах, которых бросили их вторые знаменитые половинки. Джейсон теперь был знаменитостью, а Ли, как говорится, опустилась до уровня соискателя.

Взбодрившись кофе, Ли сидела и составляла ответы, стараясь придать им побольше пикантности, рисуя для продюсеров образ эдакой сексапильной лисички, малость неуравновешенной, но с добрым сердцем. Ли так долго писала, что уже рука отваливалась. При этом она старалась отмахнуться от своих собственных вопросов к себе:

Хочу ли я жить в этом доме мечты на пляже Малибу, соседствуя с семнадцатью другими участниками, которые бьются за любовь и призы?

А как же мой ребенок?

Может, стоило слетать на Мальту?

Почему я торчу в каюте, вместо того чтобы посетить Флоренцию?

Сделает ли меня такая работа счастливой?

Чтобы немного успокоиться, Ли отправилась на прогулку по кораблю с намерением зайти на аквазону, где стоял холодильник с йогуртами. Втайне она даже надеялась натолкнуться на кого-то из своих, хотя, скорее всего, они уехали во Флоренцию. Без нее. Никто даже не позвонил ей, чтобы напомнить, и Ли чувствовала себя брошенной.

Все лежаки возле бассейна были заняты. Это скопище полуголых тел вызывало в ней брезгливость и жалость одновременно. Прямо как в фильмах про дикую природу: человеческие особи в загоне. По дальнему краю палубы прошел мужчина с сигаретой во рту: издалека Ли приняла его за Мэтта и направилась в его сторону.

Ли вспомнила вечер накануне свадьбы. Вот Реган с Мэттом раскуривают одну сигарету на двоих на Тридцать Четвертой улице, а между тем в ресторане «Элизабет» продолжается репетиция свадьбы. В те дни она была восходящей звездой, и ее, как она думала, ждала слава. Докурив сигарету, Мэтт бросил бычок на землю.

Моросил дождь.

— Если ты хочешь, чтобы я вернулся, — сказал он, — я готов остановить все это. Пожалуйста.

— Она моя сестра, — ответила Ли. От шампанского, а теперь еще и от гнева кровь прилила к лицу, но одновременно Ли было приятно слышать эти слова. — Разве ты не любишь ее?

— Это другое, — ответил Мэтт. — Ты моя куколка. — Такое прозвище придумал для нее Мэтт.

Но Реган была первой, кто начал фотографировать лицо Ли, поправляя волосы, чтобы на них правильно падал свет, нанося тени для век Clinique из универмага «Оглтроп». Еще задолго до изобретения селфи именно Реган запечатлела красоту своей сестры, и теперь Ли не собиралась ее предавать. Оставив Мэтта стоять под дождем, она вернулась в ресторан, схватила Реган за руку и затащила в туалет, где потребовала, чтобы та отменила свадьбу.

— Но почему? — спросила Реган. — Зачем ты мне такое говоришь, да еще накануне свадьбы.

— Он тебе не подходит, — сказала Ли, предпочитая умолчать о предательстве Мэтта и о том, каким жестоким он может быть.

— Понятно. — Реган в упор посмотрела на сестру, взгляд ее был темен от гнева. — Ты хочешь оставить меня без свадебной ночи.

— Я тут вообще ни при чем, — ответила Ли.

— Ты всегда при чем, — бросила ей в лицо Реган. Резко распахнув дверь, она ушла. Ли стояла, пытаясь дышать глубже, чтобы прийти в себя. Немного успокоившись, она вышла на улицу и поймала такси, а на следующий день вернулась в Лос-Анджелес.

Ли и впрямь с детства была куколкой. А Уинстон научил ее пользоваться этим козырем. И по сей день Ли рассчитывала, что ее внешность поможет ей найти работу, которая, кажется, перестала ей нравиться. А больше у нее ничего не было — ни семьи, ни профессии, ни дома.

5 / Шарлотта

Она чувствовала себя совершенно вымотанной и, вместо того чтобы поставить будильник и отправиться на экскурсию по Флоренции, все проспала. А после завтрака решила побродить по портовому городу. Сходя с корабля, Шарлотта очень гордилась собой: современная независимая дама своим ходом отправляется гулять по Ливорно! На улице было многолюдно и, что уж там, довольно грязно, но все равно мило. Симпатичный нигериец всучил ей сумочку под Gucci, которая выглядела точь-в-точь как оригинал. Шарлотте так не хватало рядом Минни, которая бы одобрила авантюризм своей подруги. И Шарлотта с радостью купила бы для нее еще одну такую поддельную сумочку.

Она шла по заполненной народом улице с ее бесчисленными забегаловками и вдруг увидела своего стюарда Пароса — он был все так же красив без униформы. Парос завернул в кофейню, и Шарлотта набралась наглости и проследовала за ним. («Ах ты прохиндейка!» — раздался в голове лукавый голос Минни.) В зале было полно молодежи: все курили, одновременно поедая джелато. Было непривычно видеть крупного Пароса за маленьким круглым столиком: при искусственном освещении кожа его казалась бледной.

— Чао! — сказала Шарлотта, приблизившись к нему и горделиво подбоченившись.

— Шарлотта! — сказал Парос. — Прошу вас, присоединяйтесь.

— Почему бы и нет? — ответила Шарлотта.

На нем была простая одежда, к тому же довольно поношенная — полинялые вельветовые штаны, летняя куртка — из тех, что носят фермеры, и странного вида башмаки. Да ведь он и есть фермер, признался Парос, когда она заказала для себя эспрессо. Собственно, он уже успел уйти на пенсию, но тут в Греции случился экономический кризис, и все его сбережения пропали.

— Пришлось возвращаться на работу, — объяснил он, высыпая в кофе сахар из пакетика. — Надо помогать детям.

— И у меня так же, — вздохнула Шарлотта. — Нельзя сказать, чтобы они во всем от меня зависели, но просто… — Она грустно покачала головой.

— Все у них будет хорошо, — подбодрил ее Парос.

— Знаю, — смущенно проговорила Шарлотта. — Хотя это все слова, и я ничего не знаю.

— Слава богу, что у меня хоть остался мой дом. — Парос ловко сменил тему. — Я выращиваю оливки и живу совсем недалеко от моря.

— Здорово, — откликнулась Шарлотта.

— Ну а вы? Расскажите мне про свой дом.

— О… Мое жилище своем маленькое, но уютное. Наш кондоминиум расположен возле лужайки для гольфа, и все кругом в зелени. А в церковь и в магазин я езжу на гольф-мобиле.

Парос улыбнулся, и Шарлотта улыбнулась в ответ. Между ними пробежала горячая волна. Шарлотта давно не испытывала ничего подобного.

«Да поцелуй же его! — сказала Минни. — Тебе семьдесят один год, чего ты тянешь?»

И, словно героиня любовного романа, Шарлотта потянулась к нему через столик, сложив губы бантиком. А дальше как в замедленном кино: чем ближе она наклонялась к Паросу, тем больше вытягивалось его лицо, приобретая совсем не то выражение, какое должно быть у мужчины, лежащего с тобой в постели.

Шарлотта пристыженно отпрянула, из горла вырвался сдавленный вопль. Быстро вскочив, она порылась в сумочке, вытащила несколько евро и кинула их на стол.

— Погодите, — сказал Парос. — Шарлотта, стойте!

Но она уже шагала к выходу. Боже, как же она себя презирала.

Парос уже встал в полный рост и громко позвал:

— Шарлотта, вернитесь! — И все обернулись на его голос.

Выскочив на улицу, Шарлотта пустилась бежать по улочкам Ливорно. В какой стороне корабль? И что же она натворила! Вот так бывает, — сказала Луиза, — когда слишком много о себе мнишь.

Часть 11

Марсель, Франция

1 / Шарлотта

Ну да, ее тело. Всю жизнь Шарлотта отказывалась прислушиваться к собственному телу. Она сидела на диетах, включая песню Jack your body[143] на кассетном магнитофоне, занималась калистеникой[144]. Она рожала детей, кормила их грудью, терпела вялые приставания Уинстона, мучилась гормональными приливами, таскалась на маммографии и колоноскопии. Ела сыр и пила вино. Раз в сто лет отправлялась на велосипедные прогулки, играла в гольф. Но собственно само тело было для нее делом последним. Главное — оставаться достаточно худой, чтобы влезать в сорок четвертый размер. Она держала себя в форме, так что еще?

Она никогда еще не бывала в спа-салоне: при одной только мысли, что кто-то чужой станет дотрагиваться до нее, Шарлотта была готова свернуться в клубок. А ей чем заниматься во время массажа — просто лежать? Нет, это слишком удручает.

Но ей полагался «Вечер блаженства». И вот уже она чинно сидит в непонятно отчего теплом шезлонге, в одних трусиках Macy’s [145], а сверху накинут халат «Сплендидо». В представлении Шарлотты вечер блаженства возможен только при наличии шардоне с крекерами, троих ее детей и отца Томаса, который звонит ей, шлет эсэмэски, поддерживая в ней уверенность, что ее любят и ценят и никто ничего не требует взамен. А потом пусть появится незнакомец с не слишком волосатой грудью, чтобы заняться с ним любовью. Мммм… И, совершая определенные телодвижения, он сожмет ее в своих объятиях, в экстазе выкрикивая ее имя. После чего подоткнет ей одеялко, нежно поцелует и уйдет.

Бассейн для талассотерапии[146] располагался в самом чреве корабля и напоминал зал для диско, только было в нем что-то зловещее. От одного слова «талассотерапия» по телу бегают мурашки.

— Вы Шарлотта Перкинс? — К ней подошла полноватая женщина с папкой-планшетом.

Шарлотта поднялась на ноги.

— Да. Здравствуйте, — неловко произнесла она.

— Меня зовут Норма, — представилась женщина. — Вы готовы к процедурам «СпаТопия», «Горячие Камни» и «Фантастические ножки для фантастической тебя»?

Вроде это был вопрос, но по тону звучало как утверждение.

— Да… — пробормотала Шарлотта.

— Прекрасно. Начнем. — Развернувшись, Норма двинулась по коридору с неоновым освещением. У Шарлотты участился пульс. Тут все как будто забыли, что находятся под водой. Но на Шарлотту это осознание действовало сокрушительно, и у нее немного подкашивались ноги. Но это же противоестественно! — кричал ее мозг. — Я ПОД ВОДОЙ! СПАСИТЕ!

Норма оглянулась, чтобы убедиться, что Шарлотта следует за ней. Но та не двигалась с места. Она стояла, парализованная страхом.

— Я не…

ПОД ВОДОЙ! ПОД ВОДОЙ! Я В ОДНИХ ТРУСАХ! ПОД ВОДОЙ!

— Я не чувствую себя готовой, — выдавила из себя Шарлотта. — Мне не нравится быть голой, — прибавила она, или то был просто ее внутренний голос. Шарлотта осела на пол, почувствовав попой, что он мокрый. Слава богу, что на ней по крайней мере есть трусики, ее трусики. Но где она? Откуда тут посреди казино взялся бассейн? И почему в этом бассейне посреди казино столько голых людей?

Кто-то поддерживал ее голову, не давая Шарлотте потерять сознание. Но реальность ей совсем не нравилась. Сколько радости было в ее прошлой жизни! В тот день, когда она встретила его и он позвал ее, а потом трогал ее тело — в то лето, когда она была свободна! Паэлья[147] пахла шафраном на бое быков в Арле! Шарлотта позволила себе провалиться в воспоминания, гораздо более прекрасные, чем это склизкое казино.

Вон она сидит в льняной тоге, на ее коленях лежит долька провансальского солнца, бьющего в окно. Он отложил карандаш. И вот уже он раздвигает полы ее тоги. Она обнажена, открыта, и ее примут как дар.

В ее полузабытье ворвался шум шагов. Открыв глаза, Шарлотта обнаружила, что лежит на массажном столе, в халате для спа-процедур.

— А! — произнес мужчина в белом халате. — Я рад, что вы очнулись. Голова не кружится? Не тошнит?

— Нет, — ответила Шарлотта.

— Похоже, с вами случился приступ морской болезни, — констатировал мужчина. — Вам следует полежать часик, либо мы можем проводить вас до каюты — включите кино, выпьете кофе. — Он смешно склонил набок голову, словно птица-подхалим.

— Пожалуйста, позовите моих детей, — попросила Шарлотта. — Я не одна на корабле, со мной мои дети. Если вы их позовете, я уверена, они сразу же придут.

— Видите ли… — Врач замялся на секунду. — Мы пытались им дозвониться…

— У меня их трое, вы всем звонили? — спросила Шарлотта.

Он растерянно оглядел пустую комнату.

— Простите, — сказал он. — Мы даже оставляли им голосовые сообщения, но…

— Понятно, — вздохнула Шарлотта.

— Так вас проводить до каюты?

— Нет, спасибо. — Шарлотта почувствовала привычный спазм в животе. — Я справлюсь.

— Может, позвать вашего стюарда? — предложил врач. — Так будет лучше.

— Пароса? — Шарлотта вспомнила о Паросе. Он такой добрый. Такой красивый. — Да, пожалуйста, — сказала она наконец.

Дверь массажного кабинета тихо отворилась, и вошел Парос. Шарлотта уже переоделась и сидела, держа на коленях сумочку.

— Шарлотта, как вы? — спросил Парос.

— Я… — замялась Шарлотта. — Мои дети… — Она опустила голову. У нее вдруг закончились силы на притворство. — Я упала, — сказала она, — и никто из моих детей не пришел сюда. Я пригласила их на этот круиз, но я все так же одинока.

Парос помрачнел — казалось, эти слова огорчили его. Он подошел к Шарлотте и протянул ей руку. Она встала, опираясь на него.

— Но я-то здесь, Шарлотта.

— Да, — сказала она.

— Простите, что я струсил тогда, — сказал он.

— Я вас прощаю.

Парос придвинулся к ней и закрыл глаза, а она не стала его отталкивать. А потом он поцеловал ее.

2 / Корд

Чтобы не опоздать на завтрак в «Шеллз», после которого планировалась экскурсия в Арле и Экс-ан-Прованс[148], Корд встал пораньше, принял душ и отправился на собрание Друзей Билла У, организованное в гостиной «Старлайт». Накануне, воспользовавшись советом Хэнди, Корд взял такси до Ливорно (что обошлось ему в кругленькую сумму). Полусонный, он поднялся на «Марвелозо» и заставил себя присоединиться к полуночному собранию АА. Компания алкоголиков собралась приятная, и, вернувшись к себе, Корд, не зная, что еще придумать, поставил будильник, чтобы не пропустить утреннее собрание, а потом свалился и уснул.

На утреннем собрании председательствовал мужчина в плавках и футболке c надписью «Косумель»[149]. У него были длинные светлые волосы с серебристым отливом, и он их постоянно приглаживал.

— Привет, — сказал он. — Давайте начнем? Меня зовут Джейкоб, и я алкоголик.

— Привет, Джейкоб, — ответствовали четверо других пьяниц.

— Сегодня я выбрал тему о сомнениях, потому что лично я постоянно это делаю — подвергаю сомнению абсолютно все. Например, стоит ли моей жене заказывать свиные отбивные. Продолжать нам экскурсию по Колизею или уйти, если мы устали. Заняться ли нам сексом в тот или иной момент времени. Хочет ли она этого? И хочу ли я? — Он покачал головой. — Я так устал, хотя вроде как на отдыхе. Короче, кошмар. Мне хочется выпить, хотя я не собираюсь пить. Мой мозг ни на минуту не может расслабиться, и это… ужасно выматывает. Спасибо, что выслушали. И я вас всех люблю.

— А меня зовут Жеральдина, или просто Джерри, — сказала женщина в красном платье. — Я алкоголик.

— Привет, Жеральдина.

— У нас свадебное путешествие, и да — мне страшно. Я постоянно думаю — а что, если муж меня бросит? Или, допустим, я рожу ребенка, а он окажется больным. Я все время пытаюсь перестать думать об этом, просто хочется быть в мире с собой. И еще не хочу, чтобы Бен принимал меня за чокнутую. Одним словом, я все понимаю. И тоже пытаюсь избавиться от сомнений. Но, если честно, все эти бутылки с выпивкой вокруг нас так и манят.

Все рассмеялись.

— Но я знаю, чем все кончится, если позволю себе хотя бы один коктейль, — продолжила Жеральдина. — Я все понимаю. И очень хорошо помню, как меня стошнило в маминой ванной, а потом я вырубилась. Я все понимаю. Но очень трудно удержаться.

Корд согласно кивнул. Да, действительно трудно. Сидя в этом ночном клубе, где еще не успели убрать грязные чашки, а солнце уже бьет в окна, Корд видел перед собой людей, которые все понимали. И потому не так уже было страшно прожить этот день.

Прежде чем отправиться с семьей на экскурсию, Корд отправил Джованни еще пару десятков сообщений, но ответа так и не получил. Тогда он написал ему длинную эсэмэску. Ему было жаль. Ему было жаль. Ему было жаль.

Шарлотта вся лучилась счастьем. Она ступила на землю Франции в шелковом платье цвета фуксии, в гармонирующих с ним туфлях на каблуке-рюмочке, губы накрашены, в ушах золотые сережки. Такой облик своей матери Корд с Ли в шутку называли «Полное издание Шарлотты Перкинс».

— Дорогой… — Шарлотта замерла возле Корда, позируя корабельному фотографу.

— Приобнимите свою жену, — сказал молодой человек, щелкая затвором. Акцент у него был не британский. Может, южноафриканский?

— Ах вы озорник! — воскликнула Шарлотта. — Это мой сын!

— В жизни бы не подумал, — ответил юноша.

— Ну все, пошли. — Корд отошел от спасательного круга с надписью МАРСЕЛЬ. — Где мои сестры? Где Мэтт?

— Не знаю, — ответила Шарлотта.

Корд был задет за живое. Он-то думал, что все перепугались, куда он пропал. Что все только и говорят о нем, но, оказывается, его семья даже не хватилась его.

В Арле их экскурсовод, средних лет женщина в белой тесной панаме, попросила всех выйти из автобуса, подведя к низкой бетонной стене возле грязной речушки. Вдали виднелся мост. Под ногами Корда валялся всякий мелкий мусор — пустая пачка из-под французских сигарет и смятая банка от французского же пива. Наконец, экскурсовод заговорила, делая драматические паузы:

— А теперь взгляните на эту реку под названием Рона, — скомандовала она. — Прямо здесь, на этом самом месте… Винсент Ван Гог писал свою картину… «Звездная ночь над Роной». Полюбуйтесь же!

Корд припоминал эту картину. Бирюзовое небо и серебристо-желтые звезды.

— Наверное, лучше любоваться на все это ночью, — тихо произнесла Шарлотта звеняще-радостным голосом. Слишком радостным для женщины, чьи дети так страдают. Впрочем, возможно, ей и невдомек. Может, она вообще их не замечает?

Корду вдруг стало ужасно жаль себя, но он постарался отогнать эти грустные мысли. В конце-концов, ему уже тридцать шесть, и хватит винить в своих проблемах Шарлотту. Он вспомнил Молитву о безмятежности[150]. В ней ничего не говорилось о том, что стоит дуться на других и пытаться их изменить. Ведь именно обида и была частью его проблемы, которой он оправдывал пристрастие к алкоголю. Корд взглянул на Шарлотту. Перехватив его взгляд, та подмигнула ему. Все есть так, как оно есть. И он тоже ей подмигнул.

— Он ведь лечился в «желтом доме», что на площади Ламартин, — продолжила экскурсовод. — Ему было… очень грустно. Он был… на грани отчаяния. И потом он пришел сюда… и написал ночное небо.

Какой-то болтун в бейсболке Техасского университета поинтересовался, в каком году это было.

— В тысяча восемьсот восемьдесят восьмом, — ответила экскурсовод. — Полюбуйтесь же!

Трудно было любоваться, одновременно вдыхая выхлопные газы автобуса. Корд поморщился, но все же сделал такую попытку. Ван Гог! Потрясающе. Корду нравилось, как экскурсовод грассирует. Ему нравились ее паузы и как она подбирает английские слова с восходящими модуляциями. Возможно, стоит поискать для себя француза, подумал Корд. Ведь Джио больше никогда не вернется.

Страдание — из тех привычек, от которых трудно избавиться.

Они прошлись по городу, разглядывая увитые плющом дома с деревянными ставнями пастельных оттенков. У Корда было такое чувство, словно он попал на съемочную площадку. Словно вот-вот в одном из окон сейчас покажется Одри Тоту[151] с платочком на голове и в тоненькой блузке. Эти булыжные мостовые, приоконные ящики с цветами, это уличное кафе со столиками из кованого железа и графитовой доской, на которой мелом было написано Plat du Jour Courgettes [152], — от всего этого почему-то ужасно захотелось курить.

Обойдя карусель, на которой катались самые что ни на есть французские детишки, Корд зашел в табачную лавку, где купил пачку французских сигарет и французскую жвачку. Он нагнал остальных на ступеньках пустой пыльной арены. Его мать завороженно смотрела на древнее сооружение. Арлийский Амфитеатр, как рассказала гид, был построен в 90 году до нашей эры из мезозойского известняка и был способен вместить более двадцати тысяч зрителей. Амфитеатр состоял из двух ярусов и 120 арок. Экскурсовод рассказала про гонки на колесницах, про бои быков и про героев этих кровавых зрелищ.

Наклонившись к Корду и тронув его за рукав рубашки, Шарлотта сказала:

— Он привел меня сюда в тот день, когда мы познакомились.

— Что?

— Он привел меня сюда. Нам подали паэлью. Никто поверить не мог, что он со мной. И больше никого не обслуживали, только нас.

Корд уставился на мать. Она выглядела спокойной и вполне адекватной, излагала все ясными фразами.

— Ты меня прости, — сказал он, — но о чем ты говоришь?

В ожидании ответа он почувствовал легкое беспокойство. Неужели вот так и проявляется деменция? Только что его мать был в полном порядке, а потом вдруг рассказывает, как ходила на бой быков в Арле?

Шарлота покачала головой.

— Просто мне хотелось сказать хоть кому-то. Я и не рассчитывала, что ты поймешь. И, если честно, мне совершенно все равно.

Сдавленный смешок вырвался из груди Корда, когда Шарлотта запорхала по ступенькам вниз. Ее движения были легки и грациозны, и она выглядела так элегантно в своем платье насыщенного розового цвета. Корда накрыла волна любви и сочувствия к своей полубезумной матери. Ведь жизнь у нее была не сахар, и весь этот показной снобизм стоил ей больших трудов. И вот теперь разум начинает отказывать ей.

— Когда сюда приходил Пикассо со своими друзьями, — продолжила экскурсовод, — им подавали… паэлью!

Наверное, его мать где-то вычитала об этом.

Корд вошел в душный амфитеатр и присоединился к Шарлотте.

— Как насчет небольшой экскурсии? — спросила вдруг она. Глаза ее сияли, одна бровь кокетливо изогнута… — Пойдем, — сказала она.

Корд улыбнулся. Ему всегда хотелось быть возле нее. Но почему? Почему он чувствует за нее такую ответственность? («Это называется созависимостью, — объяснил в голове голос Хэнди. — Если не можешь что-то изменить, смирись, дружище».) Черт, но это неправильно. Корду хотелось избавиться от этой мучительной потребности опекать Шарлотту, а не смиряться с нею!

Он позволил Шарлотте увлечь себя из Амфитеатра в сторону стоянки такси. Что это — смирение или слабость? Нужно будет спросить у Хэнди, не равно ли первое второму.

Когда они забрались в такси, водитель отложил номер Figaro и завел мотор. Корд совершенно потерялся, так как Шарлотта вдруг заговорила с водителем по-французски. Он и забыл, что она знает французский.

Покинув Арль, такси ехало по дороге среди холмов. На лугах росли кусты розмарина, высились миндальные деревья и дубы. Воздух был сух и чист, сквозь листву пробивался рассеянный лимонный свет. В высокой траве можно было увидеть заросли лаванды и тимьяна.

— Куда мы едем? — спросил он.

— Я кое-что хотела рассказать тебе. — Ее голос звучал торжественно. Сначала все происходящее (это французское такси и этот провансальский ландшафт) казалось Корду прекрасным и почти сюрреалистичным. Но вдруг он испугался: вдали темнели, мрачно смыкаясь, горы. Неужели Шарлотта и впрямь больна?

— Мама, что происходит? — спросил он.

Ее лицо было не тем лицом Шарлотты, к которому он привык, или он просто давно к ней не приглядывался. Ее напудренное лицо с глубокими морщинами, не знавшее ботокса и пластической хирургии, казалось таким хрупким. Голубые глаза без макияжа, прямой взгляд, направленный прямо на него, в самую душу. Когда в последний раз они так откровенно смотрели друг на друга?

— Мне тогда было шестнадцать, — сказала она обычным голосом без малейших эмоций. — Я встретила его в кафе «Ля Петит Зенг». Он пригласил меня на бой быков. За мной приехал на кабриолете его брат, а потом мы пришли сюда. Он хотел написать мой портрет.

— Ты хочешь сказать, что это был…

Вдруг таксист остановился, не выключая мотора. Между ним и Шарлоттой произошел короткий разговор.

— Он говорит, что дальше ехать нельзя, — объяснила Корду Шарлотта.

Они вышли из такси.

— Вон там, — сказала Шарлотта, указывая вдаль. — Видишь этот замок?

Вдали, на фоне северного склона горы, высилась огромная крепость с выцветшими желтыми стенами и красными ставнями.

— Я тогда думала, что это любовь, — сказала Шарлотта.

— Мама, неужели это был… — снова попробовал спросить Корд, но она оборвала его:

— Он сказал, что от моей красоты у него заходится сердце.

Корд вдруг почувствовал необыкновенный покой, — с ним такое бывало ровно после трех порций джина с тоником (четвертая порция оборачивалась катастрофой). Может, Шарлотта сошла с ума, а может, и впрямь переспала со знаменитым художником. В конце концов, какая разница? Его отец был тяжелым человеком, который измучил себя и остальных, и если эта поездка угодна его матери, кто он такой, чтобы перечить?

— Я никогда не любила твоего отца, — сказала Шарлотта. — Или это он никогда не любил меня. Я никогда не пыталась в этом разобраться.

По лицу Корда пробежала гримаса боли. Он не хотел копаться в своем ужасном детстве. И сейчас он боялся признаться себе, насколько ее слова были и про него тоже.

Я никогда не пытался в этом разобраться.

Корд оглянулся: он видел стройные кипарисы, травянистые холмы и небо густого синего цвета. Он смотрел на замок, вокруг которого тянулась светлая, цвета сливочного масла, стена, защищавшая от… кого? От Шарлотты с Кордом?

— Другие рисовали эти холмы, а он ими владел. Это его слова. — Шарлотта говорила словно во сне. — До прихода сюда я была девственницей, — прибавила она после некоторой паузы. — Мне было больно, но я подумала, что…

Корд помнил фотографии ее шестнадцатилетней. Вот она в школьной форме и гольфах, во взгляде — наивность, но и задор. Но он первый раз видел ее такой в реальной жизни.

— Отчетливее всего я помню, когда пришла туда: ощущение, что впереди — огромная жизнь. А потом, Корд, наступает момент, когда спрашиваешь себя — а что еще особенного может случиться?

— Мам, — сказал Корд. — У тебя еще многое впереди.

— А чего хочешь от жизни ты, дорогой мой? — спросила Шарлотта? — Так, чтобы по-настоящему, очень сильно. Ведь жизнь не бесконечна.

— Хочу быть счастливым, — ответил Корд. Вот он, тот самый момент, когда можно все ей сказать. Ведь она раскрыла перед ним всю свою душу.

Корд откашлялся:

— Мама…

Но вдруг Шарлотта подобрала полы своего платья, собралась с духом и побежала в сторону шато.

— Мама! — закричал Корд.

Водитель выскочил из такси и начал орать, чтобы она остановилась. Корд замер, ошеломленный.

— Мама! — позвал он, но Шарлотта даже не обернулась.

— Ей за это будет тюрьма! — сказал подбежавший таксист. — Замок закрыт для публичного посещения. — Arête! Arête, madame![153]

Корд рванул с места, но Шарлотта уже скинула туфли и неслась вперед со всех ног. Добежав до замка, она заколотила в дверь.

— Я здесь! — кричала она! — C’est moi! [154]

Наконец, Корд нагнал ее, тяжело дыша. Таксист замер в нескольких шагах позади. Корд отодрал руки Шарлотты от двери и опустил их вниз. Огромная массивная дверь была наглухо заперта. Постояв так минуту, Шарлотта вырвалась и побежала обратно в сторону такси. Она совсем свихнулась.

— Ну и пусть! — кричала Шарлотта, кружа по лужайке и раскинув руки, а сверху над ней нависали крутые корявые утесы, и вся она была объята огнем полуденного солнца. — Он мертвый! — кричала она. — А я живая!

Корд не смог удержаться от ухмылки. Значит, она точно была любовницей знаменитого художника. Сейчас все казалось возможным. Даже — взять и сказать свою правду.

— Мама, — позвал он.

Она обернулась.

— Я гей, — сказал Корд. — Джованни — мой любовник… Я люблю его.

Шарлотта не двигалась. Она молча кивнула, не выразив ни удивления, ни радости.

— И тебя я тоже люблю. — Корд подошел к матери и нежно обнял ее.

— Ах, — сказала Шарлотта, прильнув к сыну. — Какая же я счастливая.

3 / Реган

Реган засиделась до самого рассвета: она пила чай и работала, подсушивая на полу крошечные акварели, вклеивая в альбом билетики, странички меню и вырезки из туристических брошюр. Когда наступило раннее утро, она заказала кофейник с кофе и тарелку круассанов с маслом и повидлом. Как бы она ни мечтала оказаться во Франции, чтобы попить настоящего латте, но все же решила остаться в номере и заняться искусством. Она соскучилась по незаметному течению времени, когда можно переносить на бумагу образы, что роятся в голове.

Решив передохнуть и немного размяться, Реган поднялась с пола и открыла шкаф: ей хотелось убедиться, что вещи Мэтта действительно исчезли.

Ее план сработал. Но, перебирая пустые вешалки, она почувствовала страх. Что же она натворила? Реган представила, что скажет дочкам, и ей стало не по себе. Может, она поступила как эгоистка, так страстно желая второго шанса в жизни? Да, несомненно, эгоистка.

В утренней рассылке рекламировались ионотермические детокс-процедуры для похудения, «разработанные французским биохимиком». Их можно было пройти тут, на корабле. После этого, как обещала реклама, «вы вернетесь домой посвежевшей и помолодевшей на восемь-десять лет».

Восемь лет назад у нее уже был годовалый ребенок, и Реган уютно окопалась в своей берлоге, проживая дни согласно длинному, но очень простому списку дел. Ее обязанности состояли в том, чтобы утром покормить свою маленькую семью и чтобы к пяти вечера дом был в таком же порядке, как и в половине седьмого утра, когда Мэтт уходил на работу. В список дел также входили минеты: Реган вычитала в каком-то журнале, что надо удовлетворять мужа, чтобы он оставался тебе верен. Поэтому раз в неделю Реган старательно стягивала с Мэтта боксеры, совершала феллации и проглатывала результат. Когда он засыпал, она уходила в город, прихватив с собой Listerine [155]. А утром готовила кофе, яичницу и даже, прости господи, пекла блины. Она считала себя счастливой.

Но сейчас, оглядываясь на прожитые годы, она не могла не понимать, что все это просто смешно. Ведь если на самом деле она не создавала идеальный дом и идеальную семью, к чему были все эти усилия? Ведь, по зрелом размышлениям, она была винтиком в конвейере — сосала и глотала, терла, скребла, варила и жарила, делала свою часть работы, чтобы… что? Та, более молодая Реган была такой суетливой и глупой.

Реган натянула бледно-розовый халат, продолжая жалеть ту, другую Реган — молодую и нежную. Она вспомнила репетицию свадьбы в ресторане «Элизабет» на Тридцать Четвертой улице, когда Ли прижала ее к стенке в женском туалете, объявив, что Мэтт ей не подходит и что нужно отменить свадьбу. Теперь-то Реган понимала, как права была ее сестра.

Она зашла в ванную и посмотрела на себя в зеркало. Волосы спутаны, стянуты в высокий пучок и пришпилены карандашом ТМ. Кончики пальцев измазаны в краске. На лице разводы. Она становится одинокой матерью. Нужно искать работу и другой дом, где жить.

Раздвинув двери, она вышла на балкон. Глядя на Марсельский порт, на какую-то короткую секунду Реган вдруг почувствовала, что в ней обитает женщина, которой она и мечтала стать.

4 / Ли

Вечером у нее началось кровотечение. Отправив по электронной почте файлы для Франсин, Ли зашла в ванную переодеться и увидела алые пятна на белье. Свернувшись калачиком в кровати, Ли принялась истово молиться, слишком поздно осознав, что ничего в жизни она так не хочет, как этого ребенка. Пожалуйста, ну, пожалуйста, не оставляй меня, — просила она. — Пожалуйста. Я изменюсь.

Боль накатывала, и крови становилось все больше. Ли перепугалась и попыталась набрать Реган, а потом Корду. Когда ни один из них не ответил, она вызвала в номер врача, и тот подтвердил, что у нее случился выкидыш. Он дал ей обезболивающие таблетки, одну таблетку снотворного и сказал, что худшее позади. Еще он прибавил, что можно обратиться в медицинский центр на корабле, но Ли ответила, что уж лучше она полежит и выплачется. Когда врач ушел, Ли поменяла простыни. Таблетки она принимать не стала, полагая, что заслужила помучиться в наказание за свои глупые страхи и эгоизм. Потом боль утихла, и она уснула.

Проснувшись, Ли обнаружила голосовое сообщение от Джейсона, что уже само по себе было невероятно. Он был краток и довольно снисходителен, учитывая тот факт, что она совершила акт мошенничества. Ли даже представляла, как он сонно трет глаза, наговаривая сообщение: «Ли, это я. Послушай, в полицию я обращаться не стану. Но я несколько напуган и волнуюсь за тебя. Что еще за билеты на самолет? Почему я оплатил европейский круиз за тебя и еще каких-то трех твоих друзей? Ли, я заблокирую карту. Но я не злюсь на тебя — ты ведь придумаешь, как вернуть мне эти деньги. И, если честно, я очень за тебя волнуюсь. Я хочу, чтобы ты знала… В общем, эта карта больше не активна».

Так, одна за другой, перед ней захлопывались все двери. Сначала ушел Джейсон, потом ее карьера свелась к совсем уж печальным вариантам. И, наконец, с грохотом захлопнулась дверь в ту жизнь, где она могла бы стать матерью.

Ли всегда старалась оградить свою семью от страданий. И покупка круизного пакета на деньги Джейсона стала ее последней попыткой ухватиться за соломинку, она теперь понимала это. Ведь даже она, которая умела все разруливать, не была способна оградить свою мать от старости или спасти брак Реган. Да и сама она уже не сможет поменяться, чтобы родить ребенка или стать актрисой. Она старалась как могла, правда. Но не спасли ни эти тысячи долларов, ни экскурсии, ни праздники на корабле.

И, так же как ее отец, она вдруг поняла, что из всего этого есть только один выход. Это же так просто. Ли и прежде подумывала о самоубийстве — чтобы уплыть в мир фантазий, где всему наступает конец. Но каждый раз находила в себе силы передумать. А теперь ей было необходимо уйти.

Когда Ли красилась, у нее дрожали руки. Почему-то ей было важно выглядеть по первому разряду в последний день своей жизни. Ведь как-никак она же куколка. Ли надела облегающее платье в золотистых пайетках и положила руки на свой опустошенный живот.

Выйдя на балкон, она увидела море. И, так же как в детстве, когда она верила, что станет знаменитой, Ли посмотрела на сияющее звездами небо. Но из всего списка желаний у нее было только одно — чтобы эта боль от вечного неисполнения желаний, вечная боль, которая не отпускает, пока ты живешь, закончилась.

5 / Шарлотта

В вечернем листке «Сплендидо» было заявлено шоу талантов. Шарлотте показалось странным, что никто не связался с ней на предмет ее эссе, но на сайте конкурса, как она только что убедилась, черным по белому было написано: В последний вечер незабываемого круиза победитель конкурса «Путешествуй по миру» выступит со своим эссе на конкурсе талантов!

Шарлотта боялась возвращения в Саванну. Ей больше не хотелось самой заниматься стиркой, самой резать сыр, самой наполнять бокал шардоне. На корабле живешь как в коконе, где четыре тысячи людей имеют негласную договоренность — забыть о том, что все они могут пойти ко дну. Здесь не надо бегать за покупками, и тебе не грозят дурные вести, требующие от тебя каких-то действий. Ты просыпаешься каждое утро счастливой и наблюдаешь с балкона смену пейзажа. Шарлотта будет скучать по реву корабельного гудка, когда звенят, смыкаясь, бокалы шампанского и «Марвелозо» отплывает от берега.

Печально, но это путешествие только увеличило пропасть между Шарлоттой и ее детьми. Ужиная в своей каюте, она даже не знала, где они сейчас находятся. Она ожидала, что телефон будет разрываться от звонков, но никто не беспокоился, как она тут. Впрочем, в этом есть и свои плюсы — возможно, они не придут на шоу талантов. Шарлотта увидится с ними только утром, когда все уже закончится, и вместе они отправятся на последнюю экскурсию по Барселоне, прежде чем разлететься кто куда, каждый к своей жизни.

Закулисное помещение «Театро Фабулосо» оказалось гораздо меньше, чем она себе представляла. Одна стена была забита вешалками с театральными костюмами: взгляд Шарлотты скользнул по экстравагантным платьям со встроченными полосками из кожи, по черным прозрачным рубашкам… Надо же, из какой тесноты выпархивает на сцену волшебство! Шарлотта даже чувствовала застоявшийся запах распаренных тел возвращающихся сюда со сцены танцоров. Попросив у кого-то из ассистентов лак для волос и встав перед круглым зеркалом с подсветкой, она попшикала на свою прическу и зафиксировала пальцами локоны.

Подошел Брайсон с планшетом.

— Вы к нам на шоу талантов? — поинтересовался он.

— Разумеется, — ответила Шарлотта.

— Поставьте тут свое имя, — попросил он.

Шарлотта была обескуражена: Брайсон определенно не в курсе, что она — победитель конкурса «Путешествуй по миру». Шарлотта и прийти в себя не успела, как Брайсон забрал у нее планшет и подошел к другой женщине, гораздо старше самой Шарлотты.

— Я пою, — доложила женщина. — У меня приготовлено попурри из «Парней и куколок» и «Карусели»[156].

— Потрясающе, — сказал Брайсон.

После выступления восьми пассажиров, наделенных талантом, или уж скорее, по мнению Шарлотты, пребывающих в подобной иллюзии, на сцену вышел Брайсон и отпустил пару неуклюжих шуточек по поводу корабельных клозетов, слишком маленьких для мужчин с большим «достоинством». Шарлотта вздохнула и освежила помаду на губах. Сердце ее забилось, и она нервно откашлялась, когда Брайсон объявил:

— И, наконец, поприветствуем Шарлотту Перкинс, которая прочитает нам эссе под названием… — тут он заглянул в свой планшет, — под названием «Художник и я»!

Брайсон обернулся к Шарлотте, жестом приглашая ее выйти на сцену. Она растерянно заморгала.

— Идите же. — Молодая ассистентка легонько подтолкнула ее в спину.

— Но ведь я — победитель конкурса, — сказала Шарлотта. — Почему он не упомянул об этом!

— Прошу вас, не тяните, — сказала ассистентка.

— Шарлотта Перкинс! — еще раз объявил Брайсон. Ослепляющий свет софита выхватил фигурку Шарлотты в глубине сцены.

— Но ведь я — победитель, — повторила Шарлотта.

— Конечно, победитель, самый что ни на есть настоящий. — Ассистентка разговаривала с ней как с полоумной.

— Я никакой не маразматик, — сказала Шарлотта.

Тогда женщина взяла Шарлотту за руку и вывела ее на авансцену.

— А вот и она! — провозгласил Брайсон.

— А кто выиграл конкурс? — спросила Шарлотта.

Брайсон хмыкнул и сказал:

— Добро пожаловать на сцену!

— Я имею в виду конкурс «Путешествуй по миру», — сказала Шарлотта. — Ведь это я его выиграла.

— Как остроумно! — воскликнул Брайсон, обращаясь к публике, а потом наклонился к Шарлотте и прошипел:

— Конкурс аннулировали. Понятно? Никто ничего не выиграл. Прошу вас, читайте уже свое эссе.

Приобняв ее, он улыбнулся на публику. Мысли Шарлотты начали путаться. Если она не выиграла конкурс, то каким образом попала на корабль? Может, ей все почудилось? Неужели здравствуй, маразм?

— Готовы? — спросил Брайсон.

Шарлотта развернула распечатку. Свет прожекторов горячил кожу. Она покраснела и совсем растерялась. Во время написания эссе она думала, что делится историей большой любви, любви исторической, которая возносила ее красоту и особенность. Но с того вечера, когда она словно в горячке стучала по клавишам, что-то в ней поменялось. Теперь вся эта писанина казалась ей пошлой и недостойной. Обычная грустная история соблазнения юной девушки. Она-то радовалась, чувствуя себя избранной, предметом восхищения. Но художник просто попользовался ею, а она позволила ему проделать это с собой.

Как-то Шарлотта читала книгу о жене великого художника, в которой писательница объясняла, что героиня устояла в жизни только потому, что не стала ассоциировать себя с портретами, которые он рисовал с нее. Если женщина становится такой, какой ее воображают, она обречена на гибель. Ведь стоит мужчине потерять к ней интерес, она как будто перестает существовать. И теперь Шарлотта собиралась с силами, чтобы заговорить, чтобы пережить своего знаменитого художника, который уже давно умер.

Тишина в театре была сокрушительной.

— Я… — попробовала сказать Шарлотта. Она закрыла глаза и представила себе недовольное лицо Луизы, услышала ее слова: Какое разочарование.

— Я… — Шарлотта открыла глаза. — Когда-то я думала, что любима. — Она в задумчивости кусала губы. — Но любовь… — Она словно забыла про смятые в руках страницы. — Любовь — не про то, когда ты чего-то ждешь. Чтобы кто-то преподнес тебе ее… Это…

По залу прокатился гул недовольства. И смущение Шарлотты перековалось в гнев, пламя которого раздувалось все сильнее. Ей вдруг стало все равно, что думают о ней те или эти. К черту маму, к черту стыдливость. Она гордо подняла подбородок и прокричала в зал:

— Я хочу вам рассказать про своего первого любовника!

Тут все сразу притихли, даже Брайсон впечатлился.

— Просто сидите и слушайте, — сказала Шарлотта. — И вы все узнаете.

В зале воцарилась полная тишина, и Шарлотта начала читать:

— Когда я оказалась в его замке, я тогда была красивой девушкой. Он был похож на гнома, но в хорошем смысле этого слова. Трудно объяснить, но я все же попробую.

Она держала зал в напряжении на протяжении всей истории. И, наконец, торжественно произнесла:

— И я абсолютно точно могу сказать, что обнаженная на кушетке — это и есть moi.

От шквала аплодисментов заложило уши. Шарлотта была вне себя от счастья. Она представляла, как гордится ею Минни. Шарлотта кивками отвечала на обожание публики, она купалась в аплодисментах. Сложив листки со своим очерком, она опустила руку.

Вдруг всеобщее ликование было прервано криком:

— Человек за бортом!

— Это женщина! — завизжал кто-то другой. — О боже!

Брайсон выбежал к зрителям, оттесняя Шарлотту в сторону:

— Спокойно! Всех попрошу соблюдать спокойствие!

Распихивая друг друга, зрители проталкивались к выходу.

— Конец, — сказала в микрофон Шарлотта.

Брайсон утащил ее со сцены, и Шарлотта растворилась в толпе. Но пока другие глазели с пляжной палубы на творившееся непотребство, Шарлотта вернулась к себе в каюту, где ее ждала заполненная от руки открытка:

Я заканчиваю в половине одиннадцатого и почту за честь, если вы согласитесь прогуляться со мной. Ниже — номер моего сотового.

Ваш ПАРОС.

Шарлота молча присела. Она не представляла, где ее сотовый — то ли в фальшивой сумочке от Gucci, то ли в вечернем клатче, поэтому сняла трубку стационарного телефона и набрала номер. Хватит ждать с доставкой на дом всех прелестей этой жизни. Сегодня был ее день, и она была более чем готова соблазнить красивого во всех отношениях мужчину.

Часть 12

Барселона, Испания

1 / Шарлотта

Как и присоветовала Минни, Шарлотта встретила Пароса в ночной рубашке. Когда она распахнула перед ним дверь, глаза его расширились от удивления.

— О, Шарлотта, — сказал он.

— Привет.

— Как вы прекрасны, — сказал он.

— Благодарю. Не желаете ли войти?

— Да, конечно, — сказал Парос.

Шарлотта задернула занавески, выдернула из розетки телефонный шнур и настроила радио на мелодичный джаз.

— Я хочу, чтобы ты занялся со мной любовью, — сказала она, становясь все смелее и смелее. Что это за наглая штучка? Это же Шарлотта, да!

— Почту за честь, — сказал Парос и приглушил свет. — Прилягте.

— Ой, — сказала Шарлотта, охотно выполнив его распоряжение. — Мы не слишком быстро продвигаемся?

— Ваши желания совпадают с моими, — ответил Парос.

— Слишком большой был перерыв… — Шарлотта вдруг занервничала.

— И у меня тоже, — сказал Парос.

— Так зачем тогда откладывать? — сказала Шарлотта.

— Совершенно незачем, — сказал Парос.

— Тогда приступим, — сказала Шарлотта.

Он прилег рядом и покрыл поцелуями ее лицо, губы, шею.

— Ты вся — благоухание, — сказал Парос. Это было как в сказке. Вся благоухание?

Он прокладывал дорожку поцелуев к ее грудной клетке, к ее впалому животу и бедрам. Губы его были горячи, и каждый поцелуй расходился по телу словно разряд тока.

— Боже, — сказала Шарлотта.

Он поднял на нее глаза.

— Нет? — спросил он.

— Да, — сказала Шарлотта. И тогда он прикоснулся ртом к ее самому сокровенному месту. Это были страх и восторг одновременно, когда ее плоть затрепетала, как это случилось с ней не более одного-двух раз в жизни, и этот трепет нарастал, набирая силу.

— О боже, — вздохнула Шарлотта. Мозг ее отключился.

Мощная волна прокатилась по ней, и сердце словно взорвалось. Достигнув пика, она вдруг поняла, что все те тычки художника были ничто по сравнению с этим. Как и возня Уинстона не имела к ней никакого отношения. Эти мужчины были всего лишь пометками на полях страниц ее жизни. А то, что изверглось из самой ее сути, то самое, чего она так ждала и заслужила по праву — да! Именно! — это и было началом любовной истории Шарлотты.

2 / Корд

Под лампами искусственного света, в корабельной больнице, Корд сидел возле своей старшей сестры, которая не умерла. Всю ночь Корд и Реган по очереди дежурили возле находящейся в полузабытьи Ли.

— Я так и не дозвонилась до мамы, — сказала Реган. — Пойду схожу за ней?

— Пожалуй, — ответил Корд.

— Хорошо. — Встав со стула, Реган потянулась. Она кинула короткий взгляд на его телефон, лежащий на столике. — У тебя тут, кстати, куча сообщений, — сказала она.

— И ни одного от Джованни? — спросил Корд.

Реган пролистала сообщения.

— Нет, — ответила она, наконец.

— Тогда какая разница, — сказал Корд.

— Мне очень жаль, — сказала Реган. Корд неопределенно повел плечами. — Может, еще не поздно.

— Может быть, — эхом откликнулся Корд.

— Может, я перееду с детьми к тебе в Нью-Йорк, — сказала Реган. Корд поднял на нее глаза. — Шучу, — сказала Реган. — Но мне кажется, было бы неплохо уехать из Саванны, как думаешь?

— Я уже представляю тебя рядом, Рэй-Рэй. — Корд непроизвольно улыбнулся. Он посмотрел на Ли. Ее закрытые глаза были обрамлены накладными ресницами, губы — обескровлены. — Ведь на самом деле она совсем другая — сказал он. — Что же сотворил с ней этот чертов Голливуд? Кто эта женщина? Помнишь, как она записывала стихи в тетрадь на пружинках?

— Когда мы были маленькие, я преклонялась перед ней.

— Да, она так нас опекала.

— А потом взяла и уехала, — сказала Реган.

Корд выдохнул.

— Ей можно было.

— А потом и ты уехал. — Реган заморгала, чтобы не разреветься. — Но не могли же мы все хором бросить маму.

— О, Реган, — вздохнул Корд. — Прости.

— Передо мной-то что извиняться, — сказала Реган. — Да и давно это было.

— Согласен. — Корд закрыл глаза, продолжая думать о Джованни. — Я отойду на минутку, — сказал он.

— Конечно.

Корд вышел в коридор и пролистал сообщения. Нью-Йоркская биржа начала свою работу. Сегодня «Третий глаз» выходит на рынок со своими IPO. Самое последнее сообщение было от Уайатта: Ё-мое, акции «Третьего глаза» уже поднялись с $10 до $35! ТЫ БОГАЧ.

Корд должен был бы сейчас обрадоваться, но чувствовал одну лишь усталость. Он набрал Джованни. Где тот находится в эту минуту? Он представил Джованни на чердачной крыше, где имелся запасной выход на случай пожара (или, может, теперь это только его, Корда, чердак?) — вот он сидит, теребя свои черные волосы, и читает взятую в библиотеке книгу. Боль потери неприятно отозвалась в сердце. Он знал, что Джованни не снимет трубку, но он снял.

— Алло?

У Корда свело живот спазмом.

— Джованни. Джованни. Я так переживаю.

— Я знаю, знаю, что ты переживаешь, Корд. Но все кончено. И не звони больше.

— Но я виноват, — сказал Корд. — И прошу прощения.

— До свидания. — И Джованни положил трубку.

Стоя в этом стерильном коридоре, Корд вдруг снова почувствовал себя ребенком, загнанным в капкан наихудшего из всех дней своей жизни. Уинстон привел его тогда на задний двор, чтобы «покидать мячик» — у отца вообще были слишком примитивные представления о том, как вырастить из сына настоящего мужчину.

Корд никак не мог поймать мяч, а Уинстон раздражался все сильнее. Как понимал сейчас Корд, был ранний вечер, и отцу не терпелось уже приложиться к бутылке и допиться постепенно до свинского состояния. Но тогда Корду казалось, что отец требует от него невозможного, как бы его сын ни старался.

У Корда не получалось поймать мяч.

И вместо того, чтобы ослабить подачи, отец закручивал мяч еще сильнее. Корд знал, что отец любит его — по крайней мере старается. И он не был плохим человеком. Корд еще не знал тогда, не мог знать, что ему хочется целовать и любить мужчин, а не женщин. Он только знал, что неудачник. Мяч все время пролетал мимо, и Корду приходилось бежать и выковыривать его из кустов азалии.

Он и сейчас чувствовал, как горит его лицо, как кровят царапины на руках и как он стеснялся нагнуться, потому что с него сползали шорты. Он тогда подобрал мяч и кинул его обратно Уинстону. Он помнит, как тот оскалился и, размахнувшись, швырнул мяч в Корда.

Мяч попал ему в лицо, и тогда в Корде что-то сломалось. Он более не мог пребывать в теле сломленного ребенка. Он взлетел ввысь, наблюдая, как несчастный мальчик упал, приложив руку к носу. Корд ничего не чувствовал, когда безучастный отец подошел к своему сыну. Уинстон подобрал мяч, лежавший неподалеку, тихо сказал: «Девчонка», — и ушел в дом. Корд продолжал смотреть на лежащего на лужайке мальчика.

И тогда он сказал ему: Поднимайся. Ты справишься.

Сейчас Корд тяжело задышал, пронзенный болью детских воспоминаний, которые все были о страхе и о стыде. Но он справится с этим. Он сильный, трезвый, и он не один. Весь дрожа, мальчик поднялся на ноги. Корд снова набрал Джованни, сердце молотом бухало в груди.

— Алло? — сказал Джованни.

— Ты не прав насчет меня, — сказал Корд.

— Дорогой…

— Я ей рассказал про нас. И я завоюю тебя обратно — навсегда. Это навсегда, Джио. Ты позволишь мне эту последнюю попытку?

Наступила долгая пауза. Весь мир замер в ожидании. Наконец Джованни заговорил, и в голосе его чувствовались пережитый страх и любовь.

— Черт бы тебя побрал, — сказал он. — Черт бы тебя побрал.

Джио словно обращался к внутреннему голосу Корда, который становился все тише и тише, удаляясь.

Внутри Корда юный мальчишка победно вскинул кулаки.

3 / Реган

Увидев, что пропустила звонок от Ли, Реган почуяла неладное. Ли не оставила никаких сообщений и не снимала трубку, а материнство научило Реган доверять собственной интуиции. Она прибежала к каюте сестры и забарабанила в дверь. Та была заперта изнутри, и Реган вызвала охранников. Прошло двадцать мучительных минут, прежде чем один из них принес наконец ключ.

Когда Реган попала в комнату, Ли уже стояла на краю балкона, рыдая и бессвязно бормоча, готовая спрыгнуть. Растерянный охранник вызвал подкрепление. На нижней палубе столпился народ.

— Ли… — Реган раздвинула двери, стараясь говорить спокойно.

— Не прикасайся ко мне! — прокричала Ли, и сейчас она была похожа на зверя, загнанного в угол. — Оставь меня! Не прикасайся!

— Это же я, — сказала Реган. — Я люблю тебя. Пожалуйста.

— Ты не понимаешь, — сказала Ли. — Рэй-Рэй, я — как он. Я больше не могу, не могу.

— О ком ты говоришь? — Реган старалась услышать Ли, увидеть в этой женщине, готовой прыгнуть в море (или, что еще хуже, разбиться насмерть, упав на одну из нижних палуб), ту Ли, которую она когда-то знала.

— Я об отце. Я как отец, и я больше не могу. Это невыносимо.

— Об отце? Ты совершенно на него не похожа, Ли.

— Он покончил жизнь самоубийством, — сказала Ли. — Хотя я не должна была говорить об этом.

Реган оторопело выдохнула. Вдруг все сложилось — все загадки, связанные со смертью Уинстона и почему Шарлотта запретила им обсуждать это, и почему Ли улетела в Калифорнию…

— Все хорошо, — сказала Реган. — Ты не такая, как отец. Вернись.

Ли обернулась. Ее бледное прекрасное лицо было искажено мукой.

— Я держу тебя, — сказала Реган и протянула руку.

4 / Ли

Когда Ли была маленькой, она знала, чем занять себя, если Шарлотта уходила играть в теннис или занималась готовкой на кухне. Ли слушала музыкальный парад «Топ-40 с Кейси Кейсемом»[157]. Либо же она разыгрывала по телефону друзей и незнакомцев. Если Уинстон был дома, втроем на заднем дворе они играли в семью пещерного человека, гуляли по городу, покупали пиццу, мороженое и конфеты Jolly Rancher. Время растягивалось до бесконечности, и вечера все длились и длились, пока не наступала звездная ночь. Ли помнит кваканье лягушек и стрекот цикад. Запах еловых иголок и болотистой земли. Стук льда, падающего в хрустальный стакан Уинстона, и его голос как раскаленный нож.

После его смерти — маленький дом, в котором всегда звенит заразительный смех, ящики, забитые лапшой быстрого приготовления, попкорн из микроволновки. Вот Шарлотта устало валится на ротанговую кушетку: она целый день показывала недвижимость потенциальным покупателям, и с ней обращались как с грязью. Реган приносила ей прохладительные напитки, а Корд ложился поперек кушетки, слушая рассказы матери. Ли то впархивала, то выпархивала из комнаты с накрученным на руку телефонным шнуром. Она вечно куда-то собиралась, красила губы блеском, который пах аптекой.

Ли воспринимала их всех как данность, даже не понимая, как сильно в них нуждается. Она уехала при первой же возможности, считая их всех обузой.

И она хотела умереть. На телефоне кого-то из пассажиров оказалась камера с высоким разрешением, и он снял видео, как она стоит на краю балкона. Этот фильм о попытке самоубийства сделал ее звездой. Видео залили на YouTube, и у него были миллионные просмотры. Благодаря чему Франсин удалось подписать договор на участие в реалити-шоу еще до того, как Ли покинула Барселону.

А ведь именно об этом, будучи ребенком, она и мечтала длинными летними днями: о громкой славе, о вспышках фотокамер, когда она выходит из своего голливудского дома, о портретах на обложках журналов и, наконец, о больших ролях в кино, которые ей и стали предлагать через несколько месяцев после ее дебюта в реалити-шоу под названием «Один из вас полюбит меня».

В том видео Ли стоит на краю балкона огромного круизного лайнера: над ней простерлось испанское небо, а внизу истерят пассажиры. Шикарная, незабвенная, босоногая Ли в золотистом платье. Охваченная отчаяньем, которое позднее диагностируют как пуэрперальный психоз[158]. Ее волосы бьются на ветру, тушь размазана по лицу. Она стоит и вопит что есть силы: «Я просто хотела, чтобы хоть кто-то из вас любил меня!»

5 / Шарлотта

Музей, расположенный в готическом квартале Барселоны, притулился в старинном дворике-патио.

— Нужно занять очередь, — сказал Парос.

Как и обещано, он поджидал ее тут. На нем была фермерская одежда, но это ничего. Если их роман продолжится, они поедут в «Хилтон-Хед», и там Шарлотта поведет его на шопинг. Парос будет выглядеть просто шикарно в лоферах и в штанах от Vineyard Vines [159] в мелкий рисунок с розовыми китами.

Шарлотта с детьми пробыли в Барселоне три недели, сняв квартиру через Airbnb [160], дожидаясь, когда врачи разрешат Ли лететь. Шарлотта с Паросом попрощались с отплытием «Марвелозо» и снова воссоединились, когда корабль вернулся в Барселону.

— Тебя не уволят за шашни с бывшей пассажиркой? — кокетливо спросила Шарлотта.

— В глубине души я этого даже хочу, — ответил Парос.

Шарлотта прижала руку к груди. Неужели их желания совпадают?

Парос поцеловал ее в лоб. Они встали в конец очереди, что тянулась змейкой до самого входа в музей. Шарлотта подумала про себя, что его поцелуй был весьма галантен. И еще ей нравился его серебряный зажим для банкнот. Уинстон, например, вечно трясся над каждой бумажкой в своем портмоне.

Голые кирпичные стены музея создавали впечатление, будто они попали в бункер. С помощью путеводителя и двух экскурсоводов Шарлотта наконец нашла «Обнаженную на кушетке». Она замерла перед произведением искусства, на которое вдохновила художника. В картине, написанной в пурпурно-красных тонах, казалось, пульсировала сама жизнь. Лицо женщины оставалось в тени, а центром композиции являлась ее грудь. У Шарлотты и впрямь была шикарная грудь. Но эта женщина была вся открыта, словно предлагая себя миру — чтобы ею наслаждались, смаковали, поглощали.

— Это и в самом деле ты? — спросил Парос.

Она удивленно повернулась к нему.

— Я слышал о твоем эссе, — сказал Парос. — Мой товарищ Йонас работает в баре при театре, и он слушал тебя в тот вечер. Говорит, тебя приняли как звезду.

Шарлотта покраснела и снова взглянула на картину.

— Да, полагаю, это я, — сказала она. — Та, которой была когда-то.

Ей было жаль девушку, с которой писали эту картину, и вместе с сожалением о себе прежней она была рада, что прошла такой большой путь — вырастила детей, привезла их в Европу и встретила возлюбленного, вместе с которым может насладиться Барселоной. Когда художник поступил так с ней, она еще не была настоящей женщиной. Она стала ею только теперь.

Какое-то время они ходили, осматривая картины, а потом Парос притянул Шарлотту к себе. Она чувствовала его всего — от ног до макушки. Какое счастье, что она нашла его и позволила себе, чтобы и он нашел ее.

— Так не хочется расставаться, — сказал Парос, касаясь губами ее волос.

Шарлотта промолчала. Что она могла ответить на это? Предложить ему — Давай поженимся? Но ей уже не шестнадцать, и она знала, что брак ничего не решает. Сказать ему — Давай переедем в Грецию? Или в Саванну? В Париж? Это было бы слишком импульсивно, несмотря на его искусное владение языком.

— Поцелуй меня, — сказала Шарлотта.

И он так и сделал.

Они присоединились к детям и внучкам Шарлотты в «Дульчерия-де-ла-Кольмена» — преуютной кондитерской, что на площади Анхель. Конфеты в витринах сверкали как драгоценные украшения. На вывеске золотой филигранью были выведены слова Bombonería [161] (нет вкуснее слова на свете) и Pastelería [162]. Внутри на прилавке она высмотрела что-то вкусное под названием turrón [163].

— Это нуга, — тихо объяснил Парос. От него приятно пахло лаймовым парфюмом. — Говорят, ее вкушали еще атлеты Древнего Рима.

Она повернулась и спросила:

— А какую из них выбрать?

— О, нуга бывает твердая, мягкая, с марконским миндалем, яичным желтком и карамелью.

Пока Парос объяснял, Шарлотта увидела поднос с пирожными, посыпанными сахарной пудрой, а между ними примостилась крошечная табличка.

— Buñuelo, — прочитала Шарлотта.

— Это пончик, — сказал Парос.

Шарлотта просто тыкала пальчиком, а Парос заказывал. Не успела Шарлотта опомниться, как уже оказалась на площади, с полным пакетом сладостей в руках. В ближайшем уличном кафе все заказали по крошечной чашке кофе.

— Счастливая семья. — Отступив назад, прыткий фотограф навел на них камеру поляроид. — Улыбайтесь, счастливая семья! — сказал он. Шарлотта уже представляла себе эту картину маслом: ослабшая Ли, которой предстояло снова расстаться с ними; ошарашенный и преисполненный надежд Корд; Реган, еще только примеряющая на себя роль одинокой матери, и рядом с ней ее две дочери, которые целый день провели в волшебном парке Гуэль[164].

Когда все они были детьми, Шарлотта была слишком занята собственными страданиями, зарабатыванием денег, карпулингом… Она ругалась, если дети забирались к ней в постель, чтобы почитать рядом книжку, упершись пятками в ее ноги. Она покупала замороженную пиццу, коробками — макароны, а еще сыр, фрукты, молоко и пончики Энтенманн. Дети сметали все, оставляя ей одни лишь крошки.

Скоро они снова покинут ее, это факт, и она окажется одна в Саванне вместе со своим шардоне и кошкой. Но вспыхнула камера, и вся семья сгрудилась вокруг Шарлотты. Да, они уже были потрепаны жизнью, далеко не идеальны и скоро разъедутся кто куда. Но они ведь побыли вместе, и для нее это было более чем достаточно.

Шарлотта открыла картонную коробку. Вечернее барселонское солнце уже отбрасывало на площадь длинные тени. В воздухе витал запах карамели с металлическим привкусом фонтана, дно которого было усеяно монетками. Дети потянулись к коробке.

Когда от всего содержимого остался один лишь горячий сладкий пончик, Шарлотта взяла его и надкусила.

Эпилог / 2018

Налив в бокал для шампанского минералку с газом, Ли задержалась в материнской гостиной. Над камином висел их семейный портрет, написанный маслом. Вот Ли, тут ей шесть лет, в ее ослепительной улыбке притаился страх. Ли и сейчас ощущает присутствие за кадром отца, что настраивает свой фотоаппарат. Она слышит визгливый, нервный смех матери. Соленый воздух острова Хилтон Хед тяжел и влажен. Ее руку крепко обвили пальчики Реган. Сама Ли приобняла брата и чувствует сквозь футболку поло, какая горячая у него спина.

Наверное, Ли с отцом были и впрямь похожи: оба тревожные, склонные к меланхолии, и обоим требовалось лекарство, чтобы восполнить природный недостаток каких-то элементов в мозгу. Но был один поступок, который отличал их. Состоящий из какой-то доли секунды в череде мгновений, из которых складывается жизнь.

Три года назад, стоя на балконе над морем, Ли понимала, что больше не выдержит. У нее не было выбора, и она хотела спрыгнуть вниз. Внизу бурлили и пенились волны, обещая конец всем мучениям. Она набрала в легкие воздух и раскинула руки.

И вдруг она услышала за спиной голос Реган. Словно во сне, Ли обернулась и увидела свою младшую сестру: ее шелковое платье надувалось от ветра, взгляд — спокойный, открытый и мягкий. И она протягивала к Ли свои руки.

В последний для себя день Уинстон пошел вслед за туманом. Ли понимала это и с тоской глядела на океан.

— Я держу тебя, — сказала Реган.

Вопреки пропасти, что манила. Вопреки желанию освободиться. Посиневшее отцовское лицо. Запах океана и земляничного шампуня. Голос Реган шепчет, что ее любят. Рука сестры гладит ее волосы.

Благодарности

Сидя в маленьком закутке, в пижаме, печатая страницы этой книги, как не почувствовать себя одинокой, даже если ты интроверт. Поэтому я так благодарна своему кругу знакомых — женщинам-матерям, писателям и друзьям. Это Бет Хауеллз, Терра Линч, Сьюзан Чопра, Джейми Перкинс, Амелия Каналли, Дебби Вольфинсон, Стейси Гарднер, Биз Рамберг, Дженни Маунс, Тина Донаху, Кэролайн и Адам Уилсон, Мойра и Стефан Фарис, Лиз и Энди Гершофф, Даг Дорст, Оуэн Эгертон, Мэри Хелен Спехт, Далия Азим, лига грудного вскармливания, общество «Первая Книга Ребенка», канал «Библейские Чтения по Средам», Маша Гамильтон, Эндрю Шон Грир, Кристина Бейкер Клайн, Джейн Грин, Вендела Вида, Томас Ривейра, Лиа Стюарт, Жардин Либэр, Эллисон Линн, Лори и Дрю Дункан, Паула Дисброу, Эмили Ховланд, Эрин и Тим Кинард, Дженни и Шон Харт, Бен и Фрэнси Тисдел.

Важная оговорка: Шарлотта Перкинс — совершенно выдуманный персонаж, и я вовсе не списывала его с моей прекрасной матери Мэри Энн Уэстли, которая проживает в Саванне и пользуется гольф-мобилем. (Так же как и Парос не имеет никакого отношения к ее молодому красивому супругу Питеру Уэстли.) Спасибо моей собственной семье, а также семьям Уэстли, Маккей, Беннингсон, Мекель, Шабер, Уорд и Тоун — за то, что всегда так благосклонны к моим замыслам.

Отдельное спасибо самозабвенным путешественникам Хезер и Расселу Корт (единственная известная мне пара, чье первое свидание состоялось во время катания на верблюдах в Египте… О, я при этом присутствовала), у которых наша семья гостила в Афинах, и мы с нетерпением ждем нового приглашения.

Мишель Тесслер — потрясающий литературный агент и мой добрый друг. Спасибо тебе за восемнадцать лет (да-да, я посчитала!) поддержки, за мудрые советы и безумные приключения, безмерные мечты, за стейки с картошкой фри и гостеприимство, оказанное тобой во время моего пребывания на острове Кауаи[165]. Интересно, что мы еще такого придумаем?

Мне казалось, что «Семейный круиз» напишется легко. Но я ошиблась. Не знаю, что бы я делала без Кары Чезаре, которая проживала со мной каждую страницу и каждый описанный мной день на борту корабля. Дорогая Кара, ты помогала мне разрабатывать сюжет и характеры героев, чтобы я смогла отдаться этой работе всей душой. Я благодарна тебе за редакторские подсказки, за наши чаепития в «Плазе», да и вообще за дружбу. Для меня большая честь общаться с лучшими профессионалами на этом поприще, такими как Джина Чентрелло, Ким Ховей, Кара Уэлш, Бенджамин Дрейер, Дженифер Херши и Джесс Шуман.

Какое счастье быть замужем за человеком, который на вопрос: «А что, если я заберу наши последние сбережения и отправлюсь с мальчишками в средиземноморской вояж, чтобы собрать материал для книги?» отвечает — «Конечно». Я люблю тебя, Тип Мекель, и хотя ты говоришь, что скорей застрелишься, чем поедешь в круиз, я продолжу тебя уговаривать. И еще: WAM — это блестяще, THM — умно́, SJM — неистово, а NRM[166] — о-го-го с каким характером.

Примечания

1

Город на одноименном острове в округе Бофор, Южная Каролина, США. (Здесь и далее — прим. перев.)

2

Американская розничная сеть магазинов.

3

Американская сеть супермаркетов.

4

Американская новостная телепередача, созданная в 1978 г.

5

Итальянское белое сухое вино.

6

Сельское кладбище, расположенное на утесе реки Уилмингтон, к востоку от Саванны, штат Джорджия.

7

Снотворное.

8

Фирма по производству мебели класса люкс.

9

Американская компания по продаже кухонных принадлежностей и предметов домашнего обихода.

10

Героиня пьесы Теннеси Уильямса «Трамвай „Желание“».

11

Анонимные Алкоголики.

12

Американская сеть розничной торговли.

13

Пакет на молнии.

14

Музей искусств Тельфер основан в соответствии с завещанием почетной жительницы Саванны Мари Тельфер.

15

Лекарство, содержащее амфетамины.

16

Отель в Западном Голливуде.

17

Кулинарная книга.

18

Мюзикл, созданный Фрэнком Луссером на либретто Джо Сверлинга и Эйба Барроуза.

19

Высокие кеды.

20

Супермаркет здорового питания.

21

Обыгрывается название британской компании Whole Earth, выпускающей продукцию для здорового образа жизни. Слово whole с английского переводится не только как «здоровый», но и как «весь».

22

Сленг. Обеспеченные люди, которые путешествуют по миру на частных самолетах, посещая модные вечеринки и другие мероприятия.

23

Премиальное комьюнити в юго-восточной части города Саванна.

24

Американская баскетболистка.

25

Поле для гольфа.

26

Способ обезболивания родов.

27

Район, входящий в состав Ист-Виллидж в Нижнем Манхэттене.

28

Первое публичное предложение акций компании для продажи на бирже.

29

Аббревиатура для обозначения сообщества лесбиянок, геев, бисексуалов, трансексуалов и интерсексуалов.

30

Англ. OMG (Oh my God) — О боже! Англ. WTF (What the fuck) — Какого черта!

31

Англ. Thank God it’s Friday — Спасибо, что наступила пятница.

32

Американская комедийная актриса, стендап-комик, телеведущая, сценарист и продюсер, обладательница премий «Эмми» и «Грэмми».

33

Маленький прибрежный город в округе Уэстчестер, Нью-Йорк.

34

Американский производитель мебели.

35

Англ. Young Men’s Christian Association — молодежная волонтерская организация.

36

Американская певица, гитаристка, автор и исполнитель песен в стилях блюз, кантри, рок, фолк.

37

Американский поп-исполнитель, который наряду с Майклом Джексоном царил на олимпе мировой поп-музыки в первой половине 1980-х гг.

38

Американский телесериал о работе сотрудников криминалистической лаборатории Лас-Вегаса.

39

Американский телеведущий и главный редактор вечерних новостей NBC.

40

Анальгетическое ненаркотическое лекарство на основе парацетамола.

41

Старейший из сохранившихся мостов Парижа через реку Сену.

42

С итальянского переводится как «восхитительное чудо».

43

Американский криминальный телесериал, который является первым спин-оффом сериала «Закон и порядок».

44

В древнегреческой мифологии царь Микен. Один из главных героев «Илиады» Гомера, со ссоры которого с Ахиллом поэма и начинается.

45

Афинский государственный деятель, один из «отцов-основателей» афинской демократии, полководец периода Греко-персидских войн.

46

Прибрежный курортный город в округе Чатем американского штата Джорджия.

47

Сервис по поиску попутчиков для поездки на одном автомобиле.

48

Книга с картинками американского писателя Шела Силверстайна, опубликованная в 1964 г.

49

Американский писатель и композитор.

50

Американская писательница и драматург.

51

Унеси меня к Луне, среди звезд привольно мне.

52

Англ. The Big Book. Написана Биллом Уилсоном, отцом-основателем, наряду с доктором Робертом Холбрук Смитом, Анонимных Алкоголиков. Впервые издана в 1939 г.

53

Англ. USS Enterprise. Название космического корабля, который фигурирует в американском научно-фантастическом сериале «Звездный путь».

54

Англ. The Jetsons. Американский научно-фантастический мультипликационный ситком.

55

Райская долина в поэме Сэмюэла Тейлора Кольриджа «Кубла-хан».

56

Американский пианист, певец и шоумен.

57

Песня американской музыкальной группы Maroon 5.

58

Американская баскетбольная команда.

59

Набор закусок или маленьких блюд, подаваемых с алкогольными напитками.

60

Медицинский препарат, действующее вещество — ибупрофен.

61

Американский баскетболист, бывший игрок Национальной баскетбольной ассоциации.

62

Американский бейсболист, выступавший в Главной лиге бейсбола в 1914–1935 гг.

63

Сорт винограда, используемый для производства красных вин.

64

Город в США, в штате Джорджия.

65

Американский певец кабаре и пианист.

66

Знаменитое кабаре в Нью-Йорке.

67

«Грек Зорба» — художественный фильм 1964 г. греческого режиссера Михалиса Какоянниса по одноименному роману греческого писателя Никоса Казандзакиса.

68

Британская компания-оператор трансатлантических и круизных маршрутов океанских лайнеров.

69

Метод психотерапии, разработанный Френсин Шапиро для лечения посттравматических стрессовых расстройств.

70

Американская мультибрендовая сеть по продаже одежды и аксессуаров.

71

Речь идет о диетических коктейлях.

72

Фр. «солнечная ванна». Солнцезащитный крем.

73

Султан Сулейман Великолепный был десятый по счету султан Великой Османской империи. Правил в 1520–1566 гг.

74

Американский специализированный ритейлер женской одежды, обуви и модных аксессуаров.

75

Покой, мир в душе (исп.).

76

Американская сеть ресторанов.

77

Самый большой остров Нидерландских Антил и одноименное самоуправляемое государственное образование, расположенное на юге Карибского моря вблизи берегов Венесуэлы.

78

Курортный город на восточном побережье Южной Флориды.

79

Главный город и морской порт острова Мадейры, Португалия.

80

Город в Иордании.

81

Город и община на Мальте.

82

Малосольный лосось (англ.).

83

Мегалитический храмовый комплекс на острове Мальта.

84

Американская компания и самая большая стартап-афера в истории, которая продолжалась 15 лет.

85

Имеется в виду кот Гарфилд из одноименной американской комедии.

86

Крупнейшая гавань на Мальте.

87

Пирожки из слоеного теста с сыром рикотта или горошком. Одно из самых известных блюд Мальтийских островов.

88

Традиционный мальтийский десерт на основе теста и пюре-начинки из фиников.

89

Традиционный сицилийский десерт, представляющий собой вафельную хрустящую трубочку, наполненную начинкой из сыра рикотта с добавлением различных сиропов.

90

Хвойное дерево небольшой высоты, является эндемичным для западного Средиземноморья.

91

Диджей и продюсер из Финляндии.

92

Пьеса Генрика Ибсена, написанная в 1879 г.

93

Аттракцион — симулятор путешествия, а также — формат кинематографа, имитирующий полет от первого лица.

94

Кактусовый ликер.

95

Роман американского писателя Дэвида Фостера Уоллеса, написанный в 1996 г.

96

Резиденция магистра рыцарского ордена.

97

Город на Мальте.

98

Открытая булочка из слоеного теста, в которую добавляются различные начинки.

99

Мессинский пролив расположен между Апеннинским полуостровом и островом Сицилия в Средиземном море.

100

Сцилла и Харибда — два морских чудовища из древнегреческой мифологии. В эпической поэме Гомера «Одиссея» главный герой чудом избегает смерти, пройдя между пещерой ужасной Сциллы и гигантским водоворотом Харибды.

101

Административная область в Италии.

102

Лилли Пулитцер — американская светская львица и дизайнер одежды.

103

Самая популярная на сегодня разновидность покера.

104

Уильям Гриффит Уилсон, также известный как «Билл У.» — один из создателей первого сообщества Анонимных Алкоголиков, вместе с Робертом Смитом.

105

Американский гитарист-виртуоз, певец и композитор.

106

Британский рок-вокалист, известный прежде всего участием в группе Led Zeppelin.

107

Традиционное сицилийское блюдо, вид овощного рагу из баклажанов, тушенных вместе с другими овощами.

108

Часть Средиземного моря, между Апеннинским полуостровом и островами Сицилия, Сардиния и Корсика.

109

Средство от аллергии.

110

Снотворное.

111

Американское телевизионное игровое шоу.

112

Крупнейшая американская аптечная сеть.

113

Американский эстрадный певец традиционной свинговой и поп-музыки с элементами джаза.

114

Шоколадный хлеб.

115

Компания по продаже канцелярских товаров и сопутствующих услуг.

116

Бренд спортивной оптики.

117

Это был я! (фр.)

118

Шляпа (фр.)

119

Самый крупный фонтан Рима, высотой 25,9 м и шириной 49,8 м. Построен в 1732–1762 гг. по проекту архитектора Николы Сальви.

120

Парадная лестница в центре Рима, спускающаяся с вершины холма Пинчо.

121

Прямоугольная площадь в центре Рима, на полпути между пьяцца Навона и палаццо Фарнезе.

122

Римский ландшафтный парк в пейзажном стиле в районе Париоли, занимающий холм Пинчо.

123

Итальянское мороженое.

124

Бренд, специализирующийся на производстве багажа.

125

Древнеримский стадион для гонок на колесницах и место массовых развлечений в Риме.

126

Монументальное сооружение, дошедшее до наших дней с IV века нашей эры. Знаменует собой победу Константина в сражении с Максенцием в 312 г.

127

Один из семи холмов, на которых расположен Рим, находился на левом берегу реки Тибр к юго-западу от Палатина.

128

Университет штата Калифорния в городе Чико.

129

Спортивная экшен-камера американского производства.

130

Американский сериал, выходивший в 1998–2006 гг. Уилл и Грейс — лучшие друзья и соседи, которые идеально подходят друг другу. Но только Уилл — гей, а Грейс — гетеросексуалка.

131

Площадь Колизея.

132

На арену вели два входа: «Ворота Триумфа» (лат. Porta Triumphalis), через которые гладиаторы и звери выходили на арену и возвращались обратно с победой, и «Ворота Либитины» (лат. Porta Libitinaria), названные так в честь богини смерти и погребения, куда уносили мертвых или раненых.

133

Один из самых знаменитых фонтанов Рима.

134

Кафедральный собор во Флоренции.

135

Американская панк-рок группа, основанная в 1986 г.

136

Мост во Флоренции, расположенный в самом узком месте реки Арно. Это самый старый мост в городе: он был построен в 1345 г.

137

Итал. (О, мой папочка дорогой) — ария сопранового репертуара из оперы «Джанни Скикки», написанной итальянским композитором Джакомо Пуччини в 1918 г.

138

Да, пожалуйста (итал.).

139

Тальятелле из помидоров, базилика, цукини и сыра скаморца (итал.).

140

Кинофильм британского режиссера Стивена Фрирза.

141

Классические итальянские макаронные изделия в виде спирали из твердых сортов пшеницы.

142

Площадь (итал.)

143

Песня британского музыканта Дэвида Прайса.

144

Комплекс упражнений, как правило с весом собственного тела, направленный на развитие силы, скорости, координации, функциональности, гибкости и выносливости.

145

Одна из крупнейших и старейших сетей розничной торговли в США.

146

Лечение морским климатом и купаниями в сочетании с воздушными ваннами.

147

Национальное испанское блюдо из риса.

148

Город и коммуна на юго-востоке Франции в регионе Прованс.

149

Остров в Карибском море в регионе Ривьера Майя, у восточного берега мексиканского полуострова Юкатан.

150

Молитва, написанная американским теологом Рейнхольдом Нибуром (1892–1971). Его обычно цитируют так: Боже, дай мне спокойствие, чтобы принять то, что я не могу изменить, мужество, чтобы изменить то, что я могу, и мудрость, чтобы отличить одно от другого.

151

Французская актриса театра и кино. Здесь имеется в виду ее роль в фильме «Амели».

152

Блюдо дня из цукини (фр.).

153

Прекратите, мадам! (фр.)

154

Это я! (фр.)

155

Антибактериальный ополаскиватель для полости рта.

156

Второй мюзикл совместной работы Ричарда Роджерса и Оскара Хаммерстайна II, основанный на пьесе венгерского писателя Ференца Молнара «Лилиом».

157

Кейси Кейс — американский радиоведущий и актер.

158

Послеродовой психоз.

159

Американский ретейлер одежды и аксессуаров.

160

Онлайн-площадка для размещения, поиска и краткосрочной аренды частного жилья по всему миру.

161

Коробка с конфетами (исп.).

162

Выпечка (исп.).

163

Кондитерское изделие, традиционно изготавливаемое из меда, сахара, яичного белка и жареного миндаля или других орехов, обычно имеющее прямоугольную или круглую форму (исп.).

164

Парк в верхней части Барселоны.

165

Наиболее древний из основных Гавайских островов.

166

Эти аббревиатуры одновременно обозначают расширения компьютерных программ и имена мужа и трех детей Аманды Эйр Уорд.

Content

Аманда Эйр Уорд
Семейный круиз

Пролог / Хилтон Хед Айлэнд, 1983

Часть 1 Багаж

1 / Шарлотта

2 / Корд

3 / Реган

4 / Ли

5 / Шарлотта

6 / Корд

7 / Реган

8 / Ли

9 / Шарлотта

Часть 2 Афины, Греция

1 / Шарлотта

2 / Корд

3 / Реган

4 / Ли

5 / Шарлотта

Часть 3 Добро пожаловать на борт

1 / Шарлотта

2 / Корд

3 / Реган

4 / Ли

5 / Шарлотта

Часть 4 Морской праздник

1 / Шарлотта

2 / Корд

3 / Реган

4 / Ли

5 / Шарлотта

Часть 5 Родос, Греция

1 / Шарлотта

2 / Корд

3 / Реган

4 / Ли

5 / Шарлотта

Часть 6 Валетта, Мальта

1 / Шарлотта

2 / Корд

3 / Реган

4 / Ли

5 / Шарлотта

Часть 7 Сицилия, Италия

1 / Шарлотта

2 / Корд

3 / Реган

4 / Ли

5 / Шарлотта

Часть 8 Неаполь, Италия

1 / Шарлотта

2 / Корд

3 / Реган

4 / Ли

5 / Шарлотта

Часть 9 Рим, Италия

1 / Шарлотта

2 / Корд

3 / Реган

4 / Ли

5 / Шарлотта

Часть 10 Флоренция, Италия

1 / Шарлотта

2 / Корд

3 / Реган

4 / Ли

5 / Шарлотта

Часть 11 Марсель, Франция

1 / Шарлотта

2 / Корд

3 / Реган

4 / Ли

5 / Шарлотта

Часть 12 Барселона, Испания

1 / Шарлотта

2 / Корд

3 / Реган

4 / Ли

5 / Шарлотта

Эпилог / 2018

Благодарности

Примечания