Марина Давыдова

Культура Zero. Очерки русской жизни и европейской сцены

От автора. Краткое руководство для чтения

Статьи, собранные в этой книге, писались на протяжении десяти лет (если быть совсем точным, чуть больше десяти) – с середины нулевых до наших дней. Поскольку моя предыдущая книга «Конец театральной эпохи» вышла как раз в середине нулевых, нынешний сборник можно в известном смысле считать продолжением начатого тогда разговора. В нем, конечно же, обозначился новый круг явлений, имен и проблем (что понятно), но куда важнее в данном случае сама структура книги. По сути, перед вами калейдоскоп эпохи: бóльшая часть статей писалась в ежедневные газеты и в них – попытка зафиксировать реальность такой, какой она увиделась в тот момент, молниеносная рефлексия по поводу очень разных событий. Но в то же время эта калейдоскопичность отражает саму эпоху – дробную и аморфную одновременно. Ее, как мне кажется, только так и можно было запечатлеть – калейдоскопически.

При всей самостоятельности каждого текста и их жанровом разбросе – от социологических («Культура Zero» или «Европа: признание в любви») до лирических (дорогой для меня опус про Винни Пуха) – их стóит все же читать подряд. Они смонтированы так, что в них проступают общие векторы, общие, повторяющиеся, порой даже навязчивые темы времени.

В отличие от «Конца театральной эпохи», «Культура Zero» – книга не только о театре. Тут и публицистика, и бытописательские очерки, и портреты классиков и современников, и даже кинорецензии. Но когда я пишу о самом театре, я тоже пишу не совсем о нем – воспринимаю спектакль не как объект описания, а как повод для размышлений самого разного свойства. Мне в какой-то момент стало совершенно ясно, что текст о театре уже невозможно писать с точки зрения самого театра (описывать мизансцены, оценивать игру артистов, сравнивать 98-ю интерпретацию классического текста с 97-й). То есть можно, конечно, но скучно. И это тоже важная особенность не только текстов, но эпохи, в которую они написаны. За ее дробностью проступает и иное: единство пространства, уже не разграниченного жесткими перегородками – вот тут театр, а тут современное искусство, вот тут эстетика, а тут политика, вот тут театроведение, а тут социология, вот тут искусство, а тут жизнь.

Хочу сказать отдельное спасибо Сергею Никулину, директору издательства «АРТ». Несколько лет назад он впервые подошел ко мне с идеей собрать эти очень разные статьи в единый сборник. Он настоял, чтобы я переворошила свой архив за десять с лишним лет и провела его инвентаризацию. Он заставил меня увидеть за деревьями (разрозненными и разножанровыми текстами) лес. Без него я бы не решилась сделать эту работу.

Кажется, Генрик Ибсен как-то сказал: «Мы не выбираем время, в котором мы живем, но мы выбираем себя в этом времени». Моя искренняя благодарность всем героям этой книги и всем ее антигероям за возможность осмыслить время, в которое мы живем, и сделать свой выбор.

Проблемы

Европа: признание в любви

02/09/2011

Этот текст был спровоцирован двумя плохо сочетающимися друг с другом вещами:

1) статьей Юлии Латыниной в «Новой газете» от 16 августа о политическом закате Европы и ее дальнейшим обсуждением с переходом на личности (точнее, на одну личность – самой Латыниной);

2) многочисленными впечатлениями, полученными этим летом на европейских театральных фестивалях.

Впечатления, впрочем, копились долго. Так что лихой текст про ценности, которые Европа потеряла, и псевдоценности, которые приобрела, оказался просто неким триггером. Вдруг стало ясно, что все пишущие об этих ценностях – и сама востроперая автор, и ее порой рассудительные, а порой неистовые оппоненты – ведут разговор о политике и экономике, иногда апеллируют к философии, но никто не вспоминает про современное искусство. Что и понятно: для идеологических баталий это побочный вид человеческой деятельности. Между тем именно искусство и особенно, как ни странно, театр позволяют понять нечто очень важное про современную Европу, а главное, про тот воистину тектонический сдвиг, который она и мы вместе с ней пережили.

Оговорюсь для начала… Очевидно, что, пытаясь определить истинные и мнимые ценности Европы, имеет смысл рассуждать о ней не как о некоем географическом понятии, а как о понятии ментальном. Эта Европа не замкнута в жестко очерченные границы. Она, подобно мировой религии, стремится утвердить себя повсеместно, но далеко не везде приходится ко двору. Так же как образцы современного европейского театра можно отыскать, скажем, в Сеуле, но днем с огнем не найти где-нибудь в Могилеве, «ментальную Европу» можно не обнаружить в самой что ни на есть европейской (географически) стране и обрести далеко за ее пределами.

Аргентина, Австралия и Тайвань более соответствуют нашему представлению о Европе, чем, например, Албания. Современные Венгрия или Греция дальше от нее, чем Германия, Дания и Япония. Это соответствие (или несоответствие) определяется не политическим устройством, не экономическим процветанием: Китай начала XXI века переживает небывалый экономический расцвет, но ментально от понятия «Европа» он бесконечно (и безнадежно) далек.

Подлинная, фундаментальная и, по сути, единственная ценность, которая цементирует Европу, – это не всеобщее избирательное право, не мультикультурализм и даже не идея свободы, а совсем недавно осознанная абсолютная уникальность каждой человеческой личности. Тут принципиально слово «каждой».

Классический гуманизм высоко ставил человека, он произнес устами Пико делла Мирандолы речь о его достоинстве, но из сложносочиненного (900 тезисов) манифеста Пико как раз следовало, что человек человеку рознь, а дарованная ему свобода (sic!) воли – прекрасный и опасный дар. Благодаря этой свободе человек может подняться до звезд и ангелов, а может стать ниже зверя. Классический гуманизм требовал соответствия высоким идеалам. Именно поэтому люди и их жизни в этой системе ценностей как раз неравноценны. А некоторые из людей как бы не совсем и люди.

Новый гуманизм, которым руководствуется сейчас Европа, иной. Он не предъявляет человеку столь высоких требований. Он объявляет уникальной всякую личность и безусловно ценной – всякую жизнь. И такой гуманизм – явление не просто недавнее, а едва ли не вчерашнее.

Вроде бы сама собой разумеющаяся идея – что сумасшедшие, несовершеннолетние, люди с нетрадиционной ориентацией, иным цветом кожи, иным (не важно каким) культурным бэкграундом, дауны, одноногие темнокожие лесбиянки и даже преступники являются уникальными human beings, – стала править в Европе бал лишь в самое последнее время. То, что сейчас кажется нормой, еще век, да что там, полвека назад казалось прекраснодушной утопией или попросту вздором.

Еще недавно сумасшедшие дома в самых просвещенных странах были похожи на пенитенциарные заведения. Еще недавно детей секли розгами, и эта воспитательная мера не вызывала особых возражений. Еще недавно равноправие женщин и мужчин казалось малопродуктивной интеллектуальной забавой суфражисток (в Западной Германии 1950-х годов жена, чтобы устроиться на работу, должна была получить письменное разрешение мужа). Еще недавно смертная казнь была привычным делом (в Испании начала XX века казнили за такие «страшные» преступления, как, например, угон скота). Еще недавно выше человеческой жизни (и человеческой личности) ценились Отечество, Вера,

Традиция и масса других нужных

и полезных вещей.

Недавно и очень давно…

Потому что начало XXI века в нашем сознании отделяется от середины века XX бóльшей дистанцией, чем середина XX века от Средневековья. Потому что мысль о том, что нет на свете «идеалов», которые можно было бы поставить выше жизни человека, в прошедшей горнило Второй мировой войны Европе стала наконец аксиомой. И все вместе это знаменовало собой истинную, гуманитарную революцию, перестроившую жизнь на совершенно новых основаниях.

Важно, что перелом этот случился не в голове какого-то отдельно взятого гуманиста, не просто овладел горсткой интеллектуалов – он укоренился именно в некоей ментальной надстройке Европы. От всех остальных «ценностей» Европа может и отказаться или уж, во всяком случае, решительно их пересмотреть. Они инструментальны. От идеи уникальности каждого человеческого существа и ни с чем не сопоставимой ценности человеческой жизни – нет. Там, где эта идея пронизывает собой общественное устройство, и находится Европа. Там, где этой идеи нет, нет и Европы.

Проще всего увидеть и зафиксировать тот перелом, о котором я пишу, обратившись к современному искусству. Оно ведь только на первый поверхностный взгляд кажется безнравственным и античеловечным. На самом деле оно, перефразируя Ницше, человечно, слишком человечно. Никогда еще оно не было так пропитано ощущением уникальности каждой жизни и острейшим чувством хрупкости бытия – пропитано и в высших своих проявлениях, и, что характерно, в эпигонских полухалтурах, которыми полны программы фестивалей (по опусам эпигонов, как известно, о тренде судить даже проще). Зацикленность современных художников на темах болезней, плотских изъянов, смерти, старения парадоксальным образом проистекает именно от того, что человеческая жизнь никогда еще не ценилась так высоко и не была столь дорога.

Его (искусства) нерв, его смысл, его пафос – сострадательность к человеку как таковому, готовность ценить его за сам факт существования, за то, что он просто родился на свет божий. «Пожалуйста, еще меня любите за то, что я умру» – эту строчку из Цветаевой можно было бы поставить эпиграфом к этому искусству. Оно готово принять человека со всеми его грехами, со всем несовершенством его плоти и души.

«Красивый человек на сцене – это фашизм», – заявила как-то раз на пресс-конференции в Хельсинки видный деятель финского театра Леа Клемола. Это было сказано в запальчивости, но отражает типичный ход мысли современного художника. Нормы репрессивны, идеалы опасны. Даже если они и не фашизм, то точно пошлость…

Героику и красоту (особенно идеал физической красоты) современное искусство отдало на откуп масскульту – американским боевикам, мексиканским сериалам, глянцевым журналам. Это там мы встречаем Суперменов, спасающих мир, верных рабынь Изаур, ждущих своих неверных возлюбленных, гламурных красавцев, без труда вписавшихся бы в золотое сечение Леонардо, и вообще людей, соответствующих нормам старого классического гуманизма. Но в артхаусных фильмах, в спектаклях продвинутых театральных фестивалей, в работах Саши Вальц, Кристофа Марталера, Алана Плателя, Ромео Кастеллуччи, Люка Персеваля, Петера Конвичного, Кети Митчелл (список этот можно продолжать и продолжать) вы встретите совсем иных героев – некрасивых, невыдающихся, ничем особенно (даже своими грехами) не выделяющихся из толпы.

Современное искусство не с личностью в классическом понимании имеет дело, а скорее со скудельным сосудом, в который помещены томящиеся сознание, мысли, чаяния. Оно утратило то, на чем покоилось многие века, – иерархическую, а заодно и онтологическую вертикаль. Оно не задает больше жизни высокие стандарты. Оно с огорчением признало, что человек – не венец творения, а скорее квинтэссенция праха, и эту «квинтэссенцию» надо очень сильно пожалеть. Но при всех издержках, которые несет с собой новый гуманизм для современного искусства, в нем (искусстве) по-прежнему есть своя красота и своя мудрость. Умение любить и сострадать негероям нашего времени – это ведь путь к умению сострадать всем сирым и убогим. Современное искусство совершенно не отрицает (сомневается, но все же не отрицает) того, что «в каждом из нас Бог», а лишь постоянно напоминает, что «каждый пред Богом наг. / Жалок, наг и убог».

Парадоксальным образом никогда Европа не была так близка к исполнению не на словах, а на деле (!) евангельских заповедей, как оказалась близка теперь, в эпоху утраты вертикали и торжества секуляризма. Латынина права: Европа действительно стала совсем иной. Она действительно «профукала» свое лидерство, утратила мощный завоевательный дух. На алтарь абсолютной ценности всякого человека она принесла иные ценности. Но разве не так же пренебрегло в свое время идеей первенства в миру само христианство? Совсем немного людей сравнительно со всем населением планеты готовы жить по современным европейским заветам. Но абсолютное большинство хочет, чтобы к ним относились по-европейски. Сила современной Европы, так же как некогда сила христианства, состоит в ее слабости. Ее политический закат есть на самом деле самый, быть может, прекрасный и возвышенный за всю ее историю и вообще историю человечества взлет. Не знаю, как вы, а я счастлива, что стала его свидетелем.

1960-е: о вечно старческом в нашей культуре

09/06/2014

Ностальгия – главное чувство россиян. Оно важнее патриотизма и слаще заботы о будущем. Приукрашать минувшее – общее свойство человеческой памяти. Но россиянин приукрашает его с особым рвением. Бесперебойно и разнообразно. Кто дореволюционную Россию, кто комиссаров в пыльных шлемах, консерваторы – суровую сталинскую эпоху, интеллигенция – нежные оттепельные времена.

Помнить о прошлом и ностальгировать по нему – вообще-то разные вещи. Но в России это почти синонимы: если ты не ностальгируешь, значит, и не помнишь, значит, ты манкурт и нет для тебя ничего святого.

Высшая форма отечественной ностальгии – ностальгия по 1960-м. Прочие эпохи любят разные группы населения. 1960-е любят все. Одни за то, другие за это, но любят. По поводу 1960-х в обществе достигнут консенсус, объединивший мрачных патриотов и восторженных либералов, – хорошее было время!

А ведь и правда – хорошее!

В сущности, оно стало последним поколенческим высказыванием (что такое поколение 1980-х или 1990-х, толком и не скажешь – нет больше поколений). Последней европейской утопией. Последним всплеском надежды, что единый порыв «правильно» мыслящих и взявшихся за руки людей может улучшить мир. Когда смотришь на 1960-е из нашего прагматического далека, понимаешь: романтические порывы, наивность, инфантилизм, сама энергия заблуждения тех лет покоились на утраченной ныне европейцами вере в то, что идеи чего-то стоят сами по себе. Они не кимвал бряцающий. За них еще можно чем-то пожертвовать. Пусть не жизнью, но хотя бы автомобилем. Из них возводились в 1968 году баррикады на улицах Парижа.

Характерно, что всплеск социального утопизма случился по обе стороны железного занавеса. Одновременно.

Но чем больше всматриваешься в то, что было там и тут, тем яснее понимаешь, какими похожими и одновременно НЕ похожими, разновекторными были 1960-е у них и у нас. Эта разновекторность многое определила не только в нашем прошлом, но и в нашем настоящем.

В силу известных особенностей российской истории «наши» отнюдь не сочувствовали «тамошним». Даже тамошнюю революцию 1968 года не называли революцией. Она казалась им пародией. Самих бунтарей величали презрительно – леваками. Европейские друзья хунвейбинов не без основания казались «нашим» поддельными романтиками. Их бы на строительство Беломорканала, быстренько бы узнали, почем фунт столь соблазнительного вчуже маоизма, к коему, разочаровавшись в сталинизме, переметнулся гуру студенческой молодежи Жан-Поль Сартр.

Наивности и заблуждений у «наших» тоже было в избытке. Но заблуждения эти – иного рода. Советские прогрессисты пусть не на собственном опыте, но на опыте родителей убедились, к чему может привести беспечная вроде бы забава под названием «разрушение всех и всяческих устоев». В отличие от западных шестидесятников, они были одушевлены не деструктивным пафосом, а общегуманистическим, у европейских интеллектуалов тех лет решительно вышедшим из моды. Они не разрушить хотели изъеденный несправедливостью мир, а утеплить и очеловечить его.

У них была иная, чем у западноевропейских собратьев, миссия – не прозревать будущее, а соединить настоящее и прошлое, очистить оскверненные истоки великой культуры и вновь припасть к ним. Ниспровержения авторитетов у нас не было, да, видимо, и не могло быть. Гении и авторитеты были уничтожены. Одни (Мейерхольд) физически, другие (Таиров) фактически, третьи (Станиславский) путем превращения в икону: омертвевший МХАТ 1950-х был гораздо дальше от своего основоположника, чем самые радикальные его оппоненты двух первых десятилетий XX века.

Для деятелей европейского театра, и даже театра немецкого, прошедшего вроде бы, как и мы, через опыт тоталитаризма, задача встречи настоящего с прошлым столь остро не стояла. Линия по большому счету не прервалась. То есть прервалась ненадолго. И этот пунктир можно было продолжить, не возвращаясь вспять. У нас же для того, чтобы жить дальше, надо было в какой-то момент именно повернуть вспять. Перемахнуть через первую половину 1950-х, все 1940-е, едва ли не все 1930-е. Разгрести дурнопахнущие завалы официоза, который по привычке стали называть искусством. Надо было заново осознать себя наследниками великой культуры и сквозь призму этой культуры разглядеть и осмыслить современность. Пафос ниспровержения в силу специфики нашей истории был нам не близок. Близок был пафос возрождения забытого, уничтоженного, затравленного.

Наши шестидесятники тоже ностальгировали. Так же как ностальгируем мы. Запомним это обстоятельство.

Я вспоминаю два спектакля о 1960-х. Один из них – «Звуки тишины» – был поставлен Алвисом Херманисом, нашим бывшим соотечественником, ныне живущим в независимой Латвии. Под звуки сладчайших Саймона и Гарфанкела герои совершали ритуальные действия той поры – укорачивали до полного неприличия платья, гладили утюгом волосы, сооружали прически на банках, не могли оторваться от магнитофонов и радиол. А мы не могли оторваться от безмолвных (в «Звуках тишины» звуков как раз было много, а вот слов не было вовсе) воспоминаний Херманиса. Он стал в европейском театре главным певцом свингующего десятилетия и главным его архивариусом.

Через несколько лет в спектакле, поставленном в Театре на Таганке, Дмитрий Волкострелов показал нам совсем другие 1960-е. Показал жестко и без прикрас. Не прихотливые «постдраматические» приемы, а именно эта трезвость и стала главной особенностью его спектакля с говорящим названием «1968. Новый мир». А по мне еще и главным его достоинством.

Рецензенты дружно восхитились тем, как срифмовал режиссер 1960-е с нашим временем: вот опять мы вползаем из недолгой свободы в застой, вот опять Россию хотят подморозить. На мой взгляд, Волкострелов сделал нечто большее – показал, что время на родине ходит по кругу, как стрелки циферблата. И попытался понять – почему ходит.

Бóльшую часть его спектакля «1968. Новый мир» занимает чтение статей из одноименного журнала. Это очень разные статьи – беллетристика, очеркистика, колумнистика, аналитика. Их читают пять артистов, пытаясь по мере сил «присвоить» текст. Но текст присваивается с трудом и сам по себе становится героем представления. А его главным – так и хочется сказать «зримым», но тут все же правильнее «слышимым» – образом становится пафосная логорея, в которой, как в постановлениях каких-нибудь пленумов и съездов ЦК КПСС, вязнут равно и зрители, и сценические ораторы.

Мне довелось недавно перебирать журналы «Театр» тех же примерно лет, и ощущение от этого путешествия в прошлое было примерно таким же, как у Волкострелова: много-много длинных, не вызывающих никаких эмоций и совершенно не запоминающихся текстов. Словам в них тесно, а мыслей как будто бы нет вовсе. Вы скажете: но был же в «Новом мире» Солженицын, а в «Театре», предположим, Майя Туровская. Конечно, были. Но любое яркое и внятное слово буквально тонет под спудом душной нечленораздельности.

«Новый мир» – это все ж таки не газета «Правда». Ты берешь его в руки с трепетом, а откладываешь в сторону с недоумением. Надеешься вдохнуть многажды воспетый воздух свободы, а вдыхаешь затхлый воздух невероятного интеллектуального убожества. Надеешься обнаружить дерзновенные заблуждения молодости, а обнаруживаешь плохо артикулированную словесную кашу, сваренную из вот тех самых общегуманистических клише.

Похожими клише изъясняются и герои культового фильма Михаила Калика «Любить», фрагменты которого тоже включены в спектакль и являют собой своеобразную рифму к статьям культового издания советской интеллигенции.

«Новая искренность», которую репрессировали, запрещали, клали на полку, кажется сейчас столь же фальшивой и убогой, как и официоз, которому она была противопоставлена.

Ясность, внятность, энергия мысли и действия не определяли отечественные 1960-е. Они противостояли времени. Они его антиподы. Его эквивалент – потерянность в словах, которые ничего не стоят, и неспособность к каким бы то ни было действиям.

«Ты уже старый, а все еще глупый, как мальчишка».

«Подснежники действительно растут под снегом?»

«Вот наша земля. – Круглая. – А я всю жизнь только в Москве».

Россия. Лето. Логорея.

Контрапунктом к этой логорее идут в спектакле песни Beatles, Doors, Rolling Stones. То есть что значит – идут? «Сейчас звучит песня, – читаем мы титр на стене. – Но она звучит так тихо, что мы ее не слышим». Музыки у Волкострелова действительно не слышно. Потому что это музыка другого мира.

Противопоставление здесь не педалируется, но оно, безусловно, заявлено. И оно куда важнее, чем сопоставление тогдашнего Советского Союза с сегодняшней Россией.

1960-е по ту сторону нашей границы – это ведь не только наивное увлечение маоизмом. Это еще протесты против войны во Вьетнаме. Отмена расовой дискриминации. Начало сексуальной революции. Расцвет феминизма. Контркультурный бум. Хиппи. Вудсток. Все что угодно, но только не мимимишный мир «новой искренности» и общелиберальной риторики.

Марш против войны во Вьетнаме вывел на улицы Америки 400 тысяч человек. Протестовать против ввода войск в Чехословакию на Красную площадь вышло восемь. Лозунги революционного Парижа могут не вдохновлять. Но в невнятице их уж точно не упрекнешь.

Взоры западных шестидесятников были устремлены в будущее. Взоры наших были обращены в прошлое, в обжитой и уютный мир европейского гуманизма. Пленяла идея возвращения к истокам, которые были загажены дурными людьми. Под истоками могло пониматься ленинское учение, испорченное сталинизмом, а могло учение Станиславского, которого чиновники от искусства назначили главным режиссером СССР. Главное – не идти вперед, а возвращаться вспять. Неважно, к Станиславскому или Мейерхольду, Ленину или Толстому. Важно, что вспять!

Кумир леворадикальной молодежи Запада Антонен Арто вряд ли мог бы увлечь наших шестидесятников.

Наши талантливые режиссеры в 1960-е, 1970-е, 1980-е годы регулярно имели столкновения с властью предержащей в лице чиновников из «управы». Но не с публикой. С ней, скорее, было единение. На самых смелых спектаклях Любимова трудно помыслить скандалы, какие вызывали, например, – уже, разумеется, позже, но это все звенья одной цепи – некоторые постановки Пины Бауш. Отдельные недовольные зрители в Театре на Таганке, конечно, могли найтись. Но чтобы премьера собрала пятьдесят человек – и двадцать из них (то есть почти половина) в негодовании покинули зал, как это случилось на премьере Kontakthof…

Проще говоря, над контркультурным бумом мы пролетели, как фанера над Парижем.

Кто-то скажет: вот и хорошо, что пролетели, а я скажу – плохо!

Как ни относись к свингующему Лондону, американским «детям цветов» и парижским радикальным студентам, следует признать, что толерантный и, в общем-то, гуманный мир современной Европы был сформирован именно в зарницах их бунтов и в горниле их опасного порой идеализма. Этот новый мир заставил столкнуться с новыми проблемами и новыми вызовами времени. Но это было все же движение вперед, а не по кругу. «Cours, camarade, le vieux monde est derrière toi!» – восклицали французские протестанты.

«Человек должен жить так, словно при нем ничего не меняется. Вся разница только в скоростях. Раньше ездили на перекладных, теперь летают самолеты», – говорит герой фильма «Любить» в исполнении Валентина Никулина. Вот она, философия нашего шестидесятничества. В нем не было энергии заблуждения, витальной жажды перемен. Это была борьба хорошего консерватизма с плохим. Искреннего консерватизма с консервативным официозом. До сих пор в сознании огромного количества сограждан само понятие «культура» отождествляется именно с этим «хорошим консерватизмом», а не с прорывом в неведомое.

Левая идея фактически пережила в 1960-е на Западе новое рождение, она стала равняться не пролетарской революции, а революции интеллектуалов, и именно она одушевила так или иначе всю европейскую культуру. В СССР новая левая идея оказалась чужой. И для власти чужой, и для интеллигенции. И в политике чужой, и в культуре. Любого бунтаря от искусства немедленно называют варваром или дилетантом.

Самая главная проблема нашего общества вообще и нашего театра в частности – неумение жить в настоящем и из него заглядывать в будущее. Главная задача – пытаться не только охаивать это самое настоящее (тут охотников много, и любое, самое банальное и бездарное причитание о том, что в прежние времена щи не так быстро скисали, тут же будет подхвачено стройным хором голосов), но еще и как-то осмыслять его. Искать для него некий адекватный художественный язык.

И в 1960-е, и теперь в нашей стране свобода не завоевывается, а выдается, как продовольственный паек. По разнарядке. (Даже наша перестройка никак не была инициирована снизу. Она была проведена сверху Михаилом Горбачевым, а ее истинным архитектором является, конечно же, Рональд Рейган, умело обваливший цены на нефть.) И в 1960-е, и теперь в нашей стране живет самое пассивное и самоуспокоенное студенчество. Даже в коммунистическом Китае именно студенты вышли на площадь Тяньаньмэнь. Вы слышали что-нибудь о студенческих протестах в России?

Левая идея всегда так или иначе связана с энергией молодости. Правая идея – это всегда идея «старперов». В спектакле Волкострелова хорошо показано, каким «пожилым» было по большей части все наше шестидесятничество. С тех пор Россия не сильно помолодела.

Стоит ли удивляться, что страна победившего социализма оказалась в современной Европе едва ли не главным оплотом правой идеи и едва ли не главной цитаделью консерватизма. Закономерный итог бесконечного бега по кругу. Бесконечной боязни любых социальных действий. Бесконечной болтологии и непроходящей тоски по «раньшим» временам.

«Новый мир» наших 1960-х так и остался просто журналом. Новый мир ни тогда, ни теперь тут, в сущности, почти никому не нужен.

Холокост: тема без вариаций

09/06/2014

Не так давно, вещая в прямом эфире на одной из радиостанций о спектакле Миндаугаса Карбаускиса по роману Ицхокаса Мераса «Ничья длится мгновение», я сделала небольшое отступление и сказала примерно следующее.

Мои коллеги переживали, что известный режиссер взялся за тему, которую уже лучше не трогать: она исчерпана, она стала поводом для спекуляций. Но когда и, главное, где она оказалась исчерпана? Что было поставлено или снято на эту тему больше чем за полвека в отечественных театре и кино? Промчались послевоенные 1950-е, оттепельные 1960-е, застойные 1970-е, перестроечные 1980-е, «лихие» 1990-е. Оковы рухнули, и свобода показала нам свое не женское лицо. И вот я озираюсь назад и не могу отыскать не только значимых трактовок этой темы. Мне не удается вспомнить вообще ничего. Ах ну да… На самом рубеже столетий в РАМТе Алексей Бородин выпустил «Дневник Анны Франк» – выросший из студенческого опуса интеллигентный спектакль, с которого началось восхождение к вершинам актерской славы Чулпан Хаматовой: можно долго описывать, как изумительно играла совсем юная Хаматова девочку-подростка, уже почти женщину и еще совсем ребенка. Один спектакль на малой сцене, поставленный через полвека после того, как мир узнал о Катастрофе и содрогнулся. И это в стране, где был Бабий Яр, в стране, воины которой освободили Освенцим, в стране, где среди театральных и кинорежиссеров этнических евреев едва ли не больше, чем где бы то ни было. Только в самое последнее время (то есть уже в нулевых годах) появились «Сны изгнания» Камы Гинкаса, «Жизнь и судьба» Льва Додина, «Опус № 7» Дмитрия Крымова. Но и в них холокост не главный, а скорее привходящий сюжет. Эти спектакли, как, впрочем, и работа Карбаускиса (в нашем кино я вспомнить и вовсе ничего не могу), и впрямь были сделаны как бы вдогонку тому, что уже поставили и сняли режиссеры Франции, Германии, Польши, Чехии, Венгрии, Америки. Что тому виной? Наш государственный антисемитизм? Антисемитизм наших зрителей? Цензура?

Легко – и одновременно трудно – представить себе, что началось после этого моего отступления. У девушки, принимающей звонки в студии, от волнения раскраснелись щеки, а экран монитора буквально раскалился от количества пришедших на него электронных сообщений. Этот живой (даже слишком живой) отклик аудитории стал своеобразным ответом на прозвучавший в эфире риторический вроде бы вопрос. Нет-нет, никакого зоологического антисемитизма в этой лавине посланий не было, а если и был, то в каких-то микроскопических дозах. Было искреннее, неподдельное удивление. А почему эту тему вообще надо выделять как отдельную? Ну страдали люди, ну гибли, да. А кому тогда было легко? Бурятам, калмыкам, русским крестьянам? Это простодушное нежелание признавать холокост как нечто исключительное, из ряда вон выходящее одной юдофобией объяснить невозможно.

В конце концов, в соседней Польше этой самой юдофобии было не меньше, а пожалуй и побольше, чем в Советской России. Вскоре после войны произошел знаменитый погром в польском городе Кельце, и страну стали покидать евреи, пережившие немецкую оккупацию. В конце 1960-х в результате «борьбы с сионизмом», предпринятой Владиславом Гомулкой, некогда огромная еврейская диаспора Польши фактически перестала существовать. Это, однако, не помешало Анджею Вайде снять «Корчака» и «Страстную неделю». Не помешало тому, что Катастрофа отозвалась в знаменитом спектакле Йозефа Шайны «Реплика» (1973), где использовались подлинные фотографии людей, погибших в концлагерях, и бесчисленные пары человеческой обуви; в легендарной постановке Ежи Гротовского «Акрополис» (1964), где процессия людей в робах-туниках, с похожими на маски лицами, казалась процессией заключенных какого-то всемирного концлагеря, в финале словно бы проваливающегося в преисподнюю; в «театре смерти» (определение самого режиссера) Тадеуша Кантора.

В 2009 году один из самых интересных режиссеров Польши среднего поколения Кшиштоф Варликовский поставил спектакль «(А)поллония». И то, как глубоко разработана в нем тема холокоста, само по себе доказывает, что режиссер вел диалог с целым шлейфом ее сценических интерпретаций. «(А)поллонию» смотреть трудно и даже мучительно. Она идет пять часов с одним антрактом. Зрители сидят вдоль огромного, метров сорок, просцениума, и в разных концах обширного пространства события могут разворачиваться одновременно, так что не всегда успеваешь отследить все случившееся. Сюжет петляет… Перипетии эсхиловской «Орестеи» переплетаются с сюжетом еврипидовской «Ифигении в Авлиде» и мифом об Алкесте, согласившейся отправиться в царство Аида вместо своего мужа.

Алкесту играет изумительная польская актриса Магдалена Целецка. Нервная, мятущаяся, неотразимо хрупкая, она кажется единственным живым человеком посреди новоявленных Орестов и Агамемнонов. Во второй части та же Магдалена Целецка сыграет польскую женщину Аполлонию, укрывавшую евреев и погибшую по навету еврейки. Только тогда многочисленные концы этой путаной истории начинают, наконец-то, связываться воедино – и проступает стройный и мощный замысел режиссера. Неслучайно холокост рифмуется у него не с мифом об избиении младенцев – где в роли младенцев весь еврейский народ, а в роли воинов Ирода нацистские преступники, – а с античными мифами, и прежде всего с «Орестеей». Варликовский явно пытается доказать, что понятие «жертва» даже при таком, казалось бы, безусловном раскладе сил все равно относительно. Ибо любая из жертв может вдруг оказаться виновником чьей-то смерти: Агамемнон убивает Ифигению, Клитемнестра – Агамемнона, Орест – Клитемнестру. А вот самопожертвование безотносительно. Оно не имеет срока давности. Оно не зависит от смены угла зрения. Оно действительно на все времена. Жертвой может стать каждый. Алкестой или Аполлонией – единицы. Но не на воинственном духе Агамемнона, не на мстительных действиях Клитемнестры или Ореста, не на обвинении в адрес палачей – а только на готовности спасти другого, отправившись в царство Аида, держится мир.

Никакой бытовой и даже государственный антисемитизм не помешал польской культуре осмыслить одно из самых важных и трагических событий XX века. Понять, что Катастрофа была катастрофой не только для евреев, но для всех европейцев. Разглядеть за всем этим макабром непостижимую прежде диалектику расчеловечивания и, наоборот, вочеловечивания людей. Ибо при всех ужасах войны эта гекатомба была воспринята интеллектуалами Польши и всей Европы как чудовищное исключение из правила, генетический сбой во всей европейской цивилизации. Кровавые войны случались и прежде – такой грандиозной бойни, где целая нация была бы приравнена к биологической массе, которую можно не просто уничтожить, но и с пользой оприходовать, – никогда.

Для нас Катастрофа осталась в ряду других катастроф. Их и впрямь было так много, что они сливаются в российском сознании одна с другой. Мясорубка в России XX века стала чем-то привычным. Жизнь людей в лагере – чуть ли не нормой (через них ведь прошла едва ли не треть населения). Переселение народов – будничным событием.

Точно так же, к слову сказать, прошла мимо нашего исторического сознания еще одна мясорубка, правда, совершенно иного рода – Первая мировая война. Сколько памятников, посвященных этой войне, можно увидеть в Европе (во Франции они встречаются чуть ли не в каждом рыбацком поселке, и в местной церкви вы наверняка увидите поминальный список погибших на полях брани)! Сколько произведений искусства пыталось осмыслить случившееся! В российском же национальном сознании Первая мировая фактически стала чем-то вроде прелюдии к октябрьскому мятежу, к внутренним междоусобицам, коллективизации и продразверсткам, строительству коммунизма и ГУЛАГа на одной шестой части суши. Воистину «кровавое колесо», которому совершенно все равно, по кому прокатиться. Тут миллион погибших, там миллион умученных, всех, право, не пересчитать…

Ханна Арендт в связи с нацистскими преступниками некогда ввела в обиход понятие «обыденность зла» (или «банальность зла»), лишив это самое зло привычного инфернального оттенка. Я бы ввела применительно к истории России XX века еще одно: обыденность катастрофы. Не антисемитизм, а именно эта будничность жестокости, привычность к расчеловечеванию людей, судя по всему, и стала причиной того, что тема холокоста в нашем театре и кино фактически не была открыта. Удивительная глухота к этой теме безусловно и наглядно отличает нас от Европы. У нас с ней в XX веке во многом общая история, но все же разные жизнь и судьба.

Франц Кафка: человек и закон

21/06/2013

Вряд ли что-либо из событий 2013 года произвело на меня более удручающее впечатление, чем хилая, вялая – да попросту никакая – реакция россиян на лихое законотворчество Госдумы.

Защита чувств верующих от нетрадиционной сексуальной ориентации, прописанная отныне соотечественникам в виде двух законодательных актов, со всех точек зрения – юридической, логической, гуманистической – столь нелепа и опасна, что возмущенный разум не такого уж малочисленного креативного класса должен был, казалось бы, немедленно вскипеть, выплеснуться на улицы, вылиться в протестные шествия.

И что? И практически ничего.

Протестовать к Думе вышла горстка представителей ЛГБТ, причем в основном слабого пола и нежного возраста. Остальные прогрессивные россияне предпочли упражняться в остроумии на страницах социальных сетей. На фоне массовых турецких выступлений против консервативной линии правительства Эрдогана эта фантастическая общественная апатия производила особенно сильное впечатление: не так-то просто смириться с мыслью, что у турецкого креативного класса больше чувства собственного достоинства, чем у нас с вами.

Но вот я спрашиваю себя: отчего мы все же не протестовали? Почему нелепое законотворчество у большей части моих друзей, приятелей и хороших знакомых вызывает иронию или брезгливость, но не вызывает коллективного желания идти на площадь?

Похоже, дело тут не только в пассивности, усталости, понимании безнадежности любого протеста (хотя в этом, конечно, в первую очередь), но еще и в какой-то глубоко укорененной в каждом из сограждан уверенности, что закон (любой закон!) и жизнь как таковая – это в России две параллельные реальности.

Ужас не в том, что человека по новым дискриминационным постановлениям будет легко посадить, привлечь к административной ответственности, оштрафовать (причем человека любой ориентации – было бы желание), а в том, что и без этих постановлений его тоже легко можно было посадить, оштрафовать, привлечь.

Сталинская конституция, как известно, была одной из самых демократичных в мире. Она провозглашала свободу совести, слова, печати, собраний и митингов, а также тайну переписки и неприкосновенность личности. И какой личности эта конституция помогла сохранить неприкосновенность?

Никакого закона о защите чувств верующих у нас до сих пор не существовало, а Толоконникова и Алехина сидят. И так же как отсутствие такового закона не означало автоматически невозможность посадить Толоконникову и Алехину, наличие антигейского закона не будет автоматически означать, что, выставив на вернисаже очередных целующихся милиционеров, художник N обязательно станет объектом пристального внимания правоохранительной системы.

Все – от мала до велика, от уборщицы до академика – знают: жизнь не регулируется в России государственными постановлениями, она регулируется чем-то совсем иным – сложными вертикальными и горизонтальными связями, противоборством разнообразных группировок, сиюминутными интересами конкретных влиятельных людей, размером взятки, данной судье. Все, что написано в законе пером, легко вырубается топором. А все, что не написано, может быть запросто прочитано меж строчек.

Просто теперь к 1859 способам уконтрапупить неугодного человека прибавились еще два. Плохо, конечно. Но не идти же из-за такой ерунды на площадь…

Это наличие помимо писаных законов куда более эффективных неписаных, равно как несоответствие любой декларации и политической вывески тому, что за ней находится, есть главная особенность нашей жизни.

Окончательное решение еврейского вопроса в нацистской Германии было широко объявленной целью и ни от кого не скрывалось. В сталинской России государственный антисемитизм назывался «борьбой с космополитизмом», а дружбе народов посвящали мозаики в метро и фонтаны на выставках хозяйственных достижений. Истинный ариец, присягавший на верность фюреру, мог жить спокойно и не опасаться, что он в мгновение ока окажется за решеткой. Правоверный коммунист, бесконечно преданный партии и тов. Сталину, был совершенно не застрахован от того, что к его дому в любой момент может подъехать черный воронок.

Пуританская Америка в полном соответствии с традициями пуританизма и по всей строгости закона разбирала «дело Моники Левински» в Конгрессе, вменяя президенту Клинтону лжесвидетельство и злоупотребление служебным положением. Полюбившая всем сердцем семейные ценности Россия спокойно смотрит на развод президента Путина. Впрочем, и дебошир Вася из соседней квартиры, который бьет жену и гуляет на сторону, вряд ли будет осужден соседями по подъезду. Семейные ценности сами по себе, а жизнь сама по себе. Зачем же их путать?

В голове западного человека все эти противоречия не умещаются. Он никак не мог разобраться ни с нашим отечественным тоталитаризмом, ни с нашей суверенной демократией, ни с нашим новым пуританизмом. Как Максудов из «Театрального романа», тщетно пытающийся постичь хитросплетения закулисной жизни Независимого театра, он нуждается в некоем поводыре по российскому закулисью – эдаком новоявленном Бомбардове.

Мало ли какие у нас, в самом деле, законы. Согласно приснопамятному 94-му ФЗ о тендерах всякая творческая жизнь во всех театрах РФ вообще должна была бы остановиться, потому что исполнять этот закон применительно к театральной практике было решительно невозможно. Но театры как-то жили, творили, объезжали ФЗ на кривой козе, а государство в лице заведомо придруженных или прикормленных чиновников закрывало глаза на эти объезды. И это продолжалось годами в масштабах огромной страны, на территории которой действует невероятное количество стационарных сцен.

Западный человек привык, что у всего есть свои правила. И если правила ужасны, то придется жить по ужасным правилам. А если прекрасные, то по прекрасным. Но невозможно жить так, словно правил не существует вовсе. Закон – вещь архисерьезная. Плох он или хорош, он таки будет соблюдаться.

Именно жутковатое торжество закона, доведение законопослушания до логического конца, когда сухая теория напрочь убивает зеленеющее древо жизни, собственно, и описывал Кафка. Современная ему действительность страшна именно потому, что человек начинает существовать ради закона, превращаясь в придаток к нему. Но в России вопреки распространенному заблуждению мы как раз имеем дело с антикафкианским миром, в котором закон решительно ничего не значит. Он не доведен до абсурда, он подменен абсурдом: почувствуйте разницу!

Этот очень специфический, совсем не кафкианский мир точно зафиксировал Кирилл Серебренников в своей недавней сценической версии «Идиотов» Ларса фон Триера. Рецензенты, писавшие о спектакле, в подавляющем большинстве не заметили, как мне кажется, его главного героя – саму российскую реальность. У Триера представители левоориентированной группы разыгрывали идиотов, чтобы разрушить лицемерные установления общественной жизни. Это разрушение шло рука об руку с саморазрушением, которое в конце концов и становилось основным предметом исследования режиссера. Серебренникова интересуют не столько «идиоты», оказавшиеся в спектакле актуальными художниками, сколько общий здешний идиотизм.

Жизнь в лице простых обывателей, чиновников и судьи в парике становится у Серебренникова куда большим акционистом, чем сами акционисты. На самую лихую их провокацию российская реальность отвечает такой порцией злобного и дерзкого гиньоля, что художники могут смело покурить в стороне.

Плохие законы можно при желании исправить на хорошие, лицемерные общественные установления – расшатать. Но что делать, если законы не работают, общественные установления давно расшатаны безо всяких акционистов, а фашизм растет непосредственно из маразма? Как победить тот удивительный российский морок, в котором тонут, как в болотной жиже, и демократические ценности, и пуританские поползновения, и вообще все на свете? В спектакле на эти вопросы нет ответа. У меня, честно говоря, тоже.

Культура Zero

28/02/2013

Путем нехитрых подсчетов я недавно установила, что главным ругательством в устах отечественных гуманитариев и в особенности, что любопытно, театроведов является словосочетание «актуальный художник». Вполне дурацкое само по себе (его и перевести-то на иностранный язык невозможно: англичанин, француз или немец попросту не поймет, о чем речь), оно весьма точно характеризует нынешнюю культурную ситуацию в России, а заодно позволяет нащупать главный ее нерв. Описывая эту ситуацию совсем уж лапидарно, я бы сказала так: мы оказались в эпицентре очередного противостояния Культуры Один и Культуры Два с неясным для меня лично исходом этого противостояния.

Ставший хрестоматийным труд Владимира Паперного, хоть и сочинялся во второй половине 1970-х как кандидатская диссертация по архитектуре, в действительности исследовал базовые принципы искусства вообще. Разумеется, сформулированные Паперным модели культуры, как и любой концепт, не в состоянии вместить в себя всю сложную и изменчивую эстетическую реальность, но отрицать предложенную им дихотомию мало кто отважился. Другой вопрос, что постулаты «Культуры Два», высоко оцененной на Западе, куда автор в скором времени эмигрировал, и вызвавшей массу восторженных отзывов у нас, вряд ли были по-настоящему усвоены и прочувствованы российской интеллектуальной элитой.

Будь оно так, привычная мантра о семидесяти пяти годах советской власти, от тягостного наследия которых нам все еще предстоит избавиться, была бы несколько скорректирована. Дело тут не в положительной или отрицательной оценке этих самых семидесяти пяти лет, а в том, что они по-прежнему воспринимаются как единая эпоха с каким-то более или менее единым эстетическим, идеологическим etc. кодом. Меж тем это не совсем так, а в том, что касается истории искусства, – совсем не так.

Об идеологически и эстетически гомогенной эпохе можно с полным основанием говорить в связи с гитлеровской Германией. Двенадцать лет немецкого нацизма действительно легко укладываются в единую модель, парадигму, схему – тут можно употреблять разные термины, суть от этого не изменится. Но внутри советской истории противостояние Культуры Один и Культуры Два едва ли не более значимо, чем противостояние царской и большевистской России. А пропасть, которая пролегла между революционными во всех смыслах 1910-ми и 1920-ми годами и тяжеловесной сталинской имперскостью, очевидно, шире, чем между культурой Серебряного века и авангардом советской поры (тут правильнее говорить не о пропасти, а скорее о преемственности). По сути, революционный проект, так или иначе осуществлявшийся в стране начиная с рубежа веков (со всеми его чудовищными извращениями и гекатомбами), в годы сталинизма сменился проектом реставрационным, тоже, как водится, с гекатомбами, но мы сейчас не о них. Мы о самом векторе проекта.

Как-то мать Джугашвили спросила сына: «А кем ты сейчас работаешь?» Он ответил: «Ты царя помнишь? Ну вот я что-то вроде того». Очень показательный ответ. И очень общедоступный. Пафос построения нового мира, одушевлявший революционное движение, отцу народов, в сущности, был чужд. Разумеется, его политику в первую очередь определяло желание единовластия, ради которого были безжалостно уничтожены все возможные конкуренты и породненные с ними лица. Но кроме личных амбиций тут было и другое. Сталин мог бы, как Синявский о советской власти, сказать о главном своем оппоненте Троцком: у меня с ним расхождения стилистические. Эти стилистические противоречия преодолевались в рамках сталинского «проекта» с завидным упорством. Причем не только в сфере изящных искусств (провинциальные дворцы культуры, строящиеся как небольшой Большой театр; расцвет парадного портрета и многофигурных композиций в духе академической школы живописи; категорическое требование мелодичности, романсовости, песенности в музыке и т. д. и т. п.), но и в сугубо бытовой сфере – от одежды для школьников (помимо девчачьей гимназической формы попытались, между прочим, реставрировать и мальчишечью, тоже отдаленно напоминающую гимназическую – серо-синеватые гимнастерки с отложным воротником, но это не привилось) до формы военной, введенной уже в годы Отечественной войны, – погоны, канты, лампасы, галифе, кители. Если бы Чапаев увидел советских офицеров времен Отечественной войны, он бы наверняка достал наган и начал стрелять в золотопогонников, приняв их за представителей белой армии.

Именно при Сталине – еще одна дань гимназической традиции – ввели раздельное обучение мальчиков и девочек. Именно при Сталине исчез в армии институт комиссаров. Именно при Сталине стали бороться с экспериментами в области педологии. Все хорошее уже давно придумано – зачем изобретать велосипед?!

Убранство офисов, мебель, белье, униформа чиновников, рецепты в «Книге о вкусной и здоровой пище» – все было скромнее и беднее, чем при царизме. Разве что парадная архитектура (московская прежде всего и особенно здравницы) легко рифмовалась с былым великолепием. Но в том, что и сталинская «мещанская роскошь», и бюрократический ампир с «излишествами» были очевидно заряжены пассеистским пафосом, сомнений нет. В общем, как пелось в довоенной песне: «На газонах центрального парка / В каждой грядке цветет резеда. / Можно галстук носить очень яркий / И быть в шахте героем труда».

Пламенные революционеры, причастные к Культуре Один (от автора «Конармии» Исаака Бабеля до ходившего в кожанке с кобурой Всеволода Мейерхольда), уничтожались вождем народов в первую очередь. Зато симпатии к «старому режиму» не помешали Михаилу Булгакову умереть в своей постели, а корифеям Художественного театра беспрерывно получать Сталинские премии.

«Дни Турбиных», которые левая критика успела совершенно раздраконить, как известно, сохранились в репертуаре МХАТа именно благодаря Сталину. Он смотрел этот спектакль бессчетное количество раз. А воскрешая старую военную форму, наверняка сознательно или бессознательно держал в уме Турбиных. Сын сапожника и истый парвеню не собирался быть строителем нового мира, он собирался стать единовластным властителем старого, несколько подправленного азиатской мегаломанией, но все же с «кремовыми шторами». И стал.

Разумеется, у Немировича в «Трех сестрах» и у Сталина, двадцать с лишним раз пересматривающего «Дни Турбиных», тоска по прошлому окрашена в разные тона: в первом случае – в интеллигентские, а во втором – в паханские. Но вектор тут все же един. «Реставрация» оказалась понятна и желанна не только для широких масс, склонных к бунту, но и для людей, бесконечно далеких от любых революционных и особенно авангардных начинаний, которые после 1917 года перестали быть достоянием тонкого слоя столичной элиты, а «пошли в массы». Она – и это куда важнее – оказалась желанна и для значительной части самих художников. Дореволюционная Россия манила к себе огромную часть нашей интеллигенции, как ушедший под воду град Китеж.

В результате Культура Два получила в России такую электоральную и интеллектуальную базу, какой просто по определению не могло быть ни в одной другой европейской стране. Зато Культура Один с ее пафосом построения нового мира (и как минимум скептическим отношением к миру старому) оказалась под большим подозрением. Она отторгалась как чуждая не только властью, но огромной частью образованного сословия и художественной элиты. Она (Стравинский – Филонов – Матюшин – Ларионов – Хлебников) вовсе не была лишена национального своеобразия, но корни ей пускать было попросту некуда.

Из пассеистской модели наше искусство не смогло выпрыгнуть даже в годы оттепели, которую одушевлял все тот же ретроспективно направленный идеал. Не случайно контркультурный бум нас практически не задел. И нет сомнений, что появись вдруг в России Антонен Арто, Энди Уорхол или Йозеф Бойс, они не только властью (бог бы с ней!), но и самой нашей интеллигенцией были бы заклеймены как варвары.

Эта оппозиция Культуры Два и с трудом порой пробивающейся через асфальт Культуры Один продолжает диктовать свои законы и по сей день.

Поверять путинизм любовью и нелюбовью к советской власти невозможно – выходит путаница: мы вроде и царскую семью почитаем как мучеников, и Волгоград в Сталинград собираемся переименовать, и двуглавого орла любим, и музыку советского гимна играем. Но если рассматривать нулевые годы как очередной реставрационный проект после революции 1991-го (она была, конечно, не таким резким историческим сдвигом, как потрясения 1917-го, подпитанные войной и фактическим в ней поражением, но она все же была), все встает на свои места.

Иное дело, что роль культуры в этом реставрационном проекте изменилась. С одной стороны, деятели искусства волнуют «гаранта» куда меньше, чем отца народов. С другой, сами возможности Культуры Два ныне совершенно исчерпаны. До определенного момента она в России – в отличие от Запада! – несла в себе и эстетический смысл, и потенциальную возможность художественных свершений. Мало кто из по-настоящему талантливых людей Германии готов был сотрудничать с Гитлером. Зато в сталинском реставрационном проекте приняли участие не только малоодаренные подлецы вроде Сурова, Первенцева или Бубеннова, но и весьма масштабные творцы. Их, как говорится, устанешь перечислять – Жолтовский, Иофан, Гельфрейх, Щусев, Меркуров, Андреев, Мухина, Твардовский, Леонов, Герман, Погодин, Арбузов, Вс. Иванов, Исаковский, талантливейший Алексей Толстой. Архитекторы, скульпторы, писатели, драматурги, театральные деятели… Сам великий и могучий Художественный театр, превращенный Сталиным во МХАТ СССР.

Но сейчас вся пассеистски заряженная культурная модель чревата пшиком. Культура Два сегодня – это в лучшем случае добропорядочная, но малоинтересная интеллигентщина, в худшем – живой музей вроде Малого театра или монументальная глазуновская живопи2сь. Это не значит, что в рамках Культуры Один не совершается ничего бессмысленного, глупого и пустопорожнего. Но все по-настоящему интересное, глубокое, сильное совершается сегодня тоже только там.

Меж тем для большей части нашей интеллигенции признать этот факт еще страшнее, чем вернуться обратно в застой. Тот водораздел, который прошел сейчас в художественных кругах, очень часто не имеет прямого отношения к политическим коллизиям. Человек может ходить на демонстрации с белой ленточкой, но при этом страшнее «актуальных художников» для него зверя нет. Они в России часто воспринимаются не как эстетическая оппозиция власти, а как дьявольские слуги этой самой власти, своими лукавыми играми только пудрящие честным людям мозги. Резкий слом привычного уклада жизни, случившийся в начале XX века (вот этот на глазах ушедший под воду град Китеж дореволюционной культуры), оказался для российского образованного сословия столь травматичен, что до сих пор пеплом стучит в их сердца. Недаром классику у нас принято любить какой-то истерической любовью – так, словно вот-вот придет очередной человек с ружьем и отнимет у России Пушкина с Чайковским.

И вопрос для меня лично сейчас не только в том, сможет ли страна выпрыгнуть из реставрационного путинского проекта; он еще и в том, сможет ли сама наша интеллигенция вырваться из тенет пассеизма. Из той самой Культуры Два, которая в нынешнем контексте давно уже превратилась в Культуру Zero.

Поклонение Пиноккио

25/12/2007

В конце прошлого года, гуляя по Флоренции в окрестностях Палаццо Веккьо, я забрела в крохотную домовую церковь, принадлежавшую некогда семье Беатриче. Согласно легенде, именно неподалеку от нее Данте встретил впервые любовь своей жизни. В церкви в это время проходила выставка детских рисунков. Их главным героем, конечно же, оказался увенчанный лавровым венком поэт в неизменном красном облачении. Но поскольку время было рождественское, часть рисунков изображала приличествующих случаю Богородицу, Иосифа, ясли с окружившей их разнообразной живностью и пришедших поклониться Спасителю волхвов. Мое внимание привлекла одна из картинок, на которой непосредственно у яслей красовался… Пиноккио. Я поначалу не поверила своим глазам. Потом поняла, сколь примечательна эта неожиданная контаминация: в воображении ребенка не только восточных магов, но и героев детских сказок путеводная звезда тоже привела к младенцу Христу. В этом было что-то удивительно трогательное. Не думаю, что неведомый мне автор, нарисовавший поклоняющегося Иисусу Пиноккио, станет ревностным католиком, но могу точно сказать, что его жизнь протекает в рамках некоей традиции, которая не прерывалась ни для его родителей, ни для его бабушек и дедушек.

«Мне надо вернуться в Лондон пораньше, – говорит мой английский друг, – моя дочь поет в хоре carols (рождественские гимны). Она очень обидится, если я этого не застану». «А вы пели carols?» Собеседник удивленно поднимает брови.

В России мы имеем дело с феноменом «прерванной традиции», и концы ее все никак не могут срастись. Она или неистово отвергается, или с мракобесным фанатизмом консервируется. Отечественный атеист станет петь в церковном хоре разве что под страхом смертной казни, зато православные неофиты в четырех случаях из пяти готовы произнести сакраментальное: «Дайте мне перекреститься, а не то в лицо ударю». Попытка «возвращения к истокам» не объединяет, а, напротив, раскалывает общество, мучительно (и пока что тщетно) пытающееся обрести единые для всех ценности, а вместе с ними и свою идентичность.

Не только церковные, но и государственные праздники этому единению совершенно не способствуют.

Они:

– или проходят в народном сознании под сохранившимся от былых времен грифом «Спасибо партии родной за то, что дарит выходной» (что за День независимости отмечаем мы 12 июня? От кого независимости? От Таджикистана с Киргизией, что ли? Да неважно – главное, что на работу идти не надо);

– или почитаются странным нововведением (годовщина какого именно события отмечается 4 ноября в День народного единства, большинство россиян знает смутно; старшее поколение твердо помнит, что раньше 4-е ноября праздновали 7-го).

Или вот новогодние праздники. По сей день в школах, ДК, музеях и прочих образовательно-культурных заведениях нашей по-прежнему необъятной родины Снегурочки по-прежнему спрашивают у детей, куда же делся Дедушка Мороз. Дети выводят на чистую воду Лешего, посрамляют Бабу-ягу и разоблачают лже-Мороза. Это трогательно. Нет, правда… Я тоже кричала в детстве: «Елочка, зажгись!» И родители мои в своем детстве кричали. И родители моих родителей… Они, впрочем, не кричали.

В России елка новогодняя. Во всех прочих странах она рождественская. Она и у нас-то стала новогодней лишь во второй половине 1930-х, когда заклейменные в ходе бурной антирелигиозной пропаганды дерево с украшениями и Дед Мороз с мешком подарков были реабилитированы, секуляризованы и запущены вместе с пятиконечной звездой в массовое детское сознание.

Шли годы. Мы уже в другой (даже называющейся по-другому) стране. Никакой антирелигиозной пропаганды. Никаких, упаси бог, гонений на церковь. Она сама давно уже готова учинять гонения. Но новогодняя елка по-прежнему горит кремлевской пентаграммой. И ни одному ребенку ни на одном из российских елочных праздников даже не намекают, что подарки из дедморозовского мешка символизируют дары волхвов, поднесенные младенцу Христу в Вифлеемских яслях. Странное противоречие.

Нет на Западе человека, который с детства не знал бы, что смыслообразующим событием всех елочных гуляний и хороводов является рождение Спасителя (а не поиски пропавшего Деда Мороза). И их Санта Клаус, как ни крути, это все же Святой Николай. И на елках у них горит не кремлевская, а Вифлеемская звезда. И дети в Рождество идут в церковь, а не в музей, ДК или Колонный зал Дома союзов. И церковь в это время так нарядна. В ней такие вертепы. Они так притягивают детский взор.

Знакомство человека с Евангелием куда правильнее (и проще, и приятнее) начинать с рождественских праздников, а не с насаждения в школах Закона Божьего, который и в дореволюционное-то время был одним из самых нелюбимых предметов (причем везде, даже в бурсах). Но нет. О Законе Божьем у нас идут споры, а о том, что елка рождественская, а вовсе не новогодняя, речи нет. Рождество – это скучная трансляция службы по ТВ. Детские радости и подарки – в другой директории. Даже учитывая объективные сложности, связанные в России с несовпадением светского и церковного календарей, это поразительно.

Все эти наши елочные праздники (включая самые интеллигентные в самых продвинутых «музеяхименипушкина») есть печальное дежавю. Ежегодное и узаконенное в сознании всех россиян воспроизводство советчины.

Став взрослым, англичанин, немец или итальянец может веровать или не веровать в Бога, воцерковиться или не воцерковиться, но события христианской истории, сформировавшие так или иначе европейское сознание, входят в его жизнь сызмальства. Входят легко, радостно, без скучной назидательности. Не случайно же один из главных атеистов современности – оксфордский профессор Ричард Докинз заявил как-то раз, что он тоже с удовольствием поет рождественские гимны. И ведь Докинза можно понять. Самого закосневшего в неверии человека вряд ли могут не тронуть вид матери и ребенка, окружающих их животных, восточных магов, звездного неба. В самом антураже этого христианского праздника заключена пленительная красота. Кто бы ты ни был, в Рождество «…и младенца, и Духа Святого / Ощущаешь в себе без стыда. / Смотришь в небо и видишь – звезда».

Майдан: эстетика протеста

11/07/2014

Один из номеров журнала «Театр» за 2014 год я решила посвятить Украине.

Меня спросили: зачем – разве там есть сейчас хороший театр?

Я ответила: мы хотим узнать, что там есть. Не возвысить, не унизить, не развенчать, не воспеть – просто понять и разобраться, что происходило в культуре близкой нам географически, этнически, всячески стране в последние двадцать пять лет.

Меня спросили: а почему вы спохватились сейчас? Я задумалась.

Я стараюсь ответить на этот вопрос по возможности честно.

Потому что Украина попала в фокус истории. Потому что мы так долго живем рядом, что уже научились друг с другом воевать. Потому что пора изживать постимперский комплекс: мы тут представители великой державы, а вы там, собственно, кто?

Но это только часть правды.

Правда в том, что национальные особенности той или иной культуры мне как театроведу становятся все менее и менее интересны. Я вообще не верю, что они в современном искусстве что-то по большому счету определяют. В каких-то его низовьях, наверное, да, а вот в верховьях уже нет. Даже в таком коллективном искусстве, как театр, они перестали играть решающую роль. Так ли, в конце концов, важно знать, что Робер Лепаж – канадец, Роберт Уилсон – американец, Кристоф Марталер – швейцарец, а Иво ван Хове – голландец? И какие такие национальные традиции воплотились в их творчестве? Вы знаете что-нибудь о канадских театральных традициях? Я – нет.

В нынешней культурной ситуации наследники больших культур не имеют никаких преимуществ перед наследниками малых. Более того, кажущееся преимущество нередко становится бременем, великие традиции – веригами, сознание исключительного величия порабощает сильнее любых комплексов неполноценности. Почитайте наш проект «Основ государственной политики в области культуры» и убедитесь, что мы прямо-таки раздавлены своим величием.

Я не могу вспомнить ни одного заметного современного режиссера, композитора, писателя, который являлся бы выразителем национального духа своей страны. В эпоху романтизма таких было большинство. В эпоху неоромантизма и символизма они встречались, и часто. В середине XX века тоже встречались, но уже редко. Сейчас решительно никто не приходит на ум.

Современный художник почти всегда гражданин мира и почти всегда безродный космополит. И это никакая не глобализация: глобализация не имеет отношения к искусству – она имеет отношение к масскульту. Это совершенно иной процесс, обратный глобализации. Я бы назвала его «индивидуализация». Все, что раньше детерминировало личность вообще и творческую личность в частности (место рождения, национальность, раса, принадлежность к той или иной социальной страте), перестает играть решающую роль. Мир современной культуры – это мир без границ. И весь вопрос в том, насколько тот или иной художник готов существовать в этом мире без границ, а та или иная страна готова терпеть у себя такого художника.

Еще недавно казалось, что Украина в этом вопросе недалеко ушла от России. А уж болезни российского театра и вовсе протекали у наших соседей в острой форме с осложнениями. Доставшаяся в наследство от советских времен неповоротливая и громоздкая театральная система была еще более неповоротливой и громоздкой, чем у нас. Терпимость к своим «безродным космополитам» ничуть не выше, чем у нас. Консервативные тенденции еще консервативнее наших. Раздутые театральные труппы еще более раздутыми (говорят, в штате Театра Ивана Франко числится пятьсот человек – ох, мамочки!). Самый известный украинский режиссер – Андрий Жолдак – предпочел переехать в Германию. Самый известный режиссер, оставшийся в Киеве, – Влад Троицкий – оказался фактически лишен господдержки. Арт-акционизм подвергался примерно таким же притеснениям, как и в России.

А потом случился Майдан. И мы увидели другую Украину.

Я оказалась там, когда Янукович уже бежал и протест естественным образом иссяк, но баррикады еще не были разобраны, походные кухни еще дымили, запах жженой резины еще витал над Крещатиком, а палатки еще соперничали с его сталинской архитектурой. Центр города превратился в какую-то тотальную инсталляцию, в которой окончательно стерлась грань между жизнью и искусством, а лозунги революции запросто соседствовали с развешанными буквально на каждом углу цитатами из Ветхого и Нового Заветов. Я все силилась понять, чтó увиденное мне напоминает. Потом поняла: вольный город Христианию, расположившийся посреди Копенгагена, коммуну Нидеркауфунген в немецкой земле Гессен, литовский Ужупис на берегу реки Виленки. Все то, что являет собой альтернативу нынешнему мироустройству. И дикому, и цивилизованному – всякому.

На Майдане, как в Христиании, не было жесткой социальной иерархии, не было начальников и дураков. Общество было устроено не вертикально, а горизонтально. Самые непримиримые противники готовы были существовать бок о бок. Соборность и толерантность стали почти что синонимами. В этом удивительном сочетании архаики и «модернити» парадокс киевской революции. Меня, помню, очень впечатлил рассказ о том, как эстрада, с которой вещали политики и на которой выступал «Океан Ельзи», время от времени превращалась в алтарную часть невидимого собора: здесь происходило богослужение. Представители разных христианских конфессий, находящиеся друг с другом в непростых, мягко говоря, отношениях, делили литургию на части – ну примерно как пьесу на акты – и, сменяя друг друга, служили каждый свою часть. Но главное – именно тут, на Майдане, вдруг стало понятно, что художником в современном мире может стать каждый.

Мало ли на свете было и есть разнообразных «майданов»? Вон в Египте тоже беспрерывно митингуют и бунтуют. Но восстание восстанию рознь. И разница, в конце концов, в том, насколько тот или иной протест в состоянии сам себя эстетически осмыслить. И насколько он сам умудряется стать частью эстетического пространства.

Так вот, киевский Майдан стал не просто важнейшим политическим событием новейшей европейской истории, но и главным украинским артефактом. Он выразил современную Украину мощнее, чем спектакли, фильмы, стихи и разнообразный «совриск».

Можно сколько угодно спорить о правоте стоявших на Майдане и о том, какие политические силы стояли за ними. Но такого творческого подъема, какой случился тут прошлой зимой, зимой тревоги нашей, я не вспомню даже в Москве во время «белого движения», а ведь там тоже было много всякой разной «креативности». И, положа руку на сердце, трудно представить что-либо отдаленно напоминающее киевскую акцию с забрасыванием полицейских мягкими игрушками или устроенный жительницами украинской столицы перформанс с зеркалами, которые они держали перед стражами порядка, где-нибудь в Славянске или Краматорске. Там с самого начала молчали музы и говорили гранатометы. У Майдана с самого начала было кроме политического еще и эстетическое измерение. И это главное его отличие и в каком-то смысле его оправдание.

Не знаю, спасет ли мир красота, но политика часто поверяется эстетикой.

Когда видишь, как простая киевская пенсионерка, сама о том не подозревая, превращается в ситуациониста, понимаешь: противостояние России и Украины при всем желании невозможно свести к противостоянию русских и украинцев. За ним встает (маячит) куда более сущностная оппозиция. Даром, что ли, среди активистов Майдана было так много этнических русских (скольких я встретила в Киеве!), а среди «русских патриотов» встречается так много этнических украинцев.

Если обобщать – перед нами разворачивается глобальное противостояние старых и новых форм жизни. Это совсем не всегда противостояние между странами – куда чаще это противостояние внутри одной страны. Просто в какой-то момент Украина стала синонимом обновления. Обретение национальной идентичности совпало тут с небывалым доселе прорывом в сторону космополитизма и индивидуализма, к тому понятию свободы, которое не имеет и не может иметь никакой национальной и конфессиональной окраски, не зависит от былого величия той или иной культуры или от количества денег в казне.

Дух вольной Христиании, дух жизнетворчества веет, как известно, где захочет, – он не ведает границ. И весь вопрос сейчас лишь в том, не зациклится ли новая Украина на своей национальной гордости, сохранит ли идеалистический порыв, одушевивший ее революцию.

Лучше всего этот порыв зафиксировали статьи из конституции литовского Ужуписа:

Каждый может быть свободным.

Каждый отвечает за свою свободу.

Каждый имеет право ошибаться.

Каждый имеет право быть счастливым.

Каждый имеет право быть несчастным.

Каждый имеет право верить.

Каждый имеет право осознавать свою ничтожность или свое величие.

Каждый имеет право быть личностью.

Каждый имеет право на любую национальность.

Каждый имеет право любить.

Постдраматический театр: как взрослеет искусство

30/09/2013

«Постдраматический театр», о необходимости которого так много говорили отдельные театральные критики, наконец появился на русском языке. Не прошло и четырнадцати лет[1].

К тому моменту, когда Фонд режиссера и педагога Анатолия Васильева издал культовую книгу европейского театроведения, в Европе ее успели оценить, превознести, покритиковать и даже попытались сбросить с «парохода современности». Но у нас и сам выдающийся ученый, и его труд, анализирующий удивительные метаморфозы современного театра, по сей день толком не взошли на пароход. Так что и сбрасывать было нечего. Да что там Леман! На пароход у нас до сих пор не взошли ни Ричард Шехнер, переведенный уже, кажется, на все языки, включая китайский, ни учитель Лемана Петер Шонди. А ведь их книги стали классикой задолго до «Постдраматического театра».

Это случилось не из-за плохих чиновников, ныне проводящих реформу РАН. Не из-за идеологических препон или железного занавеса – их давно нет. Это случилось из-за занавеса, которым российская наука о театре, свысока поглядывая на западных умников («хочут свою образованность показать и всегда говорят о непонятном»), добровольно отделила себя от Европы.

Написанная в 1999 году монография Лемана – и впрямь непростое чтение. В ней можно встретить множество вроде бы далеких от театра имен (Беньямин, Бодрийяр, Делез, Адорно, Хабермас) и 35 тысяч одних терминов. В русской версии они не просто переведены, но еще и вынесены на поля на языке оригинала. Это отличный и остроумный ход. Но время от времени ход как бы намекает: некоторые понятия, давно прижившиеся в главных европейских языках, не имеют в русском жестко закрепленных аналогов. У нас слова, у них – вот поглядите на поля! – термины.

Первый вопрос, который приходит в голову после прочтения «Постдраматического театра»: а есть ли у нас сейчас вообще театроведение? И если есть, что же такое книга Лемана? Это ведь два очень разных мира. Дело даже не в том, что российская театральная мысль после 1920-х стремилась не анализировать, а скорее беллетристически описывать реальность, а в том, что современность давно уже не воспринимается в России как предмет театроведческого исследования. Наука – это сидение в архивах, это рефлексия по поводу прошлого. Тут у нас есть свои очевидные и порой выдающиеся достижения. А новый театр – ну что его анализировать: он в лучшем случае – убожество, в худшем – наступление вражеских сил на родные рубежи.

Научный инструментарий отечественных театроведов, писавших в 1960–1980-е годы, более или менее соответствовал предмету описания. Правда, при встрече с творчеством Роберта Уилсона или Тадеуша Кантора наша театральная мысль 1970-х тоже, полагаю, забуксовала бы, но возможности встречи практически не было. В 1990-е, когда открылись границы, инструментарий начал безнадежно устаревать. Анализировать с его помощью театр Кэти Митчелл или Анхелики Лидделл так же сложно, как вставлять флешку в пишущую машинку.

Отвлечемся, однако, от российского контекста. Попытаемся лучше понять, что же такое этот самый постдраматический театр, на существовании которого настаивает Леман. Не химера ли он? Известный ученый описывает его с сугубо немецкой дотошностью. Это театр, в котором мы не найдем все то, к чему давно привыкли в театре драматическом, – «принципы фигуративности и нарративности» (то есть, попросту говоря, сюжет), «логические связи и трогательные театральные чувства» (а ведь их так ценят русские зрители и русские критики!), «плоскую, механистичную психологию» (даже на психологию покусились, гады!). Это театр, в котором артист уже не царит на сцене, а «используется лишь как одна из игровых кнопок» (хорошо, что книжку Лемана не читали наши «народные артисты»), который избегает, говоря словами Арто, логики «напрасного удвоения реальности», «порывает с мимесисом подобно тому, как порывает с ним живопись Джексона Поллока, Барнета Ньюмена или Сая Твомбли» и «становится местом встречи разных искусств».

Но чем больше Леман каталогизирует эту новую реальность, тем более зыбкой и ускользающей она предстает. Чего в ней нет, перечислить непросто, но еще сложнее описать, что в ней есть. Постдраматический театр, по Леману, монологичен, хорален, визуален, музыкален, кинематографичен, телесен и поразительно многолик. Иногда кажется, что неуловимость и многоликость и есть одно из главных его свойств. Признавая наличие этой новой реальности, невольно начинаешь думать: вот у Кристиана Люпы артист – это не «игровая кнопка», а центр и средоточие театрального действа, а Робер Лепаж – уж если у него нет нарратива и сюжета, то у кого же он есть? Но театр Люпы или Лепажа – это ведь тоже часть новой постдраматической реальности. Разве нет?

Леман и сам признает, что «невозможно представить Аристотеля или Лессинга, которые выдали бы единственно возможную теорию постдраматического театра». Это «театр расходящихся в разные стороны концепций». Я бы уточнила: это не направление в искусстве (пусть даже множество направлений), а скорее некая ситуация, имеющая отношение не только к театру, но – и это важно подчеркнуть – ко всем зрелищным искусствам. Перечисляя источники и свойства постдраматического театра, Леман не выделяет из этого многообразия магистральный тренд. Он как бы уравнивает все особенности новой реальности, а меж тем из них несложно выделить главную.

Если сформулировать совсем коротко, она заключается в том, что современное зрелищное искусство утратило счастливую возможность (я бы даже сказала – роскошь) быть наивным и великим в одно и то же время. Живопись, литература, музыка прошли этот путь заметно раньше. Но зрелищные искусства – драматический театр, опера, балет, цирк – в силу самой специфики их бытования (ведь любое зрелище, в отличие от рукописи, партитуры, картины и т. д., рассчитано на восприятие здесь и сейчас) долгое время сохраняли обаяние наивности.

О том, что представляли собой спектакли «старого театра», можно судить по офортам Огюста Домье, талантливо и страстно запечатлевшего сцену и – что даже интереснее – зрительный зал XIX века. Сколь бы великую драматургию ни играли на подмостках, она все равно была адаптирована к обстоятельствам наивного театрального искусства. Утрата этой наивности, хоть поначалу и в гомеопатических дозах, стала происходить в XX веке, веке режиссуры. У Лемана есть прекрасный пассаж о том, как Станиславский, Крэг или Копо спасали классические тексты от «власти примитивизирующей традиции». Во второй половине XX века усложненность художественного языка уже становится трендом и затрагивает, что характерно, не только драматический театр. Именно в это время практически одновременно на смену классическому балету, пусть даже бессюжетному (Баланчин), приходит то, что получит название contemporary dance. Его истоки, конечно же, можно обнаружить в школе Далькроза, в опытах Лабана и Мари Вигман, но как массовое явление он возникает именно во второй половине XX века. Параллельно сходные процессы «усложнения» начинают происходить в опере – и в том, как ее начинают ставить, и в ней как таковой. И даже цирк – старый наивный цирк – превращается в конце концов в Европе в «новый цирк» и обретает философское измерение.

Одна из основных примет постдраматического театра, по Леману, – эмансипация театра от литературной основы. Но поразительным образом драма, от которой он эмансипируется, сама тоже становится частью постдраматической реальности. В трагедиях Шекспира, комедиях Мольера, спиритуалистических драмах Кальдерона, романтических опусах Виктора Гюго или идейной драме Ибсена есть сюжет, внятные характеры, пусть сложные, но тоже внятные отношения героев. И некие флажки, позволяющие зрителям ориентироваться в пространстве пьесы. В пьесах Хайнера Мюллера или Сары Кейн, так же как в спектаклях Роберта Уилсона или Яна Лауэрса, их уже не найдешь. Шекспира или Софокла в адаптированном виде можно читать даже детям, но Йона Фоссе не адаптируешь к детскому сознанию никакими усилиями. И любой, даже самый «простенький» и не самый удачный, современный танец является для него куда большей головоломкой, чем классический балет в исполнении самых ярких и талантливых звезд.

Наличие внятных структурных опор внутри балета, драмы, спектакля (у Эфроса или Вилара, у Товстоногова или Стрелера) как бы подразумевало их наличие в самой жизни и действовало на зрителя успокоительно. Посмотрев спектакль Виктора Бодо, сделанный по пьесе Петера Хандке «Час, когда мы ничего не знали друг о друге» и лишенный всех возможных жанровых или сюжетных подпорок, моя весьма рафинированная приятельница сказала: да, это талантливо, но радости-то нет – пусть нас обманывают, но пусть дают надежду на то, что реальность осмысленна. Очень характерная и значимая претензия.

Монологичность, хоральность, визуальность или кинематографичность, сосредоточенность на психофизике артиста, как у Анатолия Васильева, или абсолютное равнодушие к ней, как у Хайнера Гёббельса, – это все важные, но не субстанциональные приметы нового театра. Он ведь может быть и таким, и сяким, и всяким. Но он обязательно предполагает взросление искусства, которое больше не потчует зрителя никакими иллюзиями. Он не укладывает поток бытия в некую более или менее внятную схему, не предполагает наличие у зала некоего общего знания и общей эмоции, не позволяет ему существовать как единый организм, а требует личного выбора и личного решения каждого зрителя.

«Перевертывание всего художественного акта в пользу наблюдателей» вызывает порой нешуточное раздражение у членов российского Союза театральных деятелей: не умеют ничего – ни танцевать, ни играть, ни характеры прописать, ни сюжет внятно выстроить, ни сальто сделать, – вот и умничают со своим перевертыванием. Но Леман отстаивает эту новую реальность как истинный рыцарь. Любой внимательный читатель книги может убедиться: это не просто мирная каталогизация театральной реальности, это почти манифест. Для Лемана нет ничего хуже «заглаженной рутины классических представлений».

Прежний театр, в котором танцовщик, певец, артист или циркач бесхитростно демонстрирует на сцене свое мастерство и зритель выступает в качестве пассивного оценщика его умения, разумеется, останется. Но ему уготовано стать частью энтертейнмента – эдаким мировым театральным «Голливудом» или «Болливудом». Все же художественные открытия будут происходить в театре постдраматическом, бесконечно проблематизирующем собственные границы, все активнее заступающем в пространство современного искусства и все чаще напоминающем некую духовную практику – единую для тех, кто на сцене, и тех, кто в зале.

Так что Анатолий Васильев не зря уверяет, что книга Лемана должна вызвать в нашем театральном мире скандал. Ведь она, в сущности, переводит в разряд энтертейнмента 95 процентов того, что идет на наших сценах и чему учат в наших вузах.

В эту бочку дегтя было бы неправильно, однако, не добавить полновесную ложку меда.

Когда в 1999 году Леман выпустил «Постдраматический театр», в огромный список режиссеров, творчество которых подтверждает наличие новой реальности, он включил только одного представителя России – самого Васильева. Просто больше никого тут не нашел. Сейчас, в 2013 году, выбор у него гораздо обширнее. За несколько проведенных в Москве дней он посмотрел мхатовский спектакль Марата Гацалова «Сказка о том, что было и чего не было» и «Тарарабумбию» Дмитрия Крымова. И убедился, что постдраматический театр у нас теперь есть. Книжки до недавнего времени не было, а сам театр взял себе и народился. И это лишний раз свидетельствует о том, что он не выдумка харизматичного автора, а объективная реальность, данная нам в ощущениях.

Театр как зона риска

13/06/2012

Май и начало июня – время крупных театральных фестивалей. Один из них – Theatertreffen (Берлин) – уже закончился, другой – Wiennerfestwochen (Вена) – подходит к концу. Из множества спектаклей, которые составили их программу в 2012 году, хочется выделить два.

Они – тот водораздел, что отделяет наше театральное пространство от тамошнего. О спектаклях, которые эти пространства объединяют, например о показанном на Венском фестивале последнем опусе великой Арианы Мнушкиной «Les Naufragés du Fol Espoir» («Aurores») («Потерпевшие крушение на Fol Espoir» («Рассветы»)), мы расскажем отдельно. Это полное любви к старому театру пятичасовое зрелище вполне можно представить себе на российских просторах. Конечно, у нас нет своей Мнушкиной. Но у ее спектакля наверняка нашелся бы в России свой благодарный зритель. Те спектакли, о которых я хочу рассказать, ни при каких обстоятельствах не могли бы появиться ни в Москве, ни в Петербурге, ни в каком другом городе РФ. И хочется рассмотреть их, как ученые рассматривают и изучают образцы грунта с Марса или Венеры.

Спектакль 1. «Йон Габриэль Боркман», режиссер Вегард Винге (совместно с Идой Мюллер и Трондом Рейнхолльстеном). Volksbühne, Берлин.

Самая удивительная провокация, какую мне вообще доводилось видеть на современной сцене. Спектакль, в основе которого лежит одноименная пьеса Генрика Ибсена, идет двенадцать часов кряду, то есть начинается около четырех часов вечера и заканчивается под утро. Слух о том, что в нем творятся жуткие непотребства вплоть до поглощения одним из исполнителей собственной урины, причем самым непосредственным акробатическим образом – из пениса в рот, – чрезвычайно подогрел интерес публики. И бóльшая часть пришла поглазеть на «разврат». Не тут-то было. Самое удивительное в сценическом сочинении Винге – то, что даже сами артисты, не говоря уж о звукооператорах и прочих рабочих сцены, не знают, по какому сценарию будет разворачиваться действо. Знает это один Винге, который и дирижирует процессом. В тот день, когда спектакль смотрела я, занавес не открывался первые пять часов из двенадцати. Все это время один из героев… считал. Ну вот просто считал – один, два, три, четыре и так далее. Причем зрители видели не персонажа как такового, а лишь его видеоизображение, проецирующееся на закрытый занавес. Сам же персонаж разместился при входе в зал в комнатке-конуре, из которой, так сказать, и велась трансляция. Из зала можно было свободно выходить и возвращаться, что я и проделала раза четыре. Когда я вернулась в третий раз, моему взору предстала редкостная картина. Часть разъяренных зрителей, стоя в предбаннике перед нашим героем, кричала ему что-то вроде: «Перестань считать, сволочь!» Некоторые особенно эмоциональные колотили кулаками по фанерной стене. Через два часа после этого эмоционального выброса счет все еще продолжался. Но самое невероятное заключалось в том, что, когда занавес таки поднялся, в зале оставалось примерно 75 процентов от первоначального числа зрителей. Что заставляло их сидеть на месте все это время, знает один Бог и, вероятно, сам режиссер. Ведь счет мог продолжаться все двенадцать часов – с Винге сталось бы. Но, так или иначе, в его беспощадную игру публика охотно вовлеклась.

Тут важно заметить вот что. Театральные провокаторы обычно плохо владеют собственно театральными профессиями. Вегард Винге и его постоянная соратница Ида Мюллер – прекрасные художники и сценографы. Когда спектакль как таковой начинается, мы видим на подмостках совершенно грандиозную декорацию оперного масштаба, выполненную в духе то ли комиксов, то ли японского аниме. Персонажи спектакля тоже кажутся героями какого-то макабрического мультфильма. Сюжет и перипетии пьесы Ибсена тут сохраняются, но обретают инфернальный оттенок. Куда покатится этот безумный, безумный, безумный, безумный мир в следующую минуту, предсказать невозможно, и сам способ работы Винге над спектаклем вторит безумию мира. Главный сюжет его зрелища – это, конечно же, не карьера Боркмана и не любовные отношения с двумя сестрами-близнецами, а само нарушение всех и всяческих театральных конвенций. Испытание зрителей на прочность и приглашение их к сотрудничеству. Ведь от них и их поведения в известной степени зависит, каким окажется то или иное представление. На спектакле, который довелось посмотреть мне, часть зрителей в какой-то момент стала вести свой собственный параллельный счет, причем на самых разных языках. И это был один из самых увлекательных моментов перформанса, переломивший в конце концов упрямство режиссера и заставивший его поднять занавес.

Теперь давайте остановимся и представим себе, что вот это бесшабашное, совершенно неформатное зрелище появилось не просто в Москве, но в одном из самых важных репертуарных театров: Volksbühne для Берлина – что-то вроде нашего Театра им. Вахтангова. Мало того – несмотря на негодование части зрителей и критиков – оно включено в программу самого престижного театрального фестиваля: Theatertreffen для стран немецкоязычного региона – аналог нашей «Золотой маски».

Мне лично легче вообразить, что Владимир Путин предложил провести следующий митинг оппозиции в стенах московского Кремля, чем поверить, что Вегарда Винге подпустили ближе, чем на пушечный выстрел, к академическому российскому театру. Впрочем, Винге – это все же особый случай. Обратимся к случаю более типичному.

Спектакль 2. «Очищенные»/«Crave»/«Психоз 4.48» Сары Кейн, режиссер Йохан Симонс. Münchner Kammerspiele, Мюнхен.

Сара Кейн – самый важный английский драматург той «новой волны», что прокатилась по европейской сцене в 1990-е годы. Несовершенство мира, которое прочие представители этой волны (in-yer-face theatre) осмысляли по преимуществу в социальных категориях, в ее пьесах переведено сугубо в экзистенциальный план. Кейн покончила жизнь самоубийством, не дожив до 28 лет, вскоре после написания своего последнего опуса «Психоз 4.48» – лишенного точек, запятых и сколько-нибудь ясных логических связей текста, точно фиксирующего суицидальное состояние автора. Нечленораздельность этого текста не отменяет, однако, его ритмической стройности. В плохо артикулированном, но хорошо темперированном монологе Кейн поэтический накал и неподдельная боль словно ведут друг с другом смертельную борьбу.

Йохан Симонс, не говоря худого слова, развенчивает произведения Кейн и вступает в непрямой, но важный диалог с классическими постановками каждой из трех ее пьес. Самый запоминающийся спектакль по первой из них – «Очищенные» («Cleansed») – сделал в 2001 году Кшиштоф Варликовский. Сценический макабр, герои которого живут то ли в медицинском, то ли в пенитенциарном заведении беспощадного Тинкера, был помещен польским режиссером в декорацию, окрашенную в цвет чуть потемневшей крови. Спектакль сопровождала низкочастотная музыка, от которой у особо чувствительных зрителей запросто могла начаться мигрень или тахикардия. Невыносимость бытия тут была явлена столь весомо, столь грубо и столь зримо, что спектакль этот я до сих пор вспоминаю не как эстетическое, а скорее как физиологическое переживание.

У Симонса пьеса Кейн напоминает и жуткий парафраз романа Кена Кизи «Пролетая над гнездом кукушки», и черный стишок «Дети в подвале играли в гестапо». Персонажи сидят за школьными партами. Их облик отсылает зрителей к героям мюзикла «Shockheaded Peter». Дети в спектакле Симонса играют не в гестапо, конечно. Они играют в доктора, в наркоманов и в тех, кто их лечит, а еще в гомосеков, садомазохистов, эксгибиционистов. Но они именно играют. Тут все происходит понарошку. Понарошку отрезают руки-ноги, понарошку делают трепанацию черепа, понарошку умирают на кресте. Впрочем, если быть до конца точным, у Симонса не столько дети пытаются походить на взрослых, сколько сами взрослые превратились в детей. Заложенные в текст Кейн протест, трансгрессия, садомазохистские комплексы в интерпретации голландского режиссера обретают инфантильную окраску. Весь смрадный физиологизм явно отсылает к детской зацикленности на материально-телесном низе. Ближе к финалу Тинкер, врач и палач в одном лице, вскрывает череп одной из героинь и вытаскивает оттуда все дурное содержимое – а именно много-много трэша. Согласно первой части спектакля, у самой Кейн в голове находился примерно такой же трэш.

В «Crave» (это слово можно перевести и как «страстное желание», и как «мольба») каждый из героев ведет свою линию и произносит свой монолог, но это не многоголосие, а скорее какофония. Между персонажами нет точек пересечения и энергетических полей. Каждый из них живет в особом психологическом коконе, пытается докричаться до мира, но слышит в ответ только собственное эхо. Классический спектакль по этой пьесе поставил Томас Остермайер. Артисты были у него отделены друг от друга даже физически: они сидели на высоких помостах, с которых можно было спрыгнуть, лишь рискуя сломать себе конечность. Это была нехитрая, но запоминающаяся метафора взаимного отчуждения, невозможности докричаться до ближнего своего и уж тем более до небес. У Йохана Симонса монологи превращены в псевдодиалоги. Персонажи выкрикивают исповеди в лицо друг другу, словно бы предъявляют друг другу претензии. То, что у Остермайера и самого автора текста воспринималось как разобщенность, тут превращается в подобие свары на коммунальной кухне.

Наконец, «Психоз 4.48», самая пронзительная пьеса Сары Кейн, эталонный, с моей точки зрения, спектакль по которой поставил еще один выдающийся польский режиссер Гжегож Яжина. В холодном стерильном пространстве то ли больничного бокса, то ли вообще морга, вокруг главной героини ходили, словно призраки, ее двойники, среди которых были старуха и ребенок. И исповедь одной героини воспринималась как исповедь всего человечества. Йохан Симонс превращает текст Сары Кейн в пафосный концерт классической музыки. На сцене рояль, скрипка, виолончель, контрабас. Два человека в белом изображают врачей-ангелов. Одна из исполнительниц, произнося речитативом текст, прихлебывает кофе и грызет орешки. Часть пьесы – та самая, в которой отчаяние автора достигает кульминации, – и вовсе поется на душещипательно-лирический мотив: «Отрежьте мне язык, вырвите мне волосы, но оставьте мне мою любовь». Скотский серьез, с которым исполняется этот текст, превращает весь надрыв в китч, и предсмертный монолог начинает отдавать графоманией.

Симонс очень остроумен и изобретателен в своем развенчании знаковых произведений новой драмы. Незадача лишь в том, что в случае с Сарой Кейн биографию автора невозможно вынести за скобки ее пьес. Как невозможно, скажем, отделить жизнь Антонена Арто от его творчества. И то и другое, как ни крути, оплачено жизнью художников. Оттого-то, несмотря на прихотливо выстроенную систему отстранений, текст Кейн своей подлинностью и неподдельностью то и дело побеждает иронию режиссера. И в конце концов дезавуирует ее.

Почему этот спектакль кажется мне, тем не менее, важным и даже этапным? Дело в том, что сам способ обращения Симонса с текстами Сары Кейн недвусмысленно свидетельствует: и для режиссеров, и для самих зрителей они уже стали классикой. Так иронически отстраняться можно лишь от того, кто уже является частью литературного пантеона. Осмеяние есть в данном случае очередной этап осмысления – и текстов как таковых, и той реальности, которая за ними стоит. Невольно начинаешь думать, какое количество авторов и имен, которые там пытаются развенчать, у нас еще по-настоящему и не открыли. В нашем культурном обиходе ведь нет не только самой Сары Кейн, но и Эльфриды Елинек и, например, Йона Фоссе. И дело не в географических границах: Кейн ставят далеко за пределами Англии, а Елинек – за пределами Австрии. Они давно уже достояние не национальной, а мировой культуры – как Ибсен, Чехов, Беккет или Кольтес.

Да какая там Сара Кейн! Мне рассказывал один известный московский режиссер, что он несколько лет ходил по разным театрам столицы и предлагал поставить Владимира Сорокина. Руководство в ужасе отказывалось. Не от режиссера, от автора. Каждому конкретному директору или худруку его тексты могут, разумеется, нравиться или не нравиться, но когда в огромном мегаполисе, где расположилось несметное количество театров, невозможно найти ни одного, где согласились бы поставить «опасного» автора, это само по себе и есть знак кризиса.

Он не в том, что в России закрываются театры (за время, прошедшее с развала Союза, не закрылся ни один), не в том, что публика не ходит на спектакли (залы полны), не в отсутствии талантливых людей и даже талантливых экспериментаторов.

А в том, что наше грандиозное театральное изобилие практически не предполагает пространства для театра как зоны риска. Эта зона сужена до тесных полуподвальных помещений. Между тем сила театральной культуры определяется не количеством зданий, режиссеров, артистов на ставке и проданных билетов, а именно тем, насколько велика в нем именно эта зона. Ведь не только бóльшая часть театральных провалов, но и все без исключения открытия случаются именно здесь.

Плохо сделанный спектакль

19/07/2013

Едва ли не всякий, кто приезжает впервые на Авиньонский фестиваль, надеется, что его встретит царство театральных шедевров: где же еще их искать, как не на самом престижном театральном фестивале мира. Едва ли не каждый из вновь прибывших с некоторым разочарованием констатирует, что с шедеврами дело в Авиньоне обстоит неважно. Да и то, что принято называть хорошо сделанным спектаклем, – это тоже какой-то исчезающий вид фестивальной фауны.

Бóльшая часть авиньонских спектаклей сделана плохо, причем их несовершенство словно бы возведено в принцип. Они безбожно затянуты. Они имеют дробную, не всегда поддающуюся логике структуру. Они исполнены в жанре «взгляд и нечто».

Тут и поговорят (не всегда понятно, о чем), и попоют (но не так, чтобы всегда красиво и голосисто), и потанцуют (это уж кто как может), и снова поговорят.

Вот, например, Анхелика Лидделл, новоявленный хедлайнер едва ли не всех крупных европейских форумов. На Авиньоне-2013 она представлена сразу двумя своими сочинениями: «Ping Pang Qiu» и «Все небо над землей. Синдром Венди».

В первом речь идет о Китае, выразительным символом которого становится игра в настольный теннис, но мысль Лидделл то и дело уносится в весьма абстрактные сферы – например, природа насилия или зазор между реальностью и нашим идеализированным представлением о ней.

Во втором размышления автора крутятся вокруг Питера Пэна, только остров, на который он уносит девочку Венди (она же сама Лидделл), тут не воображаемая Neverland, а вполне реальная Утойя – новоявленная страна вечной молодости, где Андерс Брейвик убил десятки молодых людей, так что им и впрямь не дано было повзрослеть. Утойя-Neverland явлена на сцене во всей своей живописной красе. Лидделл, как и положено, населяет ее крокодилами (они свисают сверху на веревочках), музыкантами (они сидят на специальном помосте), не желающими взрослеть взрослыми, не желающими приобщаться к белой цивилизации индейцами, пожилыми китайскими танцовщиками, как-то раз увиденными ею на улице азиатского города. Здесь, в спектакле, эти два очаровательных старика, до сих пор по привычке очень прямо держащих спины, все никак не могут остановиться и танцуют, танцуют, танцуют…

Лидделл сама пишет тексты своих спектаклей, сама их режиссирует и сама неизменно в них солирует. У нее бешеный темперамент и невероятная харизма. Она, собственно, и не актриса даже (трудно представить ее на сцене в «Трех сестрах», «Гамлете» или «Тартюфе»), а некий антропологический феномен. Сгусток театральной энергии.

Лидделл говорит в таком лихорадочном темпе, что французские субтитры на экране мелькают со скоростью двадцать четыре кадра в секунду. Потом она начинает петь. Потом рычать, стонать, танцевать, биться в истерике, падать на пол, вновь подниматься и вновь наворачивать бесконечные километры своего монолога. Нормальный человек на десятой минуте подобной ажитации должен был бы упасть замертво, Лидделл неистовствует минут сорок кряду. Если и можно получить удовольствие от ее лихорадочного соло, то очень специфическое, почти мазохистское. В какую-то минуту ты почти ненавидишь Лидделл (сил уже нет на все это смотреть) и одновременно понимаешь, что не можешь отвести от нее глаз.

Уследить за движением мысли тут практически невозможно. Это и не мысль, собственно, а именно что поток сознания, в котором навязчивое нежелание взрослеть переплетается с другой не менее навязчивой идеей – нежеланием стать матерью; в котором оголтелый феминизм идет рука об руку с социальным и всяким иным пессимизмом; в котором «железная леди» подмостков тщетно надеется обмануть судьбу, страх, одиночество и невыносимую хрупкость бытия.

Though nothing can bring back the hour

Of splendour in the grass, of glory in the flower

We will grieve not, rather find

Strength in what remains behind.

Эти многажды повторяемые строчки из Уильяма Водсворта – еще один (пожалуй, самый важный) лейтмотив «Синдрома Венди».

Поскольку в каждом театроведе тайно, а иногда и явно живет театральный редактор, после каждого спектакля Лидделл хочется подойти к ней с добрыми советами – вот тут подсократить, вот тут прояснить мысль, вот тут сдуть пену, вот тут сбавить обороты. Но в том-то и фокус, что в тотальном несовершенстве подобных произведений отчасти заложен их смысл. Спектакли Лидделл, равно как «Rausch» Фалька Рихтера и Анук ван Дайк (положенные на танцы размышления о кризисе, разом постигшем все сферы жизни, от финансовой до любовной) или «Marketplace 76» Яна Лауэрса и его «Needcompany» (вокально-музыкальный гиньоль на тему любви, парадоксально угнездившейся в мире насилия), невозможно пригладить, причесать и выстроить по неким правилам, ибо главное, что они нам транслируют, – растерянность перед непостижимостью законов, управляющих миром, причем всех разом – экономических, политических, онтологических, экзистенциальных. Жизнь больше не укладывается в привычные представления о ней, да и сам человек не укладывается, и обессиленный разум художника кипит, извергаясь на театральную сцену потоками сознания – разорванного, дробного, утратившего традиционные опоры и мечущегося в поисках каких-то новых.

У этих потоков, как правило, неприятный запах, терпкий вкус и – что важно – очень долгое порой послевкусие. Собственно, сила послевкусия и есть решающий критерий оценки современного театра. «Плохо сделанные спектакли» могут быть ужасны, и тогда о них забываешь, едва выйдя за пределы зрительного зала. Но могут быть и прекрасны, и тогда они устроены как ловушка. На иных работах Ромео Кастеллуччи или Яна Фабра (на нынешнем фестивале он показал ремейк своей уже ставшей классикой работы 1982 года «Сила театрального безумия»: четыре с половиной часа дюжина артистов спортивного телосложения и поистине олимпийской выносливости иллюстрирует своими телами историю театра от Вагнера до наших дней) ты мучаешься, страдаешь, проклинаешь все на свете, но потом ловишь себя на том, что настойчиво возвращаешься мыслями к своим мучителям. Вот и к Анхелике Лидделл возвращаешься.

Этот феномен абсолютно разомкнутой театральной структуры как бы заведомо исключает появление шедевра, предполагающего соразмерность, гармоничность, логичность, достижение катартического эффекта, но как следствие и некую герметичность театрального сочинения, созерцая которое зритель должен был считывать смыслы, но не должен был достраивать не им начатую постройку, плана строительства которой нет ни у кого на свете.

Современный театр предлагает совершенно иной способ взаимодействия с аудиторией. Несовершенство театрального сочинения тут не недосмотр автора, а как бы приглашение к совместной работе. Обломки человеческих эмоций, переживаний, восклицаний, размышлений, недосказанных историй не просто лежат на сцене бесформенной грудой, но словно бы взывают к зрителю – давайте же, разберите нас, разложите хоть в каком-то порядке! Театр все чаще начинает существовать как театральная игра, предполагающая активное участие обеих сторон (не столько play, сколько game), а в перспективе – кажется, это смутно наметилось уже – как способ совместного жизнестроительства.

В прекрасном спектакле «Remote Avignon», придуманном (тут невозможно употребить слово «поставленном») Штефаном Кэги, зрители, они же участники спектакля, собираются в некоем условном месте. Им оказывается кладбище. Зрителей, то есть нас, человек пятьдесят. Нам выдают наушники.

Мы стоим у надгробий. Недалеко друг от друга, но все же разрозненно. А в наушниках женский голос говорит: посмотрите на могильную плиту, прочитайте на ней имя человека, годы его жизни. Вам уже исполнилось больше, чем ему, когда он умер? Или меньше? Представьте себе, во что превратились его глаза, его рот, его тело. А во что вы сами превратитесь, когда ляжете сюда же. Голос, устроивший нам это memento mori, – не дух умершего, как кажется поначалу, а скорее искусственный разум. В какой-то момент он говорит: сейчас вы услышите фрагмент из фильма, который пояснит вам, кто был моим предшественником. После чего звучит отрывок из «Космической одиссеи 2001 года» Стэнли Кубрика: разговор с компьютером HAL 9000. Дальше, ведомые загадочным голосом, мы выйдем с кладбища в город, из смерти – в жизнь. Пройдем по его улицам, спустимся на автопарковку, заглянем в супермаркет, посетим университет, присядем в церкви (тут женский голос сменится мужским, представившимся Петром: всякие библейские ассоциации произвольны), завершим свой путь в оперном театре.

Голос руководит нами. Он предлагает разглядеть повнимательнее самые обыденные вещи – продавца в супермаркете, трещины на стенах домов, тех, кто идет с нами рядом. Он предупреждает, что мы сами сейчас стали объектом созерцания тех, кто примостился за нами. В какой-то момент он своими инструкциями даже превратит наше сообщество разрозненных индивидуумов в некую политическую демонстрацию. В финале, словно бы предлагая суррогат бессмертия, искусственный интеллект создаст иллюзию нашего вознесения: с балкона оперного театра мы взлетаем над Авиньоном на облаке. Закрой глаза и лети!

Бродя по знакомому городу, вдруг ловишь себя на мысли, что многого не замечал в нем. Домысливаешь то, что сказал тебе голос. Достраиваешь то, что придумал Кэги. И как-то особенно остро ощущаешь хрупкость всего, что тебя окружает, – вот этих платанов, этих фасадов, этих фонтанов, этой травы. А особенно – свою собственную.

Though nothing can bring back the hour

Of splendour in the grass, of glory in the flower

We will grieve not, rather find

Strength in what remains behind.

Р. S. Кстати, первое, что видишь, прибыв на Авиньонский вокзал, – постеры с лицом Пьера Ришара, анонсирующие спектакль «Pierre Richard III». Они висят посреди других постеров авиньонской оф-программы (в спектаклях которой до сих пор разгуливают клоуны в смешных париках и словно сошедшие со страниц исторического учебника люди в костюмах испанских грандов с деревянными мечами), и поначалу не веришь собственным глазам. То, что всемирно известный комик затесался посреди фестивальных маргиналов, кажется абсурдом. Но его бенефисное шоу, каким бы оно ни было, наверняка и впрямь обнаружит куда больше общего с театральной периферией оф-программы, где артист остался просто совокупностью неких профессиональных умений, а зритель – их пассивным созерцателем, чем с программой основного фестиваля, где едва ли не каждый, даже самый плохой, спектакль все чаще оказывается частью мучительного пути от театра к жизнетворчеству.

Рихард Вагнер как новый святой православной церкви

13/03/2015

Любите ли вы классику так, как любят ее россияне? Вы, певучие итальянцы и ироничные англичане! Ты, проницательный галл, и ты, сумрачный германец! Когда много лет назад я постигла всю необъятную широту и всю глубину этой любви, перед моим взором вдруг пронеслось будущее России. Я воочию увидела ее новые земли – цветущий «Крымнаш» и полыхающий зарницами Донбасс. Я услышала пьянящие запахи «Русской весны». Я словно побывала на судебных процессах над режиссерами-«богохульниками». Особенно на процессе по поводу постановки Тимофеем Кулябиным «Тангейзера» в Новосибирском театре оперы и балета.

Что общего между очевидной фашизацией страны и почитанием классических произведений? На первый взгляд, не так уж много. Но это только на первый взгляд.

Страстная, самозабвенная, истеричная любовь к классике – это в России давно уже не любовь к прекрасному. Это любовь к чему-то застывшему, непререкаемому и цементирующему все общество – от детского сада до творческих вузов и от прачечных до Министерства культуры.

Да что там Министерство культуры! На защиту классики встала даже такая мощная институция, как РПЦ. Возьмем для примера председателя Синодального информационного отдела Русской православной церкви Владимира Легойду, категорически не одобрившего спектакль Тимофея Кулябина, который он, по старой российской традиции, конечно же, не видел. Мнение Легойды можно фактически считать официальной точкой зрения РПЦ, и если бы ее иерархов взволновало в постановке исключительно поругание религиозных символов (на самом деле, мнимое поругание, но не о том речь), мой возмущенный разум еще как-то мог бы это вместить. Но г-н Легойда негодует по поводу художественных аспектов спектакля.

«Специалисты, которые уже познакомились с этим произведением, отметили, что постановка является оскорблением Вагнера (выделено мною. – М. Д.). Все переврано и к произведению классика имеет лишь отдаленное отношение. Православную церковь порой обвиняют в том, что она борется с искусством. Наша церковь не борется с искусством, а пытается защитить его. Сегодня мы находимся в ситуации, когда нужно защищать классиков, в том числе и Вагнера», – сообщил общественности председатель Синодального информационного отдела.

Представьте себе католика-консерватора, вставшего на защиту Бокаччо, протестантского фанатика, пишущего в суд исковое заявление по поводу неправильной интерпретации Шиллера. Не только для любой нормальной страны, для любой церкви – это нонсенс. Для российского православия это уже почти норма.

Парадокс заключается в том, что талантливый спектакль Тимофея Кулябина содержит в себе куда меньше антиклерикального пафоса, чем опера самого Вагнера. В переделанном режиссером либретто образ Тангейзера раздвоен. Главный герой превращен в радикального кинорежиссера, снимающего фильм о Христе в гроте Венеры. Изгнание Тангейзера из Вартбурга отчетливо рифмуется со скандалом вокруг Ларса фон Триера на Каннском фестивале, а его радикальный художественный жест оказывается губителен для него самого.

В третьем акте оперы Тангейзер терпит крах: он утрачивает связь не только с близкими людьми, но и с реальностью. Он сходит с ума, погружается в некий делириум и лишь в воображении совершает свое паломничество в Ватикан. У Вагнера проклятие папы дезавуировано, и посох расцветает. У Кулябина расцветший посох – это что-то вроде «Золотой пальмовой ветви» Каннского фестиваля. И достается он, конечно же, не Тангейзеру, а «праведному» фон Эшенбаху.

Это недвусмысленное осуждение грешника должно было, казалось бы, удовлетворить РПЦ куда больше, чем либретто самого немецкого композитора. Но не тут-то было. И если процесс над «Тангейзером» и впрямь есть клерикальная атака на светские ценности, то я назову вам целую армию таких «клерикалов», бесконечно далеких от любой конфессии.

В 2011 году церковники еще были смиренны, национал-социалисты еще были маргинальны, закон об оскорблении чувств верующих еще не был принят, а за классику в России уже шли кровопролитные бои. Таксисты, музыковеды и многочисленные преподаватели многочисленных творческих вузов уже готовы были распять Дмитрия Чернякова, который «надругался» над «Русланом и Людмилой» в Большом театре. Просто у них не было подходящего закона. Вот и параллельно с судебным процессом над «Тангейзером» некие околотеатральные активисты написали письмо Путину с требованием немедленно запретить оперу «Пиковая дама» в постановке Льва Додина, ибо она «не соответствует замыслу композитора». А вскоре после процесса филологи из научно-исследовательского Института им. Дмитрия Лихачева разработали каноны, согласно которым надо ставить классику. На эти каноны можно было бы, конечно, не обращать никакого внимания, но упомянутый институт официально является экспертным институтом Министерства культуры, и финансирование тех или иных театров и постановок теперь в значительной степени зависит от того, насколько «каноничной» будет сочтена та или иная версия того или иного хрестоматийного текста.

Эту сакрализацию художественных форм и превращение классиков в иконы, на которые надо молиться по жестко установленным правилам, при всем желании не удается поместить в привычную схему «светское государство versus религиозные мракобесы». Тут налицо симптом какой-то иной болезни, которой не сразу найдешь название.

Что это, в самом деле, за странное общество, в котором ностальгия по советскому (атеистическому) прошлому соседствует с усилением роли православной церкви, православная церковь встает на защиту не замеченного в любви к православию немецкого композитора, а главными воинами русского «джихада» на Украине оказываются чеченские ваххабиты? Идеология этого общества только кажется цельной и монолитной. На самом деле никакой идеологии нет. На нее в нынешней России не могут претендовать ни какая бы то ни было религия, ни идеалы социализма, ни внятный национализм, ни даже имперская идея. Но общий вектор движения все же очевиден.

То, что происходит в стране, можно назвать тотальной консервативной революцией, случившейся параллельно в самых разных сегментах общества. Ее проявления кажутся порой взаимоисключающими, но это всегда победа консервативного тренда над модернизаторским. Он побеждает внутри самой церкви (там ведь тоже есть свое либеральное крыло и свои обновленцы, которые сейчас почти лишены права голоса), он перешел в яростное наступление в сфере культуры, он очевидно возобладал внутри властных структур: любой современный, умный реформатор, например глава Департамента культуры Москвы Сергей Капков, открывший в столице знаменитый «Гоголь-центр», будет рано или поздно вытеснен, выдавлен, отправлен в отставку по «собственному желанию».

Иногда охранители по ошибке забегают в чужой департамент (например, из церкви в театр) и с удовлетворением обнаруживают, что там и без них охранителей – пруд пруди.

На каждом конкретном участке фронта сражение пока еще может быть ненадолго выиграно. Но в целом исход войны – а происходящее вполне можно назвать гражданской войной, просто пока не стреляют на улицах, хотя некоторых уже расстреливают – боюсь, решен. Общество в начале 1990-х сделало резкий модернизационный рывок, и вот все, кто не вписался в его крутые и порой опасные повороты, теперь берут реванш под разными лозунгами и разными предлогами.

Россия вряд ли превратится в клерикальную державу, в ней вряд ли может окончательно восторжествовать идеология нацизма, да и к социалистическому прошлому ее вернуть уже, мягко говоря, затруднительно. Что же будет? А вот то и будет – липкое, вязкое месиво из ретроградных идей самых разных оттенков и мастей. Постепенное, но неуклонное превращение страны (и особенно ее культуры) в полуазиатскую консервативную провинцию. Ползучая революция посредственности, порой не имеющей внятной идеологии, но почти всегда имеющей общие эстетические пристрастия. Именно с их помощью проще всего выразить общий, разлитый в воздухе запрос на консервативные («вечные») ценности.

Вы можете негодовать по поводу Ленина, презирать Николая II, не почитать Иисуса Христа сыном Божьим, но Пушкину-то, Пушкину с Чайковским, Гоголем и Львом Николаевичем Толстым (а заодно Вагнером и Верди) нельзя же не поклоняться! Их-то, дорогих и любимых, мы не отдадим на поругание современным интерпретаторам. С этим в России согласны не только монархисты, сталинисты, православные и мусульмане, но даже многие либералы.

«Вагнер, как вполне брутальный немец, если бы встретил режиссера Кулябина, то убил бы его на месте! За свои слова я отвечаю!» Это, предварительно поругав Владимира Путина, сказал о Кулябине на «Эхе Москвы» яростный борец с нынешним режимом Михаил Веллер.

Так же как в 1930-е годы чаяния значительной части художественной интеллигенции, недовольной победой авангардных трендов в советском искусстве, совпали с реставрационным проектом товарища Сталина, консервативные запросы огромной части нынешней интеллигенции совпадают с консервативным путинским трендом в области культуры. Сталин первый превратил классиков (от Пушкина до Чайковского) в иконы. В атеистическом обществе он создал квазирелигию, которую стали исповедовать многие из тех, кто тосковал по дореволюционной России: для них Малевич, Бабель или Мейерхольд были такими же разрушителями, как Ленин и Троцкий. Вот и теперь «классика» при поддержке многочисленных филологов, театральных критиков и либеральных политологов фактически становится новой государственной религией.

Любовь к ней – это почти всегда любовь не за, а против: к Чайковскому против Дмитрия Чернякова, к Гоголю против Кирилла Серебренникова и т. д. Границы любви смещаются, но агрессия остается неизменной. Сначала любили Чехова против режиссера Эймунтаса Някрошюса, потом уже самого ставшего театральным классиком Някрошюса против всякой новой режиссуры. От этого, в сущности, один шаг до любви к Родине против всего остального мира.

Неудивительно, что околокультурные битвы оказались в России важнее политических битв. Предпочтения человека в сфере искусства лично для меня давно стали лакмусовой бумажкой. Либеральные взгляды зачастую не спасают от эстетического дикарства, зато интерес к современному театру или кино почти всегда есть гарантия того, что человек хочет видеть мир меняющимся и учится жить в настоящем, а не в хорошо отцензурированном и окостеневшем прошлом.

Обратная сторона профессионализма

11/04/2013

Все беды сценического искусства, а заодно и искусства вообще коллективное бессознательное России склонно сводить к сакраментальному «пала школа». Заклеймить не нравящегося коллегу по театральному цеху как непрофессионала стало ныне правилом хорошего тона. И одновременно подлинной обсессией.

Такая зацикленность на проблеме «профессионализма» в стране, где количество театральных вузов, школ, академий и магистратур скоро сравнится с количеством снимаемых для российского ТВ дурных сериалов, сама по себе есть повод задуматься.

С одной стороны, парадокс объясняется просто: когда образовательные институции растут там и сям, как грибы после обильного дождя, их просто невозможно обеспечить должным количеством квалифицированных педагогов. Это заведомая игра на понижение. И количество тут воистину определяет качество. Я как-то раз забрела в «чрево Петербурга» – на знаменитую «Апрашку». И, стоя посреди раскинувшегося в самом центре северной столицы суетливого «черкизона», посмотрела вверх. Сверху, то бишь со второго этажа торговых рядов, на меня весело глядел нарисованный на холсте человек в костюме из разноцветных ромбов. Это был Арлекин. Он охранял вход в какую-то вечернюю театральную школу.

«Всюду театр, всюду театральное образование», – меланхолически подумала я, оглядывая бесконечные ряды чемоданов, водолазок и детских игрушек, сделанных на китайских «малых арнаутских».

Вечером того же дня я рассказала об увиденном критику Жанне Зарецкой. «Да ладно Апрашка! – сказала Зарецкая. – Я тут в рамках одной программы по привлечению студенчества в театры объезжаю разные петербургские вузы – от сельскохозяйственного до машиностроительного – и чуть ли не в каждом обнаруживаю свою театральную кафедру». «То есть в каком-нибудь институте пищевой промышленности теоретически могут учить игре в драматическом театре?» – «Ну да, еще и дипломы по окончании выдают».

Тут уж и не разберешь, то ли падение школы способствовало ей много к размножению, то ли, наоборот, размножение к падению.

Но это все, повторяю, одна сторона дела – очевидная. А есть еще как минимум вторая – менее очевидная. Так вот, поговорим о второй.

Что значит быть профессионалом? И всегда ли хорошо им быть?

Если речь идет о медицине, строительстве мостов или вождении самолетов, ответ на эти вопросы очевиден. Когда же речь заходит о современном искусстве, современном театре и особенно о режиссуре, понятия «профессионал» и «школа» сразу же подергиваются загадочным флером.

Мало того что все великие режиссеры, от Станиславского до Мейерхольда и от Райнхардта до Гордона Крэга, были непрофессионалами по определению: а где они могли научиться режиссуре, если эта профессия в каком-то смысле ими самими и была изобретена? Но и знаковые режиссеры современного театра с российской точки зрения очень часто – сущие непрофессионалы: многие из них не получили специального режиссерского, а некоторые – о ужас! – и вообще никакого театрального образования.

Хирург, который знает, как делать операцию, – хороший хирург. Режиссер, который заранее знает, как поставить спектакль, – плохой режиссер.

В число непрофессионалов можно смело записывать Тадеуша Кантора и Кристофа Марталера, Йозефа Шайну и Хайнера Гёббельса, Кэти Митчелл и Жоэля Помра, Роберта Уилсона и Элизабет ЛеКомпт. Прежде чем стать режиссером, Питер Брук учился на филолога, Ромео Кастеллуччи – сначала на агронома, а потом на дизайнера, Андреас Кригенбург был профессиональным столяром и работал в столярных мастерских Театра им. Максима Горького. Никто не учил их ставить спектакли, не принимал экзамены и не выдавал диплома об окончании соответствующего факультета.

Исполнительские искусства – иное дело. Оперному пению, балетным па, цирковым трюкам не только можно, но и нужно учить. Научить ставить спектакли в каком-то смысле сложнее, чем научить писать стихи.

Само появление режиссуры на рубеже XIX–XX веков знаменовало отмену в театре неких общих цеховых законов и перенос акцента на индивидуальность художника, который сам начал эти законы диктовать и сам их над собой и своими артистами ставить. И чем дальше, тем важнее становилось для сцены самостояние режиссера. В постдраматическом театре его власть стала тотальной, а демиургическое начало этой новой (всего-то сто с небольшим лет!) театральной профессии проступило со всей очевидностью. Режиссер в современном театре очень часто уже ничего не интерпретирует и не помогает артистам освоить литературный материал. Он творит мир – здесь и сейчас. В этом мире царят свои правила игры и своя неприменимая к другому художественному миру логика.

Все так называемые вечные критерии, вечные истины, вечные законы искусства на поверку оказываются относительными. Те законы, по которым существовало искусство Ренессанса, в новых исторических и художественных обстоятельствах запросто превращаются в законы китча. То правило, которое еще вчера представлялось незыблемым, сегодня отменено самим ходом развития искусства. Тот прием, что еще вчера работал и доставлял эстетическое наслаждение, сегодня уже кажется устаревшим и наивным.

Чем примитивнее и архаичнее сегодня общество, тем больше зациклено оно на понятии «мастерство» и тем меньше в нем способности к обновлению художественного языка и изобретению новых художественных стратегий. Недаром впечатляющие успехи в области исполнительских искусств сами по себе ничего уже не решают. Жители КНР скоро, похоже, заткнут за пояс всех европейских пианистов и циркачей, но интересные современные композиторы предпочитают жить в Германии, а французский новый цирк – в сто раз интереснее, содержательнее и глубже, чем лихие китайские шоу. В России хореографическая школа по-прежнему выпускает хороших танцовщиков, но с хореографами дело у нас обстоит, мягко говоря, печально. А самыми искусными живописцами оказались сегодня представители Северной Кореи: они ах как правдоподобно умеют нарисовать капельку воды на виноградинке.

Именно поэтому хирург, который знает, как делать операцию, – хороший хирург. Режиссер, который заранее знает, как поставить спектакль (вариант: которого научили, как ставить), – плохой режиссер. Хороший как раз не знает. Он узнаёт это каждый раз заново. Каждый раз ищет новые пути. Как искал их для себя великий Питер Брук. Много ли общего между его «Королем Лиром» (1962) и «Махабхаратой» (1985) и мог ли Брук поставить и придумать «Махабхарату», если бы заранее знал, как это делать? В некоторых случаях именно энергия творческого незнания позволяет совершать в театре те или иные открытия. И наоборот – умение сноровисто вырезать произведения искусства по не тобой придуманным лекалам в нынешней культурной ситуации лишено всякого художественного смысла. Чем больше в современном театре ремесла, тем меньше в нем порой искусства.

Но что же тогда преподают на режиссерских факультетах? Точнее, что на них в принципе можно преподавать? Что это за неразменное, вечное знание, которое можно передать от одного к другому и выучить как формулу?

Всякий раз, когда я задаю этот вопрос, мне отвечают примерно следующее: для того чтобы стать авангардистом, надо сначала научиться рисовать кувшин. И я в недоумении умолкаю. Потому что:

1) не понимаю, что значит быть авангардистом в начале XXI века;

2) мне трудно предположить, что все участники Венецианской биеннале учились рисовать кувшин;

3) я решительно не понимаю, что такое «кувшин» в режиссуре и вообще в современном театре.

Никакого «кувшина» тут нет. Есть длинный путь, проделанный предшественниками, который надо понять и прочувствовать. Надо знать, какие слова и как были сказаны до тебя, чтобы сказать свое новое слово. Но для этого надо просто почаще ходить в театр, а заодно смотреть кино, посещать выставки. Хорошо бы и книжки иногда читать.

В сущности, единственное, чему можно научить на факультетах режиссуры, – это умение не знать, как надо ставить. Тот, кто научится не знать, может – если повезет – оказаться потом выдающимся режиссером. Тот, кто знает, скорее всего, откроет очередную школу, в которую нас будет зазывать очередной нарисованный на куске холста Арлекин.

Нерусский психологический театр: почему нас нет в Авиньоне

25/07/2012

Не так давно один умный человек написал мне, что вообще-то он очень любит современный театр, но в традицию русского психологического театра тоже верит. Я прочитала и задумалась. Дело не в моих вере или неверии в эту традицию. А в том, что подобное противопоставление само по себе настораживает. Оно предполагает, что театр до сих пор делится на психологический и не психологический. Более того, есть еще какой-то специальный «русский психологический» (видимо, где-то существует и другой – тоже психологический, но уже не очень русский).

Кроме размышлений о русском психологическом театре, от весьма продвинутых соотечественников я то и дело слышу еще и разговоры о «классическом театре». В противовес ему в «Золотой маске» до сих пор торжественно красуется номинация «Эксперимент». И как ни бьешься, не удается объяснить, что современное искусство в той или иной степени всегда эксперимент. А если не эксперимент, то уже и не искусство.

Все эти оппозиции – русский/нерусский, психологический/непсихологический, классический/экспериментальный – давно уже отправлены на свалку истории.

Интересный современный театр может быть психологичным, а может – апсихологичным. Он может быть трансгрессивным, шокирующим, а может – спокойным и медитативным. Он может претворять во что-то новое театральные традиции своей страны (бóльшая часть немецкого театра, скажем, несет на себе печать традиции немецкого политического кабаре), а может вообще никак с этими традициями не соотноситься. В его основе может лежать хрестоматийная пьеса, а может вообще отсутствовать какой бы то ни было литературный первоисточник. В нем могут играть артисты. А могут и не артисты. А могут люди с ментальными заболеваниями.

«Отказ от времени» (The Refusal of Time), мультимедийная инсталляция Уильяма Кентриджа, созданная в 2012 году. Кадр видеозаписи

Главный тренд времени – в отмене всех и всяческих границ: между национальными культурами, между видами искусства, между стилями, между жанрами, между школами. Ничто не мешает сегодня психологическому театру оказаться трансгрессивным, экспериментальному – психологическим, лекции стать спектаклем, спектаклю быть похожим на инсталляцию. Принадлежность тому или иному «департаменту» давно уже ничего не решает. Но мы свято верим, что есть какая-то неизменная психология человека, а также неизменные законы театрального зрелища, единые на все времена. И держимся за устаревшую терминологию, как человек в шторм за мачту корабля.

Между тем есть только одно условие, которое превращает сценический опус – психологический, постбрехтовский, трансгрессивный или медитативный – в художественный акт. Хороший современный спектакль должен быть… современным. Это расплывчатое понятие и в то же время очень конкретное. Современный – это тот, в котором Вселенная, социум, отдельная личность и ее психология увидены глазами человека начала XXI века, а не середины XX, например.

Вот давайте просто пробежимся по программе Авиньонского фестиваля начала 2010-х годов. Нарисуем в своем воображении этот удивительный мир.

1. В спектакле «Отрицание времени» знаменитый южноафриканский художник, писатель, перформансист, аниматор, недавний гость кассельской «Документы» Уильям Кентридж рассказывает о хаосе и энтропии, о метафорической черной дыре, которая поглощает дома, города, планеты, вселенные и все образы этой Вселенной. Но информация о них где-то остается. Как бы вернуть эти образы? У спектакля одна тема, но множество сюжетов. Первый из них таков: в детстве Кентридж был заворожен мифом о Персее, случайно убившем собственного деда и тем самым исполнившем давнее пророчество, – что, если бы, когда герой метал диск, дед сидел на два метра правее или левее? Вот бы повернуть время вспять, открутить историю назад. Уже со своим ребенком Кентридж проделывает простой фокус: мальчик разбрасывает по комнате карандаши, разливает краски, все это снимается на пленку, потом пленка прокручивается наоборот – карандаши волшебным образом собираются в стакан, краски в палитру. Забавные рассказы сменяются изложением научных сведений о причудах эйнштейновской относительности, метафора громоздится на другую метафору. «А сейчас давайте представим себе человека как живые часы, – говорит нам маэстро, – биение сердца, вдохи и выдохи – чем не движение часовой стрелки…»

Лекция наблюдательного и ироничного интеллектуала иллюстрируется группой музыкантов, танцовщиков и певцов, которые на наших глазах пытаются поворотить вспять это самое время. Музыка звучит «туда» и «обратно», прокрученная с помощью звукозаписывающей техники. Но тот же номер проделывает и живая певица. Она поет музыкальные фрагменты наоборот. Это кажется совершеннейшим чудом, но происходит прямо на наших глазах. Только чудо может уберечь нас от черной дыры, в которую проваливаются воспоминания, образы, вся наша маленькая жизнь.

2. В новом спектакле Ромео Кастеллуччи «Ресторан „Четыре сезона“» речь, что интересно, тоже о черных дырах. С первых же минут зрителей оглушают звуками, записанными исследователями NASA: перед началом представления всем предусмотрительно раздают беруши. Титры меж тем подробно сообщают, как устроены эти загадочные космические объекты. Сразу вслед за устрашающим прологом перед нами разыгрывают фрагменты пьесы Гельдерлина «Смерть Эмпедокла», только роли всех персонажей исполняют у Кастеллуччи прекрасные юные девы, эдакие обитательницы Эмпирея. Каждая из них то и дело перевоплощается в знаменитого философа и примеряет на себя его венок. «Эмпедоклы» не бросаются в финале в жерло вулкана, они рождаются в другую (видимо, нашу с вами) реальность. «Отверстие, связующее с миром» остроумно представлено переплетением женских рук, проходя сквозь которое каждая из дев теряет свои боттичеллиевские одеяния – голый человек на голой земле. Последняя рождает себя сама и сама же сбрасывает одежду. И сразу же с помощью сценографического кунштюка обитательницы Эмпирея попадают из белого пространства в черное. В нем веют страшные неземные вихри – кажется, это и есть та самая черная дыра.

Позы, которые принимают девушки, изображая персонажей Гельдерлина, очевидно восходят к позам персонажей с ренессансных полотен. И за всей этой историей проступает противопоставление идеализированного мира классической культуры и страшной реальности, которая разверзается перед внутренним взором современного человека. Наше знание об устройстве Вселенной не укладывается в многажды запечатленную и развешанную по стенам музеев гармонию. Бог утратил свою антропоморфность. Прежде он был соотносим с нами, теперь спрятан где-то там, внутри черной дыры, за какими-то жуткими протуберанцами. Не случайно лик Христа расплывался в финале другого спектакля Кастеллуччи «Концепции лика Сына Божьего». Не случайно в новом спектакле он вдохновлялся живописью Марка Ротко. Прежних образов нет. Есть черные, белые, красные пятна. Загадочная Вселенная, в которую можно бесконечно всматриваться, пытаясь разглядеть в ней чей-то лик.

Наше излюбленное противопоставление театра профессионального и непрофессионального – это, по правде говоря, чушь собачья.

Мир Гельдерлина и классической живописи – это прежний, гармоничный мир. Мир черных дыр и Ротко – это мир сегодняшний. Звучащая в финале ария из «Тристана и Изольды» Вагнера отчетливо рифмует спектакль с «Меланхолией» Ларса фон Триера, но «Ресторан „Четыре сезона“» не про конец света, а скорее про его состояние. Про разверзшиеся перед нами бездны, которые человеческое сознание не в силах вместить. И про страх – а вдруг там ничего нет, кроме черной пустоты.

3. Тема наползающих друг на друга и исчезающих в небытии образов возникает и в спектакле Кэти Митчелл по роману выдающегося писателя Винфрида Георга Зебальда «Кольца Сатурна». Сложнейший (уж для театрального воплощения точно сложнейший) текст по жанру представляет собой путевые заметки. Автор странствует по Восточной Англии, но одновременно он путешествует по закоулкам мировой истории и культуры. Его мысль свободно перемещается из Бельгийского Конго, где процветал рабовладельческий труд, в немецкие концентрационные лагеря, от размышлений о Шатобриане и Гельдерлине к рассказу о разведении непарного шелкопряда. Кольца Сатурна – это адовы круги нашей истории, наслоения наших деяний и преступлений, кольца нашей памяти. Тяжелые, мрачные кольца…

Спектакль Митчелл немного о другом. В нем представлено, скорее, путешествие по закоулкам памяти, фрагментарное сознание умирающего человека: в спектакле главный герой лежит в больнице на смертном одре, и все, показанное нам, – скорее всего, его предсмертные видения. Сам театральный прием – сцена напоминает кинопавильон, в котором происходят одновременно и съемка фильма, и его озвучание, и показ отснятого материала на то закрывающейся, то раздвигающейся стене больничной палаты, – использовался Митчелл уже неоднократно. И в «Кристине» по «Фрекен Жюли» Стриндберга (берлинский «Шаубюне»), и в «Волнах» по роману Вирджинии Вульф (кельнский «Шаушпильхаус»). Тут этот прием вдруг обнаруживает свое сходство с перформансом Кентриджа и еще больше – с его инсталляциями, выставленными в одном из авиньонских фестивальных пространств. Странный объект из вроде бы совершенно случайно переплетенных между собой проволок, вращаясь, отбрасывает тень на стену и в разных ракурсах превращается то во всадника, то в голову его лошади. Пепел от чьего-то дуновения взлетает и, опускаясь, складывается в неожиданный узор. В случайностях есть свои закономерности, сквозь хаос проступает некий закон. Надо только внимательно вглядеться в жизнь, и ты различишь чей-то образ – вот тема Кентриджа и Митчелл. И Кастеллуччи, кажется, тоже.

Во всех этих спектаклях так или иначе присутствуют все проблемы, обретения и беды нашего мира, в котором бал правит интернет, микро– и макрокосм то и дело готовят нам новые сюрпризы, а финансовая система стала такой сложной, что уже не мы ею, а она нами правит. Этих тем режиссеры могут касаться опосредованно, а могут и впрямую. Второй спектакль Митчелл «Десять миллиардов», поставленный в лондонском «Ройял-Корт», – это по сути дела доклад, который в тщательно продуманной сценографии (что-то среднее между научным кабинетом и лекторием) читает настоящий профессор Стивен Эммотт. Он говорит о перспективах человечества, чья численность растет в геометрической прогрессии. О том, с какими проблемами столкнемся все мы буквально через несколько десятилетий – нехватка питьевой воды, энергетический коллапс, нарушение экосистемы. По окончании лекции Эммотт вступает в диалог с залом. Бóльшая часть зрителей остается, чтобы принять участие в прениях.

А в спектакле «33 tours et quelques secondes», приехавшем из не самой театральной страны мира – Ливана, главным героем становится Фейсбук. Режиссеры Раби Мруэ и Лина Санех рассказывают историю художника, покончившего жизнь самоубийством. Его страница в социальной сети живет на сцене своей жизнью. Люди продолжают писать на ней. Скорбеть, проклинать, возмущаться и восторгаться содеянным. Человек умер, а его посмертное существование продолжается в пространстве интернета. Это ведь тоже новая, меняющая нашу психологию, реальность. И она запечатлена в ливанском спектакле.

Романы Зебальда и Джона Максвелла Кутзее (спектакль Корнеля Мундруцо «Бесчестье»), картины Ротко, тексты Гельдерлина, пьеса Эльфриды Елинек про банковскую систему (по ней поставлен спектакль Николаса Штемана «Контракт торговца»), стихи Пауля Целана (ими, а еще полотном Дюрера «Меланхолия» вдохновлялся Жозеф Надж), исследования, посвященные черным дырам, и трактаты об относительности времени – вот литературный и культурный тезаурус современного театра.

Соотнесите его с афишами и темами нашего театра. И сами ответьте на вопрос, почему нас нет в Авиньоне.

New writing: великое нашествие гуннов

03/2011

В 3-м номере журнала «Театр» за 2013 год было опубликовано несколько статей из вышедшего в Париже в 2005 году «Лексикона Новой и Новейшей драмы». После прочтения этой небольшой по формату книги как-то неловко вспоминать наши собственные баталии вокруг отечественного new writing, сводившиеся по преимуществу к риторическим восклицаниям «авторов много, а Чехова среди них нет!» и схоластическим спорам о том, можно ли материться на сцене.

Уровень этих споров особенно удивителен, если учесть, что именно новая драма, авторов которой так часто обвиняли в дилетантизме, незнании основ аристотелевой «Поэтики» и прочих смертных грехах, смогла предложить внятную альтернативу российскому мейнстриму и стать связующей нитью между нами и Западом. И вот парадоксальным образом явление, выкристаллизовавшееся назло всему в вязком и липком хаосе нашей театральной жизни, будучи востребовано там, долгое время было окружено снисходительным полупрезрением тут. Разговоров вокруг него было много, но его маргинальность никем не ставилась под сомнение: новая драма годится для подвалов… ну ладно – для полуподвалов… ну хорошо-хорошо, на малую сцену известного театра, так уж и быть, пустим…

Интересно, что яростный отпор новодрамовскому движению шел не только от широких (и уже в силу широты консервативных) слоев зрителей, но и от самой продвинутой части театрального сообщества – маститых режиссеров, именитых критиков и театралов со стажем.

Новая драма подвергалась нападкам, о которых не смеет мечтать ни один самый радикальный режиссер нашей современности.

«Опытные драмомазохисты».

«Лично я бы все опыты „новой драмы“ обозвал одним словом из трех букв».

Критики словно соревновались с блогерами в выборе бранных выражений. В статье «Рататуй навсегда» Александр Соколянский сообщал читателям сайта «Часкор» о своих ощущениях после прочтения пьесы Павла Пряжко «Жизнь удалась»:

«В общем виде они сводятся к тому, что Вас. Вас. Розанов некогда написал о Чернышевском: никаких разговоров с этим господином нельзя было водить, а следовало ему „дать по морде, как навонявшему в комнате конюху“» («Опавшие листья»).

Возразить на такой пассаж нечего. С ощущениями, как говорится, не поспоришь. Интереснее понять причину этого неприятия.

Зритель против героя

Поразительно, что раздражающая и одновременно ключевая особенность новой русской драматургии не была до конца осознана и описана не только ее хулителями, но и самими ее представителями. Лишь однажды к ней близко подступила в ходе очередной вялотекущей ТВ-дискуссии критик Мария Седых. Вспоминая золотую пору отечественного театра (1960–1980-е годы), она сказала: когда Эфрос или Ефремов ставили современную драматургию, я всякий раз, приходя в театр, понимала – они со сцены говорят обо мне, о моих проблемах, всякий раз увиденное на сцене попадало в меня лично. И именно этим попаданием, продолжим мы, оно и было ценно. Но для того чтобы «попадание» стало возможным, необходимо соблюдение простого условия: надо, чтобы зритель мог идентифицировать себя с героями.

Так вот, герои новой драмы – это очень разные люди, но у них есть одна общая черта: их трудно представить себе в качестве театральных зрителей. А театральным зрителям, соответственно, сложно себя с ними отождествить.

Воображение так и рисует картину маслом: в зале собрались одновременно Наташа из «Наташиной мечты» Ярославы Пулинович и героиня пьесы Василия Сигарева «Волчок», безмозглые учителя физкультуры из пьесы Павла Пряжко «Жизнь удалась» и их еще более безмозглые спутницы жизни, молдаване, борющиеся за картонную коробку, и слесари из сочинения Михаила Дурненкова, реальные пацаны из пьес Юрия Клавдиева, колоритные герои пьес братьев Пресняковых («Вы откуда, нах, прилетели сюда!.. Еб. наты!»), и прочие учащиеся школ для трудновоспитуемых детей. Сидят себе, смотрят на сцену и ждут, когда в них лично попадет высказывание драматурга и режиссера. Эти персонажи могут в лучшем случае намылиться в кино. Но в театр!

И, напротив, едва ли не всех героев Розова, Арбузова, Вампилова, Володина, а также Славкина, Арро или Гельмана представить себе в зрительном зале легко и просто. Более того, они и подобные им, собственно, и составляли основу театральной аудитории[2]. В числе зрителей можно было представить себе даже героев, а особенно героинь Людмилы Петрушевской, чье творчество во многом предвосхитило появление новой драмы. Петрушевская зафиксировала жизнь страны, где в пору ее детства треть народа отсидела в лагерях, а в пору молодости и зрелости бóльшая часть жила в коммуналках. Страны, где грубость нравов стала нормой, экстрим – обыденностью, обыденность – вечным испытанием для тела и души. Ее персонажи – люди толпы, неустроенные, заеденные средой и бытовыми неурядицами, полунищенствующие, мечущиеся между психбольницей и абортарием, живущие друг у друга на головах. Они говорят на языке улицы (у Петрушевской особый слух на этот речевой паноптикум, специальные такие локаторы), из ее «стенографического» письма вырос упрямый интерес младодраматургов к обыденной речи, которую они фантастически точно научились фиксировать.

И все же с героями Петрушевской среднестатистический завсегдатай театра еще мог себя идентифицировать. Он мог соотнести их жизненные проблемы (например, дележ дачи в «Трех девушках в голубом») со своими собственными. С героями новой драмы зритель по большей части отождествляться не готов. И это само по себе обозначило совершенно новую ситуацию в отечественном театральном искусстве, подлинную смену вех и разрыв с предшествующей традицией.

Как бы мы ни искали, мы не найдем в новой драме нового Зилова, нового Бусыгина или нового Сарафанова[3]. А между тем все эти герои наследуют классическим типам русской драматургии и литературы, они просто помещены в новые предлагаемые обстоятельства. Чеховский Иванов обитает в усадьбе конца XIX века, вампиловский Зилов живет в типовой советской квартире. Но генеалогическая связь тут прослеживается легко. Зилов – очевидный наследник всей галереи «лишних людей» русской литературы, так же как «три девушки в голубом» Петрушевской, конечно же, – наследницы чеховских «трех сестер». В новой драме предложен абсолютно новый тип героя, который характерен для русской жизни, но никоим образом не укоренен в русской драматургии. Он воистину Иван, родства не помнящий. Для традиционной (тем паче столичной) аудитории этот герой выглядит не как некое «зеркало», а как – воспользуемся названием пьесы другого Дурненкова (Вячеслава) – некий «экспонат»[4]. Подобным пафосом новой естественности была озабочена в 1960-е годы, годы расцвета контркультуры, и западная молодежь. Она принялась искать ее в нетронутых цивилизацией автохтонных культурах Азии и Африки. Российские драматурги обнаружили «носителей искренности» неподалеку, в родных, так сказать, пенатах.

Не обсценная лексика (герои Володина или Вампилова, кабы не цензурные запреты, тоже теоретически могли бы матюгнуться), не нарушение «аристотелевых законов», а именно эта огромная дистанция между людьми в зале и героями на сцене и есть ключевая особенность новой русской драмы. Она же стала едва ли не главным раздражающим фактором для значительной части театрального истеблишмента, живущего по инерции в прежней системе координат. Социальная пропасть между зрителями, режиссерами, артистами и – что принципиально – самими авторами новой драмы, с одной стороны, и ее персонажами, с другой, помимо прочего способствовала, как мне кажется, решительному изменению театрального языка. Но об этом мы поговорим как-нибудь в следующий раз.

Скифы

Пока же разберем, почему в поле зрения новых драматургов так часто попадают некогда маргинальные для театра герои. Неужели те самые «приличные люди», что составляли и составляют основу театральной аудитории (а в сознании миллионов людей театр в России – это по-прежнему место, куда приличные люди пришли посмотреть на приличных людей), не могут репрезентировать актуальные проблемы современности? Куда делся главный тип русской драматургии – рефлексирующий или бессовестный, романтически верный идеалам или предавший их представитель образованного сословия?

Можно, конечно, объяснить интерес к новому герою идеей релятивизма: ни одна блоха не плоха, ни одна, впрочем, и не хороша – все черненькие, все прыгают. Или – что, пожалуй, точнее – феноменом «нового гуманизма», о котором превосходно сказала недавно в докладе «Вопрос о человеке в современной культуре» Ольга Седакова:

«Мы больше никогда и ни о ком не можем решить: это не человек, – так можно выразить урок, извлеченный европейской культурой из лагерей массового истребления, из авантюры „сверхчеловека“. И никто не может сказать, что это противоречит евангельской проповеди: может быть, после всех столетий христианской цивилизации в этом отношении его впервые всерьез услышали, слово о великой ценности убогого».

Но идея, что каждая божья тварь достойна того, чтобы попасть в фокус искусства, все же никак не позволяет объяснить абсолютное равнодушие новой русской драмы к старому интеллигентному герою. Он-то куда делся? Почему он оказался практически напрочь вытеснен из пространства российского new writing?

Частично ответ на этот вопрос был получен мною за пределами театра, в том числе и Театра. doc, но в сфере очень близко к doc’у примыкающей. Как-то раз в клубе «Цвет ночи» я слушала выступление двух столпов новейшего документального кино Павла Костомарова и Александра Расторгуева. Они представляли свой фильм «Я тебя люблю». Операторами и отчасти режиссерами их киносочинения стали сами его герои. В одном из десяти крупных городов России – Ростове-на-Дону – Костомаров и Расторгуев провели широкомасштабный кастинг. Полгода они отбирали своих «артистов» из полутора тысяч претендентов. Счастливчикам экспериментаторы вручили небольшие, но качественные камеры (full HD) и предложили снимать себя, любимых, в разных жизненных обстоятельствах. Из отснятого материал и был потом смонтирован фильм.

Несложно догадаться, что, как и у большинства героев новой драмы, у героев, отобранных Костомаровым и Расторгуевым, первой и последней прочитанной в жизни книжкой был букварь. О теоретической возможности посещения этими людьми театра мы не будем даже распространяться. Выступая в «Цвете ночи», Расторгуев на вопрос: «Неужто среди полутора тысяч участников кастинга не нашлось никого поинтеллигентнее?» – резонно ответил: так ведь интеллигентные и образованные (сложные, так сказать, натуры) перед камерой зажимаются. Они превращают свою жизнь в дурной спектакль. Начинают камуфлировать естественные человеческие порывы и проявления толстым слоем цивилизационных норм и предписаний. Проще говоря, они лгут и фальшивят. Для нас же, заключил Расторгуев, самым главным критерием при отборе персонажей фильма была естественность поведения. Герои фильма и впрямь потрясают воображение тем, как непосредственно ведут себя перед ими же включенной камерой – ругаются на бытовой почве, веселятся, устраивают сцены ревности и т. д.

Нетрудно заметить, что требование абсолютной естественности есть императив не только фильма «Я тебя люблю», но и едва ли не всей новой драмы, тесно с новой кинодокументалистикой породненной. У героев Пряжко, Клавдиева или Пресняковых тоже отсутствует толстый слой цивилизационных норм. Зато они абсолютно простодушны, непосредственны и напрочь лишены лицемерия: лицемерие – это ведь и есть один из главных признаков цивилизации. И в этом их полудикарском простодушии есть свое обаяние. Их примитивность в нынешнем контексте стала синонимом слова «естественность», а естественность, в свою очередь, – слова «искренность». Некогда эту самую искренность противопоставляли советскому официозу, теперь она стала противовесом удушающим путам цивилизации и (sic!) культуры. Прежде фальшью считался официоз. Новые драматурги видят фальшь в самом окостеневшем культурном наследии. Они воспринимают его как нечто репрессивное, как цитадель, которая должна быть разрушена. Одновременно они констатируют смерть интеллигентного героя как одного из представителей этой цитадели, ибо интеллигент прежней формации сам стал для младодраматургов частью окаменевшей культуры.

Любопытно, что в Европе, несмотря на неподдельный интерес к современной русской драматургии, феномен «новой искренности», который можно при желании определить как феномен «нового варварства», не стал сколько-нибудь заметным трендом. Просто потому, что борьба с окостеневшим наследием там менее актуальна. И нет традиции преклонения перед ритуальной точностью культурного жеста. Прошлое существует в естественном диалоге с настоящим, а сама идея культурного традиционализма давно уже сметена ветром истории. Для нас же эта идея все еще жива, и она определяет градус споров и остроту противостояния.

Новый герой, новый варвар, новый русский «гунн» парадоксальным образом взят русскими младодраматургами в союзники. С сабелькой наперевес они штурмуют цитадель окаменевшей отечественной культуры.

Цитадель пока держится. Ее сабелькой не возьмешь.

Театр. doc: новый театральный завет

01/2015

30 ноября 2014 года в центре Москвы, в маленьком полуподвальном помещении Театра. doc, где собирались демонстрировать украинский фильм «Сильнее, чем оружие», были устроены обыск и погром. Фильм о событиях на Майдане Незалежности показать так и не удалось, но развернувшиеся вокруг несостоявшегося показа события сами по себе носили какой-то кинематографический характер: они напоминали плохой голливудский боевик, сценарист которого не дал себе труда связать концы с концами. В Театр. doc ворвались неожиданно, чуть ли не с собаками, и объявили о заложенной в здании бомбе. Зрителей выгнали на улицу, но жильцов (Театр. doc находится в полуподвале жилого дома) при этом не эвакуировали. Более того – стражи правопорядка на два часа заперлись в «заминированном» помещении и бесстрашно искали в фильме экстремизм, а в деятельности театра – хоть какой-то криминал. Искали, но не нашли. Зато испортили реквизит нескольких спектаклей и сильно потрепали людям нервы.

На следующий день выяснилось, что инициатором обыска стало не антитеррористическое ведомство, как все поначалу подумали, а Министерство культуры РФ. Это его чиновники натравили стражей правопорядка на маленький театр в центре Москвы. Это они пригрозили худруку театра Елене Греминой новыми проверками и обысками.

Парадокс заключается в том, что Минкульт не является учредителем Театра. doc, одного из немногих независимых театров России, и его озабоченность деятельностью этого коллектива можно объяснить лишь тем, что российский Минкульт давно уже превратился в оруэлловское Министерство правды, которому, как известно, до всего есть дело. Театр. doc вызывает у главы Минкульта Владимира Мединского особую неприязнь. Но театр этот и у самих театральных деятелей России долгие годы был как бельмо на глазу. Возникновение маленькой институции в Трехпрудном переулке в начале нулевых годов разделило жизнь нашей сцены на «до» и «после». Сам факт ее появления театральные деятели восприняли как попытку то ли революции, то ли бунта.

* * *

Традиция документального театра восходит, как мы все понимаем, не к Театру. doc и даже не к театру Royal Court, миссионеры которого и завезли в Россию новые театральные веяния. Она восходит к 1920-м годам. И одним из форпостов документального искусства, как это ни парадоксально, стала в 1920-е именно Россия, причем не только в театре («Синяя блуза», Мейерхольд), но и в кино (вспомним хотя бы Эсфирь Шуб) и, конечно же, в фотографии (Александр Родченко). Просто в России – СССР эта традиция была прервана тогда же, когда прервана была традиция всего русского авангарда – в начале 1930-х. Постепенно всякие воспоминания о документальных постановках испарились из театральной памяти. Некоторые опыты Театра на Таганке да поставленный в начале 1980-х на сцене МХАТа спектакль Камы Гинкаса «Вагончик» (по документальной пьесе Нины Павловой) лишь подтверждали общее правило – документальная традиция умерла.

Вслед за ней в постперестроечные годы умер интерес театра к каким бы то ни было социальным проблемам. Российская сцена погрузилась в блаженный эскапизм и отгородилась от неприглядной реальности, как герой анекдота о безопасном сексе: три слоя изоляции и никаких сношений. Для едва сводящей концы с концами театральной Москвы 1990-х (а потом и для нарастившей жирок Москвы нулевых) словно не существовало бедности и несчастья. Она отказывалась замечать некрасивых людей, гастарбайтеров, обнищавших стариков, беспризорников, толкавшихся на вокзалах бомжей. Московский и российский театр их тоже не замечал. Зачем рассказывать со сцены о чеченской войне? Для этого есть массмедиа. Театр должен говорить о вечных проблемах, о мире горнем. Ни одного спектакля о чеченской войне у нас в 1990-х действительно не было. Ни одного – вообще. Такого удивительного равнодушия к социальным проблемам не знал не только европейский театр, но и, по правде говоря, сам русский театр в лучшие времена. И тут появился Театр. doc. Перед ним стояли особые задачи. Ему надо было пробить в изоляции бреши, прорвать в ней огромные дыры. И он пробил, прорвал. И жизнь со всеми своими порой ароматными, а порой и жутковатыми запахами хлынула на нашу сцену.

Театр. doc первым (и часто единственным) отзывался на «Норд-Ост», на захват школы в Беслане, на гибель в тюрьме Магнитского. Люди его создавшие воспринимали то, что делали, не просто как творчество, но как социальное служение. Они не получали дотацию от государства. Они ремонтировали свой полуподвал собственными руками. Они жили в нем коммуной. Они работали за процент от сбора, но с учетом маленького (всего тридцать мест!) зала, можно сказать, что они работали даром.

Такие не вполне обычные обстоятельства и аскетичный стиль жизни с самого начала превратили Театр. doc и всех, кто так или иначе был с ним связан, в своеобразную театральную секту с очень жестким эстетическим кодексом.

Создатели и участники Театра. doc были одушевлены идеей не просто навести мосты между российской жизнью и российской сценой – они хотели убрать посредников между ними. Они четко прописали эту задачу в своем манифесте, в чем-то напоминающем манифест триеровской «Догмы», но куда более яростном.

Смысл манифеста примерно таков.

В России твердо выучили, что искусство – сублимация жизни, ее возгонка. А жизнь как таковая – она не для искусства. Она для газеты, для журнала, для телерепортажа. В конце концов, для того чтобы ее прожить. Театр – это такое место, куда ты приходишь и видишь жизнь в уже преображенном состоянии. Через розовые очки, через увеличительное стекло, в кривом зеркале – неважно. Важно, что в преображенном. Жизнь в театре пропущена через горнило драматургической фантазии, режиссерских концепций, актерского перевоплощения. И это неправильно!

Драматургам больше не надо придумывать сюжеты и персонажей – надо брать их из жизни.

Режиссерам не надо интерпретировать созданное драматургами – надо просто помочь артистам освоить текст.

Артистам не надо перевоплощаться в героев и уж тем более использовать грим – надо грамотно донести этот текст до зрителя.

Чем меньше посредников между жизнью и сценой, тем надежнее результат. Чем меньше в театре театра, тем сильнее театральный эффект. Минус-прием режиссера, умноженный на ноль-позицию артиста, обязательно дадут плюс.

Для российских младодраматургов эти принципы были почти что символом веры.

Недаром именно в России возник повышенный, я бы даже сказала болезненный интерес к жанру «вербатим», который в других странах – в том числе и в самой Великобритании, откуда он и был к нам завезен, – не стал таким уж важным театральным трендом.

В странах, лежащих западнее нашей границы, необходимость связи между сценой и реальными проблемами жизни никогда не ставилась под сомнение, а документальная традиция не прерывалась на долгие десятилетия. И, вероятно, поэтому у этой традиции не было тут жестко очерченных границ, догм, манифестов, неистовых противников и столь же неистовых апологетов. Она просто вошла в химический состав театрального искусства – ничего не отменив и ничему особенно себя не противопоставив. Она в равной степени вольготно существовала и в драматургической сфере, и в рамках самых разных режиссерских систем.

На документальном материале делала спектакли Ариана Мнушкина («Последний караван-сарай»), и это не отменяло ее страсти к поэтическому театральному наиву. Кристоф Марталер в Groundings, напротив, претворил документальный материал (антикризисные заседания авиакомпания Swissair) в социальный гиньоль. Тяга к документальности могла отменять в европейском театре мимесис (так называемый свидетельский театр стал одним из главных трендов современного доктеатра), а могла соседствовать с откровенным гипертрофированным актерством: как, например, в спектакле «Долгая жизнь» нашего бывшего соотечественника Алвиса Херманиса. Но от наших привычных представлений о скупой минималистской эстетике все эти опусы были бесконечно далеки.

И все же есть нечто общее, поразительным образом объединяющее и Groundings Марталера, и лучшие спектакли Театра. doc, и театральные опыты Rimini Protokoll, и Мнушкину, и многочисленные вторжения документалистики в область современного танца.

Это общее – перенастройка нашей оптики. Весь опыт документального искусства с самого начала срифмован с феноменом реди-мейда: заметим, что скандал вокруг «Фонтана» Марселя Дюшана разгорелся в 1917 году, незадолго до того, как документальное искусство сделало свои первые и весьма впечатляющие шаги. Тогда, в самом начале бурного столетия, изменилось нечто сущее в самом способе сочинительства. Искусство перестало быть тотальным имаджинариумом. Оно стало не только придумываться, сочиняться, лепиться, рисоваться – оно стало разглядываться и обнаруживаться в самых простых и обыденных вещах. Социальный пафос не исчерпывал смысл документалистики, так же как эпатаж не исчерпывал идею реди-мейда. Дюшан ведь не только эпатировал – он заставлял еще разглядеть красоту и изящество в «Сушилке для бутылок» (1914), в «Велосипедном колесе» (1913).

Потом этот принцип отзовется в феномене found poetry, когда пытливый и умный взгляд умудряется обнаружить поэтический фрагмент даже в статье из Википедии. Можно сказать, что любая документалистика – это всегда еще и found art. Часть того нового завета между жизнью и искусством, при котором жизнь приобретает статус искусства.

Но так или иначе документальная традиция никогда не существовала на Западе в виде некоего эстетического гетто. В России же она с самого начала стала чем-то вроде гонимой новой религии. Она не допускалась на большие (и уж тем более академические) сцены. Она пряталась в полуподвалах. У нее появились свои апостолы, свои отступники и свои хулители. Театральные консерваторы – особенно на актерских факультетах – объявили против нее джихад. Театральные зрители – особенно в провинции – пытались побить артистов и драматургов. Театральные журналы в середине нулевых публиковали против Театра. doc издевательские тексты. Интерес к грубой фактуре жизни называли проявлением низменных инстинктов. Ноль-позицию артистов – профнепригодностью. Жанр вербатим – уделом бездарей.

Великий русский театр с Богом разговаривал, а Театр. doc c кем? С бомжами? Какой же это театр!

Лишь к концу нулевых Театр. doc более или менее утвердился в нашем пространстве. Его драматургов уже стали потихоньку пускать на большие сцены. Его деятельностью заинтересовались в далеких Красноярске и Вятке. О нем, пусть редко, но все же начали писать положительные отзывы в профессиональной прессе. Из гонимого он постепенно начал становиться модным и трендовым. Но тут всполошился Минкульт.

Долгие годы, пока театральные деятели боролись с эстетически неправильным Театром. doc, чиновники не обращали на него особого внимания. Денег не давали (зачем же давать деньги на всякую ерунду, которая и искусством-то не является), но палки в колеса тоже не вставляли. И вдруг поняли, что социально активный театр в полуподвальчике на тридцать мест заразил своими идеями уже половину театральной России.

Чиновники опомнились и начали на театр самую настоящую охоту. Характерно, что в своих рассуждениях о нем они нередко пользуются теми формулировками, которые можно найти в респектабельной театральной прессе нулевых годов. Просто тогда это было риторикой, а теперь стало руководством к действию. Тогда неприятие социально активного театра было внутрицеховой борьбой, а теперь эта борьба обрела государственный статус. Исход борьбы предсказать сейчас невозможно. Ясно лишь, что идея театра как социального служения и нового завета между жизнью и искусством уже пронизала собой культурное сознание целого поколения драматургов, режиссеров и артистов; зерна, которые уронил на российскую почву Театр. doc, уже дали обильные всходы. Чтобы вытоптать их окончательно и бесповоротно, Министерству культуры РФ надо провести еще очень много обысков и погромов.

Гуд-бай, Америка, офф!

23/03/2013

Истинно, истинно говорю вам: если вы не хотите разочароваться в Америке вообще и в Нью-Йорке особенно, не ходите здесь в театр. Мне, собственно, и раньше это было известно, но я как-то не осознавала масштабов бедствия. Теперь бедствие предстало передо мной во всем своем объеме.

Сначала ты еще на что-то надеешься, пристаешь к обосновавшимся на берегах Гудзона и Ист-ривер друзьям и знакомым: ну не может не быть у вас в городе интересного театра, где-то в самых недрах великого мегаполиса он, конечно, притаился. Просто нужна грамотная навигация. Я помню, нас еще в институте учили, что тут все очень дифференцировано: офф-Бродвей, офф-офф-Бродвей, офф-офф-офф… Уф!

Театр в Нью-Йорке растет как сорняк – его много (об этом вам сообщит любой путеводитель), но толку от него мало. Наивное представление о том, что Бродвей – живописное царство коммерции, а офф-офф-Бродвей – зона эксперимента, рушится при первом же соприкосновении с «экспериментом». То, что идет в маленьких театрах, прилепившихся друг к другу, словно соты, в районе 4-й улицы, в России по большей части числится по ведомству зажигательной полусамодеятельности. В Европе такой театр можно в изобилии увидеть в офф-программе Авиньона. Именно Авиньона – эдинбургский «Фриндж» при всей в самом названии заявленной маргинальности таит куда больше надежд на художественные свершения, чем американские «офф» и «офф-офф».

Кроме коммерческого и «экспериментального», в Америке есть еще «серьезный» театр. Им тут называется любой спектакль, в котором артисты (желательно звезды кинематографа) играют текст с непростыми психологическими коллизиями (желательно пьесы А. П. Чехова) и вдумчиво говорят слова по ролям.

Бродвей – не только самая длинная улица Нью-Йорка, но и самый известный театральный квартал, протянувшийся от 40-й до 54-й улицы

А еще есть знаменитая MET – венец чаяний любого меломана. Нелегкая занесла меня на «Отелло» Верди. У нас многие ругают Большой театр, говорят, у него плохой менеджмент и вокруг много криминала. По поводу криминала спорить не буду, но увидеть в Большом тот образец зубодробительной оперной вампуки, который при большом стечении публики идет в MET, уже невозможно. Театральная архаика, над которой не витает даже тень режиссерской мысли, а декорации словно бы вынуты из гигантского бабушкиного сундука, на сцене трижды изруганного Большого может существовать только как некое историческое наследие – ну, скажем, костюмный «Борис Годунов» 1948 года. Премьера «Отелло» меж тем состоялась во вполне себе режиссерскую для оперы эру – в 1994 году.

То, что в стране, где есть потрясающие музеи, известные на весь мир университеты, оркестры высочайшего уровня, практически отсутствует идея театра как личного художественного высказывания, заставляет изумиться и задуматься. В Германии, Франции, Голландии с Финляндией, Венгрии с Польшей, в России, черт побери, она – пусть и с разными результатами – давно уже стала доминирующей. В великой и могущественной Америке эта идея фактически вытравлена из сознания тех, кто ходит в театр, и тех, кто им занимается.

Представить себе в здешней театральной системе кого-то из хедлайнеров европейской режиссуры, причем в самом широком спектре – от Эймунтаса Някрошюса до Кристофа Марталера, от Кшиштофа Варликовского или Кристиана Люпы до Люка Персеваля или Кети Митчелл, от Анатолия Васильева до Ромео Кастеллуччи, – решительно невозможно. Отдельные реликты вроде Роберта Уилсона или The Wooster Group не в счет. Они – исключения из правила. И всякий раз надо внимательно разбираться, почему это исключение оказалось возможным. А правило таково: или ты воспринимаешь искусство сцены как энтертейнмент и делаешь более или менее успешные шоу, или ты жалкий, наскребающий деньги по сусекам маргинал, занимающийся театром «на коврике» в костюмах из подбора. Характерно, что у подавляющего большинства энтузиастов офф-офф-Бродвея, рядом с которыми даже неловко вспоминать наши, то бишь российские, польские, французские и т. д. причитания о недостаточном финансировании театрального искусства, очень часто обнаруживаются европейские, а точнее, восточноевропейские корни. А если не корни, так бэкграунд. Но так или иначе мысль, что без театра нельзя, является в Америке залетной, а бóльшая часть тех, кто решил всерьез заниматься режиссурой, в конце концов уезжают отсюда в Европу.

Почему именно театру в сей процветающей державе так не повезло, более или менее понятно. Америка – страна величайшего прагматизма, возведенного первыми переселенцами в абсолют (надо было осваиваться на новом месте, работать в поте лица, копить, сберегать) и накрепко засевшего в сознании здешних обитателей. В Америке рефлекторно все измеряют деньгами, пользой, востребованностью, успехом, тиражами, прокатом. Но драматический театр в эти прагматичные установки категорически не вписывается. Его фантастически сложно монетизировать. Он требует больших капиталовложений, но ни в одной стране никогда не окупается: мюзиклы не в счет, это особый жанр. Он фактически не подлежит тиражированию: спектакль невозможно продавать по всему миру, как фильм, книгу или запись концерта. Его, наконец, невозможно хранить в виде экспоната в музее, на фронтоне которого будет написано имя благотворителя. Головной боли с ним много, а польза от него сомнительна. Поэтому, выбирая между возможностью вложить деньги в музей, оркестр, баскетбольную команду, университет или спектакль, самый прекраснодушный американский меценат выберет спектакль в последнюю очередь. И уж точно не будет тратить свои заработанные непосильным трудом деньги на всякий режиссерский артхаус. В сущности, так поступит не только американский, но и любой меценат. Поэтому хороший театр существует только там, где у него есть государственная поддержка, специальная опека со стороны власти, передающей ему часть денег налогоплательщиков. В Америке такой поддержки практически нет. И интересного театра тут тоже почти нет. Во всяком случае, его неизмеримо меньше, чем в малюсенькой Литве или небогатой Польше.

И резонно спросить: ну а не наплевать ли, в самом деле, на театр, свет на нем клином сошелся, что ли? В конце концов, в Нью-Йорке можно прекрасно проводить время и без него. И разве не искупают впечатляющие цивилизационные достижения США жалкое состояние этого весьма специфического вида искусства? Предположим, искупают. Но взгляд на культуру именно со стороны театра позволяет, как мне кажется, распознать ключевую проблему нашего времени. Я бы сформулировала эту проблему так: среди многочисленных меньшинств – этнических, сексуальных и прочих – есть одно меньшинство, нигде не зафиксированное и не запротоколированное. Меж тем его наличие носит поистине глобальный характер. Это интеллектуальное меньшинство, повсеместно являющееся меньшинством по определению.

В любой цивилизованной стране мы встречаем людей, которые – хоть им кол на голове теши – смотрят не те фильмы, ходят не на те спектакли, читают не те книги и слушают не ту музыку, что предпочитает большинство нормальных граждан. То есть в чем-то вкусы этих оригиналов, разумеется, совпадают со вкусами большинства, но тот сегмент, который не совпадает, с каждым годом все более усложняется и становится все менее доступным широким народным массам. Эта специфическая и относительно недавно возникшая субкультура интеллектуалов в чем-то сродни фундаментальной науке, не имеющей никакого прикладного значения, но имеющей некий высший гуманитарный смысл, который, рискуя впасть в излишний пафос, я бы назвала разгадкой тайны бытия. И уже поэтому ее сохранение ничуть не менее, а по мне, так и более важно, чем сохранение… ну, скажем, культуры малых народов Севера.

Система государственной поддержки искусства, которая существует сейчас в Европе, худо-бедно задачу сохранения этой субкультуры, нигде, разумеется, не декларированную, выполняет – через финансирование фестивалей, важных проектов, значимых режиссеров. Американская идея меценатства множество других важных задач решает хорошо (точные и естественные науки, медицина, музейное дело и многое другое цветут тут пышным цветом), а вот эту специфическую – скверно. И состояние драматического театра – просто лакмусовая бумажка, по которой можно определить более или менее печальную судьбу интеллектуального искусства в той или иной стране.

Современный театральный артхаус, как мы уже выяснили, без господдержки гибнет первым. Но, похоже, не единственным. Мощнейшей киноиндустрии США вроде бы и противопоставить во всем мире нечего, однако полунищая Румыния не только в области театра, но даже в сфере артхаусного кино давно уже наступает Америке на пятки. Расцвет интеллектуального искусства, проще говоря, не связан впрямую с богатством и величием страны. Он связан исключительно с установкой на его выживание.

Справедливости ради надо бы уточнить, что завоевательная и напористая культура Америки не только совершает экспансию во все прочие страны, но и сама подвержена влиянию. Вот уже и в MET закралась червоточина – ее интендант Питер Гелб, захваченный заокеанскими веяниями, зовет на постановки Роберта Карсена и нашего Дмитрия Чернякова. Видимо, надеется хоть как-то разбавить здешнюю оперную вампуку дерзкой режиссерской мыслью.

Вопрос лишь в том, какая концепция развития культуры возьмет в результате верх в западном мире – европейская над американской (сомнительно) или же американская над европейской (более чем вероятно). Для России этот вопрос особенно актуален. Ведь мы – как завзятый двоечник – хорошему учимся с трудом, зато плохое усваиваем моментально. И уж у нас-то неумеренный прагматизм и идея всеобщей монетизации при полном отсутствии института меценатства приведут не просто к гибели субкультуры интеллектуалов, а вообще к гибели всего на свете – включая высшее, среднее и начальное образование, серьезные медиа и пр. Но это, как говорится, уже совсем другая и совсем печальная история.

Польская театральная аномалия

09/2012

Как-то раз мы с друзьями-театроведами решили составить список великих режиссеров второй половины XX века. Когда он вчерне был набросан, стало ясно, что доля польских постановщиков в нем как-то особенно велика. Ежи Гротовский, Тадеуш Кантор, Анджей Вайда, Юзеф Шайна, Конрад Свинарский, Ежи Яроцкий, Кристиан Люпа – столько громких театральных имен разом вряд ли сыщешь в новейшей истории любой другой страны. Поражает в равной степени и само их количество: подобным созвездием не могут похвастаться ни Франция, ни Англия, ни Германия, и абсолютная разомкнутость польской культуры навстречу нашему времени. Дело даже не в том, что польский театр до сих пор (да еще как!) держит марку, а в том, что именно в нем были заданы некие векторы, по которым развивается сегодня сценическая культура Европы. Переживающий бурный расцвет визуальный театр (Юзеф Шайна), разнообразные паратеатральные поиски (Ежи Гротовский), ставшие главным трендом современной сцены свободные театральные сочинения, не скованные сюжетом литературного первоисточника (Тадеуш Кантор), – все это было опробовано и пережило свое акме именно в Польше второй половины XX века.

Сей невиданный расцвет сценического искусства в одной отдельно взятой стране восхищает и удивляет. Особенно если учесть, что сам феномен режиссуры возник здесь относительно поздно. Своего Станиславского (Мейерхольда, Таирова, Макса Райнхардта, Гордона Крэга, Жака Копо и т. д.) в Польше в начале прошлого века не было. Была великая неоромантическая и символистская драматургия, было предвестие драматургии абсурда, но великой режиссуры не наблюдалось.

«У нас все хорошо», режиссер Гжегож Яжина, TR-Warszawa, Варшава, 2009. Кадр из киноверсии спектакля

Но Польша, окруженная двумя мощными театральными державами – Россией и Германией, смело глядела в будущее и щедро черпала из смежных сосудов. В ее послевоенном театре в равной степени ощущается и не характерная для Запада эмоциональность, и ироничная рассудочность, особенно сильно явившая себя в немецком театре. Польскому театру оказалось внятно все – и острый галльский смысл, и российский порыв к обретению в театре мира горнего. Открытость мышления стала главным его качеством. К началу XXI века эта открытость, к слову сказать, помогала Польше преодолевать не только некий эстетический герметизм, но и многочисленные национальные комплексы. Впечатляющим примером такого преодоления стал спектакль Гжегожа Яжины «У нас все хорошо», пронзительный театральный реквием по родной стране, который по иронии судьбы был сыгран в Москве незадолго до второй катынской трагедии.

* * *

Пьеса с настораживающим названием «У нас все хорошо» принадлежит перу Дороты Масловской и, очевидно, наследует традициям театра абсурда. В том числе польского абсурда – от Гомбровича и Виткевича до Мрожека и Ружевича. Но одновременно пьеса эта является пародией на заполонившую подмостки бытовую чернуху.

Действие у Масловской происходит в заставленной рухлядью однокомнатной малогабаритке, где за дверью справа воняет помойка, а из-за двери слева все время слышится шум сливного бачка. В этой квартирке проживает три поколения польских женщин – бабушка в инвалидном кресле, внучка в кроссовках на колесиках и мама, читающая подобранный на помойке прошлогодний глянцевый журнал «Не для тебя». В бытовые пересуды и перебранки гражданочек вторгается проживающий по соседству сценарист, пишущий артхаусный сценарий о пареньке из простой рабочей семьи. А в этот второй сюжет, в свою очередь, вторгается тележурналистка, интервьюирующая артиста-наркомана, который сыграл главную роль в то ли снятом, то ли так и не снятом «трендовом» фильме соседа-сценариста. Множащаяся на глазах сюжетная галиматья перемежается тоской трех героинь (не сестер, но все же родственниц) по лучшей жизни и историософскими размышлениями о месте Польши в современном мире и в истории всего человечества.

Яжина поместил бытовую чернуху Масловской в совершенно гламурный антураж, придающий происходящему на сцене абсурду еще большую абсурдность. Тут нищие бабушка с внучкой превращены в двух блондинок с косичками, носящих одинаковые цветастые платья из дорогих бутиков (ни дать ни взять Снегурочки в летний период), а их убогое жилище – в стерильный павильон, белоснежные стены которого украшает световая графика – то нарисуют на белом фоне люстру, то табурет, то другой предмет неприглядного быта. Эфемерность предметов находит подкрепление в тексте. «Иди в комнату, которой у тебя нет…» «Я в этом году не отдыхала в Париже…» «А я не отдыхала на море…»

И постепенно становится ясен пугающий смысл сей эфемерности. Масловская и Яжина ставят под сомнение не только существование табуретов, комнат, глянцевых журналов и фильма о рабочей семье. Они ставят под сомнение существование самой своей родины.

Ведь Польша – это страна-миф, страна-иллюзия, страна-фантом. Разъятая на части, изъеденная комплексами, постоянно жившая в каком-то романтическом и героическом порыве. Он чувствуется и у Генрика Сенкевича в его трескучих патриотических романах, которые учат чуть ли не наизусть польские школьники. И в великом фильме Вайды «Пепел и алмаз». И в берущем за душу Полонезе Огинского. И едва ли не во всех произведениях Шопена. Особенно, конечно же, в гениальной Сонате для фортепиано № 2 си-бемоль минор с ее заигранным расстроенными духовыми оркестрами на кладбищах Marche funebre. Что это, как ни реквием по утраченным польским надеждам? Несмолкаемый грандиозный реквием…

Конница против фашистских танков, один с шашкой против неприятельской колонны, вечная борьба с превосходящими силами противника, вечное понимание обреченности этой борьбы, вечная боль, вечная гордыня, вечная готовность к самопожертвованию, лихорадочная любовь к отчизне, переходящая в лихорадочную ксенофобию, – вот что такое Польша. Эта боль, эти комплексы, эта мифология, эта гордыня часто оказывались для поляков реальнее самой реальности. «А есть ли Польша?» – словно бы спрашивают нас и себя Яжина и Масловская, а вместе с ними весь современный польский театр. И я лично отвечу на этот вопрос: да! Ибо если у страны есть такая способность к рефлексии и самоиронии по отношению к собственному героическому прошлому, если у нее есть такой удивительный театр, значит, есть и сама страна. Значит, Jeszcze Polska nie zginela. Значит, у них – я верю в это – все будет хорошо.

Русский артист как главная беда русского театра

27/01/2012

Весь мир знает, какие в России артисты – лучшие на всей земле!

Сложность только в том, что сами наши артисты тоже знают, что они лучшие на всей земле и что им все позволено.

Приходит новый режиссер в театр. Или, не дай бог, новый главный режиссер – умный, талантливый, с амбициями и художественной стратегией (такое еще случается). И артисты сразу спрашивают, некоторые про себя, а многие и вслух: а что, собственно, вы можете нам предложить? Вот у нас тут есть одна старейшина, практически национальное достояние, три просто народных и еще пять заслуженных. И какие у вас на нас планы? Режиссер чешет репу. Он читает много классических пьес и романов и с радостью примечает, что в произведении великого писателя N есть роли для одной пожилой народной, одного древнего старика и еще одного очень известного лицедея средних лет на роли брутальных мужчин. Режиссер радуется как ребенок – пасьянс худо-бедно разложен. Теперь надо бы еще концепцию какую-нибудь придумать. Но это, как говорится, дело десятое.

Критики, придя на спектакль и увидев, что некоторые народные и заслуженные приспособлены постановщиком к делу, но при этом не кривляются, как на эстрадном концерте ко Дню милиции, а по мере сил следуют логике режиссерской мысли, тоже радуются как дети. Некоторые по окончании представления бегут к народным за кулисы – в России есть такая традиция, чтобы критики дружили с известными артистами; чем больше друзей, тем влиятельнее критик, – и сообщают им, что театр возрожден. Народные дают в телевизоре интервью, в котором выражают удовлетворение работой режиссера. В общем, зачет сдан!

А разве везде не так? – спросите вы. Да, по правде говоря, уже почти нигде не так. В современном театре артисты-звезды мало что решают. А если решают, то театр этот проходит, как правило, не по ведомству искусства, а скорее по ведомству интеллигентного энтертейнмента. У искусства же повсюду другие задачи. Значимость театрального события определяется социальной остротой, оригинальностью выбранной темы, сложностью и новизной театрального языка и прочими малоинтересными в нашем контексте вещами.

Амбиции актеров-бенефициантов, жаждущих не просто успеха, а успеха простого, ясного и сиюминутного, давно вынесены за скобки режиссерских поисков. Они иногда совпадают с вектором режиссерской мысли (никогда не забуду грандиозную Изабель Юппер в спектакле Роберта Уилсона «Квартет»), но они ничего по большому счету не определяют. У нас амбиции именитых артистов определяют фактически всё. Все знают, что они и есть соль русского театра. Режиссеры тоже это знают.

Самые смелые западные постановщики, начав работать в России, почти неизбежно оказываются у наших артистов на посылках. Взять хотя бы Театр наций, московский форпост передовой театральной мысли. Буквально все: и Алвис Херманис, и Эймунтас Някрошюс, и Явор Гырдев, и Томас Остермайер – ставят у нас спектакли «с ролями». Результат получается разный. Иногда превосходный. Но трудно представить себе, чтобы тот же Херманис выпустил в Москве что-то хотя бы отдаленно напоминающее его же «Долгую жизнь» или «Звуки тишины». Трудно вообразить Томаса Остермайера, делающего в России спектакль, похожий на его же «Концерт по заявкам». Еще труднее представить себе Римаса Туминаса, ставящего в родной Литве сначала спектакль для звезд среднего поколения («Ветер шумит в тополях»), а потом спектакль для великих стариков («Пристань»), которые он выпустил, став худруком Вахтанговского театра. В Литве он работал совсем иначе и об актерских запросах не сильно беспокоился. В Японии есть знаменитый театр кабуки. Так вот наш театр в значительной своей части – это тоже кабуки. Только на российский манер.

Так же как кабуки запрограммирован на традиции многовековой давности, русская сцена безнадежно запрограммирована на бенефисный театр давности полувековой, а то и вековой. Недаром Миндаугас Карбаускис, став худруком Театра им. Маяковского, выбрал для постановки комедию Островского «Таланты и поклонники», главная героиня которой – актриса Негина, живущая в ожидании дорогих бенефисов. «Ах, какая актуальная пьеса!» – воскликнули рецензенты в финале. А ведь и правда актуальная. Сама система театральных отношений, которая повсеместно канула в Лету, у нас переживает свой расцвет. Эта система исподволь диктует эстетические предпочтения всех участников театрального процесса – от зрителей до критиков. Милый, добрый, безопасный бенефисный театр – вот по большому счету предел мечтаний нашего сценического истеблишмента.

Крупному режиссеру позволяются порой некоторые вольности. Он может отважиться и осовременить текст классической пьесы (хоть это, как говорится, чревато). Он может пригласить на постановку стильного и продвинутого сценографа (это уже, слава богу, не возбраняется). Может, как Римас Туминас в «Дяде Ване», предложить смелую и острую трактовку хрестоматийного текста. Но надо обладать каким-то невероятным мужеством, чтобы решительно и бесповоротно отринуть сами актерские надежды на сиюминутный успех. Заставить артистов (а заодно и самих зрителей) существовать не в тепличных условиях безопасной бенефисности, а в условиях плодотворного дискомфорта, который давно уже стал составной частью современного искусства.

Как ни странно, лучше всего неблагополучие в российском театральном лицедействе зафиксировало российское кино. Заметили ли вы, что если прежде участие в фильме выдающихся артистов – от Иннокентия Смоктуновского до Олега Борисова и от Евгения Леонова до Евгения Евстигнеева – было неким знаком качества, то теперь я лично, завидев в анонсе кинофильма имя какой-нибудь отечественной театральной звезды на возрасте, понимаю, что, скорее всего, предо мной невообразимый трэш. Исключения тут лишь подтверждают правило. А самое страшное, что можно увидеть в русском кино, – это как раз российская театральная манера игры (смотри фильм Никиты Михалкова «12»).

С удивлением начинаешь понимать, что голливудские звезды сейчас в большей степени соответствуют заветам системы Станиславского, чем народные и заслуженные артисты РФ.

Они куда лучше научились создавать на экране выразительную естественность и тысячью мелочей – жестов, движений, мимики – ее отчеркивать. И это, повторяю, не в артхаусном кино, а в самом что ни на есть «мейнстримном». Об артхаусном и речи нет. В нем российская привычка «хлопотать лицом» давно уже выглядит как палка-копалка в институте по разработке нанотехнологий. За время, прошедшее с конца 1980-х годов, сознание большинства театральных корифеев парадоксальным образом не двинулось вперед. Оно скорее вернулось назад – в какие-то дорежиссерские времена. Сами же корифеи, за редким исключением, из богатства нашего театра теперь превратились в его беду. Им нужен только бенефис, бессмысленный и безотрадный.

Гностики и стоики современного театра

11/12/ 2013

Хосе Ортега-и-Гассет написал в первой четверти прошлого века трактат «Дегуманизация искусства». Его название с некоторых пор стало чем-то вроде слогана в устах консерваторов всех оттенков и мастей. Даже редко навещающий фестивали и биеннале человек знает (слышал краем уха, видел краем глаза), что современное искусство дегуманизировано дальше некуда. И герои его – не герои, а какие-то скудельные сосуды, до краев наполненные отчаянием.

Люди, заброшенные в земную юдоль, и злой демиург, равнодушный к страданиям своих созданий, – вот два главных лейтмотива современного театра. Самым впечатляющим образом этот иногда стихийный, а иногда и вполне себе отрефлексированный гностицизм представлен в творчестве Ромео Кастеллуччи. Знаменитый итальянец с такой физиологической дотошностью напоминает зрителям о бренности всего сущего, что его театр сам бог велел назвать анатомическим.

В основе первой части его спектакля «Генезис» лежала, как несложно догадаться, Книга Бытия, но обнаружить на сцене главное действующее лицо этой книги – Бога-Творца – было невозможно даже при помощи самой изощренной оптики. Зато Люцифер – высокий, костлявый, с печальным лошадиным лицом – был тут как тут. В самом начале представления он приходил в кабинет мадам Кюри, в опытах которой мир рвался «атóмной лопнувшею бомбой», а потом, перебирая длинными паучьими пальцами, произносил на древнееврейском слова Торы. Так что возникало ощущение, что именно он мир и создал. Стоит ли удивляться, что страдание появилось в этом мире задолго до грехопадения.

Адам, которого представлял застывающий в немыслимых позах гуттаперчевый мальчик, ворочался у Кастеллуччи в большом стеклянном кубе. Еву изображала больная раком женщина, у которой удалена грудь. У Каина – он появлялся в третьей части – вместо левой руки болтался какой-то жалкий отросток. Поскольку кроме людей (и до людей) Люцифер создал еще и животных, на сцене то и дело возникали чучела разных зверушек, причем эта мертвая природа радовала глаз куда больше, чем живая в виде человека. В целом же «Генезис» напоминал нечто среднее между кунсткамерой и лавкой таксидермиста.

Вряд ли осознанно, но весьма последовательно демонстрирует гностический взгляд на мир и выдающийся немецкий хореограф Саша Вальц. Особенно ощутим он в ее знаменитой трилогии о телах. Все мы – квинтэссенция праха. Энциклопедия изъянов. Хозяева своего тела и его рабы. В механическое соединение наших мышц, кровеносных сосудов, печенки с селезенкой, как в крайне ненадежный конструктор, помещены томящееся сознание, мысли, чаяния. Жизнь вообще устроена как ловушка, в которую попадаешь, не приложив для этого решительно никаких усилий.

Характерные для современного танца сюрреалистические метаморфозы у Вальц не удивляют, а скорее удручают. Печальные кентавры, составленные из двух человеческих тел, с недоумением рассматривают собственные ноги. Ну что с ними делать – и прилечь трудно, и присесть не удается. Танцовщики Вальц напоминают скитальцев, заплутавших в пространстве сцены. Они выбегают из-за кулис и опять возвращаются туда в поиске каких-то новых, неизведанных ощущений. Им кажется, что они танцуют, зрителям – что сам танец сплетает из них замысловатые узоры. Безжалостный вихрь несет их по земле, как опавшие листья, иногда взметая их к небесам.

Когда смотришь спектакли Вальц, вдруг понимаешь, почему именно современный танец стал едва ли не главным театральным эквивалентом ритмов и чувствований современной жизни. Тут сделали героями не прекрасных премьеров и премьерш, властелинов сцены и собственных тел, а похожих на нас, некрасивых, неприкаянных людей. Гнущихся к земле и колеблемых ветром мыслящих тростников, думающих, что они импровизируют свою жизнь, и не понимающих, что это сама жизнь безжалостно импровизирует всех нас.

Хедлайнеры современного театра словно бы пытаются найти некую опору в обезбоженном мире, с горечью признают свое очередное поражение и вновь продолжают попытки.

В выдающемся спектакле «Vsprs» Алана Плателя герои живут в странном месте, в некоей гористой местности. Причем горы похожи здесь на ангельские крылья, перья которых сделаны из нижнего (не очень чистого) белья. Музыка Клаудио Монтеверди (vsprs – лишенное гласных, словно дыхания слово «vespers» («вечерня») – сокращение от названия оратории великого композитора «Vespro della Beata Vergine») звучит возвышенным контрапунктом к страданиям этих людей. Их движения по большей части напоминают конвульсии. Их попытки прорваться к трансценденции тщетны. И вот в финале – страшном своей беспредельной выразительностью – конвульсии достигают апогея. То, что проделывают на сцене танцовщики Плателя, очень похоже на коллективную мастурбацию. За которой еще одна попытка протянуть руку туда в запредельное… дальше тишина. Смерть. Агония. Чудовищная гекотомба, в которой мертвецы хоронят своих мертвецов.

Финал «Vsprs» явственно рифмуется со сценами «Ада» Ромео Кастеллуччи, который, по мысли режиссера, отождествлен с жизнью на земле. В большом прозрачном кубе мы видим резвящихся детей, еще не знающих о скорбях мира и о бесконечной череде умираний. Безмолвная и безликая массовка тут же по соседству демонстрирует нам порочный круговорот жизни и смерти, частью которого мы тоже с неизбежностью станем. Ближе к финалу огромный амфитеатр авиньонского «курдонёр», где была сыграна премьера «Ада», накрывал безразмерный белый саван, и весь зал превращался вдруг в огромную братскую могилу. В ней не было табличек с фамилиями. В ней все равны и все забыты.

Вопрос «Понравился ли вам этот спектакль?» (равно как и спектакль Плателя) лишен, как мне кажется, всякого смысла. Понравиться он не может. Он может произвести впечатление. Точнее, он не может его не произвести. Шок есть его составная и неотъемлемая часть. Судороги, которые сводят тела персонажей Плателя, есть судороги всего европейского театра, утратившего веру в разумность жизни, но отчаянно пытающегося постичь ее тайну. На пределе своих физических возможностей. В максимальном напряжении самой телесности. Через хруст Адамовых костей и конвульсии новой Евы.

Но в чем же смысл той сильной и беспощадной встряски, на которую обрекает зрителя современный театр? Я бы ответила так: в снятии неких фильтров, какие человек в своей обыденной жизни, часто сам не отдавая себе в этом отчета, помещает между собой и бытием. Мы отсекаем массу вещей, связанных с естеством человека, с его физиологией, с бренной, недолговечной его природой. Если бы не эти фильтры, большая часть людей, вероятно, просто сошла бы с ума. Современное искусство все чаще и все беспощаднее снимает их. Оно ставит нас лицом к лицу со страшными и пугающими сторонами жизни, не только социальной, но жизни как таковой.

Этот эффект шоковой терапии, конечно же, восходящей к театру жестокости Антонена Арто, можно было бы отчасти сравнить с религиозной практикой (недаром у буддийских монахов одна из медитаций предполагает длительное созерцание разлагающихся трупов), если бы не одно «но». Современное искусство, в отличие от религии, не предлагает человеку никакого выхода и никакой надежды на спасение. Оно просто требует от него стоического мужества, с которым надо взглянуть реальности в лицо.

Стоит ли удивляться, что лишенная всяких опор и обезбоженная реальность современного театра оказывается предельно антропоцентрична. Человек тут воистину есть мера всех вещей – пусть ненадежная, но единственная. Иногда он и вовсе становится творцом в отсутствие Творца. Ведь если злой создатель материального мира так недвижен и глух, что кажется порой вовсе мертв, человеку приходится брать на себя его функции.

В «Пасо Добль» Жозефа Наджа сам режиссер и приглашенный им в проект скульптор Мигель Барсело не выходят на сцену, а буквально пробиваются через глиняную стену – тугую, но податливую. Пол тут тоже глиняный, мягкий. И вот два героя на глиняной земле, два Адама, два пахаря и гончара, начинают вдохновенно лепить что-то из глины. Покрывают ее узорами. Оставляют на ней отпечатки ног, локтей, лица. Обрабатывают ее мотыгой. Бросаются ею. Врастают в нее. «Мы оставим след на земле, потому что мы люди, а не города», – сказал как-то парадоксалист Ионеско. Надж и Барсело оставляют след. Чтобы потом, опять пробившись сквозь глину, но уже не с той, а с этой стороны, навсегда исчезнуть за стеной. Сами себе Адамы и сами себе Творцы, из глины созданные и в глину обратившиеся. Пробившиеся на часок с того света на этот. Так и не постигшие, но все же изменившие его. «На стекла вечности уже легло мое дыхание, мое тепло…»

Вопреки тезису великого испанца современный театр являет нам не «дегуманизацию искусства», а скорее вариант «нового гуманизма». Классический гуманизм требовал от человека соответствия высоким идеалам. Он предполагал ответственность за свои деяния и наличие в мире нравственной и онтологической вертикали. «Новый гуманизм» не предъявляет человеку никаких счетов. Он готов принять его со всеми его несовершенствами, со всеми изъянами тела и души. Он буквально зациклен на человеке. На его уязвимости, хрупкости, бренности, на его невозможности достучаться до небес. Если и можно упрекнуть в чем-то современный театр, так это не в бесчеловечности, а в чрезмерной жалости к человеку. Он так сострадателен и так нетребователен по отношению к нему, словно от него и впрямь осталась, по слову Гамлета, одна «квинтэссенция праха».

Спектакли

Бергман, Люпа и их «Персоны»

06/04/2012

В театральной Москве появился новый культ – это культ семидесятилетнего мэтра польского театра Кристиана Люпы. Тут можно было бы пуститься в рассуждения о том, как возникают культы в России, как режиссер, на изумительный спектакль которого «Калькверк» не так уж давно на питерском фестивале «Балтдом» невозможно было собрать даже один зрительный зал, вдруг на глазах превратился в икону. Это отдельный и интересный разговор. Но сейчас речь о другом, а именно о двух приехавших в 2012 году на «Золотую маску» спектаклях Люпы «Персона. Мэрилин» (о Мэрилин Монро) и «Персона. Тело Симоны» (о Симоне Вейль), вызвавших ажиотаж у московских театралов и спровоцировавших множество истолкований. Мы осмелимся предложить свою версию этих театральных событий и в качестве главного свидетеля привлечем Ингмара Бергмана. Ведь у Люпы с ним так много общего.

До Бергмана было ясно, что кино, даже выдающееся и уж тем более культовое, – это все равно «киношка». Оно не может избежать увлекательной сюжетности. Ему надлежит поражать – монтажом, трюками, спецэффектами. Шведский режиссер с самого начала, уже в конце 1940-х, перевернул все с ног на голову. Или поставил с головы на ноги. Он вытравил из кино «киношность» и резко повысил градус его интеллектуальности. Кто мог бы до него свести к абсолютному минимуму число действующих лиц и практически не выводить действие за пределы комнатных интерьеров, как в «Сценах из супружеской жизни», где бóльшую часть фильма в кадре только двое – Марианна и Юхан? Ни тебе погони, ни перестрелки, ни саспенса, ни монтажа аттракционов.

Это новое качество бергмановского кино бросается в глаза при сравнении не только с предшественниками, но и с современниками. Достаточно посмотреть один за другим «воспоминательный» фильм шведского мастера «Земляничная поляна» и «воспоминательный» «Амаркорд» Феллини. Этот нарочитый перенос акцента с внешнего на внутреннее заставил некоторых интеллектуалов-синефилов утверждать, что фильмы шведского мастера – вообще не кино, а просто перенесенная на экран литература. Они по-своему правы. Для них кино – это все равно немного «киношка». После Бергмана мы узнали, что кино – это кино.

Люпа проделал в театре сходную вещь. Он намеренно убрал из своих постановок все, что может отвлечь от жизни человеческого духа. Лишил артистов самых простых постановочных подпорок, тех самых, что в театральном просторечье зовутся «группой поддержки». Ну там музыку громкую включить в кульминационных местах, красочную массовку на сцену выпустить. На «Калькверке», заходя в зал, зритель спрашивал себя: позвольте, а где же декорация? Через десять минут: а свет чего такой тусклый? Через полчаса: ну, может, метафоры какие-нибудь появятся, достойные руки великого мастера? Ничуть не бывало. История театра насчитывает немало гениальных формалистов. Люпа – гениальный антиформалист, искренне считающий, что если выплеснуть воду из сосуда, она все равно примет какую-то форму. Пусть даже форму лужи. А вот если в сосуд, даже изящно расписанный, ничего не налить, он останется пуст. Два спектакля, что привезла в Москву «Золотая маска», – апофеоз его «антиформализма».

Это магнетические спектакли.

Не так-то просто описать словами тот совершенно невероятный, построенный на импровизации способ актерского существования, тот предельный телесный и душевный эксгибиционизм и способность медитировать прямо на глазах аудитории, которые демонстрируют артисты польского мастера.

Это странные спектакли.

Они, очевидно, рифмуются друг с другом, хотя какая, казалось бы, может быть связь между кинодивой, ставшей заложницей своего естества и своей испепеляющей сексуальности, и религиозной мыслительницей, не только всячески бежавшей своей телесности, но и вообще бесконечно умалившей свое «эго» – работавшей на заводе разнорабочей (а ведь могла бы сделать блестящую научную карьеру), отринувшей посмертную славу (от нее почти не осталось никаких трудов, лишь разрозненные дневниковые записи, поражающие своими прозрениями), умершей в Лондоне в годы войны от истощения (она добровольно приравняла свой рацион к рациону узников концлагерей). Можно подумать, что Люпа не столько сопоставляет, сколько противопоставляет Монро и Вейль. Но никакого со– или противопоставления тут нет и в помине.

Биби Андерсон и Лив Ульман в «Персоне» Ингмара Бергмана, 1966. Кадр из фильма

Ибо это – обманчивые спектакли.

Их смысл на эмоциональном уровне считывается легко, а вот на интеллектуальном – ускользает. Если мы попытаемся объяснить, чем, собственно, обогатил Люпа наше понимание личности Монро и уж тем более понимание богословских построений Симоны Вейль, выяснится, что этот добавочный смысл минимален. Попросту говоря, его нет вовсе. Он сводится к банальностям. Все, что можно извлечь из спектаклей Люпы и о Монро, и о Вейль, можно при желании прочитать в «Википедии».

О чем же тогда эти спектакли?

Своеобразной отмычкой к ним как раз и служит фильм Ингмара Бергмана «Персона». Не только предтечей, не просто импульсом, а именно отмычкой, которой почему-то немногие воспользовались.

Героиня фильма актриса (!) Элизабет Фоглер во время исполнения роли Медеи вдруг замолчала. Причину афазии объясняет врач клиники, в которую поместили звезду: у вас, говорит врач, произошло осознание огромного зазора между тем, что вы есть, и масками, которые вы, как, впрочем, и мы, все время носите. Врач у Бергмана почти дословно цитирует Карла Густава Юнга: «Персона – это… своего рода маска, которая, с одной стороны, предназначена для того, чтобы произвести впечатление на других, а с другой стороны, чтобы скрыть истинную природу индивида». Самый простой выход из этого осознания – самоубийство. Фоглер предпочла иной – решила замкнуться в себе, чтобы уже больше никем не казаться, не делать фальшивые жесты, не строить фальшивые гримасы.

Героини спектаклей Люпы тоже актрисы. В первом случае – это Мэрилин Монро, которой предстоит сыграть Грушеньку. Мы видим предсмертную попытку распадающегося сознания кинозвезды скинуть маску секс-богини: Мэрилин бунтует против навязанной ей роли и одновременно продолжает упиваться ею. Саму же Мэрилин играет удивительная Сандра Коженяк.

Во втором случае – как бы сошедшая с экрана на сцену Элизабет Фоглер: именно так зовут главную героиню спектакля «Персона. Тело Симоны». Перед нами, заметим, опять актриса, которая вживается в роль Симоны, пытаясь понять странное поведение своей героини, и ведет долгие диспуты с режиссером – ироническим alter ego самого Люпы.

Проще всего сказать, что и в том и в другом случае режиссер пытается отшелушить от личностей, в данном случае – выдающихся личностей, нечто наносное, некую шелуху, чтобы добраться до сути. Но мы уже выяснили, что именно о персонах Монро и Вейль он нам ничего и не сообщает. И это неудивительно, ибо суть состоит как раз в неуловимости сути.

Фильм Бергмана начинается со странных кадров, не имеющих никакого отношения к сюжету. На них сначала какие-то отрывки из немых (кажется, немых) картин, потом овца, потом рука, которую пробивают гвоздем. Человек и его кинообраз, человек и его имидж, агнец как образ Христа, Бог, воплотившийся в человека, – Бергман сразу задает огромный и оттого весьма расплывчатый контекстуальный объем самому понятию «персона», но историю он рассказывает внятную.

К бергмановской Фоглер приставлена медсестра, которая, впечатленная личным опытом своей героини, пускается в интимные откровения о случайном сексе на пляже, и из ее бесхитростного рассказа мы понимаем, что ее мучает тот же, что и Фоглер, вопрос – когда она настоящая. В тот ли момент, когда испытывает оргазм с незнакомым парнем или когда ведет добропорядочно-буржуазную жизнь со своим женихом? Известную актрису и ничем не примечательную медсестру объединяет лишь одно – вдруг обретенное понимание, что наши «персоны» отторжимы от нас, от чего-то глубоко в нас запрятанного, от нашей экзистенции. Отношения двух женщин очень скоро приобретают характерный для Бергмана характер любви-ненависти. Их неодолимо тянет друг к другу. И вот в какой-то момент мы видим, как их лица на экране вдруг совмещаются, а из двух половинок складывается одно лицо.

И тут проступает главная, как мне кажется, мысль Бергмана, подхваченная потом Люпой. Его, я бы сказала, прозрение: осознание зазора между твоими «персонами» и твоей невыразимой экзистенцией есть предпосылка к тому, чтобы стать другим; человек способен к перевоплощению именно потому, что он не довлеет самому себе.

Бергман, оттолкнувшись от театра, уходит в размышления о бытийственных проблемах. Люпа, оттолкнувшись от бытийственных размышлений Бергмана, приходит к сугубо театральной проблематике. Его спектакли не о Монро, не о Фоглер и не о Симоне Вейль – они о самой природе театра. О том, что путь к себе идет через другого. Путь Сандры Коженяк к себе – через Мэрилин Монро, путь Монро к себе – через Грушеньку, путь Элизабет Фоглер из спектакля Люпы – через Симону Вейль, etc, etc…

Только становясь другим, ты можешь хоть на мгновение обрести какую-то целостность. Но для того чтобы стать другим, надо прежде всего понять, сколь неустойчиво твое собственное «я». Как велик зазор между тобой и твоими «персонами». Чтобы стать другим, надо сначала разрушить, разъять себя на части. Это мучительный и болезненный процесс. Недаром репетиции и даже спектакли Люпы так чреваты скандалами. Недаром некоторые артисты уходят от Люпы, устроив ему обструкцию прямо на премьере. Но когда к финалу спектакля «Персона. Тело Симоны» к Элизабет Фоглер вдруг входит Симона Вейль – то ли призрак, то ли видение, то ли она как таковая, и когда в самом финале вот эта Фоглер (выдуманная Бергманом, а теперь обретшая плоть в спектакле Люпы) ложится на кровать рядом со свернувшейся там калачиком, измученной головной болью Симоной, я верю не только в реальность каждой из них. Я понимаю, что возможность выйти за пределы своего «я», почувствовать другого, как себя самого, – есть самая удивительная способность, дарованная человеку. Его главный и бесценный дар. И театр – это не только ярмарка фальши и тщеславия, над которой Люпа то и дело подсмеивается, это еще и редкая и прекрасная возможность осознать всю ценность и возвышенный смысл этого дара.

Анатолий Васильев: «Серсо» и иллюзии

20/05/2013

В начале мая в кинотеатре «Пионер» состоялся первый публичный показ фильма «Серсо», смонтированного Анатолием Васильевым из видеозаписей его же легендарного спектакля, который больше четверти века назад шел на малой сцене Театра на Таганке.

Уже тогда было понятно (пусть не всем, но многим, и мне в том числе), что это шедевр. Но все ли шедевры производят впечатление спустя десятилетия? Да еще в записи, да еще надо бы учесть качество тогдашней – чуть ли не полулюбительской – съемки. «Серсо» такое впечатление производит. Мастерски смонтированная Васильевым видеоверсия спектакля не просто воскрешает сладостные воспоминания о нем – она во много раз их усиливает.

Тот давний спектакль, который я видела еще студенткой ГИТИСа, остался в памяти не как отрефлексированный театральный феномен, а скорее как ощущение. Помню, как завораживала круговая мизансцена второго акта – белоснежная скатерть, киноварь высоких бокалов, прямые спины сидящих за большим овальным столом героев и нарочито галантные, похожие на балетные па движения их рук – протянуть письмо двумя пальцами и так же изящно двумя пальцами его перехватить. А игра в серсо и вовсе вызывала почти катартический эффект. Вся эта пленительная красота была подробнейшим образом описана в театроведении и не без помощи самого режиссера, умеющего подводить мощную теоретическую базу под собственную театральную практику, проанализирована, но сейчас, спустя четверть века, в ней появились, как кажется, новые, прежде не слышимые обертоны.

Напомним читателю вкратце сюжет пьесы, сочиненной не только драматургом Виктором Славкиным, но и самим Васильевым, а отчасти и всей командой артистов: в известном смысле тут перед нами едва ли не первый на российской почве выразительный пример постдраматического театра…

Акт первый. Компания из шести человек приезжает в загородный дом. Его получил в наследство от двоюродной бабушки главный герой спектакля Петушок. Компания состоит из более или менее случайно подобранных людей – от бывшей любовницы Петушка до шведа Ларса, с которым хозяин дома познакомился, стоя у светофора. В идеалистическом порыве Петушок называет всех их «милые колонисты» и предлагает жить вместе своеобразной коммуной («…этот дом, знайте, – он ваш»).

Акт второй. В сюжет пьесы вторгается новый герой, а в дом – нежданный гость: Николай Петрович Крекшин (Кока), когда-то ухаживавший за бабушкой Петушка «Лизанькой». Его рассказы об их любви, об играх, нравах, обычаях былых времен и чтение куртуазной любовной переписки становятся основой этого акта. Лишь ближе к концу мы понимаем, что за душещипательными воспоминаниями Коки кроется незамысловатая прагматическая подоплека. Некогда галантный кавалер, а ныне прозябающий в брянской коммуналке обыватель был женат на Лизаньке. Брак длился недолго – «неделю и один Божий день». Но теперь Кока, а вовсе не Петушок – наследник первой очереди. Один из гостей дома, Паша, историк, ныне зарабатывающий на жизнь тем, что в прямом смысле обивает двери квартир, предлагает Крекшину купить у него дом.

Акт третий. Утро следующего дня. Крекшин сжег свидетельство о браке. Он ни на что больше не претендует. Дом по-прежнему принадлежит Петушку. Но компания все равно разъезжается. А дом затягивают, словно саваном, черным полиэтиленом.

* * *

В спектакле Васильева бросается в глаза удивительный парадокс. Внешний сюжет «Серсо» представляет собой борьбу хорошего с лучшим и, в сущности, лишен стержневого условия любого действия – конфликта, ибо тот конфликт, который тут намечается, на поверку оказывается мнимым. Завязка, кульминация и развязка налицо (им вполне соответствуют три части спектакля), а конфликта как такового вроде и нет. Но этот бесконфликтный, почти идиллический внешний сюжет сосуществует с полным трагической безысходности сюжетом внутренним. Откуда берется здесь безысходность?

В виденном давно спектакле и теперешнем фильме я расслышала разные ответы на этот вопрос.

В «Серсо» 1985 года отчетливо звучала тема эскапизма, бегства от опостылевшей и некрасивой во всех смыслах жизни с коммуналками, кооперативами и неумением правильно пользоваться столовыми приборами к иным, прекрасным берегам. Петушок и его товарищи были родом из советской действительности. Они являли собой знакомый тип людей, которые не диссидентствуют, не борются с неправедной властью, просто не могут окончательно укорениться на советской почве. Оказавшись в доме, они как бы перемещались из оставшегося за бревенчатыми стенами советского быта в мир большой истории и культуры. И это перемещение возвышало их, даже физически преображало. Вместе с куртуазной перепиской Коки и Лизаньки во втором акте «колонисты» читали письма Пушкина, Цветаевой, Книппер, на глазах превращаясь из людей советской обочины в наследников Золотого и Серебряного веков.

В третьем акте случайно и временно связанные домом (кораблем, плотом – морские ассоциации в полной мере выявляла декорация Игоря Попова) герои оказывались словно бы совмещены в некоем похоронном, поминальном действе. Была обреченность – едва ли не предсмертная – в их судорожных движениях, позах, вскриках. Они вопрошали в исповедальном раже, как же мы живем, их корчило их же собственным откровением, но на поверку оказывалось, что за откровением ничего особенного и нет. Кончался праздник, кончалась исповедальная патетика, и все затягивалось саваном. Герои уезжали из дома, потому что вдруг ясно становилось: и колонисты, и старорежимный Кока с его унылым брянским настоящим не готовы причалить к иным берегам. Бремя советского человека можно преодолеть лишь в каком-то едином порыве, но Серебряный век окончен, а вишневый сад вырублен. Только память о них иногда материализуется, оставляя надежду на иную, прекрасную жизнь.

В 2013 году все акценты сместились. Контекст 1980-х остался далеко в прошлом. То, что «милые колонисты» – люди советской обочины, уже не играет в спектакле сколь-нибудь значимой роли, а «Серсо» уже не воспринимается как поколенческое высказывание. Теперь это спектакль о вечной несбыточности мечты, о невозможности выпрыгнуть из земных условностей и иерархий и спрятаться от большого мира в малый мир своей компании. Ветхий дом по-прежнему предстает тут отрешенным от мирской и всякой суеты прибежищем, где, если постараться, можно начать жизнь с чистого листа, но приобщение к истории теперь не возвышает – оно скорее разрушает надежды.

Через Коку в спектакль входит теперь не просто прекрасное прошлое, в котором красиво признавались в любви красивым женщинам и играли в серсо в пудреных париках, но еще и прошлое, в котором рубили головы на гильотинах и совершали предательства и измены. И если поначалу дом, куда приехали колонисты, – это некий не наполненный конкретным содержанием локус, прекрасная абстракция, в которой, как кажется, можно построить Телемское аббатство, то в третьем действии стены дачи уже пропитаны историей.

В спектакле середины 1980-х герои покидали дом, потому что не дотягивали до Серебряного века. Потому что жизнь в большой культуре оказывалась им не по плечу. В 2013-м ясно, что греза о прекрасном дореволюционном прошлом – тоже утопия. История – не только советская, но и как таковая – таит в себе червоточину. Мы не то чтобы до нее не дотягиваем – мы ей обречены. Она вторгнется со своими грязнотцами во всякую попытку жить в идеальном мире. Нет никакого чистого листа: на нем – хотим мы того или нет – проступают не только изящные вензеля, но и кровавые письмена. А потому – оставь надежду, всяк входящий в дом.

Советский контекст канул в Лету. Иллюзия, что через приобщение к России, которую мы потеряли, – к умению красиво пить вино из высоких бокалов и писать изысканные письма – произойдет возрождение впавшей в беспамятство страны, развеялась. А спектакль остался: противопоставление (сопоставление) вечности и времени, идеала и исторической реальности вышло в нем на первый план. И это со(противо)поставление – то, на чем строится так или иначе вся театральная эстетика Васильева. Именно оно определяло фантастическое существование артистов в «Серсо». В игре Альберта Филозова (Петушок), Натальи Андрейченко (Наташа), Алексея Петренко (Кока), Юрия Гребенщикова (Виктор Иванович) и всех без исключения участников этого представления ощущались в равной степени укорененность во времени и абсолютная над– и вневременность. Артисты жили в своих персонажах, склонных не только к исповедальности, но и к фарисейству, к искреннему, милому, извинительному притворству, и над ними – в каком-то горнем, идеальном мире. Совмещение земного и неземного, здешнего и потустороннего и давало тут такой поразительный катартический эффект.

В сущности, Васильев предложил в этом спектакле тот путь развития сценического искусства, который мало кто смог подхватить – и у нас, и на Западе. Русский театр в 1990-е по большей части впал в коммерцию и рутину. Западный – в острую социальность, в острый и порой ошарашивающий сильными свершениями сценический гротеск, в интересные эксперименты, лежащие в стороне от исследования психологии артиста. Но явить на сцене возвышенную красоту, не ставшую кичем, и пафос, не обернувшийся театральной пошлостью, – я бы сказала, явить живое присутствие идеала, недостижимость которого не отменяет его наличия, – с тех пор никому не удалось: словно театру была задана некая планка, которую и с разбегу (а четверть века – немалая дистанция для разбега) не так-то просто взять. По счастью, у нас теперь есть фильм: можно посмотреть его и убедиться, что идеал все-таки возможен.

Волшебная палочка Брука

17/11/2010

Прежде чем рассказать о «Волшебной флейте» Питера Брука, стоит описать знаменитый парижский «Буфф дю Нор» – уж очень выразителен сам по себе интерьер этого удивительного театра. Не очень большой зал с высоким, даже величественным куполом напоминает интерьер какого-то не отреставрированного собора. Там, где в церкви обычно находится орган, тут расположились зрительские галереи, гипсовая лепнина которых, тоже какая-то «облезлая» и белесая, контрастирует с выкрашенной красной краской сценой. Этот красный цвет ненавязчиво отсылает нас к привычному в традиционном театре красному бархату занавеса и кулис. Но все изъяны штукатурки, все словно бы полученные от ударов шрапнели выбоины, красная краска лишь подчеркивает.

Сцена тут без подиума, но из-за необычного строения зала она кажется алтарной частью собора. Пошловатому определению «театр-храм» в интерьере «Буфф дю Нор» дан какой-то очень простой и убедительный визуальный эквивалент. И глаз от этой сцены не оторвать.

Я, признаться, ожидала увидеть тут совсем другой спектакль. И о другом. Мне казалось, что увлеченный идеей «опрощения» Брук увидит в «масонской» опере Моцарта очередной сюжет для такого опрощения. Сделать это было несложно. Достаточно было отдать роль мудреца Зороастро темнокожему артисту с просветленным лицом. Кому-нибудь вроде Сотигуи Коуяте, игравшему некогда у Брука африканского мудреца Тьерно Бокара. И принц Тамино спасался бы в царстве этого темнокожего мудреца от губящих душу соблазнов европейской цивилизации, которые олицетворяли бы владения Царицы ночи. Ничуть не бывало…

«Волшебная флейта» Моцарта в постановке Питера Брука, Театр «Буфф дю Нор», Париж, 2011. Кадр видеозаписи

Столь важное для шедевра Моцарта противостояние темной царицы и светлого Зороастро у Брука вообще отодвинуто на второй план. Главными героями его спектакля оказываются отсутствующие в либретто Эмануэля Шиканедера, местами, признаться, весьма нелепого и путанного, два комедианта. Вот они-то как раз и сыграны темнокожими артистами. В сущности, спектакль этот – вольное сочинение Брука по мотивам знаменитой оперы. Оркестра у него, разумеется, нет. Все оперные партии исполняются под аккомпанемент стоящего прямо на сцене рояля. Поют по-немецки, говорят по-французски. И хотя бóльшая часть оперных партий сохранена, сочинение Моцарта-Шиканедера в постановке «Буфф дю Нор» напрочь лишается своего эзотерического масонского подтекста и обретает очень внятный смысл.

У Шиканедера принца Тамино в самом начале оперы преследует некая Змея, от которой спасают его феи Царицы ночи. У Брука никакой Змеи нет. И фей тоже нет. Тамино – явно в шутку, понарошку – преследует один из комедиантов, и он же потом оказывается спасителем принца. Именно он, но уже вместе со своим темнокожим соратником по сценическому ремеслу, снабжает Тамино волшебной флейтой, а Папагено – нет, не колокольчиками, как в либретто, а волшебным музыкальным треугольником – ироническое обыгрывание одного из масонских символов. Сказочного антуража – всех этих разноцветных перьев, в которых обычно появляется на сцене Папагено, тут тоже нет. И принц, и птицелов, и мавр Моностатос сыграны у Брука обаятельными белокожими юношами, разгуливающими по сцене во вполне обычной одежде. Вся сценография спектакля – высокие бамбуковые шесты на металлических основаниях да пресловутые коврики. И распоряжаются этим сценографическим «богатством» исключительно темнокожие артисты. Границы, отделяющие владения Царицы ночи от царства Зороастро, тут условны. Достаточно переставить бамбуковые палочки, и ты уже в другом царстве-государстве. Но сила у шестов в руках комедиантов поистине магическая. Так что Памина, похищенная дочь Царицы ночи, будет смотреть на свою мать, стоя по ту сторону бамбуковых ограждений, и даже тянуть к ней руку, но дотронуться до нее так и не сможет.

Во введенных в сюжет «Волшебной флейты» комедиантах воплощена у Брука наивность старого театра и его же волшебная мощь. Темнокожие озорники по ходу дела превращаются то в жрецов Зароастро, то в пособников Царицы ночи. Но на самом деле они не подчиняются ни одному из них. Они не их служители, они служители сцены. И они же ее повелители. Именно волшебная сила театра, а вовсе не магия Зороастро преображает героев.

Эта «Волшебная флейта» заставила меня вспомнить другой поздний спектакль Брука – «Гамлета». Там тоже все разыгрывалось на коврике. Точнее, на большом, покрывающем собой почти все сценическое пространство ярко-оранжевом паласе. Зрительские трибуны окружали палас с трех сторон. Четвертая сторона – глухой задник.

Когда в сцене мышеловки комедианты начинали представлять «Убийство Гонзаго», они расстилали на этом «коврике» свой коврик. Каждая сценическая условность подавалась нарочито, с отбивкой. Полоний с Клавдием решали понаблюдать за Гамлетом с Офелией и прятались, как дети, за кусок ткани, которую сами же на глазах зрителей разворачивали перед собой.

Артистов, как и положено в театре на коврике, было немного. Разновозрастная пара представляла сначала Розенкранца с Гильденстерном (Гильденстерн – Розенкранц в молодости, Розенкранц – Гильденстерн в старости), потом лицедеев из странствующей труппы, потом могильщиков. Клавдия и убиенного им старого Гамлета играл один актер. Фортинбраса, челяди и солдат не было вовсе. Здесь бессмысленно было искать какой-либо концептуальный выверт, ибо он не предполагался в принципе. Как, впрочем, и театральные метафоры – их в этом «Гамлете» тоже не было. Действие у Брука летело к финалу словно стрела.

Здесь Лаэрт не врывался к Клавдию с вооруженной охраной, а просто приходил и спрашивал: «Где мой отец?» Здесь представление о печальной судьбе Гонзаго разыгрывали в одном шаге от сидящих на подушках короля с королевой. Так дети играют с куклами и паровозиком на полу прямо перед носом у родителей. Здесь даже Призрак входил в пространство земной жизни, как входят в соседнюю комнату. «Вот он, смотри!» – говорил Горацио. Гамлет оборачивался – за спиной стояла Тень отца. Я видела десятки «Гамлетов», но никогда не видела, чтобы сцена встречи с запредельным была сыграна столь бесхитростно и пронзительно. Это, собственно, и не Тень даже, а сам отец – живой, теплый, к которому Гамлет сначала тянет руку (парафраз микеланджеловского Адама читается, но на нем не настаивают), а потом обнимает за ноги, словно просит: «Не уходи, не оставляй меня одного». Не живой встречается с мертвым, а два близких человека друг с другом. Это встреча после долгой разлуки перед еще более долгой, длиною в вечность. Потом Призрак в соответствии с текстом пьесы появится еще раз – в сцене разговора Гамлета с матерью. Подойдет к Гертруде сзади, попытается обнять и в последний момент остановится. Не потому, что отделен от нее заветной чертой. Просто не решится прикоснуться к любимой, но предавшей его женщине. В конце все умирают, упав на оранжевый коврик. Даже Клавдий принимает смерть спокойно, как избавление от вечного страха и душевных мук. Из-за кулис выйдет уже покойная Офелия и ляжет рядом. Поставит точку в финальной гекатомбе, и Фортинбрас так и не явится, чтобы убрать тела.

Гамлета играл Уильям Надилам. Темнокожий красавец запомнился московским зрителям заглавной ролью в приезжавшем к нам на гастроли «Сиде» Деклана Доннеллана. Помню, как в сцене, где Сид рассказывает о том, как он рубился с маврами, Надилам не торжествовал, а почти плакал, с ужасом вспоминая кровавую бойню, и вслед за ним готов был пустить слезу весь зал. В безупречном классицистском герое ежесекундно чувствовалось биение внутренней жизни. О Гамлете и говорить нечего. Чернокожему принцу веришь с первой сцены и безоговорочно.

И тут мы подходим к самому главному. Не только заглавная роль, но и все главные мужские роли спектакля сыграны темнокожими артистами, и в этом есть свой смысл. Действие бруковского «Гамлета» разворачивается не при дворе европейского монарха, а скорее во владениях африканского царька. У него и трона-то своего нет – одно название, что царь. Особенно впечатляет Полоний, старый, плохо говорящий по-французски негр, не похожий не только на царедворца, но и вообще на артиста. Худощавый заскорузлый крестьянин, вчерашним днем от сохи. О политесах и этикете он не имеет ни малейшего представления, сплести интригу для него так же сложно, как Клавдию покаяться. Он – воплощение здравого крестьянского смысла, попавший во всю эту царскую историю как кур в ощип. И его, конечно же, отчаянно жаль. Вот этот самый Полоний и есть, на мой взгляд, не только участник, но еще и гипотетический зритель бруковского спектакля – предельно наивный и душевно подвижный.

В нынешнем «Гамлете» наглядно зафиксирована эволюция режиссера – от занимавших его прежде исследований в области архаических культур (в начале 1970-х он с артистами специально ездил в африканскую деревню и сделал на основе тамошних исследований знаменитый спектакль «Племя Ик») к декларативной простоте, с которой он пытается в последнее время воплощать на сцене произведения культуры европейской. Несмотря на видимое несходство, оба этапа в творчестве Брука имеют общее основание. Любая система, раз возникнув, стремится к бесконечному усложнению. В том числе и система театральная. Чем дольше существует профессия режиссера, тем прихотливей становятся ее приемы и способы воздействия на зрителей. Чем длиннее шлейф сценической традиции у «Гамлета» или «Вишневого сада», тем сложнее их контекстуальный объем. Брук пытается искупить первородный грех режиссуры, редуцировать порожденную ею сложность, свести театральное зрелище к чему-то первичному, безошибочно воздействующему на зрителя независимо от его образовательного и интеллектуального уровня. Это вовсе не та простота, в которую впадаешь как в ересь. Скорее, наоборот – попытка вернуться к простым, как десять заповедей, сценическим аксиомам, отказаться от глубины во имя прозрачности, от интеллектуальности во имя душевности, от изощренной формы во имя незамутненных постановочными изысками театральных первооснов. Можно было бы написать от Режиссуры во имя Театра, но в случае с Бруком эти понятия уже давно слились воедино.

В самом начале «Волшебной флейты» все тот же Уильям Надилам брал в руки флейту и проделывал с ней ряд нехитрых фокусов. Примерно таких же, какие проделают потом он и его соратник с героями «Волшебной флейты». В финале он же ловким движением руки словно бы выбрасывал флейту вверх, и все прочие персонажи следили за тем, как она, уже невидимая, взмывала к высокому куполу «Буфф дю Нор».

На спектакле, который мне довелось посмотреть, сидел сам Питер Брук. Он глядел на сцену внимательно, спокойно, безо всяких эмоций. Как-то отрешенно. Казалось, что этим своим спектаклем он не только утверждает магию старого наивного театра, но еще и прощается ней. Словно бы пытается сказать нам, что волшебной флейты и волшебной театральной палочки уже ни у кого больше нет.

Лев Додин: Тарарабумбия и реникса

01/10/2010

Спектакль этот поставлен вопреки энтропии. Во-первых, энтропии личной, ибо известно, как трудно мэтрам театральной режиссуры справляться с грузом своего величия, своей славы, своих штампов и привычек и как проклятая пустота заполняет все внутри талантливой души. Это и вообще в искусстве частое явление – исписался, изговорился, все, что мог, уже совершил. Но в театре и режиссуре это явление почти закономерное. Театр требует не только мудрости, он требует витальности, драйва, молодой энергии заблуждения. Сколько сейчас в России таких уставших мэтров, по инерции продолжающих чем-то руководить и что-то по разнарядке ставить?

Во-вторых, спектакль поставлен вопреки энтропии самого стиля, ибо освоение классического текста, выполненное в привычном фарватере – с бережным отношением к тексту, с кантиленой человеческих отношений, с поиском новых обертонов пьесы без резких режиссерских жестов, бьющих в глаза формальных изысков и острой социальности, – такой театр, да еще не на камерной, а на большой сцене, казалось бы, уже не может плодоносить. Он едва ли не повсюду вянет-пропадает. Кончилось его время, как кончилось, скажем, время талантливой станковой живописи. У Додина оно все еще продолжается.

Его отношения с Чеховым – особые отношения. В других спектаклях этот режиссер бывает эпичен, социален, масштабен. В спектаклях по Чехову (особенно последних лет) он еще и исповедален. Его проницания по поводу пьесы тут как-то особенно отражают его личное мирочувствование. И конечно, разница между предыдущей его чеховской постановкой – «Дядей Ваней» – и теперешними «Тремя сестрами» с неизбежностью бросается в глаза.

В «Дяде Ване» центральным был мотив жизни, простой в своих сложностях, радостной в своих печалях и мудрой в своей беспощадности. Деревянная фактура этого спектакля (художник Давид Боровский) в самой себе таила умиротворенность и сермяжную правду. В финале на словах Сони о небе в алмазах сверху опускались три стога сена – и они венчали настроение мудрого покоя. В «Трех сестрах», которые оформлял сын великого сценографа Александр Боровский, люди живут не в доме (кажется, это тот же дом, в котором обитали герои «Дяди Вани»), а все больше за его пределами. Сам же дом неприютен. В нем не укроешься ни от жизненных волнений, ни от страха бытия. Его фасад с пустыми глазницами окон может служить лишь чем-то вроде задника. В этих окнах герои время от времени застывают так, что их лица в приглушенном свете похожи на портреты старых мастеров – Рембрандта, Тинторетто: и впрямь станковая живопись. Ближе к финалу фасад надвигается на героев, неумолимо, как судьба.

И если призрак здесь когда-то жил,

то он покинул этот дом. Покинул.

Уже первые свои слова сестры (Елизавета Боярская, Елена Калинина и Ирина Тычинина) говорят на авансцене, стоя в тех позах, в каких, согласно давней традиции, принято произносить финальное «если бы знать». Драматическая нота задана в самом начале. Она не итожит спектакль, она его предвосхищает. И то, что по пьесе именины Ирины совпадают с годовщиной смерти отца, – лишь формальный повод для сумрачного настроения. Сумерки уже давно сгустились в душах героев – от них не убежишь. Надежды на Москву развеиваются при одном появлении Вершинина (Петр Семак). Этот грузный, потрепанный жизнью полковник, приехавший из Первопрестольной, самим своим видом свидетельствует – там тоже нет ни счастья, ни покоя.

Не мудрой просветленности исполнены эти «Три сестры», а скорее острого ощущения алогизма жизни, спутанности ее тропок, которые выводят совсем не туда, куда обещали. Все смещения смысловых акцентов, которые встречаются в додинской версии пьесы, так или иначе свидетельствуют об абсурдности наших надежд, планов на будущее. И поведение Ольги, которая на невинную фразу Кулыгина, что, если бы не Маша, он женился бы на ней, вдруг сольется с мужем своей сестры в отчаянном поцелуе. И порыв Ирины, вдруг на минуту принявшей пародийный романтизм Соленого и его страстность за желанную «настоящую любовь». И прозрение Тузенбаха (Сергей Курышев), вдруг перед дуэлью ясно понявшего, что остаться с Ириной – значит погубить ее: смерть тут и впрямь лучший из всех возможных выходов. Гиньольным отсветом этот алогизм жизни явлен в Наташе, которая является в дом Прозоровых, судя по всему, уже беременной от Протопопова. Но главное – как укрупняется у Додина фигура Чебутыкина (Александр Завьялов), когда-то безнадежно любившего мать Прозоровых. Все его «может нас и нет вовсе, а только кажется, что мы есть», обычно проходящие по ведомству милой болтовни, заполняющей паузы, тут вдруг обретают страшный смысл. А Кулыгин (Сергей Власов), рассказывая о том, как ученик прочитал слово «чепуха», как реникса, решив, что оно написано на латыни, дважды (!) сам напишет это слово на стене дома. И его ЧЕПУХА так и останется белеть на ней до конца спектакля. В финале, после торжественных слов трех сестер, часть декорации вместе с ними уедет куда-то вбок, и на фронтоне дома останется лишь Чебутыкин, часы которого наигрывают мелодию абсурдистской «Тарарабумбии».

Тарарабумбия,

сижу на тумбе я,

и горько плачу я,

что мало значу я…

Часто, очень часто будет повторяться у Додина фронтальная мизансцена. Вот новый герой выходит из зала к тем, кто уже на сцене, останавливается к залу спиной, что-то говорит, а остальные отвечают ему, глядя мимо, поверх него. Они всматриваются в темноту зрительской аудитории, как вглядываются в небеса: небеса пусты, и где же еще искать ответы на проклятые вопросы. Уже заявленный в «Дяде Ване» стоицизм вновь оказывается смысловым стержнем этого спектакля. Только теперь он исполнен не спокойствия, а надрыва. «А пока НАДО жить». «Свою жизнь отдам тем, кому она, БЫТЬ МОЖЕТ, нужна». А пока НАДО ставить спектакли, продолжим мы. Потому что это кому-то нужно. Потому что здесь, на пустой сцене, которую обнажает уезжающий в самую глубину фасад дома, еще можно иногда обрести утраченный смысл и вкус жизни. Здесь энтропия еще не все пожрала. Здесь Лев Додин и его артисты еще очень много значат.

Робер Лепаж: следите за губами

27/07/2009

Рецензии трудно писать в двух случаях – когда спектакль не стóит разговора и когда сказать хочется так много, что не знаешь, с чего начать. Спектакль Лепажа «Липсинк» – второй случай. Это великий спектакль. Канадский режиссер, еще при жизни названный гением, не подчиняется никаким театральным законам, но сам эти законы творит.

Согласно законам Лепажа, в театре можно смешивать все жанры – от мелодрамы до детектива. Можно показать любое событие – от смерти на борту самолета до автокатастрофы с летальным исходом. Можно позволить себе перепады от высокопарности к иронии и от иронии к пафосу. Можно использовать любую, самую наивную театральную условность, не понижая при этом интеллектуального градуса спектакля. Для Лепажа понятия «масскульт» и «артхаус» словно бы не существуют. Для него пространство культуры едино. Он берет свое там, где захочет, ни у кого не спросив разрешения.

Все это, казалось бы, уже было в искусстве. Но все это было не так. Мы имели дело (да, собственно, до сих пор имеем) с кричащим постмодернистским столкновением жанров и стилей. Постмодернизм тычет нам в физиономию игрой этих самых жанров, из их нарочитой сшибки извлекая эстетическую энергию. Лепаж не насилует жизнь жанрами и не пытается уместить ее в прокрустово ложе «измов». Он лишь пытается расслышать ее звучание и зафиксировать ее трепет. У него соединение несоединимого происходит естественно и органично. Так, как соединяется оно в самой нашей жизни, которая, хотим мы того или нет, оборачивается то мелодрамой, то комедией положений, то трагедией, то детективной историей.

Робер Лепаж в собственном фильме «Обратная сторона луны» (2003), поставленном по мотивам его же спектакля, созданного в 2000 году

К тому времени, когда звезда Лепажа взошла на театральном небосклоне, на нем уже сияли звезды Тадеуша Кантора, Филиппа Жанти, Пины Бауш. Их спектакли по аналогии с авторским кино можно было бы назвать авторским театром. Они, как и Лепаж, не изощрялись в сценической интерпретации чужих текстов и не опирались на его величество Автора, а выдумывали спектакли из головы. Но в их театральных сочинениях была поставлена под сомнение сама необходимость сюжета. Все эти режиссеры лишь разворачивали перед нами поток сценических образов. Авторский театр Лепажа был принципиально иным. Лепаж сделал сочинение историй (причем историй эпических) базовой ценностью своей режиссерской системы. Творцы авторского театра подчеркивали дробность мира. Лепаж – его единство. В его спектаклях все отзывается во всем, а колокол, кто бы и по какому бы поводу в него ни бил, всегда звонит по тебе.

Девять часов девять превосходных артистов Ex Machina, претерпевая массу перевоплощений, рассказывают истории девяти людей, называя каждую из частей именем одного из героев. Действие перемещается из Великобритании в Никарагуа, с одного континента на другой. Смесь языков: герои «Липсинка» говорят на английском, французском, немецком и испанском. Смена эпох: перед нами проносятся годы и даже десятилетия. Сюжет развивается и разветвляется, словно растущее на наших глазах дерево. Вот оперная певица на борту самолета становится свидетельницей смерти молодой женщины с младенцем на руках. Вот она усыновляет младенца. Вот младенец вырастает, становится кинорежиссером и снимает фильм о своей матери, попутно узнавая страшную правду о том, как она была продана в сексуальное рабство из Никарагуа в Германию. Вот человек, помогший оперной певице найти младенца, становится спутником ее жизни. А вот он сам становится главным героем одной из историй. А героиней следующей истории становится его пациентка. А потом сестра этой пациентки. Ствол основного сюжета дает побег, а этот побег – свой побег. У ствола появляется крона, у веток – листья. Те, кого мы принимали за главных героев, уходят в тень кроны, а потом ближе к финалу вновь выглядывают наружу.

Пора бы сказать, что означает само слово «липсинк». Очень условно его можно перевести на русский как «синхронизация губ». Проще говоря, это искусство дубляжа, которое неоднократно будет явлено нам на сцене. Да и вообще голос («одинокий голос человека») – одна из центральных тем этого многонаселенного сценического эпоса. Человек в «Липсинке» наделяет голосом неодушевленную вещь (о, сколько тут говорящей бытовой техники!) и дублирует (то есть наделяет своим голосом) другого человека. Но точно так же одна жизненная история вдруг неожиданно дублирует другую историю. И ты глядишься в чужую жизнь, как в зеркало. И кто-то так же глядится в твою жизнь.

Помните, как в начале «Зеркала» Тарковского логопед учит немого подростка говорить, и тот мучительно рождает первые слова. Так и здесь. В начале было Слово… А точнее – в начале человеческой цивилизации было произнесенное слово. Оно было главным способом самовыражения человека. Человек разумный есть человек изрекающий. Как-то побочно эта мысль присутствует в спектакле Лепажа. Но куда важнее другая мысль. Человеческий голос – это нечто отчуждаемое от человека. Словно бы существующее само по себе. Как в звучащем в спектакле мифе про Эхо. «Липсинк» – это сплошное эхо. Эхо разных людей, разных эпох и поколений.

В отчуждаемости и перекличке разных голосов Лепаж нащупывает главную тему своего спектакля. Человеческая личность, как и сама реальность, словно складываются у него из составных частей. Из огромного множества зеркальных фрагментов. Ибо теперь, когда человечество все на свете готово оцифровать и зафиксировать для будущих поколений, отчуждаемым от человека оказывается в конце концов не только голос, но и сам образ человека. И чем больше способов зафиксировать действительность появляется у нас, тем более эфемерной и многомерной становится наша действительность.

Великий канадец вообще неравнодушен к новейшим открытиям физики, медицины, нейрохирургии, психиатрии. Сама человеческая личность словно бы увидена у него сквозь призму новейших открытий. И так же как неуловимой, квантовой, эфемерной предстает в научных изысканиях наша Вселенная, неуловимой, фрагментарной, «квантовой» предстает в спектакле Лепажа вся наша маленькая жизнь. Сколько бы ты ни пытался сложить огромный пазл бытия из доставшихся тебе фрагментов, в нем неизбежно останется огромное количество белых пятен. Неизбежно будет тайна, которую нам не разгадать. Но ты все равно, сознавая всю безнадежность своей работы, должен медленно и упорно складывать сей хитрый пазл. В этом видит Лепаж свою задачу. В этом видит он задачу театра. В этом видятся мне очертания новой, совсем не похожей на прежнюю, театральной эпохи.

Эймунтас Някрошюс: пришел Мефистофель к Господу

10/08/2009

Если задуматься, «Фауст» Гете – произведение, которое Эймунтас Някрошюс давно уже должен был поставить. Если задуматься еще крепче, он ставит его всю жизнь. Ведь что такое режиссура великого литовца, как не фаустовское желание положить к ногам весь мир, превращая деревяшку в лес, синюю тряпку – в небо, воду – в море, рукотворные объекты – в природные, и наоборот. Все, что вы знали о Някрошюсе раньше, вы узнаете и теперь. Воплощенная им на сцене реальность, где каждая вещь наделена душой и именно поэтому так легко превращается из вещи в метафору, опять налицо. Но можно с уверенностью сказать, что протагонист этого спектакля (его играет выдающийся литовский артист Владас Багдонас) – alter ego режиссера в куда большей степени, чем Гамлет, Макбет, Отелло или Дон Гуан.

Так уж получилось, что «Фауста» Някрошюса я смотрела вскоре после того, как в Москву на гастроли приехал «Липсинк» Робера Лепажа. И случайное соседство обнаружило вдруг, что два гения современного театра словно выполняют две равно важные миссии. Лепаж стал театральным рупором действительности, в которой мы живем. Някрошюс зафиксировал мир, который на наших глазах превращается в воспоминание. Ту самую уходящую натуру, на смену которой спешит оцифрованная и глобализированная реальность. Только не надо думать, что она хуже. В стремительно меняющейся жизни, где, стоя посреди широкого русского поля и держа у уха умещающийся в ладони приборчик, можно поговорить с Нью-Йорком, где «Войну и мир» можно запросто «сбросить» на флешку, где в течение одного дня можно побывать в разных частях света, есть свои потери, но и свои обретения. Если бы Фауст, не гетевский, а Фауст народных легенд и Кристофера Марло, узнал, что подобные чудеса станут возможны всего-то спустя пару столетий после его исторической встречи с хозяином преисподней, он, вероятно, попросил бы для себя не могущества (современникам Фауста каждый из нас показался бы магом и волшебником), он попросил бы сохранить тот рукотворный, соразмерный человеку мир, который плохо уживается с научным прогрессом. Но Фауст ни о чем подобном не ведал, а потому милый сердцу патриархальный мир зафиксировал сам Някрошюс.

Как и Лепаж, он пытается на языке сцены рассказать о самых важных проблемах бытия, понять, что движет миром и куда этот мир движется. Человек живет у него не в глобальной современной деревне, а просто в деревне, где конусообразные жестяные домики немного похожи на вигвамы. Господь Бог и его вечный антагонист живут тут же, неподалеку от Фауста. Бог Някрошюса ведает тяжести земного труда. Он работяга, изо всех сил вращающий колесо жизни, которое уподоблено детским качелям, сделанным из положенного на кубик бревна. Мефистофель, которому в спутники дан мелкий вертлявый бесенок, заходит к Господу по-свойски, иногда помогая крутить (у дьявола она идет легко – на холостом ходу) ось вселенной. Они решают свои проблемы на пятачке земли, где от церкви до кладбища расстояние не больше, чем от небес до преисподней. И в этой нарочитой патриархальности не только деревенский, в ней еще библейский дух. И потому борьба Фауста с проникшим к нему мелким и вертлявым субститутом Мефистофеля (сам Мефистофель на подходе) напоминает разом и деревенскую драку, и борьбу Иакова с Иеговой.

Тут все не могут друг без друга. Бог без дьявола. Дьявол без Бога. Фауст без них обоих. Они оба – без человека. Ближе к финалу два вечных антагониста будут поочередно брать на руки Маргариту (угловатая и трепетная Эльжбета Латенайте) и баюкать ее, пытаясь понять, на чьих руках она упокоится. Но она все кричит и кричит. Ей, соблазнительной, лукавой, озорной, но и бесконечно хрупкой в своей любви, нужны оба. А еще больше нужен Фауст. И спор Бога и дьявола (осуждена-спасена), кажется, не имеет конца.

Някрошюс словно нарочно очищает свой пронизанный христианскими мотивами языческий мир от городской накипи. Он выкидывает из «Фауста» Гете и погребок Ауэрбаха, и кухню ведьмы, и вообще весь средневековый город с его обитателями. Но движения планет, обвалов на вершинах гор или Вальпургиеву ночь мы тоже тут не увидим. Тут Фауст бродит по сцене с закрытыми глазами. Выставив руки вперед, он вслепую пытается нащупать смысл жизни. В финале точно так же блуждать вслепую будут все участники спектакля. Все – включая Бога и Мефистофеля. Они не просто вершители наших судеб, но еще и наши собеседники. Им тоже не все ведомо. Мы, как уверяет режиссер, вместе, общими усилиями ищем истину и жаждем гармонии.

В этом, во многом загадочном, но все же антропоморфном и едином мире клочок земли равен космосу, а человеческая личность не утратила своей цельности. Мир Лепажа совсем иной. Он, по слову поэта, дышит «осколочным воздухом века». Его персонажи живут не на клочке земли, а на самой земле, но все время ощущаешь, что земля эта заброшена в необъятные космические просторы. И Бог, если он и есть, растворен в мире и совсем не антропоморфен. И дьявол притаился в деталях, и его не распознать. И человек в этой огромной и фрагментарной реальности словно разъят на части.

И все же когда в финале «Липсинка» герой спектакля берет на руки свою давно умершую и ожившую лишь в его воображении мать и приседает с ней на авансцене, повторяя мизансцену «Пьеты» Микеланджело, видевший спектакль «Фауста» неизбежно вспомнит Бога и Мефистофеля, которые, взяв на руки, прижимали к груди Маргариту. И у Някрошюса, и у Лепажа, и в антропоморфном мире, и в наш осколочный век лишь любовь и милосердие имеют цену. Все меняется, они остаются.

Эйнштейн в стране Уилсона

24/01/2014

Ничто не устаревает так быстро, как авангард. Радикальные приемы тем стремительнее становятся общим местом, чем радикальнее они казались.

Со времени премьеры «Эйнштейна на пляже» на Авиньонском фестивале минуло почти сорок лет, но за эти годы шедевр Филипа Гласса и Роберта Уилсона не только не вышел в тираж – он пережил уже несколько возобновлений: в 1980-е, в 1990-е, в нулевые. Очередной revival состоялся в начале 2014 года в парижском Théâtre du Châtelet в рамках «Осеннего фестиваля», и даже в его традиционно сильной программе «Эйнштейн» все равно смотрелся главным событием – ажиотаж, аншлаги, стоячие овации в финале.

То ли Гласс и Уилсон уж очень опередили свое время, то ли сам театр после авангардных 1960–1970-х устремился по большей части в конвенциональную заводь, но так или иначе «Эйнштейн на пляже» смотрится сегодня произведением куда более современным, чем многое из того, что было сделано в сценическом искусстве относительно недавно. В том числе и самим Уилсоном. В тридцать четыре года (для режиссера это не молодость даже – юность!) он задал театру планку, которую не только остальным – ему самому взять непросто.

Рецензируя театральную легенду, всякий раз гадаешь, с какого бока к ней подступиться. Вроде бы все о ней уже известно. Все знают, что «Эйнштейн» идет много часов подряд, но антракта в нем нет. И сюжета тоже нет: Гласс сочинял музыку оперы, положив на фортепиано рисунки Уилсона, они-то, собственно, и стали «сюжетом». И с главными героями все как-то не очень ясно. Во всяком случае, Эйнштейна даже в тот момент, когда исполнитель, загримированный под великого физика, сидит слева на стульчике и играет на скрипке, трудно назвать протагонистом этого действа.

Опера «Эйнштейн на пляже» на музыку Филипа Гласса. Режиссер Роберт Уилсон, хореограф Лусинда Чайлдс. Премьера состоялась в 1976 году на Авиньонском фестивале. Спектакль дважды восстанавливался – в 1990-х и 2010-х. Кадр из видеозаписи спектакля 2012 года

Все помнят, что опус Гласа – Уилсона – это подлинный Gesamtkunstwerk: тут вам и балет, и опера, и короткие драматические скетчи, и театр сценографа, и клоунада с акробатикой. И одновременно это сплетение – я бы сказала, солнечное сплетение – самых важных стилей XX века. В лице Уилсона театральное искусство, для которого жизнеподобие всегда было оселком и неотменимой, как казалось, основой, словно бы наверстало все то, что искусство изобразительное прошло уже давным-давно. Абстракционизм, сюрреализм, супрематизм… Оказывается, черный треугольник где-нибудь в верхнем правом углу сцены может быть не менее важен, чем живой артист в левом нижнем углу, – кто бы мог подумать!

Но все это предварительное знание совершенно не позволяет разгадать магию спектакля и его – ой! – смысл.

Я понимаю, что вопрос «В чем смысл произведения?» и сам по себе глуп, а уж применительно к ранним бессюжетным работам Уилсона звучит и вовсе идиотски. И все же я почти всегда задаю себе этот вопрос. И если спектакль (фильм, роман) мне нравится, почти всегда могу на него ответить. Пусть неправильно с точки зрения другого зрителя и даже с точки зрения самого художника – неважно. Важно, выстраиваются ли в моей голове в процессе смотрения сколь угодно прихотливого опуса некие смысловые векторы или нет. В вихре ассоциаций, в беспорядочном мельтешении образов, в навеянных увиденным детских воспоминаниях, из какого-то почти медитативного транса они или проступают, словно симпатические чернила на подогреваемой бумаге, или же слуховые и зрительные впечатления так и остаются сумбуром вместо музыки, поэзии, живописи.

В «Эйнштейне на пляже» они проступают.

Пока рассаживается публика в зале, в оркестровой яме один за другим медленно-премедленно – точь-в-точь как в чтимом Уилсоном японском театре Но – появляются хористы. И контраст между зрительской суетой и их заторможенными, но выверенными движениями сразу же бросается в глаза. По эту сторону рампы жизнь течет по своим суетливым законам, по ту она словно бы пребывает в другом агрегатном состоянии. Этот театральный рапид – вообще фирменный прием Уилсона, которого в молодости избавила от сильного двигательно-речевого расстройства танцовщица Берд Хоффман. Смысл терапии заключался в простых движениях, которые надо было делать очень, очень медленно. С тех пор время для Уилсона как будто притормозило свой бег. На сцене точно притормозило.

Вглядись в реальность, и ты различишь за самым сложным – самое простое.

В своих спектаклях он словно бы настаивает: вы думаете, театр – это действие, конфликт, столкновение, событие. Но отсутствие события и есть самое интересное событие. Вы думаете, что спектакль надо смотреть, а его надо созерцать. Нужно пристально вглядеться в мир. Остановить каждое его мгновение. И тогда вы поймете, что он состоит из очень простых вещей. Из прямой линии на заднике, из диагонали, по которой долго ходит актриса, из кругов, которые наворачивают танцовщики, из десяти цифр, которые до изнеможения повторяют женщины, сидящие на авансцене, из семи нот, которые – да, именно не слова, а ноты «фа», «си», «до» – пропевают хористы. Вглядись в реальность, и ты различишь за самым сложным – самое простое. Первоэлементы бытия, его кирпичики. Какие-то вещи, имманентные человеческому сознанию и жизни как таковой.

Не зря мир Уилсона – это очень часто мир, увиденный глазами ребенка. С кружками, треугольниками, ярмарочной лошадкой и домиком с трубой. Он ведь любит ставить сказки (недавно поставил «Питера Пэна»), басни (ставил Лафонтена в Comédie-Française), и даже бесконечно далекий от детской литературы «Войцек» был в его интерпретации словно бы увиден глазами ребенка. Вот и сквозные образы «Эйнштейна на пляже» – поезд, скрипка, мальчик в матроске где-то под колосниками – тоже какие-то детские. Их легче легкого увязать с Эйнштейном. Если бы ребенку рассказали о великом физике, а потом попросили что-то на эту тему нарисовать, у него на рисунке тоже наверняка были бы паровоз, скрипка…

Что общего у взгляда гения и взгляда ребенка, да еще с отклонениями (на заре своей карьеры Уилсон часто работал с умственно отсталыми, слабослышащими детьми; «Взгляд глухого» – так назывался один из первых и самых важных его спектаклей)? Только одно – и там и там мир предстает не таким, каким он видится обыденному сознанию.

Спектакль Уилсона – это вселенная Эйнштейна, увиденная глазами ребенка. Открытия великого физика рассказывают о сложности мира, спектакль великого режиссера о том, как проста эта сложность. Открытия великого физика заставляют человеческое сознание вырваться за пределы земного мира и его законов. Спектакль великого режиссера настаивает: куда бы ты ни вырвался, от этих кирпичиков бытия, а заодно от земного опыта не убежишь.

В самой сюрреалистической части оперы – сцене суда непонятно над кем непонятно за что (она чем-то напоминает «Алису в стране чудес», только еще абсурднее) – на переднем плане две женщины старательно делают себе маникюр. А кто-то из массовки тут же, в зале суда, рассказывает о мешковатых штанах с таким упорством, словно в этих штанах таится разгадка и неведомого преступления, и вообще всех земных тайн.

Обыденность прорывается в мир абсурда, но она прорывается и за пределы земного пространства.

В финале спектакля мы видим ракету. Точнее, маленькую аппликацию в виде ракеты. Она летит по диагонали через весь портал сцены. Из доэйнштейновского мира (с поездом) – в постэйнштейновский. А потом мы видим, как два персонажа, две актрисы, которые в самом начале самозабвенно считали на авансцене, вылезают из люков на каких-то нездешних просторах. Мы не знаем, где именно они оказались, но явно где-то за пределами нашего обычного мира. А дальше самое главное. Кого встречают они там, в этом нездешнем мире? Они встречают темнокожего шофера, сидящего за рулем автобуса и задорно рассказывающего какую-то совершенно мелодраматическую историю, годную для немой фильмы начала XX века: влюбленные сидят на скамеечке, взявшись за руки, светит луна, пахнет сиренью… Ну что-то в этом духе.

После четырех с половиной часов какого-то невероятного медитативного сеанса, в котором разрушены все конвенциональные опоры театра, мы вдруг причаливаем к простой истории, к нарративу, к мелодраме, от которых так бежали Гласс и Уилсон. После выверенного до миллиметра, отринувшего характеры, психологию и все земное, слишком земное, действа мы не улетаем в новый дивный мир, к немыслимым черным дырам, а причаливаем к автобусу с мелодрамой.

И это такая мощная кода, которая весь спектакль заставляет увидеть по-новому.

Среди споров о том, как правильно трактовать знаменитый термин аристотелевой «Поэтики» «катарсис», существует версия, наиболее близкая мне. Согласно ей, это слово правильнее всего переводить не как «очищение», а как «прояснение». Прояснение замысла художника, быть может, поначалу неведомого ему самому. Не хочется всуе употреблять слово «катарсис», но после «Эйнштейна на пляже» наступает редкое состояние возвышенного прояснения. Эти кружочки, квадратики, цифры, ноты, буквы… Этот домик с трубой, влюбленные при луне, мешковатые штаны, запах сирени… Никуда ты от них не убежишь. Ты привязан к ним навсегда.

Резо Габриадзе: как провожают паровозы

07/11/2012

Я собираюсь написать статью о прекрасном спектакле Резо Габриадзе «Рамона», но мысль уводит меня в недавнее прошлое.

Я захожу в комнату, где мой еще тогда маленький сын смотрит мультфильм «38 попугаев». Оптимистическая мартышка звонким голосом предлагает друзьям сделать зарядку, на что удав меланхолически замечает, что у него нет ни ног, ни рук и делать зарядку ему решительно нечем. Находчивая мартышка тут же советует делать зарядку для хвоста. Удав радостно соглашается. А передо мной вдруг разверзается весь кафкианский ужас этого вроде бы безобидного сюжета.

Говорящие муравьи, деятельные бобры и прочие мышата и бабочки, населяющие детские сказки, они ведь в каком-то смысле родственники Грегора Замзы из «Превращения». Душа, сознание, интеллект, весь комплекс человеческих чувств помещены в темницу нечеловеческого тела. Но, в отличие от ставшего насекомым Замзы, сказочные муравьишка или удав не видят в этом никакой дисгармонии. Наличие хвоста или отсутствие рук принимаются ими как данность.

Кукольный театр в лице великого Филиппа Жанти и его последователей пошел путем Кафки. В лице Габриадзе он идет путем мифотворца.

XX век, не говоря уже о веке XXI, – это вообще век Кукольника. У человека сложно оторвать руку, а у куклы – запросто. У человека трудно вытряхнуть внутренности, а у куклы – легче легкого. В искусстве XX века, куда ни плюнь, всюду видишь разъятого на части человека. Он разъят на полотнах кубистов и сюрреалистов, в легкомысленных опусах дадаистов и трагических – обэриутов. Все вокруг вопиет об утраченной целостности. Никакого человека нет. Есть его подсознание, его социальные функции, его анатомия. Вот и спектакли Жанти тоже об этом. Его мир чреват Фрейдом и Фроммом, Льюисом Кэрроллом и Эженом Ионеско, Пабло Пикассо и Павлом Филоновым.

Мир Габриадзе озарен улыбкой ребенка. Он очеловечен, одушевлен и един. Дух веет, где захочет. Душа обитает, где придется – хоть бы и в теле жука-скарабея. В пространстве мифа Габриадзе живет так же непринужденно, как ребенок живет в пространстве сказки. Если Леда отдалась Лебедю, а золотой дождь пролился в лоно Данаи, то отчего бы птичке Боре не поухаживать за девушкой Нинель («Осень нашей весны»). Спектакли грузинского Мастера – один из последних островков прекраснодушного наива.

Надо бы только уточнить, что наивность Габриадзе – это наивность очень умного человека. А ум – это всегда рефлексия. И «Рамона» пронизана ею не меньше, чем любовным настроением или ностальгией по послевоенному детству.

Я, признаться, не очень хорошо помню прежний вариант этого спектакля, показанный в Москве на фестивале «Черешневый лес». Помню только, что назывался он «Эдмон и Рамона», имел сентиментальный подзаголовок «А если локомотивы встречаются» и что трагическая история двух паровозов показалась мне тогда не самым удачным перепевом прежних габриадзовских историй. В том варианте герои наперебой любили друг друга – не только паровозы, но и деревья, и даже шпалы, а больше всех повезло радиостолбу Ольге, которая не разлучалась со своим мужем-фонарем: он всегда висел рядом. Эпоха стальной пятой проходилась по героям: паровозы гибли, начальник станции получал приговор, радиостолб Ольгу списывали на отопление детского сада.

Новый спектакль не о жестоковыйной эпохе: советский суконный абсурд тут лишь часть детских воспоминаний. И он совсем не только о любви. Он еще и о старом искусстве, о его уходящей магии. Паровозы в спектакле, разумеется, остались. Они опять любят друг друга и опять разлучены – похожий на Щелкунчика начальник движения малюсенькой станции Риони надзирает за Рамоной, нарком путей сообщения Каганович отправляет Эдмона в далекие края «строить пятилетку в четыре года», и тот шлет своей возлюбленной «поцелуи товарными вагонами». Но едва ли не на первый план выдвинулась теперь у Габриадзе история цирка-шапито, держащего путь в бальнеологический Цхалтубо. Шпрехшталмейстер Изольд Бабахиди и клоун Самаркандский в новой «Рамоне» ничуть не менее важны, чем влюбленные паровозы, говорящие голосами Чулпан Хаматовой и Сергея Гармаша. Структура у спектакля, как и прежде, дробная, в нем множество наплывающих одно на другое воспоминаний и отступлений от «генеральной линии» – эдаких застольных баек, которые рассказывают к месту, а иногда и не к месту. Но главный вставной номер тут, конечно же, парад-алле цирковых артистов. Перед нами проплывают кукольные шедевры Резо – танцующие на шаре лошади с веревочными гривами, клоунский тяни-толкай «Вайме-Уйме» (один клоун несет голову другого), сам суматошный шпрехшталмейстер…

Что связывает всю эту цирковую круговерть с историей о паровозах? Только ли сюжетные повороты: Рамона становится звездой арены, заменив пропавшую канатоходку Амалию-Аномалию Хохрюкову? Формально да, но на самом деле сюжет тут менее важен, чем рефлексия над сюжетом.

Ведь точно так же как ушли из нашей жизни огнедышащие стальные чудища, из нее уходит и тот наивный взгляд на мир, где удав делает зарядку для хвоста, клоун превращает курицу обратно в яйцо, а распиленный надвое Бабахиди вскоре получает письмо от собственных ног. И спектакли Габриадзе – тоже часть этого мира.

В опубликованной в «Большом городе» беседе с Юрием Норштейном он говорит о своей «Рамоне»: «Там есть монолог такого старого мелкого авантюриста, шпрехшталмейстера шапито, и он говорит, что паровоз, клоуны и цирк вместе будут стоять в каком-нибудь музее на заднем дворе – в пыли, среди всякой чепухи. Но паровоз человеку понятен, и понятны клоуны с красными носами, спадающими брюками и тремя шутками, самой младшей из которых 3500 лет. Этот мир я люблю, среди этого я вырос и считаю все это огромной потерей для человечества. Они были какой-то нежностью мира, эти несчастные шапито».

Всю жизнь Габриадзе пытался сохранить нежность мира. Вдохнуть жизнь не только в паровозы, шпалы, курицу, хряка, отрезанные ноги шпрехшталмейстера, но и в сам добрый, наивный театр, который по большей части тоже давно уже пылится в музее на заднем дворе. «Рамона» – печальное прощай, сказанное этому театру, не знающему кафкинских ужасов, психоанализа, черного юмора, леденящего душу абсурда. В сущности, это спектакль-эпитафия. Но она так пронзительна, так прекрасна, так талантлива, что хочется навсегда остаться с уходящей натурой. Никогда не взрослеть. Всегда верить, что паровозы ходят по канатам, столбы умеют говорить, муравьи мыслить, а весь Божий мир одушевлен и пронизан любовью.

Алвис Херманис: вещи умирают стоя

09/04/2007

Алвис Херманис вполне может быть назван персоной 2007. Через несколько дней он получит «Золотую маску» за свой спектакль – «Долгая жизнь», признанный «Лучшим зарубежным спектаклем», гастролировавшим в России в 2007 году. Через две недели удостоится самой престижной театральной премии мира «Европа – театру». Эти награды нашли не просто талантливого постановщика. Они нашли человека, создавшего свой стиль в режиссуре. Высокопарно, но по сути точно можно было бы назвать его «похвала уходящей натуре». Не отношения между людьми, не социальные катаклизмы, не проклятые вопросы бытия, а время, быстротечное, безжалостное, уносящее живущих, но оставляющее после себя горы пропитанной их судьбами рухляди, – вот главный предмет театрального исследования Херманиса.

Вы помните то жуткое нагромождение вещей в квартирах стариков, от которых тесно и душно, но которые жалко выбросить, ибо именно они и есть материализация прожитой жизни? В «Долгой жизни» это нагромождение – чеканки, коврики, продавленные диваны, никелированные кровати с грудой подушек – было имитировано с археологической дотошностью. В «Соне», поставленной по рассказу Татьяны Толстой, – тоже. Квартирка в довоенном Ленинграде (кажется, такое точно трюмо стояло у моей бабушки, а такой Зингер с ножным приводом – у всякой бабушки) затягивает в свое пространство еще до того, как действие началось. Толстая удивительно точна в описании времени и среды. Как живых видишь ее Льва Адольфовича, Аду Адольфовну, Валерьяна – всех этих представителей новоявленной советской интеллигенции 1930-х. В спектакле на их место заступают предметы моментально узнаваемой утвари. Из людей мы видим только саму Соню, блаженную дурнушку, предмет забавы и насмешек ее по-житейски умных приятелей, а через нее, ее облик, ее одежду, ее утварь, ее судьбу всю эпоху, еще стучащую в нашем сердце. Еще вызывающую аритмию.

Алвис Херманис на сцене берлинского «Шаубюне» во время репетиции «Дачников» Горького, 2012. Кадр из видеозаписи интервью о спектакле

Толстая на спектакль не пришла. Думаю, побоялась, узнав, что добродушную и некрасивую смотрительницу музея играет у Херманиса не актриса, а артист – Гундарс Аболиньш. В нынешнем контексте такой ход и впрямь отдает немного ироничным трансвестит-шоу в духе Педро Альмодовара. Априори отдает. На самом спектакле – ничуть. История Сониной любви к мифическому Николаю исполнена в постановке Нового Рижского театра такой пронзительной грусти и такой нефальшивой нежности, какие редко встретишь в современном искусстве вообще, а на сцене в особенности.

Безмолвная Соня-Аболиньш не произносит тут ни слова. Все слова Татьяны Толстой отданы рассказчику (Евгений Исаев). Соня лишь иллюстрирует порой его рассказ: вытряхивает из любовных писем засушенные незабудки, смотрит по вечерам на Сириус, надеясь встретиться там взглядами с недостижимым возлюбленным. Но чаще она живет своей отдельной от рассказчика жизнью. И в самих подробностях ее быта состоит главный театральный интерес спектакля. Вот она готовит торт с кремовыми розочками, вот натягивает на себя грубые чулки с резинками, вот, бездетная, прижимает к груди пластмассовых кукол, вот любовно втирает в тушку курицы – субститут мужчины и ребенка разом – подсолнечное масло. Гундарс Аболиньш виртуозно балансирует на грани между жизнеподобием и клоунадой. Но все же ясно, что не Соня, а эпоха, в которую она живет, – главная героиня всей этой истории.

Что-то было в этой эпохе. Не в социальном строе, не в тоталитарных оковах, а в самой материальной среде. Отчего она вызывает такую ностальгию? Неужели мебель из IKEA, которой обставлены сейчас наши квартиры, будет вызывать такую же. Да нет же, нет… Эта мебель, да и вся нынешняя городская среда – принципиально иные. Мы ведь, по сути, присутствовали при умирании той культуры, которая hand-made и home-made. Рукотворной культуры. Домашней. На Западе – опрятной. В России – терпко пропахшей нищетой. В той уже затопленной волнами Леты Атлантиде варили борщи, а не ели бизнес-ланч, пекли пироги, а не ходили в кафе на чашечку кофе, шили платья из ситца, а не покупали их в H&M (или Prada – неважно). Выпиливали лобзиком, перебивали перины, пришивали кружева. Тряслись над каждой вещью. Любили ее. У нас с Херманисом разное гражданство, но одно прошлое, и с ним трудно расстаться. Оно прожито, но не изжито. И если это ностальгия, то не просто по убогому быту, где разбитую пластмассовую балеринку склеивают рыжим клеем (ну не выбрасывать же ее, право!), а по хрупкой рукотворности недавно прошедшего времени.

В самом начале спектакля будущая Соня и будущий рассказчик входят в квартиру в обличье грабителей. В финале опять преображаются в грабителей. Раскрывают клетчатые сумки челноков, складывают в них милую сердцу утварь. Кажется, они хотят украсть из прошлого все, что там плохо лежит. И то, что хорошо лежит, тоже. Люди умирают. Вещи остаются. Пусть пылятся на полках нашей памяти. Если они упадут и разобьются, мы склеим их, как ту балеринку.

Николай Коляда: Кысь, костлявая, кысь!

29/01/2008

В театр «Современник» на гастроли приехал «Коляда-театр». Драматург, режиссер, артист и подвижник провинциальной российской сцены Николай Коляда освоил в им же основанном екатеринбургском коллективе собственные произведения и классику мировой драматургии. Сначала Москве показали «Гамлета».

Коляда ставил трагедию Шекспира, а поставил, как мне кажется, совсем другое произведение. Причем не вообще другое, а совершенно конкретное. Роман. Самое удивительное, что гуру отечественного new-writing не догадывается, что именно он поставил. Я даже не удивлюсь, если он эту книгу вообще не читал. Книга называется «Кысь». Татьяна Никитична Толстая на спектакле замечена не была. Жаль. Ей, вероятно, любопытно было бы взглянуть, как в пространстве придуманного ею диковатого олигофренического мира разворачивается сюжет главной европейской трагедии.

«Гамлета» Коляды населяют люди-дикари, на лицо ужасные и внутри тоже недобрые. Не просто дикари, но дикари, когда-то имевшие культуру, а теперь живущие и пляшущие на ее обломках. Блага цивилизации в результате неведомых катаклизмов ими почти утрачены (остался один душ, уныло свисающий из-под колосников), культурные ценности сохранились в виде дешевых репродукций отдельных картин. Особенно повезло Леонардо. Джоконд тут видимо-невидимо, и к ним недвусмысленно все время что-то пририсовывают, а иногда даже пришивают. Лапают, ласкают, мордуют. Картины Крамского с Шишкиным забраны в рамки и висят на стенах. Ни дать ни взять Третьяковская галерея в эпоху неонеолита. Кажется, что здесь, как и у Толстой, по болотам растет ржавь, а в лесах притаилась та самая Кысь. Молиться тут не умеют – только шаманить, сваливая рухлядь прежних времен в кучу-малу. Особенно смешным выглядит «радение о дожде», случающееся в одной отдельно взятой ванной. После длительных инвокаций из того самого единственного уцелевшего душа польется-таки вода, орошая все живительной влагой.

Плясок на обломках и просто плясок в спектакле Коляды много. Он вообще любит запустить попсовый мотивчик и водить под него дискотечные хороводы. Первая фраза шекспировского текста звучит у него минуте на пятнадцатой после начала спектакля. И она производит эффект… какие бы слова тут подобрать? Короче, она производит эффект. Потому что понять, каким образом вот эти граждане, в устах которых членораздельная речь уже кажется чудом, начали вдруг изъясняться белыми стихами, решительно невозможно. Тут обычная театральная условность как-то не работает. Ясно, что под эту концепцию надо было бы переписать и текст. Так, в сущности, давно уже поступают продвинутые режиссеры продвинутого закордонья. Тем паче, что в случае с «Коляда-театром» не понадобилась бы ни Татьяна Толстая (а ее и не уговоришь), ни кто бы то ни было еще. Хватило бы самого Коляды. Чудные словесные конструкции, которые громоздят друг на друга герои его пьес, эдакие стихийные русские языкотворцы, пришлись бы тут как нельзя кстати. Ведь герои Коляды – это тоже обитатели новоявленного каменного века, наступившего вдруг на одной шестой части цивилизованной во многих местах суши. Даром что роман Толстой – антиутопия, а пьесы Коляды как бы реализм, что действие «Кыси» происходит в неопределенном будущем, оно же узнаваемое прошлое, а действие «Амиго» или «Мурлин-Мурло» – в малоприглядном настоящем. Даром что у Толстой слог стилизованный, ремизовский, а словесная эквилибристика Коляды все больше подслушана на улице и в коммуналках. Инфантильная архаика объединяет созданные ими миры.

Герои «Кыси» вполне могли бы иметь вокабуляр героев Коляды. Но герои его спектакля, словно сошедшие со страниц «Кыси», говорят словами Шекспира. И этим словам, равно как и самой шекспировской коллизии, не очень-то уютно посреди развеселой шаманской дикости. Ибо текст великой трагедии о грешных, порой очень грешных, но все же взрослых людях. Не только по-взрослому изъясняющихся, но и по-взрослому мыслящих и чувствующих. Спектакль Коляды, как и все его спектакли, о детях-дикарях. Тут даже тень отца Гамлета (сам Николай Коляда с пушистым нимбом над головой) рассказывает принцу о своих злоключениях голосом обиженного первоклассника.

И в этом навязчивом его желании поместить всю классическую литературу в российский каменный век, право слово, есть свой резон. А как иначе покажешь процесс вочеловечивания? Как расскажешь о том, что наше пьющее и поющее, пляшущее и не закусывающее племя потихоньку взрослеет? Это ведь и есть главная тема всех сочинений екатеринбургского подвижника. Он и сам этого племени – славный Коля Коляда. Он не просто ставит спектакли. Он колядует. Колядует, колядует… Коля дует – жизнь идет.

Тристан Шарпс: Орфей спускается к нам

12/12/2006

Представление английской труппы dreamthinkspeak называется «Не оглядывайся!». Труппа – это, в сущности, один человек – в прошлом актер, а ныне театральный сочинитель Тристан Шарпс, разворачивающий в совсем не театральных пространствах сюжеты хрестоматийных произведений классической литературы и значимых мифов европейской культуры. На родине Шарпса его спектакль «Не оглядывайся!» играли и в Сомерсет Хаусе (Лондон), и в регистрационной палате (Эдинбург). В Москве для сумрачной театральной инсталляции англичан сгодились гулкие цеха, мрачные коридоры и пропахшие сыростью закоулки бывшей фабрики технических бумаг. «Не оглядывайся!», как явствует из деклараций самого Шарпса, навеян мифом об Орфее, но этого, в сущности, можно и не знать. Эвридика и Орфей лишь мелькнут перед нами. Они не главные герои представления. Главный герой – ты сам. Это тебе, толкавшемуся некоторое время в зябком «предбаннике», предлагают совершить путешествие, в какое удавалось доселе отправиться лишь горстке визионеров да немногим мифологическим персонажам. Путешествие в ТОТ мир. ТУДА зрителей запускают небольшими группами по три человека. Подозреваю, что это компромисс. В идеале каждый должен совершить свой путь в одиночку, просто это было бы для театра совсем уж разорительно.

Люди с приличествующими тематике непроницаемыми лицами будут сопровождать и направлять тебя в путешествии, но торопить тебя они не станут, и ты волен задержаться у лежащей на погребальном постаменте девушки в подвенечном платье или у другой – сыплющей сквозь сито муку на игрушечный домик и две крохотные фигурки, у людей во фраках, сомнамбулически переносящих с места на место какие-то коробки. Ты можешь медитировать, глядя на тяжелые воды Стикса, уносящие лодку с молчаливыми гребцами и бездыханным телом прекрасной незнакомки. Можешь заглянуть в глубокую могилу с лежащим на дне черным гробом и представить, что она твоя. Можешь почувствовать себя персонажем английского готического романа, глядя, как чопорный слуга проходит в замке сквозь бесконечную анфиладу комнат.

Спектакль Шарпса, несмотря на всю свою замысловатость, в сущности, незамысловат. Если бы не заупокойная тематика, можно было бы назвать его аттракционом, сделанным подручными средствами актуального искусства. И что поражает в нем больше всего: господи, как же ТОТ мир похож на этот! Ведь, за что ни возьмись в завезенном к нам из Англии Гадесе, на что ни глянь, – все вытащено из закоулков человеческой памяти. ТОТ мир предстает перед нами как замок, как могила, как река, как конторский столик, на котором валяются в беспорядке старые, пожелтевшие свидетельства о смерти, как усыпавшие землю осенние пожухшие листья, как огромный зал с мириадами горящих свечей. Вся потусторонность тут такая привычная, домашняя – кладбищенский покой, лишенная кафкианского ужаса канцелярская тоска, череда романтических воспоминаний. Тут даже Цербер оказывается немолодым, похожим на вахтера клерком, выдающим нам поначалу изрядную порцию мужицкого храпа, а потом – номерки. У каждого своя очередь в подземное царство. И царство это от мира сего.

Изобретательное простодушие спектакля (а сочинение Шарпса при всей свой изощренности, конечно же, простодушно), по правде говоря, утешает. Ведь обидно думать, что ТАМ все будет иным. Все наши привязанности, все дивные пейзажи, все чувства – от осязания и обоняния до любви – канут в Лету. Вместо этого будет что-то совсем другое. Мы увидим иные миры, узнаем иные ощущения. А эти как же? Неужели все напрасно? В спектакле «Не оглядывайся!» память художника, его воображение все время оглядываются. И в этом не только простодушие, но и своя правда, какая есть в детских играх, имитирующих мир взрослых людей. Ведь дело же, наверное, не только в том, что, представляя ТОТ мир, мы не можем выскочить за пределы нашего земного опыта, но и в том, что сам наш опыт содержит в себе частицу потустороннего знания. Звуки, запахи, милые сердцу видения – все пребудет ТАМ. Спектакль Шарпса именно об этом. Покидая его, очень хочется оглянуться.

«Не оглядывайся» Тристана Шарпса, группа dreamthinkspeak, Великобритания, 2003

Петер Конвичный: там, за дверью

18/06/2003

К этому спектаклю надо привыкнуть. Этот спектакль должен раздражать. Его можно не полюбить вообще. Любить сразу невозможно и не нужно. Неприятие есть составная часть того пути, который должен проделать зритель, чтобы в финале – вопреки всем законам эстетики – пережить состояние, близкое к катарсису.

Петер Конвичный, один из столпов оперной режиссуры – как и все непредсказуемо талантливые люди, столп шаткий и грозящий в любой момент похоронить под кровлей своих экспериментов все зрительские ожидания, – поставил «Аиду» в начале 1990-х в славном музыкальными традициями австрийском городе Грац. Примерно через десять лет на Wienner Festwochen спектакль шел в несколько обновленном виде и именовался спецпродукцией фестиваля. Всем, однако, было ясно: «Аида» – это ремейк. Можно представить себе, какое впечатление производила она на премьерных зрителей, если встреча с ней впечатляет до сих пор. И дело не в радикальности концепции – по этой части у нас одна «Геликон-опера» исправно выполняет и перевыполняет план. Дело в том, что радикальный ход оказывается в исполнении маэстро продуктивным. Конвичный удивляет, чтобы убедить. В какой-то момент ловишь себя на мысли, что сам давно уже начал существовать по законам, режиссером над «Аидой» поставленным.

Перед каждым представлением на Wienner Festwochen – 2003 выдавали шелковые платочки с узелком на память (рекламная акция какого-то оператора мобильной связи). Здесь, на «Аиде», их было можно использовать по назначению – утирать слезы, сморкаться, особо нервным отирать холодный пот со лба.

Ориентальный фон и эпический размах оперы уничтожены и забыты. Рабыня Аида до боли напоминает рабыню Изауру, помещенную в европейский буржуазный контекст. Действие происходит в ослепительно белом и практически пустом кабинете (сценография Йорга Коссдорфа), посреди которого стоит единственный предмет мебели – диван, накрытый ярко-красной плюшевой накидкой. На нем разворачивается не только история любви, но и история Египта.

Радамес будет взбираться на него, как на пьедестал, для страстных ламентаций. Отец Аиды Амонасро сорвет с него накидку и запахнется в нее, как в порфиру. Здесь, на этом диванчике, случится безбожно и антиисторично травестированный режиссером обряд посвящения Радамеса. С этого диванчика Аида и ее возлюбленный отправятся на встречу с вечностью. Верховный жрец Рамфис похож у Конвичного на протестантского пастора (носит наглухо застегнутый сюртук). Дочь фараона Амнерис – на стервозную и корпулентную дочь номенклатурного работника (носит безвкусное черное платье с рюшами). Сам Радамес – на толстого клерка в летний период (носит белую рубашечку с короткими рукавами – все-таки Египет, жара). Уж куда ему на берегах священных Нила с Эфиопией воевать, ему бы – если поместится – лежать на диване да петь любовные арии, в пародийно-романтическом волнении прислонясь спиной к белой двери.

Большая массовая сцена избрания Радамеса, как несложно догадаться, не является массовой. Всё – и знаменитая, сопровождаемая арфой молитва, и энергичные призывы Рамфиса, и хор жрецов «Боги, победу дайте нам» – доносится из-за сцены. Чуть позже Амнерис передаст полководцу трогательного плюшевого слоника с бивнями – вот вам и все Радамесово войско. Дальше – больше.

Вот вам – инициация Радамеса. В кульминационный момент Рамфис с неправдоподобно важным видом, повернувшись к залу лицом, начинает совершать на диванчике сексуальный акт с одной из жриц. Потом он помещает на свое место будущего героя. И герой – с видом несколько ошарашенным – продолжает дело наставника. Дело, наконец, сделано. Торжественно воздев над головами священный меч, инициированный полководец и жрец покидают сцену. Вслед за ними на полусогнутых, свернув белую простынку, предусмотрительно постеленную на диванчик, за кулисы отправляется и дефлорированная жрица. Патетика сцены не просто снижена, она уничтожена, а до этого с особым цинизмом осквернена. Празднование победы египтян напоминает празднование Нового года в фильме «Карнавальная ночь». Под звуки победного марша на подмостки сыпется конфетти, а фараон в клоунской шапочке и жрец в дурацком колпаке («Здравствуй, Бим!» – «Здравствуй, Бом!»), кажется, вот-вот запоют арию «Смейся, паяц» из оперы Леонкавалло.

Как и положено после праздника, начинается пьяный угар. Жрец заваливает на диванчик Амнерис. Фараон заливает их шампанским. Все трое бьются в падучей. Появляется Аида с огромной щеткой и начинает в прямом смысле выметать со сцены весь этот бардак. Подавленный зритель уже не знает, возмущаться ему или радоваться. Как вдруг в ходе спектакля происходит жанровый слом.

В появившемся после кровопролитного сражения окровавленном Радамесе и его изодранном в клочья слоненке нет ничего победительного. Он практически неотличим от побежденного им и тоже в клочья изодранного Амонасро. Он только что видел смерть. Прислонившись друг к другу спинами, Радамес и Аида поют горестно и безнадежно. И ты уже безоговорочно веришь в их любовь. Все, что бы ни происходило на сцене, дальше воспринимается на фоне настоящих, а не театрализованных, как казалось сначала, чувств героев. Настоящего, а не бутафорского их страдания. То, во что превратил Конвичный шедевр Верди вначале, по аналогии с «мещанской драмой» правильнее всего было бы назвать «мещанской трагедией». То, во что он превращает его в конце, сопоставимо с романтической трагедией Шиллера «Коварство и любовь». Мещанская история обретает величие, и на белые стены теперь спроецирован Сфинкс. Ближе к финалу Амнерис, в отчаянии проклинающая бесчеловечность жрецов и поверившая в настоящую любовь, разрушает белый кабинет и припадает к стопам служанки и ее возлюбленного. За кабинетом обнажается темное и неприглядное закулисье, задняя дверь которого распахивается прямо на улицу. Там, за этой дверью, стоят мусорные баки, ездят машины, ходят люди. Туда, в этот мир, расположенный за пределами театра, уйдут под финальные такты оперы Аида и Радамес. Конвичный оскверняет классику, чтобы потом очиститься оскверненным им же искусством. Это сложный и опасный путь, и в драматическом театре он пройден уже не однажды. В оперном – пройти его сложнее. Музыку не подвергнешь радикальным купюрам и не интонируешь, как текст Чехова или Шекспира. Она диктует свои законы. Она вступает с происходящим на сцене в конфликт, существует отдельно от происходящего, звучит контрапунктом к нему, но в финале все же сливается с режиссурой в одно неразрывное целое. Утирая слезы, отирая пот, плюясь и чертыхаясь, зритель проходит на спектакле Конвичного все этапы взаимоотношения с современным искусством – от возмущения до привыкания, от привыкания до понимания: великая музыка Верди и текущая за дверью театра обыденная жизнь с ее машинным гулом, мусорными баками да бог знает чем еще – все это из одной оперы. Она называется – «Аида».

Алан Платель: новый Вавилон

22/05/2004

Нет такой вещи, которая не сгодилась бы еврею для фамилии. Нет такой зрелищной формы, которая не сгодилась бы выдающемуся хореографу Алану Плателю для спектакля. Как плохой грибник, он собирает в свое лукошко все, что попадается на глаза, – от белых грибов до сыроежек. И уж конечно, галлюциногенных грибочков – куда же без них. Как повар-волшебник, он умеет приготовить из разномастных и сомнительных порой ингредиентов блюдо, которое окажется и вкусным, и острым, и целебным, и дурманящим. На вопрос «что такое театр?» сей бесстрашный и безбашенный бельгиец ответит в зависимости от настроения и творческого порыва: это цирк, это дискотека, это зоопарк, это балет, это манифестация. WOLF – это все сразу. Плюс еще опера (спектакль является копродукцией нескольких театров из нескольких стран, в числе которых – Opera National de Paris). Главный герой WOLF’a – Моцарт, точнее – его музыка, точнее – то, что пришло Плателю на ум, когда он слушал музыку Моцарта. Поэтому WOLF – это, конечно же, Wolfgang. И не надейтесь, что этим прямым переводом слова (волк) исчерпывается смысл. Тут все мерцает смыслами и пестрит образами.

Действие разворачивается на фоне двухъярусной конструкции – типичный пейзаж типичной окраины типичного мегаполиса. Может быть, даже Берлина. Пусть будет Берлин. Тут дверь, ведущая в бар-караоке. Тут экран с каким-то ТВ-гламуром. Рядом вонючий склад. Рядом эмблема «C&A» – опять, небось, распродажи.

Вот выползли на сцену негры, китайцы, мелкие бандиты, гомосексуалы, глухонемые… Весь разномастный состав мегаполиса. Вот вышла дама с собачкой. Городская сумасшедшая. И пошла чесать языком. На немецком, на французском, на идиш. И вдруг запела, взяв в руки микрофон, какое-то диско. Вот появился неизменный персонаж всех городских задворков – Его Величество Бомж, а за ним на подмостки выбежала целая свора собак. И начала бродить по авансцене, беззастенчиво тыча мордами в первый ряд партера. Вдруг спустилась сверху длинная белая лента, и девочка-гимнастка, взметнувшись на ней под колосники, принялась выделывать такие головокружительные трюки, что даже у собак отвисли челюсти. Вот какой-то местный жиголо выбежал на сцену, переругиваясь с не лезущими за словом в карман представительницами прекрасного пола и, укутанный в огромный полиэтиленовый мешок (видимо, сожительница постаралась), устроил сногсшибательный брейк-данс. А вот девушка-мулатка в одном купальнике в рыжем парике с ушками танцует самозабвенно не пойми что. Беременная, кажется? Ах, нет. В купальнике спрятана м-а-а-аленькая собачонка. Сцена превращается то в какой-то притон, где случился свальный грех, то в балетный класс, где всем заправляет огромный ладный негр в белой пачке. Наверху за узорной решеткой, как в беседке, расположился живой оркестр. И девушки в джинсиках, отделяясь от общей массы, вдруг начинают в сопровождении этого оркестра божественными голосами петь Моцарта.

Боже мой, что это? И «почему я, такой нежный, должен на это смотреть». Да ладно бы – должен. Я могу и хочу на это смотреть. Мне это нравится. Меня не раздражает вся эта чудовищная смесь. Это столпотворение. Этот театральный Вавилон, где восхитительный танец под «Интернационал» (в нем классические па сменяются канканом и прерываются энергичным жестом «накося выкуси!») соседствует с пародией на Пину Бауш, дешевая агитка со сжиганием американского и израильского флагов – с пародией на телерепортаж. Жизнь превращается в эстраду, эстрада становится жизнью, телеобразы оказываются частью городской среды, городская среда – рекламным пространством. Реди-мейды, реди-мейды… Все мы, дети и жертвы урбанистической культуры, погружены – независимо от нашего желания – в эту чудовищную аудиовизуальную смесь. Все мы – строители вавилонских башен. И Алан Платель стал первым певцом нового Вавилона.

Можно сказать и иначе: он первый предложил театральный вариант поп-арта. Как Рой Лихтенштейн стер грань между живописью и рекламным плакатом. Как Энди Уорхолл уравнял в правах Джоконду и банку из-под супа. Он первым из режиссеров с последовательностью и художественной убедительностью сделал профанное органичной частью эстетического. Впрочем, по-моему, он сделал и нечто большее. В его спектакле WOLF герои, пока они массовка, и впрямь похожи на волчью стаю, но стоит любому из них отбиться от стаи, как он немедленно становится личностью. У каждого из этих грубоватых детей поп-культуры есть свое сольное высказывание, и в этом высказывании – хоть в брейк-дансе, хоть в эстрадном пении, хоть на ленте под колосниками – каждый из них немножечко Моцарт. Поставив спектакль по мотивам композитора, чья музыка – квинтэссенция классической европейской культуры, и насытив этот спектакль всеми аудиовизуальными клише современной жизни, Платель не просто доказал, что произведением театрального искусства может стать все, на что упадет невзначай взгляд художника. Он, что важнее, облагородил и преобразил эти клише.

Он не проклял новый Вавилон. Он попытался понять и полюбить его. Проще говоря, он попытался сделать нашу с вами жизнь искусством. Кто бы мог подумать, что с нашей жизнью может случиться такое…

Магазин готовых Марталеров

23/07/2004

«А я видел нового Марталера», – сказал мой приятель, недавно вернувшийся из Берлина. «Понравилось?» – «Как всегда». Я, устраиваясь поудобнее в кресле: «Ну, давай с подробностями». Пауза. «Не знаю даже. А что рассказывать? Такой Марталер, купленный в магазине готовых Марталеров».

Спектакль «Groundings» куплен там же. Только не подумайте ничего плохого. Я очень люблю Кристофа Марталера, и спектакль скроен и сшит изумительно, но все, что я могу рассказать, каждый, кто хоть раз заходил в этот магазин, может рассказать сам.

Есть отличное пространство, как и всегда придуманное Анной Фиброк. На сей раз это зал ожидания в аэропорту. Вместо обычного занавеса тут висит противопожарный. В самом начале спектакля он никак не хочет подниматься, и на нем проецируется текст объяснительной записки: это, мол, по техническим причинам, обождите чуть-чуть, у нас новое оборудование, осваиваем, скоро освоим.

Есть безымянные действующие лица – любимые герои ироничного швейцарца, респектабельные полудурки. На сей раз массовка изображает то пассажиров в аэропорту, то работников этого самого аэропорта. Голос за кадром объявляет, что посадка задерживается на несколько секунд. Потом – что на несколько дней. Потом – что на пару-тройку лет. Участники массовки воспринимают любое известие со стоическим спокойствием, тут же вынимают мобильники и начинают звонить жене, в офис, коллегам. В смысле – к обеду не ждите.

Есть точно и остроумно подобранное музыкальное сопровождение. На сей раз в действие спектакля включен тапер, одиноко сидящий в пустой оркестровой яме. Он тоже, как водится, с придурью. Его борьба с занавесом – это почти мифологический поединок антропоморфного героя с техноморфным. Чуть позже он, по совместительству тоже работник аэропорта, только низшего звена, будет наигрывать благостные альпийские мелодии. Менеджерша высшего звена застенчиво и старательно, с идиотской улыбкой, какой умеют улыбаться только артисты Марталера, выводит на авансцене все полагающиеся тирольские трели. В русском варианте она, по всей видимости, должна была бы петь что-нибудь вроде «Все хорошо, прекрасная маркиза».

Есть истинно марталеровский сюжет и никому, кроме Марталера, не пригодившийся бы литературный первоисточник. Речь идет о коллапсе, который пережила крупнейшая и благополучнейшая авиакомпания Swissair в самом начале нового века. В основу спектакля положены книжки по маркетингу и реальные отрывки из стенограмм реальных заседаний-совещаний этой самой компании со всеми вытекающими отсюда «клирингами» и прочими словечками менеджерского эсперанто. Встречаются совершенно восхитительные пассажи. Например, о том, как Аристотель и перипатетики трактуют понятие прибыли. Или что-то в этом роде.

Есть фирменные гэги Марталера. Grounding, в отличие от landing, не просто посадка, а посадка вынужденная. В русском языке эквивалента этому понятию нет, но театральный эквивалент изобретательный режиссер находит легко и точно. Не успеет работник-пассажир удобно устроиться в своем офисном (самолетном) кресле, как оно проносится по сцене с ветерком и, пробивая брешь в стене, вылетает в закулисное пространство. Такой-то уволен. Или катапультирован. Бесстрастные служители сцены заделывают брешь пенопластом. Минута – и очередная жертва пробивает «заплату». Оставшиеся в самолете (на службе) поют жертве отходную, предварительно оплакав ее лицемерными слезами.

Кстати, об увольнениях. Groundings – последний спектакль, выпущенный Марталером в цюрихском Schauspielhaus. Контракт с ним городские власти продлевать отказались (власти можно понять, такое искусство вряд ли нужно щвейцарскому народу). Хитрый режиссер включил в общую номенклатурную галиматью, произносимую со сцены, еще и официальные прощальные речи в адрес себя самого, увековечив таким образом собственный grounding и показав язык своим обидчикам.

Я думаю иногда, какой гениальный спектакль мог бы сделать Марталер, возьми он за основу многочисленные конференции и круглые столы, которые проводятся на театральных фестивалях. А каким восхитительным материалом послужил бы ему весь нынешний цирк с французскими профсоюзами. Интересно, простил бы форпост театральной демократии Марталеру такие выходки?

Пока ему все позволено. Не знаю, как народ, но фестивали и критики его любят. Критики пишут так: «Все наше (европейское. – М. Д.) общество – не только Swissair – совершает вынужденную посадку. Ее совершает вся европейская культура. Ее совершает сама Швейцария. Ее совершают ценности западного мира, и никто не помнит больше, кем они были». С критиками хочется поспорить. О том, что с Европой все не так уж и плохо, свидетельствует хотя бы тот факт, что у этой самой Европы есть Марталер, готовый отрезвлять ее, смеяться над ней, предавать ее анафеме, но и любить. И населяющих ее людей тоже любить.

В финале спектакля горе-пассажиры, всю дорогу прижимавшие к груди чемоданчики, открывают их, и мы видим, наконец, их удивительное содержимое. Это манекены. Такие же безликие, безымянные и беззащитные, как и их владельцы. Забыв все правила приличия, участники спектакля на наших глазах начинают вдруг плакать над своими бессловесными «попутчиками», любить их, совокупляться с ними, жалеть их. И, глядя на это, думаешь: неужели мы столь безжалостны и жестокосердны, что не полюбим и не поймем самих героев Марталера? Этих вечных странников, терпеливо ждущих на земле своего часа и улетающих из нашей нелепой жизни прямо в небытие.

Меланхолия Патриса Шеро

19/07/2011

Попытаемся составить словарь современного европейского театра. Первым словом в этом словаре не по алфавиту, но по значимости будет, пожалуй, слово «меланхолия». Можно было бы, конечно, остановиться на слове «депрессия», но меланхолия, что и говорить, звучит поэтичнее и совсем не похожа на диагноз.

Депрессия – это к врачу, а меланхолия – это на сцену (или на экран). Утративший смысл жизни, усомнившийся в истинности всех ценностей, зависший между бытием и небытием человек – вот герой современной европейской культуры. Ее протагонист. Ее главное бездействующее лицо.

В спектакле Патриса Шеро, поставленном по последней пьесе Йона Фоссе «Я – ветер», на сцене двое – Один (Тим Брук) и Другой (Джек Лэски). Имен у них нет. Где родились – неясно. Кем работают – даже смешно спрашивать. Это просто люди, живущие на земле. Непонятно даже, кем они приходятся друг другу – братьями, друзьями, любовниками. Или, может, это и вовсе две стороны одной личности. Разговаривают они (извечный прием Фоссе) короткими предложениями, и чем проще каждое из них, тем таинственнее «я преодолел», «нет надежды», «ты обещал сделать это».

Стоит ли говорить, что Фоссе – один из самых востребованных драматургов европейского театра. Его медитативные, лишенные внятного сюжета пьесы ставят чаще, чем пьесы короля интеллектуальной драматургии Тома Стоппарда, у которого с сюжетом и характерами все обстоит куда проще и понятнее. Но у Стоппарда нет того, что есть у Фоссе, – у него нет меланхолии. У него герои совершают поступки в надежде достичь некоей цели. И само наличие этой цели придает происходящему смысл. Или видимость смысла – это уж кому как угодно. Герои Фоссе твердо знают, что единственный поступок, имеющий хоть какой-то смысл, – самоубийство. Их драматургическая родословная восходит к героям Метерлинка и Беккета, к персонажам поздних пьес великого соотечественника Фоссе Генрика Ибсена. Только в отличие от Ибсена отчаяние в пьесах Фоссе лишено и малой толики трагизма. Это просто меланхолическое созерцание бытия, тихое и печальное – без надрыва и экзальтации.

Незадолго до «Я – ветер» Шеро поставил другую пьесу знаменитого норвежца – «Осенний сон». И этот спектакль стал его блистательным возвращением в театральную режиссуру после долгого перерыва. Шеро вообще умеет обходиться с такими вот философски-медитативными текстами. Он не только заряжает их невиданной театральной суггестией, но нередко придает им легкий иронический смысл. Действие «Осеннего сна» происходит на кладбище. Шеро вместе с давним своим соратником, выдающимся сценографом Ричардом Педуцци, поместил его в один из залов Лувра (именно там играли премьерные спектакли), на эдакое кладбище европейской культуры. Так что надгробные надписи на могильных плитах, которые читают герои, превратились в подписи под помпезными картинами академической школы.

«Я – ветер» можно рассматривать как вторую часть дилогии по Фоссе. Только поставлена она не в Париже, а в Лондоне, в театре Young Vic. Заметим в скобках, что это один из самых европеизированных театров вообще-то жутко консервативной Англии, и я, признаться, с трудом представляю себе этот спектакль на какой-то иной лондонской сцене. Сценограф тут все тот же Ричард Педуцци. И его декорация гениальна в своей обманчивой простоте. Сцена землисто-серого цвета поначалу пуста, и кажется, что на ней какая-то лужа, словно ее забыли хорошенько протереть после дождя – в Авиньоне спектакли часто играют под открытым небом, если не повезет, то прямо под ливнем. Двое героев выходят на сцену. Один – изнемогающий, уставший жить, ходить, дышать. Другой – заботливый, пытающийся подойти ко всему рационально, понять причины усталости и меланхолии своего собеседника. В самый первый момент спектакля Другой возьмет брата-друга-любовника на руки и будет долго стоять, прижимая его к себе, словно маленького ребенка. А потом… Потом становится ясно, что перед нами пустынный берег, что лужа – это отмель. По сюжету пьесы, если слово «сюжет» вообще применимо к драматургии Фоссе, герои отправляются в некое путешествие на лодке по морю-океану. Но лодки у Педуцци и Шеро нет. Зато вдруг, как из-под земли, из этой самой отмели вырастает плот. Покрытый чавкающей грязью и укрепленный на сложном гидравлическом устройстве, он похож на какое-то лох-несское чудовище. Герои стараются сохранить равновесие на его скользкой поверхности, которая ходит ходуном, пытаясь сбросить с себя двух насельников. Зримо и почти осязательно нам явлен образ моря-жизни, волнуемого, колышущегося, с его приливами и отливами, с волнами и штилем, который сменяется бурей. И образ моря-смерти, неумолимо влекущего в свои бездны: ведь никто и ничто не заставляет героев пускаться в опасное плавание. Спасительный островок-плот тут, кажется, заодно с океаном. С этим вечным хаосом, так и не преобразившимся в космос.

«Я – ветер» Йона Фоссе, постановка Патриса Шеро, Театр де ла Вилль (Париж) совместно с лондонским Young Vic и Авиньонским фестивалем, 2011.Кадр видеозаписи

В фильме Ларса фон Триера к земле несется планета Меланхолия, чтобы уничтожить все живое. В спектакле Шеро мрачная бездна разверзается не в просторах Вселенной, а тут же, буквально под ногами у героев. В фильме Триера, если не считать многочисленного окружения, тоже только два героя. Но женского пола. Две сестры. Одна (Кирстен Данст), утратившая связь с миром, не умеющая существовать в нем, и Другая (Шарлотта Генсбур), рассудительная, пытающаяся спасти сестру. Приближение Меланхолии первая сестра принимает стоически. Она не мечется, подобно Другой, в поисках спасения. Вот у Фоссе зараженный меланхолией Один, по пьесе – спасенный некогда Другим, принимает бурю почти равнодушно и в конце концов прыгает за борт, оставляя Другого в ужасе метаться по плоту. «Я – ветер», – говорит Один…

Для того, кто порвал связи с миром, отринул все земное, перестал быть чем-то и кем-то (ибо что такое ветер – он есть и нет, он движение воздушных масс), встреча с небытием, или с самим бытием, вот с этим то ли мыслящим, то ли бесчувственным и безмозглым океаном, не так болезненна: ему (ей) не о чем жалеть, в нем (ней) все уже без остатка пожрала меланхолия.

В сущности, у Фоссе-Шеро и у Триера – одна и та же идея, одно умонастроение, один и тот же взгляд на жизнь, которая не стоит того, чтобы ее прожить. Но Триер в последнем фильме явно воспринимает свою меланхолию как повод для громких, патетических заявлений. Сама форма его апокалипсиса помпезна. И изломанное, болезненное мирочувствование его персонажей, читающих о приближении планеты-убийцы на интернет-сайтах, не так-то просто совместить с красивым оперным антуражем.

В спектакле Шеро, в отличие от фильма Триера, пафоса, не говоря уж о помпезности, нет вовсе. Есть серый опустевший, кончающийся «не взрывом, но всхлипом» мир, который заполнила одна меланхолия.

Ромео Кастеллуччи: рай длится мгновение

17/07/2008

Фантазия на темы «Божественной комедии» Данте, сочиненная знаменитым итальянцем Ромео Кастеллуччи в 2008 году специально для Авиньона, стала главным событием главного театрального форума Европы и вообще событием в мире театра.

О каждой из трех частей этой грандиозной сценической фрески надо бы написать отдельную статью, так насыщено подробностями театральное сочинение Кастеллуччи. Но части составляют единое целое, и только как целое их и стоит рассматривать. Самая грандиозная, конечно же, – «Ад», сыгранный на главной площадке фестиваля, в знаменитом дворе папского дворца. Самая темная по смыслу и строгая по воплощению – «Чистилище». Самая короткая и безнадежная «Рай». Она длится всего три минуты, и сакраментальное: «Оставь надежду, всяк сюда входящий», надо бы повесить именно здесь – над входом в церковь селестинцев, где итальянский гностик поместил свой парадиз.

Сквозь большое круглое отверстие, проделанное в закрывающей центральный портал темной панели, можно разглядеть пустое пространство церкви. На полу, залитом по щиколотку водой, стоит одинокий обожженный рояль – мы уже встречали его в «Аду» Кастеллуччи, где он горел ярким инфернальным пламенем. Теперь он во власти иной стихии. Мелкие капли словно бы висят в воздухе, пронизанном лучами солнца. Тишина. Невыразимая печаль. Только невидимый ангел смерти иногда машет своим черным крылом. Оно перекрывает на миг отверстие, и брызги попадают на лица созерцающих Эдем. Трехминутный спектакль-инсталляция подтверждает страшную догадку, какая мучает порой даже верующего человека: в раю скучно. В раю нет грехов, нет суеты, нет страстей, но, значит, нет и событий. Там нет ничего, кроме покоя. И Бога что-то не видно.

«Ад» – в отличие от «Рая» – напротив, насыщен небывалыми, экстремальными событиями. Это уже не инсталляция. Это шоу. Огромное пространство «курдонёр» освоено Кастеллуччи с дерзостью конкистадора. Не освоено даже – покорено. Первый эпизод. На огромную сцену под открытым небом выходит сам режиссер. Представляется. Надевает защитный костюм, и на него спускают трех разъяренных собак. Обезумевшие животные терзают на полу создателя сценического «Ада». Его руки, шея, лицо открыты, и смотреть на это страшно. Темное звериное начало бесконтрольно. Для него нет моральных норм и преград…

Эпизод второй. На сцену выходит атлетического сложения человек в одной набедренной повязке. Он примеряет на себя звериную шкуру, а потом, сбросив ее, карабкается по высоченной стене папского дворца прямо к небесам. Двухтысячный зал, затаив дыхание, следит, как нащупывает он мелкие выбоины в стене. Как вписывается своим гибким телом в узоры готических окон. Как потом, встав на крыше во весь рост, он – уже не зверь, но истинный покоритель мира – выбросит на сцену красный мяч и тот, с силой ударившись о подмостки, будет пойман маленьким мальчиком, сиротливо бродящим по гулкому пространству.

Эпизод третий. Четвертый. Пятый… Один из самых выразительных – большой прозрачный куб, где мы видим резвящихся детей, еще не знающих о скорбях мира, о бренности плоти, о бесконечной череде умираний. Безмолвная и безликая массовка тут же по соседству демонстрирует нам порочный круговорот жизни и смерти, частью которого мы тоже с неизбежностью станем. Ближе к финалу огромный амфитеатр «курдонёр» накроет безразмерный белый саван, и весь зал превратится вдруг в огромную братскую могилу. Тут нет табличек с фамилиями. Тут все равны и все забыты.

Лишь одного персонажа «Ада» Кастеллуччи назовет по имени. Люцифера в его преисподней зовут Энди Уорхол. Идол поп-культуры и кумир итальянского режиссера выезжает на сцену в покореженном авто. С его появлением в окнах дворца загораются экраны семи телевизоров и в каждом по букве. Буквы составляются в ключевое слово Дантова шедевра – etoiles (звезды). Потом звезды, то есть буквы, падают. Четыре из семи телевизоров с чудовищным грохотом разбиваются о сцену, и мы видим, что от слова etoiles осталось лишь toi – «тебя».

«Ад» по мотивам «Божественной комедии» Данте в постановке Ромео Кастеллуччи, компания Societas Raffaello Sanzio совместно с Авиньонским фестивалем, 2008. Кадр видеозаписи спектакля

Если суммировать увиденное, я бы написала так: Кастеллуччи уравнял ад с жизнью. Его круги – с человеческой историей: от самых темных ее веков, когда человек еще подобен зверю (но вот он карабкается по белесой стене дворца – через тернии к звездам – и обретает доблесть и достоинство), до нашего времени, когда искуситель мира сего (Уорхол) утвердил ценность простых земных вещей вроде банки консервированного супа и подвел черту под ренессансной концепцией человека. Человек больше не венец творения, он всего лишь квинтэссенция праха, но зато этой «квинтэссенции» озорник Энди пообещал пятнадцать минут земной славы. Дальше, увы, небытие.

С небытием Кастеллуччи отождествил «Рай».

С чем же он отождествил «Чистилище»? Эта часть, более других похожая на спектакль в обычном смысле слова, но и более других трудна для трактовки. В большом зале (кажется, что это не просто квартира, а замок) мать что-то стряпает и зовет сына. Но сын говорит, что болен. Он чего-то боится и кого-то ждет. Вскоре приходит отец. Мать встречает его, подает ужин, они оба смотрят телевизор, в котором, судя по их лицам, показывают что-то ужасное. Мать в тоске, мать тоже предчувствует что-то страшное. Она плачет, отец утешает ее. Но вскоре уходит с сыном наверх, и там начинаются истязания. Детский голос молит о помощи, чтобы потом, вернувшись на сцену, все же признаться отцу в любви. Спектакль насыщен завораживающими визуальными символами, из которых самый сильный – земная сфера с распускающимися на ней диковинными растениями, вдруг превращающаяся с помощью каких-то чернил в большую черную каракатицу. Я лично вижу единственное разумное объяснение этой странной садомазохистской фантазии: в «Чистилище» Кастеллуччи трактует главное событие земной истории – искупительную жертву Спасителя. Трактует с предельным сочувствием к Сыну (он будет потом биться в падучей, распластавшись на сцене в форме креста), с состраданием к Матери и с неприязнью к Отцу. Семейный портрет в интерьере, тут, конечно же, портрет святого семейства, где на место Иосифа заступил сам Бог-отец. Жертва, по Кастеллуччи, напрасна, а ужасы мира неотменимы.

В сущности, эта трилогия должна бы стать последним высказыванием итальянца, ибо непонятно, что еще можно прибавить к уже сказанному. Знаменитого режиссера никогда не интересовали истории из земной жизни. Все его опусы были попытками представить нам общую картину мироздания. Теперь эта картина обрела пугающую стройность. Триптих Кастеллуччи не просто радикальное переосмысление «Божественной комедии» Данте. Это предельное выражение трагического, бескомпромиссного в своем отчаянии мировоззрения современного художника. В аду Кастеллуччи совсем не так страшно, как у Данте. Там нет ни монстров, ни жутких мук. Там нет ничего страшнее смерти. Но тех, кто умер, – в том числе и этого мальчика из «Чистилища» – ждет только небытие. Тишина. Покой. Обгорелый рояль, на котором никто не сыграет.

Вещь Хайнера Гёббельса

28/07/2008

В режиссуру ведут многие пути. Постановщик швейцарского спектакля немец Хайнер Гёббельс пришел в нее из музыки. То, что он в первую очередь композитор, видно по самой структуре его спектаклей, лишенных сюжета, но наделенных тайной.

Сначала Гёббельс приехал к нам со сценическим опусом по текстам Гертруды Стайн «Хаширигаки». Тогда показалось, что его путь в режиссуру лежал не из музыкальной области, а из сферы пластических искусств. «Как это похоже на Уилсона», – шептали театральные дамы, глядя на дизайнерское зрелище в стиле хай-тек. Следующий спектакль – «Эраритжаритжака» – на спектакли Уилсона был решительно не похож.

На пустой сцене «Мондриан квартет» из Амстердама прекрасно играет прекрасную музыку, потом он уходит в глубину, а перед нами появляется главный герой – эдакий меланхолический резонер из театра абсурда (Андре Вильмс). Резонер рассуждает обо всем на свете. О жизни, смерти, ненависти, любви, устройстве человека. Он сражает наповал парадоксами и пугает фантазиями в духе Кафки. (Как вам модель общества, в котором от умных людей так дурно пахнет, что к ним невозможно приблизиться больше, чем на метр?) Нобелевский лауреат Элиас Канетти, чьи произведения легли в основу спектакля, был разносторонним и увлекающимся человеком. У него есть даже статья об особенностях психики бушменов, и отрывки из этой статьи тоже вполне могли бы войти в спектакль. «Музей фраз» – значится в подзаголовке. Фразы повисают в воздухе. Происходящее на сцене никак не подкрепляет и не опровергает их, просто потому, что на сцене ничего не происходит. Только смешной робот выезжает вдруг из-за кулис, вступая в затейливые отношения с философствующим субъектом, да маленький домик с черными прорезями окон возникает посреди сцены. Сложное переплетение музыкальных тем и хитроумных афоризмов кажется поначалу скучноватым и вымученным, но постепенно захватывает нас, обретает театральную плоть и человеческое измерение. Достигается это хитрым приемом, на который купились даже искушенные театралы.

По ходу рассуждений наш резонер, неотступно преследуемый человеком с камерой, вдруг надел шляпу и плащ, спустился по лесенке в зрительный зал, потом покинул его, прошел по коридору, покинул театр, сел в машину, уехал, оказался на какой-то непонятной улице в центре Москвы, вошел в подъезд, потом в квартиру. Камера бесстрастно фиксировала все перемещения героя. На сцене остался лишь квартет. За спинами его участников выросла громадная стена того дома, макет которого стоял на сцене. На этот новоявленный экран в режиме реального времени проецировался репортаж из жизни «отъезжанта». Мы видели, как, войдя в квартиру, начиненный афоризмами человек жарит себе яичницу, смотрит телевизор, листает газету. Он продолжал сыпать парадоксами, но его абстрактный образ наполнился вдруг живым конкретным смыслом, а квартира – мучительными воспоминаниями. В ней жили тени тех, кто когда-то был ему близок. Вот камера скользнула по вешалке, и послышался голос бесплотной женщины. Кажется, герой когда-то ее любил. Позвонил в дверь какой-то мальчик. Уж не он ли сам это в детстве? Лишь ближе к финалу одно из окошек сценического дома приоткрылось, и мы увидели в нем нашего героя. Он никуда не уезжал. Его перемещение в пространстве было мнимым. Вся начинка реальной вроде бы квартиры оказалась декорацией, помещенной за стеной. Все происходившее где-то там, в неведомой квартире, происходило здесь, на сцене. Она вместила в себя находящийся за пределами театра мир и претворила его в театр. Но технологические хитрости Гёббельса – эк как ловко он нас провел – хотелось разгадывать меньше всего. Просто было ясно, что одним усилием художественной воли он сумел сделать далекое – близким, театральное – реальным, условное – конкретным. Сумел зарядить афоризмы эмоциями и заставил их звучать в унисон с Бахом и Шостаковичем.

Теперь Гёббельс представил нечто еще более диковинное – безлюдный спектакль «Вещь Штифтера». Продвинутые европейские постановщики – не все, конечно, но многие – давно уже научились обходиться без профессиональных артистов. Нам доводилось видеть спектакли, в которых принимали участие пенсионеры, дети, шаолиньские монахи, гуттаперчевые дравиды на красивых лошадях. Радикальный Гёббельс обошелся вообще без людей. В «Вещи Штифтера» движение современного театра в сторону актуального искусства практически завершилось.

На протяжении часа с лишним мы видим (и слышим), как одушевленная вселенная меняет свой цвет и свои очертания, как она волнуется, живет, звучит. Над тремя бассейнами, занимающими бóльшую часть сцены, плывут туманы. В них булькает и вскипает черная вода, попавшая туда из находящихся по соседству загадочных резервуаров. Эти три больших алхимических тигля напоминают мировой океан. Происходящие в нем химические реакции могут отравить нас зловонными миазмами, а могут и породить жизнь.

В глубине сцены – поставленные на попа пять опутанных проводами механических пианино, чьи внутренности вывернуты наружу. Они словно бы разъяты и распяты, а сквозь них прорастают ветки деревьев. Инструменты вторят дыханию мирового океана, то издавая нечленораздельные звуки, то наигрывая музыку Баха. В зависимости от освещения они кажутся то мегалитической конструкцией, то заброшенной индустриальной зоной. Кажется, еще немного – и из темных вод на берег авансцены вылезет какой-то доисторический ящер. Вот-вот появятся красные глаза дьявола. А в зале обязательно отыщется Аркадина, которая спросит в раздражении: «Серой пахнет, это так нужно?»… Инсталляция Гёббельса и впрямь заставляет вспомнить знаменитый спектакль Треплева о Мировой душе, только превратившийся из one-man show в no-man show.

Вселенная изменчива, но пуста и одинока. Ни людей, ни львов, ни рогатых оленей, ни самой Мировой души. Холодно, холодно, холодно. Но не страшно. Скорее интересно.

Гёббельс насытил свое представление таким количеством смыслов и некоторые из них так нарочито попытался расшифровать, что хочется из чувства протеста отрешиться от этих смыслов и начать искать иные, возникающие независимо от намерения режиссера. Его спектакль, как следует из программки, впрямую отсылает нас к творчеству малоизвестного в России австрийского романтика Адальберта Штифтера, чьи произведения в свое время произвели неизгладимое впечатление на Мартина Хайдеггера. Отрывки из Штифтера звучат в спектакле в качестве закадрового текста, но, положа руку на сердце, нет ничего более далекого, чем этот текст и само безлюдное действо. Весь смысл творчества австрийского романтика и возросшей на нем философии Хайдеггера – в умении всматриваться в самые что ни на есть обычные и обыденные вещи: зимний лес, деревенские орудия труда, простейшие предметы быта, за ними пытаться разглядеть глубинную суть бытия. Через них приобщиться к его тайне, прозревая великое в малом. В спектакле Гёббельса нет ничего обычного и обыденного. В нем, как в лаборатории алхимика, все окутано глубокомысленной тайной. Это театральное сочинение хочется назвать не сценическим натюрмортом или пейзажем, а скорее – сценическим аналогом нефигуративной живописи.

Оно – не о постижении бытия через вещи. Оно – о превращении режиссера из человека, пытающегося постичь мир иных людей и очень зависимого от людей (артистов, драматургов, персонажей, зрителей), в некоего надчеловека, творящего свои собственные миры. Эдакого демиурга, причем не в последний, а скорее в первый день творения, когда мир еще не населен живыми существами, но в потенции таит в себе и львов, и рогатых оленей, и, быть может, самого человека, созданного по образу и подобию режиссера. Он теперь сам себе автор, сам себе сценограф, сам себе хозяин. Он, наконец, обрел вожделенную свободу. Но ему, в отличие от истинного Творца, кажется, совсем нескучно на свете одному.

Жером Бель: бозон Хиггса

18/07/2012

Много лет назад, оказавшись впервые в городе Верона, я зашла в один из тамошних музеев. На входе сидел человек с синдромом Дауна, он отрывал корешки от билетов и говорил: начало осмотра – направо. На следующий день в другом музее я тоже обнаружила среди работников человека с синдромом Дауна. В третьем музее на контроле сидел человек с симптомами церебрального паралича, и стал окончательно ясен смысл происходящего: государство не просто платит инвалидам некое пособие, оно их абилитирует. Оторвать корешок и сказать «вам направо» легче легкого, но при этом каждый день ты чувствуешь себя нужным десяткам и даже сотням людей. Эта акция показалась мне тогда верхом гуманистической мысли. Тогда я еще не видела спектакль Жерома Беля «Disabled Theater».

Цюрихский театр Hora, в котором работал Бель, был создан в 1993 году. С тех пор его необычные артисты уже успели переиграть спектакли, в основе которых лежали произведения Шекспира, Конрада и Феллини. В «Disabled Theater» они никого, кроме самих себя, не играют. И спектакль этот – не просто дань пресловутой политкорректности, он – произведение искусства. Он врезается в память и задает какую-то новую планку сценической подлинности. Можно сказать и иначе: он на свой лад интерпретирует темы современного искусства и современного театра.

«Сначала Жером Бель попросил каждого из участников представления одну минуту постоять перед публикой», – сообщает сидящая в правом углу ведущая. С этого минималистского акта спектакль начинается. Исполнители выходят попеременно на сцену – один, другой, третий… Кто-то всматривается в нас. Кто-то – в себя. Кто-то задерживается подольше. Кто-то старается побыстрее убежать. Простейшее действие сразу же превращает абстрактных больных в индивидуумов: вот этот холерик, этот меланхолик, этот гордец, этот скромняга. «Потом Жером Бель попросил каждого из участников спектакля представиться». Для многих отчетливо произнести свое имя – уже задача. Но они произносят – имя, возраст, род занятий (каждый называет себя артистом), диагноз. Объясняют, что именно каждый из них не умеет делать. «У меня Даун-синдром, и я не умею читать. Мне это очень горько».

Чем могут удивить на сцене люди, с трудом произносящие собственное имя? Да ничем. Но что может быть удивительнее самого факта нашего с вами существования? Создатели спектакля не бьют на жалость и не показывают зрителям кунсткамеру. Они заставляют вглядеться в другого и увидеть в нем себя. «Потом Жером Бель попросил каждого участника спектакля исполнить свой танец на ту музыку, которая ему нравится»…

Некоторые из этих танцев до сих пор стоят у меня перед глазами. В них артисты театра Hora ироничны, остроумны, надменны, забавны, порочны, целомудренны, беззащитны, совершенно свободны и фантастически интересны. В их порой совершенно примитивных, порой непредсказуемых движениях выражено все то, что им трудно выразить иным путем, – страсть, боль, отчаяние, нежность, полет мысли и воображения. Это не о них спектакль, а обо всех нас.

Ведь там, внутри, мы куда талантливее, чем на поверхности. В глубине души и на просторах своего воображения мы поем иногда как Мария Каллас, танцуем как Сильви Гиллем, слагаем стихи – и они прекрасны, только отчего-то не у всех облекаются в нужные слова, сочиняем гениальную музыку, только отчего-то не можем ни запомнить ее, ни записать. Потерянный Рай есть, вероятно, потерянное умение свободного и беззаботного самовыражения. Там каждое движение твоей души легко облекается в нужные жесты, фразы, аккорды. Но сейчас сквозь грубую материю, из темницы земного бытия они прорастают с трудом – словно травинки через асфальт. Танцующие инвалиды не просто заставляют нас поверить в их способности и их полноценность. Скорее наоборот – они заставляют осознать несовершенство всех живущих и глубоко запрятанный в тайники сознания и тела дар каждого из нас.

У Кристофа Марталера был гениальный спектакль «Защита от будущего». Года два назад его тоже играли в Авиньоне, но поставлен он был в Вене, в одном из корпусов знаменитого госпиталя Отто Вагнера, а попросту говоря, в психушке, печально известной тем, что в годы нацизма в ней осуществляли эксперименты на людях с ментальными заболеваниями. В самом финале спектакля унылые фрики в кургузых пиджачках, только что бодро докладывавшие нам с трибун что-то о евгенике, селекции эмбрионов и новейших достижениях косметологии, выходили на сцену в масках «даунов», и каждая из этих масок хранила в себе черты портретного сходства с артистом, который ее надел. Между ним и его двойником – один шаг, даже меньше – один миллиметр. Между нами и артистами театра Hora – тоже.

Большинству россиян по обе стороны рампы кажется, что если из искусства, а точнее со сцены, уйдут люди с красивыми телами, неземными голосами и прекрасными лицами, искусство оскудеет и станет примитивнее, чем прежде. Но все ровно наоборот. Чтобы увидеть сложное в простом, а прекрасное – в несовершенном, надо обладать очень изощренной оптикой. И у Жерома Беля она есть. Он, как и все талантливые современные художники, ищет частицу божественного там, где ее трудно сыскать. Словно бы строит свой Большой адронный коллайдер, пытаясь уловить в нем загадочный бозон Хиггса.

Ян Фабр: революция без конца

10/07/2015

После того как в огромном зале Berliner Festspiele отгремела стоячая овация, сопровождаемая отчаянным тверком артистов на сцене и стихийным танцем зрителей в партере, на сцену, потрясая бедрами, вышел женоподобный Дионис. «Вы думаете, это конец?» – спросил он. И сам себе ответил: «Тут вообще не должно быть конца». Дальше был лукавый монолог олимпийца: «Enjoy your own tragedy!» Дальше еще одна овация, постепенно переходящая в дионисийское зрительское радение. Ничего подобного главная площадка двух самых важных театральных фестивалей немецкой столицы – Theatertreffen и Foreign Affairs – никогда прежде не видела.

Сейчас, когда невероятный марафон Фабра стал достоянием пусть новейшей, но все же истории, этот оглушительный триумф кажется чем-то совершенно закономерным. Эксперимент меж тем вполне мог закончиться оглушительным провалом. Попросту говоря, он мог закончиться в пустом зале, и Фабр явно был к такому исходу готов. Он изрядно нервничал все эти двадцать четыре часа: бродил по фойе, гонял подальше от дверей партера вышедших на перекур зрителей, беспокойно осматривал ряды рано утром – сидит там вообще кто-то или уже нет? Он играл ва-банк.

Зато теперь мы можем твердо сказать, чем настоящий театральный авангард XXI века отличается от его глянцевого, собираемого, словно конструктор Lego, подобия или от выдаваемого за него детского крика на лужайке. Настоящий авангард сегодня – это не только эксперимент над зрителем. Это, в первую очередь, эксперимент над самим собой. Это не только проверка на прочность идеологических догм, художественных клише, зрительских предпочтений. Это проверка на прочность себя самих. В случае с «Горой Олимп» – проверка еще и в самом прямом, физическом смысле слова. Перформеры Фабра то и дело совершают на сцене травестированные геркулесовы подвиги – бегут до изнеможения на месте, прыгают через тяжелые цепи, выкрикивая речовки, наворачивают «гран жете» вокруг очередной жертвы кровавых древнегреческих разборок. Они ловчее цирковых акробатов и выносливее олимпийских пусть не богов, но уж точно чемпионов. Только чемпионы бегут для победы и до победы, а перформеры Фабра – до изнеможения. До тех пор пока не упадут на сцену от усталости. Потом они приходят в себя, встают и опять прыгают, бегут, крутят фуэте. Загнанных лошадей пристреливают, не правда ли? Загнанным перформерам Фабра благодарно аплодируешь. В созерцании их сценических самоистязаний явно присутствует катарсический эффект. Во всяком случае, у меня, когда они валились на пол, возникало ощущение, будто я сама бежала (прыгала, танцевала) вместе с ними. Это удивительное чувство сопричастности даже отчасти не даруют переживания по поводу судьбы несчастного Эдипа или ужасных происшествий в доме Атридов, о которых нам тут тоже поведают. Но, прежде чем анализировать увиденное, скажем еще несколько вводных слов.

«Гора Олимп», театральный марафон в постановке Яна Фабра. Проект театральной компании Truobleyn, Антверпен, 2015. Кадр из онлайн-видеотрансляции

Итак, что надо знать о спектакле Фабра, кроме того что вы о нем уже знаете.

1) Его репетировали целый год.

2) Он состоит из пятнадцати частей, каждая из которых отсылает нас к известным мифологическим сюжетам.

3) Марафон начинается в 16:00 и все двадцать четыре часа идет без антрактов – до 16:00 следующего дня.

4) Вы можете входить в зал и выходить из него в любое время; на руку зрителям повязывают специальную повязочку типа тряпочки – она становится пропуском на гору Олимп.

5) Ночью вам предложат спальные мешки в зале и палатки в тенистом дворике театра, а утром – зубную пасту и даже бесплатный завтрак, но оставаться в театре на ночь не обязательно. Вы можете уйти домой и вернуться утром. Только вам все время будет казаться, что вы пропустили что-то важное. Казаться будет правильно. Фабр не бережет самые эффектные эпизоды для прайм-тайм. Он может поставить сногсшибательную сцену в шесть утра и устроить тихую медитацию ближе к финалу. Да и само сознание, что ты вот тут (например, в гостинице) отходишь ко сну, а они там (на сцене) все еще куролесят, – тоже часть его тотального перформанса.

6) Костюмов в спектакле почти нет. Вместо костюмов – белые простыни. Они могут стать и тогой, и саваном, и простыней – надо же иногда и поспать немного.

7) Кстати, о поспать. У артистов в «Горе Олимп» тоже есть небольшие зоны отдыха. Только они не уходят за кулисы, как можно было бы предположить. Они просто выносят на сцену спальные мешки и засыпают. Фабр – к слову, он еще и художник, закончивший в Антверпене Королевскую академию изящных искусств, – так ставит сценический свет, что завораживает даже этот послеполуночный отдых его фавнов. И многие зрители остаются в зале во время необъявленных антрактов, созерцая, как участники марафона мирно посапывают в спальных мешках.

«Гора Олимп» генетически восходит к двум другим знаменитым опусам Фабра. Первая из этих работ – выпущенный в 1984 году и принесший мастеру театрального экстрима мировую известность перформанс «Сила театрального безумия» («The Power of Theatrical Madness»). Он шел не двадцать четыре, а всего-то четыре с небольшим часа, но повторяемость изнурительных физических действий тоже лежала в его основе. Артисты награждали друг друга пощечинами, били тарелки, раздевались и одевались, падали, снова вставали и то и дело выкрикивали имена великих режиссеров XX века. В «Силе театрального безумия» Фабр развенчивал фабрику иллюзий, называемую театром, и одновременно почтительно склонял перед ней голову. Любое самое нелепое действо, настаивал он, приобретает сакральный, точнее квазисакральный, смысл, если оно совершается на сцене. Театральная иллюзия – одна из самых сильных иллюзий в мире. Но это все же иллюзия. Она нас подчиняет. Она нами манипулирует. Вагнер, доведший ее до совершенства (ведь это он для усиления эффекта придумал выключать в зрительном зале свет), удостаивался у Фабра особого внимания: перформанс завершался сценой танго, которое под вагнеровский «Похоронный марш Зигфрида» исполняла пара голозадых монархов. Силу театральной иллюзии надо довести до абсурда, чтобы понять ее мощь. А потом надо свергнуть ее, как свергают королей и тиранов.

Вслед за театральными иллюзиями и клише Фабр покусился на жизненные иллюзии. Второй спектакль, к которому, безусловно, восходит «Гора Олимп», – это, конечно же, «Оргия толерантности» (2009), эксцентрическая круговерть, отсылающая разом к сексуальному разгулу в духе маркиза де Сада и к пированию в стиле петрониева «Сатирикона». Артисты в «Оргии» метафорически совокуплялись с сумкой Louis Vuitton и метафорически же соблазняли диван Chesterfield, устраивали фотосессию со Спасителем, которому рьяный дизайнер пытался как-то покрасивее вложить в руки крест, весь этот шабаш достигал апогея в сцене сюрреалистических деторождений. Три беременные женщины, взгромоздившись на магазинные тележки, в муках – с криками и стонами – разрешались от бремени, и из их лона появлялись на свет средство для чистки унитаза или увесистый кусок ветчины. А потом все вместе кружились в этих самых тележках под «Сказки Венского леса».

В «Горе Олимп» на место обывателей заступают мифологические персонажи. Но выясняется, что они ничем не лучше нас с вами. А если смотреть правде в глаза, так, пожалуй, и похуже. Все их великие установления, вся их доблесть, весь их героизм и вообще вся почитаемая ныне «классика» – это всего-навсего закрасивленная дикость. Собранные в одну длинную череду античные мифы вызывают не священный ужас, а банальную оторопь. Кровосмешения, дето– и матереубийства, расчлененки, гекатомбы, человеческие жертвоприношения, совершаемые героями при попустительстве, одобрении и прямом соучастии богов, – вот она, ваша прекрасная античность. Ахиллы, Аяксы, Одиссеи, живущие иллюзиями о славе и мужской доблести, так же похожи на героев, как на кровавых мясников. Куски мяса тут разбросаны повсюду. Артисты вытаскивают их из-за пазухи, бьют ими себя в грудь, складывают их на белую простыню, пропитывают кровью тоги и саваны. Оргия толерантности продолжается, только теперь она становится кровавой. Всех можно убить, со всем можно совокупиться. Даже с цветочными кустами. Артисты Фабра почти всегда обнажены и почти всегда готовы к сексуальным утехам. Даром, что ли, на его Олимпе всем заправляет глумливый Дионис.

«Mount Olympus» – это, конечно же, парафраз «Paradise Now» знаменитого The Living Theatre. Но Фабр не просто протягивает руку авангарду 1960-х, он идет дальше. Авангард 1960-х отстаивал свободу с истинно звериной серьезностью. Фабр показывает, как закабаляет человека сама свобода. Как он становится ее заложником. Отчасти эта мысль звучала уже в поставленном в 1969 году «Дионисе-69» Ричарда Шехнера, но то было лишь предвестие, предчувствие угрозы. А Фабр ставит диагноз. Его Дионис – не просто бог. Он истинный повелитель мира сего. Он главнее Зевса и хитрее Гермеса. В нем обаяние шабаша, убийственная ирония, самоубийственная мизантропия, завораживающая энергетика и опасная амбивалентность.

На заре кинематографа великий Гриффит поразил мир «Нетерпимостью», наглядно и эстетически ошеломительно показав, сколь губительна для человечества – для его истории и морали – эта самая intolerance. Прошло почти столетие, и толерантность наконец взяла свое. Человек не только не должен стесняться своих непристойных позывов – он должен, даже обязан подчиняться им. И чем чаще, чем истовее, чем самоотверженнее, тем героичнее. Толерантность стала европейским символом веры. Тотальным психозом. Об этом Фабр рассказал нам в своей «Оргии толерантности». А в «Горе Олимп» он показал, как передовое европейское сознание сомкнулось с кровавой и героизированной архаикой.

Он смеется над мачизмом античных сюжетов, где боги и герои то и дело меряются детородными органами. И вот его хрупкая Электра выходит на сцену, а меж ног у нее болтается член-муляж: женское естество принесено в жертву законам маскулинного мира.

Но точно так же он смеется над феминизмом нашего времени. И вот на сцену выходит мужеподобная Клитемнестра, загримированная под Марию Каллас, божественный голос которой звучит в это время фонограммой. Клитемнестра рассказывает о том, как мужчины узурпировали права женщин, но когда она задирает подол платья, мы видим, что между ног у нее болтается уже не муляжный, а самый настоящий мужской член.

Весь спектакль Фабра – это и есть бесконечные перевертыши: толерантность отражается в нетолерантности, феминизм в патриархальности, прошлое в настоящем. Все, что записано на скрижалях, оказалось на поверку кровавым трэшем. Но и то, что написано поверх старых записей, тоже никуда не годится. Значит ли это, что нам нужны новые скрижали? Конечно, нет! Это значит, что любая запись рано или поздно подлежит ревизии.

Тотальная революция Фабра – в бесконечном каждодневном освобождении от пут. В том числе от пут новой свободы, новых клише, новых удобных схем, новых лозунгов и слоганов.

В спектакле то и дело звучит вроде бы не имеющая отношения к кровавой круговерти мысль о том, что сон отнимает у нас часть жизни. Но она не случайна. В сущности, грандиозная антиутопия Фабра – это один из самых утопических проектов, какие мне доводилось видеть. Неистовый бельгиец настолько циничен, что не верит ни в один из лозунгов, и настолько наивен, что верит в вечное преображение мира силой искусства. В возможность изменить его не на ментальном даже, а на физиологическом уровне. Надо только не останавливаться. Двадцать четыре часа – не предел. У этого преображения, по слову лукавого Диониса, не должно быть конца.

Имена

Денис Фонвизин: казус Стародума

24/09/2007

На вопрос «Кому на Руси жить хорошо?» русский фольклор неизменно отвечал: «Дураку!» Дурак (особенно если он при этом лентяй) – баловень фортуны. Логика в русском фольклоре отменена. Законы природы и истории тоже. Пока западноевропейский богатырь тренируется и качает бицепсы, чтобы победить какого-нибудь дракона или врага в человечьем обличье, наш Илья Муромец лежит себе на печи. Силу копит. В час Х он вскакивает с печи и Соловья-разбойника одним махом убивахом.

На печи, помимо Ильи Муромца, лежит Емеля. И это чрезвычайно способствует росту его благосостояния.

Левша не кончает академиев, но подковывает блоху.

Об Иванах мы не будем даже распространяться. Им везет повсеместно и неизменно. Василисы Прекрасные, Василисы Премудрые, Царь-девицы и прочие вожделенные объекты мужского тщеславия влюбляются в них, только захоти. А иногда и без всякого «захоти». Главный герой «Конька-горбунка» прямо заявляет, что Царь-девица худа, костлява и для брака не пригодна. Но она все же выходит за него замуж. Такова воля русского менталитета.

Дурак хорош тем, что никого не обманывает. Лентяй – тем, что не делает ничего плохого, потому что вообще почти ничего не делает. То есть делает, конечно, по необходимости, но, упаси бог, не проявляет инициативу.

Она наказуема. Она, как и всякая предприимчивость и смекалистость, на Руси априори под подозрением. Умным бывает лишь прохвост. Инициативным – мироед.

Это ничегонеделание русского героя, как ни парадоксально, рифмуется с типом русской святости. У какого другого народа сыщете вы страстотерпцев Бориса и Глеба, которые решительно ничего не совершили – просто не пытались убежать собственной гибели. Их пассивность, их непротивление, их недеяние – есть чуть ли не высший тип русской святости.

С какой стороны ни посмотри на фонвизинского Митрофана, он фольклорный герой. Он не верит в просвещение и науку, подобно Левше. Он ленив, подобно Емеле. Он, подобно Ивану-дураку, присмотрел себе Василису Прекрасную и Премудрую (Софью), но совершенно не намерен завоевать ее сердце. Он, наконец, как и положено фольклорному русскому герою, стихийный человек. Повзрослевший (ему уже шестнадцать) ребенок, совершенно не желающий вступать в упорядоченное и рациональное пространство взрослой жизни, где все систематизировано, рассчитано на числа, где даже речь человеческая поделена на прилагательные и существительные. Митрофан, в отличие от правдиных и стародумов, говорит образно, мыслит неординарно, действует непосредственно. Как истинный фольклорный дурак. И победа по всем законам русской ментальности должна быть за ним. Но, в нарушение всех фольклорных правил, он проигрывает баталию за сердце Софьи. Мало того, он отдан в военную службу. И ни Конек-горбунок, ни, на худой конец, щука не пришли ему на помощь.

Можно предположить, что писатель, так беспощадно расправившийся с главным русским мифом об удачливом лентяе и неуче, был западником до мозга костей. Ведь на Западе трудолюбие, предприимчивость и тяга к знаниям в чести. Там торжествует не чудо, а закон. Там не на Конька-горбунка надеются, а на собственные разум, силу, волю. Там наказуема как раз безынициативность, а главный герой – Homo faber (человек деятельный). Но в том-то и парадокс, что потомок ливонского рыцаря-меченосца, взятого в плен еще при Иване Грозном, человек с совершенно нерусской фамилией, которая до половины XIX века писалась в два слова или через дефис, не любил западное общество едва ли не сильнее, чем русский патриархальный уклад. Достаточно почитать письма Фонвизина из-за границы. Всем, буквально всем не угодили нашему бытописателю иностранцы, в особенности французы. И богослужением, и грязью повсеместной (то ли дело чистоплотная матушка Русь), и нарядами, и распущенностью нравов. Фонвизин клеймит метко, смачно, афористично. Закордонных людей он высмеивает с таким же изяществом и остроумием, с каким будет высмеивать в «Недоросле» семью Простаковых. Как говаривал князь Потемкин: «Умри, Денис, лучше не напишешь!» Но, кажется, главное, чего боится просветитель земли русской, – это свобода. Всякая. И нашенского образца (Иванушки-Митрофанушки, Емели-пустомели, они ведь и впрямь живут как душа пожелает), и западного. Его возмущает в этой клятой Европе и простота разводов, и то, что барин может отобедать с челядью (странная, согласитесь, спесь для просветителя).

Вот и фонвизинский благоразумный Стародум, этот праведник, разговаривающий казенным языком клерка, в равной степени не приемлет ни отечественный патриархальный быт, ни западный образ жизни и мыслей. Он готов хоть сейчас начать строить репрессивное государство, в котором отсутствие добродетели – достаточный повод для карательных мер. Он, как и нынешние отечественные борцы за нравственность, склонен наказать русского раздолбая не пробуждением в нем инициативы на западный манер, а лишением его всяческой свободы. Если у нас и торжествует порядок, то он не соседствует с этой самой свободой, а целиком и полностью вытесняет ее. От этого порядка всякий раз попахивает тоталитаризмом. Фонвизин, целиком и полностью сочувствующий Стародуму, но в отличие от него наделенный живым писательским даром, прозрел сей исконный тупик нашей реальности. Абсурду русской жизни он противопоставил страшноватую утопию русского праведника. Печальная альтернатива. Выбирай не выбирай – все равно проиграешь!

Александр Блок: голос чужих времен

26/10/2014

О спектакле Клима «Возмездие 12», о поэзии Блока и о том, как радикально изменился за сто лет русский либерализм

Спектакль Клима «Возмездие 12» был поставлен в Центре драматургии и режиссуры, в котором стараниями тогдашней дирекции воцарилось истинное запустение. Зрителей почти нет, буфет не работает даже во время пятичасового спектакля, афиши, украшающие фасад здания, заставляют думать, что здесь поместился не муниципальный театр, а головной офис какого-то антрепризного чеса. И вот посреди этой странной помеси дикого капитализма и унылой советскости происходит тихое чудо.

«Возмездие» Клима – удивительный образец театрального служения и одновременно театральной службы, в случае с исполнительницей спектакля Ксенией Орловой – еще и театрального подвига.

Орлова читает Блока почти пять часов кряду – на пустой сцене, без «группы поддержки» в виде музыки или сценических эффектов, один на один с блоковским текстом. Слово «чтение» тут, конечно, может сбить с толку. Оно меньше всего подходит завораживающей мелодекламации, в которой блоковские строчки существуют поначалу как нерасчленимая субстанция, рождающаяся невесть откуда – то ли из глубин актерского подсознания, то ли, как сказал бы другой русский поэт, с высот «надмирной ваты». Но это и не пение, и не камлание, и не радение. Ксения Орлова виртуозно развеществляет слова, потом овеществляет, потом развеществляет вновь.

Мощный социальный пафос поэмы тут если и звучит, то подспудно. Даже когда вслед за «Возмездием» Орлова начинает вдруг читать «Двенадцать», отношение Блока к революции не становится главным сюжетом спектакля. Сюжетом остаются сложные отношения сценической игры и просодии, той словно бы живущей отдельно от исполнителя поэтической субстанции, которая, по воле актрисы, распадается на отдельные фразы, смысловые элементы, персонажей: Достоевский появляется в салоне Анны Вревской, Победоносцев простирает крыла над Россией, а потом вновь конденсируется в словесное облако, невесомо парящее над зрительным залом.

Меж тем, убежав от прямой социальности в самом сценическом тексте, Клим перед началом своего действа (обряда? сеанса?) не преминул заметить, сколь актуальной и провидческой кажется ему сейчас поэма Блока. И поскольку по ходу пятичасового спектакля время от времени неизбежно отрешаешься от происходящего на сцене, я то и дело принималась размышлять о справедливости этих слов – об актуальности блоковского «Возмездия» или, точнее, о его неактуальности.

Разительное сходство ситуаций, сложившихся в начале прошлого века и в начале нынешнего, действительно бросается в глаза. Зима тревоги нашей опять пришлась на четырнадцатый год. Как и сто лет назад, перед нами опять маячит опасность большой войны. Как и сто лет назад, «неслыханным переменам», «невиданным мятежам» предшествовали тучные годы стабильности и относительного экономического процветания. Нас опять пугает возможность краха огромной империи, в которой жесткая и, как кажется, прочная централизованная власть в результате воздействия непредсказуемых внешних и центробежных внутренних сил может оказаться колоссом на глиняных ногах. Но есть нечто, принципиально отличающее наши страхи, наши предчувствия, наши ожидания от предчувствий и ожиданий рубежа веков.

Поэма не случайно называется «Возмездие». Это слово для Блока – ключевое. В нем суть незаконченной эпопеи, призванной охватить несколько десятилетий.

Идея искупления, вины, жертвы весь XIX век, «век девятнадцатый, железный, воистину жестокий век», одушевляла жизнь образованного сословия России. Просто Блок, один из «кающихся аристократов революции», максимально остро и гениально ее выразил.

Русский тоталитаризм и русский либерализм вдруг сливаются в смертельном объятии. И, по большому счету, не могут разлиться до сих пор.

Для него и его мыслящих современников было почти аксиоматично, что обретение нового неба и новой земли – это всегда еще и возмездие, что грядущие бури, волны народного гнева, социальные потрясения и мятежи достанутся нам, благополучным и начитанным, поделом. Жестокий и железный век был на самом деле веком сентиментальным, сострадательным, пафосным. Как на Лопахина «с каждой вишни в саду, с каждого листка» смотрели его крепостные предки, для Блока за абрисом Прекрасной Дамы проступала Россия, нищая Россия с ее серыми избами и населяющим их народом.

Эта возвышенная и прекраснодушная любовь («О, Русь моя! Жена моя!») разделялась, конечно, не всеми. Иван Бунин, в отличие от Александра Блока, неплохо представлял себе, кто живет в серых избах и чем грозит его стране, да и всему миру приход люмпенизированного плебса к власти. Предвестие «Окаянных дней» можно найти в его же «Деревне» (1910). Какие-то точные предчувствия есть у Чехова в «Мужиках» (1897), у Толстого во «Власти тьмы» (1887). Но эти предвестия и предчувствия не были трендом времени и уж тем более трендом либеральной мысли. Трендом была готовность к жертвоприношению – мы бездельники, болтуны, дачники; мы должны уйти, исчезнуть, и тогда на наших могилах, быть может, будет построена другая, светлая жизнь.

Чего уж точно не испытывает сейчас образованное сословие России, так это комплекса вины. И к чему меньше всего оно готово, так это к тому, чтобы принять грядущие катаклизмы как возмездие. Кому возмездие? Нам? Кто тут страдал? Народ? Да тут мы сами в первую очередь и страдали! Это нас уничтожали, нас выпихивали из страны, нам не давали писать, читать, думать, дышать. И вот теперь опять? Нет уж, извините – подвиньтесь.

Любопытно, как меняется место маленького человека в русской литературе XX века. Весь XIX век, железный и жестокий, он почти всегда – объект сострадания. В XX веке в произведениях русских классиков он становится объектом не только осмеяния, но порой и ненависти. Это особенно бросается в глаза в творчестве Булгакова, стилистически впрямую наследующего русской классической литературе. Тем разительнее перемена, произошедшая в его взгляде на рядового (маленького) человека. Трудно представить себе в произведениях Зощенко, Эрдмана, Пильняка, Бабеля фигуру, хоть в чем-то сходную с толстовскими Платоном Каратаевым или Акимом из «Власти тьмы». Но Булгаков не просто делает шаг в сторону: он идет в направлении, диаметрально противоположном литературе XIX века. Варенуха, Степа Лиходеев или Никанор Иванович – это ведь не Федька Каторжный. Это простые обыватели, не сильно выделяющиеся своими мелкими грешками на фоне других обывателей, но автор с плохо скрываемым сладострастием подводит их под монастырь, превращает в вампиров, посылает в «крымнаш». Венец этой булгаковской темы – Полиграф Полиграфыч Шариков. Единственное, что стóит с ним сделать, – так это превратить обратно в собаку. Только тогда жизнь устаканится, войдет в привычную колею. А до этого – мрак, хаос, возвращение к законам каменного века, разруха в сортирах и в головах. Против распоясавшейся голытьбы в произведениях Булгакова даже дьявол хорош! Русский тоталитаризм и русский либерализм вдруг сливаются в смертельном объятии. И, по большому счету, не могут разлиться до сих пор.

Чувство вины у российской интеллигенции давно сменилось комплексом жертвы. Народопоклонство – народофобией. Это, конечно, не только советский опыт стучит пеплом в наши сердца. Это опыт всех тоталитарных режимов XX века – и с левым, и с правым уклоном. Они опирались именно на народ, превратившийся в XX веке из объекта истории в ее субъекта. В конце концов, идеологические лозунги, плакатики с транспарантиками могут быть разными: «Партия – наш рулевой», «Deutschland, Deutschland über alles, über alles in der Welt». Все это лишь декорум дорвавшейся до власти серой массы, которая всем умным заткнет рот, а если будут сопротивляться, заткнет его глиной. Просто в пространстве бывшей советской империи этот опыт оказался особенно травматичен. Немецкую коричневую чуму удалось победить, российская серая масса оказалась непобедимой.

Неудивительно, что политическая и идеологическая жизнь современной России являет собой удивительные перевертыши. Испокон веков консерваторы, включая распростершего совиные крыла над Россией К. П. Победоносцева, выражали свое неверие в широкие народные массы и предлагали ограничить их свободы, дабы чего не вышло. В России начала XXI века именно консерваторы и мракобесы во всех сферах жизни – от политической до эстетической – апеллируют к народному мнению и ссылаются на предпочтения большинства: современное искусство на помойку, гомосексуалистов в тюрьму, крымнаш, русские не сдаются. (Кстати, вряд ли случайно едва ли не все писатели-деревенщики, предпринявшие в годы советской власти попытку реабилитации маленького (простого) человека, оказались потом в числе мракобесов практически в полном составе.)

И наоборот: современный российский либерализм – это либерализм с правым уклоном, как огня чурающийся широких электоральных слоев, слабо верящий в низовые инициативы, втайне грезящий не о расширении, а, наоборот, пусть хитром, но ограничении народных прав. Народ в сознании прогрессивной части российского общества давно уже и есть главный источник и фундамент деспотии. И еще неизвестно, что страшнее: нынешняя российская власть или вот эти условные 84 процента, которые ее поддерживают. Дай им волю, они и ЛНР построят, и ДНР, а там уж и до ИГИЛа рукой подать.

Русский либерал зажат в тиски между электоратом и властью. Он не желает каяться (за что?). Он не верит в светлое будущее (какое будущее?!). Он точно знает, что его голос не будет услышан. Он понимает, что любая жертва напрасна. У него есть только одно желание – выжить.

И гениальные строчки «Возмездия» звучат сейчас не предостережением, не утешением. Они звучат диссонансом нашему времени.

Как настоящий и тонкий художник, Клим почувствовал это. В его спектакле, вопреки его собственным декларациям, нет никаких социальных аллюзий, никаких рифм с сегодняшним днем. Поэзия Блока тут просто витает над залом. Как оклик иных миров, как голос чужих времен – их возвышенных идеалов, их прекрасных иллюзий, их великих заблуждений, которых у нас больше нет.

Федор Достоевский: как меняются бесы

25/11/2011

Знаменитому спектаклю Льва Додина, премьера которого была сыграна в далеком 1991 году в Брауншвейге, исполнилось двадцать лет, и статью о нем вроде бы правильнее было назвать: «Как меняются „Бесы“». Но за эти двадцать лет о «Бесах» Додина было написано и сказано столько, что прибавить к этому вроде бы и нечего. Девятичасовая эпопея в трех частях, над которой выдающийся режиссер и его самоотверженные артисты работали почти три года, уже стала чем-то вроде элемента петербургского ландшафта. Некоей его константой – вот Исакий, вот шпиль Адмиралтейства, вот Нева, а вот «Бесы» в афише Малого драматического.

И все же, несмотря на почтенный возраст, спектакль этот не только рождает ностальгические воспоминания, но и будоражит мысли. Иные из них не вполне театроведческого свойства. Это мысли о самом феномене бесовства. Ведь сложно не заметить, что именно это понятие все чаще и чаще пригождается нам для описания современной реальности. Можно подумать, что так было всегда. Но нет же. Ни в оттепель, ни во времена застоя, ни в громокипящую пору перестройки слово «бесовство» да и слово «бесы» как-то не приходили на ум. На ум приходили иные слова, в том числе и очень ругательные, но не эти. И интересно понять, что сближает, а что, напротив, рознит наше время со временем написания романа, что угадал в феномене бесовства Федор Михайлович (а угадал он фантастически много), а что не угадал (вот это куда интереснее!).

Ни один писатель не вызывает такого отчаянного желания полемизировать – ни Пушкин, ни Гоголь, ни Тургенев, ни Чехов, ни даже Толстой. У Достоевского же едва ли не каждый роман я лично воспринимаю как некую провокацию. Их диалогичность тому не препятствует. Ибо в этой диалогичности, в этой полифонии все равно можно различить голос самого автора. И я невольно веду с ним что-то вроде диалога Ивана Карамазова с чертом.

Тема для диалога № 1

Достоевский гениально ухватил особенности русского вольнодумства, эдакого ни на что не похожего умственного колобродства – недообразованного, поверхностного, путанного и почти одним махом упрощающегося до элементарного криминала. Либеральный образ мыслей, который не только в начале XIX века, но еще в 1840-е был характерен разве что для горстки петербургских дворян-интеллигентов, в годы создания романа (самое начало 1870-х) разлился по стране, захватил весьма широкие массы разночинцев и в известном смысле «оплебеился». И Достоевский не просто запечатлевает это, он пророчествует: революцию в России развяжет ловкая образованщина. Гениальное, что и говорить, прозрение.

Но тут же во мне возникает возражение, протест. Ведь в Германии или Франции, думаю я, образованщины тоже было пруд пруди. И революции были. Но такой, как у нас, там не случилось. Европейские революции (особенно Великая французская) тоже бывали и кровавы, и страшны, и отвратительны, но они были во многих отношениях и плодотворны. Многие ценности, на которых базируется современное европейское общество, были выкованы именно в горниле этих мятежных событий. Наша же революция просто превратилась в одичание страны. Она не дала никаких положительных результатов. И случилось это не столько в силу разгула либеральной образованщины, сколько в силу активной деятельности того самого народа-богоносца, от которого, по мысли Достоевского, оторвались российские «бесы».

Именно темная и косная народная масса превратила российскую революцию из кровавой, но не лишенной идеалов борьбы за «свободу-равенство-братство» в дуван, в большую всероссийскую сходку для дележа добычи. Богоносной (якобы) хтони в общем-то все равно, под каким флагом убивать и грабить – под монархическим, под коммунистическим, да хоть бы и под хоругвями. Ее религиозность – наносная, декоративная, ей и новоявленный Пугачев любезен, и комиссар с кобурой: главное, чтобы было где разгуляться. «Народ-богоносец» потом усмирили тоталитарным кнутом, загнав всех обратно в крепостное рабство, то бишь в колхозы (о которых, к слову, Лев Додин поставил другой свой великий спектакль «Братья и сестры»). Круг замкнулся. И вот этой исторической «загогулины» Достоевский предвидеть уже не мог.

Тема для диалога № 2

По Достоевскому, бесовство вырастает из европейского либерализма, перерастающего в нигилизм, социализм, тоталитаризм. То есть оно буквально укоренено в неких конкретных идеях, которые как бы чреваты бесовством. Во «Сне смешного человека» эти вредные идеи сравниваются с бациллами.

Но история XX века и особенно начало XXI века в России вдруг обнаружили, что это самое бесовство спокойно произрастает на любой почве – и на атеистической, и на религиозной, и на коммунистической, и на монархической. Сейчас уже ясно, что нет вредных и полезных идей, равно как нет опасных и безопасных, ибо нет такой идеи, которая не могла бы быть присвоена смердяковыми. Они не только из размышлений Ивана Карамазова, они даже из проповедей старца Зосимы сделают очень простые, «чистоконкретные» выводы («Дайте мне перекреститься, а не то в лицо ударю»).

Я помню, еще с институтских времен мы повторяли, как заклинание: если Бога нет, то все позволено. И вот новейшая история предложила нам поразительный перевертыш. Секулярное общество пытается жить в соответствии с божественными заповедями вне Бога. Нельзя сказать, что у него всегда это получается. Но у кого получается лучше? Во всяком случае, среди секулярной либеральной братии террористов уже не встретишь, зато среди религиозных фанатиков их тьмы и тьмы. Исламский экстремизм, протестантский фундаментализм, пояса шахидов, взрывы абортариев… И тут действует иная логика: если Бог есть, то все позволено. Ибо во имя его возможно совершить любую жертву: вот Авраам ведет на заклание сына своего Исаака – так повелел ему Господь. И разве есть у нас основание сомневаться в истовости его веры?

Тема для диалога № 3

Бесы Достоевского стремятся к расшатыванию устоев. И он видит в этом огромную опасность. Он как на ладони демонстрирует нам логику младшего Верховенского: надо разрушить все моральные принципы, а там – в хаосе, в грязной и мутной воде – можно будет ловить рыбку.

Но вот что интересно: вся вторая половина XX века была в Европе временем расшатывания устоев. Сексуальная революция, контркультурный бум – чем, скажите, не бесовство? Однако ж при всех издержках этого бума и этой революции главным их результатом стал все же не хаос, а толерантность. Современное раскрепощенное общество не только свободнее, что понятно, оно, что уже парадоксально, еще и нравственнее и милосерднее, чем прежде. Оно отказалось от казней, от преследования инакомыслящих, от расовой дискриминации, от религиозных войн, от полиции нравов. Прежние устои были расшатаны, чтобы установить на их месте иные – куда более гибкие, но оттого и более прочные.

Эти новые устои (свобода, опирающаяся на личную ответственность каждого перед всеми и всех перед каждым) на российской почве приживаются с трудом. И оттого здесь так сильна тоска по устоям прежних времен – грубым, примитивным, жестоким. Вольнодумцы уже давно не представляют для России никакой опасности. Главная опасность сейчас исходит как раз от тех, кто кричит: «Устои расшатаны!» Эти профессиональные борцы за нравственность главные бесы и есть. И их здесь мириады, попробуйте сразитесь с ними! Заметим в скобках, что главный бес западной Европы, белокурая бестия Брейвик, тоже ратовал за укрепление устоев.

* * *

Мог ли предвидеть великий писатель все эти перевертыши? Я именно о писателе, а не о мыслителе Достоевском, ибо как писатель он видит много дальше и понимает много глубже. Видимо, нет. Можно ли вообще ставить и играть сейчас «Бесов», не полемизируя с их автором? По Додину выходит, что можно. Для этого надо вообще забыть о политике.

Поразительным образом в 1991 году, когда жизнь страны была предельно поляризована, худрук МДТ умудрился поставить сугубо экзистенциальный спектакль, вынеся за скобки весь весьма насыщенный и подробно выписанный политический фон первоисточника и все возможные исторические параллели. Он исследовал не идеи либерализма или социализма, но сложные и глубокие характеры. Не случайно вмещающий в себя противоречия Ставрогин (Петр Семак) эманирует разнообразные «бесовские идеи», но к самим «бесам» в спектакле явно не причислен. Как не причислены к ним ни Шатов (Сергей Власов), ни Кириллов (Сергей Курышев), ни даже капитан Лебядкин (Игорь Иванов), самозабвенно читающий стихи собственного сочинения. К ним, по большому счету, у Додина относится один только Верховенский, которого когда-то гениально играл покойный Сергей Бехтерев.

Сложный человек не может быть бесом – вот, пожалуй, главная мысль этого спектакля. Ибо для бесов жизнь лишена не только ориентиров. Она, в первую очередь, лишена глубины. Бес может быть либералом, православным функционером, русофобом, русофилом. Но он никогда не склонен к рефлексии. Не способен на диалог с другим и, главное – с самим собой. Он с легкостью укладывает сложную и противоречивую действительность в прокрустово ложе полюбившихся схем. Когда ты почувствуешь, что у тебя не осталось сомнений в собственной правоте, знай, что тобою овладел бес. Это, наверное, и есть самое важное, до сих пор актуальное и, видимо, для любого времени справедливое прозрение додинского спектакля.

Корней Чуковский: Чук и век

29/03/2007

Талантливый человек нередко входит в историю какой-то одной стороной своего дарования. А потом так и стоит, развернувшись к нам этой стороной. С теми, кто писал для детей, подобное случается особенно часто. Многим ли интересны сейчас исследования Льюиса Кэрролла в области математической логики? А вот «Алису» читают все интеллигентные мальчишки и девчонки, а также их родители. Кто помнит удивительную биографию побочного сына князя Разумовского Антония Погорельского, его философские штудии и романтические повести? Зато «Черную курицу» помнят все.

Даже Сергей Михалков – вот уж кому не откажешь в специфической многогранности – для нас в первую очередь – сочинитель «Дяди Степы», а уже потом автор трех редакций одного и того же гимна, создатель советских басен и не менее советского «Фитиля», лукавый царедворец, и прочая, и прочая.

То, что Чуковский-критик, Чуковский-переводчик, Чуковский-лингвист отодвинуты в сознании читающей публики Чуковским-писателем для детей, совершенно закономерно. И конечно же, обидно. Его литературоведческое наследие – это ведь не гимны Михалкова. И даже не штудии Погорельского. Критиком Чуковский был блестящим – ироничным, страстным, не чурающимся парадоксов, не боящимся быть субъективным. Добрый дедушка Корней, назидательно читающий детям «Мойдодыра», и темпераментный зоил, вершащий судьбы литературы, – это, как кажется, два совершенно разных Чуковских. И это один Чуковский. Ибо так же как математические изыскания Кэрролла аукнулись в «Алисе», литературоведение Чуковского естественным образом вошло в плоть его «крокодилов» и «тараканищ». Более того, именно в своих детских стихах он, в сущности, разрешил одну из главных проблем собственной жизни и одну из самых важных дилемм всей современной культуры.

Чуковский в числе первых стал исследовать феномен масскульта, посреди которого мы все сейчас проживаем. Он разглядывал его со всех сторон и с отвращением смаковал. Именно так. Отношение к массовой культуре и ее потребителям было у него болезненно двойственным. Он, с одной стороны, презирал ее. С другой – прельщался ею. Он приветствовал демократизацию искусства и как огня боялся этой демократизации.

Сын полтавской крестьянки Николай Корнейчуков, он придумывал себе изумительный псевдоним и всю жизнь изживал комплекс выскочки. Метался между салоном самой высокой пробы (его преклонение перед Уайльдом) и народно-демократической поэзией (любовь к Тарасу Шевченко). Испытывал неподдельный интерес к низовым жанрам, но презирал нарождающийся кинематограф и его отдающую кафешантаном мифологию. «Смотришь на экран и изумляешься: почему не татуированы зрители, сидящие рядом с тобой? Почему у них за поясами нет скальпов и в носы не продето колец? Сидят чинно, как обыкновенные люди, и в волосах ни одного разноцветного пера!» – писал он о зрителях немого кино. Интересно, что написал бы он о зрителях блокбастеров и мыльных опер. Как пережил бы триумфальное шествие масскульта по всей территории земного шара.

В сущности, Чуковский мечтал об одном – чтобы искусство, став общедоступным, не стало при этом пошлым. И эту идею, зная, что случилось с искусством за последние несколько десятилетий, можно смело назвать утопичной, если бы не одно «но». Дело в том, что Чуковский сам сумел создать образцы такого искусства. Он не разменял свой талант, он его удачно применял. Ведь что такое хорошая детская литература, как не обладающая иммунитетом против пошлости разновидность масскульта? Масскульт ангажирован массами, детская литература – тоже. Но когда гипотетическим читателем произведения является не тетя Дуся с трудоднями и не мелкий чиновник с канцеляритами (словечко Чуковского), а ребенок, сам себе стихийный мифотворец, можно позволить себе литературные игры, которые в равной степени порадуют и тетю Дусю, и мелкого чиновника, и рафинированного эстета. То, что в литературе для взрослых, с точки зрения интеллектуала, выглядело бы отвратительным, в стихах Чуковского не раздражает. Тотальная общедоступность «Мойдодыра» кажется само собой разумеющейся. Нравоучительность «Мухи-цокотухи» принимается как должное. Мифологизм – кто такой Ваня Васильчиков, побеждающий Крокодила Крокодиловича, как не культурный герой, сражающий тератоморфическое чудище, – не выглядит натужным. В жанре детской литературы можно без зазрения совести поучать, развлекая. Пародировать низовые жанры и жонглировать цитатами и стилями, не сбиваясь на высокоинтеллектуальный китч. Это та лестница, по которой искусство может спуститься к широким народным массам, не уронив своего достоинства.

Корней Чуковский в мастерской у Ильи Репина в Пенатах, 1910. На фото запечатлен момент, когда Репин читает сообщение в газете о смерти Льва Толстого. Фото К. Буллы

Вот ведь удивительно. Тараканища, крокодилы и уволокшие в уголок муху пауки кажутся прозрачными аллюзиями на советский тоталитаризм. Но Чуковский, в отличие от своей дочери, никогда впрямую не диссидентствовал, а главное – все самые известные его детские произведения написаны задолго до «великого перелома» («Крокодил» – и вовсе в 1916 году). Просто в детской литературе возможны не только свои достижения и свершения, но и свои прозрения. Тут вообще может быть то, что в жанрах взрослой литературы уже давно кажется утопией, несбыточной мечтой. Тут можно нравиться миллионам, не жертвуя при этом ни крупицей собственной души.

Алан Милн: ни Пуха, ни пера

12/06/2006

В октябре 1926 года вышла в свет первая книжка о Винни Пухе. В 2006 году лучшему медведю всех времен и народов стукнуло восемьдесят.

«Как может стукнуть число и отчего я не чувствую боли?» – спросил бы Винни, если б узнал вдруг о случившейся с ним неприятности. Мы зададимся иным вопросом: почему нам так дорог этот иностранный зверь, в голове у которого, по версии усыновившего его Бориса Заходера, опилки, а по версии родного отца А. А. Милна – самая настоящая пустота? В самом деле, почему? Мало что ли в литературе, особенно, конечно, английской, других обаятельных недотеп, то и дело попадающих в переплет? Но Шалтай-Болтай, свалившийся со стены, не вызывает у нас никаких чувств. Пытливая озорница Алиса кажется разве что забавной. Робин Бобин Барабек с его разболевшимся животом рождает легкую неприязнь: это надо же, скушал сорок человек и не поперхнулся – пусть страдает. О хармсовских пакиных и ракукиных, избивших друг друга до полусмерти, или о трусливых зверятах из «Тараканища» не хочется даже и говорить – отвратительные, в сущности, типы. Винни Пух и его друзья – совсем другое дело. Они почти родные. Каждый из нас, кажется, знал их всю жизнь, просто в какой-то момент поближе познакомился.

О загадке Винни Пуха написано много умных книжек. Их теперь почти так же много, как умных книжек о «бессмыслицах» Льюиса Кэрролла, предвосхитивших, согласно последним исследованиям, математическую логику, семиотику, лингвистический анализ и – ну да, конечно же – теорию относительности. Винни тоже медведь не промах. Пустота внутри его головы способна многое вместить – кто бы сомневался. Зря что ли Бенджамин Хофф, вдохновившись глубокомысленными изречениями косолапого резонера, написал целый труд под названием «Дао Пуха», а Вадим Руднев – интеллектуальный бестселлер 1990-х «Винни Пух и теория обыденного языка». Значимость мишки, поросенка, ослика и кролика для истории культуры нам давно объяснили. Наша нежная любовь к этим представителям лесной фауны так и остается загадкой. Лао-Цзы, сказочным воплощением которого является, по мнению Хоффа, Винни Пух, в сущности, значит для меня не больше, чем Шалтай-Болтай. А вот чувства к Винни, Пятачку и Иа, возникнув давно, все никак не проходят. Мало кто из моих соотечественников не разделяет эти чувства.

Конечно, важно, что английский медведь разговаривает по-русски голосом Евгения Леонова и словами Бориса Заходера. Это ему ужасно идет. Но еще важнее другое. Создатели нашего мультяшного Пуха совершили по отношению к первоисточнику редукцию, выявившую суть обаятельных персонажей даже точнее, чем многомудрые исследования очень образованных людей. В отличие от оригинала в русских мультиках про Винни нет ни Кристофера Робина, ни его папы. Зверушки оставлены наедине с самими собой и наедине с нами – без посредников. И вдруг становится совершенно ясно, что они не порождение детского сознания (как Карлсон), а скорее его ипостаси, вступающие друг с другом в диалог и даже иногда конфликтующие. Тут детская хитрость (Пух), взяв за руку детскую доверчивость (Пятачок), идет в гости к детской амбициозности (Сова), и все вместе придумывают, как им поздравить детскую беззащитность (Иа). С Чеширским котом или королевой из «Алисы» трудно себя отождествить. С героями «Винни Пуха» – легче легкого. Они все жили в нас когда-то. И каждый из нас видит и любит в каждом из них частицу себя – наивного, задиристого, беззащитного. Взрослая амбициозность отвратительна, взрослая хитрость противна, взрослая доверчивость смешна. Их надо преодолеть и изжить – это единственный способ стать из ребенка хорошим (а не плохим!) взрослым. Но, простившись с ними, их хочется иногда повидать. Хотя бы издалека. Так во сне сворачиваешься в позу эмбриона, надеясь вернуться обратно. Читая Милна, возвращаешься к себе.

«Винни-Пух и день забот», режиссер Федор Хитрук, «Союзмультфильм», 1972. Кадр из фильма

У меня дома тоже жил один Винни Пух пяти с половиной лет. Иногда, впрочем, он казался мне Кроликом, а иногда – Совой. Иногда – Метерлинком. «Мама, мне кажется, что если умрет лампа, ее привидение будет светящимся, а если утюг, его привидение будет горячим». Иногда – Хармсом. «Я познакомился с одной бабушкой, ей, знаешь, сколько лет – ДЕВЯНОСТО. Мне кажется, она уже может прыгнуть с восьмиэтажного дома». Это в ответ на мои слова, что с пятой ступеньки аттракциона прыгать не надо, потому что он еще маленький. В детском сознании, как в матрице, заложено все сразу. Там разом помещаются Метерлинк, Хармс, Лао-Цзы и все-все-все. Потом, когда сознание станет взрослым, эти все-все-все наверняка уснут в нем крепким сном. Но там, в сказке о Пухе, они не дремлют. Им не до сна. И если очень истосковался по себе прежнему, к ним всегда можно зайти в гости. Посторонним В. разрешен.

Такеши Китано и театр Но

18/01/2007

Мафия бессмертна. Ей нет конца. Но и начала у нее тоже нет. Она была даже тогда, когда ее еще не было. Когда ее не было, она была повсюду.

Мир был поделен на своих и чужих. Йорки и Ланкастеры, Монтекки и Капулетти, гвельфы и гибеллины, католики и гугеноты. Страна на страну. Семья на семью. Клан на клан. Конфессия на конфессию. Чем суровее история, тем больше в ней увлекательных сюжетов.

Все испанские драмы чести, весь французский классицизм, все шекспировские хроники, а также его трагедии и его мрачные комедии – в общем, чуть ли не весь золотой фонд европейской драматургии – это война амбиций, где на кону не меньше, чем жизнь. Кровь в великой драме прошлого льется рекой. Иногда на сцене, иногда за сценой. Но льется, не переставая. Что наша жизнь? Игра. Что есть игра? Поединок.

Если мерить поступки героев классической европейской драмы нынешними представлениями об абсолютной ценности человеческой жизни, то едва ли не всё – от Шекспира до Корнеля – придется выбросить на помойку. Ибо на протяжении столетий доблесть и честь почитались выше жизни. Смягчение нравов перевернуло эту иерархию. На место протагониста заступил человек без свойств. На место инфернальных злодеев – человек толпы. На место дуэли – судебное разбирательство. Для жизни это хорошо, для искусства похуже.

Герои Такеши Китано живут в пространстве прежней иерархии, в мире героев, злодеев и бесконечного кровопролития, на территории якудзы, отгороженной от цивилизованного мира высокой стеной. Общечеловеческими ценностями и идеями о правах человека тут и не пахнет. Тут позор по-прежнему хуже смерти, амбиции выше жизни. Тут еще возможны сюжеты, сгодившиеся для великой драмы.

Китано не одинок. Кинематограф давно уже ухватился за гангстерскую тему как за соломинку, ибо именно на этом игровом поле проще всего сохранить масштаб событий и силу страстей. Оставим измельчавших героев XX века для «новой драмы». В конце концов, кино – молодое искусство. Оно еще может позволить себе сюжетный размах. Что такое «Крестный отец»? Это ведь и есть шекспировские хроники XX века. Кто такой дон Корлеоне? Это и есть шекспировский герой кинематографа.

Остается понять, что отличает Китано от многочисленных фильмов в жанре «экшен» (в том числе и великих фильмов), что так пленило в нем европейские фестивали, а потом – уже много позже – и российский прокат. Мало разве кинематографической продукции о бандитах и мафиози. Но фильмы Китано – это «чего-то особенного». В них все то, да не то. И дело не только в красивой, предельно эстетизированной жестокости. Не только в том, что эта породненная с имморализмом жестокость сочетается с предельным морализмом, восстановлением попранной справедливости, защитой униженных и оскорбленных. Не только в удивительном сочетании постмодернистской игры с жанром (даром, что ли, ироничный Тарантино так высоко ценит Китано) и сверхсерьезного существования в рамках жанра.

Кроме этих, сразу же бросающихся в глаза антиномий в фильмах Китано есть еще одна – куда более важная. Ибо все предписанные гангстерскому кино кровавые разборки, виртуозно поставленные перестрелки в замкнутом пространстве («Сонатина»), с прямо-таки балетной точностью исполненные битвы на самурайских мечах («Затойчи») тут совмещаются с буддистской отрешенностью от мира дольнего. Герой Китано (а протагонистов своих фильмов он почти всегда играет сам) фантастическим образом находится в динамике и в статике. Внутри событий и вне их. Как великий шахматист, он предчувствует движение жизни на много ходов вперед, но исход партии его, кажется, мало волнует. Жестокое убийство, подвиг, благодеяние он совершает с одинаково непроницаемым выражением лица. Герои гангстерских фильмов, как и герои великой европейской драмы, живут страстями – то высокими, то низменными. Они ревнуют, пугаются, совершают мучительный выбор между чувством и долгом. Молчаливый герой Китано лишен эмоций и не ведает страстей. Его невозможно представить себе влюбленным, испуганным, отчаявшимся. Разве может влюбиться или отчаяться Сфинкс? В почти шекспировские сюжеты его фильмов помещен нешекспировский (и, что важнее, вообще неевропейский) герой. Можно назвать его самураем в мире якудзы. Можно, что интереснее, – героем театра но в мире европейских сюжетов. Именно в этом – ключ к его эстетике.

Такеши Китано в собственном фильме «Беспредел», 2010

Ведь энергия но – и есть энергия пустоты. Бесподобное торжество статики. Безоговорочная победа минимализма. Эмоции тут подавлены. Паузы важнее слов. В телах артистов но, как и в теле самого Китано, разлито максимальное внутреннее напряжение при абсолютном внешнем спокойствии. Тут важно не противопоставление себя миру, а растворение в нем. Не самоутверждение, а самоотрицание. В буддистском онтологическом мареве «Я» сливается с великой пустотой, из которой все возникает и в которую все возвращается. Вот и герой Китано, выпустив все патроны и выполнив все самурайские пируэты, тоже сливается. И в «Сонатине», и в «Фейерверке», и даже в «Брате якудзы», самом, кажется, европейском из его фильмов. Действие протагониста, в сущности, равно тут бездействию, правильная жизнь неотличима от смерти. Никакие европейские перепевы самурайской темы (уж сколько их было и будет еще!) не передают этой разлитой в фильмах японского мастера энергии пустоты.

На этом поле Китано – один воин. Первый самурай мирового кино. Единственный его самурай.

Братья Коэны: старики и мифы

05/02/2008

Если в вопросе о том, что такое безнравственность вообще, пусть не без труда, но все же можно найти какие-то общие основания, то понять, почему то или иное произведение искусства кажется широким массам или чиновникам безнравственным, гораздо сложнее. Очень сложно. Но хочется. Больной какой-то вопрос. Надоедливый. Вот и последний фильм братьев Коэн «Старикам тут не место» тоже его ставит.

Искусство кино, в отличие от прочих искусств, породило в XX веке свою мифологию, которая стала главной мифологией XX века. И наше представление об аморализме той или иной картины находится в неразрывной связи с разрушением этой мифологии. Проще говоря, с разрушением неких устойчивых киноштампов. Не с наличием на экране сцен насилия, не с потоками крови, не с ужасами или ненормативной лексикой, а именно с отказом от жанровых клише. Оно подобно нарушению табу. Так Еврипид, позволявший себе вольную игру с классическими мифами, казался современникам человеком весьма сомнительной нравственности, а Аристофан прямо обвинял его в том, дескать, что он способствовал моральной деградации афинского общества.

В «Терминаторе», «Крепком орешке» или «Годзилле» ужасов, перестрелок, убийств и гекатомб не меньше, а, пожалуй, даже больше, чем в «Криминальном чтиве» Квентина Тарантино. Но в «Терминаторе» или «Годзилле» штампы на месте, и мы неизбежно покидаем зал, уверенные в разумности всего сущего. У Педро Альмодовара ужасов вообще нет, кровь льется в умеренных дозах, сцены насилия (если таковые вообще имеются) не занимают много экранного времени, но его опусы (во всяком случае, ранние) представляются тем не менее оплотом аморализма. И дело не в наличии в них гомосексуальной тематики, трансвеститов или сексуальных маньяков. Трансвеститов, если задуматься, полно в любой комедии положений. Гомосексуальную тематику можно отыскать в разливанном море фильмов – от ставших классикой картин Висконти до недавней «Горбатой горы». Но ни Висконти, ни авторы комедий положений, ни безымянные режиссеры бесчисленных кинолент об отловленных и изолированных от общества маньяках не заняты лукавой игрой с киноштампами. Их творения не воспринимаются как вызов нашим представлениям о нравственности. Альмодовар играет с жанровыми клише, как ребенок с конструктором. Его фильмы напоминают то индийскую мелодраму, то – еще чаще – мексиканский сериал, который мало того что спрессовали в два часа экранного времени, так еще и перевернули в нем все вверх тормашками. А ведь именно в индийских мелодрамах и мыльных операх сюжетные и жанровые параметры заданы особенно жестко. Там коварный злодей будет обязательно посрамлен. Героиня окажется вознаграждена за свои страдания. Влюбленные рано или поздно поженятся. И эти жанровые предписания, равно как торжество честного полицейского, спасение невинного заложника и гибель подонка в финале «правильного» боевика, оставляют у зрителя ощущение, что мир устроен разумно и надежно. В кино (и, пожалуй, только в кино) мы невольно воспринимаем автора фильма как господа Бога, могущего своей рукой карать убийцу и воздавать должное праведнику. И если он не делает этого, аудитория неизбежно расценивает его художественную вольность как попрание какого-то высшего закона.

Вернемся, однако, к фильму Коэнов. В нем, как мне кажется, мы видим некий качественный скачок, совершенный кинематографом. Ибо, в отличие от фильмов других разрушителей киностереотипов, эта картина уже не просто предлагает нам вариант ироничного аморализма. Она оставляет ощущение поистине тотальной нравственной катастрофы. В ней жестокий и безжалостный убийца (выдающаяся работа Хавьера Бардема) охотится на симпатичного, в сущности, малого (Джош Бролин), в руках которого случайно оказался чемоданчик с двумя миллионами долларов. А на этого убийцу, в свою очередь, охотится полицейский (Томми Ли Джонс). И все время кажется, что симпатичный малый вот-вот проведет жуткого упыря. Или полицейский рано или поздно его схватит. Или опытный мафиозо его прищучит (даром, что ли, этого мафиозо играет Вуди Харрельсон). Но все зрительские ожидания разбиваются вдребезги. И Вуди Харрельсон погибнет, едва появившись на экране. И славный малый тоже. И шериф потерпит фиаско. Торжествует лишь зло – инфернальное, неуловимое, всесильное и совершенно непредсказуемое. И если перевертыши Тарантино или Гая Ричи так и остаются постмодернистскими играми, где режиссер (Господь Бог) может творить с кинематографической реальностью все, что вздумается, то в фильме Коэнов мы чувствуем иное: реальность отбилась от рук. С ней невозможно совладать. Благородный шериф, воплощение здравого смысла, произносит в финале впечатляющий монолог, в котором сообщает о своей растерянности перед случившимся. И ясно понимаешь, что его растерянность – это еще и растерянность самих авторов фильма. Растерянность того самого Господа Бога, с которым мы невольно отождествляем режиссера. Кажется, впервые он (в лице братьев) ужаснулся тому, что случилось. Он больше не знает, как управляться с алогичным, вышедшим из-под контроля миром, в котором не осталось ни моральных законов, ни законов жанра. Им, как и старикам, тут больше не место.

«Старикам тут не место», постановка Итана и Джоэла Коэн, 2008. Кадр из фильма

Бернард Шоу продолжается

26/10/2006

Экзаменационные вопросы по творчеству Бернарда Шоу всегда были для студентов-театроведов чистым наказанием. Во-первых, Шоу прожил длинную (1856–1950) жизнь и успел написать очень много разных произведений. Во-вторых, пьесы его, особенно поздние, – громоздки, многословны и в сюжетном смысле не сказать что увлекательны. Но главное – пьесы Шоу представляют редкую для русской театральной эстетики и вообще для русской культуры разновидность театра идей. Причем идей по преимуществу социальных. О положении женщины, о положении рабочего класса, о войне и мире, о том, как государство богатеет и чем живет, и почему не нужно золота ему, когда простой продукт имеет. Все это казалось скучным. Разве для этого существуют сцена и искусство? Да еще на рубеже веков, когда вокруг пышным цветом цветут модернизм, эстетизм и дендизм еще не канул в Лету. Шоу всем своим творчеством настаивал – для этого.

Он начал как неудачливый романист (из пяти толстенных романов ни один не остался в истории литературы), а продолжил как удачливый журналист. И драмы, которые он стал писать уже после рецензий и статей, были логичным продолжением его журналистики-публицистики. Шоу попытался доказать, что интерес в пьесе могут представлять не интрига и сюжет, а идеи как таковые. Его герои, конечно, не сидят на месте, а ходят туда-сюда, влюбляются, ревнуют, разоряются, изменяют женам, но все это нужно лишь для того, чтобы в какой-то момент предоставить им слово в ходе стихийно возникших общественных прений.

Даже самая известная, ставленная-переставленная, превращенная в мюзикл пьеса «Пигмалион» в оригинальном своем виде есть не что иное, как драма идей, наилучшим способом упакованная в историю о встрече социально чуждых мужчины и женщины. Шоу потратил немало слов и общественного темперамента, чтобы развеять у читателей всякую надежду на брак Хиггинса и Элизы Дулиттл. Он беспокоился, что упаковку пьесы примут за ее суть. (Кстати, правильно беспокоился: об идеях все давно позабыли, а сюжет оказался бессмертным.) Что уж говорить о таких его пьесах, как «Женева», «Человек и сверхчеловек», или совсем ранних – «Дома вдовца» или «Профессия миссис Уоррен». Это дискуссионный клуб чистой воды.

Бернард Шоу, 1900. Библиотека Конгресса США

Шоу был социалистом, фабианцем, горячо приветствовал революцию в России, приезжал в СССР и наивно поверил в реальность потемкинских деревень сталинского образца. В общем, он был типичный европейский левак со всем вытекающим из этого опасным идеализмом: когда ему говорили о голоде в России, он уверял, что никакого голода нет, потому что его там кормили черной икрой. Но пьесы Шоу не просто рупор идей. Они – именно дискуссионный клуб. Шоу умеет создать обстановку полемики. На всякий аргумент найти контраргумент. Всякий тезис подвергнуть сомнению. Он не только драматург, он еще искусный модератор. Я собрал вас, господа, чтобы вы обсудили следующие проблемы…

Традиция, созданная Шоу, получила свое продолжение, во-первых, в виде бесконечных телевизионных ток-шоу. Во-вторых, в феномене так называемой court drama, пережившей подлинный расцвет в американском кино XX века. Там ведь существует немыслимое количество фильмов, действие которых происходит в суде. Адвокаты и прокуроры, свидетели обвинения и свидетели защиты, судьи и подсудимые борются за свое видение ситуации. Но самое удивительное, что драма идей не умерла и в самом европейском театре. У нас, не считая нескольких лет перестройки, она мертва. Так же как не наполнено никаким смыслом для русского кинематографа понятие court drama.

Там, на Западе, родине гражданского общества, Шоу еще продолжается. У нас же, в стране вялотекущего консенсуса и смехотворного парламентаризма, он никогда по большому счету и не начинался.

Александр Вампилов: наследник по кривой

16/08/2007

Первый вопрос, который задаешь себе в связи с Вампиловым: откуда он такой взялся? И впрямь – откуда? Из далеких сибирских городов, городков и поселков вроде райцентра Кутулик Иркутской области, где родился Вампилов, часто выходили писатели-почвенники, оплодотворившие чахнувшую русскую словесность. Удаленность от столичной и вообще городской суеты стала для них формо– и смыслообразующей. Их герои были близки природе и оттого проще и лучше совслужащих спасали свои души от советчины. Но Вампилов – совсем не почвенник. Все его герои – городские жители, все проблемы, которые они решают, – городские проблемы. Зилов, Шаманов, Сарафанов или Бусыгин не удалены от городского «застойного» быта – они в него погружены. В сущности, можно сказать, что драматургия Вампилова – это драматургическая рифма прозы Юрия Трифонова, коренного москвича из «дома на набережной», сызмальства находившегося в самой гуще смертоносных номенклатурных передряг отечественного образца.

У обоих произведения были традиционными по форме и советскими по антуражу. Сила писательского дара обоих была не в формотворчестве, не в модернистских изысках, не в вызове, брошенном традиции классической литературы, а, напротив, в нарочитом подчеркивании преемственности с великим прошлым русской словесности. Этого феномена не знали западная проза и драма, по большей части пронизанные пафосом новаторства. Советская культура оттепельных и застойных времен не могла дать миру ни Сэмюэля Беккета, ни Эдварда Олби, ни Уильяма Берроуза, но она дала нам Александра Вампилова. Его пьесы наследуют сюжетные схемы европейской драмы рубежа веков, а часто (как в случае со «Старшим сыном») и классической комедии. Но, что еще важнее, они наследуют и тип героя классической русской литературы. Кажется, Вампилову, как и Трифонову, важно было доказать, что в липкой советской действительности живут люди, которые мучаются теми же проблемами, что герои Тургенева, Чехова, Гончарова. Маленькие люди, бедные люди, лишние люди, потерявшие себя люди…

Есть, однако, одна особенность, всерьез отличающая Вампилова от Трифонова и вообще ставящая его особняком в русской прозе и драме 1960–1970-х годов. Нравственные проблемы, которые решают герои Трифонова, всегда крепко-накрепко увязаны с проблемами общественными. Личность, история, мораль, социум – вот главные категории, которыми можно описать его художественный мир, но такая категория, как запредельное, тут малозначима. В художественном мире Вампилова она чрезвычайно важна. Этот рано погибший (утонул в Байкале, не дожив двух дней до своего 35-летия) и не так уж много написавший драматург предложил в своих пьесах то, что, за неимением лучших слов, можно назвать феноменом светской религиозности. Герои Вампилова не ходят в церковь, почти не произносят слово «Бог», не сильны в конфессиональных вопросах, но сложно не заметить, что их нравственные поиски сродни поискам религиозным. Более того, некоторые из его героев являют собой тип эдакого светского святого. Самый яркий пример – конечно, Сарафанов, в присутствии которого, как в присутствии настоящего святого, совестливый человек не может совершать дурные поступки. Мотив отца и сына тут имеет отчетливый христианский подтекст. В короткой пьесе «Двадцать минут с ангелом» христианские мотивы и вовсе вынесены из подтекста в текст. Любопытно, что тип светского (советского) святого встречается и в куда менее известных произведениях Вампилова. Например, в рассказе «Железнодорожная интермедия», где станционный служащий Иван Карпович Пеших, добряк и резонер, предлагает безбилетникам деньги и собирается накормить их обедом в местном буфете.

В пьесах Вампилова явлена и общая пошлость жизни и некий порыв, поднимающий героев над обыденностью. Уставший от собственного цинизма Зилов так описывает единственную отраду своей души – утиную охоту: «Ты увидишь – мы поплывем, как во сне, не известно куда. А когда подымается солнце? О! Это, как в церкви, и даже почище, чем в церкви… А ночь? Боже мой. Знаешь, какая это тишина? Тебя там нет, ты понимаешь? Нет! Ты еще не родился. И ничего нет. И не было. И не будет…»

Вот что интересно. И у Трифонова, и у Вампилова отцы были репрессированы. Но если для первого этот факт его биографии стал предметом мучительной литературной рефлексии, то для второго эта тема почти не важна. Зато кажется, что через поколение в нем отозвались гены его более далеких предков. Ведь типичный советский паренек Вампилов был по отцовской линии потомком бурятских лам, по материнской – православных священников. Он – вероятно, безотчетно – описывал сохранение в себе человеческого как сохранение божественного. Обычаи, нравы, устои жизни, обряды, наконец, – все это бесчеловечный режим может вытравить из человеческой жизни. Но чего-то все же не может. Нередуцируемый остаток божественного все же пробьется, как травинка через асфальт, – вот пафос почти всех вампиловских пьес. Вероятно, именно он и превращает уроженца заброшенного сибирского райцентра Кутулик из крепкого талантливого драматурга в драматурга на все времена.

Фаина Раневская: несвоевременная величина

28/08/2006

Ее имя знают, кажется, даже те, кто появился на свет в угар постперестроечного нэпа и не успел выучить другие имена российского театра и кино. Ее слава не проходит, а обаяние актерской личности не меркнет. Но чем больше я думаю о Раневской, тем чаще ловлю себя на опасной мысли: а где у этой великой актрисы великие роли? Где свершения? Где Федра, леди Макбет, Раневская из «Вишневого сада»: именно этой чеховской героине рожденная в Таганроге Фаина Фельдман и обязана своим псевдонимом? В общем, что-нибудь габаритное, большеразмерное, солидное. Вот великая актриса XX века Алиса Коонен. Или, например, Анна Маньяни. Или Елена Вайгель. У них что ни роль, то Роль. Это ведь и есть ряд, достойный Раневской. Человеческий и творческий масштаб явно сопоставимы. Масштаб ролей как-то не очень. То есть что-то, конечно, было. Какие-то персонажи из классического репертуара в ранний период скитаний по провинции. Васса Железнова в Театре Красной армии, «бабуленька» в «Игроке» в Театре Пушкина. Но когда произносишь «Фаина Раневская», в голову сразу лезут всякие «мули» из «Подкидыша», «приданое пустяшное» из «Свадьбы», примеряющая перья Мачеха из «Золушки», таперша из «Александра Пархоменко», гениальная Манька-спекулянтка из «Шторма» в постановке Завадского… «Шо грыте?» А что тут скажешь!

Парадокс, однако, в том, что многие великие актеры в великих ролях для современного уха звучат как-то фальшиво. Просто поставьте пластинки с записями и послушайте. Качалова, Ермолову, да ту же Коонен. Не так уж много сохранилось записей, но то, что сохранилось, невозможно воспринимать без поправки на время. В случае с Раневской эти поправки странным образом не нужны. Ее «мули» и «шо грыте?» словно вчера сыграны. Пересмотрите фильм «Весна», не лучший, прямо скажем, у Александрова, но все же… На фоне неувядаемого бурлеска Раневской актерская манера Любови Орловой смотрится как что-то ископаемо-хвостатое советского периода. Кого она там играет? Ученого, кажется. Зато «Я возьму с собой „Идиота“, чтобы не скучать в троллейбусе!» – это запоминается навсегда. Ни грана фальши. Никакой стилистической несовместимости с сегодняшним днем.

В чем тут дело? Может, в том, что современный слух не выносит пафоса. Никакого – ни советского, ни ложноклассического, ни психоложеского. Чего в игре Раневской не было, кажется, вовсе – так это пафоса. В ней самой, в ее высказываниях он порой и даже часто проскальзывал. Эта записная анекдотчица была беззаветно влюблена в ранний МХТ. При звуках голоса случайно встреченного в Столешниковом переулке «живого» Качалова упала в обморок. О Чехове говорила как о небожителе. Для нее существовали абсолютные святыни, до которых нельзя дотрагиваться грязными руками, да и чистыми лучше без нужды не касаться. Но в игре своей – в предельно пафосную и в социальном и в эстетическом смысле эпоху – она была на удивление непафосна.

Она совершенно не вписывалась в параметры своего времени. Равно как и в параметры какого бы то ни было режиссерского стиля. Играла у Таирова, но в его театральную веру не обратилась, работала с Алексеем Поповым, но его актрисой так и не стала, уже почти поступила в труппу Малого, но старики театра встали насмерть – или мы или она. Она репетировала с Леонидом Варпаховским, наследником Мейерхольда по прямой, одно из самых великолепных своих театральных созданий – миссис Сэвидж, но их недолгий творческий роман тоже закончился разрывом, а миссис Сэвидж из Театра Моссовета телекамера сохранила для нас в облике Веры Марецкой. Одну из последних своих ролей в спектакле «ярко играла, дальше – тишина» она сыграла у Анатолия Эфроса. Но даже этот, самый талантливый театральный режиссер того времени, так и остался для нее чужим. О непростых, мягко говоря, отношениях с Юрием Завадским, в конце концов снявшим ее с роли Маньки из «Шторма», из-за того что слишком, и говорить нечего. Кто бы помнил этот самый «Шторм», если бы не Раневская? Она всегда и везде существовала отдельно. «Переспала со всеми театрами Москвы и ни с кем не получила удовольствия».

Несмотря на страстную любовь к МХТ, она ведь, в сущности, всегда была артисткой-бенефицианткой. Отсюда ее частые и почти всегда блестящие отсебятины. Все знаменитые фразочки из «Весны» или из «Шторма» – это ведь ее собственные репризы. Она даже Шварца в «Золушке» умудрилась дописать. Даже Чехова. Бессловесной жене инспектора гимназии из «Человека в футляре» она придумала одну-единственную фразу. Фраза такая: «Я никогда не была красива, но постоянно была чертовски мила». Думаю, Чехов был бы доволен.

Она маялась от отсутствия крупных ролей. Но подсознательно сама предпочитала роли небольшие, даже эпизодические. В эпизодах легче существовать отдельно. Главная роль неизбежно предполагает необходимость встроиться в не тобой заданную эстетику. А тут можно творить, выдумывать, пробовать. Чувствовать себя свободной. Свободной до одиночества. Оно к концу жизни становилось все острее. Все мучительнее. Одинокая в искусстве, одинокая в жизни, одинокая в каждом фильме и в каждом спектакле. Она, может быть, оттого и пережила свое лживое и пафосное время, что меньше любого другого артиста была в нем укоренена.

Ростислав Плятт: одинокий протестант

15/12/2006

У Ростислава Яновича Плятта, родившегося в Ростове-на-Дону в семье известного адвоката Ивана Плята и для вящего благозвучия убравшего несколько букв из отчества и прибавившего дополнительную «т» к фамилии, была на редкость счастливая актерская судьба. Насыщенная событиями, богатая ролями, в сущности безоблачная. В этой судьбе ощущалось что-то приятно-импозантное – как и в облике самого Плятта, наиболее импозантного из всех наших комиков. Впрочем, был ли Плятт комиком, вопрос непростой. Строго говоря, комедийных ролей можно насчитать у него побольше, чем у Михаила Пуговкина или Бориса Новикова. И не меньше, чем у Сергея Мартинсона или Эраста Гарина. Но Плятт всей своей актерской статью как-то выламывался из этого амплуа.

В составе его лицедейской природы было нечто, не укладывающееся в стандартный набор комика, – что-то кроме эксцентрики и гротеска. Какая-то своя нота, уникальная и неповторимая, которую он являл обаятельно и артистично и которая располагала к его героям безотказно – даже к тем, кого по роли полагалось «не одобрять». Она узнавалась с ходу – в его неуклюжей долговязой осанке, в его немножко лукавом голосе, в его умном приветливом взгляде. Он вообще (не только в ролях, но и в жизни) был остроумным человеком – но остроумным сдержанно, мягко, отнюдь не искрометно.

Он мог, разумеется (прекрасный же был лицедей!), играть и злых людей. И играл – проходимцев, пошляков, обманщиков. Фашистского офицера в «Смелых людях», эдакого типичного фрица, с моноклем, каким его принято было изображать во фронтовых газетах. Или знаменитого администратора Бубенцова из «Весны». Но даже злостность этой ходячей карикатуры была дурковатая и трусоватая – беззлобная, в общем-то, злостность. Нужно было сильно обезобразить его интеллигентное лицо, заставить поминутно гоготать, долдонить ходячие остроты («где бы ни работать, лишь бы не работать»), чтобы переключить его талант в сугубо комедийный режим.

В большинстве же ролей природная доброта и трагедийная нотка все же мешали называться ему комедийным артистом. Он редко оказывался прокурором своих персонажей. Куда чаще пребывал в состоянии стабильной, обоснованной уверенности в правоте героя. Он вызывал щемящее сочувствие к извозчику Янеку, живущему в «меблирашках» пани Скороход («Мечта»). К непутевому обывателю из «Подкидыша», который, не понимая, что ему делать с «подброшенной» девочкой, кормит ее каким-то варевом, а когда девочка вернулась к родителям, тоскует, места себе не находит. К герою из «Послесловия» Хуциева, неисправимому идеалисту, встающему, заслышав по радио звуки пафосной советской музыки. И даже желчный Бернард Шоу видится нам в его исполнении теплым и добрым дедушкой, который любил и умел пошутить.

Главное орудие комика – иронию – Плятт обыгрывал на свой лад, в своем безразмерном диапазоне. Он играл добродушно-насмешливую иронию (Нинкович в «Госпоже министерше»), трагическую иронию («Семнадцать мгновений весны»), горькую иронию («Милый лжец»), трогательную и сентиментальную («Дальше – тишина»). Со всей специфической виртуозностью своего дарования он являл иронию в дубляже: например, говоря голосом короля в фильме «Фанфан-тюльпан» или становясь авторским голосом в «Скандале в Клошмерле». Но вряд ли случайно он запомнился зрителям не столько ролями мелких фатов, горе-администраторов и самодовольных королей, сколько пастором Шлагом, смешно идущим на лыжах. И вряд ли случайно с возрастом его облик обрел спокойное благородство, которое совсем не характерно для комиков. Он единственный в нашем театре и кино создал нишу странноватого человека, скромного, тихого, вечно одинокого протестанта, не то чтобы активно возражающего против несправедливости, а просто не умеющего жить по законам недоброго и трижды безумного мира.

Великими обычно именуют темпераментных, истово духоподъемных, возвышенно отрешенных артистов, «потрясателей сцены». Таковыми были звезды первой плеяды Юрия Завадского: Ванин, Мордвинов, Марецкая. Плятт, проработавший бóльшую часть жизни в театре Завадского, тоже принадлежал к этой плеяде. Но мягкость, добродушная простоватость заземляли его, делали и на сцене, и на экране своим, свойским. И вот интересно – «потрясателям» замена так или иначе нашлась (нишу того же Мордвинова где-то заполнил Георгий Жженов, а где-то Леонид Марков). А у свойского, добродушного Плятта, все многоцветье жизни окрасившего характерной неуклюжестью, неуместностью, трогательной непутевостью, замены не было и нет.

Алексей Баталов: лакировщик действительности

19/11/2008

Самое удивительное в биографии Баталова – то, что он не сделался артистом МХТ. И вообще не сделался театральным артистом. Тут, прямо скажем, надо было постараться. Едва ли не все его родственники имели отношение к главной драматической сцене страны. Его мать Нина Ольшевская была актрисой Художественного. Его отец – Владимир Баталов – выпускником Второй студии и до 1956 года работал в МХТ. Его дядя Николай Баталов – знаменитый Фигаро из знаменитого спектакля Станиславского. Ольга Андровская – тетка Алексея Баталова. Виктор Станицын – тоже его родственник. Сам Баталов, как и положено, закончил Школу-студию МХАТ. Все пути вели туда, в Камергерский… Но он оказался не в театре, а в кино.

Не в этом ли парадоксе таится ключ к феномену Баталова? Времени, на которое пришлось начало его пути, куда больше актерских умений оказались нужны его внешность, его интонация, его пластика и его стать. Проще говоря – типажность. А типажность – кинематографическое понятие. Именно Баталову суждено было воплотить нового героя, какого не знал прежде советский экран, – романтика с интеллигентным лицом, словно пришедшего к нам из другого мира, в котором еще помнили о «русских грамотах на благородство».

Эта интеллигентская тема была категорически не нужна кинематографу дооттепельной поры. В ту пору были иные герои – обаятельные, честные, с хорошим русским лицом и душой нараспашку. Николай Крючков, Петр Алейников, Сергей Столяров, Борис Андреев. А в оттепель появился Баталов и стал воплощением давно ушедшей эпохи. Что бы он ни делал – падал навзничь в грязь на войне или бежал из советской России к далеким турецким брегам – эта «другая эпоха» стучала в наших сердцах. Бурлеск, трагический темперамент, блистательное лицедейство – не из арсенала Баталова. А если и из арсенала, то уж точно помещено в какие-то далекие запасники. Он не изменчивый Протей, каким вроде бы надлежит быть всякому лицедею. Он артист темы. И эту тему проще всего и правильнее всего было воплотить именно в кино. Причем не в экранизациях, а в фильмах «про жизнь».

Если бы Баталов играл только чеховских, толстовских и булгаковских персонажей (а их он, разумеется, тоже играл) – это вряд ли стало бы прорывом. Но весь фокус как раз и заключался в том, что человек с ясно пропечатанным на лице комплексом интеллигентности вдруг оказался нашим современником. Молодым рабочим («Большая семья»), водителем с автобазы («Дело Румянцева»), военным врачом («Дорогой мой человек»), слесарем («Москва слезам не верит»).

Книжный иллюстратор Константин Ротов даже нарисовал с него как-то михалковского Дядю Степу.

Положа руку на сердце, часто ли вы встречали в жизни рабочих, водителей, милиционеров и даже военных врачей с такими лицами, как у Баталова? На этом лице аршинными буквами написано: «Я читал много книг. Я знаю и люблю поэзию». Посвященные легко считывали и сакраментальное: «Я знаком с Анной Ахматовой». Она приехала в их дом, когда ему было семь лет, и общение с ней стало одним из самых ярких впечатлений его жизни. Сложно сказать, что больше сформировало облик, а заодно и образ этого артиста – театральная среда или писательская, в которую он в силу семейных обстоятельств тоже оказался погружен. Зощенко, Ильф, Олеша, Лидия Чуковская, Пастернак… Все они бывали в доме его гостеприимного отчима Ардова. И этот толстый-претолстый культурный слой как-то естественно, без специальных усилий вошел в плоть и кровь баталовских героев – от Павла Власова из фильма Донского «Мать» до всех героев из фильмов Иосифа Хейфица.

Когда смотришь эти фильмы из нашего уже довольно далекого времени, вдруг ясно понимаешь, что оттепельное кино занималось лакировкой действительности ничуть не меньше, чем сталинское. Просто делало это иначе. В потемкинских деревнях из «Кубанских казаков» Пырьева присутствовал размашистый, залихватский цинизм: вот она обильная и привольная жизнь колхозных пейзан. В оттепельном кино цинизма не было. Зато идеализма было хоть отбавляй. Как на самом деле выглядели шоферы, рабочие, жители коммуналок и, кстати сказать, военные врачи послевоенной эпохи, жестко и пугающе правдиво показал Алексей Герман в своем великом фильме «Хрусталев, машину!». Любопытно сравнить его обитателей с героями оттепельного кино. Это две разные реальности, а ведь снято это про одно и то же время. Оттепельное искусство носило розовые очки даже не потому, что их заставляли носить, а потому, что их не хотелось снимать. Потому что затеплилась вдруг вера, будто эти очки могут сами собой преобразить действительность. Что зрители, увидев прекрасных, возвышенных и о-очень интеллигентных баталовских героев, преобразятся. А жизнь через двадцать-тридцать лет, конечно же, станет лучше.

Иногда думаешь: а отчего Баталов вдруг перестал сниматься? Он ведь не просто ведет образ жизни не суетный, не гламурный, не светский (что само по себе вызывает безмерное уважение), он вообще фактически исчез с экрана. Может, еще и оттого, что он уже не может быть героем времени, а антигероем быть не хочет. Кинематографу, снявшему розовые очки, его жесты, его манеры, его благородство, его мягкая, ни на кого не похожая интонация больше, в общем-то, не нужны.

Владимир Этуш: опять о Зощенко

05/05/2008

Есть артисты со своей темой в искусстве. Владимир Этуш – артист со своей интонацией. Неповторимой и моментально узнаваемой. Эта интонация немного с акцентом – то кавказским, то закавказским, то еврейским. Мамедов, Калоев, Саахов, Сеид-Али, Шпак, Бабадул… Одно перечисление ролей побуждает сразу же расслышать сей акцент и даже принять его за главную краску в актерской палитре «заслуженного нацмена» российского кинематографа. Такой ход очень искусителен, но искушение стоит преодолеть. Лейтмотив в работах блистательного комедианта все же иной. Не национальный.

Совсем недавно отмечался юбилей еще одной легенды вахтанговской сцены – Юрия Яковлева, артиста широчайшего диапазона, в чьем репертуаре князь Мышкин и Стива Облонский соседствуют с Панталоне и водевильными персонажами. Этуш разнообразен в узком диапазоне. Но как разнообразен! Как восхитительно разнопланов! Пожалуй, никому из актерского пантеона советских времен не удалось так передать все грани человеческой ограниченности и все варианты человеческой пошлости, как это удалось Этушу. Он запечатлел в театре и кино зарвавшегося обывателя, грядущего хама. Он сумел гениально воплотить ничтожество – от жалкого мсье Журдена из «Мещанина во дворянстве» до деспотичного Карабаса Барабаса из «Приключений Буратино». Он ярко (ярче не бывает) изображал серость. И его искрометно сыгранные нацмены – как правило, лишь очередной вариант этой важнейшей темы.

Биография, да и само время, в которое началась карьера артиста, вроде бы располагали к ролям не комедийным, а героическим. Этуш родился в семье мелкого промышленника Абрама Этуша, как водится, дважды репрессированного. Это не помешало первокурснику Щукинского училища отказаться от брони и добровольцем уйти на фронт. Он был зачислен в стрелковый полк, сражался в горах Кабарды и Осетии, в Ростове-на-Дону и на Украине, был отмечен боевыми наградами, в 1944 году тяжело ранен и демобилизован. Но вся эта героика так и не перекочевала на экран и сцену. Ни одной героической роли у Этуша не вспомнишь. Он не играл их ни в кровожадные сталинские годы, ни в романтические оттепельные, ни в душные застойные. Он никогда не был антисоветчиком, но именно он с удивительной точностью распознал советского выдвиженца, выбившегося из грязи в номенклатуру. А в роли товарища Саахова, этом безусловном актерском шедевре, он, положа руку на сердце, сумел переиграть даже такого корифея русского театра и кино, как Игорь Ильинский с его незабвенным товарищем Огурцовым.

И если искать Этушу аналог, то не в сфере сценического искусства, а скорее в литературе. Аналог этот – Михаил Зощенко, явивший нам, пусть и несколькими десятилетиями раньше, галерею самоуверенных плебеев, ставших вдруг хозяевами жизни и заговоривших на немыслимом советском волапюке. Этуш продолжил эту галерею, но уже актерскими средствами и в другое время, когда люди с низкими помыслами и высокими запросами не просто заявили о себе во весь голос, но пробрались на самые вершины социальной иерархии.

Не опасные фанатики, не идеалисты, не страшные тираны, а жалкие и комичные посредственности окопались на всех уровнях власти – от райкомов до ЦК. Жить в то время было уже не страшно, но противно и временами очень смешно. Неслучайно едва ли не все наши культовые фильмы, смотренные-пересмотренные и растасканные на цитаты, – это комедии, а не боевики, эпосы или мелодрамы. Не «Касабланка» или «Унесенные ветром» (как на диком Западе), не «Летят журавли» или «Баллада о солдате» (как могло бы и должно бы, в сущности, быть в России). Нет. Комедии. Эпоха лжи, лицемерия и официального ханжества превратила именно комедию в главный и всенародно любимый киножанр, ибо она позволяла с должной иронией относиться к тому беспросветному «совку», который граждане постоянно наблюдали на экранах ТВ и на бесконечных собраниях в трудовых коллективах.

Владимир Этуш никогда не диссидентствовал. Но «совок» и дорвавшуюся до вершин социальной иерархии посредственность он заклеймил мощнее самых ярых борцов с режимом. Он поставил обществу диагноз, который до сих пор актуален. Не оттого ли его Шпак, его Саахов, его Карабас Барабас не сходят у всех с языка, что они оказались куда живучее самой советской власти. Она-то рухнула, но ничтожества, выброшенные ею на берег истории, все еще бродят среди нас и не без успеха пытаются уберечь «все, что нажито непосильным трудом».

Михаил Козаков: больше, чем актер

14/10/2009

Жизнь Михаила Козакова сама по себе могла бы стать сюжетом для небольшого рассказа.

В середине 1950-х, окончив Школу-студию МХАТ, он был на редкость прекрасен собой: в его лице проступали разом библейские черты и черты красавца-фанфарона из легкомысленного французского водевиля.

Эта внешность решительно не шла совсем не шепотом заявившему о себе в скором времени «шептальному реализму». Да и вообще всякому реализму не очень шла. Для нее потребны были салонные комедии и патетические трагедии. И Козаков после Школы-студии МХАТ не случайно ушел в «Маяковку». Здесь он сыграл своего Гамлета. Здесь, у «формалиста» Николая Охлопкова, он обрел театр сильных страстей и романтических чувствований.

Этот театр доживал свое время. Ему на пятки наступал другой – не романтический, скорее интеллигентский. Оттепельный. В нем были неуместны трагические порывы, красавцы-герои с восточным разрезом глаз казались инопланетянами, и даже юмор тут предпочитали не площадной и не салонный, а тоже интеллигентский. И молодой Михаил Козаков, за которым, по воспоминаниям Василия Аксенова, толпой ходили по Невскому зеваки – почти одновременно с Гамлетом он сыграл у Михаила Ромма в «Убийстве на улице Данте» и был фантастически популярен, – вписался в этот новый тренд не актерской природой, а какой-то иной частью своей души. Своим происхождением, что ли…

Он родился в Петербурге, который тогда уже (или еще) был Ленинградом. Его отец Михаил Козаков был известным писателем, мать Зоя Никитина – литературоведом и редактором. В их доме бывали Евгений Шварц, Михаил Зощенко, Борис Эйхенбаум и Анна Ахматова. Этого факта из его биографии не выкинешь. Происхождение сказалось не сразу. Но сказалось, в конце концов, мощно и явственно.

В годы оттепели мальчики и девочки из интеллигентных семей часто шли в актеры. И, положа руку на сердце, именно это оттепельное поколение стало самым литературоцентричным в череде других театральных поколений. Тут многие читали стихи, а некоторые их и писали. А уж в прозаическом жанре (эссе, мемуары) не попробовал себя только ленивый. Но даже на фоне своего поколения книгочеев, для которого декламирование стихов с эстрады стало таким же естественным, как для сегодняшних артистов съемка в рекламном ролике, Михаил Козаков все равно казался белой вороной. На каждый третий вопрос он отвечал какой-то подходящей случаю стихотворной цитатой. Круг его знакомых состоял из литераторов и критиков даже в большей степени, чем из его коллег по театральному цеху.

Он превратился с течением времени из вальяжного баловня судьбы, любимца женщин и дамского угодника в задумчивого, равнодушного к суете богоискателя. На невинную фразу, начинающуюся словами «Вот вы – как актер…», он может вдруг разразиться гневной тирадой: «Кто актер? Я? Да вы меня не знаете совсем! Я давно уже выломался из этой странной зависимой бабской профессии». А ведь и впрямь выломался. От Охлопкова ушел, и от Эфроса ушел, от Ефремова ушел, из «Ленкома» ушел…

Лицедейство, как выяснилось с течением лет, вовсе не его суть, оно лишь часть его многогранной природы. Он не то чтобы стал выше своей профессии, но как-то немного в стороне – режиссер, писатель, автор чтецких программ, без пяти минут документалист, неистовый спорщик… Его участие в антрепризе – а после возвращения из Израиля он стал одним из главных апологетов этой театрально-хозяйственной формы – это так… актерские рефлексы. Без ролей в антрепризах, в конце концов, его вполне можно себе представить. Без стихов Бродского, Лермонтова, Пушкина, Самойлова Козакова – нет. Он сросся с ними всем своим существом.

Порой мне кажется, что миссия и назначение этого артиста состояли в том, чтобы быть посредником. Между театром романтических страстей и театром оттепельных времен. Между Россией и Землей обетованной. Но главное – между миром высокой литературы и богемным театральным сообществом. В само актерство он привнес ту меру совестливости и саморефлексии (в книгах своих он ведь не только вспоминает, но еще и исповедуется), какую вообще-то эта «рабская, бабская профессия» не предполагает. Нет-нет, а и проступал в нем эдакий пророк Иеремия, бичующий пороки. Но потом буря утихала. И он снова представал перед нами в истинном своем свете. Интеллигент театрального цеха, поклоняющийся равно Мельпомене и Эрато, Талии и Эвтерпе. Твердо знающий, что истинный актер всегда немного больше, чем актер.

Олег Янковский: не затушивший свечу

19/02/2009

Обычно вспоминают барона Мюнхгаузена или героя фильма «Полеты во сне и наяву». Я вспоминаю сосредоточенное лицо Янковского-Горчакова, когда он через большое, продуваемое сырым ветром пространство несет свечу в фильме «Ностальгия». В этой горящей свече залог спасения – и его и человечества. Он должен донести ее из края в край, не загасив пламени.

Олег Янковский дважды снялся у Тарковского. Первый раз в «Зеркале». Тогда явно понадобилась его фактура – молодой артист был поразительно похож на отца режиссера Арсения Тарковского. Для автобиографичной и очень личностной картины это было принципиально, и Янковский любил вспоминать, как в гулких коридорах «Мосфильма» его догнала ассистент (а потом и жена режиссера) Лариса Тарковская, пораженная сходством незнакомого молодого человека с выдающимся поэтом.

Второй раз – в «Ностальгии». Для Тарковского столь чтимые другими режиссерами лицедейские способности артиста мало что значили. Значило нечто другое. И именно в его фильмах вдруг становится ясно, что это «другое» и есть главная редкостная и очень важная особенность Янковского. Он умеет отрешенно и сосредоточенно молчать в кадре. Его молчание суггестивно. Оно у него никогда не пауза, но почти всегда момент истины. Эмоционально говорить, хлопотать лицом, выразительно страдать умеют и другие. Артист вообще запоминается обычно в динамике – комической или трагической. Янковский принадлежит к числу тех уникальных артистов, которых запоминаешь в статике. Не только у Тарковского, хотя у него как-то особенно, ибо вдумчивое и неспешное вглядывание в жизнь и было, пожалуй, главным открытием его кинематографа, но и в других, бесконечно далеких от Тарковского киноработах. В том же «Бароне Мюнхгаузене», где герой печально и иронично смотрит в кадр, прежде чем начать свое финальное «восхождение», или в «Служили два товарища», где последний спокойно-удивленный взгляд Янковского в камеру, словно спрашивающий зрителя: «Меня, кажется, сейчас убили», запоминается едва ли не больше, чем все перипетии этого хорошего и увлекательного фильма.

Не благородство облика, которое на разные лады будет обыгрывать кинематограф, поручая ему роли совестливых офицеров – от немца Генриха Шварцкопфа до Кондратия Рылеева, а именно эта явленная в кадре концентрация внутренней жизни и определила уникальность Янковского в нашем театре и кино. Благородство облика, ума и манер было скорее предпосылкой этой его уникальности. Не благоприобретенное благородство, скорее врожденное. Сын сгинувшего в лагерях бывшего штабс-капитана лейб-гвардии Семеновского полка Ивана Павловича Янковского родился в казахском городке Джезказгане: в советской России потомки дворян часто рождались на окраине империи.

«Посмотри, вон сидит типичный арийский юноша», – сказала в одном из кафе города Львова Владимиру Басову его жена. Басов искал артиста на роль Шварцкопфа в «Щите и мече» и отреагировал весьма характерным образом: «Но он наверняка какой-нибудь физик или филолог». Артисты с такими умными лицами и тогда (да, впрочем, и теперь) встречались редко. Если бы не это решающее обстоятельство, актерская карьера Янковского казалась бы скорее случайностью, чем закономерностью. Он ведь и в театральном-то институте Саратова, куда семья переехала из Джезказгана, оказался по комическому недоразумению – заглянул туда ненароком и узнал, что его фамилия значится в списке зачисленных на актерский факультет: оказывается, его брат, не сказав никому ни слова, успешно сдал экзамены. Вот Янковский и стал учиться на актерском вместо брата, никак поначалу не обнаруживая своего редкого дара. И в самом институте, и в саратовском театре он играл без особого успеха. Его талант должен был войти в фокус. Он сам, a главное, окружающие должны были понять, что ему самой судьбой назначено восполнить дефицит несуетного благородства в тогдашнем искусстве. Стать воплощением трудной и, в общем-то, бесконечной темы. Нет, не романтической, скорее постромантической.

Для артиста-романтика Янковскому явно не хватало наивности и бесшабашной удали. А саморазъедающей меланхолии всегда было чересчур много. Он лучше всего и чаще всего играл порядочного человека, больного своей порядочностью. Редкие образы негодяев – от жуткого шварцевского Дракона до среднестатистического советского мерзавца из «Мы, нижеподписавшиеся» – скорее обозначают широкий диапазон его актерских возможностей, чем описывают его главную тему. А тема сквозит почти везде, где может сквозить – от ролей рефлексирующих интеллигентов до образов опустившихся джентльменов. Даже В. И. Ленин в его исполнении и в полном соответствии с трактовкой Марка Захарова и Михаила Шатрова становился воплощением порядочности и ответственности. Даже в комическом и жалком Жевакине из ленкомовской «Женитьбы» чувствовалось желание из последних (ну, может, предпоследних) сил сохранить хоть малую толику совестливого благородства. Что бы ни играл этот артист, он все время был обращен в самого себя. Он словно бы смотрел на пламя какой-то свечи. Он знал, что, пока он не дойдет до цели, свеча не должна погаснуть.

Александр Филиппенко: счастье от ума

02/09/2009

Есть артисты просто даровитые. А есть даровитые и умные. И этот ум как-то просвечивает сквозь их лицедейскую природу. Вышел человек на сцену прочитать отрывок из прозы, и ясно понимаешь, что кроме этого конкретного отрывка он читал много произведений мировой литературы. И не просто читал, а еще и размышлял над ними.

У Александра Филиппенко сквозь актерский дар кроме ума и начитанности все время просвечивает еще одно качество – юношеская пытливость. Неравнодушие к жизни. Он, как говаривала Зинаида Гиппиус, «интересуется интересным». А ты встречала такое-то имя? А то-то видела? А надо на такой-то спектакль сходить? В этом прирожденном комике удивительным образом уживаются темперамент Фигаро (он все время на бегу, вприпрыжку) и резонерская вдумчивость Сатина, которого он некогда превосходно и неожиданно сыграл в спектакле Адольфа Шапиро, лишив всякого пафоса «речь о достоинстве человека». В исполнении Филиппенко словоохотливый обитатель ночлежки стал похож на постаревшего Мэкки-Ножа. Было сразу видно: этот Сатин срок мотал. В то, что он служил на телеграфе, верилось несколько меньше. Сложно сказать, сам ли Филиппенко придумал себе такого героя или режиссер ему подсказал. Мог и сам.

Он ведь всегда немного сам по себе. Стихиен и самостиен. Нигде надолго не приживается, но во многих местах обретается. Где только не поучился (от МФТИ до «Щуки»), где только не поработал (от «Таганки» до Театра Вахтангова), с кем только не посотрудничал (от Юрия Любимова до Роберта Стуруа), а все равно остался самим собой. Он не просто воплощение, он эманация свободолюбивого оттепельного духа, когда брюки дудочкой считались крамолой большей, чем антиправительственная речь.

Угрюмость не была сокрытым двигателем этой эпохи. И Филиппенко, переигравший множество упырей и злодеев, всегда казался артистом светлым. В нем, как мало в ком, была сильна и сильна до сих пор радость от самого присутствия на сцене, от возможности свободного волеизъявления и словоговорения, которые дарует театр. Он словно подмигивает эдак залу: мир, если посмотреть на него, взявшись за руки, в сущности, разумно устроен.

Кроме Филиппенко, я знаю лишь одного артиста, столь же отдельного от всего (ну, скажем осторожнее, – почти от всего), в чем он когда-либо участвовал. У него тоже сквозь талант просвечивает ум – острый, резкий, порой беспощадный. Ему тоже очень к лицу маска эстрадного интеллектуала, не чуждого гротескному выверту. Это, конечно же, Сергей Юрский. Но Юрский серьезней и суровей. Предпочитает полагаться на свои довольно ясные и веские представления о прекрасном и не поступится ими. Предпочтет не участвовать в том, в чем усомнился. Может, как и все на свете, обмануться, но на сознательный риск не пойдет.

Филиппенко иной. Он азартный. Более сомневающийся и оттого более гибкий. В нем напрочь нет ригоризма, почти неизбежно свойственного тем, кто уже сказал свое веское слово в искусстве. Недаром разрушители и бунтари часто становятся охранителями и консерваторами. Им хочется зафиксировать обломки прежней эпохи в том положении, в каком они оказались после их культурных подвигов. Филиппенко не хочется. Он не знает истину, он ищет ее в самых разных, порой неожиданных местах.

Многие ли его ровесники отважатся сыграть в театре «Практика» монолог классика нынешней новой драмы британца Марка Равенхилла «Продукт»? Ведь пафос самого яркого представителя «рассерженного поколения» 1990-х – в недоверии к миру и к самому устройству Солнечной системы. И этот пафос в корне противоречит природе филиппенковского таланта. Но Филиппенко должен все испытать и перепробовать. И он берется играть главного героя «Продукта» – преуспевающего продюсера, совершенно преображая текст Равенхилла. Он превращает бесстрастный расчет своего персонажа, эдакого типичного представителя «фабрики грез», для которого человеческая боль, страдания, любовь – лишь продукт, который надо правильно упаковать, в не знающий границ и законов гравитации полет фантазии.

Воспринимать текст Равенхилла в устах Филиппенко как обличительный решительно невозможно. Всюду фальшь, говорите, имитация, игра, но что может быть лучше игры? И что такое имитация хорошей игры? Это и есть хорошая игра. Мир прекрасен, потому что в нем возможны притворство и фантазия – вот пафос Филиппенко. И поколенческие барьеры применительно к нему совсем не кажутся китайской стеной. Они кажутся призрачными преградами. Сотри случайные черты и ты увидишь – мир един.

Тот самый Горин

16/10/2010

В 1960-е годы в отечественной словесности появился новый тип писателя – писатель-сатирик. Это приписанное через дефис уточнение сразу же недвусмысленно указывало место писателя в этой самой словесности. Так же как поэт-трибун (а заодно, кстати, и поэт-песенник), писатель-сатирик одной ногой стоял на поле литературы, а другой – на эстрадных подмостках, с них вещая городу и миру. 1960-е вообще располагали к публичности, они не чурались облеченных в поэтическую и юмористическую форму прописных истин. Умение сказать вслух то, что все, в общем, и так давно знают, ценилось на вес золота. Многие из кумиров того времени в конечном счете так и остались тем, что стояло за дефисом: просто сатириками и просто трибунами.

Григорию Горину удалось выпрыгнуть из навязанного временем амплуа. Возвыситься и над КВНом, которому он отдал дань, и над рубрикой в «Юности», которую он вел от имени Галки Галкиной, и над публикующей его юмористические рассказы шестнадцатой полосой «Литературной газеты». Конечно же, его имя привычно стояло в ряду Ширвиндт-Державин-Арканов-Измайлов. Конечно же, он слыл (и был на самом деле) записным остроумцем, важной и неотъемлемой частью той плеяды ироничных наблюдателей действительности, которые, как написано на одном из расплодившихся в интернете сайтов, «тролили совок». Стиль советской жизни и сам тип homo soveticus Горин прекрасно показал в одном из ранних своих рассказов «Остановите Потапова!», по которому Вадим Абдрашитов снял потом свою дипломную работу, кстати, до сих пор одну из лучших в его фильмографии.

Тип мелкого чиновника-приспособленца, которого и обвинить-то особенно не в чем (ну с друзьями неискренен, ну на работе халтурит, ну жене изменяет, ну врет помаленьку там и сям – с кем не бывает), оказался схвачен тут с удивительной точностью. Привычка «жить по лжи» выплеснулась за пределы идеологических мероприятий и пронизала собой сам быт советских людей. Фальшь до такой степени стала нормой, что уже не была слышна в общем гуле жизни. Чтобы уловить и зафиксировать эту фальшь, достаточно было иметь дар сатирика. Чтобы продолжить в застойные годы литературную линию, начатую в 1930-е Евгением Шварцем, нужно было обладать чем-то бóльшим.

С течением времени в сочинениях Горина все сильнее и отчетливее стала ощущаться какая-то философски окрашенная печаль, которая вообще-то сатирику не пристала. Думаю, ключевой в этом смысле оказалась для него встреча с Марком Захаровым. Худрук легендарного «Ленкома» тоже, как известно, был не чужд юморескам и эстраде. И даже, по воспоминаниям самого Горина, читал на радио смешные рассказы своим неповторимым «дурным голосом». Но он, во-первых, был (и остается) мастером крупной формы, а во-вторых, уже в ранних своих работах Захаров привнес в едкую социальную сатиру романтическую струю. Начиная с «Доходного места», легендарного спектакля, поставленного им в Театре Сатиры, в его театральных, а потом и киноработах появляется герой, противопоставленный среде, интеллектуально превосходящий ее и нередко несущий в себе заряд неизжитого идеализма. По ходу сюжета идеалы героя могли быть начисто утрачены (Жадов из «Доходного места» в исполнении Андрея Миронова утрачивал их без остатка), но первоначальное противопоставление все же было значимо.

Во всех произведениях Горина, воплощенных потом Захаровым (а он, безусловно, стал главным их воплотителем и в театре, и в кино), звучали эти важные романтические обертоны.

Начиная с «Тиля» и кончая «Шутом Балакиревым», к сатире Горина всегда примешивалась лирика, а к лирике – героика. Не случайно с бароном Мюнхгаузеном он проделал примерно то же, что Шарль де Костер в своей великой книге проделал с Тилем Уленшпигелем, хитрецом из народных легенд, оказавшимся вдруг у Костера главным героем фламандского сопротивления. Вот и у Горина врун стал героем. Но не менее важен был для него и обратный ход: то, что герой почти всегда именно плут, склонный к лицедейству балагур – Тиль, Мюнхгаузен, граф Калиостро, комический артист Бубенцов («О бедном гусаре замолвите слово»), шут Балакирев. Бороться с серой и страшной обыденностью можно и нужно именно шуткой, выворачиванием наизнанку всех ее устоявшихся и оттого еще более абсурдных истин. Чтобы победить абсурд, надо быть Мюнхгаузеном – вот главная мысль горинских пьес-сценариев.

Просто если поначалу противопоставление абсурдной рутины жизни и героизированного плута более или менее прямолинейно, то постепенно автор начинает сомневаться в самой истинности этого противопоставления. Уже в «Доме, который построил Свифт», но, конечно же, еще больше в «Убить дракона!» и в «Шуте Балакиреве» абсурд проникает собой все бытие. И, как ни борись с ним, он все равно входит в тебя и тобой овладевает. И всякий шут, гаер, романтический плут, как Балакирев, еще и прислужник у сильных мира сего. И никакой Ланцелот уже не может убить дракона. Он все равно воскреснет в новом обличье.

В сущности в этой эволюции горинских героев и сюжетных схем отразился кризис всей шестидесятнической романтической идеи о том, что зло может находиться вне тебя и что с ним можно сражаться, не став его частью. Что можно, не замаравшись, выйти из абсурдной игры. В своих поздних вещах Горин успел зафиксировать этот кризис. Он умер в одночасье, во сне. И мог бы сказать о себе словами из «Того самого Мюнхгаузена»: «В такой день трудно жить, но легко умирать».

Алексей Паперный: очарованный странник

25/04/2010

Первая мысль, которая приходит в голову после просмотра «Реки» Алексея Паперного: по какой неведомой логике в основную – читай конкурсную – программу национальной театральной премии «Золотая маска» попадают иные скучноватые театральные опусы обеих наших столиц, после которых зрители выходят, позевывая, и некоторые несусветные достижения нашей театральной провинции, после которых критики выходят, тараща глаза от ужаса, а вот этот чудесный спектакль, приводящий в восторг бывалых столичных театралов и интеллигентную молодежь (не о такой ли аудитории сплошь да рядом грезит критическое сообщество?), не попал? Самый простой ответ: «Река» Паперного проходит по ведомству обаятельной полусамодеятельности и претендовать на профессиональную театральную премию не может. На этот ответ хочется сразу же возразить, что грань между самодеятельностью и профессионализмом и прежде была зыбкой, а нынче она и вовсе размыта. В сделанном в России спектакле французского режиссера Дидье Руиса «Я думаю о вас» вообще принимают участие пожилые люди, бесконечно далекие от театра. Но это не помешало ему попасть в основную программу «Золотой маски». Так что такой аргумент вряд ли можно всерьез счесть аргументом.

Думаю, тут дело в другом. «Река» Паперного, имеющая длинный подзаголовок «История о ветре и шляпе, Мише и Лене, Жене и Маше, кошке и следователе, при участии камышей, комаров, плакучей ивы, речных волн и одной старой коряги», как-то нарочито не вписывается ни в один из трендов современной театральной жизни. И менее всего она сопрягается с тем трендом, которому формально принадлежит, – с «новой драмой» (ведь спектакль Паперного поставлен по его же собственной оригинальной пьесе).

«Река», автор текста и режиссер спектакля Алексей Паперный. Премьера состоялась в апреле 2009 года. Фото Нины Большаковой. Из личного архива А. Паперного

Эта пьеса вроде бы описывает нашу с вами действительность, но описывает как-то непривычно – без сарказма, социального пессимизма, экзистенциального надрыва, без бьющей в глаза правды-матки. Вместо сарказма тут – сдобренная иронией лубочность, вместо надрыва – лиризм. Мало того что, как в доброй сказке, в пьесе Паперного шляпа одного из героев ведет диалог с бабочками, верба поет, а кошка Римма исповедуется первым встречным. Так еще и, как в самой настоящей сказке, главные герои всей российской «новой драмы», а заодно и нового российского кино, милиционеры, оказываются тут не «милицАнерами», а просто людьми. Один из них в самом начале пьесы почти убил другого (что, в общем, привычно), но потом раскаялся и ушел странствовать, нищенствовать и замаливать грехи (что, так сказать, противоречит всем канонам). А второй, недоубитый, выжил благодаря проплывающему по Волге на плоту народному философу – новое воплощение Платона Каратаева – и стал понимать язык растений и зверей. Кроме комаров, бабочек, вербы, шляпы, человека на плоту и необычных милиционеров, в пьесе действуют жаждущие простого человеческого счастья обыватели, поссорившиеся влюбленные, следователь с человеческим лицом и некая девушка в лодке, поющая жалостливые романсы. В этом спектакле вообще очень много песен, удачно мимикрирующих то под советский шансон, то под городской фольклор и написанных, разумеется, самим режиссером-драматургом, который вместе со своим оркестриком притулился у самой сцены. Сюжетные линии в его «Реке» сходятся и расходятся, как поезда на ж/д путях. Многочисленных героев – на крохотных подмостках порой толпится человек двадцать исполнителей – несет река жизни. И надо довериться ее течению, надо полюбить эту самую жизнь – тогда река обязательно куда-нибудь да вынесет.

«Жизнь прекрасна, жизнь прекрасна, твер-буль-буль-буль-буль-буль-буль-буль», – пели в самом известном театральном опусе Алексея Паперного «Твербуль», с которым он объездил на перестроечной волне множество европейских фестивалей. Общий посыл его творчества с тех пор мало изменился. И в романтичной перестроечной, и в нынешней, отряхнувшей с себя прах социальных иллюзий России Паперный оказался едва ли не единственным продолжателем той традиции нашей культуры, которая, казалось бы, окончательно погребена временем. Его спектакли, если говорить коротко, есть редкостный пример нескурвившегося шестидесятничества. Скурвившегося, забронзовевшего, превратившегося в свою противоположность вокруг пруд пруди. Но в «Реке» оно вдруг предстало перед нами словно омытое живой водой.

С искусством оттепели Паперного роднит удивительное, почти исчезнувшее из современного искусства мироприятие и не социальный даже, а, я бы сказала, онтологический оптимизм. У Паперного действуют милиционеры с духовными запросами и следователь с человеческим лицом, так же как молодого рабочего («Большая семья») или водителя с автобазы («Дело Румянцева») играл некогда в русском кино артист с ясно пропечатанным на лице комплексом интеллигентности – Алексей Баталов. Взгляни на мир сквозь розовые очки, и ты увидишь – мир прекрасен. Вот нехитрый, но действенный принцип нашей культурной оттепели.

Западное искусство новейшего времени (не в своих масскультовых низовьях, а в интеллектуальных верховьях) этими очками решительно пренебрегало. Для российской культуры тоска по прекрасной жизни, а заодно – по положительному герою (уж сколько дискуссий на тему, куда делся этот самый герой, случилось в 1980-е и 1990-е годы) осталась актуальной до сих пор. Просто очень много лет она не претворялась во сколько-нибудь убедительные художественные свершения. А вот Алексею Паперному розовые очки оказались удивительно к лицу. Его девиз «Жизнь прекрасна…» по иронии судьбы рифмуется с названием одного из самых удачных драматургических опусов нашего времени – «Жизнь удалась» Павла Пряжко. Но понятно, что между этим «Жизнь прекрасна…» и этой «Жизнь удалась» – пропасть. Павел Пряжко, как и почти все младодраматурги, рассматривает людей не через очки и уж тем более не розовые очки, а словно бы под микроскопом. Его взгляд – это взгляд умного естествоиспытателя. Взгляд Паперного – взгляд очарованного жизнью менестреля. Но вот ведь удивительно… В его песни, в его волшебный, пахнущий вербой и рекой мир отчего-то хочется верить.

Марк Вайль: особенности советского колониализма

07/2007

Со смертью известного человека, равно как со смертью близкого человека, сложно смириться. Режиссер и педагог Марк Вайль, скончавшийся в городской больнице города Ташкента в возрасте 55 лет, был человеком известным и мне лично близким. Но смириться с этой утратой трудно еще и потому, что создатель и руководитель легендарного ташкентского театра «Ильхом» не умер и даже не погиб. Он был убит поздно вечером в подъезде собственного дома. Возвращался после генеральной репетиции последнего своего спектакля «Орестея». На него напали двое мужчин, оглушили, нанесли ножевые ранения в живот…

Было ли это политическое убийство или разбойная выходка тамошнего «электората», в тот момент сложно было сказать. Но то, что со смертью Марка Вайля ушла в прошлое целая эпоха, сказать можно уверенно. Это была эпоха доминирования русскоязычной культуры в бывших среднеазиатских колониях России, главным и самым прекрасным воплощением которой был созданный Вайлем независимый и негосударственный театр «Ильхом».

Он создал его в глухие 1970-е, когда в нашем обобществленном и контролируемом сверху донизу социалистическом отечестве любая негосударственная инициатива глохла на корню. Как удалось ему сделать это в Узбекистане, где советская власть была помножена на душный восточный патернализм – бог весть: даже такие великие строители театров, как Олег Ефремов, Юрий Любимов или Георгий Товстоногов, возглавляли все же государственные театры – других не было. Как удалось сохранять независимость – и эстетическую, и идеологическую – в самые глухие годы «совка» и самые разнузданные годы независимости, решительно непонятно. Как получилось создать совершенно западный, и по структуре, и по духу, и даже по формату (никакой мегаломании – компактная труппа, сцена в небольшом полуподвале), театр посреди среднеазиатских просторов? Представьте себе, что в тундре выросла пальма. Пусть не самая высокая и не с самой раскидистой кроной, но пальма. Вот так и «Ильхом» вырос посреди Узбекистана. Чудо, да и только.

Чудом было еще и то, что создатель и бессменный руководитель «Ильхома» больше тридцати лет пестовал это свое детище. Его театр не распался с распадом страны. Напротив, окреп и возмужал, ибо Вайль был не просто харизматичным театральным лидером, но и подвижником. Он, западник до мозга костей, привечаемый в Европе и Америке, ставивший и проводивший мастер-классы в разных городах земного шара, ездивший со своими спектаклями на европейские фестивали, предпочел эмиграции жизнь в Узбекистане, который стал в результате тектонических геополитических сдвигов независимым государством. Его многочисленные ученики часто оседали в Москве и в дальнем зарубежье. Они разбросаны по миру там и сям. Он не осел. Куда бы ни заносила его жизнь, Вайль возвращался в Ташкент, в свой театр, название которого в переводе с узбекского означает «вдохновение».

Ничего подобного «Ильхому» на восточных окраинах некогда огромной российской (советской) империи не было и уже, конечно, не возникнет. Чтобы возникло, нужен новый Вайль. Космополит, прикипевший сердцем к родным местам. Воплощение европейского «фаустовского духа», усилиями которого на Западе узнавали Восток. Настоящий русский интеллигент.

Благодаря таким, как он, в бывших азиатских колониях России вообще стала формироваться интеллигенция – многонациональная, многоликая, наследовавшая лучшие качества интеллигенции дореволюционных времен. И если было в советской империи что-то безусловно положительное и безусловно недооцененное, так это появление на Востоке такой интеллигентской среды. Все недостатки колониализма вообще и мерзости советского колониализма в частности в немалой степени искупались таким вот культуртрегерством. Даром что ли неформальный центр русской культуры в Узбекистане «Ильхом» стал самым известным в мире театром Средней Азии.

У нас принято стенать по поводу тяжелой жизни русских в независимых странах Балтии. Конечно, поводы возникают. Но режиссеров там, сколько помнится, не убивают. Ни по политическим мотивам, ни на бытовой почве. И ощутимой миграции русских оттуда в Россию тоже что-то не видно. Жителям Литвы, Латвии и Эстонии независимость, в общем и целом, пошла на пользу. Жителям восточных окраин, в общем и целом, – нет. Тут советский феодализм сменил другой феодализм – лукавый, деспотичный, азиатский. И главной жертвой этого феодализма (вариант: независимости) стало лучшее, что сохранялось на Востоке после распада империи, – интеллигенция. Этот удивительный культурный и социальный феномен в результате медленного, но верного исхода из Азии русскоязычных жителей начал постепенно исчезать. «Ильхом» оставался одним из последних и важнейших островков этой «уходящей натуры». Ее оплотом, ее цитаделью.

Как хотелось бы верить, что после гибели космополита и подвижника Вайля цитадель не падет. Как мало на это надежды.

Памяти Фомы

10/08/2012

Петр Фоменко в последние годы жизни перестал быть для нас просто режиссером. Он стал объектом поклонения. Всех остальных театральных деятелей можно любить. А можно и не любить. Фоменко нельзя было не любить. Его имя воспринималось почти как синоним слова «театр». Не любишь Фоменко, ну, значит, и театр не любишь – о чем с тобой вообще говорить-то.

У Фоменко и впрямь много заслуг. Кажется, ему одному из всех выдающихся российских режиссеров нашего времени удалось создать свою жизнеспособную школу. Кто знает имена учеников Додина или Гинкаса? Имена фоменковских учеников – Сергея Женовача или Миндаугаса Карбаускиса – знают все, кто вообще ходит в театр. Только он фактически оставил в театре преемника – Евгения Каменьковича. Именно он сумел сформировать стиль, который, будучи индивидуальным, стал одновременно надличным. Таким, какой можно взять напрокат, не впав при этом в эпигонство. Заглянув в афишу «Мастерской», вы обнаружите, что ее спектакли поставлены не только самим Мастером, но и множеством самых разных людей, включая мало кому известного Юрия Буторина. И во всех них ощущается стиль Фоменко. Так на полотнах старых мастеров пишут порой: «школа Беллини», «школа Рубенса».

Но все эти очевидные достижения вряд ли можно назвать истинной причиной всеобщего и безоговорочного почитания Фоменко. В конце концов, к именам Анатолия Васильева или Льва Додина тоже можно безо всякой натяжки добавлять слово «великий», а любимовская «Таганка» или захаровский «Ленком» – театры ничуть не менее легендарные, чем «Мастерская». Однако ж театральное сознание сотворило кумира именно из Фомы: так по-домашнему, как старого доброго знакомого, в театральной среде тоже называют только его.

В этой особой, граничащей почти что с идолопоклонством любви отразилась, как мне кажется, любовь русского интеллигентного зрителя к старой, дореволюционной культуре. Присущее героям Фоменко благородство осанки, интонаций, жестов неизменно отсылало к стати, породе и интонациям людей совсем другого времени, которое явно было режиссеру куда милее нашей с вами современности. Посмотрите на лицо его любимого артиста Алексея Эйбоженко – это ведь человек давно ушедшей эпохи.

Фоменко беззастенчиво и самозабвенно жил не в настоящем, а в прошлом. Он фантастически потрафил этим традиционалистской части нашей театральной аудитории да и всего театрального истеблишмента, органически чуждающейся всего нового и твердо уверенной, что в настоящем ничего хорошего – как ни ищи – не сыщешь.

Но его традиционализм всегда был немного ироничен. Ибо с самого начала он обнажал театральную природу происходящего на сцене.

Ведь кроме любви к старой дворянской культуре стиль его отмечен еще и любовью к старому доброму наивному театру. И «психологизм» его особого рода. Он не с «системой Станиславского» существовал в диалоге, а скорее – с традицией домхатовского, актерского бенефисного театра, того, о котором мы читаем у Островского («Таланты и поклонники», «Без вины виноватые») и даже у Чехова («Чайка»), где властвуют премьеры и премьерши, а гример приклеивает артисту гуммозный нос и надевает на него парик.

Персонажи фоменковских спектаклей были не только людьми давно ушедшей эпохи, они были еще и типажами – комическими старухами, героями-любовниками, инженю. Он очень тонко чувствовал грань, за которой разговор о былой и дорогой его сердцу эпохе должен превратиться в разговор о театре. Не будь этой спасительной ироничной дистанции, театр Фомы, в котором порхали сильфидами обворожительные сестры Кутеповы, а благородные офицеры с достоинством носили свои мундиры, того и гляди мог скатиться в сентиментальность и старомодность. Но в том-то и дело, что Фоменко умудрился эту самую старомодность сделать объектом тончайшей театральной рефлексии.

Все его спектакли, в сущности, о том, что, только играя, переодеваясь, изменяя обличья, можно на время забыть о других, воистину опасных миражах вроде власти, земной славы, пугающего осознания важности своей культурной миссии. Только лицедействуя, можно жить в старом времени и при этом не превратиться в ископаемо-хвостатого консерватора.

В лучшем спектакле гитисовской поры «Волки и овцы», который мы студентами бегали смотреть уж и не вспомню сколько раз подряд, он выпарил из Островского весь социальный пафос и превратил сюжет в оммаж старому бенефисному театру. Эту операцию он проделывал потом много раз и с самыми разными авторами – от Льва Толстого («Война и мир») до Жана Жироду («Безумная из Шайо»). Никакого совмещения эстетики с этикой, не говоря уж о каком бы то ни было морализаторстве, в этих спектаклях не было вовсе. Скорее наоборот – Фома не задавал нам нравственные ориентиры, а словно бы доказывал, как важно порой быть несерьезным. Как полезно даже на то, что любишь и что боготворишь, посмотреть отстраненно. И в жутковатой «Смерти Тарелкина» питерского периода, и в эфирном «Семейном счастье» времен московской «Мастерской» он поклонялся одному лишь кумиру – театру. В нем лишь видел спасение и отраду. В каждом homo sapiens пытался отыскать homo ludens.

Он был непростым человеком – едким, а порой и саркастичным, но в сознании бóльшей части театральной аудитории представал эдаким добрым рождественским дедушкой. В его последних опусах (особенно в пушкинском «Триптихе») разверзались подлинные бездны отчаяния, страшной тенью нависала мысль о тщете всего сущего, но для бóльшей части зрителей его творчество стало примером вечного театрального праздника и неистребимого жизнелюбия.

Массовое сознание отсекает ненужные обертоны, оно хочет ясности и простоты. Оно жаждет кумира. И Фома с его разделяемой едва ли не всем населением тоской по прошлому больше других на роль кумира подходил.

Что можем мы сделать сейчас, когда он ушел от нас? Только одно – не сотворить из него кумира! Не поддаться этому искушению. Запомнить его настоящим, сложным, ироничным, полным противоречий, всегда помнящим о спасительной театральной дистанции и твердо знающим, что дорога на небеса начинается там, где кончается зеркало сцены. Примерно в районе колосников.

Записные книжки Женовача

07/09/2010

Московский сезон открылся премьерой «Записных книжек» Чехова в постановке Сергея Женовача. Вместе с артистами «Студии театрального искусства» известный режиссер умудрился превратить разрозненные чеховские сентенции и наблюдения в многонаселенное трехчасовое действо. Его работу по театрализации этого принципиально нетеатрального материала следует признать виртуозной. А сам спектакль так и тянет отрецензировать не статьей, а короткими выдержками из записной книжки критика.

1. В советские времена в подъездах опрятных жилых домов вешали медную табличку «Дом высокой культуры быта». На здании «Студии театрального искусства» хочется повесить такую же, заменив слово «дом» на слово «театр».

2. В этом театре все прекрасно – и артисты, и зрители, и спектакли, и бутерброды.

3. Особенно впечатляют в здании «Студии» дубовый пол и литые перила. Исполненные нарочитой простоты, эти элементы интерьера стóят, подозреваю, примерно столько же, сколько все помпезные архитектурные завитушки театра Et Cetera.

4. Умение выглядеть достойно в бедном облачении и скромно в дорогом – верный признак интеллигентного человека и интеллигентного театра.

5. «Студия театрального искусства» – очень интеллигентный театр. Какой бы спектакль ни играли здешние артисты, минут через двадцать перестаешь думать о самом спектакле и думаешь: как же много у нас в искусстве высокодуховной, талантливой молодежи!

6. Старых, пожилых и даже зрелых артистов в труппе Женовача нет вовсе. Один Сергей Качанов. В «Записных книжках», где на сцене собралась вся актерская команда разом, он выглядит как мастер спорта, отчего-то играющий в одной команде с талантливыми юниорами.

7. Декорации Александра Боровского почти всегда воспринимаются как естественное продолжение сочиненных им же интерьеров театра. В «Записных книжках» и вовсе кажется, что занимающая всю сцену деревянная светлая веранда с большим столом стояла тут с тех самых пор, как в «Студии» закончили отделочные работы.

8. Не только «Записные книжки», сама наша жизнь представлена у Женовача как бесконечное застолье на веранде. Свадьбы, юбилеи, дружеские посиделки, почетные проводы на пенсию и поминки плавно перетекают друг в друга. Невольно ждешь, когда же это застолье сменится горьким похмельем…

9. Характеры ведущих застольную беседу героев не прорисованы, а скорее намечены – пылкий юноша (Андрей Шибаршин), вечная вдовушка (Мария Шашлова), актриса-каботинка (Мириам Сехон), важный юбиляр (Алексей Вертков), скептичный доктор (Сергей Качанов). Можно угадывать в них прообразы будущих Треплева, Аркадиной или Дорна. А можно пытаться разглядеть в каждом из них самого Чехова. Вон даже на той сыплющей афоризмами кокетливой даме подшофе, кажется, нет-нет да и блеснет пенсне Антонпалыча.

10. Интересно, а если бы Чехов действительно зашел в гости к собственным героям, он и впрямь смешался бы с толпой и растворился в ней?

11. Интересно, а все ли свои фразы он готов был бы отдать своим героям? Или самое исповедальное все же оставил бы для себя… Разве весь он в своих героях?..

12. В «Скучной истории» герой на вопрос: «Что же мне делать?» говорит просто и стоически: «Давайте, Катя, завтракать». У Женовача в антракте артисты говорят зрителям гостеприимно и радушно: «Давайте мороженое есть». Фразы вроде похожие, а смысл разный.

13. Женовач всегда готов подсластить любую пилюлю. Даже если это пилюля доктора Чехова.

14. Ближе к финалу веранда, на которой сидели гости, начинает медленно опускаться, и над ней обнаруживается другая веранда – пустая, с одиноко лежащей на ней фигурой артиста Игоря Лизенгевича. Стоит ли говорить, что артист этот так же интеллигентен и одухотворен, как и те артисты, что остались на нижней веранде.

15. «Студент» – один из лучших рассказов Чехова. И это одновременно уникальный в его творчестве рассказ. Ибо именно в нем – и, кажется, только в нем – автор определенно, без обиняков и сомнений, говорит о том, что мир и сама человеческая история исполнены смысла. Несложно догадаться, что именно этот редкий для Чехова рассказ и будет читать зрителям в финале Игорь Лизенгевич.

17. Эмиль Мишель Чоран, румынский экзистенциалист и нигилист, чьи проникнутые мрачным скепсисом эссе и афоризмы неизбежно вгоняют читателя в депрессию, в одной из заметок пишет, что ничто не вгоняло так в депрессию его самого, как чтение произведений Чехова.

18. Если бы Сергей Женовач решил поставить не «Записные книжки» Чехова, а исполненные отчаяния эссе самого Эмиля Чорана, у него все равно получился бы милый, светлый спектакль о радости земного бытия.

19. Именно «Студия театрального искусства» с ее этическими установками и эстетическим кодексом в большей степени, чем какой-либо иной коллектив нашего времени, наследует Художественному театру его ранней поры.

20. Если что и смущает в прекрасном театре Сергея Женовача, то только абсолютная невозможность провала. Невозможность дерзновения, чреватого падением. Невозможность скепсиса, чреватого отчаянием.

21. Интересно, что записал бы Чехов в своих «Записных книжках», посмотрев спектакль «Студии театрального искусства»? Не исключено, что он назвал бы его «спектаклем приятным во всех отношениях».

Серебренников/Мюллер: танец Шивы

01/04/2016

У поклонников и хулителей новой премьеры Кирилла Серебренникова «Машина-Мюллер» вышел заочный спор: стала ли эта премьера подлинным открытием Хайнера Мюллера для России или же Мюллера уже давно открыли русской сцене Теодорос Терзопулос («Квартет», 1993) и Анатолий Васильев («Медея-Материал», 2001), а сейчас его вообще пора закрывать, потому что есть мнение, что Мюллер устарел. Да-да! Одна актриса вроде бы сказала об этом где-то в кулуарах лет двадцать тому назад. Предвидела, так сказать. А теперь многим уж и вовсе стало ясно, что Россия питается объедками с чужого (европейского) стола вместо того, чтобы… ну вы понимаете.

Я не знаю, устарел ли Мюллер. Если и устарел, то в странах загнивающей Европы этого никто пока не заметил. Но для России его закрывать уж точно рано. Я вообще не уверена, что он будет тут когда-нибудь по-настоящему открыт, ибо Мюллер чужд российской сцене так же, как чужда России сама левая идея, воплощением которой он стал. «Прежде это считалось парадоксом, но теперь доказано», как говаривал Гамлет.

В стране, развернувшейся в начале века в левом марше, если приглядеться, все давно уже с правым уклоном – и власть, и народ и, что совсем уж парадоксально, сама интеллигенция, включая бóльшую часть ее малюсенькой диссидентской части. Тут редко думают о будущем, но часто грезят о прошлом – о дореволюционных временах, о сталинских временах, об оттепельной эпохе, о 1990-х годах. У каждого – свой ретроспективный идеал, но почти всегда он именно ретроспективный. Это было так, даже когда Россия называлась СССР, а в гимне еще пели про «победу великих идей коммунизма». Товарищ Сталин и Александр Солженицын, члены брежневского политбюро и авторы журнала «Континент» были равно далеки от идей левых европейских интеллектуалов, а слово «революция» давно уже стало в России страшным ругательством и синонимом слова «разруха». Исключения столь редки, что их можно считать статистической погрешностью.

«Машина Мюллер», сцена из спектакля Кирилла Серебренникова, «Гоголь-центр», Москва, 2016. Из архива «Гоголь-центра». Фото Иры Полярной

А Хайнер Мюллер – это левый интеллектуал per se. И понять его драматургию можно, только более или менее поняв, что вообще значит быть левым интеллектуалом в современной Европе. Тогда ларчик с пьесами Мюллера хоть чуть-чуть приоткроется. Правда, если это и произойдет, от него, скорее всего, отпрянет в недоумении большинство самых радикально настроенных борцов с путинским режимом. О представителях самого режима и их вдохновенных певцах речи нет – им Хайнер Мюллер уж точно нужен как зуб в носу.

Все, что пишется об авторе «Гамлетмашины», этом бурном, несущем обломки наших представлений прекрасном потоке сознания, обычно сводится к двусоставной мантре:

– в произведениях Мюллера описывается мир после страшной катастрофы;

– произведения Мюллера есть предвестие страшной катастрофы.

Но сама по себе эта мантра не только мало что позволяет понять в его драматургии – она еще и звучит как нонсенс. Какой такой катастрофы можно бояться в мире после катастрофы? Все ж уже разрушено, разрушать больше нечего.

Этот парадокс и определяет суть Мюллера. Он не скорбит, как можно было подумать, о разрушенном. Скорее наоборот. Он полагает, что разрушенный мир был куда страшнее самих руин: взгляд категорически недоступный российскому интеллигентскому сознанию, привыкшему почти всегда сокрушаться о потерянном. Он разрушен не в результате забвения неких устоев, а в результате следования этим устоям (sic!).

«Я больше не желаю умирать. Я больше не желаю убивать (Рвет фотографию автора на куски.)». Это цитата из «Гамлетмашины».

Весь величавый мир прошлого, все основания, на которых строилась классическая культура, долг чести, верность разнообразным идеалам – не больше чем бурдюк с кровью, словно бы говорит нам Мюллер. Каждый герой классической пьесы, как и каждый человек вообще, находится во власти химер, и именно они приводят мир к гибели. И новой катастрофой станет создание новых «принципов» и новых химер. Они обяжут нас к новым жертвам во имя новых идеалов.

отсеченные руки

скрюченные от труда руки

(наши руки)

те что писали заново нашей кровью законы земли

Сильнее, чем кто бы то ни было в драме, Мюллер выразил мысль о том, что разрушение – это и есть созидание. Мир можно сохранить только посредством постоянной ревизии правил игры, постоянным выходом за пределы навязанных правил и своего «я».

Неслучайно герой «Гамлетмашины» – это Гамлет, играющий сразу много ролей. Он должен побывать в шкуре и самого принца, и Клавдия, и Офелии. Тогда есть шанс, что кровавый круговорот вещей в природе удастся остановить. «Мое же место, если драме суждено быть, по обе стороны линий фронта, между фронтами, над ними… Я – солдат в башне танка, с пустой башкой под шлемом, я – сдавленный крик под гусеницами. Я набрасываю петлю, когда казнят зачинщиков, выбив из-под ног табурет, и сворачиваю себе шею».

Мюллер не проклинает руины, не ужасается им. Человек в новом страшном мире обречен на блуждания в потемках собственного «я» и в бесконечном лабиринте мироздания, но это лучше, чем сияющие чертоги новой гармонии, и лучше разрушенного к чертовой матери мира классической культуры. Того мира, который всегда был для интеллигентской России неким прибежищем в борьбе со свинцовыми мерзостями жизни, с тиранией, с политической несвободой. Толстой и Достоевский, Аполлон Бельведерский и Венера Милосская, Шекспир и Чехов, Серов и Леонардо да Винчи против Сталина и Путина, против Брежнева и Андропова, против всех членов Политбюро и всех уродов из Государственной думы вместе взятых. Там они, а тут мы. Там тьма невежества, а тут свет просвещения. Но мюллеровские руины – это руины всего сразу. Это ground zero.

Он ведь не просто на конкретный политический режим покушается. Он покушается на любую репрессивность и, в конце концов, – на все мироздание.

В пьесе Мюллера «Квартет», парафразе «Опасных связей» Шодерло де Лакло, диалоги героев лишь на первый взгляд могут показаться выяснением отношений предельно распущенных и извращенных умов, либертарианцев, уже переживших все возможные сексуальные революции. На самом деле де Мертей и Вальмон выясняют тут отношения не друг с другом, а с бытием. А диалог между ними лишь притворяется жестокой словесной игрой двух любовников.

«О рабство плоти. Какая мука жить и не быть божеством. Обладать сознанием и не иметь власти над материей».

«Время – это дыра творения, в ней поместится все человечество. Для черни церковь заткнула эту дыру Богом, а мы-то знаем, она мрачна и бездонна. ‹…› Мысль, что это дивное тело с годами покроется морщинами, этот рот иссохнет, эти груди увянут, а лоно съежится под плугом времени, – эта мысль глубоко вонзается в мое сердце. ‹…› Я хочу освободить вашу кровь из темницы вен, внутренности – от бремени тела, кости – от смертельной хватки мышц. Как иначе я могу трогать руками и видеть глазами то, что бренная оболочка отнимает у моего взора и прикосновения. Я хочу выпустить ангела, обитающего в вас, на свободу в одиночество звезд».

Герои Шодерло де Лакло говорят о своих чувствах, о странностях любви вообще, об извращенности наших влечений. Они выясняют отношения друг с другом. Герои Мюллера говорят о жизни и смерти и выясняют отношения с ними.

Путами является не только авторитарный (тоталитарный) режим. Да и любой политический режим. Путы – это вообще все! Наши социальные роли, наши сексуальные роли… Сама природа человека, сама темница нашего тела. Чтобы не подчиниться своему естеству, надо выйти за его пределы. Мюллер, собственно, певец такой вот перманентной революции, видящий одновременно все ее опасности.

Но его пьесы вовсе не об утрате гуманистических ценностей, они скорее о фальшивости этих ценностей! Они не об ужасах «саморазрушения личности» и «выпадения из культуры», той самой культуры, которая есть главная религия нашей интеллигенции, они, если угодно, о необходимости такого разрушения и такого выпадения. Где-то рядом с героями Мюллера словно бы примостился невидимый Шива: он исполняет на обломках мира свой знаменитый танец.

* * *

Я не знаю, можно ли говорить о том, что Кирилл Серебренников наконец открыл немецкого драматурга русскому зрителю. Он, кажется, к этому и не стремился. В «Машине-Мюллер» нет жесткого концепта и какого-то внятного послания русской публике. Зато в ней есть очень важные интуиции по поводу Мюллера.

Серебренников рифмует мир немецкого драматурга с самой российской действительностью – агрессивной, пестрой, абсурдной, зависшей между политическим и эстрадным шоу.

Он смело компонует разные тексты Мюллера («Квартет», «Гамлетмашина», письма и дневники), словно бы подчеркивая – рваное сознание принадлежит тут всем и никому.

Он смело путешествует из социального измерения в метафизическое, смело монтирует политический накал и бытийственный размах. Вальмон и де Мертей в самом начале его спектакля помещены то ли в больницу, то ли в дом для престарелых, и это очень интересный и плодотворный ход. (Было бы еще сильнее, если бы герои этого дуэта так и остались на сцене стариками, почти полутрупами. Тогда их разговор о сексе и смерти и их неразрывности обрел бы новые важные обертоны.)

Режиссер уравнивает все музыкальные жанры – от попсы до барочной арии. Он то и дело оборачивает гиньоль трагедией, а трагедии придает вид гиньоля. Сценический текст его спектакля соткан из совершенно разнородных элементов, так же как сотканы из парадоксов тексты самого Мюллера.

Он наконец размывает границу между профессиональным и непрофессиональным лицедейством. Профессиональный артист тут один. Это Александр Горчилин, он читает текст «Гамлетмашины» и делает это прекрасно. Кроме него, в «Машине-Мюллер» участвуют занесенный на сцену прямиком из передачи «Голос» Артур Васильев, чья андрогинная вокальная природа окончательно стирает грань между полами, и две знаковые личности с тянущимися за ними шлейфом их жизни и судьбы: Сати Спивакова (де Мертей), мужественно освоившая громаду сложнейшего текста, и Константин Богомолов (Вальмон), обладающий, как выяснилось, мощной актерской харизмой. Участие последнего в спектакле придает всей затее особый смысл.

Театральный почерк Богомолова на самом деле куда ближе Мюллеру, чем почерк самого режиссера спектакля, склонного к идеализму и не чуждого романтическим порывам театрального строителя. Богомолов иной! Он сам – Шива русской сцены, бесконечный разрушитель, трикстер, дезавуирующий каждую вроде бы самую святую и пафосную истину. И тут, в океане мюллеровского текста, он поистине в своей стихии. Но главная интуиция Серебренникова – это как раз та самая обнаженная натура, о которой уже столько было сказано. Дело не в ней как таковой (чтобы увидеть голых людей, достаточно, как известно, пойти в баню), а в ее очень верно почувствованной двойственности. Обнаженные тела идеально сложенных перформеров здесь одновременно символ абсолютного раскрепощения и тотальной несвободы. И, кажется, впервые на русской (да и не только русской сцене) это становится так очевидно. Кто там больше похож на невольника – меняющие свои обличья и наряды герои «Квартета» или обреченная на наготу массовка? Уж точно не массовка. Недаром при самом появлении перформеров на сцене на заднике высвечивается слово «Музей». Это тела с пьедесталов, из того самого мира «классической культуры», от которого в пьесах Мюллера в буквальном смысле не осталось камня на камне. Они не только уязвимость воплощают, но еще и репрессивность. Их пластические композиции не противостоят в спектакле видеопроекциям Ильи Шагалова с видами разрушенных городов и теснящих толпу омоновцев, они словно бы срифмованы с ними. Любое отклонение от правильных пропорций тут почти преступление. И когда ближе к финалу на сцену выбегает полнотелая Ольга Добрина, ее пышная плоть выглядит как вторжение самой жизни в отдающий мертвечиной мир оживших скульптур и в геометрически выверенную хореографию Евгения Кулагина.

Эта двойственность обнаженных тел, эта несвобода, притаившаяся не где-то вовне, а внутри самого человеческого существа, – главное прозрение спектакля. Серебренников, вообще-то склонный к очень внятным рационалистическим построениям, тут словно бы двигался на ощупь. Но он двигался по направлению к Мюллеру.

Для того же, чтобы Мюллер был действительно открыт в России, нам нужен не просто один яркий спектакль по его пьесам. Нам нужен еще зритель, который сможет разглядеть в обнаженном теле не только нарушение общественных конвенций, но и темницу духа; нам нужно студенчество, которое увидит в революции не только разруху, но и обновление мира; нам нужны критики, которые будут бояться не неуважения к традициям, а чрезмерного почтения к ним; нам нужны молодые режиссеры, которые осмелятся сбросить идолов современной русской сцены Серебренникова и Богомолова с «парохода современности», – но где же таких взять? Нам, наконец, нужна интеллигенция, которая перестанет мечтать о возвращении в старый добрый уютный мир прошлого. Тот мир, прах которого Мюллер смахнул с европейского театра и отряхнул от своих ног.

Константин Богомолов: театр зрительского дискомфорта

02/2016

Недоброжелатели Богомолова называют его любителем дешевого эпатажа.

Молодые театральные критики ходят на спектакли Богомолова по три-четыре раза и помнят наизусть каждую мизансцену.

Консервативные преподаватели театральных вузов пугают Богомоловым юных студентов.

Представители политического истеблишмента и их гламурные жены покупают билеты на спектакли Богомолова за бешеные деньги.

«Идеального мужа» Богомолова в МХТ пытались сорвать представители экстремистской православной организации «Божья воля».

Заместитель министра культуры России по фамилии Журавский лично просил худрука МХТ Олега Табакова снять с репертуара спектакли Богомолова.

У Журавского ничего не вышло.

* * *

Неожиданное превращение выпускника филологического факультета МГУ и режиссерского факультета ГИТИСа в главного театрального ньюсмейкера страны было не так-то просто предсказать. Все нулевые годы (с 2002 по 2011) он ставил спектакли на престижных столичных сценах. В них порой очень хорошо играли артисты, в них иногда встречались неожиданные концепции, но ничего взрывоопасного в них не было. Рецензенты снисходительно их рецензировали, а зрители благодушно аплодировали.

И вот в 2011 году Богомолов принял приглашение крохотного петербургского театра «Приют комедианта» и выпустил там спектакль «Лир. Комедия», театральное сочинение по мотивам трагедии Шекспира, произведениям Ницше и стихам Пауля Целана. Этот камерный спектакль произвел в театральном мире России эффект разорвавшейся бомбы.

Прививка Брехта

Все мужские роли исполняли в «Лире» актрисы, все женские – актеры; действие разворачивалось не в Британии IX века до нашей эры, а в СССР и Германии 1944–1945 годов; среди персонажей появились Самуил Яковлевич Глостер, пророк Заратустра и доктор Лунц. Богомолов легко совмещал на сцене не совместимые вроде бы жанры и дискурсы, легко переходил от трагического пафоса к цирковым шуткам, дописывал и переписывал классиков.

Это был его первый театральный коллаж, составленный с максимальной степенью свободы (в России часто надо уехать из столицы, чтобы эту свободу обрести), и едва ли не первый спектакль, в котором он привил современной российской сцене категорически чуждую ей брехтовскую эстетику. Попытаюсь объяснить, что я имею в виду.

Испокон веков считалось, что хороший спектакль отличается от плохого тем, что хороший доставляет публике много удовольствия, а плохой – гораздо меньше. Или вовсе не доставляет. Брехт, кажется, впервые стал совершенно сознательно ставить публику в неудобное положение и тем самым доставлять ей неудовольствие. Зрительский дискомфорт как бы входил в состав его эстетики. Это был особый дискомфорт, особый тип сложности, который предлагался залу, – сложности, замаскированной под простоту. Ведь сюжеты брехтовских пьес – в отличие от пьес Чехова или Ибсена, Уильямса или Пиранделло, Бюхнера или Стриндберга – очень похожи на притчу. А в притче всегда понятно, кто хороший, кто плохой, где правда, а где кривда. У Брехта же совершенно непонятно. Все его великие сочинения – это великие обманки, причем наличие в них зонгов делает их еще обманнее. Зонги вроде бы выполняют ту же функцию, что песни хора в античных трагедиях. Но песни хора – это в известном смысле голос самого автора. Они служат нравственным камертоном действия и разъясняют зрителям ту или иную моральную дилемму. Зонги у Брехта только еще больше все запутывают. Они предлагают кривду под видом правды, а где правда – не объясняют вовсе. Да и поют их то проститутки, то сутенеры, то солдаты, шагающие от Гибралтара до Пешавара и обещающие сделать бифштекс из представителей другой расы. Они, так сказать, подают нам всем дурной пример. Но хороший пример в пьесах Брехта не сыщешь.

У него – злой человек из Сезуана победит в себе доброго, расчетливый негодяй Пичем уконтрапупит романтического бандита Мекки Ножа, обстоятельства жизни скрутят Галилея, а справедливость восстановит лишь прожженный циник Аздак, да и то в пределах кавказского мелового круга. И непонятно, как относиться к доброму человеку, если он злой. Как относиться к отъявленному проходимцу Аздаку, если именно он, а не кто-то иной, являет нам мудрость царя Соломона. И что мы должны испытывать, глядя на Кураж в сцене казни Эйлифа, – она ведь тут разом и мать, переживающая гибель сына, и Иуда, предавший его?

«Опущен занавес, а мы стоим в смущенье – не обрели вопросы разрешенья», – это из финала «Доброго человека из Сезуана». Но, по сути, это из финала любой брехтовской пьесы.

Простая, на первый взгляд, притчевая форма у Брехта резко расходится со сложным ироничным содержанием. И это расхождение заставляет зрителя то и дело нервно ерзать на кресле в попытке понять, к чему клонит автор. Истина ускользает из рук, словно только что выловленная из воды рыба. Это не значит, что истины нет вовсе. Ее просто все время надо пытаться удержать в руках.

Вот и «Лир» Богомолова – тоже грандиозная обманка. Режиссер все время водит публику за нос. Он предлагает нам вроде бы простые концептуальные ходы и тут же сам их дезавуирует. Он не просто разоблачает в спектакле национальные российские мифы, но идет куда дальше – разоблачает само их разоблачение. Тут не просто разрушается одна идеология, чтобы на ее место поставить другую, тут ведется борьба против любой попытки уложить жизнь в прокрустово ложе какой-то схемы.

«Эге, – думает зритель в первой сцене спектакля, – Лир отождествлен у Богомолова с деспотичным советским вождем a la Сталин. Ура! Я все понял!» Но уже через несколько минут тот же Лир предстает перед нами в образе простого русского мужика, а еще через некоторое время – несчастным больным стариком, а потом – капризным ребенком, а потом он станет похож на Пятачка и ослика Иа одновременно. Роза Хайруллина в роли Лира умудряется сыграть все это разом: образы не сменяют друг друга – они именно сосуществуют в рамках одной роли. Как только публика застывает в кресле в комфортном как бы понимании как бы истины, ей тут же предлагают новую версию событий.

У Богомолова невозможно понять, где свои, а где враги: за кого тут переживать – за угнетавших папу Лира «советских» дочерей и их краснознаменную армию или за самого Лира с Корделией, которые перешли на сторону фашистской орды. Это мир, в котором нарочито стерта грань между мужским – женским, коммунистическим – фашистским, хорошим – плохим, живым – мертвым. Даже текст Ницше разложен тут на разные голоса, причем в устах разных персонажей он обретает разный, зачастую диаметрально противоположный смысл.

В спектакле «Лир. Комедия» важно именно бесконечное отрицание отрицания. Ибо единственная ценность этого постбрехтовского театра – способность зрителя (и человека вообще) критически осмыслять реальность, а не принимать ее в виде неких раз и навсегда выученных правил и догм.

Между немецкой социальностью и английским нонсенсом

Обманчивая сценическая реальность легла и в основу главного хита режиссера – «Идеальный муж», в котором тронутый тленом мир английского дендизма легко и органично сошелся с духом новорусского великосветского разбоя. Сочинив свой сюжет поверх пьесы Оскара Уайльда и поверх его же «Портрета Дориана Грея» (а заодно поверх осколков «Фауста», «Трех сестер» и «Ромео и Джульетты»), Богомолов создал что-то вроде сатирической энциклопедии современной российской жизни, вызывающий и талантливый гиньоль о ханжеской стране, где все поголовно предаются греху, но при этом третируют друг друга разговорами о нравственности. Это страна, в которой и религия, и конституция, и суды, и спорт, и даже искусство стали фейком. Тут ханжи в поповских рясах содержат детский приют, в котором легко заподозрить бордель для высокопоставленных педофилов. Здесь чеховские три сестры успели стать высокооплачиваемыми шлюхами, но продолжают рассуждать возвышенными чеховскими словами о своей тоске по труду.

Именно в неизбывную фальшь отечественной ментальности, где полное нравственное разложение прикрывают высокопарными речами о классическом искусстве и христианских идеалах, и направляет Богомолов свои самые острые стрелы.

Кроме брехтовской эстетики, ему пригодился и английский нонсенс, и английский юмор. «Идеальный муж» – это не просто социальная сатира, но еще и воскресший на русской сцене дух Monty Python. Не только социальное обличение, но еще и дурачество на чисто английский манер. И все это вступает в неразрешимое противоречие с главными установками российской культуры. Культура в России часто противостоит власти, но у нее существуют свои святыни, свои сакральные имена и свои, выражаясь путинским новоязом, «скрепы». И вот пришел режиссер и начал смеяться надо всем сразу – и над этими святынями и над теми. И над «скрепами» власти и над «скрепами» интеллигенции. И все их объявил «псевдо». Тут-то и грянула буря.

После «Лира» и «Идеального мужа» на Богомолова посыпались обвинения от патриотически настроенных граждан, с одной стороны, и театрального сообщества – с другой: «Эти спектакли – примитивный коммерческий театр! В них нет глубины и светотени! В них попсовые песенки поют! У режиссера со вкусом совсем плохо!»

Богомолов на это невозмутимо отвечал: «Российский интеллектуал гораздо более зашорен, чем простой зритель. Когда он не видит на сцене трех признаков „сложного искусства“, он впадает в бешенство. Для него это все – оскорбление. Вместе с художником он готов посмеяться над властью, над страной, над простым зрителем, но смеяться над ним самим, интеллектуалом, – уже хамство. В этом случае интеллектуалу легче предположить, что художник просто дурак и бездарь. Но в том-то и фокус, что театр – это постоянная игра. И это игра со всеми без исключения. Это такое „поймай меня, если сможешь“. Все время убегать, все время дразнить, все время обманывать ожидания – вот задача театра».

Надо отдать Богомолову должное – ожидания он обманывает беспрестанно.

После оглушительного успеха у польских критиков и зрителей «Идеального мужа» его позвали на постановку в Национальный театр Польши. Все ждали еще одной грандиозной сатирической эпопеи, шоу, разгула, «Идеального мужа – 2». Тем более что московский режиссер взялся за «Лед» Владимира Сорокина, а в прозе этого автора столько возможностей для радикальных ходов – социальных, политических, физиологических, столько возможностей для экстрима. Богомолов не использовал ни одну из них.

Его польский спектакль был радикален не приемами крикливого свойства, не визуальным буйством, а своей абсолютной антизрелищностью и антитеатральностью. В нем появилась та медитативность, которая и прежде удивительным образом соседствовала у Богомолова с принципами жанрового lowbrow. Только теперь она вышла на первый план.

Именно в этом польском спектакле он сформулировал принципы актерской техники, которые стали, как мне кажется, его главным театральным ноу-хау.

Театр как воспоминание

Есть известное противоречие в том, что артист знает, что случится с героями спектакля, но при этом должен каждый раз выходить на сцену так, словно бы он этого не знает. И есть противоречие внутри самого театра, в котором все происходит здесь и сейчас, но при этом происходит бесконечное множество раз. Театр – это в известном смысле «недокино»: в нем вроде бы все зафиксировали, но при этом недозафиксировали. Богомолов остро почувствовал это противоречие, стал думать, как его преодолеть, и сформулировал для артистов очень важный методологический принцип, о котором он поведал мне в одном из интервью.

«Театр – это воспоминание. Представьте себе, что вы видели очень странный сон. Вы просыпаетесь и выходите на сцену для того, чтобы его пересказать. Но как только вы пытаетесь зафиксировать его в слове, оно уничтожает это странное видение. Когда вы будете произносить текст, вы внутренне должны говорить не „я люблю тебя“, а „я сказал ей: я люблю тебя“. Спектакль живет до тех пор, пока у вас есть желание пересказывать поразивший вас сон и у вас не получается это сделать. Вы пытаетесь еще и еще. В тот момент, когда получилось сделать, спектакль заканчивается. Это решает проблему бесконечных повторов. Вспоминая, вы никогда не притворяетесь, что вы не знаете, чем закончится история. И рассказывая, вы не переживаете все здесь и сейчас, вы лишь подманиваете ощущение, которое было когда-то. Пересказывая, ты можешь страшно наигрывать, таращить глаза, собеседник тут же понимает, что это ты не на самом деле переживаешь, а что это ты так вспоминаешь. Спектакли могут быть построены как угодно – сюжетно, нелинейно, могут быть сделаны по классической пьесе или вовсе без пьесы. Но в любом спектакле я не могу видеть человека, который притворяется, что проживает события здесь и сейчас».

Эта концепция сновидческого театра, в котором реальность чуть смещена в иное измерение, а артисты не просто играют, а словно грезят наяву, открыла в социальном гиньоле Богомолова очень важное (метафизическое) измерение. До поры до времени это было скрыто от глаз критики, ошибочно считающей нападки на власть, на церковь и на общественные порядки главной темой режиссера.

Карта звездного неба

В самой полной мере метафизический аспект его поисков чувствуется в поставленных в МХТ в 2013 году «Карамазовых». Opus magnum Богомолова по роману Достоевского перенасыщен образами и эффектными вывертами. Действие разворачивается разом на подмостках, в зале, в боковых ложах, на трех плазменных экранах, где ко всему прочему можно почитать еще и ироничные режиссерские ремарки ко всему происходящему на сцене. Но вся эта избыточность не хаотична. В хитрой полифонии «Карамазовых» есть одна ведущая тема. И она совсем не про власть и даже не про церковь.

Самый поверхностный слой этого многослойного пирога – сатирическое повествование о русской жизни (ну да, да, о русской – не о норвежской же, в самом деле). Город Скотопригоньевск становится у Богомолова источником нехитрых шуток, и эта нехитрость уж слишком нарочита, чтобы принимать ее всерьез. В Скотопригоньевске все скотское – скотские менты, Скотский банк, Скотское ТВ. В Скотопригоньевске никогда не светит солнце, но Федор Павлович Карамазов владеет тут сетью соляриев. В «Идиоте» Франка Касторфа каждый из персонажей рано или поздно сам превращался в идиота и бился в падучей. У Богомолова каждый из жителей Скотопригоньевска рано или поздно обнаруживает в себе что-то скотское.

Второй слой – деконструкция текста Ф. М. Достоевского. Он порой кажется переписанным и дописанным писателем В. Г. Сорокиным, хотя на самом деле все экстраполяции принадлежат тут перу самого режиссера, смело пускающегося в игры с жанрами и стилями и словно бы испытывающего своих артистов на прочность бесконечной сменой театральных регистров. Артисты, надо отдать им должное, испытание выдерживают с честью. Они тут все хороши, но некоторые – Виктор Вержбицкий (Зосима и Смердяков), Роза Хайруллина (Алеша Карамазов) и особенно Игорь Миркурбанов (Федор Карамазов) – хороши так, что впору говорить о новой актерской школе Константина Богомолова.

Спектакль начинается в духе эдакого медитативного психологизма, разворачивающегося в глянцевом черном пространстве, но постепенно в плоть представления вторгаются:

– столь любимый Богомоловым русский шансон, а заодно и нерусский рок: Митя (Филипп Янковский) и Федор Павлович мутузят друг друга под хит «Родительский дом, начало начал», а отец Феофан (Светлана Колпакова) высоким женским голосом исполняет на панихиде «Show must go on»;

– элементы ярмарочного действа: рассказ Лизы Хохлаковой (Наталья Кудряшова) о мальчике, у которого нехороший жид отрубил все пальчики, а потом еще и распял его, представлен как сценка площадного театра и являет собой образец наивного, как слеза ребенка, русского антисемитизма;

– сказочный морок: Алеша-Иванушка попадает в царство злой волшебницы Кати-кровососа (Дарья Мороз) и Грушеньки в кокошнике (Александра Ребенок).

Тут не просто стерта грань между высоким и низким, тут вообще отсутствуют какие-либо границы. Царство попсы оказывается сказочным царством-государством; в голливудский фильм ужасов, который смотрит владелица Скотского банка Хохлакова (Марина Зудина), вдруг вторгается наш отечественный мент, переодетый коверным; внезапно вспыхнувшая между героями страсть превращается в главу из трэшевого эротического романа (сочинения, разумеется, самого г-на Богомолова): мы читаем ее на экране монитора, пока сами герои неподвижно сидят друг напротив друга. Выдержанный в черных, замогильных тонах спектакль то и дело расцвечивается всеми цветами радуги, чтобы потом опять погрузиться в беспросветную черноту и закончиться совсем уж жутковатым гиньолем.

Вся надсадная стилистика Достоевского, граничащая то с дурной мелодрамой, то с фольклорным сказом, то с криминальным чтивом, на сцене недвусмысленно спародирована. А весь присутствующий в романе пафос снижен. Он, по мысли режиссера, уже невозможен на сцене (и потому артисты Богомолова демонстрируют тут удивительную для нашей привыкшей к бенефисной задорности сцены отстраненную манеру игры). Но он и в жизни уже невозможен. Он неизбежно вырождается в нестерпимую фальшь. В самой же первой сцене эта пафосная фальшь звучит в словах старца Зосимы, который в ответ на вопрошание матери о смерти ее ребенка заводит разговор о чистых душах, отправляющихся сразу в рай, возводя очи горе. И это наставительное богословие вместо элементарного сочувствия, это казенное православие вместо христианской любви тут же вводит в спектакль не стихающую до самого конца антиклерикальную ноту.

Но и она – тоже лишь подступы к главной теме постановки. А эта главная тема – действительно главная у Достоевского.

«Карамазовы» не о русской жизни спектакль, как может поначалу показаться. Он вообще – о жизни. О ее таинственном движителе. Этот спектакль не просто ерником и постмодернистом поставлен, он поставлен еще и «русским мальчиком», решающим главные мировые вопросы. Карта звездного неба, по слову классика, у Богомолова и впрямь исправлена. Просто исправлена дошедшим до отчаяния атеистическим сознанием.

Удивительным образом в этом спектакле по Достоевскому обнаруживаются вдруг гамлетовские мотивы. Как шекспировская трагедия пронизана образами тления и гниения (могильщики, череп Йорика, Полоний на обеде у червей, «О, если б этот плотный сгусток мяса!»), спектакль Богомолова весь вертится вокруг бренной и тленной человеческой плоти.

Декорация «Карамазовых» недвусмысленно напоминает крематорий. Горизонтальный солярий Федора Павловича в мгновение ока обращается в гроб. В спектакль введен образ безумной матери героев, не умершей, а помещенной мужем в психушку. В белом больничном пространстве, вдруг высвечивающемся на черном фоне, мама словно бы в продолжение сказочной темы спектакля читает детям зачин «Руслана и Людмилы»: «У лукоморья дуб зеленый…» И заканчивает сакраментальным: «Здесь русский дух. Здесь Русью пахнет». На последние слова сделан акцент.

Русский дух – это и есть дух тления, гниения, разложения. И он пропитал собой не только социальное тело страны. Он вообще все собой пропитал.

В мире все смердит. В этом чертовом мире все смердит. Запах тлена и запах ладана у Богомолова все время перемешаны.

В его спектакле важно не столько то, что Зосима и Смердяков сыграны одним артистом (далеко идущие выводы, которые можно сделать из этого парадоксального отождествления, столь очевидны, что мы не будем на них останавливаться), сколько то, с какой настойчивостью режиссер возвращается к эпизоду смерти Зосимы, чье тело, вопреки ожиданиям, запахло даже раньше положенного.

Передача на Скотском ТВ «Вера. Надежда. Любовь» освещает этот эпизод в мелких подробностях. Текст Достоевского разложен на слова ведущей, корреспондента, эксперта, патологоанатома. Они все болтливы и словоохотливы. Алеша тоже в студии. Когда его спрашивают, что же он думает о случившемся, он неожиданно срывается на страшный немой крик. Страшный – как в рассказе Набокова «Ultima Thule», герою которого открывается последняя тайна мира. Это не просто досада, это какое-то жуткое прозрение, которое потом и доведет героя до суицида. Он у Богомолова покончит жизнь самоубийством вместе с болезненной Лизой Хохлаковой, превращенной в спектакле в Лизу-деревяшку. В черном платьице с отложным воротничком героиня демонстрирует нам деревянные ручки и ножки, жаждущие земной, плотской любви. Когда Алеша прикоснется к ним, они расцветут, словно папский посох в финале «Тангейзера». Расцветут зелеными клейкими листочками. Кажется, постановщик болезненно любит эти листочки, эту материальную, плотскую сторону бытия. И, кажется, именно болезненная любовь к ней, умирающей и гниющей, есть главная причина его отчаяния.

Круговорот плоти в природе к финалу достигает апогея. Слово тут предоставлено Зосиме-Смердякову. Он расскажет тайну своего рождения. Но более того. Он нам процесс родов продемонстрирует. В большой кастрюле, на которой написано «Лизавета Смердящая», плещется какая-то мерзкая липкая жидкость. Из нее сам Смердяков принимает роды младенца. У младенца вместо головы маленькое зеркало, в котором отражается взрослый герой, отправляющий хрупкое тело новорожденного в помойку, а саму породившую его плоть сливающий в черный унитаз. Унитаз потом превратится в надгробие Лизаветы Смердящей с годами ее жизни. О самом же Смердякове мы узнаем, что он покается, уйдет в монастырь, но все равно засмердит.

Черное гамлетовское сознание уже не просто выдает поэтичное «дальше – тишина». Оно настаивает на куда более неприятном: дальше тлен, черная дыра, кишащая червями (вот они тут, голубчики, на большом плазменном экране).

Но и это еще не финал.

В конце «Гамлета», сразу после финальной реплики главного героя, на подмостки выходит Фортинбрас. Точка в спектакле Богомолова ставится с появлением черта.

Все Карамазовы уже мертвы. Федор Павлович убит. Дмитрий признался под пытками в преступлении и повешен. Алеша с Лизой выбросились с большой высоты. Все они покоятся рядом с Лизаветой Смердящей в гробах-унитазах. Только Иван Карамазов дожил до глубоких седин. И его встреча с чертом происходит в конце жизни. Именно тут, в самом финале, макабрическая картина мира обретает у Богомолова окончательную пугающую ясность, а на карту звездного неба нанесены последние штрихи.

Из речи черта ясно, что движитель у мира один. И это он сам – черт. Черт-созидатель, черт-труженик, черт-работник. Никакой иной силы, заставляющей распускаться клейкие зеленые листочки, нет. Его усилиями вертится Земля и рождаются дети.

Он выходит на авансцену и под аплодисменты зала (а зал готов у нас хлопать в ладоши, чуть заслышав знакомую мелодию) поет «Я люблю тебя, жизнь».

Вот уж окна зажглись,

Я шагаю с работы устало.

Я люблю тебя, жизнь,

И хочу, чтобы лучше ты стала.

Буквально каждая строчка Ваншенкина, исполненная наивного оптимистического пафоса, обретает тут новый, зловещий смысл. Выбор у мира один – между черным небытием и не божественной отнюдь, а именно чертовой комедией, которую мы тут все ломаем по его сценарию. Главные герои романа – его родные дети, ибо и черт, и Федор Павлович сыграны одним и тем же артистом – Игорем Миркурбановым. И я, признаться, не помню на современной российской сцене ни такой умопомрачительной игры, ни такой грандиозной сценической полифонии.

Гностический излом «Карамазовых» невольно заставляет вспомнить и Ромео Кастеллуччи и последние опусы Анхелики Лидделл. Но спектакли главных «гностиков» современной сцены не предполагают долгой и кропотливой работы с артистами – уж тем более с артистами-звездами. Богомолов работает в пространстве игрового театра. Он твердо уверен в двух вещах:

– самые смелые концептуальные ходы неизбежно перечеркиваются архаичным существованием артиста на сцене; новому театру нужна новая театральная методология;

– политический театр – это не обличающий театр, а театр, требующий от зрителя непрерывной работы ума и души и то и дело задающий ему неудобные вопросы – в том числе и вопросы онтологического размаха.

Именно к этой работе российский, пусть даже предельно политизированный гражданин, как правило, не готов. Он может стоять в одиночном пикете против путинского режима, но, придя в театр, он ждет возвышенных истин, которые преподносятся ему на блюдечке с голубой каемочкой. Театр в сознании подавляющего большинства даже самых продвинутых россиян – это зона высокодуховного отдыха. Может, оттого политического театра у нас всегда было даже меньше, чем самой политической жизни. С появлением Богомолова можно твердо сказать, что теперь он у нас есть.

Борис Юхананов: купи слона!

Что такое «новая процессуальность», или Как смотреть «Золотого осла»

06/2017

Борис Юхананов долго обманывал пишущую братию. Или нет, не так: пишущая братия долгое время обманывалась по поводу Бориса Юхананова. Он делал вид, что ставит спектакли, у которых есть начало (обычно 19:00, но бывало всякое), середина (как получится) и конец (обычно около полуночи). А пишущая братия эти спектакли рецензировала, как нечто, имеющее начало, середину и конец, и часто бранилась, полагая, что в них многое недодумано, недостроено, избыточно, претенциозно, туманно и вообще «безполлитрынеразберешь»!

В 2016 году, в основанном им самим Электротеатре, Юхананов поставил «Золотого осла», и для меня лично стало разом ясно, что мы все – ну ok, не все, но многие, и я в том числе, – были просто слепы.

Спектакли создателя Электротеатра не только теперь, но и прежде было бессмысленно рецензировать вне всего того, что говорил о них их создатель. Вне того, что было сделано им до и к чему он подбирался после. Проще говоря, текст спектакля невозможно было рецензировать без гипертекста всей жизни харизматичного автора. Его вдохновенные разглагольствования, о которых в театральной России ходили легенды, но которые всегда рассматривались как нечто отдельное от его же сценических опусов, – на самом деле – неотъемлемая часть этих опусов, по привычке называемых «спектаклями». Просто прежде слова режиссера были вынесены за пределы зала, так что услышать их могла лишь группа близких ему людей. Ей открывались самые заветные тайны мира, который творил на сцене сладкоречивый демиург, и самые прекрасные его чертоги. И эта группа избранных/посвященных/апостолов новой театральной религии, которую сам Юхананов именует «новой процессуальностью», видела одну реальность, а многолюдная группа профанов – совсем иную. Первые, как в известной притче про слона, созерцали все крупное млекопитающее, а последние были именно что слепцами и судили о слоне, ощупывая его хвост, хобот и ноги.

Фотограф Олимпия Орлова. Электротеатр Станиславский. Проект «Золотой осел. Разомкнутое пространство работы». Режиссер – Борис Юхананов. 2016 год.

И вот в «Золотом осле» две реальности встретились. Рассуждения о том, что происходит на сцене, а также за пределами сцены, а порой и за пределами всей нашей маленькой жизни, – это уже не не просто рассуждения, сделанные Юханановым где-то в кулуарах. Это импровизации, которые он произносит во время действа. Сам. Собственной персоной.

Вначале было слово. И слово было у Юхананова. Демиург воплотился в перформера и снизошел на грешную сцену. Текст, контекст и гипертекст слились воедино. Вот они все тут – перед нами. Извольте любоваться! Мы, жители профанного мира, наконец увидели всего слона. Кстати, «Купи слона!» – ключевая фраза «Золотого осла». Это, конечно же, случайность. В «разомкнутом пространстве работы» (так определяется в программке жанр проекта) все случайно. Но и все закономерно.

Пространство это таит для критика сугубо технологические сложности, ибо его привычный инструментарий придется отложить в сторону. Тут невозможно сказать: автор, по всей видимости, хотел сообщить нам то-то и то-то, но не сумел донести мысль, потому что автор по ходу дела нередко сам себя опровергает. Тут непродуктивно рефлексировать над самим спектаклем (мы по-прежнему используем для простоты этот привычный, хотя и явно устаревший термин), скорее имеет смысл рефлексировать над чужой рефлексией.

Но для начала надо бы рассказать, как именно устроен «Золотой осел», иначе рефлексия над рефлексией окажется столь замысловатой, что читатель в гневе перестанет читать этот текст. Будем надеяться, что он не сделал этого до сих пор.

Итак.

«Золотой осел» идет пять дней кряду и состоит из модулей и композиций.

С 14:00 до 18:00 все пять дней показывают модули. Это мини-представления, которые многочисленные ученики Юхананова и артисты труппы самостоятельно сделали по мотивам «Золотого осла» Апулея. Отрывки смонтированы каждый раз по-разному и вне какой-либо сюжетной логики. Вход-выход для публики свободный, но в зале всегда полно зрителей. Любой из модулей сидящий в зале Юхананов может прервать в любой момент и начать деконструировать его на наших глазах.

В 19:00 начинаются композиции. Композиций три: «Мохнатая», «Белая» и «Город». Композиции тоже были когда-то модулями, но потом Юхананов по своей воле объединил их в нечто целостное и как бы законченное. Словосочетание «как бы» – вы уже, вероятно, догадались – тут ключевое. В композициях тоже возможны зоны импровизации. В них тоже может случиться нечто непредсказуемое. А может и не случиться. Это уж как повезет. Идут они часов по пять каждая.

Проще говоря, «Золотой осел» – opus magnum. Энциклопедия нашей жизни. В нем затронуты все животрепещущие темы и использованы все зрелищные жанры: пастораль, клоунада, цирк, балет. В нем действие стилизовано то под вечеринку 1930-х, то под дискотеку 1980-х. При этом общая тональность проекта от композиции к композиции меняется. Декорации тоже немного меняются.

В «Мохнатой» на сцене стоят мохнатые колонны.

Тут отношения артистов и зрителей самые подвижные, а граница между сценой и залом так же проницаема, как граница между сценой и жизнью. Тут могут по ходу сюжета цитировать Арто и Гротовского. Могут воскликнуть: «Именем Ги Дебора призываю вас к действию!» В программке среди действующих лиц значится «человек, уходящий из зала» и он таки действительно уходит. Коверные уносят раздухарившегося участника представления, а тот кричит публике: «Если в зале есть дети, представители Минкульта или комиссии по нравственности, берегитесь, дальше будет много мата!» Одна из актрис, произнося монолог своей героини, вдруг начинает вспоминать, как она, владеющая тремя языками, поступила в ГИТИС и как оказалась на актерских галерах, почти плачет – а потом снова переходит к монологу «по роли».

Перед нами не персонажи, а артисты, играющие персонажей.

Вот вышла на сцену Психея (Алла Казакова) и поведала нам свою историю. А вот на сцене появляется Купидон (Павел Кравец). Он паяц. У него почти клоунский костюм. Он начинает рассказывать ту же историю, что и Психея-Казакова. И теперь она уже выступает в роли комментатора. Иронически оценивает чужую игру. Кричит: он украл мою историю.

А вот псевдорежиссер, называемый в программке Изида-Цирер, устроил артистам разбор полетов: костюм, мол, хороший, реквизит хороший, есть эпическая перспектива, но надо бы «заделывать публику в драматическом ключе». Пересказываю по памяти, Изида-Цирер в синей хипстерской шапочке (Андрей Емельянов) говорит куда мудренее.

Не истории античных богов и простых смертных, а борьба за внимание зрителя, этот в буквальном смысле слова агон (борьба или состязание в переводе с древнегреческого) и есть главный сюжет «Мохнатой».

В «Белой» – колонны белые.

Тут все куда изысканнее, чем в предыдущей композиции. На сцене стоят стулья в виде раковин, недвусмысленно отсылающие к «Рождению Венеры» Боттичелли. За Венеру тут все та же Казакова. Она выясняет отношения с Амуром (Антон Капанин). Действие переносится на Олимп, и здешние боги ссорятся, меряются достоинствами и состязаются за внимание аудитории – ну совершенно как люди. Точнее, как артисты.

А еще в «Белой» на сцене появляются настоящие бабочки. Помимо осла и слона, бабочка, символ красоты, но и символ эфемерности (смерти), – один из главных образов спектакля, и мы к нему еще вернемся.

В «Городе» – колонны черные.

С Олимпа действие переносится на грешную землю, и к нему примешивается терпкий запах лихих 90-х. Кого и чего тут только нет! Братки на рынке с грузинским акцентом. Шалманы, где кокаин закусывают солеными огурцами. Группа «Ласковый май» и бессмертные «Розовые розы Светке Соколовой». Какая-то китайщина, соседствующая с длинными русыми косами нежных дев. Черепа. Черный ангел смерти с рогами. Посреди сцены лежит мертвый осел. Персонажи путают понятия «отеческие» и «аттические». Томно маскулинная Венера (Лера Горин) поет «Темную ночь» и велит трубить в зеленые трубы. В целом все очень похоже на крематорий.

«Мохнатая» – «Белая» – «Город». Что это за триада? Мир артистов – мир богов – мир людей? Рай – чистилище – преисподняя? Гусеница – бабочка – прах бабочки? Дионисийское начало – аполлоническое начало – еще какое-то начало (даже не знаю какое)?

И тут мы возвращаемся к ключевому вопросу. Законченное произведение хорошо тем, что его можно разгадывать, можно развенчивать, можно указывать на ошибки, исходя из законов, автором самим над собою поставленных. Но как зафиксировать ускользающую театральную материю, которая сама себя осмысляет в процессе формирования и, что совсем уж непостижимо, в процессе ускользания? Как оценивать и расшифровывать «разомкнутое пространство работы»? Я думаю так: хорошо устроенное «разомкнутое пространство» провоцирует зрителя на размышления, а плохо устроенное – нет. В плохо устроенном ты просто сидишь и скрежещешь зубами, силясь понять, что все это значит. В хорошо устроенном я могу улетать мыслями в какие-то дали, которые создатели действа, вероятно, вовсе не имели в виду. Я начинаю видеть в нем смыслы, которых, вероятно, в нем и нет. Не важно! Разомкнутая структура – это не объект для интерпретации. Это триггер для размышлений. Если триггер сработал, я начинаю любить спектакль.

О чем я задумалась, пока смотрела «Золотого осла»? В первую очередь, о самом театре, потому что хороший современный театр – это, прежде всего, театр, исследующий природу театра, а свободное сочинение Электротеатра по мотивам Апулея – это, прежде всего, игра про игру.

Кроме Изиды-Цирер, тут присутствует еще и Изида-Клим (Клим Козинский). Но главная Изида тут, конечно же, сам Юхананов. Он в композициях тоже иногда подключается к процессу и разбирает чужой разбор полетов. Режиссирует режиссуру. Говорит как право имеющий. Если задуматься, у Юхананова не может и не должно быть заместителей, как не могло их быть у Тадеуша Кантора, лично занимавшегося на сцене своими гениальными инвокациями. Но они тут есть. И это не случайно.

Постигая природу театра, мы, зрители «Золотого осла», одновременно начинаем постигать природу власти, а значит и природу самого социума. Тут все пытаются доминировать – протестантские проповедники, принесшие «благую весть» в виде текста Апулея, рок-певцы, политики, боги, даже боксеры, ведущие друг с другом поединок прямо на сцене: театр, как мы уже сказали выше, – это агон, поединок, и в нем всегда возможен удар под дых от партнера. Артист играет и царит на сцене, но потом придет другой артист и переиграет своего коллегу, а потом придет режиссер и укажет переигравшему артисту на его ошибки, а потом придет другой режиссер и дезавуирует вот этого первого, а потом придут клоуны и уконтрапупят второго режиссера, уконтрапупившего первого, и зададут свои правила игры.

Вот и в социуме никакой режиссер никогда не наделен полномочиями навсегда, но на коне (на слоне/ на осле) всегда тот, кто ставит свой спектакль, а не играет роль в чужом.

В самом начале «Мохнатой» на сцену выходит с чемоданчиком скиталица Психея (Алла Казакова), а сразу вслед за ней появляется хор, но не античный, а «докучный». Хоревты, совершая какие-то геометрические пассы руками, начинают приставать к Психее:

– Купи слона! Купи слона!

– А осла у вас нет?

– Все говорят: «А осла у вас нет?», а ты купи слона!

Тот, кто первым скажет: «Купи слона!», сразу в выигрыше. Что ему ни ответь, он тебя обыграет. Правила игры задал он, и ты уже в его игре, хочешь ты того или нет.

Задать правила игры и угадать правила игры – и есть главное в «разомкнутом пространстве работы». Тут они меняются беспрерывно, так же, как оптика, через которую мы смотрим на сцену (и на мир). Вот рассказ о тех или иных событиях ведется от первого лица, и мы сочувствуем герою, а вот тот же самый рассказ идет от третьего лица, и герой уже кажется нам смешным. Юхананов в какой-то момент вспоминает притчу о китайских поэтах, которые пишут свои танки, и вдруг им говорят, что за ними наблюдает императорская семья. И это тоже меняет правила игры. Потому-то для «Золотого осла» так важен зритель («Зритель есть!» – вдруг патетически кричит Юхананов залу). Ведь воспринимающий субъект режиссирует спектакль не меньше, чем самый харизматичный режиссер.

В «Золотом осле» все постоянно режиссируют, постоянно друг за другом наблюдают и то и дело меняются местами. Как в квантовой физике, у каждого объекта и у каждого субъекта тут мерцающее существование. Все ненастоящее – псевдорежиссеры, псевдоартисты, даже подсадные псевдозрители, которых мы поначалу принимаем за настоящих. И в то же время все подлинное. Перед нами бесконечная цепочка превращений. Порочный круг. Вечная театральная сансара.

«Разомкнутое пространство работы» не просто настаивает на изменчивости и неопределенности мира, кишащего парадоксами, оно в каком-то смысле воспевает их.

«Спектакль уже идет, а пьеса еще не написана», – говорит Юхананов.

Жизнь уже идет, а сценария жизни нет. Жизнь – это тоже «разомкнутое пространство работы».

Кто же такой во всех этих композициях сам Юхананов? Перед началом каждой из них кто-то из его заместителей-Изид кричит ослом: делает максимально идиотское выражение лица и широко разевает рот. Этот крик тут вместо звонка. Иногда сам Юхананов тоже кричит ослом. На моем спектакле (опять этот «спектакль»!) он вдруг сообщил залу, указывая на артистов: «Это все поддельные ослы, настоящий осел тут только я!» То есть он и Изида, и осел. Ну оk. А кто еще? Джокер? Трикстер? Иллюзионист? Imitator Dei? Вот, может быть, последнее самое верное. У имитатора бога нет ничего святого. У Юхананова тоже.

Я, например, стала свидетелем того, как в процессе деконструкции некоего модуля один из самых известных учеников Анатолия Васильева перешел к критике «вот всех этих ебанутых васильевцев», развенчав сначала своих бывших однокашников, потом учеников, потом учителей, потом апостолов, потом собственные идеи. Посмеялся над самим собой, а потом над тем, как неуклюже он только что над собой посмеялся. «Мы лишаемся слов (то бишь понятий. – МД), но смеяться нам никто не запрещает». Это тоже цитата из Юхананова.

Смеяться – значит разоблачать.

Театр может не только создать иллюзию, но и развеять иллюзию (эдакий сеанс театральной магии с полным ее разоблачением). А потом на наших глазах снова создать! Театр – это вечное построение и разрушение мандалы. И «Золотой осел» – идеальный текст для театра. Не потому, что в романе Апулея страсти-мордасти, путаница в сюжете и вообще черт ногу сломит. Это для «разомкнутого пространства» хорошо, но это не главное. Главное, что второе название «Золотого осла» – «Метаморфозы» (!), и в этих метаморфозах есть свой сакральный метасюжет.

Финальное (происходящее у Апулея в храме!) превращение осла в человека – это в контексте проекта, конечно же, превращение гусеницы в бабочку, сора в стихи, жизни в искусство. И оно оставляет для каждого из нас надежду, что мы когда-нибудь превратимся из того, что мы есть, в человека.

Не знаю, имел ли Юхананов это в виду, когда придумывал свой opus magnum. Но если бы не он, я бы никогда не подумала обо всем этом и никогда не сформулировала бы вот так для себя онтологическое оправдание театра. Если бы не его «разомкнутое пространство работы», я бы, наверное, так никогда и не увидела всего «золотого осла» – только время от времени ощупывала его уши, копыта и хвост.

Вадим Гаевский

Песни Марины

Вы просите песен? Их есть у меня.

Лев Славин. Интервенция

Вторая книга Марины Давыдовой «Культура Zero» столь же хороша, как и ее первая книга «Конец театральной эпохи», столь же умна, столь же увлекательна, столь же блестяще написана, но в некотором смысле и более немилосердна. У нее, правда, другой жанр или, точнее, контаминация сразу нескольких жанров. Там были собраны театральные рецензии, театральные портреты, театроведческие теоретические статьи, здесь они тоже есть, но есть и другое, что можно назвать публицистической социологией, и как раз именно театр позволяет, а иногда и вынуждает проникнуть в эту достаточно замкнутую сферу. По-видимому, такими и должны быть, особенно у нас, современные искусствоведческие книги. Сами же рецензии в новой книге напоминают манифесты.

А немилосердна она не по отношению к избранным сюжетам и названным именам, не к тенденции, торжествующей повсюду, а к тем, кто эту тенденцию не поддерживает, не может принять и оценить, кто живет прошлым, почтенным, но омертвевшим. А может быть, и придуманным, сочиненным (к этим недалеким несмелым людям, по-видимому, принадлежу и я, но мои аргументы будут представлены позднее). Сами же избранные сюжеты и названные персонажи вызывают у Марины Давыдовой не только сочувствие, но и глубокий интерес, она поддерживает их не банальными похвалами, а анализом, порой чрезвычайно изощренным. И, к примеру, о наиболее дискуссионном спектакле последних лет – «Братья Карамазовы», поставленном Константином Богомоловым на сцене МХТ, на той самой сцене, где когда-то, чуть более ста лет назад, игрался легендарный мхатовский спектакль с Леонидовым, Качаловым и Москвиным, она пишет короткое, виртуозно построенное исследование, которое у меня, оппонента Давыдовой, тем не менее вызывает ассоциацию не с чем-нибудь, а со статьей Виссариона Белинского о «Гамлете» Мочалова, спектакле 1837 года. Тем более что и здесь, в статье о Богомолове, возникает и тень Гамлета, и гамлетизм, появляются и кладбищенские мотивы. Вы шутите – скажут мне: неистовый Виссарион и холоднокровная Марина? Да нет же, нисколько не холоднокровная, в ней тоже живет неистовство, но совсем другого рода: неистовость ироничная, постмодернистская или, употребим это пропагандируемое Давыдовой понятие, – неистовость постдраматическая. Оказывается, и такая нужна. Оказывается, и такое возможно.

Короче говоря, книга Давыдовой – что бы она ни думала о ней – книга, рожденная воодушевлением и адресованная читателям, подобного воодушевления лишенным. Я бы назвал ее сборником песен. Притом что музыкальный театр вовсе не находится на периферии интересов Марины, сегодня он и не отделен от театра драматического. Здесь есть и Петер Конвичный, «один из столпов оперной режиссуры», и Алан Платель, «выдающийся хореограф», и наш соотечественник, блистательный оперный режиссер Дмитрий Черняков, тут и там возникает в статьях и рецензиях на страницах прочитанной мной книги. Некоторые суждения автора вызывают вопросы, и главный вопрос такой: Давыдова замечательно точно и совершенно бестрепетно пишет о том, какая мешанина высокого и низкого создает этот самый, пропагандируемый ею постдраматический спектакль. Но есть ли объективный способ определения того, что в нем хорошо, а что дурно, где подобный спектакль граничит с гениальным прорывом, а где – с грандиозным провалом? Таких критериев нет, как нет возможности установить, где кончается профессионализм, а где начинается дилетантство. Нет и более необходимого качества – того, ради которого люди ходят в театр. Нет катарсиса, катарсис отменен, как и мимесис, как и все аристотелевские законы. На мой устаревший взгляд, это отменяет и само искусство театра. В последний раз я пережил очищающий катарсис не в театральном зале, а дома, включив телевизор и просмотрев – в который раз – фильм «8½». Финальную сцену невозможно смотреть безучастно. Я перезвонил многим друзьям-сверстникам: все говорили, что со слезами слушали музыку Нино Рота, со слезами следили за мальчиком с большим барабаном. Тут не было трагедийной ситуации, не было ни страдания, ни страха – ничего, катарсис рождался из каких-то глубоких и затаенных, просто подлинно человеческих чувств – из чувства прощания с чем-то заветным. Желаю Марине, талантливейшей коллеге, хотя бы раз пережить это чувство на спектаклях постдраматического театра.

Сомнения нет – и сама Давыдова того же желает. Однажды ей удалось «пережить состояние, близкое к катарсису». Это произошло на «Аиде», поставленной уже упомянутым Петером Конвичным. Да и все остро написанные ею полурецензии-полупортреты зарубежных режиссеров, намеренно перемешанные с такими же статьями о соотечественниках-лидерах и мастерах, хоть и создают колоритную картину современного – именно современного театра, все же наполнены еще одним невысказанным чувством, чувством ожидания. Ожидания чего? Чуда? Но это слово не для нее – слишком оно ребяческое, слишком оно романтично. Потрясения? Это уже ближе, хотя тоже звучит подозрительно традиционно. Может быть, ожидание художественного удара? А вот это годится в самый раз. Это то, что и соответствует темпераменту Марины, ее боевой и ее женской натуре. Ради этого она носится по европейским столицам, организует фестиваль NET, гастрольное предприятие, ставшее празднеством самых радикальных идей, пристанищем самых радикальных спектаклей. И время от времени получает удар – от старика Питера Брука, поставившего «Волшебную флейту», и от нашего Анатолия Васильева, перенесшего в кино «Серсо», свой старый спектакль, «едва ли не первый на российской почве выразительный пример постдраматического театра».

Возвращаясь к ее книге, отметим, что видим в ней счастливое несовпадение метода и предмета: предмет допускает ситуации, сюжеты и даже слова, еще вчера казавшиеся на сцене совершенно нелегитимными, а метод оперирует понятиями, приемами и словами, вполне классическими, ортодоксальными и все-таки живыми. Коротко тексты Давыдовой можно назвать художественными, написанными в традиции русской художественной критики; недаром нам вспоминался Виссарион Белинский. Что означает интерес к живому искусству и яркость непосредственных интерпретаций. Что предполагает талант восприятия и свободу оценки. И потому книга Давыдовой, ученого-театроведа, но и критика-художника, так не похожа на пропагандируемую ею книгу «Постдраматический театр» немца Ханса-Тиса Лемана, сухого абстрактного эрудита, и напоминает – назовем и эти имена – классические книги лучших отечественных театроведов: Павла Маркова, Бориса Алперса, Майи Туровской, Бориса Зингермана. Уже поэтому ее книга никоим образом не принадлежит «культуре Zero», а всем своим строем, стилем, точнейшим и весьма литературным языком являет собой столь необходимую нам культуру высокого искусствоведения – искусствоведения мысли, искусствоведения надежды.

Сноски

1

Книга «Постдраматический театр» немецкого театроведа Ханс-Тиса Лемана в русском переводе Натальи Исаевой была напечатана в 2013 году, спустя четырнадцать лет после ее выхода в Германии.

2

О героях «новой драмы» рубежа веков – Чехов, Гауптман или Ибсен – и говорить нечего. Даже в «На дне» Горького, где описаны обитатели ночлежки (!), многие герои – Сатин, Барон – вполне могли в прошлом быть театральными зрителями, а один – Актер – так и вообще сам играл на сцене.

3

Парадоксальным образом едва ли не единственное исключение из этого правила являет собой творчество основателя Театра. doc Михаила Угарова, автора знаменитой пьесы «Обломоff», название которой говорит само за себя. Но мы-то все знаем, для чего на свете существуют исключения.

4

Ощущение от встречи с диковинными «экспонатами» испытывали, полагаю, зрители знаменитого спектакля Камы Гинкаса «Вагончик» по документальной пьесе Нины Павловой. Но спектакль, выпущенный в 1982 году во МХАТе, был по тем временам редким, если не уникальным явлением. Своего рода прорывом в новые сферы. Теперь то, что было исключением, стало трендом.

Content

Марина Давыдова
Культура Zero. Очерки русской жизни и европейской сцены

От автора. Краткое руководство для чтения

Проблемы

Европа: признание в любви

1960-е: о вечно старческом в нашей культуре

Холокост: тема без вариаций

Франц Кафка: человек и закон

Культура Zero

Поклонение Пиноккио

Майдан: эстетика протеста

Постдраматический театр: как взрослеет искусство

Театр как зона риска

Плохо сделанный спектакль

Рихард Вагнер как новый святой православной церкви

Обратная сторона профессионализма

Нерусский психологический театр: почему нас нет в Авиньоне

New writing: великое нашествие гуннов

Театр. doc: новый театральный завет

Гуд-бай, Америка, офф!

Польская театральная аномалия

Русский артист как главная беда русского театра

Гностики и стоики современного театра

Спектакли

Бергман, Люпа и их «Персоны»

Анатолий Васильев: «Серсо» и иллюзии

Волшебная палочка Брука

Лев Додин: Тарарабумбия и реникса

Робер Лепаж: следите за губами

Эймунтас Някрошюс: пришел Мефистофель к Господу

Эйнштейн в стране Уилсона

Резо Габриадзе: как провожают паровозы

Алвис Херманис: вещи умирают стоя

Николай Коляда: Кысь, костлявая, кысь!

Тристан Шарпс: Орфей спускается к нам

Петер Конвичный: там, за дверью

Алан Платель: новый Вавилон

Магазин готовых Марталеров

Меланхолия Патриса Шеро

Ромео Кастеллуччи: рай длится мгновение

Вещь Хайнера Гёббельса

Жером Бель: бозон Хиггса

Ян Фабр: революция без конца

Имена

Денис Фонвизин: казус Стародума

Александр Блок: голос чужих времен

Федор Достоевский: как меняются бесы

Корней Чуковский: Чук и век

Алан Милн: ни Пуха, ни пера

Такеши Китано и театр Но

Братья Коэны: старики и мифы

Бернард Шоу продолжается

Александр Вампилов: наследник по кривой

Фаина Раневская: несвоевременная величина

Ростислав Плятт: одинокий протестант

Алексей Баталов: лакировщик действительности

Владимир Этуш: опять о Зощенко

Михаил Козаков: больше, чем актер

Олег Янковский: не затушивший свечу

Александр Филиппенко: счастье от ума

Тот самый Горин

Алексей Паперный: очарованный странник

Марк Вайль: особенности советского колониализма

Памяти Фомы

Записные книжки Женовача

Серебренников/Мюллер: танец Шивы

Константин Богомолов: театр зрительского дискомфорта

Борис Юхананов: купи слона!

Вадим Гаевский Песни Марины

Сноски