Ивлин Во

Офицеры и джентльмены

Evelyn Waugh

MEN AT ARMS

Copyright © Evelyn Waugh, 1952

OFFICERS AND GENTLEMEN

Copyright © Evelyn Waugh, 1955

UNCONDITIONAL SURRENDER

Copyright © Evelyn Waugh, 1961

All rights reserved

© Г. Б. Косов (наследники), перевод, 2021

© Ю. В. Фокина, перевод, 2010

© Издание на русском языке. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2021

Издательство Иностранка®

Вооруженные люди

Посвящается Кристоферу Сайксу, моему товарищу по оружию

Пролог

Меч почета

1

Медовый месяц Джарвиса и Гермионы, деда и бабки Гая Краучбека, протекал в Италии. Рим был тогда под защитой войск Наполеона III, верховный понтифик катался в открытом экипаже, кардиналы для верховых прогулок облюбовали Пинцийский холм – и дамские седла.

Двадцать палаццо распростерли объятия для молодой четы; чета удостоилась аудиенции у папы Пия, в ходе коей Его святейшество благословил союз двух английских семейств, принявших страдания за Веру, однако ж не потерявших веса. Даже в годы «католической угрозы» в брумской часовне аккуратно служились мессы, а брумские земли простирались от Квантокса до Блэкдаунских холмов, не урезанные ни на пядь и не обремененные ни шиллингом долга. Славные висельники имелись в обоих семействах. Рим захлестнула волна колоритных новообращенных – Вечный город по старой памяти впитывал пену.

Джарвис Краучбек оглаживал бакенбарды, поднимал ирландский вопрос и вещал о католической миссии в Индии. Слушали с интересом. Гермиону влекло к живописным развалинам; подле ее этюдника Джарвис декламировал Теннисона и Патмора. Она отличалась миловидностью и щебетала на трех языках; он воплощал джентльменский набор глазами латинянина. Приукрашенная чета была многократно превознесена и обласкана; о том, как чета несчастна, не догадывались. Ни вздохом, ни взглядом молодые не выдавали своего несчастья – однако же, когда смолкал стук последнего экипажа и закрывалась дверь спальни, скромность и страх перед девством продолжали точить и углублять прискорбную брешь, поминаемую обоими только в молитвах.

А потом молодые вместе с другими баловнями судьбы поднялись на яхту (дело было в Неаполе) и не спеша обследовали побережье, к слову, весьма дикое. Тут-то, в каюте, стала наконец на место недостающая деталь их благословенной любви.

Они еще не спали и слышали, как смолк двигатель и громыхнула якорная цепь. На заре Джарвис вышел на палубу и обнаружил, что яхта стоит в тени большого полуострова. Джарвис позвал Гермиону; так, рука в руке, с мокрого гакаборта, они впервые увидели Санта-Дульчина-делле-Рочче – и умиленными сердцами прияли и землю сию, и народ, ее населяющий.

Люди толпились на берегу, словно из постелей их выгнало землетрясение; над водою звенели голоса, в голосах звенел восторг перед диковинным судном. От причала на гору взбегали домишки; над ними, белеными и охряными, с кровлями ржавой черепицы, нависали собор с волютами по фасаду и нечто вроде замка с двумя внушительными бастионами и разрушенною сторожевою башней – по крайней мере, таково было первое от нее впечатление. Городок упирался в террасированные поля, которые без предупреждения переходили в пустошь с валунами и диким шиповником. Будучи школьниками, Джарвис и Гермиона любили одну карточную игру – победитель в ней имел право крикнуть: «Мое!»

– Мое! – по праву счастливой новобрачной крикнула Гермиона.

Чуть позже англичане совершили высадку. Первыми, для страховки от приставучих туземцев, были пущены два члена команды. За ними шествовали четыре пары леди и джентльменов; далее – слуги, при корзинах для пикника, этюдниках и шалях. Леди были в белоснежных капитанках и частью с лорнетами, длинные юбки брезгливо подбирали. Джентльменам вменялось в обязанность держать над ними бахромчатые зонтики от солнца. Никогда еще Санта-Дульчина-делле-Рочче не видела подобной процессии. Англичане прошли под аркадами, ненадолго погрузились в прохладный полумрак собора. С базарной площади к замку вела лестница; ее предстояло преодолеть, чтобы увидеть укрепления.

К несчастью, от них осталось не много. Просторную мощеную площадку неумолимо разрушали сосны и ракитник. Сторожевая башня была засыпана щебнем. На склоне холма обнаружились два домика; камень на них явно пошел из благородных развалин. Два крестьянских семейства, размахивая мимозами, выбежали навстречу англичанам. Решено было устроить пикник прямо здесь, в тенечке.

– Вы, верно, теперь разочарованы, – предположил владелец яхты. – С этими видами всегда одно и то же: только издали хороши.

– Ничего подобного, – запальчиво возразила Гермиона. – Это прелесть что такое! Мы будем здесь жить. И чтобы я больше слова дурного про наш замок не слышала!

Джарвис снисходительно посмеялся вместе со всей компанией, однако позже, когда отец его умер, когда казалось, что теперь они богаты, Гермионина мечта осуществилась. Джарвис навел справки. Замок принадлежал престарелому генуэзскому адвокату; тот с радостью пошел на сделку. Вскоре на развалинах вырос дом, совсем без затей. Ароматы сосны и мирта подсластил милый сердцу аромат левкоев. Джарвис и название придумал – «Вилла Гермионы», да оно не прижилось. Вырезанные на воротах буквы, нарочито «аутентичные», совершенно скрыла жимолость. Жители Санта-Дульчины говорили о новом доме исключительно как о «Кастелло Краучбеков»; в конце концов Джарвис смирился и допустил сей титул на свою писчую бумагу. Таким образом, анналы лишились звучного имени амбициозной новобрачной.

Впрочем, дух свой Кастелло сохранял вопреки названию. В течение пятидесяти лет, пока над семейством Краучбеков не сомкнулись тени, он был местом, где радовались и любили. Отец Гая и сам Гай приезжали сюда на медовый месяц. По этому же поводу Кастелло всегда уступали друзьям и родственникам. Именно здесь Гай, малолетний и счастливый, проводил каникулы с братьями и сестрою. Городок слегка подвергся наступлению цивилизации; впрочем, высшие силы уберегли его, да и весь благословенный полуостров, как от железной дороги, так и от дороги автомобильной. Появилось еще несколько вилл, построенных иностранцами. Гостиница увеличила площадь, решилась на канализацию, кафе-ресторан и название «Отель Эдем»; последнее во время Абиссинского кризиса[1] было поспешно сменено на «Albergo del Sol»[2]. Владелец гаража возглавил местную фашистскую ячейку. И однако, спустившись на площадь утром в день отъезда, Гай не увидел практически ничего, что не было бы знакомо Джарвису с Гермионой. Только что пробило одиннадцать, солнце нещадно палило, а Гай, как его дед с бабкой в утро тайного ликования, шел быстро, почти бежал. Как и для них, для него усилия любви наконец увенчались первым плодом. Гай успел упаковать вещи и оделся для долгой дороги; мысленно он уже ехал в Англию, чтобы служить своему королю.

Всего семь дней назад Гай развернул утреннюю газету. Заголовок извещал о российско-германском альянсе. Новость, потрясшая политиков и юных поэтов доброй дюжины мировых столиц, принесла умиротворение одному отдельно взятому английскому сердцу. Восемь лет это сердце томилось от стыда и одиночества, и вот срок истек. Восемь лет Гай, уже и так отделенный от людей своего круга глубокою раною, раною, из которой вместе с кровью непрестанно выходила из Гая жизнь и любовь, был лишен обязанностей, имевших власть поддержать его дух. Гай слишком долго прожил на родине фашизма, чтобы разделять восторги своих соотечественников. Фашизм представлялся Гаю не бедствием и не возрождением, а всего-навсего топорной импровизацией. Гая отталкивали рвущиеся к власти итальянцы; в то же время критика из уст англичан казалась ему до того бессмысленной и лицемерной, что в последние три года Гай вовсе не выписывал английских газет. Немецких нацистов он полагал людьми психически ненормальными и дурными. Их действия в Испании заслуживали всяческого осуждения. Впрочем, к событиям в Богемии, имевшим место год назад, Гай отнесся совершенно равнодушно. Когда пала Прага, он понял: войны не миновать. Он ожидал, что Англия ввяжется в войну с бухты-барахты, сама не понимая для чего, не с теми союзниками, слабой, жалкой, неподготовленной. Теперь же все чудесным образом прояснилось. Враг наконец сбросил личину и явил свой истинный образ. Жуткий и омерзительный, вооруженный до зубов, на Гая надвигался Новый Век. И Гай решил: каковы бы ни были последствия, место в этой битве для него найдется.

Последние распоряжения в Кастелло были отданы. Гай даже визиты нанес все, какие следовало. Накануне он посетил протоиерея, подесту, мать-настоятельницу, миссис Гарри на вилле «Датура», Уилмотов в «Кастеллетто Мусгрейв», графиню фон Глюк в «Каза Глюк». Оставался один визит, сугубо личный. Тридцати пяти лет от роду, узкокостный, щеголеватый, явно иностранец, хотя и не обязательно англичанин, помолодевший сердцем, Гай спешил попрощаться с добрым другом, что лежал – как и пристало человеку, вот уж восемь столетий как мертвому, – лежал, стало быть, в приходской церкви.

Святая Дульчина, номинальная покровительница городка, считалась Диолектиановой жертвой. Восковая ее фигура покоилась под главным алтарем, в стеклянном ларце. Мощи же, не без заварухи доставленные с греческих островов еще в Средние века, хранились в ризнице, в драгоценной шкатулке. Раз в году, под ливнем фейерверков, нарядная процессия обходила с ними городок. Собственно, о мученице, давшей городку имя, только в этот день и вспоминали – сердца местных жителей узурпировала другая историческая личность. Усыпальница этой личности была завалена записками и записочками, пальцы рук и даже ног унизаны разноцветными шерстяными нитками, завязанными на трогательный бантик – чтобы просьба не забылась. Сей покровитель возрастом превосходил самую церковь и все ее сокровища, за исключением непосредственно Дульчининых мощей да чертова пальца, реликвии еще дохристианской, скрываемой за алтарем (протоиерей, кстати, неустанно отрицал ее существование). Имя покровителя еще не стерлось на усыпальнице. Имя это было Роджер Уэйбрукский, рыцарь, англичанин; на гербе – пять соколов, одесную – меч и латная рукавица. Гаев дядюшка Перегрин, большой охотник до редкостей второ- и третьестепенной ценности, разыскал некоторые факты биографии сэра Роджера. Уэйброук, ныне Уэйбрук, где некогда стоял рыцарский замок, находится неподалеку от Лондона. Замок, конечно, давно погребен под более современными постройками, след его утерян. Сэр Роджер, крестоносец второй волны, начал поход из Генуи. У берегов счастливого полуострова корабль его потерпел крушение. Здесь он поступил на службу к графу, каковой граф обещался взять сэра Роджера в Святую землю, но прежде натравил на своего соседа. Под соседскими стенами сэр Роджер и пал, причем в славный миг победы. Граф устроил пышные похороны, и вот сэр Роджер долежал, можно сказать, до наших дней. Церковь разрушалась и отстраивалась, а он, не достигший Иерусалима и утративший Уэйброук, путник и должник до скончания времен, был принят жителями Санта-Дульчина-делле-Рочче, привыкшими во всем усматривать чудеса и каждому усмотренному чуду верить охотнее и скорее, нежели непреложному факту. Итак, несмотря на многочисленные возражения клерикального характера, сэра Роджера причислили к лику святых, стали одолевать просьбами о помощи и «на счастье» прикасаться к мечу, чем довели последний до зеркального блеска. Едва ли не с детства – а теперь, в зрелом возрасте, особенно – Гай ощущал духовное родство с «il Santo Inglese»[3]. Нынче, в день отъезда, он устремился прямо к гробнице и провел пальцем по лезвию, точь-в-точь как местные рыбаки. «Сэр Роджер, молись за меня, – прошептал Гай. – За меня и за наше королевство, ибо оно в беде».

Исповедальня была занята – в этот день сестра Томазина всегда приводила школьников, дабы покаялись. Дети сидели на скамье у стены, перешептывались и щипались; сестра квохтала над ними, по одному подталкивала к решетке, оттуда – к главному алтарю, где и надлежало перечислять провинности.

Не потому, что совесть его была нечиста, а единственно по привычке исповедоваться перед всякой дорогой Гай сделал знак сестре Томазине и вклинился перед очередным малолетним грешником.

– Beneditemi, padre, perche ho peccato…[4]

Гаю легче было исповедоваться на итальянском. Он говорил грамотно – и без неожиданных оттенков в словоупотреблении. Такая степень владения языком предполагала стандартный набор мелких нарушений канона, проистекающих единственно из простой человеческой слабости; риск выйти за рамки приближался к нулю. Гай не хотел – да и не мог – углубляться в пустыню, где чахла его душа. Слов описать эту пустыню у него не было. Таких слов не было ни в одном языке. Ибо нельзя описать вакуум иначе, как умолчанием. «Для психиатров я интереса не представляю», – думал Гай. Скорбную душу его не терзали страсти космического масштаба – нет, восемь лет назад Гая всего-навсего постиг паралич в легкой форме. С тех пор все движения его души ощутимо замедлились. Миссис Гарри с виллы «Датура» назвала бы Гаево состояние заторможенностью. Ни убавить, ни прибавить.

Священник отпустил Гаю грехи традиционным «Sia lodato Gesu Cristo»[5], Гай отвечал «Oggi, sempre»[6], поднялся с колен, трижды произнес «Аве» пред восковою святой Дульчиной и, откинув кожаную занавесь, вышел на площадь, залитую слепящим светом.

Домишки на задворках Кастелло до сих пор населяли дети, внуки и правнуки пейзан, что с мимозою приветствовали Джарвиса и Гермиону. Род занятий они не сменили – по-прежнему обрабатывали террасированные поля. Лелеяли лозу и делали вино; продавали оливки; в подземном хлеву держали чахлую корову – периодически несчастной удавалось сбежать, она вытаптывала грядки и сигала через низкую изгородь, пока не бывала поймана и водворена обратно в темницу, причем по накалу страстей зрелище тянуло на полноценную театральную постановку. За аренду платили продуктами и услугами. Сестры Жозефина и Бьянка выполняли домашнюю работу. К возвращению Гая из церкви они накрыли стол под апельсиновыми деревьями – для прощального обеда. Гай съел спагетти и выпил местное vino scelto, красно-бурое, хмельное. И тут Жозефина торжественно внесла огромный нарядный пирог, специально испеченный по случаю его отъезда. Вялый Гаев аппетит был уже удовлетворен. С тревогою он смотрел, как Жозефина орудует ножом. Отведал. Превознес как мог. Раскрошил по тарелке сколько смог. Жозефина и Бьянка стояли над ним, неумолимые, что твои Эринии.

Такси было уже подано. Подъездной аллеи, в силу ландшафта, Кастелло не полагалось – от каменной лестницы к воротам вела пешеходная дорожка, и только. Гай поднялся. Как из-под земли выросли домочадцы, числом двадцать человек. Даже от сиесты отвлеклись, чтоб его проводить. Каждый приложился к Гаевой руке. Многие всплакнули. Дети натащили цветов. Жозефина сунула Гаю на колени пирог в газете. Ему махали, пока такси не скрылось из виду, потом вернулись к делу более важному. Гай переложил пирог на заднее сиденье и вытер руки носовым платком. Слава богу, все позади. Он стал ждать, пока заговорит секретарь фашистской ячейки.

Гай знал: его не любят. Ни в доме, ни вообще в городе. Принимают, уважают – но местным он не simpatico. Графиня фон Глюк, которая по-итальянски только на пальцах и с собственным дворецким не таясь сожительствует, – та да, та – simpatica. Миссис Гарри, которая протестантские трактаты распространяет, учит рыбаков методам убиения осьминогов и бездомных кошек приваживает, – та тоже simpatica.

Гаев дядюшка Перегрин, известный зануда, проклятие и бич светских салонов, – дядюшка Перегрин считается у местных molto simpatico. Или взять Уилмотов. Это же варвары, применяют к Санта-Дульчине принцип «После нас хоть трава не расти», не жертвуют на благотворительность, устраивают безобразные вечеринки, неприлично одеваются, говорят «итальяшки» и имеют привычку съезжать, не расплатившись с лавочниками, – но их четыре дочки, невоспитанные дурнушки, в Санта-Дульчине выросли, а, паче того, сын погиб, здесь же, когда вздумал со скал понырять. Для местных Уилмоты что неблизкая родня – такие тоже нужны, надо ведь кому-то кости мыть, чьим-то неприятностям радоваться, провожать, за лето промотавшихся и присмиревших, с распростертыми объятиями. Уилмоты – simpatici. Даже Мусгрейв, прежний владелец Кастеллетто (замок его имя сохранил), Мусгрейв, которому, по слухам, въезд в Англию и Америку заказан – там уже и ордера на арест готовы, Чудовище Мусгрейв, как называли его Краучбеки, – и тот simpatico. И только Гай, которого местные с детства знают, который на их языке говорит и их религию исповедует, не скупится на пожертвования и до болезненности щепетилен в вопросах обычаев и традиций; Гай, дед которого построил в Санта-Дульчине школу, а мать для ежегодных шествий с мощами святой Дульчины подарила ризы, выполненные мастерицами Королевской школы вышивания, – Гай здесь чужой.

– Надолго уезжаете? – спросил чернорубашечник.

– Пока война не кончится.

– Можно подумать, она начнется. Кому она нужна? Кто в ней победит, сами подумайте!

На каждой стене, где окна не мешали, красовалось трафаретное лицо Муссолини и лозунг «Вождь всегда прав». Фашистский секретарь снял руки с руля, закурил и прибавил скорости. «Вождь всегда прав», «Вождь всегда прав»… Надпись мелькнула напоследок и скрылась в облаке пыли.

– Война – большая глупость, – изрек фашист-недоучка. – Вот увидите, наши все уладят.

Гай промолчал. Ни слова, ни мысли таксиста его не интересовали. Вот миссис Гарри – та непременно затеяла бы спор. Однажды она нарвалась на этого таксиста – и потребовала остановить машину, и прошагала целых три мили по жаре, чтобы показать, до какой степени не разделяет его политических убеждений. У Гая, напротив, не было желания ни склонять на свою сторону, ни внушать, ни вообще высказывать свое мнение. Несмотря на религиозность, выражения типа «брат во Христе» не находили у него отклика. Часто Гай жалел, что не родился во времена гонений на католиков, не несет службу в Бруме – единственном оплоте истинной Веры, окруженном врагами. Порой он даже воображал, как пред концом света, в катакомбах, ассистирует последнему папе на последней мессе. По воскресеньям Гай в церковь никогда не ходил – только по будням, с утра, пока народу нет. Жители Санта-Дульчины предпочли ему Чудовище Мусгрейва; хорошо же. После развода по первости у Гая было несколько любовных связей, жалких и непродолжительных; он их тщательно скрывал. Потом стал практиковать полное воздержание, которое даже священники находили противоестественным. Собственно, Гай и не льстил себе соображением, что не принимает его одна бессмысленная чернь. А уж слушать умничанья таксиста и вовсе сил не имел.

– История – это стихия, – меж тем цитировал таксист свеженькую статейку. – Нельзя ставить в ней точку, когда вздумается, и говорить: «После такой-то даты изменений не будет». Народы – они как отдельные люди: тоже стареют. Как отдельные люди, отдельные народы живут богато, отдельные – не могут выбиться из нищеты. Почему я и говорю: наши все уладят. Если война начнется, все в нищете окажутся. Наши это знают. Они не допустят войны.

В слова Гай не вникал, на голос таксиста реагировал без раздражения. Его уже давно беспокоил только один жалкий вопросец: что делать с пирогом? В такси оставить нельзя: Бьянка с Жозефиной непременно узнают. В поезд тащить неудобно. Гай усиленно вспоминал, есть ли дети у вице-консула, с которым он намеревался обсудить некоторые детали выезда из Кастелло. Вроде есть. Решено: пирог пойдет детям.

Если не считать этой сладкой обузы, Гай уезжал налегке. Ничто не могло поколебать его счастливо обретенной уверенности – так же, как ничто не могло умалить прежнего горя. Sia lodato Gesu Cristo. Oggi, sempre. Да, именно сегодня; только сегодня.

2

Еще недавно Краучбеки процветали и славились многочисленностью; теперь ситуация изменилась. Гай был младший и, по всей вероятности, последний ребенок в семье – мать его умерла, отцу перевалило за семьдесят. Всего родилось четверо детей. Сначала Анджела, единственная дочь; потом Джарвис. Прямиком из даунсайдской католической школы он попал в полк Ирландских гвардейцев; в первый же день во Франции его настигла снайперская пуля. Джарвис погиб на месте, не успел ни обрасти окопной коростой, ни ошалеть от окопного сидения – бежал по настилу в штаб отметиться, из-под досок брызгала грязь… Айво с Гаем разделял всего год, однако они никогда не дружили. Странности в поведении, с детства отличавшие Айво, прогрессировали, и вот в возрасте двадцати шести лет он сбежал из дому. Его искали несколько месяцев и наконец обнаружили в меблированных комнатах в Криклвуде – Айво забаррикадировался, потому что вздумал уморить себя голодом. Истощенного, измученного, в бреду, Айво вызволили, но было поздно – через несколько дней безумец умер. Это случилось в 1931-м. Тогда же Гая постиг личный крах; неудивительно, что смерть Айво иногда казалась ему безжалостной карикатурой на собственную жизнь.

Прежде чем странности Айво стали вызывать серьезные опасения, Гай женился на девушке не просто красивой, но яркой и своевольной – чем немало удивил родных и друзей. Вдобавок жена его не была католичкой. Гай взял долю младшего сына из сильно сократившегося семейного капитала и уехал в Кению. Поселился у горного озера, где воздух был хрустальный, а на рассвете снималась с мест стая фламинго. Сначала птицы казались белыми, потом розовыми; наконец на фоне ослепительного неба умалялись до курчавящихся теней. Здесь, как впоследствии казалось Гаю, он жил точно в Эдеме. Трудился на ферме – она стала почти доходной. Ни с того ни с сего жена заявила, что по состоянию здоровья должна уехать в Англию, примерно на год. Она писала регулярно, на ласковые слова не скупилась – и вдруг, не меняя тона, сообщила, что без памяти полюбила их знакомого Томми Блэкхауса, советовала не сердиться и требовала развода. Письмо заканчивалось так: «Милый Гай, не вздумай приехать в Брайтон „защищать мою честь“, а то знаю я тебя. Тогда мне придется расстаться с Томми на целых шесть месяцев, а его и на шесть минут из поля зрения выпускать нельзя, шалуна этакого».

Итак, Гай уехал из Кении вскоре после того, как овдовевший и разочарованный в единственном наследнике отец его покинул Брум. На тот момент собственность Краучбеков сократилась до особняка с парком и фермы. В последние годы Брум-Холл был известен как едва ли не единственная усадьба, которая со времен Генриха I наследовалась исключительно по мужской линии. Мистер Краучбек не продал ее, а сдал в аренду монастырю, сам же удалился в курортный городок Мэтчет. Лампада в брумской часовне, однако, не гасла, совсем как в старые времена.

Никто с такою ясностью не прозрел закат Дома Краучбеков, как Артур Бокс-Бендер, Гаев зять. Бокс-Бендер женился на Анджеле в 1914 году, когда будто само воинство небесное поддерживало Брум, сей незыблемый оплот традиций и ненавязчивый образчик добродетели. Бокс-Бендер был человек незнатный – родословная Анджелы вызывала его непреходящее восхищение. Одно время он думал даже изменить фамилию: вместо «Бокс» – или вместо «Бендер», какая разница, – писать «Краучбек». Тесть выслушивал эти прожекты с ледяным безразличием, жена подпускала шпильки – вот Бокс-Бендер и счел за лучшее остаться при своем, причем счел быстро. Католичества он не исповедовал и первейшим долгом Гая почитал снова жениться, предпочтительно на богатой наследнице, и продолжить род. Чуткостью Бокс-Бендер тоже не отличался и Гаевой добровольной изоляции сильно не одобрял. Гай-де должен заняться брумской фермой. Или политикой. Гай и ему подобные, при свидетелях говаривал Бокс-Бендер, находятся в долгу перед Отечеством; когда же в августе 1939-го Гай прибыл в Лондон с целью долг этот отдать, сочувствия в Бокс-Бендере он не обнаружил.

– Милый мой Гай, – осклабился Бокс-Бендер, – и когда ты только повзрослеешь.

Пятидесятишестилетний член парламента, Артур Бокс-Бендер в свое время с честью прошел службу в стрелковом полку, где теперь служил его единственный сын. В представлении Бокс-Бендера полк был что сахарная помадка или рогатка – исключительно для юнцов. Гаю до тридцатишестилетия оставалось два месяца, однако он по инерции считал себя молодым человеком. В последние восемь лет время для него не двигалось. Для Бокс-Бендера – летело.

– Нет, Гай, ты вообрази: Краучбек с воплем «За мной!» кидается в атаку. Смех, да и только.

– Уже вообразил, – отвечал невозмутимый Гай. – Собственно, именно эту сцену я всегда и воображаю.

В Лондоне Гай обыкновенно останавливался у сестры и зятя на Лаундс-сквер. Он и сейчас с вокзала «Виктория» отправился прямо туда – и обнаружил, что Анджела уехала в загородный дом, а Бокс-Бендер вывез почти всю мебель, только собственный кабинет не тронул. В кабинете они с Гаем и сидели, дожидались, когда пора будет идти ужинать.

– Боюсь, Гай, сочувствия ты не найдешь, – продолжал Бокс-Бендер. – Эффект дежавю: в четырнадцатом году отставные полковники тоже и седину закрашивали, и в чинах себя понижали. Я сам видел. Я сам там был. Патриотично, ничего не скажешь, только на сей раз не прокатит. Все спланировано. Правительство точно знает, сколько в стране мужчин призывного возраста; знает оно, и где этих мужчин искать. Вниманием ни одного не обойдут, не сомневайся. В настоящий момент у нас ни лишних шинелей, ни винтовок нет. Конечно, людские потери могут быть, но, по-моему, в предстоящей войне люди – вообще дело десятое. Сам подумай, где нам сражаться? Мы что, сумасшедшие – линию Мажино пересекать или там линию Зигфрида? Мне так представляется: обе стороны сидят и не высовываются, пока не начнут ощущать на себе хватку экономических тисков. У немцев ведь ресурсов, считай, никаких. Как только немцы поймут, что мистер Гитлер все это время успешно блефовал, тут мистеру Гитлеру и капут. Причем они, немцы, сами с ним разберутся, без посторонней помощи. С нынешней шайкой, которая в Германии хозяйничает, ясное дело, никаких переговоров происходить не может, зато, когда немцы выберут адекватное правительство, мы с ним все и утрясем.

– Вчера мне то же самое таксист говорил. В Италии.

– Вот! А я о чем! Нужно независимое, здравое суждение – обратись к таксисту. Я сам вчера с таксистом разговор имел. И знаешь, что услышал? «Когда война начнется, тогда и будем о ней говорить. А пока не началась, чего воду в ступе толочь?» По-моему, очень здраво.

– А к чему тогда, как не к войне, ты так тщательно подготовился?

Действительно, всех трех дочерей Бокс-Бендер отослал в Коннектикут, в семью партнера по бизнесу. Из дома на Лаундс-сквер вывозились вещи, комнаты запирались. Кое-какая мебель поехала в загородный дом, остальной место на складе. Бокс-Бендер с тремя коллегами из палаты общин снял огромную роскошную квартиру; снял смехотворно дешево. Однако самым ловким ходом его был следующий – предложить дом на Лаундс-сквер в качестве хранилища «Сокровищ нации». Теперь здесь точно никого не расквартируют и помещение ни под какой, к примеру, госпиталь не займут. Бокс-Бендер только что сам похвастался. Теперь он вместо ответа включил радио.

– Не возражаешь? Я только на минутку. Может, что новенькое скажут.

Однако новенького ничего не сказали. В том числе об «улаживании». Сборные пункты для эвакуированных из густонаселенных районов работали как часы; довольные матери с детьми распределялись по новым домам, где неминуемо находили преданных и заботливых друзей. Бокс-Бендер выключил радио.

– В полдень то же самое говорили. Знаешь, нынче все только и делают, что ручки радиоприемников крутят. Я сам кручу – а раньше к этой штуковине и близко не подходил. Кстати, Гай, если действительно хочешь пригодиться родине, вот тебе идейка. Сейчас большая надобность в людях, которые языками владеют. Би-би-си они нужны – для пропаганды, прослушки и прочей белиберды. Это тебе, конечно, не взвод в атаку вести, но кто-то ведь должен и такими делами заниматься, а ты итальянский как родной знаешь.

Шурин с зятем никогда в приятелях не ходили. Гай не задумывался, каково Бокс-Бендерово мнение о нем, – зная Бокс-Бендера, он не предполагал даже наличия этого мнения. Бокс-Бендер же который год ждал Гаева сумасшествия, коими ожиданиями простодушно поделился с женой. Образным мышлением он не отличался, впечатлительностью – тоже. Но Бокс-Бендер активно помогал искать Айво – и вытаскивать его из убежища. События эти запали ему в душу. Между Гаем и Айво Бокс-Бендеру мнилось зловещее сходство. Он помнил, как смотрел Айво, когда странности его, хотя и значительные, еще только балансировали на грани, еще не могли быть сочтены полноценным безумием. О нет, взгляд тогдашнего Айво не отпугивал вселенскою пустотой – взгляд был уверенный, будто Айво четко видел цель; будто он один ее и видел. Так вот, в Гаевых глазах отражалась та же уверенность в «предназначении». Гай свалился как снег на голову, сидит на Лаундс-сквер, мямлит про Ирландских гвардейцев, избегает слов «долг» и «жертва». Теперь добра не жди. Надо бы его определить куда-нибудь на радио, что ли, от греха подальше.

Ужинать они отправились в «Беллами». В этот клуб автоматически попадали все Краучбеки мужеского пола. Джарвис, например, значился в почетном списке 1914–1918 годов, вывешенном в холле. Бедняга Айво сиживал здесь в эркере, пугал прохожих застывшим взглядом. Гая записали еще юношей. В последние годы он ходил в «Беллами» крайне редко, но членство сохранял. Место было историческое. Когда-то пьяные игроки, поддерживаемые факельщиками, нетвердою поступью спускались к своим каретам. Теперь Гаю с Бокс-Бендером пришлось подниматься чуть ли не на ощупь. Стеклянная входная дверь по причине затемнения была закрашена. Между нею и вторыми дверьми помещался жутковатый вестибюльчик, еле-еле освещенный фосфоресцирующей лампой. Зато за ним уже сияли огни, шумели люди, клубился сигарный дым и сгущались алкогольные пары. Затемнение только-только ввели, проблему вентиляции пока не решили.

Клуб как раз открылся после ежегодного косметического ремонта. Если бы не война, он бы сейчас пустовал, а так народу было не протолкнуться. Гай знал многих, не дружил ни с кем. Его поприветствовали, он ответил – и услышал за спиной:

– Вы с ним знакомы? Новичок небось?

– Нет, он здесь чуть ли не с рождения числится. Ни за что не угадаете, кто это. Первый муж Вирджинии Трой, вот кто.

– Да что вы? Я думал, первый муж у нее был Томми Блэкхаус.

– Нет, этот успел до Блэкхауса. Не припомню его фамилии. Кажется, он в Кении живет. Томми отбил у него Вирджинию, потом она числилась за Гасси, а потом Берт Трой подсуетился, как раз когда у нее вышел перерывчик.

– Шикарная женщина. Я бы тоже с ней не прочь.

Клуб «Беллами» не отказывал членам в удовольствии трепать женские имена.

Бокс-Бендер с Гаем выпили, поужинали и снова стали пить, уже в компании, состав которой за вечер не раз поменялся. Разговоры велись исключительно на животрепещущие темы; Гай немало узнал о жизни военного Лондона. Говорили о приготовлениях к худшему. Гаю открылось, что лондонцы судорожно пытаются свести к минимуму возможные потери. Бокс-Бендеровы приготовления в миниатюре отражали происходящее в стране. Всюду закрывались дома, мебель отправлялась на склады, а дети – за океан, прислуга получала расчет, газоны превращались в огороды, вдовьи дома и охотничьи времянки заселялись под завязку, тещи и нянюшки обретали полномочия домоправительниц.

Четко прослеживалась мысль, что затемнение на руку криминальным элементам и просто безответственным гражданам. Некая леди после поездки на такси осталась без единого зуба. Некоего джентльмена на Хэй-Хилл оглушили и освободили от выигрыша в покер. А другого сбила «скорая помощь» – и оставила умирать на улице.

Говорили и о службе. Многие были в военной форме. Для совместного проведения войны собирались группки, как для бильярда или пикника. Например, собралась уже группка эстетов под рабочим названием «батальон светских львов» – «львы» нацеливались на прожекторный дивизион территориальной армии. Биржевые маклеры с виноторговцами имели виды на штаб Лондонского военного округа. Кадровые военные пребывали в двенадцатичасовой боевой готовности. Яхтсмены вырядились в форму Королевского добровольческого морского резерва и стали отращивать бороды. Гай почувствовал себя чужим и никчемным.

– Мой шурин хочет поступить на службу, – произнес Бокс-Бендер.

– Поздновато спохватились. Все уже при деле. Конечно, когда рванет, сразу и вакансии появятся. Подождите, мой вам совет.

Засиделись допоздна – каждому претила сама мысль о том, чтобы выйти в темноту. На автомобиле приехать никто не решился; такси не поймать. В итоге в группы стали собираться те, кому было по пути. Гай с Бокс-Бендером двинулись к Белгравии в составе такой группы. На нетвердых ногах они сошли с крыльца. Темнота обескураживала, дезориентировала в пространстве и во времени. Будто Гай и Бокс-Бендер перенеслись на две тысячи лет назад, будто Лондон – снова кучка лачуг над рекою да частокол, будто под ногами болотная хлябь, а на расстоянии вытянутой руки – густая осока.

* * *

Следующие две недели Гай, можно сказать, провел в «Беллами». Ночевал он в гостинице, сразу после завтрака, словно клерк в контору, отправлялся на Сент-Джеймс-стрит. Там он писал письма. Устраивался в уголке малой столовой и строчил, строчил, день ото дня совершенствуясь в подобострастии.

«Уважаемый генерал Каттер, прошу простить за беспокойство, доставляемое в столь нелегкое время. Надеюсь, в Вашей памяти, как и в моей, жив тот счастливый день, когда Брэдшоу привезли Вас ко мне в Санта-Дульчину, мы отправились на морскую прогулку, во время которой весело и тщетно пытались пронзить острогой…»

«Уважаемый полковник Гловер, я пишу к Вам потому, что Вы служили с моим братом Джарвисом и были ему другом…»

«Милый Сэм, хоть мы и не видались с тобой после окончания школы, я следил за твоими успехами с восторгом и гордостью оттого, что мы столь коротко знакомы…»

«Дорогая Молли! Да, я отдаю себе отчет в том, что мне этого знать не полагается. И все же: Алекс служит в Адмиралтействе, и он там большая и сверхзасекреченная шишка. А еще мне известно, что Вас он боготворит. Поэтому, умоляю, станьте моим добрым ангелом, замолвите словечко…»

Гай положительно сделался профессиональным просителем.

Как правило, ему отвечали – приходила напечатанная на машинке записка или раздавался телефонный звонок секретарши или адъютанта, назначалась встреча на нейтральной территории или территории предполагаемого благодетеля. Однако ничего утешительного Гаю не говорили.

– Костяк у нас сформирован еще во времена Мюнхена. Полагаю, мы будем расширяться, как только станет известно, каковы наши задачи, – примерно так начинали разговор в гражданских учреждениях. – Согласно последним распоряжениям, нам не рекомендуется раздувать штаты. Буду иметь вас в виду. Лично прослежу, чтобы вам сообщали о переменах в кадровой политике.

– Пушечное мясо нам пока не нужно, – без обиняков говорили в учреждениях военных. – Мы хорошо усвоили урок 1914 года, больше генофондом разбрасываться не намерены. До сих пор последствия расхлебываем.

– Из меня генофонд сомнительный, – возражал Гай. – Я только на бойню и гожусь. Семьи у меня нет. Никаких знаний или ценных навыков – тоже. А главное, я старею. Отправьте меня в бой. И вообще, следует призывать тридцатипятилетних, чтобы молодые успели завести сыновей.

– Боюсь, власти на этот счет другого мнения. Буду иметь вас в виду. Лично прослежу, чтобы вам сообщали о переменах в кадровой политике.

В те дни Гаева фамилия была внесена в добрую дюжину списков, а его немногочисленные навыки и умения резюмированы и зафиксированы в доброй дюжине секретных реестров, где благополучно и пролежали добрую дюжину лет, до утилизации.

Англия вступила в войну, однако на письма и собеседования, к которым Гай успел привыкнуть, сей факт никоим образом не повлиял. Пока не бомбили. Газами не травили, огнем не поливали. Кости ломались, но исключительно в темное время суток. Вот, пожалуй, и все. «Беллами» наводнили мрачные граждане старше Гая, бесславно прошедшие Первую мировую войну. Большинство попали в окопы прямо со школьной скамьи и всю оставшуюся жизнь тщились выбросить из памяти грязь, вшей и завывания канонады. Они получили приказ ждать приказа – и в ожидании рисовали себе и всем, кто соглашался слушать, тоску железнодорожных станций, доков и перевалочных пунктов. Воздушный шар взмыл в небо – балласт остался на земле.

Русские вошли в Польшу. Среди «стариков» Гаево негодование сочувствия не встретило.

– Дружище, нам и так забот хватает. Нельзя же с целым миром воевать.

– Зачем тогда вообще было ввязываться в войну? Если мы об одном материальном благополучии печемся, выплатили бы просто Гитлеру, что ему там надо, – и то было бы разумнее, чем за победу бороться. А если нас справедливость волнует, так русские не меньше немцев виноваты. Они друг друга стоят.

– Ха, вспомнил про справедливость! – восклицали «старики».

– Чтоб ты знал, – выдал позднее Бокс-Бендер (тема, казалось, вообще никого не заботила, кроме Гая), – Англия на это не пойдет. Мы битых пять лет выслушивали вопли социалистов «Караул, Гитлер! Нет фашизму!», но на самом-то деле они все пацифисты. Весь их вялый патриотизм – для русских. Попробуй мы только поднять вопрос справедливости – и получим общую забастовку с кризисом в придачу. Нет, справедливость для нас нынче непозволительная роскошь.

– Почему мы тогда воюем?

– Потому что мы не можем не воевать. Социалисты всегда считали нас сторонниками Гитлера, один бог знает почему. И один бог знает, чего нам стоил нейтралитет в испанском конфликте. Ты в это время в Италии жил – ты не представляешь, какие тут были настроения. Мы на грани балансировали, буквально на грани, уж мне-то поверь. Если во второй раз от мировых проблем дистанцируемся, хаос нам обеспечен. Сейчас надо локализовать войну, как пожар, не дать ей дальше распространиться. А ты – справедливость, справедливость…

Подытоживала каждую такую дискуссию темнота. Обескураженный Гай спускался с клубного крыльца, метафора била в лоб. «Беллами» закрывался на ночь, «старики», молодые военные и политики расходились группами, всегда в одном и том же составе. Сыскивался попутчик и Гаю. До самой гостиницы в распоряжении его была дружеская рука. Рука – но не сердце.

Шептались о таинственных ведомствах, известных только по аббревиатурам; служили в них исключительно шпионы. Клерки, игроки и сотрудники нефтяных компаний туда пролезли; Гаю вход был заказан. Он встретил знакомого, журналиста, который однажды приезжал в Кению. Этот журналист, лорд Килбэнок, еще недавно оттачивал стиль на рубрике «Вести с ипподрома», а теперь щеголял в форме Военно-воздушных сил.

– Как вам это удалось? – опешил Гай.

– История не слишком красивая. Есть некий маршал ВВС, его жена играет в бридж с моей женой. Так вот этот маршал спит и видит, как бы стать членом «Беллами». Ну я его и порекомендовал. Дрянь человек.

– Так он будет числиться в «Беллами»?

– Не беспокойтесь, я уже подсуетился. Три голоса «против» его кандидатуре гарантированы. А из ВВС он меня теперь не выгонит.

– А в чем состоит ваша служба?

– Тут тоже гордиться нечем. Я – сопровождающий офицер, так это называется. Вожу американских журналистов по нашим базам истребительной авиации. Ну да ничего, скоро что-нибудь поприличнее подвернется. Великая вещь форма: надел – и карьера, считай, началась. А нынешняя война и вовсе ни на что не похожа. Уникальнейшие возможности предоставляет. Главное – в кадровые военные попасть, а там уж все дороги открыты. Я вот подумываю об Индии или Египте. Вообще любая точка сгодится, лишь бы затемнения не было. Вчера вечером моего соседа свинцовой дубинкой по темени огрели, причем прямо на лестнице. А ведь на его месте мог быть я. В общем, здесь становится опасно. За наградами я не гонюсь. Пусть лучше меня вспоминают как ловкого парня, который родине послужил и себя не обидел. Давайте выпьем.

Так проходили Гаевы вечера. А просыпался он в своей гостиничной кровати ни свет ни заря – его терзало беспокойство. Через месяц Гай решил навестить родных.

* * *

Начал он с сестры. Анджела жила теперь в Глостершире, в доме, который Бокс-Бендер купил, когда его избрали в парламент.

– У нас тут нищета ужасающая, – заверила по телефону Анджела. – Мы даже в Кембле теперь гостя встретить не можем – бензина нет. Придется тебе пересаживаться на местный поезд. Или из Страуда на автобусе ехать, если, конечно, его не отменили. Кто-то мне говорил, что отменили.

Однако в Кембле Гай, не успев выйти из тамбура, где провел три часа на ногах, увидел своего племянника Тони. Тони был во фланелевом костюме. Военного в нем выдавали только коротко стриженные волосы.

– Здравствуй, дядя Гай. Надеюсь, сюрприз в моем лице получился приятный. Я приехал, чтобы спасти тебя от местного поезда. Перед отправкой на фронт нам дали день увольнительной и купоны на бензин. Садись в машину.

– А ты разве не в форме должен ходить?

– Ты прав, дядя Гай. Но в форме никто не ходит. Я, когда в ней, кем угодно себя ощущаю, только не человеком. Вот и снял. Думаю, отдохну хоть пару часов.

– Если бы мне дали форму, я бы, кажется, из нее не вылезал.

Тони Бокс-Бендер рассмеялся простодушным смехом.

– Интересно было бы посмотреть. Я, дядя Гай, почему-то не представляю тебя в роли бравого солдата. Зачем ты из Италии уехал? Где и пережидать войну, как не в Санта-Дульчине. Как только ты своих домочадцев оставил?

– В слезах.

– Вот! По тебе люди плачут.

– Поплачут и перестанут. У них вообще глаза на мокром месте.

Машина петляла меж невысоких котсволдских холмов. Вскоре внизу показалась долина Беркли, сверкнул Северн, бронзовый в бронзовых закатных лучах.

– Тони, ты рад, что едешь во Францию?

– Конечно. Казарменная муштра всю душу вымотала. Не поверишь – нас целыми днями дрессируют. И дома не лучше. Куда ни ткни – в сокровище нации попадешь. Вдобавок мама сама стряпает.

Бокс-Бендеры жили теперь в особнячке с островерхой крышей. Особнячок стоял в деревне не без претензий – дома через один были снабжены ванными и в качестве обивки для стен имели ситец. Гостиную и столовую Бокс-Бендеров от пола до потолка загромождали деревянные ящики.

– Видишь, милый, что у нас творится! – с порога запричитала Анджела. – Я-то думала, какой Артур молодец. Устроил нам коллекцию Уоллеса, будем теперь сибаритствовать в окружении севрского фарфора, кресел Буля и картин Буше. Надо же, до чего война культурная, воображала я. А что мы имеем? Хеттские таблички из Британского музея, причем нам на них даже взглянуть нельзя, хотя, Бог свидетель, у нас и желания такого не возникает. Гай, дорогой, тебе будет страшно неудобно. Поселишься в библиотеке. Верхний этаж весь закрыт, чтобы при бомбежке мы в панике из окон не повыбрасывались. Артурова идея. Такой предусмотрительный, просто не по себе становится. Мы с ним во флигеле ночуем. И в один прекрасный вечер, отходя ко сну, точно шеи переломаем, потому что Артур запрещает фонарики включать. Сущий бред. Такая темень, что один фонарик погоды не сделает.

Раньше Анджела не была такой разговорчивой, подумал Гай.

– Тони, сынок, наверно, зря мы никого на твой последний вечер не пригласили? Скучно будет. С другой стороны, кого тут приглашать? Вдобавок у нас тесно, сами в Артуровом кабинете едим.

– Что ты, мамочка, своей семьей намного лучше.

– Я знала, ты именно так ответишь. Нам, кроме тебя, никого и не нужно. Только очень уж я надеялась, что тебе два дня увольнительной дадут.

– Я должен успеть к побудке в понедельник. Вот если бы вы жили в Лондоне…

– Ты ведь и тогда провел бы последний вечер дома?

– Конечно. А вообще, главное, чтобы моя мамочка рядом была.

– Нет, Гай, ты посмотри, до чего славный мальчик.

Принимать гостей оставалось теперь только в библиотеке. Гаю успели постелить на диванчике. В изголовье стоял земной глобус, в изножии – глобус небесный; вся картина получилась весьма нелепая.

– Вам с Тони придется пользоваться одной уборной, той, что под лестницей. Тони вообще спит в оранжерее, бедное дитя. Пойду распоряжусь насчет ужина.

– Вот же родители у меня – сами себе трудностей наделали, причем заметь, дядя Гай, без малейшей на то причины. И сами же радуются. Наверно, застарелая чопорность имеет тенденцию такие формы принимать. А еще дело в папиной прижимистости. Терпеть не может с денежками расставаться. Зато теперь у него отличнейший предлог всласть поскаредничать.

В дверях возник Артур Бокс-Бендер с подносом.

– Видишь, до чего мы докатились, – воскликнул он. – Если война через пару лет не закончится, все так жить будут, помяни мое слово. Мы, можно сказать, первопроходцы. А занятно, черт побери, начинать.

– Ты, папа, только на выходные приезжаешь, – вставил Тони. – Говорят, на Арлингтон-стрит квартирка преуютная.

– А ты небось хотел увольнительную в Лондоне провести?

– Мне все равно, – отвечал Тони.

– В арлингтонской квартире твоей матери жить нельзя. Никаких жен, такой у нас уговор. Гай, попробуй херес. Интересно, как он тебе покажется. Южноафриканский. Скоро все на него перейдут.

– Прежде, Артур, я не замечал у тебя задатков законодателя мод.

– Так тебе что, херес не нравится?

– Честно говоря, не особенно.

– В наших интересах поскорее к нему привыкнуть. Из Испании поставок больше не будет.

– А по мне, что южноафриканский херес, что испанский – никакой разницы, – встрял Тони.

– Вообще-то, мы твой отъезд отмечаем.

Прислуга теперь сократилась до жены садовника и деревенской девушки. Анджела была на подхвате, но, конечно, грязную работу не выполняла. Вскоре всех позвали на ужин в комнатку с бюро, которую Артуру Бокс-Бендеру нравилось именовать «рабочим кабинетом». В Сити Бокс-Бендер занимал просторный и светлый кабинет; его специальный агент имел постоянную контору в округе, Бокс-Бендера избравшем; личный секретарь, обосновавшийся на юго-западе Лондона, располагал канцелярией, машинисткой и двумя телефонами. В данной конкретной комнате Бокс-Бендер никакой работой не занимался, словосочетание же «рабочий кабинет» слизнул у тестя – было в Бруме такое помещение, где мистер Краучбек разбирал счета и пил чай. От «рабочего кабинета» на Бокс-Бендера веяло чем-то аутентичным, в стиле «рустик». Насчет стиля Бокс-Бендер никогда не ошибался.

До войны Бокс-Бендер нередко устраивал скромные ужины на восемь-десять персон. В памяти Гая осталась череда таких вечеров: свечи; слишком буквально понятое сочетание вин и кушаний; прямой, как палка, Бокс-Бендер во главе стола, с достойным лучшего применения постоянством направляющий разговор на банальнейшие предметы. Нынче вечером Анджела с Тони сами уносили тарелки; вероятно, эта беготня выбивала Бокс-Бендера из колеи. Его по-прежнему занимало исключительно сиюминутное; Гай и Тони думали каждый о своем.

– Про Аберкромби слыхали? Ужас что такое, – встрял Бокс-Бендер в ход мыслей одновременно сына и шурина. – В пять минут собрались и на Ямайку сбежали.

– Ну и пусть их, – отозвался Тони. – Какая от них в Англии польза? Лишние рты.

– Похоже, в ближайшее время мне это тоже светит, – произнес Гай. – Наверно, сентиментальность во всем виновата. В войну каждый хочет быть со своим народом.

– Разве? А по-моему, далеко не каждый, – парировал Тони.

– Штатским тоже общественно полезной работы хватит, – утешил Бокс-Бендер.

– Все эвакуированные, которых Прентайсам навязали, разозлились неизвестно на что и укатили в свой Бирмингем, – подала голос Анджела. – Этим Прентайсам вообще непозволительно везет. А мы до конца своих дней будем жить в окружении хеттских табличек.

– Это ужасно, что солдаты не знают, где их жены и дети, – сказал Тони. – Наш офицер по бытовому обслуживанию, бедняга, уже несколько дней своих ищет. Из моего взвода шесть человек поехали в отпуск, не представляя, к родным попадут или в пустые дома.

– Старая миссис Спэрроу полезла за яблоками на чердак, упала и сломала обе ноги. Так ее отказались в больницу положить – там койки придерживаются для пострадавших во время воздушных налетов, а пострадавших-то никаких еще и в помине нет.

– А за что на наши головы эта напасть – офицер, который ведает пассивной противовоздушной обороной? День и ночь, между прочим, ведает. И каждый час по телефону отчитывается: дескать, все спокойно, самолетов противника не обнаружено.

– Каролину Мейден в Страуде остановил полицейский и спрашивает: «Вы почему противогаз не носите?» Каково?

– Когда станут химическое оружие применять, тут всему и конец. Слава богу, у меня классическое образование. А лекции про химическое оружие слушать мы одного офицера отправляли. Вот тут-то я чуть не влип. Потом, хвала Господу, объявился один ученый молокосос, я проставил адъютанту пару пива – и молокососа загребли вместо меня. А вообще я вам скажу, химичат только те, у кого в бой идти кишка тонка.

Тони эти рассказы не трогали – он принадлежал к другому миру. А Гай вообще был сам по себе.

– Говорят, война будет беспрецедентная.

– Еще бы, дядя Гай. Чем дольше ты в сторонке продержишься, тем лучше. Вы, штатские, везенья своего не цените.

– А может, оно нам не надо, везенье. Может, мы совсем другого хотим.

– Я-то точно знаю, чего хочу. Военный крест и аккуратненькую ранку. Тогда я до конца войны проваляюсь в госпитале, в окружении хорошеньких медсестричек.

– Тони, пожалуйста.

– Прости, мамочка. Ой, только не надо делать такое скорбное лицо. А то я начну жалеть, что не остался нынче в Лондоне.

– Мне казалось, я держу себя в руках. Я имела в виду, милый, что мне неприятны разговоры о ранениях.

– Да что в данных обстоятельствах может быть лучше ранения? Сама подумай, мама!

– Вам не кажется, что мы краски сгущаем? – произнес Бокс-Бендер. – Тони, займи дядю Гая, пока мы с мамой будем со стола убирать.

Гай с Тони прошли в библиотеку. Французские окна были открыты, поблескивала мощеная дорожка.

– Вот черт, прежде чем свет включать, надо шторы завесить, – сказал Тони.

– Может, на воздух выйдем? – предложил Гай.

Света было как раз довольно, чтобы не спотыкаться. Воздух казался густым от аромата цветов, невидимых в кроне старой магнолии, каковая крона распростерлась над доброй половиной крыши.

– Краски сгущаем, – усмехнулся Тони. – Да я никогда в жизни так глубоко голову в песок не прятал. – Гай промолчал. Темнота прогрессировала. Когда они отошли от дома на достаточное расстояние, Тони ни с того ни с сего спросил: – Скажи-ка, дядя Гай, что это за зверь такой – сумасшествие? У вас с мамой в роду много психов было?

– Нет.

– А как же дядя Айво?

– Дядя Айво был гипертрофированно меланхоличен.

– Это по наследству не передается?

– Не волнуйся, не передается. А почему ты спрашиваешь? Чувствуешь признаки помутнения рассудка?

– Пока нет. Просто я прочел про одного офицера, который воевал в Первую мировую. Он был вполне нормальный, а как на передовую попал, так и взбесился. Сержанту пришлось его застрелить.

– Взбесился, гм. Нет, это не про твоего дядюшку Айво. Он был очень скромный человек. Во всех смыслах.

– А прочие?

– Что прочие? Посмотри на меня. На своего дедушку. Или на двоюродного дедушку Перегрина – уж, кажется, адекватнее и быть нельзя.

– Дедушка Перегрин собирает бинокли и шлет в Военное министерство. По-твоему, это адекватное поведение?

– В высшей степени адекватное.

– Я рад, что мы на эту тему поговорили.

Раздался голос Анджелы:

– Гай, Тони, идите в дом. Уже темно. О чем вы там секретничаете?

– Тони кажется, он с ума сходит.

– Это миссис Гроут с ума сходит – кладовку без затемнения оставила.

Они уселись в библиотеке, спинами к Гаеву диванчику. Вскоре Тони поднялся и пожелал всем спокойной ночи.

– Служба в восемь, – напомнила Анджела. – Из дому выйти нужно без двадцати – я обещала заехать за эвакуированными.

– Ой, а попозже нельзя? Так хотелось напоследок понежиться в постели.

– Нет, завтра на причастии мы все должны быть. Ради меня, Тони.

– Хорошо, мамочка, раз такое дело. Только тогда перенесем выезд на без двадцати пяти. Уж наверно, на мне за эти недели уйма грехов накопилась – надо покаяться как следует.

Бокс-Бендер сидел как на иголках. Его, человека нерелигиозного, до сих пор смущал столь будничный подход к категории Сверхъестественного – собрались, поехали, будто на обед к родственнику.

– Мысленно я с вами, – только и выдавил он.

И вскоре сам ушел спать – Анджела с Гаем слышали, как он спотыкается по пути к флигелю.

– У тебя чудесный сын, Анджела, – констатировал Гай.

– Да. Ты заметил, какая у него выправка? Когда только успел – ведь тренировался всего несколько месяцев. И он совсем не против ехать во Францию.

– С чего ему быть против?

– Гай, Гай, ты слишком молод, ты не можешь помнить. Это я – дитя Первой мировой. Ты всего лишь читал о девушках, которые танцевали с будущими солдатами, с обреченными молодыми людьми; а я была среди этих девушек. Я помню, как принесли телеграмму о смерти Джарвиса. Ты тогда в школе учился, единственное, что тебе в душу запало, – нехватка сладостей. А я помню первую партию мальчиков. Из них ни один не вернулся, ни один. Каковы шансы у мальчика – ровесника нашего Тони? Каковы – сейчас, в этой войне? Я работала в госпитале, это ты должен помнить. Поэтому мне плохо становится, когда Тони разглагольствует об аккуратненькой ранке и хорошеньких медсестричках.

– Да, это он зря.

– Аккуратненьких ранок не бывает. Раны и в той войне были ужасные, а теперь еще химическое оружие прибавилось, будто прежнего мало. Ты же слышал, что он говорил о войне с применением химического оружия – якобы его трусы разрабатывают, якобы это хобби у них. Он не представляет, каких предметов касается. Сейчас даже на плен надежды нет. При кайзере немцы были люди как люди, цивилизованные. А теперь озверели.

– Анджела, мне нечего сказать. Ты сама знаешь: ты бы не потерпела другого Тони – хоть на йоту менее храброго, я имею в виду. Ты ведь не хочешь, чтобы он сбежал в Ирландию или в Штаты – некоторые достойные презрения юноши именно так и поступают. Ведь не хочешь?

– Ни в коем случае.

– А следовательно…

– Знаю, знаю. Все, пора спать. Ой, как мы у тебя накурили. Можешь открыть окно, только сначала свет погаси. Хорошо, что Артур первый ушел, – теперь хоть фонарик включу без риска услышать обвинение в пособничестве «Цеппелинам».

В ту ночь Гаю не спалось. Его вынудили выбирать между светом и воздухом; он выбрал воздух, следовательно, читать не мог. «Почему Тони?» – думал Гай. Что за бредовая политика – пустить в расход Тони и спасти Гая? Китайцы как делают – нанимают бедняков, чтобы за них служили. У них это незазорно. Тони – богач; его богатство – Любовь и Надежды. Он, Гай, – нищ; у него осталась горстка иссохших зернышек Веры. Почему нельзя его отправить во Францию вместо Тони, почему аккуратненькая ранка и варварские условия лагеря военнопленных в равной степени не для него?

Наутро вместе с Анджелой и Тони Гай преклонил колени перед алтарем – и расслышал ответ в словах мессы. Domine non sum dingus[7].

3

Гай думал пробыть у сестры до понедельника, а потом отправляться к отцу в Мэтчет. Однако уехал в воскресенье после завтрака, чтобы Анджела с Тони поворковали напоследок. Дорога была ему привычна. Раньше до Бристоля его довозили в Бокс-Бендеровом авто. А уж там встречали от отца. Теперь же словно началось великое переселение народов – Гай ехал с несколькими пересадками, то автобусом, то поездом, и вымотался ужасно. На мэтчетскую станцию он прибыл только к вечеру. По платформе бродил отец со своим старым золотистым ретривером.

– Не пойму, куда гостиничный посыльный запропастился, – посетовал мистер Краучбек. – Давно должен быть здесь. Я ведь ему говорил: потребуются его услуги. Теперь все ужасно заняты. Оставь багаж в камере хранения. Посыльный, конечно, просто опаздывает – мы наверняка встретим его на пути в гостиницу.

Освещаемые закатным солнцем, отец, сын и пес шли по узким улочкам Мэтчета.

Несмотря на сорок лет разницы, сходство мистера Краучбека и Гая сразу бросалось в глаза. Мистер Краучбек, правда, был выше ростом и постоянно имел на лице выражение безадресной благожелательности, у Гая непредставимое. Мисс Вейвсур, также жившая в гостинице «Марина», полагала несомненный шарм мистера Краучбека следствием скорее породы, нежели воспитания. Мистер Краучбек никак не подходил под определение «денди»; ни изысканность манер, ни прихотливость вкусов его не отличали. Таких, как мистер Краучбек, не принято характеризовать и словом «персонаж». Мистер Краучбек был милый, простодушный джентльмен, немыслимым образом сохранивший легкость нрава, а паче того, умение радоваться жизни – жизни, с точки зрения стороннего наблюдателя, изобилующей потерями. Ранние годы мистера Краучбека были освещаемы теплым солнцем; он имел несчастье дожить до глухой полночи. Иными словами, мистер Краучбек был Иов, человек больших надежд – далеко не редкость в Британии того времени. Он, во-первых, лишился дома. Причитавшееся ему наследство истаяло частью в руках отца его, частью в его собственных руках, причем не по причине мотовства либо биржевых спекуляций. Он довольно рано похоронил любимую жену и не захотел скрасить вдовства другою женщиной. Древнейшее имя его теряло вес по мере угасания рода. Только Господь Бог да еще Гай знали, как трепещет мистер Краучбек под гнетом фамильной чести. Об этом гнете, да и о трепете, он молчал. Для иных фамильная честь что терновый венец – мистер Краучбек почитал шипы за благоуханные розы. Классовой принадлежностью он не гордился, ибо был свидетелем разделения британской непростой социальной структуры на две части, неравные и безошибочно узнаваемые. К одной части принадлежали Краучбеки и еще несколько неприметно живущих семейств, с Краучбеками связанных исторически; по другую сторону находилось остальное человечество, Бокс-Бендер, мясник, королевский герцог (предки которого разбогатели, потому что грабили монастыри), Ллойд Джордж, Невилл Чемберлен – мистер Краучбек различий не делал. Со времен Иакова II других монархов он не признавал. Убеждение это, не слишком здравое, породило зато в благородной груди мистера Краучбека два редких качества – терпимость и смирение. От народа он добра ждать не привык, потому отдельные поступки отдельных его, народа, представителей мистера Краучбека приятно удивляли. К себе же мистер Краучбек подходил с иною меркой – всякую свою добродетель полагал даром свыше, а не плодом душевной работы; всякий порок, даже самый малый, – неприемлемым для человека своего происхождения.

Перед Гаем у него было преимущество – врожденное свойство памяти хранить только хорошее, а дурное отсеивать. Свойство это укрепляло дух мистера Краучбека. Несмотря на многие печали, память в любой момент, по требованию, выдавала ему порцию радостей, причем радостей ничуть не потускневших. По утраченной усадьбе он не скорбел. Он все равно как продолжал жить в Брум-Холле – причем не просто в Брум-Холле, а в Брум-Холле своего счастливого детства и разделенной любви.

Не тяготила мистера Краучбека и гостиница. Он не пропускал ни одного аукциона – ходил на рыночную площадь, жевал сэндвичи с фазанятиной, запивал портвейном из фляжки и наблюдал торги с интересом, категорически нехарактерным для обломка викторианской эпохи.

– Вот не думал, что эти старые вазы потянут на восемнадцать фунтов стерлингов. А этот стол откуда взялся? Никогда таких не видывал. Мда. Ковры лучше бы и не трогали – рухлядь рухлядью, как посмотришь… Господи, что миссис Чедвик станет делать с чучелом медведя?

Мэтчетскую гостиницу «Марина» держала чета слуг, что прежде работала в Брум-Холле. С мистером Краучбеком чета буквально носилась. Он привез из Брума фотографии и мебель для спальни, очень простую и совершенную в этой простоте – бронзовую кровать, дубовые шкафы и такую же полку для обуви, круглое зеркало для бритья и скамеечку для молитв из красного дерева. Гостиная мистера Краучбека была обставлена мебелью из брумской курительной комнаты; имелись в ней и книги из брумской библиотеки, отобранные с тщанием и любовью. Так мистер Краучбек и жил, тихо, достойно, пользуясь бесконечным уважением мисс Вейвсур и прочих постоянных обитателей гостиницы. Прежний управляющий ликвидировал контракт и уехал в Канаду; его преемник обговорил с мистером Краучбеком условия уже совсем другие. Раз в год, когда по предкам его пели реквием, мистер Краучбек наведывался в Брум. На теперешний статус свой он никогда не сетовал, новых лиц в изменения не посвящал. Каждое утро, раненько – еще лавки были закрыты – он ходил к мессе, всегда по Хай-стрит, в гостиницу возвращался тою же дорогой. Лавочники поднимали жалюзи, мистер Краучбек раскланивался со всяким встречным. Гордость его за свой род в сравнении с истовостью веры представлялась мальчишеским хобби. Когда Вирджиния бросила Гая, не родив ему ребенка, мистеру Краучбеку и в голову не пришло (меж тем как эта мысль не оставляла Артура Бокс-Бендера), что продолжение рода стоит стычки с Церковью, что Гаю необходимо снова жениться, по гражданским законам, произвести на свет наследника, а уж потом уладить духовную сторону вопроса – другие ведь как-то улаживают, и ничего. Нет, и еще раз нет: отступник недостоин пестовать фамильную честь. На самом деле семейные анналы хранили два отлучения (в Средние века) и одно отступничество (в семнадцатом веке), но память мистера Краучбека вытеснила среди прочих и эти прискорбные факты.

Нынче Мэтчет казался многолюднее обыкновенного. Гай хорошо знал этот город. Ребенком его возили сюда на пикники; потом он навещал здесь отца в каждый свой приезд на родину. Гостиница «Марина» располагалась на окраине, на обрыве, прямо над станцией береговой охраны. Нужно было спуститься к бухте, пройти через порт и снова подняться по каменистой тропе. В лучах заходящего солнца Бристольский канал отливал медью; виднелся остров Ланди. В канале кишели суда, задержанные таможней.

– Вот досада: я не знал, что Тони уже отзывают, – произнес мистер Краучбек. – А то бы приехал, попрощался бы с ним. Я тут нашел одну вещицу, хотел ему отдать. Это Джарвисов медальон с изображением Девы Марии Лурдской. Я знаю, Тони принял бы его с радостью. Джарвис купил медальон во Франции, на каникулах, и с тех пор не расставался с ним. После его гибели медальон вместе с часами и другими вещами отослали в Брум. Жаль, очень жаль, что я не успел отдать Тони медальон.

– Теперь, наверно, уже и бандеролью не отошлешь.

– Я хотел отдать медальон лично в руки. Бандероль, письмо – это не то. Не знаю, как объяснить.

– Джарвиса медальон не уберег.

– О нет, Гай, ты просто не знаешь. Уберег, еще как уберег. Джарвис мне перед отъездом рассказывал. В армии для юноши столько соблазнов. Однажды Джарвис, еще когда в Лондоне обучение проходил, изрядно напился с товарищами. И для самого себя неожиданно остался наедине с девицей – он сам не помнил, где ее подцепили. Девица начала с ним заигрывать, развязала галстук – и увидела медальон. И что ты думаешь? Хмель с обоих как рукой сняло, девушка поведала Джарвису, что воспитывалась в школе при монастыре, и они расстались друзьями. Ничего грязного меж ними не произошло. По-моему, в данной ситуации слово «уберег» более чем уместно. Я сам такой медальон всю жизнь ношу. А ты?

– Иногда надеваю. Но сейчас я без медальона.

– Напрасно. Тут бомбы падают, и вообще, всякое может случиться. Если тебя ранят, в госпитале сразу увидят, что ты католик, и позовут священника. У них правило такое, мне одна медсестра рассказывала. Гай, не возьмешь ли ты медальон Джарвиса, раз уж Тони придется без него обходиться?

– С радостью возьму. Тем более что я надеюсь тоже попасть в армию.

– Ты об этом писал. Но ведь тебя не берут?

– Да уж, конкурс на мою персону среди военных ведомств пока не объявлен.

– Какая жалость. Впрочем, я тебя в армии не представляю. Тебе вроде автомобили никогда не нравились. А там теперь все в автомобилях ездят. Да ты сам знаешь. С позапрошлого года даже конница от коней отказалась, уж прости за каламбур. Мне один человек говорил. Правда, автомобилей у конницы тоже нет. Глупо, да? Впрочем, ты ведь и лошадей не любишь.

– Не люблю. С некоторых пор, – подтвердил Гай. Ему вспомнились восемь лошадей, что были у них с Вирджинией в Африке; вспомнились рассветные прогулки вокруг озера, а заодно уж и грузовичок марки «Форд», на котором он дважды в месяц ездил на рынок, месил проселочную грязь.

– Если ездить, так в купе класса люкс, верно?

– Купе класса люкс и первый класс в целом на время войны отменяются.

– Прости, – произнес мистер Краучбек. – Я и не думал тебя поддразнивать. Какой ты молодец, сынок, что приехал меня навестить, нынешним-то транспортом. Зато тебе скучно не будет. В гостинице теперь много постояльцев – кто бы мог подумать, верно? За последние две недели мой круг общения полностью обновился. Мои друзья – очаровательнейшие люди. Ты будешь приятно удивлен.

– Неужели в твоем распоряжении теперь дюжина реинкарнаций мисс Вейвсур?

– Нет, что ты. Это люди совсем иного толка. В большинстве своем довольно молодые. Например, милейшая миссис Тиккеридж с дочкой. У нее муж – майор Полка алебардщиков. Как раз приехал в увольнительную. Тиккериджи тебе понравятся.

Гостиница «Марина» была переполнена, как и прочие гостиницы по всей Британии. Прежде появление Гая вызывало живейший интерес немногочисленных постояльцев и суету обслуги. Теперь он не мог добиться внимания к своей персоне.

– Нет у нас свободных номеров, – отрезала хозяйка. – Мистер Краучбек просил для вас комнату, только мы-то вас к завтрему ожидали. А нынче ни одного номера, уж извините.

– Может, устроим его на ночь у меня в гостиной?

– Мистер Краучбек, мы сделаем, что в наших силах. Только придется обождать.

Посыльный, так и не появившийся на станции, сновал по холлу, разносил напитки.

– Сбегаю за вашим багажом, сэр, вот только минутка свободная выдастся. Уж не обессудьте, придется до после ужина обождать.

Гай не хотел ждать до после ужина. Он чувствовал острую необходимость сменить рубашку, однако человек с подносом исчез прежде, чем Гай рот раскрыл.

– Суета, точно на ярмарке, – заметил мистер Краучбек. – А Тиккериджи, о которых я говорил, – вон они. Пойдем, я тебя представлю.

За столиком сидели мышевидная женщина и мужчина в военной форме и с предлинными вислыми усами.

– Девочку свою, должно быть, уже спать уложили, – продолжал мистер Краучбек. – Удивительное дитя. Ей всего шесть, а обходится без няньки. Сама себя обслуживает.

При приближении мистера Краучбека мышевидная женщина улыбнулась с очарованием, какого Гай никогда бы в ней не заподозрил. Усач бросился двигать стулья, освобождать пространство.

– Добрый вечер, – произнес майор. – Извините, не могу вам руки подать. – (Майор держал над головою стул.) – Мы как раз собирались пройтись по магазинам. Это ваш сын?

Каким-то чудом майору удалось освободить место для двух стульев. Еще ему удалось отловить посыльного. Мистер Краучбек представил Гая.

– Значит, в рядах едоков лотоса пополнение? Я вот тоже супругу с дочерью здесь устроил. Дивное местечко. Жаль, что самому надо в казарму возвращаться, а то бы я недельку-другую тоже побездельничал.

– Я завтра уезжаю, – возразил Гай.

– Вот это жалко. Была бы хорошая компания моей женушке. Старички, конечно, сплошь миляги, только ей бы с ровесниками больше общаться.

Помимо великолепных усов, майора Тиккериджа отличали жесткие, как проволока, рыжие волоски, росшие на скулах пучками, точно кошачьи вибриссы. Волоски эти постоянно лезли ему в глаза.

Явился посыльный с подносом. Гай предпринял попытку напомнить о своем багаже, но посыльный бросил: «Одну минуточку, сэр» – и снова исчез.

– Проблемы с багажом? – сразу заинтересовался майор. – От этого молодчика вы толку не добьетесь. Что конкретно произошло?

Гай нехотя рассказал.

– Так это пустяки. Под моим началом бесценный, но имеющий привычку исчезать алебардщик Голд. Он сейчас в местном резерве. Его и пошлем.

– Ну что вы… Это неудобно…

– С момента прибытия Голд палец о палец не ударил. Единственное его занятие – будить меня ни свет ни заря. Размяться ему не повредит. К тому же он человек женатый, а тут вокруг него горничные так и вертятся – долго ли до греха? Пусть прогуляется, чувства причешет.

Гай проникся глубочайшей симпатией к этому славному волосатому усачу.

– Будем, – произнес майор, поднимая бокал.

– Будем, – пискнула его жена.

– Будем, – не моргнув глазом повторил мистер Краучбек.

Гая хватило только на нечто нечленораздельное.

– Первый за сегодня, – констатировал майор, опрокинув в глотку розовый джин. – Ви, милая, закажи еще, пока я буду Голда инструктировать.

И майор Тиккеридж, непрестанно натыкаясь на людей и принося глубочайшие извинения, проследовал к выходу.

– Не знаю, как и благодарить вашего супруга.

– Просто он не выносит, если люди без дела сидят, – пояснила миссис Тиккеридж. – Алебардщики все такие.

Ужинали Гай с отцом отдельно от Тиккериджей.

– Славные люди, верно? – произнес мистер Краучбек. – Дженифер ты завтра увидишь. На редкость воспитанная девочка.

Столики старых постояльцев располагались у стен, новичков посадили в середине. Словно нарочно, чтобы обслуживать их быстрее, подумал Гай. Согласно давнему уговору, мистеру Краучбеку дозволялось держать в гостиничном погребе свое собственное вино. На их с Гаем столике уже стояли бургундское и портвейн. Ужин из пяти блюд оказался куда лучше, чем ожидал Гай.

– Молодцы Катберты – такой наплыв гостей, а они марку держат. Вот бы и везде так было. Конечно, приходится ждать перемены блюда, но все равно, ужин достойный, и это целиком и полностью их заслуга. Мне только одно не по душе – Катберты просили не приводить Феликса в столовую. С другой стороны, их можно понять: Феликс – крупный пес.

Вместе с пудингом официант поставил на стол тарелку собачьей еды. Мистер Краучбек собственною вилкой проверил, чем нынче кормят его пса.

– Вполне, вполне, – прокомментировал он. – Большое спасибо. Гай, ты не против, если я на минутку поднимусь в номер? Феликс привык питаться именно в это время. Пей пока портвейн. Я мигом.

Мистер Краучбек с тарелкой прошел к себе в гостиную, которой на одну ночь предстояло превратиться в Гаеву спальню, и действительно очень скоро вернулся.

– Мы, Гай, попозже с Феликсом погуляем, часов в десять. Тиккериджи, кстати, уже поели. Вчера и позавчера мы после ужина вместе пили портвейн. Сегодня они стесняются подойти, наверно из-за тебя. Не против, если я их позову?

Тиккериджи были приглашены.

– Прекрасное вино, сэр.

– Да, неплохое. Из Лондона присылают.

– Хорошо бы вы как-нибудь к нам заглянули. Для гостей мы приберегаем отличнейший портвейн. И вы тоже приходите. – Последнее замечание относилось к Гаю.

– Мой сын, несмотря на то что давно не юноша, предпринимает отчаянные попытки поступить на военную службу.

– Вот как? Вам приключений хочется?

– Я бы не стал называть войну приключением.

И Гай, криво усмехаясь, поведал о разочарованиях и отказах, пережитых им за последние две недели.

Майора Тиккериджа несколько озадачила Гаева самоирония – он привык к иным оттенкам.

– Послушайте, так вы это серьезно? – переспросил майор Тиккеридж.

– Видимо, в шутку обратить не удалось. Да, серьезно. К сожалению, – отвечал Гай.

– Потому что, если вам правда хочется в армию, можете поступить в наш полк.

– Да? А меня уже всюду забраковали. Я до того дошел, что хотел в министерстве иностранных дел подвизаться.

Майор Тиккеридж выказал глубочайшее участие.

– По-моему, Министерство иностранных дел – последнее дело. Хм, каламбурчик получился. Так вот, о чем бишь я. Если вы правда хотите в действующую армию, я могу это устроить. Мы, алебардщики, не обязаны общим правилам подчиняться. В частности, Хор-Белиша[8] со своими идейками на тему «начинать надо с рядового» нам не указ. Мы свою бригаду формируем – войдут и кадровые военные, и приписные, вот вроде вас, и военнообязанные, и сверхсрочники. Конечно, пока все, так сказать, на бумаге, но со дня на день начнутся учения для новичков. Проект беспрецедентный. А мы в полку все приятели, так что только попросите – я за вас словечко замолвлю перед капитан-комендантом. Он буквально на днях говорил, что приписных не мешало бы сдобрить парой-тройкой солидных мужчин, а то там одни сосунки.

К десяти вечера, когда стемнело и Гай с отцом пошли выгуливать Феликса, майор Тиккеридж успел сделать энное количество пометок насчет Гая и пообещать при первой же возможности заняться им вплотную.

– Удивительно, – начал Гай, – я несколько недель без толку унижался перед генералами да членами совета министров. А приехал к тебе – и часа не прошло, как дело мое решилось, причем человеком, которого я первый раз в жизни вижу.

– Вообще-то так всегда и бывает. Я ведь говорил: Тиккеридж – просто золото, – отозвался мистер Краучбек. – А Полк алебардщиков – достойнейшее военное подразделение. Я их на параде видел. Они ничуть не хуже Ирландских гвардейцев.

В одиннадцать вечера огни в гостинице были погашены, прислуга ушла. Гай с отцом отправились спать. Гостиная мистера Краучбека пропахла табаком и псиной.

– Боюсь, тебе здесь будет не слишком удобно.

– Ничего: у Анджелы я вообще спал в библиотеке.

– Ну, спокойной ночи, сынок.

Гай разделся, лег на диван. Окно было открыто. Совсем рядом шумело море, комнату наполнял соленый воздух. Какая перемена по сравнению с нынешним утром, думал Гай.

Внезапно открылась дверь спальни, смежной с гостиной.

– Сынок, ты спишь?

– Еще нет.

– Вот медальон. Ты же сказал, хочешь его носить. А то я утром точно забуду.

– Большое спасибо, папа. С этой минуты я его не сниму.

– На столе будет лежать. Спокойной ночи.

Гай протянул руку, нащупал легкий металлический диск и шнурок. Надел медальон. Отец все не ложился, ходил по комнате. Дверь снова открылась.

– Гай, сынок, я вот что. Завтра утром мне придется пройти через твою комнату. Постараюсь не шуметь.

– Я тоже хочу на мессу.

– Вот как? Славно. Ну спи. Доброй ночи.

Вскоре до Гая донесся легкий отцовский храп. Перед тем как заснул сам, Гай успел задаться непростым вопросом: «Почему я не смог сказать майору Тиккериджу „Будем“? Отец – сказал. Джарвис – сказал бы. А мне что помешало?»

Книга первая

Эпторп достославный

1

– Будем, – сказал Гай.

– Будем, – отозвался Эпторп.

– Вы двое, вам лучше напитки на мой счет записывать, – встрял майор Тиккеридж. – Младшему офицерскому составу не дозволяется пить в столовой до обеда.

– Боже! Простите, сэр.

– Дружище, откуда вам было знать? Это я виноват – не предупредил. Правило у нас такое, для молодых. Конечно, вы под это определение не слишком подходите, но правило есть правило. Захотелось выпить – сообщите обслуживающему капралу и топайте в бильярдную: спиртное туда и доставят, и слова вам никто не скажет.

– Спасибо за информацию, сэр, – ответствовал Эпторп.

– Конечно, горло промочить хочется – вас небось по плацу до полусмерти загоняли. Мы с командиром утром все видели. И, доложу я вам, прогресс налицо.

– Стараемся, сэр.

– Нынче весточку получил от своей женушки. На мэтчетском фронте спокойно. Жаль, далековато – на выходные не наездишься. Ну да ладно, пройдете курс – дадут вам недельку отпуска. Должны дать.

Ноябрь только начался. Зима в этом году буквально обрушилась, уже холода стояли. В офицерской столовой горел камин. Младшим офицерам, если только они не бывали приглашены, у камина располагаться не разрешалось; впрочем, приятный жар проникал и в дальние углы.

Офицеры Королевского полка алебардщиков, в силу своей бедности, жили преуютно. В столовых полков более престижных, например, после ужина оставался только дежурный. А для алебардщиков военный городок вот уже двести лет был что дом родной. «У нас любой болван приживется», – говаривал майор Тиккеридж. Действительно, Гай с Эпторпом за целый месяц службы ни разу не выбрались поужинать в город.

Из двадцати курсантов они были самые старшие. Циркулировали слухи, что аналогичная группа имеется в центре формирования части алебардщиков. Объединения ждали со дня на день. Несколько сот военнообязанных проходили подготовку на побережье. Предполагалось, что новая бригада будет сформирована весной из приписных алебардщиков и регулярного полка. Фраза «когда сформируют бригаду» сделалась присловьем. Формирование бригады оправдывало теперешнюю муштру; формирования ждали как Рождества, как начала новой жизни.

Товарищи Гая были в основном молодые лондонские клерки. Двое или трое попали в полк прямо со школьной скамьи. Один, Фрэнк де Суза, как раз успел окончить Кембридж. Гай узнал, что отобрали их из двух с лишним тысяч претендентов. Иногда он задавался вопросом, какими принципами руководствовались отбиравшие, – очень уж разношерстная получилась компания. Потом понял: разношерстность предполагалась изначально, это конек такой у полка – рассчитывать не на первосортное сырье, а на проверенные методы воспитания. Дисциплина на плацу и соблюдение традиций в столовой должны, по глубокому убеждению алебардщиков, сделать свое дело, понятие о воинской чести – благословением снизойти на всех без разбору.

Один только Эпторп производил впечатление настоящего военного. Он был высокий, мускулистый, загорелый, усатый, владел изрядным запасом специальных терминов и аббревиатур. До недавнего времени Эпторп служил в Африке; по какой части, неизвестно. Африканская пыль намертво въелась в его ботинки.

Ботинки вообще были предметом особого Эпторпова интереса.

Они с Гаем познакомились по пути в полк, в поезде. Гай сел на Черинг-кросс, поднял глаза – и увидел эмблему алебардщика и пуговицы с изображением полковых рожков. В первую секунду Гай подумал, что самим фактом своего присутствия в одном вагоне со старшим офицером допускает грубое нарушение этикета.

У Эпторпа не было ни газеты, ни книги. Поезд мчался, улетали мили, а Эпторп не отрываясь смотрел на собственные ботинки. В процессе наблюдений, совершаемых исподтишка, Гай установил, что на Эпторповых погонах вовсе не короны, а одиночные звездочки, как и у него самого. Оба молчали. Наконец, минут через двадцать, Эпторп достал трубку и принялся тщательно набивать ее из объемистого кисета. Набив же, произнес:

– «Дельфины». Новенькие. У вас такие же?

Гай перевел взгляд с Эпторповых ботинок на свои. Различий не заметил. Может, «дельфинами» в армии принято называть форменную обувь?

– Не знаю. Я просто пошел к своему сапожнику и заказал две пары прочных черных ботинок.

– Он мог вам и коровью кожу подсунуть.

– Наверно, так он и сделал.

– Вы, дружище, большую ошибку допустили, не в обиду вам будет сказано.

Минут пять Эпторп пыхтел трубкой, потом снова заговорил:

– Конечно, на самом деле это кожа белухи. Ну, да вы в курсе.

– Нет, не в курсе. А почему вы тогда называете свои ботинки «дельфинами»?

– Секрет фирмы, дружище.

С тех пор Эпторп неоднократно возвращался к теме ботинок. Когда бы Гай ни проявил компетентность в любом другом вопросе, Эпторп обязательно бросал:

– Странно все же, что вы не носите «дельфинов». А ведь производите впечатление человека понимающего.

Зато денщик – один на четверых приписных офицеров – клял пресловутые «дельфины» всякий раз, когда брался за щетку и ваксу. А еще «дельфины», тусклые, несмотря на денщиковы усилия, неизменно вызывали замечание к внешнему виду алебардщиков – единственное, кстати, замечание.

На почве возраста Гай с Эпторпом не то чтобы сдружились, а стали держаться вместе. Молодые офицеры в обращении к ним усвоили слово «дядя».

– Ну, – произнес Эпторп, – а не пора ли нам?

Обеденный перерыв был рассчитан строго на обед, без дуракаваляния. На бумаге значилось полтора часа. Однако полевую форму пока не выдали, на занятия по строевой подготовке офицеры ходили в форме для рядовых, из хлопчатобумажной саржи, в которой, конечно же, нельзя было появляться в столовой. Переодевание требовало времени. А сегодня главный старшина Корк велел им на пять минут задержаться после звонка к обеду – в наказание за то, что Триммер утром опоздал на построение.

Пожалуй, Триммер единственный вызывал у Гая устойчивую неприязнь. Триммер был не из самых молодых. Глаза его, близко посаженные, осененные длинными ресницами, смотрели проницательно. Под фуражкой скрывался белокурый вихор; если Триммер снимал фуражку, вихор скручивался на лбу золотистою спиралью. Говорил Триммер на припомаженном кокни. Когда в бильярдной включали джаз по радио, Триммер воздевал руки и принимался вихляться, впрочем не без изящества. О том, что делал Триммер до войны, история умалчивала, Гай же подозревал его в причастности к театральной среде. Триммер был весьма неглуп, однако на военной службе у него не ладилось. Выражения вроде «честь мундира» не находили отклика в Триммеровой душе; не утешала его и мрачная торжественность мессы. Едва алебардщиков отпускали с занятий, Триммер испарялся, иногда один, иногда со своею бледною тенью Сарум-Смитом – кроме Сарум-Смита, с ним никто не хотел водиться. На Эпторпе лежала печать быстрого продвижения; от Триммера за милю несло скорым крахом военной карьеры, толком не начавшейся. В то утро он появился на построении секунда в секунду по оговоренному в приказе времени. Все успели раньше и прождали целых пять минут – главный старшина Корк уже начал перекличку. Таким образом, алебардщиков распустили только в двенадцать тридцать пять.

Они поспешили в казарму, побросали ружья и прочее на койки и переоделись в парадную форму. Каждый при трости и перчатках (которые требовалось застегнуть перед выходом, ибо молодой офицер, пойманный за сим постыдным занятием на лестнице, бывал отправляем обратно), алебардщики парами проследовали в офицерский клуб. Этот путь они проделывали ежедневно. Через каждые десять ярдов они отдавали честь. (Честь в казармах алебардщиков и отдавалась, и бралась согласно раз навсегда установленному ритуалу. Старший в паре считал: «Вверх! Раз, два, три. Вниз!») В холле портупеи снимались, трости ставились на подставку.

В теории при приеме пищи привилегий по чинам не предполагалось. «Однако, джентльмены, не забывайте о такой категории, как почтение юноши к старцу», – было сказано еще в первый вечер. Это самое почтение сплошь и рядом оказывалось Гаю с Эпторпом как превосходящим по возрасту всех кадровых капитанов. Теперь они вошли в столовую вместе. Только что пробило час дня.

Гай положил себе кусок пирога с говядиной и почками и понес тарелку к ближайшему свободному месту. Рядом с ним немедленно возник денщик с салатом и жареной картошкой. Лакей, приставленный к спиртным напиткам, обрушил на стол перед Гаем серебряную кружку пива. Говорили мало. Поднимать тему военной службы запрещалось, а об остальном они почти не думали. Со стен, из золоченых рам, мрачно смотрели те, кем вот уже два столетия гордился Полк алебардщиков.

При вступлении в полк Гая мучили дурные предчувствия в сочетании с нетерпением; в первые дни он рот раскрыть боялся. Все его сведения о жизни в казармах сводились к рассказам об унижениях, каким подвергают офицеров-новичков; в рассказах фигурировали так называемые боевые крещения – варварские церемонии инициации. Один Гаев приятель утверждал, что в полку его ровно месяц в упор не замечали, а по истечении месяца обратились с вопросом: «Ну, мистер Вонючка, может, сообщишь, как твоя фамилия?» В другом полку младший офицер имел неосторожность сказать старшему «Доброе утро» и в ответ услышал: «Доброе утро, доброе утро, доброе утро, доброе утро, доброе утро, доброе утро, доброе утро. Надеюсь, вам этого на неделю хватит». Однако за радушными алебардщиками таких привычек не водилось – Гая и его товарищей встретили с распростертыми объятиями. Гаю казалось, что в последние недели он наверстывает нечто упущенное в отрочестве, а именно полнокровную бодрость.

Капитан Босанквет, начальник отделения личного состава, шел из офицерской столовой в прекрасном расположении духа, что немудрено, после третьего-то розового джина. Подле Гая с Эпторпом он задержался.

– Небось нынче на плацу холод собачий, а, ребята?

– Так точно, сэр, собачий.

– Передайте всем, чтобы после обеда выходили в шинелях.

– Передадим, сэр.

– Большое спасибо, сэр.

– За что «большое спасибо», болваны, – не преминул заметить выпускник Кембриджа де Суза сразу по уходе капитана Босанквета. – Теперь нам заново переодеваться.

Таким образом, ни на кофе, ни на сигарету времени не осталось. В половине второго Гай с Эпторпом затянули ремни, застегнули перчатки, посмотрелись в зеркало с целью убедиться, что фуражки не набекрень, взяли трости под мышки и направились в казарму.

– Вверх. Раз, два, три. Вниз! – По дороге попалась рабочая команда, ей отдали честь.

По лестнице поднимались уже рысью. Гай переменил платье и теперь торопливо поправлял портупею, перевязь и прочий фасадный декор. Под ногти ему набилась мастика для чистки ремней. (Всю свою взрослую жизнь эти часы Гай проводил в кресле-качалке.) В форме для строевой подготовки разрешалось передвигаться перебежками. На плацу Гай появился с полминутою в запасе.

Триммер имел вид плачевный. Шинель его, которую надлежало застегнуть внахлест до самого подбородка, была оставлена нараспашку. Вдобавок Триммер напутал с тесьмой. Один боковой ремень болтался у него за спиной, второй почти неприлично торчал спереди.

– Мистер Триммер, сэр, выйдите из строя. Ступайте в казарму и через пять минут возвращайтесь в подобающем виде. Отставить! Мистер Триммер, от вас требуется сделать шаг назад из последней шеренги. Отставить! При команде «Выйти из строя» начинать с левой ноги. Кругом! Бегом марш! Отставить! Правую руку на уровень ремня, одновременно левую ногу поднять. Еще раз. Что это за смех, мистер Сарум-Смит? В нашем взводе ни один офицер не безупречен, так что нечего смеяться. Чтоб я больше этого не слышал. Всякий, кто засмеется на построении, отправится к начальнику отделения личного состава. Все поняли? Вольно. Пока мистер Триммер приводит себя в порядок, мы с вами повторим историю Полка алебардщиков. Итак. Королевский полк алебардщиков впервые был сформирован графом Эссексом во время правления королевы Елизаветы для службы в Нидерландах, Бельгии и Люксембурге. Позднее полк получил название «Вольные алебардщики» – в честь победы графа Эссекса. Мистер Краучбек, как еще называют наш полк?

– «Медные подковы», сэр, а также «Яблочный бренди».

– Правильно. Мистер Сарум-Смит, объясните, откуда взялось название «Яблочный бренди».

– После битвы при Мальплаке отряд нашего полка под командованием старшины Брина разбил лагерь в яблоневом саду. На наших напали французские мародеры, а наши забросали их яблоками и прогнали прочь, сэр.

– Очень хорошо, Сарум-Смит. Мистер Леонард, расскажите о роли Полка алебардщиков в Первой англо-ашантийской войне…[9]

Наконец явился Триммер.

– Очень хорошо. Теперь можем продолжить. Сегодня мы с вами отправимся на кухню, где старшина Гроггин научит вас отличать качественное мясо от некачественного. Каждый офицер должен разбираться в мясе. Поставщики из гражданских так и норовят облапошить нашего брата – получается, что от бдительности офицера зависит здоровье рядовых. Итак, мистер Сарум-Смит, принимайте командование на себя. При команде «Выйти из строя» следует выйти из строя, повернуться на триста шестьдесят градусов и встать лицом к солдатам. Выйти из строя. Теперь это ваш взвод. Меня нет. Вы, сэр, должны приказать взводу сложить оружие и отвести людей на кухню. Если не знаете дороги, положитесь на свой нюх. Сначала пусть люди составят винтовки в козлы – эти навыки освежить в памяти никогда не помешает. Затем отдавайте приказ.

В то время особое внимание уделялось именно навыкам составления винтовок в козлы. Сарум-Смит проявил неуверенность. Гай тоже. Де Суза начал за здравие, кончил за упокой. Наконец вызвали палочку-выручалочку Эпторпа. Тот не без легкого чувства собственного превосходства отрапортовал:

– Нечетные номера из первой шеренги левой рукой берут винтовки четных номеров, перекрещивая дула, при этом магазины должны быть повернуты наружу. Одновременно следует поднять вертлюг посредством большого и указательного пальцев обеих рук…

Отряд выступил на кухню. Остаток дня алебардщики наблюдали за процессом приготовления пищи (в адской жаре) и за процессом сохранения продуктов (в адском холоде). Они видели бычьи туши, огромные, лилово-желтые, и учились отличать кота от кролика по количеству ребер.

В четыре часа пополудни алебардщиков распустили. В офицерской столовой чай ждал всякого, кто сочтет, что он, чай, стоит лишнего переодевания. Большинство алебардщиков прилегли отдохнуть и лежали, пока не настало время физической подготовки.

К Гаю заглянул Сарум-Смит.

– А скажи-ка, дядя, тебе хоть сколько-нибудь заплатили?

– Ни пенса.

– А ты что-нибудь предпринимал?

– Сообщил заместителю командира. Он говорит, так всегда бывает. Заплатят, надо только подождать.

– А если я не могу себе такого ожидания позволить, тогда что? Кое-кому из парней на фирмах зарплату продолжают выплачивать – дескать, служите себе без ущерба для кошелька. А мне никто не платит. Ты, дядя, я смотрю, тоже неплохо обеспечен?

– По крайней мере, о разорении речь пока не идет.

– Повезло. А я практически на бобах. У них тут все продумано. Мы, когда мобилизовались, сами за свое же пропитание платили.

– Не совсем так. Мы платили за дополнительное питание. Цены были выгодные.

– Все это хорошо, только я рассчитывал, нас в армии хоть кормить бесплатно будут. А как первый счет из столовой принесли, меня чуть удар не хватил. Они что, думают, мы деньги лопатой гребем? Короче, я на мели.

– Сочувствую, – обреченно произнес Гай, ибо в последние несколько недель ему неоднократно приходилось выслушивать похожие тирады, вдобавок он недолюбливал Сарум-Смита. – Вероятно, требуется кредит?

– Дядя, ты просто мои мысли читаешь. Удовольствуюсь пятью фунтами, если, конечно, у тебя столько есть. Отдам сразу, как родная армия сподобится жалованье заплатить.

– Только другим не говори.

– Буду нем как рыба. На самом деле многие наши нуждаются. Я сперва пошел к дяде Эпторпу, так он меня к тебе отправил.

– Похвальное человеколюбие.

– Нет, конечно, если тебе затруднительно…

– Нисколько не затруднительно. Просто не хотелось бы весь полк деньгами ссужать.

– Я отдам, обязательно. Как только, так сразу.

Совокупный долг алебардщиков Гаю Краучбеку составлял уже пятьдесят пять фунтов.

* * *

Пришло время переодеваться во фланелевые костюмы и идти в спортзал. Эти часы Гай ненавидел. Отряд был уже в сборе. Двое капралов-алебардщиков гоняли футбольный мяч. Мяч от сильного удара угодил в стену аккурат над головами курсантов.

– Чертов пижон, – заметил молодой человек по фамилии Леонард.

Мяч повторил траекторию, причем на сей раз к головам приблизился.

– Спорить готов, он нарочно так бьет, – буркнул Сарум-Смит.

Внезапно раздался Эпторпов командирский бас:

– Эй, вы, двое! Что, не видите – здесь офицеров целый взвод? Убирайтесь отсюда со своим мячом!

Капралы надулись, однако забрали мяч и вышли, как бы даже довольные, что будут играть в другом месте. Их гогот раздался уже из-за двери. Спортзал виделся Гаю некой экстерриториальной зоной, вроде посольства враждебной державы; у него в голове не укладывалось, что спортзал может иметь отношение к упорядоченной жизни в казармах.

Инструктор по физической подготовке был человек молодой, набриолиненный и вообще весь какой-то обтекаемый. Он имел крупный зад, глаза его неестественно блестели. Чудеса силы и ловкости он демонстрировал с кошачьим невозмутимым самолюбованием, для Гая крайне обидным.

– Во время занятий физкультурой наша цель – размяться и нейтрализовать следствия давно устаревшей муштры, сковывающей человека. Некоторые из вас уже не юноши. Не напрягайтесь. Прислушивайтесь к своему организму. Не стремитесь сделать больше, чем можете. Я хочу видеть, что вы получаете удовольствие от упражнений. Начнем с игры.

Игры, предлагаемые инструктором, вызывали оскомину даже у самых молодых курсантов. Гай коленками забирал футбольный мяч у стоящего впереди и передавал дальше. Инструктор делил отряд на две шеренги – предполагалось, что они соревнуются.

– Поактивнее! – подначивал инструктор. – Вас же обгоняют! А я за вас болею. Не подведите меня.

После игры наступал черед упражнений.

– Изящнее, джентльмены, нежнее! Еще нежнее. Пусть каждый из вас представит, что вальсирует со своей невестой. Берите пример с мистера Триммера. Он прекрасно чувствует ритм. Раньше военная служба предполагала многочасовые стояния по стойке «смирно» и длительные маршировки. Новейшие исследования показывают, что маршировка пагубно влияет на позвоночник. Поэтому сейчас в армии ввели обязательную получасовую разминку, завершающую трудовой день.

Этот хлыщ на фронт не пойдет, думал Гай. Всю войну проторчит в теплом спортзале, будет играть мускулами, ходить на руках, прыгать, как резиновый мячик, а снаружи пусть хоть камни с неба сыплются.

– В Олдершоте сейчас практикуют занятия под музыку. Конечно, только для старших.

Этому типу, развивал мысль Гай, не найдется места среди «Вольных алебардщиков» графа Эссекса. Представителя «Медных подков» или «Яблочного бренди» из него тоже не выйдет – недостоин.

После занятий физической подготовкой следовало в очередной раз переодеться и идти на лекцию капитана Босанквета по военному праву. И лектор, и аудитория пребывали в состоянии, близком к коматозному. Капитан Босанквет требовал единственно тишины.

– Самое главное – следить за выходом поправок и дополнений к боевому уставу и сразу вносить их себе в книжицу. Всегда так поступайте – и проблем у вас не будет.

В шесть тридцать лекция заканчивалась. Курсанты просыпались. Наконец они были свободны. В тот вечер капитан Босанквет попросил задержаться Гая с Эпторпом.

– Джентльмены, я сегодня заглядывал в спортзал. Как по-вашему, занятия физкультурой вам что-то дают?

– Пожалуй, нет, сэр, – отвечал Гай.

– Понимаю. Людей вроде вас они должны скорее тяготить. Кстати, вы можете от них отказаться. Главное, в столовой не мелькайте. Оставайтесь в казарме, а если кто спросит, говорите, что штудируете военное право.

– Огромное спасибо, сэр.

– В один прекрасный день вам доверят людьми командовать. Военное право куда больше пригодится, чем физкультура.

– Если можно, я бы лучше в спортзал ходил, – произнес Эпторп. – Мне после плаца разминка нужна.

– Как угодно.

– Всегда помногу спортом занимался, – пояснил Эпторп уже в казарме. – Сержант Прингл правильно насчет позвоночника говорит. Сразу видно – специалист. А я свой позвоночник в последнее время сверх меры сотрясал. То-то мне нехорошо. Не иначе, все дело в позвоночнике. И вообще, не хочу, чтоб меня стариком или там слабаком считали. Я не хуже остальных. Просто на мою долю больше лишений выпало.

– Кстати, насчет общественного мнения: это правда, что ты Сарум-Смита ко мне отправил?

– Ну да. Денег принципиально не одалживаю и сам в долг не беру. Насмотрелся и на должников, и на кредиторов.

На каждую лестничную площадку полагалось две ванны. В спальнях уже топились углем камины. Огонь поддерживали старики-алебардщики, вновь призванные под королевские знамена и приставленные прислуживать в казармах. Это было для Гая любимейшее время суток. Из-за двери ванной слышался топот – молодые офицеры спешили в кинотеатр, в гостиницу или на танцы. Гай сначала долго мок, потом обмякал в плетеном кресле у камина. Ни одна средиземноморская сиеста не давала такой степени расслабления.

Пришел Эпторп, звать Гая в офицерский клуб. Офицеры-курсанты вольны были являться в любой одежде. Синюю форму приобрели только Эпторп и Гай, и это обстоятельство в определенном смысле выделяло их среди прочих новичков, приближало к боевым офицерам – не потому, что только они могли позволить себе потратить по двенадцать гиней, а потому, что решили инвестировать в традиции Полка алебардщиков.

«Дядюшки», оба в синей форме, вошли в офицерскую столовую – и обнаружили там только майора Тиккериджа и капитана Босанквета.

– Давайте к нам, – хлопнул в ладоши майор Тиккеридж. – Эй! Музыку, кордебалет и четыре розовых джина!

Гай любил майора Тиккериджа и капитана Босанквета. Гай любил Эпторпа. Гай любил картину над камином, изображавшую плац алебардщиков в пустыне, причем плац целехонький. Гай любил весь Полк, любил глубоко и беззаветно.

Ужин был официальный. Выборный председатель стукнул по столу молоточком из слоновой кости, капеллан прочел молитву. Молодые офицеры, привыкшие к трапезам более скорым и менее обильным, находили атмосферу весьма гнетущей.

– По-моему, глупо, – заметил Сарум-Смит, – даже во время еды людей муштровать.

Стол освещался ветвистыми серебряными подсвечниками. Подсвечники знаменовали вехи славной истории полка за последнее столетие. Вехи имели вид осанистых пальм и коленопреклоненных дикарей. Присутствовали человек двадцать офицеров. Большая часть молодых дернула в город; «старики» уехали на окрестные виллы, к женам. Вино подавали, только если в Полку кто-то гостил. Гай в первый вечер сплоховал – попросил кларету, и был тотчас осажен фразой: «А что, разве нынче у кого-то день рождения?»

– Сегодня концерт АЗМB[10]. Пойдем?

– Пойдем.

– Вообще-то, я собирался устав с новыми поправками перебелять.

– Говорят, наш писарь за это дело берет всего фунт и рад-радешенек бывает.

– Лучше самому, – возразил Эпторп. – А на концерт я все-таки пойду. Там должен быть капитан-комендант, а я с ним с первого дня не разговаривал.

– И что ты ему хочешь сказать?

– Ничего конкретного. То есть смотря по ситуации.

Гай выждал несколько минут.

– Слышали, что начальник отделения личного состава сказал? Нас, возможно, отправят на фронт.

– Дружище, а вам не кажется, что отправка на фронт подпадает под категорию «разговоры о делах»?

Тут снова раздался стук молоточка, капеллан прочел молитву, и денщики стали уносить посуду. Процесс съема скатерти неизменно вызывал Гаево восхищение. Капрал становился в конце стола, денщики поднимали подсвечники. Затем следовало едва заметное движение капральских запястий – и скатерть белоснежной лавиной обрушивалась на капральские ботинки.

Стали разносить портвейн и нюхательный табак. Компания распалась на мелкие группки.

У алебардщиков имелся собственный гарнизонный театр. Помещался он в казарме. Гай с Эпторпом пришли, когда мест уже почти не осталось. Первые два ряда держали для офицеров. В середине сидел дородный полковник, которого алебардщики почему-то называли капитан-комендантом, с женою и дочерью. Гай с Эпторпом осмотрелись. Два свободных места было только подле полковника. Этот факт у обоих вызвал замешательство, Гай даже хотел уходить. Эпторп, наоборот, сделал шаг вперед.

– Ну, чего заробели? – прогрохотал капитан-комендант. – Не хотите с начальством рядом сидеть? Познакомьтесь: мое семейство.

Гай с Эпторпом уселись.

– Вы ездите домой на выходные? – спросила полковничья дочка.

– Нет. Видите ли, мой дом – в Италии.

– Не может быть. Вы, наверно, художник или музыкант? Как интересно.

– А я одно время жил в Бечуаналенде, – встрял Эпторп.

– Вам, видно, есть что порассказать, – констатировал полковник. – Ну да после об этом. В конце концов, мы на концерт пришли.

На полковничий кивок зажглись огни рампы. Полковник поднялся на сцену.

– Все мы с нетерпением ждем концерта, – начал он. – Эти очаровательные леди и достойнейшие джентльмены проделали долгий и трудный путь, чтобы нас развлечь. Так давайте же устроим им теплый прием, какой могут устроить только в Полку алебардщиков.

Под бурные аплодисменты полковник уселся на свое место и вполголоса пояснил:

– Вообще, это капелланова обязанность. Просто я изредка даю старику отдохнуть.

Раздались звуки фортепьяно. Занавес стал подниматься. Не дождавшись, пока сцена откроется полностью, полковник погрузился в глубокий, но беспокойный сон. Под гербом алебардщиков, на авансцене, возник театральный коллектив, состоящий из трех пожилых дам, сильно переборщивших с гримом, дышащего на ладан старика, которому грима не хватило, и бесполого существа неопределенного возраста – это оно насиловало инструмент. Все были в костюмах Пьеро и Пьеретт. На коллектив обрушился аванс аплодисментов. Концерт открывал невозмутимый хор. Головы в первых двух рядах одна за другой укладывались на жесткие воротнички. Гай тоже заснул.

Через час он был разбужен песнею, что слышалась на расстоянии буквально в несколько футов. Оказалось, в немощное тело престарелого северянина вселился южный тенор, буйный и безбрежный. Он и полковника разбудил.

– Это ведь не «Боже, храни короля»? – встрепенулся полковник.

– Нет, сэр. Это «Да пребудет Англия вовеки».

Полковник напряг слух и мозг.

– Вы правы. Пока слов не услышу, ни за что мелодию не узнаю. А у старикана изрядный голос, верно?

Это был последний номер программы. Вскоре все стояли по стойке «смирно». Тенор пошел дальше. Он стоял по стойке «смирно», пока артисты и зрители вместе пели государственный гимн.

– Мы в подобных случаях обязательно приглашаем артистов выпить. Назначьте кого-нибудь из молодых, пусть предложат нашим гостям. Вы, верно, получше нашего знаете, как театральную братию развлечь. Кстати, если в воскресенье здесь останетесь и более интересного занятия себе не придумаете, ждем вас к обеду.

– Большое спасибо, сэр, обязательно, – поспешил с ответом Эпторп, к которому приглашение никоим образом не относилось.

– Как, и вы придете? То есть, конечно, тоже приходите. Будем рады.

В офицерский дом полковник не пошел. Комитет по приему артистов был сформирован из пары срочников и троих-четверых Гаевых товарищей. Леди смыли густой грим, сбросили боа и фальшивые брильянты. Теперь их было не отличить от обычных домохозяек, полдня проведших в очереди за продуктами.

Гая притерли к тенору. Тот снял парик, на темени красовались редкие, словно наклеенные, клочья седых волос. Как ни странно, клочья эти тенора молодили, хотя все равно он казался ископаемым. Щеки и нос испещряли кляксы синюшных прожилок, выцветшие слезящиеся глаза утопали в морщинах. Гай давно не видел этакой развалины. Он счел бы тенора алкоголиком, но тот из напитков спросил только кофе.

– В последнее время стоит выпить виски – и бессонница обеспечена, – оправдывался тенор. – Военные все такие гостеприимные, просто чудо. Особенно алебардщики. Вы, «Медные лбы», всегда в моем сердце.

– «Медные подковы».

– Да, конечно, подковы. Я это и имел в виду. В последней кампании мы, артисты, двигались за алебардщиками. Мы вообще всегда с вами ладили. А я ведь все фронты Первой мировой с концертами объездил. Причем, заметьте, добровольцем. Я уже тогда по возрасту не подходил.

– А я с трудом пролез.

– Ну, вы-то молодой. Послушайте, а нельзя ли мне еще чашечку этого восхитительного кофе? Пение, знаете ли, заставляет полностью выкладываться.

– У вас прекрасный голос.

– По-вашему, слушателей проняло? Никогда ведь не знаешь, если сам поёшь.

– Ну что вы. Огромный успех.

– Мы, конечно, на коллектив первой категории не тянем.

– Все номера были замечательные.

Повисла пауза. За столом, куда попали дамы, слышались взрывы смеха. Там-то атмосфера непринужденная, думал Гай.

– Может, еще кофе?

– Нет, спасибо, достаточно.

Пауза.

– Нынче новости с фронта оптимистичнее стали, – заметил тенор.

– Разве?

– Намного оптимистичнее.

– У нас времени на газеты не хватает.

– Еще бы, при такой-то нагрузке. Завидую я вам. Врут ведь напропалую, в газетах, я имею в виду, – печально добавил тенор. – Ни единому слову верить нельзя. Но это правильно. Правильно, несмотря ни на что. Поддерживает население, – донеслось из глубин тенорова уныния. – Нужно ведь каждое утро слышать что-нибудь воодушевляющее, верно?

Вскоре компания растворилась в ночи.

– А этот, с которым ты разговаривал, похоже, интересный человек, – заметил Эпторп.

– Да, интересный.

– Художник с большой буквы. Я было подумал, он в опере поет.

– Не иначе.

– В Гранд-опера, да?

Десять минут спустя Гай лежал в постели. В детстве его приучили на сон грядущий экзаменовать собственную совесть и каяться. Теперь, на военной службе, в ход сего похвального упражнения вклинивались уроки, усвоенные за день. Гай постыдно срезался на навыках составления винтовок в козлы… «Четные номера из средней шеренги должны наклонить дула в сторону первой шеренги и взять винтовки под правую мышку, сначала гарду, в то же время перехватить вертлюг…» Гай уже не мог сказать, у кого больше ребер – у кролика или у кота. Жалел, что не он, а Эпторп выгнал нахальных капралов с мячом. Жалел, что осадил милого, печального старика на предмет «Медных лбов». Разве такого «теплого приема» ждали от него? Да, Гаю было в чем каяться и куда совершенствоваться.

2

В субботу, в полдень, имел место массовый исход из казарм. Гай, как обычно, остался. Потребность в тишине и одиночестве у него была постоянная; именно она, подобно клейму, выделяла Гая из ряда вон, а вовсе не воспоминания, с каждым годом становившиеся все горше; не скромный банковский счет, не синяя форма, не отвращение к спортзалу и не любой из множества мелких симптомов возраста. Эпторп с утра ушел играть в гольф с одним кадровым офицером. Сегодня, думал Гай, времени достаточно: можно переодеваться без спешки – а можно и не переодеваться; можно выкурить сигару после обеда, пройтись по главной улице и купить в ларьке еженедельные газеты – «Спектейтор», «Нью Стейтмен» и «Тэблет», можно подремать над ними у камина в собственной спальне. Именно последнее Гай и практиковал, когда явился Эпторп. Дело приближалось к полуночи. На Эпторпе были фланелевые брюки и твидовый пиджак, изобилующий кожаными заплатками. По лицу его блуждала дурацкая улыбка, глаза стеклянисто поблескивали. Пил, догадался Гай.

– Добрый вечер. Ужинал?

– Нет. И не собираюсь. Слышал пословицу – «Ужин отдай врагу»? Полезно для здоровья.

– Ты что, никогда не ужинаешь?

– Дружище, разве я сказал «никогда»? Кое-когда ужинаю. Нечасто. Даю организму отдохнуть. Видишь ли, в бушах с докторами напряженка, приходится самому. Правило первое: держи ноги сухими. Правило второе: не перегружай организм едой. А третье правило знаешь?

– Не знаю.

– И я не знаю. Придерживайся первых двух – и будешь в полном порядке. Ты, Краучбек, неважно выглядишь. Беспокойство мое вызываешь. С Сандерсом встречаться доводилось?

– Да.

– Так вот, я с ним сегодня в гольф играл.

– И как оно?

– Прескверно. Ветрище, видимость никуда. Девять бросков сделал, потом плюнул. У Сандерса брат в Касанге. Ты небось думаешь, что Касанга – это рядом с Макарикари.

– А что, не рядом?

– От Касанги до Макарикари всего-то тысяча двести миль. И вот что я тебе скажу, Краучбек: для типа, которому тридцать шесть натикало, ты знаешь очень мало. Тысяча двести миль, да по бушам, да по жаре – а ты говоришь: рядом. – Эпторп уселся и вперил в Гая скорбный взгляд. – Хотя какая разница? Чего переживать? Зачем тащиться в Макарикари? Почему бы не остаться в Касанге?

– Ну и почему?

– Потому что Касанга – дыра дырой, дырища, черт бы ее побрал, вот почему. Нет, конечно, если тебе там нравится – пожалуйста. Живи в свое удовольствие. Только меня не упрашивай компанию тебе составить. Тем более что у тебя там будет компания – Сандерсов братец. Если он ему брат хоть на йоту, он должен скверно играть в гольф, но тебе-то что? В Касанге ты и за такое общество Господу хвалу вознесешь. Нет, дыра дырой, дырища, так ее и так. Не понимаю, что ты там забыл.

– Эпторп, лег бы ты спать.

– Давно бы лег, если б не один был. Так всегда и везде, Макарикари, Касанга – без разницы. Сначала сидишь с приятелями в клубе, пьешь, и все вроде хорошо, все вроде славно. А потом время расходиться, и перед тобой перспектива лечь в одинокую постель. Мне нужна женщина.

– В казармах женщин нет.

– Да не для этого. Мне поговорить с женщиной хочется. Без этого-то я могу. Только не подумай, что я какой-нибудь рохля. Рохлей никогда не был, в свое время и этому тоже должное отдал. И еще отдам, буде случай представится. Просто мне не обязательно. Я выше половых сношений. Приучил себя – в бушах-то насчет женщин совсем никак. Нужно уметь себя настроить, иначе с ума сойдешь на почве секса. А вот поговорить – поговорить хочется.

– А мне не хочется.

– Ты в смысле, чтоб я ушел? Ладно, старина, уйду. Я не такой толстокожий, каким кажусь. Сразу вижу, если моим обществом тяготятся. Прости, что столько времени навязывался. Виноват. Очень виноват.

– До завтра.

Однако Эпторп и не думал уходить. Он сидел и вращал своими стеклянистыми глазами. Ощущение было, что раскрутили барабан рулетки, и теперь он замедляется и может остановиться на любой цифре. Что выпадет: женщины? Африка? Здоровый образ жизни? Гольф? Выпали ботинки.

– Угораздило же меня сегодня надеть туфли на резиновом ходу, – произнес Эпторп. – Как говорится, и на старуху бывает проруха. Всю игру мне испортили. Только и делал, что скользил.

– Эпторп, честное слово, шел бы ты спать.

Однако со стула Эпторп поднялся только через полчаса. И сразу же сел на пол, откуда и продолжал разговор, кажется, не замечая перемены позиции. Очередной приступ просветления ознаменовался фразою:

– Ох, старина, до чего же славно с тобой поговорить. Давай как-нибудь на днях продолжим. А сейчас я жутко спать хочу. Если ты не против, я бы лег.

И Эпторп действительно лег, где сидел, и лежал тихо. Под его мерное дыхание Гай забрался в постель и тоже заснул. Проснулся он в полной темноте, от кряхтенья и топота. Гай включил свет. Эпторп заморгал, однако в голосе его слышалось сдержанное достоинство.

– Доброе утро, Краучбек. Я искал уборную. Наверно, не туда свернул. Спокойной ночи.

И он вышел и не закрыл за собой дверь.

Наутро денщик, явившийся будить Гая, сообщил:

– Мистер Эпторп заболел. Просил вас зайти, как оденетесь.

Гай нашел Эпторпа в постели, с черным лакированным ящичком на коленях.

– Что-то мне не по себе, Краучбек. Совсем скверно, если начистоту. Наверно, весь день проваляюсь.

– Врача вызвать?

– Не надо. Это у меня приступ бечуанской лихорадки. Посещает меня, зараза этакая, с достойной лучшего применения регулярностью. Ну да я-то знаю, как с ней бороться. – Эпторп помешивал в стакане беловатую жидкость. – Жаль только, обещался обедать с капитан-комендантом. Надо бы ему шифровку послать.

– Может, лучше записку?

– Эх, старина, я и имел в виду записку. Просто в армии записки принято называть шифровками.

– Скажи, Эпторп, а ты помнишь, как заходил ко мне вчера вечером?

– Конечно, помню. Странный вопрос, дружище. Тебе известно, я не трепло, просто иногда люблю дать челюстям работу, особенно с душевным человеком. А сегодня мне нехорошо. Чертово поле для гольфа, как же там было сыро и холодно. У меня, стоит продрогнуть, непременно приступ бечуанской лихорадки начинается. Краучбек, старина, будь добр, дай мне лист бумаги и конверт. Напишу-ка я капитан-коменданту, пока при памяти. – Эпторп хлебнул своей микстуры. – Еще одно одолжение, Краучбек: поставь мою аптечку куда-нибудь, только так, чтобы я мог до нее дотянуться.

Гай взял лакированный ящичек, который при ближайшем рассмотрении оказался полон пузырьков с наклейками «Яд», поставил на стол, а Эпторпу подал бумагу.

– Как думаешь, годится, если написать «Сэр, настоящим имею честь уведомить вас»?

– Не годится.

– Тогда просто «Достопочтенный полковник Грин»?

– Лучше «Достопочтенная миссис Грин».

– Точно. Нужно же к хозяйке обращаться. Краучбек, ты гений этикета. «Достопочтенная миссис Грин». Без вариантов.

* * *

Полк алебардщиков отличался поголовным присутствием на каждой церковной службе. Папизм и сектантство были здесь вроде экзотики. Подготовка к конфирмации, осуществлявшаяся капелланом, входила в число обязательных дисциплин для новобранцев. Городская церковь являлась заодно и полковой часовней. По воскресеньям для полка резервировался весь задний неф. Строевым шагом, повзводно шествовали алебардщики к воскресной обедне. После обедни вдовы, жены и дочери военных, которыми изобиловал город, которым алебардщики стригли газоны, а интенданты тайком продавали говядину, с молитвенниками собирались в офицерском клубе, чтобы в течение часа пить чай и перемывать кости. Более ни в одном уголке Англии поздневикторианский дух не возрождался в столь полном объеме – и в столь непринужденной обстановке.

Гай, как единственный офицер-католик, отвечал за посещение месс. Католиков в полку насчитывалось не больше дюжины, все военнообязанные ополченцы. Еще на плацу Гай проверил, в порядке ли их форма, и повел своих подопечных в крытую жестью церквушку, что размещалась в переулке. Святой отец, недавний выпускник колледжа Святого Патрика, с большим скептицизмом относился как к Великому альянсу, так и к британской армии, последнюю полагая виновницей прогрессирующей распущенности нравов в отдельно взятом городе. Правда, в то утро проповедь на однозначно оскорбительную не тянула; святой отец даже не дал материала для письменной жалобы, и все-таки при словах «Нам выпало жить в страшные времена сомнений, опасностей и страданий» Гай едва не задохнулся от возмущения. Времена-то были отмечены славой, самоотвержением и героизмом.

После мессы, когда солдаты уже вышли из церкви и построились, чтобы проделать славный путь обратно в казармы, святой отец тронул Гая за рукав.

– Капитан, заглянули бы в мое скромное жилище. Мне тут один добрый самаритянин бутылочку виски преподнес, так вот она стоит и плачет, бедная, умоляет, чтоб ее откупорили.

– Не могу, отец Уилан. Надо солдат в казармы отвести.

– Хороша же у нас армия, нечего сказать. Двенадцать человек здоровенных парней сами дорогу не найдут, что ли? Полмили без офицера не осилят?

– Таков приказ, ничего не попишешь.

– Кстати, капитан, позвольте напомнить, что его светлость хотел бы получить список всех католиков-алебардщиков. В прошлое воскресенье я уже имел удовольствие сообщить вам об этом.

– Спасибо за трогательную заботу. Вероятно, в отсутствие католического капеллана вам, отец Уилан, от военного министерства идет дотация, размеры которой напрямую зависят от количества душ?

– Ну идет, и что? Все по закону, капитан.

– Я не капитан. Обратитесь к начальнику отделения личного состава.

– Да я ведь человек мирный – где уж мне в чинах разбираться?

– Просто напишите: «Королевский полк алебардщиков, начальнику отделения личного состава». В собственные руки передадут.

– Не хотите помогать – не надо. Да пребудет с вами Господь, – процедил отец Уилан и обернулся к женщине, которая, видимо, давно уже стояла подле него. – Итак, дочь моя, нынче-то что вас тяготит?

Путь в казармы лежал мимо приходской церкви, строения величественного и затейливого, в которое преобразовалась более ранняя постройка из кремня и серого камня, с низкими арками, характерными для английской готики. Церковь окружало ухоженное кладбище, а от дороги отделяли древние тисы. С потолочных балок, подобно паутине, свешивались знамена Полка алебардщиков. Они успели примелькаться Гаю – каждую субботу он заглядывал в церковь с отчетом. Верно, с такого же порога сэр Роджер Уэйбрукский, не забыв замкнуть на своей жене пояс верности, отправился в поход, который ему не суждено было завершить.

Офицерские жены и вдовы, благословленные куда большею свободою, нежели леди Уэйбрук, уже собрались в клубе-столовой. Гай успел познакомиться почти со всеми. Битых полчаса он отдавал распоряжения насчет хереса, подносов и легких сигарет. Нынче свою жену привез Леонард, офицер из Гаева взвода, молодой, атлетически сложенный. Миссис Леонард была явно в положении. Гай почти не знал Леонарда – тот на ночь уходил домой, – однако считал образчиком идеального алебардщика. Если Эпторп просто производил впечатление бывалого солдата, то Леонард казался сработанным из материала, самим Господом назначенного для ваяния доблестных алебардщиков. До войны Леонард был страховым агентом, зимою каждую субботу, со старой кожаной сумкой, набитой спортивным снаряжением, ездил играть в футбол за свой клуб, причем все в отдаленные районы. В команде он был полузащитником.

В приветственной речи капитан-комендант подпустил намек, что после войны кое-кому из стажирующихся офицеров светит постоянный воинский чин. Гай воображал, каким станет Леонард лет через двенадцать – волосатым харизматичным добряком вроде майора Тиккериджа. Воображал, пока не увидел его жену.

Чета Леонард беседовала с Сарум-Смитом. О деньгах.

– А я тут не по своей воле, – говорил Сарум-Смит. – Прошлое воскресенье провел в городе, так это стоило мне пять фунтов. Нет, когда я работал, я мог дважды столько потратить и глазом не моргнуть. Просто в армии приходится каждый пенни считать.

– Мистер Краучбек, это правда, что после Рождества полк переводят?

– Думаю, да.

– Ужасно глупо. Не успели на одном месте освоиться, как, извольте радоваться, надо переезжать. Не вижу смысла.

– Вот чего я точно делать не стану, – гнул свое Сарум-Смит, – так это планшет покупать. И устав тоже.

– Говорят, мы должны будем сами платить за полевую форму. Правда, она еще не готова. По-моему, это чересчур, – высказался Леонард.

– Невелика выгода быть офицером, – продолжал Сарум-Смит. – Денежки из тебя так и тянут, так и тянут. Вечно платишь бог знает за что. Военное министерство так под рядовых стелется, что на бедняг-офицеров у него уже просто времени нет. Получаю, к примеру, вчера счет из клуба. В частности, три шиллинга надо уплатить за так называемые развлечения. Что еще за развлечения, спрашиваю. А мне говорят: это ваша доля за напитки, выставленные для артистов. А я даже на концерт не ходил, и уж тем более пить не оставался.

– Ты же не хочешь, чтобы потом артисты в других полках рассказывали, какие алебардщики скупердяи? – уточнил Леонард.

– Пусть рассказывают, переживу. И вообще, бьюсь об заклад: половина спиртного благополучно пролилась в глотки кадровых офицеров.

– Тише: вон один сюда идет, – прошипел Леонард.

Приблизился капитан Сандерс.

– Миссис Леонард, вы знаете, что капитан-комендант ждет вас с мужем сегодня к обеду?

– У нас другие планы, – мрачно отвечала миссис Леонард.

– У вас планы, а у меня человека не хватает. Эпторп отпал. Вас, Краучбек, уже пригласили? Сарум-Смит, может, вы?

– Нет уж, увольте.

– Зря. Вам бы понравилось. Семейство Грин – чудесные люди.

– Ладно, пойду.

– Что-то я дядю Эпторпа сегодня не видел. Как он?

– Кошмарно.

– Ему вчера туго пришлось. То-то я его по полю погонял. Настоящий курс молодого бойца.

– У Эпторпа бечуанская лихорадка.

– Раньше он свой недуг иначе называл.

– Его бы в мое положение, слабака, – буркнула миссис Леонард.

Сарум-Смит расхохотался. Капитан Сандерс отошел.

– Дэйзи, ради всего святого, веди себя прилично. Я очень рад, что вы, дядя, тоже будете у капитан-коменданта. А Дэйзи нам придется одергивать. Она нынче в дурном настроении.

– Хорошо бы Джим тоже захворал. А то всю неделю по плацу марширует, и в воскресенье ему покоя нет. Иногда забываю, как он и выглядит. Всем служащим выходные полагаются, только не вам, алебардщикам.

– Капитан-комендант – милый человек. Кажется.

– Не буду спорить. Моя тетушка Марджи тоже очень милая. Но ваш капитан-комендант вряд ли согласился бы с ней свой выходной провести.

– Не обращайте внимания на Дэйзи. Она всегда ждет не дождется воскресенья – скучает одна, бедняжка, ведь ей сейчас не до гостей и прочего.

– По-моему, вы, алебардщики, вообще очень много о себе воображаете, – парировала миссис Леонард. – У летчиков все по-другому. Вот мой брат – подполковник авиации, так он продовольственным обеспечением ведает. Говорит, точно и нет никакой войны, точно в конторе работаешь, даже легче. Алебардщики же день и ночь, и в будни и в праздники, помнят, кто они такие. Да кому я рассказываю.

Сарум-Смит окинул взглядом товарищей и дам. Дамы держали на коленях молитвенники и перчатки, в руках – сигареты и бокалы с хересом, переговаривались на повышенных тонах, нарочито оживленно.

– Надо полагать, этот херес тоже в счет включат, – съязвил Сарум-Смит. – Как по-вашему, во сколько капитан-комендант свой обед оценит?

– Да тише ты, успокойся, – оборвал Леонард.

– Жаль, что Джим в ВВС не пошел, – вздохнула миссис Леонард. – Впрочем, наверняка еще не поздно перевестись. Там по крайней мере офицеров с места на место не гоняют – раз обосновались на базе, так на ней и сидят. Работают в определенные часы, точно в контору ходят. И люди всё такие славные. Джиму я, конечно, летать не позволю, тем более что других обязанностей полно, вроде как у моего брата.

– Во время войны, конечно, не худо числиться среди аэродромного персонала, – возразил Сарум-Смит. – Только война-то рано или поздно кончится. А какие перспективы на авиабазе в мирное время? Да никаких. То ли дело алебардщики – они всегда могут продвинуться по службе.

Через пять минут миссис Грин и мисс Грин, жена и дочь капитан-коменданта, поднялись и стали созывать гостей.

– Упаси бог припоздниться, – бормотала миссис Грин. – Самого Бена Ричи-Хука ждем. А он страшен, если его вовремя за стол не усадить.

– Он вообще страшен, – заметила мисс Грин.

– Нельзя так говорить о будущем бригадном генерале алебардщиков.

– Джим, это ты о Ричи-Хуке мне рассказывал? – оживилась миссис Леонард, свое отвращение к перспективе обеда выражавшая тем, что обращалась сугубо к мужу. – Это Ричи-Хук головы как капусту рубит?

– Да, он горяч.

– Мы его очень любим. В душе, – пояснила миссис Грин.

– Я слыхал о Ричи-Хуке, – произнес Сарум-Смит, будто раздумывая, стоит ли сознаваться: в его устах «слыхать о Ричи-Хуке» прозвучало равносильно «отметиться в полицейском участке».

Гаю имя Ричи-Хука тоже было не в новинку. Ричи-Хук, герой Первой мировой, enfant terrible среди алебардщиков, самый молодой командир роты в новейшей истории, крайне медленно продвигался по службе, постоянно получал ранения и награды, был представлен к кресту Виктории, дважды находился под трибуналом за неподчинение приказу на поле боя, дважды признавался невиновным по причине блестящего завершения самовольно предпринятых операций, окопы рыл что твой крот. Слабые духом приносили трофейные каски – Ричи-Хук как-то возвратился из рейда по ничейной территории с двумя головами немецких часовых. За ним тянулись два кровавых пунктира. Ричи-Хук патологически не переваривал мирного времени. Всюду, где лилась кровь и вспыхивал порох, от графства Корк до Матто Гроссо, материализовывался Ричи-Хук. Еще недавно он был замечен в Святой земле, за метанием ручных гранат в садики инакомыслящих арабов. И это далеко не полный список сведений, почерпнутых Гаем из офицерской столовой.

Капитан-комендант занимал добротный, без изысков дом на окраине военного городка. У порога миссис Грин осведомилась:

– Джентльмены, кто-нибудь из вас курит трубку?

– Нет.

– Нет.

– Нет.

– Какая жалость. Бен предпочитает тех, кто курит трубки. А сигареты вы курите?

– Да.

– Да.

– Да.

– Какая жалость. Бен считает, если куришь – кури трубку, а не хочешь трубку – не кури вовсе. Мой муж, например, при Бене всегда только с трубкой. Конечно, он старше по званию, но Бен же авторитетов не признает. Муж его побаивается.

– Побаивается? Да папа при подполковнике только что заикаться не начинает от страха, – перебила мисс Грин. – Просто жалко смотреть.

Леонард от души расхохотался.

– Ничего смешного, – буркнула миссис Леонард. – Захочу курить – и буду.

Впрочем, более никто не разделял бунтарского настроя миссис Леонард. Трое юных алебардщиков пропустили дам в калитку и, мучимые дурными предчувствиями, прошли следом. Предчувствия оправдались: отделенный от группы гостей только зеркальным оконным стеклом, Ричи-Хук, подполковник и без пяти минут бригадный генерал, явился им во плоти. Единственный глаз его был черен, взгляд испепеляющ; черны были и брови, и повязка на месте второго, отсутствующего глаза. Нос подполковник имел тонкий, длинный и скошенный на сторону, монокль – в стальной оправе. При виде дам подполковник весьма дружелюбно обнажил зубы и выразительно посмотрел на внушительные наручные часы. Из уст его вырвалось нечто нечленораздельное, но явно окрашенное сарказмом.

– Боже, – охнула миссис Грин. – Не иначе, мы опоздали.

Они вошли в гостиную. Полковник Грин, до сих пор трясшийся от ужаса в непосредственной близости к серебряному подносу с коктейлями, разразился жалкою улыбкой. Подполковник Ричи-Хук, и в мыслях не имевший узурпировать хозяйскую власть, а скорее исполнявший обязанности сторожевого пса – такие псы еще недавно охраняли от Гая подступы к военной службе, – строевым шагом направился к гостям. Миссис Грин попыталась было представить гостей по всей форме, но ей не дали.

– Еще раз назовите фамилии. Что-то я не понял. Леонарда вижу, Сарума вижу, Смита вижу, а Краучбек где? Где четвертый? А, понял. И при ком жена? – Миссис Леонард достались тяжелый взгляд и оскал.

– Это Леонард при мне, – отрезала она.

Пока что Гай не наблюдал ни паники, ни даже подобострастия. Может, все не так фатально, подумал он. Недовольным казался только Леонард.

– Отлично. – Ричи-Хук потер руки. – Великолепно.

– Вот так с ним и надо разговаривать, – одобрила миссис Грин.

Полковник Грин сделал стойку.

– Джин для леди, – распорядился Ричи-Хук, вытянул изувеченную руку в черной перчатке (уцелели только два с половиной пальца), вцепился в бокал и подал его миссис Леонард. Впрочем, настроение его тотчас изменилось – Ричи-Хук сам пить не стал.

– Хорошо идет, если, конечно, после обеда у вас никаких дел.

– Абсолютно никаких, – подтвердила миссис Леонард. – По воскресеньям я обычно свободна.

– На передовой воскресений не полагается, – сообщил Ричи-Хук. – И вообще, от этой привычки надо избавляться – так и войну проиграть недолго.

– Бен, вечно вы нагнетаете.

– Виноват, Джефф. Наш полковник – человек с мозгами, – этим признанием Ричи-Хук будто объяснял, почему так мягко реагирует на критику. – Он был начальником оперразведштаба, еще когда я всего-навсего взводом командовал. Поэтому он и живет в шикарном доме, а я по палаткам кочую. Вы когда-нибудь кочевали по палаткам? – ни с того ни с сего спросил он Гая.

– Случалось, сэр. Я одно время жил в Кении. Несколько раз совершал вылазки в буши.

– Молодчина. Джин для бывалого поселенца. – Черная культя дернулась, схватила бокал и сунула Гаю в ладонь. – Охотиться доводилось?

– Однажды на ферму забрел старый лев. Я его застрелил.

– Как, говорите, вас звать? Краучбек? У меня тут один офицер, который тоже из Африки прибыл. Только мне помнилось, у него какая-то другая фамилия. Вот попомните мое слово: на фронте африканский опыт пойдет по сотне фунтов минута. Видел я одного типа в списках, так он полжизни в Италии пронежился. Я бы на такого гроша ломаного не поставил.

Мисс Грин сделала в адрес Гая страшные глаза, и Гай воздержался от уточнений.

– В Африке вообще есть где разгуляться, – продолжал Ричи-Хук. – Помню, после очередного конфликта с начальством заслали меня к Родезийским африканским стрелкам. Славные ребята, если, конечно, спуску им не давать. Одно плохо: до смерти боятся носорогов. Наш лагерь был на берегу озера, так вообразите, повадился на водопой старый, замшелый такой носорожище. Так и рассекает каждый вечер прямо по плацу, так и рассекает, мерзкая скотина. Хотел я его прищучить, а командир и говорит: нельзя, мол, нужна лицензия на отстрел. И прочую чушь. Такой, знаете, зануда, просто индюк надутый, – Ричи-Хук с полминуты подбирал пример из жизни командира, чтобы у слушателей не осталось сомнений в правильности данной им характеристики, – из тех, знаете ли, что по дюжине сорочек в чемодане с собой возят. Ну а я взял да и заложил взрывчатку на носорожьей тропе, дождался, пока зверюга пойдет на водопой, и дернул за веревочку. Вот в ком в ком, а в носороге я такой прыти не подозревал. Как припустил, да по плацу, да прямиком в лагерь. Чернокожий на пути попался – он его на рог насадил. То-то крику было, никогда не слышал, чтобы люди так орали. Тут уж я его и пристрелил, и никто мне слова не сказал, тем более что носорожина и на сержанта со своим рогом набросился.

– А бедняга-сержант, не иначе, с тех пор бечуанской лихорадкой страдает, – не удержалась миссис Леонард.

– Что? Как? – не понял подполковник Ричи-Хук. Ремарка миссис Леонард на сей раз его отнюдь не позабавила.

– Где, говорите, вы служили, Бен? – пришла на выручку миссис Грин.

– В Сомали. На границе с Огаденом.

– Не знал, что в Сомали водятся носороги, – заметил полковник Грин.

– Теперь их там водится на одного меньше.

– А что сержант – выжил?

– Еще бы. Через неделю в строю был как штык.

– Далеко не все, о чем рассказывает подполковник Ричи-Хук, следует понимать буквально, – пояснила миссис Грин.

Уселись за стол. Прислуживали двое алебардщиков. Мясо на порции разрезала миссис Грин. Ричи-Хук схватил вилку, пронзил свой кусок, быстро и аккуратно разрезал его на квадратики, отложил нож, взял вилку в правую руку и принялся торопливо и молча есть. Каждый квадратик он макал в соус из хрена и забрасывал поглубже в рот. Поев, Ричи-Хук снова заговорил. Если бы не принадлежность к Полку алебардщиков, подразумевающая рыцарское отношение к женщине и подчеркнутая парадной формой, можно было бы подумать, будто Ричи-Хук, обиженный на едкое замечание миссис Леонард, пытается ее уязвить – очень уж пронзительно смотрел он своим единственным свирепым глазом, очень уж выдаваемая им информация казалась нацеленной на убиение надежд и чаяний молодой жены и будущей матери.

– А известно ли вам, что это благодаря мне Военное министерство стало раскочегариваться? Там наконец признали заслуги нашего полка. Я собственноручно бумагу составил. Она все инстанции прошла – и получила одобрямс. Теперь нас будут задействовать в ООО.

– Не сочтите за труд, расшифруйте, – попросила миссис Леонард.

– ООО значит «Особо опасные операции». В наше распоряжение предоставят тяжелые пулеметы и минометы. Подчиняться мы будем комитету начальников штабов, а не штабу дивизии. Один болван-артиллерист из управления боевой подготовки вякнул было что-то против, да я мигом рот ему заткнул. Вдобавок нам выделяют отличную территорию в Хайлендс.

– Это в Шотландии, что ли? Значит, там мы обоснуемся?

– Ну да. И формирование там будет проходить.

– Я хотела сказать, мы и летом будем в Шотландии? Тогда мне надо начинать готовиться.

– Где мы будем летом, зависит от наших друзей фрицев. К лету рассчитываю доложить, что бригада полностью готова к боевым действиям. Нечего резину тянуть. Нельзя солдат до бесконечности натаскивать – в определенный момент они устают, и после уж идет спад. Нет, солдат нужно использовать, пока они на взводе… Использовать, – мечтательно повторил Ричи-Хук. – В расход пускать. Представьте, что долго и тщательно собирали фишки в стопочку и вдруг все на кон поставили – так вот, в бою то же самое. В этом, доложу я вам, вся соль жизни и заключается – обучить людей, а потом бросить против превосходящих сил противника. Вообразите, у вас идеальная армия. Каждый уверен в товарище, как в себе самом. Солдаты читают мысли командира. Действуют, не дожидаясь приказа, как овчарки. Тут-то вы и выступаете, и, глядишь, через неделю, а то и через несколько часов от подразделения три калеки осталось. Даже если битва выиграна, вы изменились, причем навсегда. Получаете пополнение, идете на повышение. Короче, как говорится, «вся жизнь разрушена, и снова вам нужно все воссоздавать с основ»[11]. Так что, миссис Леонард, сами видите: нет смысла спрашивать, где мы будем и когда. Джентльмены, в футбол все играют?

– Нет, сэр.

– Нет, сэр.

– Да, – отозвался Леонард.

– А в регби?

– Нет, сэр. Но мы болеем за «Росслин-парк».

– Жаль. Солдаты в регби ничего не смыслят, кроме валлийцев, конечно, а у нас их негусто. Офицер же должен играть с солдатами. Тогда они к вам проникаются, а вы – к ним. Даже если кому кости переломают, обид никаких. У меня в роте одно время было больше пострадавших на регби, чем в боевых действиях. Ну да ничего, противнику тоже несладко пришлось. Некоторые, знаете ли, калеками на всю жизнь остаются. Один парнишка, очень храбрый – правым полузащитником играл, – так он до сих пор хромает, если не погиб, конечно. Ладно, сами можете не играть, но следить за матчами просто обязаны. Помню, одному нашему сержанту ногу оторвало. Положение безнадежное, бедняга кровью истекает, потому что вместе с ногой ушло и полтуловища. Не жилец, в общем. Агонизирует, причем в полном сознании. Ну и вот, святой отец над ним навис, пытается молитву из него выжать, а я с другого боку стою. Парень же думать может только о футболе. К счастью, я знал результаты последнего матча, а какие не знал, те придумал. Сказал сержанту, что выиграла команда из его родного города, и он умер с улыбкой на устах. Теперь, если какой святоша начинает много о себе понимать, я ему эту историю излагаю. С католическими священниками, конечно, все по-другому. Эти ни с живого, ни с умирающего не слезут. Так и дуют в уши, адскими муками стращают, тьфу. От одного ужаса сколько народу перемерло.

– У нас мистер Краучбек – католик, – сказала миссис Грин.

– Виноват. Опять не подумавши ляпнул. Какой же я бестактный. Все дело в том, дружище, что вы в Африке жили, – обратился Ричи-Хук к Гаю. – Там все миссионеры правильного толка. Сам проверял. От местных глупостей не потерпят. А то им, черным в смысле, только волю дай, и начнется: «Моя малчика иметь такой клистианск душ, как белий патрон». Вы, Краучбек, еще этих католиков во всей красе не видели. Вот пожили бы в Италии, как этот тип из списков, в самом что ни на есть рассаднике… Или в Ирландии – там каждый падре террористов поддерживает и даже не таится.

– Бен, почему вы пудинг не кушаете? Невкусно? – спросила миссис Грин.

Подполковник Ричи-Хук обратил взор единственного глаза на тарелку с яблочным пудингом и до конца обеда осуждал главным образом меры предосторожности против воздушных налетов. Возражений не поступало.

В гостиной, за кофе, подполковник Ричи-Хук проявил себя с неожиданной стороны. Каминную полку украшал календарь, к ноябрю отощавший и изрядно засаленный. На календаре имели место гномики, нарядные поганки, цветы колокольчики, розовые херувимы и стрекозы.

– Какая прелесть, – воскликнул Ричи-Хук. – Прелесть, говорю я, и спрашиваю: кто не согласен?

– Вы правы, сэр: прелесть.

– Впрочем, довольно умиляться. Мне еще на мотоцикле ехать. Надо кости поразмять. Кто со мной?

– На Джима не рассчитывайте, – подсуетилась миссис Леонард. – Мы идем домой.

– Как угодно. А вы двое?

– С радостью, сэр.

Городок, занятый алебардщиками, почти не годился для пеших прогулок. Прелестное было бы местечко, если бы от исторического центра не расходились, как круги по воде, культурные слои более позднего тяжелого наследия. Кто хотел пасторалей, должен был углубиться минимум на три мили в окрестности. Впрочем, эстетические запросы Ричи-Хука вполне удовлетворились календарем.

– Всегда, когда приезжаю, делаю круг минут на пятьдесят, – поделился подполковник.

И поскакал прерывистым галопом, подстроиться под который не было никакой возможности. Ричи-Хук привел спутников к железной дороге. Вдоль нее бежала, отделенная забором из гофрированного железа, гаревая дорожка.

– Ну вот мы и вне пределов слышимости капитан-коменданта, – начал Ричи-Хук, но по причине поезда сам оказался вне пределов слышимости своих собеседников. Когда слышимость восстановилась, Ричи-Хук говорил следующее: – В полку слишком много фланели. Фланель в мирное время хороша. На войне от нее никакого проку. И вообще, вам не бездумное подчинение нужно, о нет. Вам нужно, чтобы солдаты вас боготворили. Вот когда я ротой командовал и ко мне приходил провинившийся солдат, я всегда его спрашивал: «Мне самому тебя наказать или к командиру направить?» И представьте, никто не хотел к командиру. Я, бывало, всыплю шесть розог, и дело с концом. Конечно, не без риска. Меня под трибунал могли отдать. Только никто ни разу не пожаловался, а дисциплина такая другим ротам и не снилась. Вот что я имею в виду, когда говорю «боготворить». – Ричи-Хук подпрыгивающей походкой стремился вперед. Алебардщики не нашлись с ответом. Выждав достаточно, Ричи-Хук добавил: – Впрочем, вам к таким методам прибегать не надо, во всяком случае, на первых порах.

Прогулка продолжалась по большей части в молчании. Если Ричи-Хук раскрывал рот, то исключительно с целью пересказать грубую солдатскую шутку или разразиться нарочитым каламбуром. Одним при слове «война» представляются хитрые разведчики, другим – жестокие перестрелки; ассоциации харизматичного Ричи-Хука не шли дальше мокрой тряпки на дверном косяке или ежа под подушкой. В целом Ричи-Хук воспринимал войну как растянутую во времени «проверку на вшивость».

Прошло двадцать пять минут. Ричи-Хук взглянул на часы.

– Мы должны уже переходить рельсы. Что-то я сдавать начал.

Вскоре они действительно приблизились к железнодорожному мосту. По другую его сторону виднелась точно такая же гаревая дорожка, точно так же от рельсов ее отделял гофрированный железный забор. По ней-то они и пошли обратно.

– Придется сделать рывок, если хотим уложиться во время.

Они почти побежали. У ворот казармы Ричи-Хук снова взглянул на часы.

– Сорок пять минут. Отличный марш-бросок. Рад был познакомиться поближе, джентльмены. Скоро мы будем часто видеться. Так, а где же мой мотоцикл? Да, я ведь оставил его возле караульной. – Ричи-Хук открыл сумку для противогаза и продемонстрировал скрученные вместе пижаму и расческу. – Вот и весь мой багаж, джентльмены. Больше эта сумища ни на что не годится. До свидания.

Гай с Сарум-Смитом отдали честь. Ответом им было облако пыли.

– Типичный старый вояка. Классика жанра, – прокомментировал Сарум-Смит. – Похоже, твердо решил нас в расход пустить.

* * *

В тот вечер Гай заглянул к Эпторпу, узнать, пойдет ли он на ужин.

– Нет, дружище, не пойду. Что-то в этот раз бечуанская лихорадка никак отпускать не хочет. Отпустит, конечно, никуда не денется, главное – не спешить. Как обед?

– Присутствовал наш будущий бригадный генерал.

– Экая досада, что меня не было. Впрочем, может, оно и к лучшему – незачем первое впечатление портить. Не хочу, чтобы бригадный генерал видел меня таким бледно-зеленым. Ну, как он тебе показался?

– Ничего. Главным образом потому, что принял меня за тебя.

– Как это? Объясни толком, старина.

– Он запомнил, что один офицер жил в Италии, а другой сражался в Африке. Решил, что сражался я.

– Мне это не по душе, старина.

– Так ведь не я начал, а Ричи-Хук. Его сразу не поправили, а потом было слишком поздно.

– Значит, надо сейчас поправить. Послушай, старина, ты должен все ему объяснить в письме.

– Не говори ерунды.

– Старина, мне не до шуток. Впечатление, будто ты меня опередил, воспользовался моим недомоганием, роль мою сыграл. Может, это на всю мою карьеру повлияет? Ты и именем моим назвался?

– Нет, что ты.

– Если не будешь Ричи-Хуку писать, я сам напишу.

– Конечно, не буду. Он решит, что ты сумасшедший.

– Ладно, обмозгую на досуге. Дело-то деликатное. В голове не укладывается, как ты такое допустил.

Эпторп не стал писать подполковнику Ричи-Хуку, но с тех пор пестовал обиду на Гая и если, забывшись, расслаблялся в его обществе, сам себя одергивал.

3

Курс начальной подготовки закончился незадолго до Рождества. Гаю и его товарищам предоставили недельный отпуск. Перед отъездом новоиспеченных офицеров – и главным образом в их честь – была запланирована гостевая вечеринка. Предполагалось, что в казармы они теперь возвратятся не скоро. Каждый офицер чувствовал: его личный гость будет оценен по всем статьям – и отнесся к выбору с максимальной серьезностью. Эпторп, например, чуть не лопался от гордости за своего гостя.

– Мне крупно повезло, – поделился он. – Уломал самого Корнера, того, который Болтун. Я-то и не в курсе был, что он вообще в Англии, хорошо, светская хроника подвернулась.

– Кто это – Корнер, который Болтун?

– Ну ты даешь, старина, – о Болтуне не слышал! С другой стороны, где тебе и слышать было, ты ж на этом своем ранчо сидел, в сытой Кении, и в ус не дул. А вот задай ты такой вопрос в настоящей Африке – под настоящей Африкой я разумею территорию от Чада до Мозамбика, – тебя бы точно шутником сочли. Болтун – он интереснейший персонаж. Посмотреть на него – просто дикая тварь из дикого леса, усомнишься, ей-богу, что ножом с вилкой владеет. А на самом деле Болтун – епископский сын, учился в Итоне и Оксфорде со всеми вытекающими, вдобавок на скрипке пилит, что твой Паганини. Он во всех списках есть.

– В списках музыкантов?

– Нет: в списках бравых вояк. А ты кого приведешь, если, конечно, позволительно такие вопросы задавать?

– Пока не знаю.

– Ну-ну. Я-то думал, у парня вроде тебя куча знакомых.

Эпторп все еще дулся из-за недоразумения с Ричи-Хуком.

На Рождество Гай напросился к Бокс-Бендерам. Анджела написала, что Тони тоже дали отпуск. Гаю удалось перехватить Тони в Лондоне. Таким образом, вопрос с гостем был решен в последний момент. Дядя и племянник отправились на вечеринку алебардщиков. Тогда-то они впервые увидели друг друга в военной форме.

– Да, дядя Гай, здорово же ты вырядился. Я бы ни за что не простил себе, если б такое зрелище проворонил, – констатировал Тони еще на вокзале.

– Вот-вот: меня тут все дядей называют. Сам убедишься, – отвечал Гай.

Они пошли по гравийной дорожке к казармам, где были устроены комнаты для гостей. Встречный алебардщик отдал честь. Тони вяло потянулся к козырьку, каковое обстоятельство немало покоробило Гая.

– Послушай, Тони, может, в вашем полку это в порядке вещей, только у нас, у алебардщиков, принято отвечать на приветствие четко и с энтузиазмом.

– Дядя Гай, неужто надо напоминать тебе, что я старше по званию?

Зато потом, в течение всего вечера, Гай ужасно гордился племянником. Действительно, Тони был такой видный в форме цвета хаки, с черными кожаными ремнями. Гай представил его председателю клуба.

– Значит, вы только что из Франции? В таком случае воспользуюсь служебным положением – посажу вас рядом с собой. Хочу из первых рук узнать, что там происходит. По газетам ничего не поймешь.

Болтун Корнер бросался в глаза безо всяких дополнительных церемоний. Дочерна загорелый, угрюмый тип, с седыми, стриженными бобриком волосами, он не отходил от Эпторпа. Ясно было, почему Корнера причислили к разряду дикарей; била в лоб и ирония прозвища Болтун. Корнер крутил головой, сверкал взором из-под кустистых бровей, будто прикидывал, как бы забраться повыше да устроить себе ненадежное убежище меж потолочных балок. Расслабился Болтун, лишь услыхав знакомое: «Когда ростбиф английский был нашей едой, / Зажигал он отвагу в крови молодой…»[12] При этих звуках Болтун просиял, навис над Эпторпом и забубнил ему в ухо.

Гай с Тони прошли под хорами, на которых помещался оркестр. Клуб встретил их многоголосым гулом. Они заняли места возле стола. Президент стоял в центральной части, напротив вице-президента. Тони хотел было усесться до молитвы, но Гай вовремя его одернул. Оркестр замолк, раздался стук молоточка, капеллан прочел молитву. Снова заиграл оркестр, и одновременно возобновился гул голосов.

Подстрекаемый старшими офицерами, Тони принялся говорить о службе во Франции, о полевых навыках, ночных патрулях, минах-ловушках, об отважных юнцах – пленных немецких солдатах (правда, их он видел не больше дюжины) и об идеально продуманных вражеских наступательных операциях. Гай поднял взгляд на Болтуна Корнера с расчетом увидеть трюк из арсенала головорезов, проделанный посредством ножа и вилки, но увидел трюк из арсенала завсегдатаев питейных заведений – Болтун по-птичьи повел головой, дернул запястьем и осушил бокал.

Ели медленно, наконец был подан десерт. Духовые ушли, а струнные спустились с хоров и обосновались в нише у окна. Разговоры стихли; музыканты пощипывали виолончельные грифы. Невероятным казалось, что ничейная территория, куда Тони совершал вылазки, лежит всего в нескольких тысячах миль от уютного офицерского клуба; еще невероятнее, эфемернее разнежившимся офицерам представлялась граница христианского мира, где велось – и было проиграно – великое сражение, откуда, из потаенных лесов, в эту самую минуту на восток и на запад везли свой обреченный груз теплушки.

Оркестр исполнил две вещицы (вторая была сугубо рождественская, с колокольным перезвоном). Дирижер, по традиции, представился президенту офицерского клуба. Для дирижера освободили стул рядом с Тони, капрал-официант принес полный бокал портвейна. Дирижер, потный, краснолицый, по мнению Гая, походил на человека из артистической среды еще меньше Болтуна Корнера.

Президент ударил молоточком. Все встали.

– Здоровье почетного шефа нашего полка, русской Великой княгини Елены.

– Боже, храни Великую княгиню.

Сия престарелая леди жила в Ницце, в крохотной комнатке, однако алебардщики продолжали пить за ее здоровье, памятуя о том, как в 1902 году Елена, юная и прекрасная, милостиво согласилась принять титул почетного шефа.

Меж свечей поплыли колечки дыма. Явился табачный рожок, точнее рог, массивный, оснащенный миниатюрными серебряными ложечкой, молоточком и щеточкой. Эти приспособления следовало использовать в строгом порядке. Нарушителю грозил штраф в полкроны. Гай принялся объяснять племяннику тонкости табачного священнодействия.

– Вот скажи, Тони, у вас в полку есть что-нибудь подобное?

– Нет, у нас куда скромнее. Я под впечатлением.

– Я тоже, – сознался Гай.

Из столовой каждый выходил в меру навеселе; каждый, кроме Болтуна Корнера. Дикарь, вопреки происхождению из духовенства, Корнер не устоял перед соблазнами цивилизованного мира и был уведен в неизвестном направлении. Если бы Гай гнался за всеобщим признанием (а по мнению Эпторпа, он гнался), ему самое время было бы торжествовать победу. Но Гай ничего не торжествовал, а просто чувствовал чистый, невинный восторг от вечеринки в целом.

В буфетной имел место импровизированный концерт. Майор Тиккеридж, по простодушию, разразился неприличной сценкой под названием «Однорукий флейтист», весьма популярной у алебардщиков и новой для Гая; сценка имела успех. Серебряные кубки, обычно пенящиеся пивом, сегодня пенились шампанским; вскорости Гай самого себя застукал за иезуитским допросом капеллана.

– Вы ведь не можете не согласиться, что сверхъестественный порядок – это не довесок к порядку естественному вроде музыки или живописи, назначение которых – сделать повседневную жизнь сравнительно сносной? Сверхъестественный порядок и есть жизнь. Сверхъестественное и есть реальность, а то, что мы называем реальностью, на самом деле только тень, игра воображения, галлюцинация. Разве не так, падре?

– Ну, в известной степени… – мямлил капеллан.

– Нет, вы не поняли. Дайте иначе объясню…

Капелланова улыбка оформилась, еще когда Тиккеридж взялся представлять однорукого флейтиста, – так улыбается канатоходец, чтобы скрыть страх и отвращение к толпе.

Начальник штаба затеял футбол с мусорной корзиной. С футбола плавно перешли на регби. Корзина оказалась у Леонарда. Ее перехватили, Леонард был повален на пол. Образовалась куча-мала. Эпторп не замедлил к ней приплюсоваться. Гай последовал его примеру. Прочие тоже не заставили себя долго ждать. В колене у Гая что-то хрустнуло. Затем его нокаутировали, и несколько секунд Гай не мог шевельнуться. Новоиспеченные офицеры вставали, отряхивались, дышали тяжело, утирали пот, трунили друг над другом. Колено ныло, тупо, но сильно.

– Дядя, что с ногой?

– Пустяки.

Отдали приказ расходиться. Тони повел Гая под руку.

– Надеюсь, Тони, тебе не было скучно?

– Чудесный вечер. Лучшего и желать нельзя. Может, доктора вызвать?

– Не надо, к утру пройдет. Подумаешь, ушиб.

Однако утром, очнувшись от глубокого сна, Гай обнаружил, что колено сильно распухло. Встать на ногу не представлялось возможным.

4

Тони собрался к родителям. Гай ехал с ним, как и договаривались. В доме Бокс-Бендеров он четыре дня провалялся с туго забинтованной ногой. В сочельник Гая транспортировали на мессу, затем доставили обратно в библиотеку, на диван. Тони встретили вяло. Декорации были те же – ящики с хеттскими табличками да импровизированные кровати, – но драматизм отсутствовал. Гай, успевший привыкнуть к вольготной казарменной жизни, теперь чувствовал себя словно в загоне, потому сразу после Дня подарков вместе с зятем вернулся в Лондон и остаток отпуска провел в гостинице.

Много позже Гай понял: это вынужденное лежание с забинтованной ногой – суть медовый месяц, последний аккорд в церемонии его бракосочетания с Королевским полком алебардщиков. Блаженное время! Отношения молодых супругов не отяжелели от быта, затяжной верности, болезненной привязанности и совместно нажитой собственности, рой же мелких, но оттого не менее прискорбных открытий, заготовленных Гименеем, как то: привычка, скука, взаимное битье розовых очков – не успел уплощить большой любви и даже не виден пока на горизонте. Сладко было просыпаться и валяться в постели (призрак Полка алебардщиков нежился подле); сладко было звонить в колокольчик и знать: невидимка-новобрачная все устроит, обо всем позаботится.

Лондон пока не растерял роскоши мирного времени. Этого города Гай чурался всю сознательную жизнь, историю его считал гнусной, колорит – серым. И вот теперь Лондон предстал Гаю в новом свете, как столица, как королевская резиденция. Гай изменился. Он хромал по лондонским улицам, и видел то, чего раньше не замечал, и чувствовал то, к чему раньше сердце было глухо.

Клуб «Беллами», помнившийся Гаю укромными столиками, за которыми он строчил прошения, нынче показался заведением с непринужденною обстановкой и текучкой у барной стойки. Гай пил много и с готовностью, с готовностью говорил «Ваше здоровье» и «Будем!» и не рефлектировал, видя, что фразы эти вызывают у знакомых разные степени замешательства.

Однажды вечером Гай пошел в театр, и вдруг за спиной у него раздался голос:

– О вещая моя душа! Мой дядя?[13]

Гай подпрыгнул и прямо за собой увидел Фрэнка де Сузу. Де Суза был в штатском; впрочем, среди самих штатских тогда ходило экзотическое словечко, специально для обозначения военных на отдыхе – «муфтий». Действительно, де Суза оделся с претензией на экзотику – коричневый костюм, зеленая шелковая сорочка, оранжевый галстук. Подле де Сузы сидела молодая особа. В полку Гай почти не общался с ним, знал только, что смуглый темноволосый де Суза – замкнутый, организованный молодой человек со специфическим чувством юмора. Гаю помнилось также, что у де Сузы в Лондоне девушка и он ездит к ней на выходные.

– Пэт, познакомься – это мой дядя Краучбек.

Девушка натянула улыбку и съязвила:

– Что, обязательно из всего спектакль устраивать?

– Вам здесь нравится? – спросил Гай. Смотрели так называемое откровенное шоу.

– Ничего.

Гай находил шоу в высшей степени жизнеутверждающим.

– Вы все время в Лондоне были?

– У меня квартира на Эрл-Корт, – встряла девушка. – Он живет со мной.

– Славно, должно быть, – заметил Гай.

– Ничего, – подтвердила девушка.

Разговор был прерван возвращением соседей из бара и поднятием занавеса. Второе действие Гаю понравилось значительно меньше – он буквально спиной ощущал присутствие мрачной парочки. Представление кончилось.

– Не хотите ли со мной поужинать? – предложил Гай.

– Мы отсюда идем в кафе, – отвечала девушка.

– Это далеко?

– «Кафе Рояль», – пояснил Фрэнк. – Пойдем с нами, дядя.

– Джейн сказала, они с Константом будут нас ждать, – возразила девушка.

– Знаю я их: не будут, – заверил Фрэнк.

– Пойдемте – я вас устрицами угощу, – настаивал Гай. – Тут близко, в соседнем доме.

– Терпеть не могу устриц, – отрезала девушка.

– Мы, пожалуй, воздержимся. Спасибо, – произнес Фрэнк.

– Ну, тогда до скорой встречи.

– У Филипп[14], – уточнил Фрэнк.

– Господи, ну сколько можно, – скривилась девушка.

* * *

В последний свой свободный вечер, в канун Нового года, после ужина Гай направился в «Беллами», где завис возле барной стойки. Обернулся на фразу: «Привет, Томми! Ну как ты там, в штабе? Геморрой еще не нажил?» – и увидел майора Колдстримского полка.

В каковом майоре узнал Томми Блэкхауса. Последний раз Гай видел Томми из окна гостиницы «Линкольн». Туда его, вместе с Блэкхаусовым денщиком, пригласил адвокат по бракоразводным делам для официального опознания прелюбодеев. Томми с Вирджинией, веселые, оживленные, прошли по площади и задержались у двери. Как было условлено, оба показали лица – Вирджиния выглянула из-под прелестной новенькой шляпки, Томми – из-под котелка. И сразу же скрылись – даже не взглянули вверх, хотя знали, что за ними наблюдают. Гай подтвердил: «Это моя жена». Денщик сказал: «Это капитан Блэк-хаус, а леди я видел у него в квартире утром четырнадцатого числа». Оба, Гай и денщик, подписали что следовало. Гай попытался дать денщику десять шиллингов за услуги, но был остановлен адвокатом: «Мистер Краучбек, это строжайше запрещено. Предлагая вознаграждение, вы ставите под сомнение законность своих действий».

Из гвардейцев Томми пришлось уйти. Он не мыслил себя без армии и потому стал пехотинцем. А теперь, кажется, опять пробился в Колдстримский полк. Прежде Гай с Томми Блэкхаусом почти не общались. Теперь они сказали едва ли не одновременно:

– Привет, Гай.

– Привет, Томми.

– Я смотрю, ты теперь алебардщик. Говорят, у вас там подготовка на уровне.

– Пожалуй, для меня этот уровень высоковат. Мне на днях чуть ногу не сломали. А ты что же, в Колдстрим вернулся?

– Пока не пойму. Меня Военное министерство и командир никак не поделят. Летаю туда-сюда, что твой волан. В прошлом году вернулся в полк – на адюльтер, оказывается, в военное время сквозь пальцы смотрят. Зато перед этим битых три года пришлось оттрубить в военном училище, будто я мальчик какой-нибудь. Ну ничего, выпустился с грехом пополам. Теперь называюсь разведчиком-инструктором, а в свободное время тщусь пролезть на командный пост. Кстати, я с одним из ваших в училище был. Славный парень. Усищи у него еще огромные. Забыл, как звать.

– У наших у всех усищи огромные.

– По-моему, алебардщикам предстоит интереснейшая операция. Буквально сегодня видел приказ.

– Мы пока не в курсе.

– Ну, война затяжная будет. Каждому даст возможность себя показать.

Разговор получался непринужденный. Через полчаса стали расходиться. В холле Томми заметил:

– Э, дружище, да ты и впрямь хромаешь. Давай я тебя подвезу.

По Пиккадилли ехали молча. Наконец Томми произнес:

– Вирджиния в Англию вернулась.

Гай понятия не имел, что Томми думает о Вирджинии. Он не знал даже, при каких обстоятельствах они расстались.

– А она разве уезжала?

– Уезжала, причем надолго. В Америку. А теперь, когда война началась, вздумала вернуться.

– Вполне в духе Вирджинии – делать все наоборот. Нормальные люди от войны бегством спасаются.

– Она отлично выглядит. Не далее как сегодня видел ее в «Клэридже». Она спрашивала о тебе, да я не знал, где ты обретаешься.

– Вирджиния спрашивала обо мне?

– Ну, по правде говоря, она спрашивала обо всех своих прежних приятелях мужского пола, но о тебе – с особыми интонациями. Сходил бы ты, повидался с ней. Если, конечно, не занят. Надо держаться вместе – время такое.

– Где, говоришь, она остановилась?

– Да в «Клэридже» же.

– Наверно, она просто так спросила, из вежливости. Вряд ли она действительно хочет меня видеть.

– Мне показалось, она всякому будет рада. Меня, например, не знала, куда и усадить.

Тут они подъехали к Гаевой гостинице и расстались. Гай, по усвоенной у алебардщиков привычке, четко отсалютовал старшему по званию, невзирая на непроглядную темень.

* * *

На следующее, новогоднее утро Гай проснулся, опять же по усвоенной привычке, в ту самую минуту, когда в полку трубили побудку; первая мысль его была о Вирджинии. Его мучило нетерпение, но прошло восемь лет, он столько пережил и столько похоронил в душе, что просто не мог снять телефонную трубку. В то же время Гай не сомневался: знай Вирджиния, где он остановился, у нее бы рука не дрогнула набрать его номер. Гай не стал звонить; он оделся, упаковал вещи и заплатил по счету; мысли о Вирджинии не отпускали ни на миг. До четырех, когда алебардщиков отправляли в новый пункт назначения, Гай был совершенно свободен.

Он поехал в «Клэридж», обратился к портье, выяснил, что миссис Трой еще не спускалась, и уселся в холле так, чтобы видеть одновременно оба лифта и лестницу. Проходили знакомые, здоровались, приглашали отобедать; Гай оставался на посту. Двери лифта в очередной раз раскрылись, и Вирджиния – конечно, Вирджиния! – возникла в проеме, и выпорхнула, и стремительно пересекла холл. Портье указал в сторону Гая. Вирджиния обернулась и просияла. Гай похромал к ней; она бросилась ему на шею.

– Гай, солнышко! Вот так встреча! Глазам не верю! Как славно в Лондоне! – Она крепче обняла его, затем отстранилась и окинула оценивающим взглядом. – Очень, очень славно. А я ведь только вчера о тебе справлялась.

– Знаю. Томми сказал.

– Я справлялась у каждого встречного и поперечного.

– Тем более странно, что я узнал от Томми.

– Да, пожалуй, действительно странно, если подумать. Я бы даже сказала, тут мистикой попахивает. Кстати, почему у тебя форма не цвета хаки? У всех хаки, а у тебя не хаки.

– Хаки не у всех.

– Как не у всех? У Томми, и вон у того военного, – Вирджиния кивнула направо, – и вон у того.

– Они в гвардейской пехоте служат.

– Ну, твоя-то получше. Да что там получше – просто шикарная. Тебе этот цвет очень к лицу. Смотри-ка, ты и усы отращиваешь? Какая прелесть. Они будут тебя молодить.

– Ты тоже очень молодо выглядишь.

– Еще бы. Все мои сверстницы уже как развалюхи. А мне война на пользу. До чего же славно знать, что от мистера Троя меня отделяет целый океан.

– Так ты без мужа приехала?

– Милый, строго между нами: вряд ли я вернусь к мистеру Трою. Он в последнее время прескверно себя вел.

О мистере Трое, этом новом Гекторе, Гай ничего не знал, кроме имени. Впрочем, ему было известно, что в течение восьми лет Вирджиния меняла мужчин как перчатки. Нет, Гай не желал ей зла, но ее популярность и благосостояние немало способствовали загустению раствора, скрепляющего стену, что выросла меж ними. Прозябай Вирджиния в нищете, опустись на дно – в Гае она нашла бы самого ретивого заступника. Но Вирджиния как сыр в масле каталась, вот Гай и уходил все дальше, все безвозвратнее в пустыню собственной души. Взять хотя бы сегодняшнюю ситуацию: война в разгаре, а Вирджиния цветет и пахнет, и с Гаем на милости не скупится. Как, вероятно, и со всеми прочими.

– Ты, наверно, обедаешь не одна?

– Да. То есть уже нет. То есть я обедаю с тобой. Пойдем. Ох, да ты хромаешь! Неужели ранен в бою?

– Какое там. Ты не поверишь: я играл в футбол мусорной корзиной.

– Да ладно.

– Честное слово.

– Милый, это совсем не в твоем стиле.

– Кстати, ты первая не удивилась, что я пошел в армию.

– Чему же тут удивляться? Где тебе и быть в войну, как не в армии. Я-то всегда знала: ты храбрый как лев.

Они вместе пообедали, поднялись к Вирджинии в номер и разговаривали до самого Гаева поезда.

– Гай, ну а ферма-то в Элдорете за тобой сохранилась?

– Нет, я сразу ее продал. Разве ты не в курсе?

– Наверно, мне говорили, но, знаешь ли, мне тогда было не до фермы. Развод, замужество, опять развод. Только после второго развода я смогла передохнуть да по сторонам оглядеться. Томми надолго не хватило. Этакий мерзавец. Зря я вообще с ним связалась. Надеюсь, за ферму хорошую цену дали?

– Какое там! Год был кризисный, столько народу разорилось.

– Да, верно. Как я забыла – ведь отчасти из-за этого мы с Томми расстались. Главное – в полку стало ужасно скучно. Куда что девалось. Нам пришлось уехать из Лондона. Жили в настоящей дыре, население – сплошные зануды. Томми даже об Индии поговаривал. Этого я уже вынести не могла. А ведь я его любила, не меньше, чем тебя. Кстати, ты, случайно, не женился?

– Разве я мог?

– Милый, только не говори, что я разбила тебе сердце.

– Мое сердце здесь ни при чем. Я католик, а католикам нельзя жениться вторично. Сама ведь знаешь.

– Вот оно что. Значит, ты до сих пор принципов придерживаешься?

– Придерживаюсь. Жестче, чем прежде.

– Бедняжка Гай, вот влип. Денежки утекли, жена ушла, короче, полный крах. В старые времена родственники сказали бы, что я тебе жизнь сломала.

– И были бы недалеки от истины.

– Гай, а много у тебя было хорошеньких женщин?

– Не много и не слишком хорошеньких.

– Ну, значит, будут. Лично займусь. Подыщу тебе настоящую куколку, вот увидишь.

Еще Вирджиния спросила об отце:

– Знаешь, мне одна мысль покоя не дает. Как твой отец наше расставание воспринял? Он всегда был такой душка.

– Папа сказал только: «Бедный Гай, какая дрянь его окрутила».

– Что, так и выразился – «дрянь»? Нет, это никуда не годится. Обидно, честное слово.

Через минуту мистер Краучбек был забыт.

– Но ты же чем-то занимался? Не может быть, чтобы за целых восемь лет ты ничего не сделал.

А ведь Гай действительно ничего не сделал. Рассказать было не о чем. Он вернулся из Кении в Санта-Дульчину и по инерции попытался продолжить трудиться на земле, в частности занялся виноградарством. Он подрезал строптивые лозы, внедрял новый французский пресс, для которого требовалось сортировать гроздья. Сборщики винограда сортировать не хотели. Вино, производимое в Санта-Дульчине, имело вкус дивный, но неизменно скисало при транспортировке, даже непродолжительной. Гай подошел к процессу бутилирования с научной точки зрения. И потерпел фиаско.

Гай взялся за перо. Первые две главы романа написал на одном дыхании, дальше дело застопорилось.

Один Гаев приятель вздумал открыть туристическое агентство. Гай вложил в эту затею энное количество денег и немало сил. Предполагалось, что агентство будет обеспечивать туристам обслуживание по высшему разряду, а наиболее достойным открывать нехоженые районы и двери древних палаццо, для простых смертных запертые. Но грянул абиссинский кризис, и поток туристов, как наиболее, так и наименее достойных, иссяк.

– Абсолютно ничего, – вздохнул Гай.

– Бедняжечка, – пропела Вирджиния. – Мне так тебя жалко, просто до слез. Ни работы, ни денег, женщины по праздникам, да и те дурнушки. Ну да ты по крайней мере не облысел. Томми вот лыс, как мяч. Я, когда увидела его, чуть в обморок не упала. А еще ты стройный, прямо юноша. Огастас, к примеру, растолстел до неприличия.

– Какой еще Огастас?

– Ты не знаешь – мы в свое время с Огастасом не общались. Он был после Томми. Только не подумай: я за него не выходила. Потому что он уже тогда начал набирать вес.

И так три часа.

На прощание Вирджиния сказала:

– Надо держаться вместе. Не знаю, сколько здесь пробуду. Наверно, долго. Так что ты давай, заходи.

На вокзал Гай прибыл уже в полной темноте. Под тусклым голубоватым фонарем топталось с полдюжины алебардщиков.

– А вот и наш дядюшка-ревматик, – воскликнули при виде Гая. – Ну, что слышно о новом назначении? Ты же всегда все знаешь.

Но познания Гая не шли дальше напечатанного в предварительном приказе. Тайна пункта назначения была покрыта мраком.

5

Предварительный приказ на марш между тем гласил: «Пункт назначения: школа-интернат Кут-эль-Имара, Саутсенд». Гаю вручили его в день прощальной гостевой вечеринки, без каких-либо пояснений. Гай пошел к майору Тиккериджу и получил следующий ответ:

– Кут-эль-Имара? Первый раз слышу. Не иначе, алебардщики новую базу открыли.

Начальник штаба сказал:

– Не наше дело. Вы поступаете в ведение Центра подготовки части и будете находиться в этом ведении до формирования бригады. Воображаю, какой там бардак.

– А из кадровых кто-нибудь едет?

– Размечтался, дядя.

Сказано это было в клубе-столовой, среди подобных Гаю новоиспеченных офицеров и многочисленных трофеев, за двести лет завоеванных алебардщиками. Место казалось обжитым; Гай гнал самую мысль о том, что нечто, находящееся в ведении полка, может быть небезупречным хоть на йоту. Он и теперь, в поезде, что мчался в промозглый мрак, сохранял ту же безмятежную уверенность. Колено ныло и не гнулось. Сидели плотно, места меж скамей, развернутых друг к другу, не хватало. После изрядных усилий Гаю удалось слегка изменить положение ноги. Младшие офицеры задремывали, просыпались, снова задремывали. На полках громоздились вещмешки, амуниция, саквояжи – затеняли человеческие лица. Редкие вспышки света от встречных поездов освещали только колени. Читать было нельзя. Время от времени кто-нибудь чиркал спичкой. Несколько раз начинался – и угасал – разговор об отпуске. По большей части ехали молча. Гая переполняли светлые воспоминания. Вполне утешенный, он не замечал ни холода, ни тумана. Словно любимую пластинку, он прокручивал в голове сегодняшний разговор. Призрак, долгие восемь лет преследовавший Гая, таившийся за каждым кустом, перебегавший дорогу, – призрак нынче был повержен. Гай взглянул ему в лицо при дневном свете – и обнаружил, что призрак – безобиден и вообще эфемерен. Он – не более чем эфир, думал Гай; он мне больше не помешает.

Последние сорок пять минут поездки прошли в полной тишине. Спали все, кроме Гая. Наконец поезд прибыл в Саутсенд, офицеры похватали вещмешки – и остались одни на платформе, в холоде и сырости. Еще долго после того как, растворенный расстоянием и мраком, перестал мигать тусклый фонарь, восточный ветер доносил хриплый паровозный присвист.

– Вы из Полка алебардщиков? – уточнил носильщик. – Вас ждали с поезда на шесть ноль восемь.

– А в приказе этот поезд значится.

– Почему тогда остальные ваши приехали час назад? Офицер транспортной службы только что ушел. Может, вы еще его поймаете. На стоянке. А, нет, не поймаете – вон он уезжает. Сказал, сегодня военных больше не ожидается.

– Вот черт.

– А вы что, первый день в армии?

И носильщик исчез в темноте.

– Ну и что нам делать?

– Надо позвонить.

– Кому?

Леонард в три прыжка нагнал носильщика.

– А с Кут-эль-Имарой по телефону можно связаться?

– Действует только военная линия. Аппарат в кабинете офицера транспортной службы. Там уже заперто.

– У вас телефонный справочник есть?

– Валялся где-то. Попытайте счастья. Сдается мне, телефон отключен.

Справочник обнаружился в полутемной каморке станционного смотрителя.

– Вот, интернат Кут-эль-Имара. Попробуем.

Через минуту в трубке раздался хриплый голос:

– Слушаю! Что? Кто? Говорите громче! Почему эта линия до сих пор не отключена? Здесь теперь подразделение вооруженных сил.

– Мы – офицеры-алебардщики. Нас на вокзале восемь человек. Ждем доставки на базу.

– Это вы должны были приехать час назад?

– Наверно, мы.

– Оставайтесь на линии, сэр. Я сейчас. Может, тут кто в курсе.

Прошло немало времени, прежде чем новый голос спросил:

– Вы откуда звоните?

– С Саутсендского вокзала.

– Какого черта вы не уехали на автобусе? Был же автобус.

– Мы только что с поезда.

– Значит, опоздали. Автобус ушел. Другого транспорта нет. Добирайтесь своим ходом.

– А далеко?

– Конечно, далеко. Поспешите, а то без ужина останетесь. У нас и так еды негусто.

Алебардщики поймали целых два такси, погрузились вместе со всеми пожитками и покатили. Темно было, хоть глаз коли. Ехали без малейшего понятия о направлении. Через двадцать минут, изрядно помятые, выстроились в пустом холле. Дощатый пол, еще влажный после уборки, нестерпимо вонял дезинфекционным раствором. Явился убеленный сединами и увешанный орденами алебардщик и пообещал позвать капитана Маккинни.

И позвал, видимо, прямо из столовой.

– Здравствуйте, джентльмены, – проговорил капитан Маккинни с набитым ртом. – В вашем приказе, верно, что-то напутали. Полагаю, вина не ваша. Сейчас повсюду бардак. Я в этом заведении главный. Причем меня сюда назначили не далее как нынче утром, в девять часов. Делайте выводы. Кстати, вы ужинали? Ну так поторопитесь, пока еще не все съедено.

– Где можно умыться?

– Там. Только мыла нет, и горячей воды тоже.

Так и не вымыв рук, алебардщики проследовали за капитаном Маккинни в столовую. Выявить все ее прелести им предстояло в недалеком будущем, пока же в глаза бросилась скудость обстановки. Два предлинных стола щеголяли эмалированными мисками и кружками, а также алюминиевыми вилками и ложками, какие алебардщики видели один раз, в солдатской столовой. На тарелках лежали порционный маргарин, нарезанный хлеб, успевший посинеть картофель в мундире и сероватый холодец, смутно помнившийся Гаю со школьных лет, что выпали на Первую мировую войну. При виде холодца аппетит исчез окончательно. На краю стола имелся спиртовой чайник. Из носика уже натекла целая лужа. Свекла единственная оживляла монохромный натюрморт.

– Сдается мне, мы угодили в самый что ни на есть Дотбойз-холл[15], – заметил Триммер.

Впрочем, не интерьер и не ассортимент блюд привлекли основное Гаево внимание – нет, из-за стола, не переставая жевать, на вновь прибывших уставились с полдюжины прапорщиков. Видимо, это и были офицеры из центра подготовки, о которых алебардщикам столь много доводилось слышать.

За другим столом сидели также полдюжины знакомых офицеров из военного городка.

– Устраивайтесь пока вон там, – посоветовал капитан Маккинни, – вместе с приятелями, которые тоже не определились. Завтра утром все решим, все по полочкам разложим. – Маккинни возвысил голос, чтобы слышали все присутствующие в столовой: – Я пошел к себе на квартиру. Надеюсь, все необходимое у вас имеется. Если нет, что ж, придется потерпеть. Ваши комнаты на втором этаже. Кто с кем будет жить, сами разберетесь. Свет гасят в полночь. Подъем в семь. Построение в восемь пятнадцать. До отбоя, то есть до полуночи, можете выходить из казарм. Денщиков шесть человек, но они целый день мыли да скребли, так что буду вам очень признателен, если нынче вы их не побеспокоите. Ничего с вами не случится, если один раз сами свои вещи наверх отнесете. Бар пока не функционирует. Ближайшая пивная для офицеров, «Гранд», находится напротив, по дороге это с полмили. Пивная, которая к нам поближе, – только для рядовых. Засим прощаюсь. Спокойной ночи.

– Был я недавно на лекции под названием «Как управлять людьми», – начал Триммер. – Так вот, какую информацию я почерпнул? А почерпнул я следующую информацию: при размещении по квартирам существует три очереди – первая, вторая и третья. При том, что командир не относится ни к одной из них. Офицер-алебардщик не сядет есть, пока не убедится, что последний из его солдат уже ест. Офицер-алебардщик не ляжет спать, пока не убедится, что последний из его солдат обеспечен постелью. – Триммер взял вилку и в глубоком раздумье гнул, пока не сломалась. – Вы как хотите, а я иду в «Гранд». Может, обнаружу в тамошнем меню что-нибудь удобоваримое.

Триммер был первой ласточкой. Едва за ним закрылась дверь, из-за стола поднялись прапорщики. В души некоторых закрались сомнения, а не следует ли заговорить с новичками; впрочем, на тот момент новички уткнулись в тарелки, и вопрос решился сам собою.

– Компанейские ребята, – хмыкнул Сарум-Смит.

Трапеза много времени не заняла. Вскоре алебардщики-новички уже топтались в холле.

– Дядя, давай я понесу твой вещмешок, – сказал Леонард, и благодарный Гай похромал за ним вверх по лестнице.

На втором этаже выяснилось, что все двери заперты. Если верить стрелке, нарисованной на обоях мелом, офицерские комнаты располагались за дверью с надписью «Посторонним вход воспрещен». Уже не посторонние, алебардщики обнаружили блеклый линолеум, лампочки без абажуров и два ряда открытых дверей. Особо шустрые ничего не выиграли – комнаты были совершенно одинаковые, каждая с шестью голыми койками и кипой соломенных матрацев и одеял.

– Устроимся подальше от Триммера с Сарум-Смитом, – предложил Леонард. – Может, здесь? Давай, дядя, выбирай себе кровать.

– Вон та, угловая, – выбрал Гай. На койку плюхнулся вещмешок.

– Сейчас остальные набегут, – предположил Леонард. – Не сдавай позиций, дядя.

В комнату то и дело заглядывали прапорщики:

– Эй, дядя, койки свободны?

– Только три. Я занял место для Эпторпа.

– Черт, а нас четверо. Идем дальше, ребята.

Через секунду из-за соседней двери послышались голоса:

– Вещи не убегут – после разберемся. А то до отбоя выпить не успеем.

Вернулся навьюченный Леонард.

– Я тут подумал, надо для Эпторпа койку придержать.

– Правильно. Где это видано, чтобы двое дядюшек раздельно жили. Э, да тут уютненько. Жаль, не знаю, сколько буду этим уютом наслаждаться. Дэйзи приедет, как только я сниму квартиру. Я слышал, женатых на ночь домой отпускают.

В комнату ворвались трое, со смехом застолбили свободные койки вещмешками.

– Леонард, в паб идешь?

– Дядя, ты как – расположен?

– Я лучше тут посижу. Идите, развлекайтесь.

– Скучать не будешь?

– А то мы такси возьмем.

– Не стоит.

– Тогда счастливо оставаться.

И вот Гай остался один на новом месте. Начал обустраиваться. Ни шкафа, ни стенных полок в комнате не было. Гай повесил шинель на крючок, а расческу, туалетные принадлежности и книги пристроил на подоконнике. Достал постельное белье, застелил койку, свернул одеяло в рулон и запихнул в наволочку – подушек здесь, видимо, не полагалось. Саквояж оставил неразобранным, взял трость и похромал по пустому зданию.

Вне всякого сомнения, комнаты служили дортуарами. Каждая носила название битвы Первой мировой. На комнате, где предстояло жить Гаю, красовалось «Пашендаль». Гай миновал «Лус», «Ипер» (именно в такой орфографической интерпретации) и «Анзак». Обнаружилась еще одна комната, совсем крохотная и без патриотического названия, об одной койке и с комодом. Вероятно, здесь жил учитель. Комната показалась Гаю роскошной. Он сразу повеселел. «Пускай дураки в тесноте ютятся да вещи на подоконник складывают, – подумал Гай. – А бывалый солдат всегда со знанием дела проведет рекогносцировку и сориентируется на местности». Гай вернулся в «Пашендаль», взял вещмешок и поволок по линолеумному коридору. А потом вспомнил, как Леонард втащил этот самый вещмешок на второй этаж, как предложил ему первому выбрать койку. До Гая дошло: перебраться – значит променять расположение товарищей на сомнительный комфорт, снова противопоставить себя коллективу, что неоднократно происходило в военном городке, побрезговать суровой армейской дружбой. Гай закрыл дверь учительской спальни и побрел обратно в «Пашендаль».

И продолжил обход. Здание освободили, вероятно, еще на летних каникулах. На втором этаже была комната гигиены – рядами стояли ванны, разделенные только перегородками, без дверей. На первом этаже отыскалась раздевалка со множеством настенных крючков и умывальников и с одним душем. Доска объявлений шелестела списком крикетной команды. Несколько комнат оказались заперты – вероятно, в них квартировал директор. Имелась и учительская – дубовый книжный шкаф, ныне пустой, сигаретные оспины на каминной полке, треснутая мусорная корзина. На двери, ведшей в кухню и подсобки, мелом значилось: «Рядовой и сержантский состав»; за дверью играло радио. В холле тоже был камин; к нему прислонили столешницу, разделенную пополам меловой чертой; справа значилось: «Приказы-инструкции», слева – «Текущие распоряжения». «Приказы-инструкции» включали типографские правила затемнения и защиты от газовой атаки, а также отпечатанные на машинке алфавитный список и распорядок дня. Из последнего Гай почерпнул, что подъем в семь ноль-ноль, завтрак в семь тридцать, построение и занятия в восемь тридцать, обед в час дня, построение и занятия в два пятнадцать, чай в пять, ужин в семь тридцать, а при наличии отсутствия особых указаний офицеры свободны с пяти вечера. Текущих распоряжений не обнаружилось. Зато напротив камина висел холст в сложносочиненной позолоченной раме, невероятно громоздкий, вообще непонятно как прошедший в двери, бог знает где – и зачем – добытый. На холсте был запечатлен морской пейзаж, донельзя унылый – горизонт оживлялся полудюжиной рыбацких шлюпок, передний план – росчерком автора, размашистым и неразборчивым. Гай прислонился к старорежимной железной батарее и, к своему удивлению, обнаружил, что она греет. Правда, батарея работала исключительно на себя – уже на расстоянии ярда тепла не ощущалось совершенно. Гай представил добрую сотню малышей в тесных брючках, с аденоидами и цыпками, ежедневно устраивающих возле батареи потасовку; а может, право сидеть на теплом имели только старшеклассники да члены крикетной команды. Отсутствие людей играло на обобщение; в данной конкретной школе Гай видел квинтэссенцию учебных заведений соответствующей руки, вычитанных из многочисленных реалистических романов. Итак, дано: школа для мальчиков. Ни о прогрессивных методах преподавания, ни о материальном благополучии речи не идет. Среди учителей текучка – прибывают с намерением перековать систему, уезжают с проклятиями; половина учеников принята за сниженную плату, причем сниженную тайно; ни один не тянет на стипендию, не имеет перспектив поступить в приличную частную школу, не ездит на День выпуска и никому не рассказывает о школьных годах, ибо воспоминания заставляют содрогаться от стыда. Уроки истории обставлены со всем патриотическим пафосом, стимулирующим молодых учителей к упражнениям в остроумии. И последний штрих – отсутствие школьного гимна. Всем этим буквально пахло в стенах Кут-эль-Имары; Гай сам себе казался ищейкою, взявшей отвратительный след.

Ладно, думал он, я знал, на что иду. Кто хочет удобств, пусть в тылу отсиживается. В конце концов, теплого приема не обещали. В казарме он очнулся от затяжной спячки, воспрянул, ожил; но долго так продолжаться не могло. Не для того Гай рвался в армию, чтобы переодеваться по три раза на день да джин пить. Война как-никак.

И настроение у него снова упало. Возможно, этот дом, мерзкий, как лузга, и есть новый мир в миниатюре, мир, на поединок с которым вызвался Гай. Нечто презренное и жалкое, некая пародия на цивилизацию уступила место новому миру; новый мир принесен в эти стены товарищами Гая по оружию, новый мир укрепляет позиции повсюду, сгущается вокруг Гая, отмечает свои границы колючей проволокой и воняет карболкой.

Колено никогда еще так сильно не ныло. Гай доковылял до «Пашендаля», разделся, повесил одежду на спинку кровати и лег, не выключив электричества; голая лампочка светила прямо в глаза. Вскоре Гай заснул – и почти сразу был разбужен бурным возвращением алебардщиков.

6

Офицеры из центра подготовки оказались вполне адекватными. Вновь прибывшим алебардщикам абсолютно не с чего было задирать нос. С толку сбивало другое – группа из центра подготовки являла собой точную копию Гаевой группы. Имелась там своя паршивая овца, только звали ее не Триммер, а Хэмп. Имелся свой Сарум-Смит – вечно недовольный Коленсо. Имелись даже дядюшки, и тоже двое – добродушный полноватый учитель Блейк по кличке Пузан и владелец малайских каучуковых плантаций Родерик. Словно алебардщики из военного городка шли себе маршем, повернули за угол – и оказались перед зеркалом. Вражды между ними и центром подготовки не было, но не было и дружбы. Они, как и в первый день, ели за разными столами и не смешивались в комнатах. Гаю казалось, что число младших офицеров в Кут-эль-Имаре просто удвоилось. Скоплением такого количества молодых военных одного звания подрывалась иерархическая структура армейской жизни; каждый офицер терял при дублировании, умалялся, становился карикатурным. Кадровые офицеры, ответственные за обучение, жили на квартирах, появлялись с разной степенью пунктуальности, во время занятий фланировали из класса в класс и исчезали строго по звонку. Нередко при приближении кадрового сержант-инструктор командовал: «Подтянись! Офицер идет!», забывая о званиях в своей группе. Денщики и сержанты-инструкторы подчинялись интенданту. Прапорщики за них не отвечали и власти над ними не имели.

Бытовые условия стали чуть терпимее. Появилась элементарная мебель, был сформирован клубный комитет в составе коменданта, Гая и Пузана Блейка; питание улучшилось, открылся бар. Предложение взять напрокат радиоприемник подверглось горячим дебатам – и не прошло благодаря альянсу пожилых с бережливыми. С полкового склада выдали мишень для игры в дартс и стол для пинг-понга. Впрочем, эти широкие жесты ничуть не способствовали удержанию офицеров в стенах Кут-эль-Имары. Саутсенд располагал дансингом, кинотеатром и несколькими гостиницами; вдобавок и офицерское благосостояние выросло. Из отпуска каждого офицера ждало уведомление о возможности получить задолженные деньги, заодно с целым рядом надбавок, на которые вообще никто не рассчитывал. С Гаем расплатились все должники, за исключением Сарум-Смита.

– Кстати, дядя, если тебе та пятерка не к спеху, я попозже отдам, ладно?

Слово «дядя», казалось Гаю, стали произносить с новым оттенком. Прежде в «дяде» звучала сердечность, «почтение юноши к старцу»; теперь – почти нескрываемая ирония. В Саутсенде младшие офицеры пользовались большей свободой – могли подцепить девушку, пили в гостиных и кабинетах, где их встречали с распростертыми объятиями, считали, что с пяти до полуночи им сам черт не брат. В казарменном городке алебардщиков Гай был как бы недостающим звеном между младшими офицерами и старшим командным составом. Здесь он сам себя чувствовал старым занудой, вдобавок хромым, который и на занятиях не блещет, и в развлечениях участия не принимает. В представлении молодых Гай и так балансировал на грани гротеска. Теперь колено не гнулось – после ряда неуклюжих па Гай рухнул, запутавшись в трости. Смеха уже никто не сдерживал.

От строевой и физической подготовки Гая освободили. Вслед за общим строем, в одиночестве, ковылял он в спортивный зал, там ждал конца занятий и снова пристраивался в хвост. Алебардщикам выдали полевую форму, ее требовалось носить на занятия. Вечером желающие переодевались в парадную форму. Синие мундиры были не в ходу. На занятиях, как утренних, так и дневных, изучали исключительно легкое огнестрельное оружие. Учились по своду инструкций, разработанному с расчетом на самых бестолковых курсантов.

– Джентльмены, просто представьте, что играете в футбол. Наверняка многие из вас не отказались бы мяч погонять, а? Итак, вы – правый крайний нападающий. Ветер дует непосредственно в ворота противника. Представили? Вы подаете угловой. Представили? Как вы будете целиться – прямо в ворота? Ну, кто мне скажет? Вот вы, мистер Триммер, – вы будете целиться прямо в ворота?

– Да, сержант.

– Неужели? Кто думает по-другому?

– Нет, не прямо в ворота.

– Не прямо.

– Нет.

– Очень интересно. Так куда же все-таки вы будете целиться?

– Я дам пас.

– Ответ не принимается. Представьте, что хотите лично забить гол. Так прямо в ворота вы будете целиться или не прямо?

– Да.

– Нет.

– Не прямо, сержант.

– Ну, ну, точнее. Неужели никто в футбол не играет? Вы ведь будете целиться левее ворот, правда?

– Да, сержант.

– А почему? Ну-ка, отвечайте – почему левее? Наверно, потому, что примете в расчет направление ветра, не так ли?..

Гай в порядке очереди занял место у прицельного станка и принял в расчет направление ветра. Позднее, в спортивном зале, скрипя зубами от боли, он лег на пол и нацелился в глаз Сарум-Смиту. Сарум-Смит щурился на Гая в ортоскоп, а потом заявил, что Гай ни разу не попал в цель.

Все знали, что однажды Гай убил льва. Сержантам нравилось развивать тему:

– Что, мистер Краучбек, грезите о крупной дичи? – вопрошал какой-нибудь сержант, заметив, что Гай отвлекся. В ходу также была следующая форма приказа: «Огонь!»

– Перед вами – развесистый баобаб. На сто двадцать градусов справа – край желтого поля. На поле – лев. Два залпа по льву. Огонь!

Официальное участие Гая в решении организационных вопросов отнюдь не способствовало росту его авторитета. Напротив, авторитет с каждым днем скукоживался под градом жалоб, звучавших скорее как угрозы:

– Эй, дядя, а что это нам второсортные маринады доставляют?

– Дядя, почему у нас и в «Гранде» виски в одной цене?

– Дядя, а не твоя ли была светлая мысль «Таймс» выписать? Ты один ее читаешь.

Вероятно, за размеренностью жизни в казарменном городке Гай не заметил, как между шестеренками постепенно набились песчинки зависти; теперь механизм нагрелся сверх установленных норм.

Всю неделю Гай ходил как в воду опущенный. На восьмой день, когда одиночество сделалось почти нестерпимым, он узнал, что едет Эпторп. Радостная весть застала Гая на скучнейшем занятии. Инструктор вдавался в подробности определения дистанции на глаз.

– Для чего, джентльмены, необходимо умение определять дистанцию на глаз? Для того, джентльмены, чтобы верно оценить расстояние до цели. Понятно? Правильная оценка расстояния до цели гарантирует эффективность залпов и сводит к минимуму расход боеприпасов. Понятно? На расстоянии в двести ярдов отчетливо видны все части тела. На расстоянии в триста ярдов лицо смазывается. В четыреста – лица вовсе не видно. В шестьсот – вместо головы точка, вместо туловища спичка. Вопросы есть?

Ковыляя из спортзала в казарму, Гай повторял: «Шестьсот ярдов – не голова, а точка; четыреста ярдов – не лицо, а пятно» – повторял не для того, чтоб лучше запомнить, а так, как повторяют считалки. У дверей Гай выдал: «Четыреста ярдов – не голова, а лицо; шестьсот ярдов – никаких точек». Хуже дня за все время пребывания в армии еще не выпадало.

И тут Гай увидел Эпторпа.

– Вот здорово, что ты снова с нами, – от души воскликнул Гай. – Выздоровел?

– Какое там «выздоровел»! Правда, доктор сказал, что Отечеству я еще могу послужить.

– Так тебя опять подкосила бечуанская лихорадка?

– Старина, мне не до шуток. Речь идет о травме. Самое обидное, что попал по-глупому. Мылся в ванне, голый, естественно…

– Ну-ну, давай рассказывай.

– А ты не перебивай. И нечего хихикать. Я гостил у тетки в Питерборо. Делать было нечего, форму терять не хотелось, вот и вздумал тренироваться самостоятельно. И в первое же утро поскользнулся в ванне и упал, да так неудачно. Аж искры из глаз посыпались.

– Так что конкретно ты ушиб?

– Колено. Думал, умру от боли. А еще чего-то стоило найти военврача. Тетка говорит, пускай тебя мой доктор осмотрит, но я ни в какую. Ничего, нашел. И знаешь, военврач, он сразу так серьезно к делу отнесся. Отправил меня в госпиталь. Кстати, презанятные заведения эти госпитали. Вот ты, Краучбек, небось ни разу в военном госпитале не лежал.

– Пока не сподобился.

– Оно того стоит, доложу я тебе. В конце концов, надо же все грани военной службы изведать. Рядом со мной лежал сапер с язвой…

– Эпторп, я вот что хотел спросить…

– И рождественскую ночь в госпитале провел. Девчонки из ДВО[16] пели гимны…

– Эпторп, так ты хромаешь?

– Конечно, хромаю, старина, а ты что думал? Колено – оно такое. За один день не пройдет, как ни лечи.

– И я хромаю.

– Бедняга Краучбек. Так я дорасскажу. Начальник отделения приготовил пунш…

– Эпторп, неужели ты не понимаешь – мы с тобой теперь будем как идиоты. Представь – двое дядюшек, и оба хромые.

– Ну и что?

– Ладно, не как идиоты, а как близнецы-братья.

– Старина, сдается мне, ты преувеличиваешь.

Но Гай не преувеличивал. Когда они с Эпторпом вошли в столовую, каждый при трости, все головы как по команде повернулись к ним. Секундою позже раздался смех, а там и аплодисменты.

– Краучбек, признайся – долго репетировали?

– Совсем не репетировали. Это экспромт.

– С душком ваш экспромт, чтоб вы знали.

Гай с Эпторпом налили себе чаю и уселись.

– А ведь не первый раз я тут чай пью, – заметил Эпторп.

– Вот как?

– Видишь ли, я учился в Степлхерсте, и мы частенько играли с ребятами из Кут-эль-Имары. Никогда в футболе не отличался, но два последних сезона был вратарем.

С некоторых пор Гаю нравилось узнавать подробности Эпторповой частной жизни. Тем более что подробностями Эпторп не баловал. К примеру, тетка из Питерборо – совершенно новый персонаж. А теперь еще и Степлхерст.

– Значит, Степлхерст – твоя подготовительная школа?

– Ну да. Она на другом конце города. Внушительное такое здание, сразу в глаза бросается. Не может быть, чтоб ты о Степлхерсте не слышал. Школа очень известная. Тетка принадлежит к ортодоксальной англиканской церкви, – добавил Эпторп, теткиными убеждениями как бы подчеркивая высокий статус школы.

– Ты о тетке, которая из Питерборо?

– Нет, конечно, – рассердился Эпторп. – Я о тетке, которая из Танбридж-Уэллс. Тетка, которая из Питерборо, в религиозные тонкости не вдается.

– А это хорошая школа?

– Степлхерст? Да одна из лучших! Особняком, можно сказать, стоит. По крайней мере, в мое время стояла.

– Я имел в виду Кут-эль-Имару.

– Ну, мы, как водится, здешних ребят мелочью пузатой считали. Правда, в крикет они обычно выигрывали, но оно и понятно – у них вообще основной упор был на спорт. У себя в Степлхерсте мы их легко делали.

– Дядя, мы для тебя койку держим, – поспешил обрадовать Леонард.

– Премного благодарен, только у меня, знаете ли, пропасть багажа. Пока вы на занятиях были, я тут осмотрелся и нашел свободную комнату. Один поселюсь. Придется допоздна над книжками корпеть – упущенное наверстывать. Сапер, ну, тот, который из госпиталя, дал мне пару-тройку интереснейших книженций. Подозреваю, что как минимум одна из них секретная. Такие нельзя брать на передовую – вдруг противнику в руки попадут?

– Уж не директива ли по подготовке сухопутных войск?

– Она и есть.

– Нам всем такие выдали.

– Такие, да не такие. Мне-то дал майор инженерно-саперных войск. У него язва, вот он и нашел преемника в моем лице.

– Смотри, дядя – это она? – Леонард достал из кармана форменных брюк январскую «Директиву». Такими снабдили всех офицеров.

– С кондачка определить не могу, – отвечал Эпторп. – Кроме того, считаю себя не вправе языком трепать.

В общем, Эпторпов багаж – термитонедосягаемые коробки, водонепроницаемые свертки, прихотливые жестяные сундучки и кожаные чемоданы с обильными заплатками непроизносимых адресов (все стянуто бечевками и ремнями о бронзовых пряжках) – был успешно и надежно скрыт от посторонних глаз.

У Гая, впрочем, была возможность поспрашивать Эпторпа о содержимом багажа – тогда, в казармах, в период задушевности, предшествовавший злополучному обеду у капитан-коменданта, – но Гай эту возможность упустил. Теперь он знал только, что среди коробок, свертков и сундучков имеется нечто редкое и загадочное, некий «буш-бокс»; об этом предмете Эпторп раньше говорил с придыханием, теперь не говорил вовсе.

Тем вечером Гай впервые выбрался в город. Они с Эпторпом взяли авто с водителем и ездили из гостиницы в гостиницу, всюду нарываясь на алебардщиков – те либо пили, либо пребывали в поисках отдельного кабинета.

– Я смотрю, эти юнцы совсем разболтались, – заметил Эпторп. – Вот что значит не было твердой руки, меня то есть.

В частности, они искали гостиницу под названием «Королевский двор» – именно в «Королевском дворе» останавливались Эпторповы тетки, когда навещали племянника.

– Там, конечно, роскошь в глаза не бьет, зато и пижоны толпами не ходят. А все почему? Потому что про эту гостиницу вообще мало кто знает, – уверял Эпторп.

Эпторп не преувеличивал. В тот вечер им не встретилась ни одна живая душа, знавшая о «Королевском дворе». Когда все бары закрылись, Гай предложил:

– А давай съездим в Степлхерст?

– Старина, там же нет никого – все на каникулах. И вообще, поздно уже.

– Я хотел сказать, давай доедем до Степлхерста и просто посмотрим. Издали. Снаружи.

– Другой разговор. Шеф, в Степлхерст.

– В Степлхерстскую рощу или на Степлхерстское шоссе, сэр?

– В Степлхерстский дом.

– Знаю только рощу и шоссе. Поедем? Она частная?

– Кто?

– Степлхерстская гостиница.

– Частная. Только не гостиница, а школа.

Светила луна, дул береговой ветер. Они проехали по бульвару и вскоре оказались на окраине города.

– Э, да здесь теперь все по-другому, – протянул Эпторп. – Ничего не узнаю.

– Сэр, мы сейчас возле Степлхерстской рощи. А Степлхерстское шоссе начинается за поворотом.

– Школа была вот прямо тут, – упирался Эпторп. – Наверно, с ней что-то случилось.

Они вышли из автомобиля. Их сразу обдало лунным сиянием и ледяным северным ветром. Вокруг теснились коттеджики с глухими ставнями. Вероятно, сразу за аккуратненькими живыми изгородями некогда простирались крикетные поля, где чумазый Эпторп стоял на воротах. А в котором-нибудь из садиков или гаражей, пожалуй, крошилась себе кирпичная кладка от святилища, где Эпторп, умытый и расчесанный на пробор, при стихаре, зажигал восковые свечи.

– Вандалы, – процедил хромой Эпторп.

Приятели доковыляли до авто и, окутанные алкогольными парами, поехали в Кут-эль-Имару.

7

На следующий день Эпторпа постигла бечуанская лихорадка, однако он все же встал с постели. Томимый жаждою, Гай спустился в столовую первым. Утро было серое, промозглое; чувствовалось приближение снегопада. В холле, у доски объявлений, обнаружился один из кадровых – он прикреплял полотнище с заголовком, выведенным мелом красного цвета: «ПРОЧТИ! ЭТО КАСАЕТСЯ КАЖДОГО!»

– Вот повезло, – сообщил кадровый Гаю. – Сегодня у нас Мадшор. Автобус в восемь тридцать. С собой иметь вещмешок. Сообщите своим.

Гай поковылял на второй этаж. Заглядывал в каждую комнату и говорил:

– Сегодня у нас Мадшор. Автобус через двадцать минут.

– Какой еще Мадшор?

– Понятия не имею.

По возвращении к доске объявлений Гай узнал, что Мадшор – это стрельбище, а ехать до него десять миль.

Так начался самый скверный день на новом месте.

Мадшор представлял собой унылую полоску болотистого побережья, через равные промежутки пересекаемую рукотворными земляными валами и завершающуюся нерукотворным откосом. Стрельбище было окружено колючей проволокой и плакатами с предупреждениями; у ближайшего вала, в качестве огневого рубежа, притулилась жестяная будка. По прибытии алебардщики обнаружили троих солдат – один, в рубашке без гимнастерки, брился у двери, второй разводил огонь в печке, третий, небритый и расхристанный, зевал на пороге.

Майор, ответственный за группу алебардщиков, пошел на разведку. В будке была хорошая акустика – сначала до алебардщиков доносились майоровы ругательства, потом тон его стал смягчаться, а закончил майор фразой:

– Ладно, сержант, вижу, вы не виноваты. Продолжайте. Попробую переговорить с начальством.

– Здесь какое-то недоразумение, – сообщил майор алебардщикам. – Согласно последнему полученному распоряжению, на сегодня стрельбы отменены. Ожидается снегопад. Посмотрим, что можно сделать. А пока, раз уж мы приехали, будем учить правила поведения на стрельбище.

Целый час, пока по пострассветному тусклому небу разливался сюрреалистический свинцовый свет, алебардщики зубрили указанные правила в варианте, соответствовавшем данной стадии Второй мировой войны. Наконец, после телефонных переговоров, из будки показался майор.

– Порядок, джентльмены. Снега в ближайшие час-два не ожидается. Учения состоятся. Нашим ходячим раненым тоже занятие нашлось – будут дежурить у мишеней.

Гай с Эпторпом заковыляли по осоке. До выложенной кирпичом траншеи было ярдов пятьсот. Наконец оба заняли места под мишенями. К ним присоединились капрал и двое из артиллерийско-технической службы. Последовали продолжительные телефонные переговоры, после которых флажки подняли, и стрельбы начались. Прежде чем отметить первый выстрел, Гай посмотрел на часы. Десять минут одиннадцатого. К половине первого все четырнадцать мишеней были поражены, и поступила команда «Вольно». На смену Гаю и Эпторпу явились двое из центра формирования и подготовки.

– Там, на огневом рубеже, вами недовольны, – заявил один из них. – Копаетесь, как мухи сонные. Вот лично я хотел бы взглянуть на свою мишень. Третья пуля наверняка тоже в цель попала. Должно быть, угодила точнехонько на место второй, потому и дырки новой нет. Что-что, а целиться я умею.

– Дырки уже заклеены, ничего не поделаешь.

Гай отошел на несколько шагов и преспокойно показался над траншеей. Издали закричали, замахали руками. Гай упрямо ковылял вперед. Наконец крики стали слышны.

– Вам что, жить надоело, так вас и так? – вопил майор. – Не видите – красный флажок поднят?!

Гай посмотрел вверх. Флаг действительно трепыхался. На огневом рубеже никого не было. Алебардщики сгрудились возле будки, с подветренной стороны, и жевали сухой паек. Гай продолжал спотыкаться на кочках.

– Да ложитесь же, ради всего святого! Флаг! Отслеживайте флаг!

Гай лег, где стоял, покосился на флагшток. Флаг был опущен.

– Краучбек! Теперь можно. Идите.

Гай приблизился к майору.

– Виноват, сэр. Нас сменили и дали команду «Вольно».

– Ну и что? Так вот и происходят несчастные случаи. Флаг, и только флаг является сигналом начать передвижение. Ко всем относится, джентльмены! Вы только что стали свидетелями грубейшего нарушения правил поведения на стрельбище. Пусть это послужит вам уроком.

Эпторп же благоразумно дождался, пока опустят флажок, и теперь хромал по осоке.

– Ну а ты видел чертов флаг? – не преминул спросить Гай.

– Еще бы. Всегда надо сначала на флаг посмотреть. Это первое правило. Вдобавок капрал меня предостерег. Они этот трюк практикуют с новичками – поднимают флаг, когда никто не ждет. Просто чтобы солдаты не расслаблялись.

– А товарища предупредить, конечно, нельзя было.

– И весь замысел насмарку, да? Если бы все друг друга предупреждали, никто бы в жизни ничему не научился. Понимаешь, о чем я?

Они съели свои бутерброды. Холодало.

– Сэр, нельзя ли продолжить учения? Все готовы.

– Что готовы – это хорошо. Только надо ведь и о солдатах подумать. Им тоже необходим отдых.

Наконец стрельбы возобновились.

– Мы во время не укладываемся, – покачал головой майор. – Сократим до пяти выстрелов на человека.

Время, однако, уходило вовсе не на стрельбу как таковую, а на построение, повтор правил поведения на огневом рубеже и на проверку оружия. Когда настала Гаева очередь, уже смеркалось. Гай с Эпторпом поодиночке поплелись на рубеж. Они стреляли в последней группе. Гай залег, не заряжая винтовки, прицелился – и обнаружил, что не видит мишени. Гай испугался. Опустил винтовку, всмотрелся обоими глазами. Вдалеке маячило белое пятно. Закрыл один глаз. Пятно потускнело, задрожало. Гай вскинул винтовку. Над мушкой зияла сплошная чернота.

Гай зарядил винтовку и один за другим выпустил пять положенных зарядов. После первого выстрела поднялся диск и закрыл яблочко.

– Отличная работа, Краучбек. Так держать!

После второго выстрела сигнал флажка сообщил, что Гай промазал. После третьего тоже.

– Эй, Краучбек, что происходит?

Четвертая пуля угодила в «молоко», пятая пролетела мимо мишени.

По телефону сообщили:

– Поправка относительно мишени номер два. Первый выстрел засчитан ошибочно. Наклейка слетела. Первый выстрел по второй мишени следует считать промахом.

Эпторп справился отлично.

Майор отвел Гая в сторону.

– Краучбек, это никуда не годится. Какая муха вас укусила?

– Не знаю, сэр. Видимость была скверная.

– Видимость для всех одинаковая. Тренируйтесь на прицельном станке. Всю группу позорите.

Потом началась тягомотина с подсчетом израсходованных боеприпасов и сбором гильз.

– Винтовки протереть. Сразу после прибытия и роспуска строя тщательно вычистить оружие.

А потом пошел снег. В автобус садились уже в полной темноте. Ехали невыносимо медленно.

– Знаешь, дядя, мне кажется, у твоего льва просто выдался неудачный день, – сострил Триммер. Оцепеневшая от холода аудитория никак не отреагировала.

После стрельбища даже интернат Кут-эль-Имара показался домом родным. Гай сел на горячую батарею – решил выждать, пока схлынет толпа на лестнице. Заодно заказал случившемуся поблизости официанту стаканчик рома. Постепенно кровь приходила в движение, руки и ноги оттаивали.

Майор выскочил как черт из табакерки.

– Краучбек, вы что, уже вычистили оружие?

– Нет, сэр, не вычистил. Не хотелось в толпе мешаться.

– Вы не дома, чтобы вам хотелось или не хотелось. Приказ был – вычистить оружие немедленно по роспуске строя. Ни слова о том, чтобы не мешаться в толпе или горячительное пить.

Майор тоже продрог до костей; у него тоже выдался скверный день. Вдобавок ему предстояло топать до дому целую милю; вдобавок он минуту назад вспомнил, что, когда явится, кухарки уже не будет и ему придется вести жену ужинать в гостиницу, как обещал.

– Краучбек, я вами крайне недоволен. Можете в упор не видеть мишени, но извольте держать винтовку в порядке для других, которые видят и не мажут, – выпалил майор. И вышел в снег, и забыл о разговоре, не прошагав и сотни ярдов.

Триммер все время торчал на лестнице.

– Что, дядя, шею тебе намылили, да?

– Допустим.

– Выходит, больше в любимчиках не числишься.

В помраченном Гаевом мозгу сверкнула искра – и воспламенила бикфордов шнур.

– Пошел к черту, – почти взвизгнул Гай.

– Тише, дядя, тише. Экий ты сегодня. Не влезай – убьет, честное слово.

Последовал удар.

– Ты, ублюдок, заткнись, пока я твою недоделанную черепушку не раскроил! Еще слово – и тебе мало не покажется.

Гай, конечно, преувеличивал – его телосложение не внушало страха, и хромота была тут ни при чем. Впрочем, неожиданная вспышка гнева всегда пугает, ибо обращается к первому опыту индивидуума, полученному в детстве, когда мозг еще не умел предвидеть – и принять меры. Вдобавок Гай, сам того не сознавая, покачивал своей довольно прочной тростью. Трибунал мог счесть этот жест угрозой жизни товарищу по оружию, а мог и не счесть. Триммер – счел.

– Да успокойся, говорю. Я же что? Я так, пошутил только.

Гнев нарастает по собственным законам – конечный его масштаб часто несоразмерен точке отсчета. Вот и Гай дошел до белого каления – состояния для него принципиально нового.

– Чтоб твоя гнилая душонка в аду корчилась! Я велел тебе заткнуться!

Гай замахнулся тростью и сделал шаг вперед. Теперь у трибунала не осталось бы сомнений в его намерениях. Триммер пустился бежать. В два прыжка он исчез за углом и после еще долго бормотал себе под нос: «Шуток не понимает. Сразу палкой. Псих, одно слово».

Гнев отпускал медленно, наконец процесс заземления завершился. Параллельно с гневом, только еще медленнее, улетучивалось самодовольство. Гай не скоро пришел в норму.

Наверно, думал он, в Кут-эль-Имаре семестра не проходило без подобной драмы. Червяки, доводимые долго и методично, в один прекрасный день превращались в питонов, и тогда маленькие задиры бежали со всех ног. Только, конечно, эти герои на час в роме не нуждались.

Неужели для этого заливался рожок над плацем в городке алебардщиков? Неужели об этом играл оркестр на ужине и этому внимали притихшие «Медные подковы»? А сэр Роджер Уэйбрук – неужели этого ждал он от Гая, неужели Гаев крестовый поход сведется к минутному триумфу над Триммером?

Оскверненною рукою опираясь на оскверненное свое оружие, Гай похромал к очереди за кипятком, и пристроился в хвост, и стал упиваться метафоричностью занятой позиции.

8

То был самый темный час перед рассветом.

Колено пришло в норму. С каждым днем оно болело все меньше; Гай, давно приноровившийся к хромоте, вдруг понял, что боль причиняет главным образом тугая повязка. Подстрекаемый отчасти и наличием пародии в лице Эпторпа, Гай задвинул подальше трость, снял повязку – и обнаружил, что прекрасно передвигается и без них. И встал в строй с тою же гордостью, что и назавтра после прибытия в городок алебардщиков.

Одновременно дошли до кондиции усы, которые Гай отращивал вот уже несколько недель. Еще вчера Гай с отвращением смотрел на этот пучок неопределенного цвета, а нынче обнаружил и шелковистость, и естественное разделение на пробор; с тою же внезапностью дитя научается плавать. Гай пошел в парикмахерскую, где усы подровняли, расчесали и завили щипцами. С кресла он встал совершенно преображенным. По выходе, на противоположной стороне улицы, заметил салон оптики; за стеклом покоилось великанское фарфоровое глазное яблоко в единственном числе, вывеска гласила: «Бесплатная проверка зрения. Подгон линз всех конфигураций в Вашем присутствии». Единичность парного органа, идиосинкразический выбор слова «линзы» вместо «очки», недавний шок от собственного лица в зеркале, мысль о бессчетных немецких уланах в бессчетных американских фильмах повлекли Гая к салону.

– Я подумываю, не купить ли монокль, – осторожно начал он.

– Рад служить, сэр. Позвольте осведомиться, для каких целей вам потребен монокль – для солидности или чтобы лучше видеть?

– Для стрельбы. У меня мишень перед глазами расплывается.

– Сочувствую, сэр, очень сочувствую. Поистине это ужасно.

– Вы можете помочь?

– Я обязан помочь, сэр.

Через четверть часа Гай вышел на улицу, оснащенный сильным моноклем в двойной позолоченной оправе, ценою пятнадцать шиллингов. Остановился у ближайшей витрины, вытащил футлярчик из искусственной кожи и вставил монокль в правый глаз. Монокль держался на славу. Гай осторожно расслабил лицевые мышцы, перестал щуриться. Монокль не падал. Из витрины на Гая скептически смотрел типичный юнкер. Гай вернулся в салон.

– Пожалуй, куплю еще пару-тройку моноклей – вдруг этот разобьется?

– Вынужден вас огорчить, сэр, – у меня больше нет столь сильных линз.

– Ничего, дайте максимально приближенные к этой.

– Сэр, боюсь, вы не вполне представляете, сколь чувствителен и уязвим человеческий глаз. К гигиене зрения следует относиться со всею возможною ответственностью. Я подобрал для вас оптимальную линзу. Другие вам не только не подойдут, но и нанесут ущерб. Говорю как профессионал.

– Не беспокойтесь, я уж как-нибудь…

– Что ж, сэр, я вас предупредил. Как врач я категорически против. Как коммерсант – вынужден покориться воле клиента.

Монокль вкупе с усами немало возвысил Гая в глазах молодых офицеров – никто из них не мог позволить себе столь радикальное преображение в столь короткие сроки. Вдобавок Гай стал гораздо лучше стрелять.

Через несколько дней после приобретения монокля их снова отправили в Мадшор, на сей раз осваивать ручной пулемет «Брен». Белое пятно мишени больше не терялось среди снежных заплат, испещрявших стрельбище; Гай попадал в мишень всякий раз – конечно, не всегда в яблочко, но результаты были не хуже, чем у остальных.

Гай носил монокль, только когда стрелял, то есть довольно часто, и вернул львиную долю утраченного престижа, главным образом потому, что при виде монокля сильно тушевался сержант-инструктор.

Способствовала возвращению престижа и новая волна финансового кризиса среди офицеров. Танцы под сенью развесистых гостиничных пальм обходились недешево – первое офицерское жалованье утекло как сквозь пальцы. Молодые офицеры принялись считать дни до конца месяца и прикидывать, можно ли теперь, когда их физическое существование признано казначейством, полагаться на регулярные выплаты и надолго ли этих выплат будет хватать. Прежние Гаевы клиенты один за другим попадали от него в прямую зависимость; к их числу робко прибавились двое новых. Гай одалживал всем, кроме Сарум-Смита (Сарум-Смиту достался холодный взгляд сквозь монокль). Конечно, нельзя было сказать, что «почтение юноши к старцу» шло по три-четыре фунта с носа, зато все должники стали с Гаем куда как вежливы и то и дело извиняли друг перед другом свою любезность фразами типа: «При всем при том наш старый дядя Краучбек – предобрый малый и настоящий товарищ».

Гаево существование скрашивало теперь еще и то обстоятельство, что ему было где укрыться от мерзости Кут-эль-Имары. Во-первых, на набережной Гай обнаружил ресторанчик под названием «Гарибальди», а в ресторанчике – генуэзскую кухню и радушие. Хозяин, Джузеппе Пелеччи, толстый и многодетный, по совместительству работал шпионом. В Гае он поначалу видел «источник», ибо до сих пор вклад его в информационную систему старого отечества ограничивался неполными перечнями товаров, ввозимых в отечество новое. Когда же Пелеччи узнал, что Гай говорит по-итальянски, патриотизм в его душе сменила простая тоска по родине. Пелеччи родился неподалеку от Санта-Дульчины; ему случалось видеть Кастелло Краучбеков. Гай и Пелеччи не унизились до субординации и быстро миновали стадию отношений «шпион и его находка». Впервые в жизни Гай чувствовал себя simpatico и потому ужинал в «Гарибальди» практически ежедневно.

Во-вторых, он открыл для себя саутсендский яхт-клуб.

Этот тихий уголок Гай нашел при обстоятельствах, которые были занятны сами по себе и вдобавок расставили несколько точек над многочисленными i Эпторпова отрочества.

Заявление, что Гай подозревает Эпторпа во лжи, прозвучало бы в лучшем случае пародийно. Истинный самозванец измыслил бы более весомые доказательства собственной исключительности, нежели ботинки-«дельфины», религиозные убеждения танбриджской тетки или связи в стане дикарей. И все же нечто в Эпторповой натуре неизменно смущало Гая. Эпторп вроде бы и хотел сближения, только, в отличие от фигуры-цели на занятиях по определению дистанции, приближаясь, все неумолимее расплывался и все увереннее сходил на конус. Гай, как кропотливый старатель, радовался каждой песчинке информации об Эпторпе; жаль, что с рассветом в горсти неизменно оказывались гнилушки, а в ушах звенело хихиканье фей. Эпторповы трюки удавались единственно по причине Эпторповой же осязаемости. Из своего параллельного мира Эпторп то и дело перекидывал мостики; Гай не пропускал ни одного, ступал бережно, едва ли не с благоговением. Именно такой мостик попался ему в воскресенье, последовавшее за провалом на стрельбище в Мадшоре; именно тогда началась неделя, завершившаяся триумфом завитых усов и золоченого монокля.

Гай пошел к мессе один. Вести было некого, не то что в Полку алебардщиков; кроме Гая, католичество исповедовал только Хэмп, Триммеров двойник из центра подготовки. Хэмп исполнял свой религиозный долг без фанатизма, ибо вычитал где-то, что военные полностью от такого исполнения освобождаются.

Саутсендская церковь, старая, как и большинство зданий, ремонтировалась на средства, завещанные целым сонмом вдов; вероятно, поэтому своды давили, а окна почти не пропускали света. На крыльце Гая остановил опрятный старик – Гай видел его раньше, с блюдом для пожертвований.

– Сэр, не вы ли приходили на прошлой неделе? Меня зовут Гудолл, Эмброуз Гудолл. В прошлое воскресенье я с вами не заговорил – не знал, сколько вы здесь пробудете. А теперь знаю – долго. Вы из Кут-эль-Имары, так ведь? Рад приветствовать вас в церкви Святого Августина.

– Меня зовут Краучбек.

– Известное и благородное имя, если позволите, сэр. Вы ведь из брумских Краучбеков?

– Мой отец несколько лет назад покинул Брум.

– Знаю, знаю. Печальная история. Я, видите ли, по мере своих слабых сил изучаю английский католицизм времен гонений. Можете представить, сколь многим отзывается для меня название «Брум». Я сам – новообращенный католик, и все же, осмелюсь заметить, исповедую католичество по времени не меньше вашего. Обычно после мессы я прогуливаюсь. Вы пешком? Позвольте вас проводить.

– Простите, я заказал такси.

– Да? В таком случае, не заехать ли нам в яхт-клуб? Это по пути.

– К сожалению, не располагаю временем на клубы, но вас с радостью подвезу.

– Вот спасибо. А то очень уж нынче холодно.

Мистер Гудолл не умолкал всю дорогу:

– Пока вы здесь, в Саутсенде, рад буду быть вам полезным. Обращайтесь с любыми просьбами – сделаю что в моих силах. Мне бы хотелось поговорить о Бруме. Видите ли, я ездил в Брум прошлым летом. Сестры следят за имением на совесть. Кстати, я мог бы повозить вас по Саутсенду и окрестностям. Здесь немало достопримечательностей, а я хорошо знаю их историю. Я ведь работал учителем в Степлхерсте, а в Саутсенде всю жизнь живу.

– Вы учительствовали в Степлхерсте?

– Да, недолго. Видите ли, когда я принял католичество, меня вынудили уйти. В любой другой школе вероисповедание учителя не имеет значения – но только не в Степлхерсте. Там собрались одни ортодоксы. Так что я свой выбор сделал.

– Пожалуйста, расскажите о Степлхерсте. Во всех подробностях.

– Вам правда интересно, мистер Краучбек? Вот не ожидал. Рассказывать особенно нечего. И вообще, школа уж десять лет как закрылась. Говорят, в исповедальне всякие непотребства творились. Я, конечно, не верю. А вам, случайно, Гриллы родней не доводятся? Сдается мне, что доводятся. Я всегда благоговел перед блаженным Джоном Гриллом. И перед блаженным Джарвисом Краучбеком, разумеется. Рано или поздно их канонизируют, обязательно канонизируют.

– Мистер Гудолл, на вашей памяти в Степлхерсте, случайно, не учился мальчик по фамилии Эпторп?

– Эпторп? Ой, да мы уже возле клуба. А то зашли бы, мистер Краучбек?

– Да, пожалуй. Что-то я время не рассчитал – рано еще.

Саутсендский яхт-клуб помещался в приземистом особняке на набережной. На флагштоке посреди лужайки развевались флаг и вымпел с соответствующей символикой. Крыльцо щеголяло парой медных пушек. Мистер Гудолл предложил Гаю кресло у зеркального окна и позвонил в колокольчик.

– Стюард, хересу, будьте любезны.

– Эпторп выпустился не менее двадцати лет назад.

– Совпадает со временем моего пребывания в Степлхерсте. Да и фамилия вроде знакомая. Если вам действительно интересно, поищу вашего Эпторпа в старых журналах.

– Дело в том, что Эпторп сейчас служит со мной. Он здесь, в Кут-эль-Имаре.

– Обязательно поищу. Он, случаем, не католик?

– Нет. Одна из его теток принадлежит к ортодоксальной англиканской церкви.

– Тогда понятно. Большинство наших мальчиков изначально принадлежали к этой церкви, другие присоединились в процессе обучения. Стараюсь не терять с ними связи, да дела прихода столько времени отнимают, особенно теперь, когда каноник Гейган практически нас не посещает. А я ведь еще и работаю. Сначала трудно было, потом втянулся. Частные уроки, знаете ли, лекции в монастырях. Возможно, вам попадались мои статьи в «Тэблет». Обычно мне шлют все, что связано с геральдикой.

– То-то Эпторп вам обрадуется.

– Вы так думаете? Столько лет прошло. Впрочем, прежде надо поискать его в журналах. А знаете что? Приводите-ка его на чай. Прямо сюда. Моя квартира, как бы это выразиться, не приспособлена для приема гостей, а вот в клубе будет в самый раз. А среди ваших предков и Роттмены имеются, которые из Спика, верно?

– Да, кажется, были родственники с такой фамилией. Дальние, правда.

– Но ведь не из Спика, да? Их род по мужской линии пресекся. Вы, наверно, говорите о Роттменах из Гэйрсби?

– Наверно. Они живут в Лондоне.

– Все правильно: Гэйрсби разрушил узурпатор Георг. Одна из печальнейших страниц в скорбной истории целого столетия. Самые камни были проданы подрядчику-строителю и увезены на волах.

* * *

Встреча состоялась через несколько дней. Беседовали о Степлхерсте.

– Мистер Эпторп, в футбольной хронике ваше имя упоминается дважды. Вот, я здесь все написал. Боюсь, поводов для гордости не много. Первое упоминание, ноябрь 1913-го. «В отсутствие Бринкмена на воротах стоял Эпторп. Форварды команды-противника много превосходили Эпторпа в быстроте реакции». Конец цитаты. Счет был 8:0. Следующее упоминание датируется февралем 1915-го: «Свинка подкосила основной состав. Игроков для матча против Сент-Олафа пришлось наскребать по сусекам. Вратарь Эпторп отнюдь не способствовал успеху нашей команды». Есть, правда, третье упоминание – в летнем выпуске «Вейла» за шестнадцатый год. Только там не названа ваша школа.

– Конечно, не названа. С названием тогда еще не определились.

– Так вы, мистер Гудолл, были у Эпторпа классным наставником?

– Не помню. Эпторп, а вы помните?

– Не наставником, а мы ходили на ваши лекции по истории церкви.

– Верно. Я читал лекции для всех учеников. Фактически ради принятия католической веры я пожертвовал более высокой должностью. Придерживайся я негласного школьного правила, занимался бы без хлопот исключительно со стипендиатами. Вы, Эпторп, кажется, в стипендиатах не ходили?

– Не сподобился, – отвечал Эпторп. – Тут, видите ли, неразбериха получилась. Тетка хотела, чтобы я поступил в Дартмут, но я засыпался на собеседовании, адмирала чуть не до белого каления довел.

– Всегда считал, что эти их собеседования – сущий ад. Сколько способных мальчиков не выдерживают нервного напряжения, ужас.

– Не то чтобы я перенервничал. Просто мы с адмиралом общего языка не нашли.

– Так куда же вы поступили?

– Столько мест учебы сменил, столько раз переезжал – всего и не упомнишь, – уклонился Эпторп.

Они преуютно прихлебывали чай. Кресла были глубокие, от камина шло живое тепло. Наконец мистер Гудолл произнес:

– Джентльмены, а почему бы вам не вступить в наш клуб? На временной основе, пока ваш полк не переведут из Саутсенда? У нас тут очень славно. Яхту иметь не обязательно. Правда, клуб организовывался именно по этому принципу, да только большинство членов нынче не могут позволить себе такую роскошь. Я сам без яхты. Но мы живо интересуемся парусным спортом, на том и стоим. Каждый день с шести до восьми собирается приятнейшее общество, а если предупредить стюарда за сутки, можно и поужинать.

– Я бы с удовольствием, – сказал Гай.

– Почему бы и нет, – сказал Эпторп.

– Тогда давайте я вас нашему командору представлю. Он как раз пришел. Сэр Лайонел Гор, врач, ныне на пенсии. Милейший в своем роде человек.

Знакомство с командором состоялось. Сэр Лайонел лестно отозвался о Королевском полке алебардщиков и собственною рукой внес Гая с Эпторпом в Книгу кандидатов. Две графы «Название яхты» остались пустыми.

– Ну, джентльмены, теперь ждите уведомления от секретаря. По правде сказать, сейчас я исполняю секретарские функции. Задержитесь еще на минутку – заполню ваши членские билеты и внесу вас в списки. С временных членов мы берем по десять шиллингов в месяц. По-моему, совсем недорого, учитывая обстановку.

Так Гай с Эпторпом стали членами яхт-клуба.

– Благодарю вас, командор, – сказал Эпторп, протягивая руку за билетом.

Они вышли в ледяную темноту. Эпторпово колено все еще болело – он заявил, что поедет только на такси.

По дороге он сказал:

– Мы с тобой, Краучбек, сегодня большое дело сделали. Давай-ка не будем об этом языками трепать. Я вот что думаю: нечего нам с молодыми запанибрата держаться. Фамильярность – она штука коварная. Лучше этак особняком. А то назначат тебя ротой командовать, а такого вот молодого – взводным. И станет он говорить тебе «приятель», как в учебке привык. Нехорошо. Авторитет подрывает.

– Мне роту точно не доверят. Я на плохом счету.

– Тебе, может, и не доверят, а мне доверят. Только не подумай, старина, что я от тебя открещиваюсь. Я же знаю: ты парень честный, подсиживать не станешь. А вот за остальных наших не поручусь. И вообще, не отчаивайся. Вот возьмут да и назначат тебя заместителем командира, а это капитанская должность.

Чуть позже Эпторп добавил:

– Занятно, что старик Гудолл так к тебе проникся.

Еще позже, в холле Кут-эль-Имары за джином с вермутом, Эпторп нарушил затяжное молчание следующей фразой:

– Я никогда не заявлял, что хорошо в футбол играю.

– Конечно. Ты только сказал, что не делал из футбола культа.

– Вот именно. Если честно, в Степлхерсте я не выделялся. В середнячках ходил. Понимаю, теперь в это трудно поверить. Просто некоторые цветы не сразу расцветают.

– Например, Уинстон Черчилль.

– Вот именно. Может, после ужина рванем в клуб?

– Это в смысле сегодня?

– Ну да. На двоих и такси дешевле.

Таким образом, и тот вечер, и большинство последующих вечеров Гай с Эпторпом провели в яхт-клубе. Эпторпа привечали в игральной – там вечно не хватало четвертого, – а Гай сидел с книгой у камина, в окружении морских карт, вымпелов, нактоузов, моделей парусников и прочего морского реквизита и был почти счастлив.

9

Январь выдался невыносимо холодный. Из кут-эль-имарских дортуаров начался массовый исход. Первыми снялись с мест женатые – им разрешалось ночевать в городе. Разрешение обрастало поправками – следом за женатыми ушли холостые, но удачно расквартированные члены командно-преподавательского состава, а там и вообще все, кому было по карману снимать приличное жилье. Гай переехал в гостиницу «Гранд», удачно расположенную между Кут-эль-Имарой и яхт-клубом. Гостиница была из крупных, строилась с расчетом на курортников, теперь же, зимой, да еще в войну, пустовала. Гай недорого снял очень хороший номер. Эпторпа приютил сэр Лайонел Гор. К концу января в Кут-эль-Имаре и половины курсантов не осталось. В обиход вошли выражения «пансионер» и «приходящий курсант». Городские автобусы редко придерживались расписания, уж конечно, никак не учитывавшего времени построений. Многие «приходящие» квартировали далеко от школы и автобусных остановок. Потепления не ожидалось. Путь от автобусной остановки до Кут-эль-Имары по причине гололеда стал сам по себе испытанием. Участились случаи опоздания на плац по уважительным причинам. Спортзал не отапливался – о продолжительных занятиях не могло быть и речи. В результате сократили все занятия вообще. Теперь начинались они в девять, заканчивались в четыре пополудни. Горниста Кут-эль-Имаре не полагалось. Однажды Сарум-Смит шутки ради позвонил в школьный звонок за пять минут до построения. Майор Маккинни счел эксперимент удачным и велел в дальнейшем всегда пользоваться звонком. Занятия проводились строго по учебным пособиям, без отступлений от программы. Словом, в Кут-эль-Имаре ожил дух подготовительной школы. Курсантам предстояло пробыть здесь до Пасхи – как раз семестр.

* * *

В феврале, паче чаяния, не потеплело. Казалось, зима теперь будет всегда. В полдень силилось выглянуть солнце, но обычно рыхлый свод, серый по контрасту с грязно-белым побережьем, сгущался, не пускал, тяжело ворочался над головами, а на горизонте переходил в глухой свинцовый оттенок. Лавровая роща вокруг Кут-эль-Имары стояла вся в инее, на подъездной аллее чуть ли не торосы выросли.

В первый день Великого поста Гай поднялся рано и пошел к мессе.

Все еще с пепельным крестом на челе, он позавтракал и отправился в Кут-эль-Имару, где обнаружил поистине мальчишеское оживление в рядах товарищей.

– Слыхал, дядя? Бригадир приехал.

– Я его еще вчера вечером видел. Захожу в холл, а он там, весь в красном, на доску объявлений пялится.

– Я решил до конца месяца ужинать в школе, но, как бригадира увидел, тут же через боковую дверь смылся. И все так делали.

– Ох, чую – теперь добра не жди.

Прозвенел школьный звонок. Эпторп, уже совершенно поправившийся, теперь занимался в Гаевой группе.

– Бригадир здесь.

– Мне уже сказали.

– По-моему, он вовремя приехал. У нас тут полный бардак, знай успевай разгребать. Начальство бы выстроить в первую очередь.

Курсанты прошли в спортзал и, как обычно, разделились на четыре подгруппы. Сегодня им предстояло приобщиться таинств стрельбы по отметкам, или кинжального огня.

– Материальное обеспечение занятий, – начал прапорщик, – включает пулемет, запасной ствол, учебные патроны, диски, сумку подносчика, пулеметный станок, прицельный колышек и приспособление для ночной стрельбы. Ясно?

– Да, сэр.

– Хорошо. А теперь, джентльмены, скажите, что из перечисленного отсутствует. Не знаете? Ну а где колышек? Где фонарь? Их нет. Мелок видите? Будем считать, что он и есть колышек и фонарь. Ясно?

Через каждые полчаса на десять минут давалась команда «Вольно». Во второй по счету ледниковый период поступило предупреждение:

– Не курить. Офицеры идут. Смир-рно!

– Продолжайте, джентльмены, – скомандовал голос, многими слышимый впервые. – Никогда не прерывайте занятий. На меня не обращайте внимания. Только на пулеметы, джентльмены, смотрим только на пулеметы.

Так им явился Ричи-Хук в бригадирском мундире, сопровождаемый начальником школы и его заместителем. Ричи-Хук ходил от подгруппы к подгруппе. Отдельные его реплики, адресованные другим подгруппам, доносились до Гая. Реплики по большей части были гневные. Наконец Ричи-Хук добрался до Гаевой подгруппы.

– Первый расчет, приготовиться!

Двое молодых офицеров распластались на дощатом полу и доложили:

– Диски и запасной ствол в порядке.

– Огонь.

Бригадир смотрел внимательно и по окончании упражнения заявил:

– Вы двое, вставайте. Всем вольно. Ну-ка, расскажите, в чем смысл стрельбы по отметкам.

– В том, чтобы путем создания перекрывающих друг друга зон обстрела не давать противнику высунуться, – отрапортовал Эпторп.

– Впечатление, будто вы намерены не давать противнику десерта. Не желаю слышать о том, чтобы чего-то врагу не давать; ваша задача – врага повергать, разить, крушить. Зарубите это себе на носу, джентльмены. Всякая боевая операция имеет целью уничтожение врага. Эй, вы, номер первый у пулемета. Вы только что прицеливались в мелок. По-вашему, вы не промажете?

– Никак нет, сэр.

– Уверены?

Сарум-Смит снова улегся и тщательно прицелился.

– Так точно, сэр.

– При том, что прицельная рамка стоит на тысяче восемьсот?

– Нам такую дистанцию задали, сэр.

– Черт вас подери, какой смысл целиться в кусок мела с расстояния в десять ярдов при прицельной рамке в тысячу восемьсот?

– Это стрельба по отметкам, сэр.

– Ну и что здесь отметка?

– Мелок, сэр.

– Кто может помочь?

– Нам не выдали прицельного колышка и приспособления для ночной стрельбы, сэр, – пояснил Эпторп.

– Ну и что?

– Поэтому мы взяли мелок, сэр.

– Вы, молодые офицеры, вот уже почти два месяца изучаете стрелковое оружие. Неужели вы до сих пор не усвоили, для чего нужна стрельба по отметкам?

– Для уничтожения, сэр, – предположил Триммер.

– Для уничтожения чего?

– Прицельного колышка или приспособления для ночной стрельбы, сэр, а если их не выдали – тогда для уничтожения мелка.

– Все, с меня хватит! – И бригадир широким шагом вышел из спортзала. За ним поспешили начальник школы с заместителем.

– Ну спасибо, джентльмены, – съязвил прапорщик. – Хорошую же свинью вы мне подложили.

Через несколько минут было объявлено, что в полдень бригадир ждет всех офицеров в столовой.

– Теперь всем на орехи достанется, – заметил Сарум-Смит. – Наверняка у начальства тоже денек не из самых приятных выдался.

Судя по мрачным начальственным лицам, Сарум-Смит попал в точку. Столы были уже накрыты, из кухни тянуло вареной брюссельской капустой. Офицеры притихли, точно в монастырской трапезной. Поднялся бригадир, грозен ликом; впечатление было, что он вздумал прочесть молитву. Вместо этого бригадир изрек:

– Джентльмены, попрошу не курить.

Никто и не собирался.

– Да расслабьтесь, команды «Смирно» для сидящих не существует, – смилостивился Ричи-Хук, видя, что офицеры сидят будто штыки проглотили. Ослушаться команды «Расслабьтесь» не посмели, но попытка не удалась. Один только Триммер легкомысленно поставил локоть на стол, попал по вилке, вилка звякнула о тарелку, бригадир вскинулся:

– Обедать еще не пора.

Гай невольно подумал о розгах. Он бы ничуть не удивился, достань сейчас бригадир хорошую розгу и призови Триммера к ответу. Бригадир еще не озвучил ни единой претензии, никого, кроме Триммера, не отличил замечанием, но под свирепым взглядом этого одиночного глаза на курсантов уже тяжкою ношею легло чувство вины во всем и вся.

Над головами множились призраки раз навсегда напуганных школяров; стало трудно дышать. Меж потолочных балок густел запах вареной капусты; Гай почти слышал голоса, тонкие и ломающиеся: «Директор совсем озверел», «Кто нынче будет козлом отпущения?», «А почему как что, так Браун?»

В тот день слова литургии долго отдавались в Гаевом мозгу: Memento, homo, quia pulvis es, et inpulverem reverteris[17].

Наконец бригадир заговорил:

– Сдается мне, джентльмены, никому из вас не повредит недельный отпуск. – Серое бригадирово лицо исказила улыбка, от которой аудитория содрогнулась, паче чем давеча – от хмурого взгляда. – Отдельным персонажам не придется даже озаботиться возвращением в полк. Они получат соответствующие уведомления через так называемые соответствующие каналы, простите за скверный каламбур.

Начало было блистательное. Бригадир и не думал брюзжать и метать громы и молнии – он лишь слегка припугнул. Он вообще тяготел к эффекту обманутого ожидания. Потакая своей склонности, он нередко прибегал к жестокости, порой к откровенной несправедливости – но безо всякого удовольствия, а единственно ради конечного результата. Сейчас, обозревая пришибленных офицеров, Ричи-Хук, пожалуй, мысленно торжествовал победу.

– О чем я действительно сожалею, джентльмены, так это о том, что не приехал к вам раньше, – продолжал бригадир. – Сформировать бригаду – дело куда как сложное; многие из вас даже приблизительно не представляют всего объема работ. В этом-то аспекте я ваш полк и рассматриваю. Я давно за вами слежу. Например, мне известно, что в Кут-эль-Имаре вы не обнаружили элементарных удобств. С другой стороны, офицеры-алебардщики должны учиться сами создавать себе условия для комфортной жизни. Я прибыл к вам как друг. Вчера я рассчитывал обнаружить, что вы уже вполне обустроились в Кут-эль-Имаре. Я приехал в семь вечера. И что же? В лагере не было ни единого офицера. Конечно, нигде не написано, что офицеры должны ужинать вместе. Я предположил, что у вас некий праздник, вот вы и покинули эти стены. Спросил поставщика провизии из гражданских и выяснил, что вечер самый обычный. Кстати, этот джентльмен не сумел назвать по фамилии ни одного члена клубного комитета. Короче, я понял, что корабль ваш, фигурально выражаясь, дал течь еще до спуска на воду.

Сегодня утром я наблюдал ваши занятия. Что я могу сказать? Посредственно, джентльмены, – вот моя оценка. Специально для молодых офицеров, которые не в курсе, что значит «посредственно», перевожу: «посредственно» в армии значит «курам на смех». Не стану утверждать, что вина целиком и полностью ваша. По крайней мере, на вашем счету ни одного воинского преступления. Однако хороший офицер хорош не потому, что не совершает воинских преступлений.

Но главное, джентльмены, вы пока не являетесь офицерами. Ваше двусмысленное положение имеет свои преимущества. Как для вас, так и для меня. Ни одному из вас его величество не присвоил офицерского чина. Вы находитесь на стажировке. Я хоть завтра могу отправить вас по домам без дальнейших объяснений.

Как вам известно, сейчас во всех остальных военных подразделениях офицерский чин можно получить, только если пройти все ступени службы, а потом еще проучиться в Офицерском кадетском корпусе. Алебардщикам дана привилегия – набирать и обучать офицеров, минуя эти стадии. Привилегия временная и разовая. Военное министерство пошло на такие меры исключительно потому, что свято верит в традиции полка алебардщиков. Вашему полку разрешено обучить одну-единственную группу офицеров. В министерстве знают: в полк алебардщиков не просочится всякое отребье. Те, что встанут в строй, когда вы сами будете пущены в расход, – Ричи-Хук сверкнул циклопьим глазом, – угодят прямиком на жернова современной военной мельницы, а потом, если выдержат, – в Офицерский кадетский корпус. Вы – последние, кого обучают военному делу по старинке. И я скорее напишу рапорт о полном провале плана, нежели назову офицером человека, в котором сомневаюсь.

И не рассчитывайте пролезть в офицеры по черной лестнице. Если не возьметесь за ум, будете лететь с этой самой лестницы вверх тормашками, а я еще сапогом подсоблю.

Правило атаки гласит: «Никогда не пытайся реанимировать провальную операцию». Для особо одаренных перевожу: если видишь, что у какого-нибудь болвана песенка спета, не вздумай подпевать. Лучшая помощь в таком случае – обнаружить слабое место противника и язвить его, язвить, язвить!

Курс вашей подготовки и есть полный провал. Я не собираюсь штопать да склеивать. В это же время на следующей неделе вы начнете все сначала. Под моим руководством.

Обедать бригадир не стал. Вскочил на свой мотоцикл и помчался по торосам. Майор Маккинни и прочее начальство с комфортом укатили в личных авто. Офицеры-стажеры остались. Как ни странно, их охватило радостное возбуждение, и отнюдь не от перспективы недельного отпуска (с ним-то как раз хлопот не оберешься), но потому, что в последние недели все они, или почти все, испытывали неудовлетворение разной глубины. Все они, или почти все, были храбрые, чуждые романтики, сознательные молодые люди, в армию пошли, ибо рассчитывали прилагать несколько больше усилий во имя родины, нежели прилагали в мирное время. Понятие «честь мундира» сначала вызвало скептические усмешки, потом – жажду подвигов. В Кут-Кошмаре патриотизм скукожился от холода – офицеры стали искать спасения в танцах и азартных играх.

– Очень уж резко он говорил, – посетовал Эпторп. – Всех под одну гребенку постриг. Нет чтобы хоть намекнуть: есть, дескать, ребята, среди вас и исключения.

– Как по-твоему, под «отдельными персонажами» он и тебя имел в виду?

– Вряд ли, старина, – открестился Эпторп и добавил: – Пожалуй, раз такое дело, отужинаю нынче в нашей столовке.

Гай пошел в «Гарибальди» один. Немало труда стоило объяснить мистеру Пелеччи, католику глубоко суеверному, но, подобно своим соотечественникам, не привыкшему ни в чем себе отказывать, чтобы мяса нынче не подавал. Пепельную среду соблюдала только миссис Пелеччи. Мистер Пелеччи в День святого Иосифа[18] объедался – этим гастрономические подтверждения его веры и ограничивались.

В тот вечер Гаю казалось, что он тоже объелся мяса, что он – лев, подоспевший к кровавой Ричи-Хуковой жатве.

10

Не иначе, бригадир полагал, что посредством недельного отпуска не только расчищает себе поле деятельности, но и подслащивает пилюлю не желающим уезжать. «Пансионеры» едва не прыгали от радости; «приходящие курсанты», изрядно потратившиеся на размещение в городе своих жен, проявляли куда меньше энтузиазма. Каждому светило пять дней вынужденного безделья в обществе примелькавшейся «половины». Гаевы сбережения тоже истощились. В последнее время он, можно сказать, жил не по средствам. Гай решил, что нет смысла менять шило на мыло, то есть номер в саутсендской гостинице на номер в гостинице лондонской, априори более дорогой. Словом, Гай остался в Саутсенде.

На второй одинокий вечер он пригласил мистера Гудолла отужинать в «Гарибальди». Потом они поехали в яхт-клуб, где славно провели время в маленькой столовой, за глухими ставнями и среди навигационного реквизита. Вечерние новости порадовали обоих – сообщалось об обнаружении «Альтмарка»[19]; впрочем, мистер Гудолл не замедлил пересесть на своего любимого конька. Вино развязало Гудоллу язык – в разговоре он стал касаться вопросов чуть более щекотливых, чем обычно.

Мистер Гудолл говорил нынче об угасании (по мужской линии) одного старинного католического семейства, каковое угасание началось лет пятьдесят назад.

– Они в родстве с вашими Роттменами из Гэйрсби. История презанятная и поучительная. Последний из рода взял в жены девушку, семья которой (не стану называть фамилии) в целом ряде поколений проявляла постыдное непостоянство. У них родилось две дочери, а потом эта презренная женщина сбежала с соседом. Скандал получился ужасный. Тогда еще разводы были редкостью. Их все же развели, и неверная жена вышла замуж за своего любовника. Оставим и его имя в тайне, если не возражаете. Проходит десять лет. Обиженный муж за границей случайно встречает свою жену – жену в глазах Господа, я хочу сказать. Она одна. Между ними, гм, возобновляются супружеские отношения, однако сия заблудшая душа возвращается к своему так называемому мужу. В положенный срок у нее рождается сын. Сын истинного мужа, вашего, мистер Краучбек, родственника. Муж нынешний, так называемый, признает ребенка своим. Этот сын жив по сей день, и в глазах Господа он является полноправным наследником всего родового имущества своего истинного отца.

Гая интересовало не столько имущество, сколько нравственная сторона дела.

– Вы хотите сказать, что с точки зрения теологии первый муж, деля ложе со своей бывшей женой, не грешил?

– Разумеется, нет. Несчастная повинна во многом, за что, несомненно, ныне и расплачивается, а муж – муж чист. И что интересно: старинный род был сохранен под ничтожным именем. Более того, этот благословенный сын женился на католичке, так что его собственный сын воспитывается в лоне Церкви. Думайте что хотите, а лично я вижу здесь руку Провидения.

– Мистер Гудолл, – не выдержал Гай, – неужели вы вправду верите, что Провидение заботят вопросы выживания английской католической аристократии?

– А как же! Провидение в равной степени заботят вопросы выживания католической аристократии – и вопросы выживания воробышков. Не этому ли нас учили? Однако, мистер Краучбек, кажется, я слишком увлекся. Я, знаете ли, если уж дорвусь до своей любимой темы, так не чувствую, когда пора остановиться. Столько времени провожу с людьми, которые не только не интересуются такими вопросами, но и в снобизме обвинить могут. Один вечер в неделю у меня посвящен Обществу святого Винсента Пола, второй – клубу мальчиков, третий – канонику: хожу к нему, помогаю с почтой разбираться. А надо ведь еще сестре внимание уделять. Мы вместе живем. Она генеалогией совсем не интересуется. Впрочем, не важно. Не замужем, бедняжка, и я не женат. Мы с сестрой – последние из рода. Ох, боюсь, что опять злоупотребляю вашим расположением, мистер Краучбек.

– Ничуть, ничуть не злоупотребляете, милейший мистер Гудолл. Может, еще портвейну?

– Нет, спасибо, я достаточно выпил. – Вид у мистера Гудолла был удрученный. – Мне давно пора домой.

– Мистер Гудолл, а муж точно не грешит, когда ложится со своей бывшей женой?

– Точно. Сами подумайте. Какой же в этом грех?

Гай подумал. Он думал долго – за полночь. Наутро мысли о невинном псевдоадюльтере при удобном стечении обстоятельств по-прежнему занимали его ум. Гай встал, оделся и поехал в Лондон.

* * *

Фамилия Краучбек, столь блестящая в глазах мистера Гудолла, на клэриджского портье не произвела никакого впечатления. Гая вежливо информировали, что свободных номеров нет. Он справился о миссис Трой и узнал, что она просила не беспокоить. С горя Гай пошел в «Беллами», где у барной стойки исповедался в своем затруднительном положении. Была половина двенадцатого, один за другим подтягивались завсегдатаи.

– Кого ты спрашивал? – проникся Томми Блэкхаус.

– Портье.

– Ну кто так делает? Портье – мелкая сошка. Обращаться надо к тем, кто рангом повыше. Всегда срабатывает. Я сам в «Клэридже» номер снимаю. И как раз туда иду. Хочешь, похлопочу?

Через полчаса позвонили из гостиницы и сказали, что номер готов. Портье расплылся в улыбке.

– Мы чрезвычайно благодарны майору Блэкхаусу за то, что сообщил, где вас найти, мистер Краучбек. Не успели вы уйти, как поступил звонок об аннулировании брони. А вы-то адреса не оставили. – Портье взял ключ и повел Гая к лифту. – Мы счастливы предложить вам номер люкс.

– Я просил стандартный номер.

– К спальне примыкает очаровательная гостиная. Вам будет очень уютно.

Они вышли из лифта. Гай не обратил внимания, на каком этаже. Двери номеров были распахнуты, обстановка недвусмысленно намекала на дороговизну. Гай помнил, зачем приехал; помнил он и о неписаном законе, которого придерживаются все портье: постояльцу, ожидающему посетителей, предоставлять люкс, ибо в люксе имеется гостиная, а наличие гостиной – все равно что наличие дуэньи.

– Номер вполне подойдет, – сказал Гай.

Оставшись один, он снял телефонную трубку и попросил соединить его с миссис Трой.

– Гай? Гай! Ты где?

– Здесь, в «Клэридже».

– Милый, какое свинство с твоей стороны, что ты не сообщил.

– Вот, сообщаю. Я только что вошел.

– Я имела в виду, не сообщил заранее. Надеюсь, ты долго пробудешь?

– Два дня.

– Нет, Гай, поистине это свинство.

– Когда мы увидимся?

– Даже не знаю. Зря ты заранее не сообщил. Мне пора бежать. Ладно, минутку могу задержаться. Приходи прямо сейчас. Номер шестьсот пятьдесят.

Номер оказался на Гаевом этаже, через десяток дверей, за двумя поворотами. Двери так никто и не закрыл.

– Входи, я как раз заканчиваю чистить перышки.

Гай миновал гостиную, применил к ней метафору дуэньи. В спальне обнаружилась незастланная постель, разбросанные полотенца, газеты, одежда. Вирджиния напряженно всматривалась в собственное отражение и колдовала над глазом. Туалетный столик был завален пудреницами, ватными палочками и скомканными бумажными салфетками. Из ванной вышел нарочито беззаботный Блэкхаус.

– Привет, Гай. Не знал, что ты в Лондоне.

– Томми, приготовь нам коктейли, – распорядилась Вирджиния. – Я уже иду.

Гай с Томми прошли в гостиную. Томми стал резать лимон, забросил лед в шейкер.

– Тебе нормальный номер предоставили?

– Вполне. Я твой должник.

– Не бери в голову. Кстати, Вирджинии лучше об этом не знать. – Гай обратил внимание, что Томми, выходя из спальни, закрыл за собой дверь. – В смысле о том, что мы встретились в «Беллами». Я ей сказал, что прямо с совещания еду, но я-то еще и в клуб успел. В плане женщин Вирджиния неревнива, а вот «Беллами» почему-то ненавидит. Вообрази, однажды – мы еще женаты были – говорит: «Я бы этот ваш клуб взорвала. Рука бы не дрогнула». И ведь взорвала бы, честное слово. Ты надолго в Лондон?

– На два дня.

– А я завтра в Олдершот. На днях в Военном министерстве нос к носу столкнулся с вашим бригадиром. Его там до смерти боятся. И кличку прицепили – Циклоп. Он что, того?

– Ни в коей мере.

– Я вот тоже засомневался. В министерстве говорят, что у Ричи-Хука не все дома.

Вскоре из хаоса спальни явилась Вирджиния при полном параде.

– Надеюсь, Томми, ты рому не перебавил? Ты же знаешь: я терпеть не могу крепкие коктейли. Ой, Гай, ну и усы у тебя!

– Они тебе не нравятся?

– Они ужасны.

– Старина, не хотел говорить, но я тоже от твоих усов в легком шоке, – поддержал Томми.

– А вот алебардщики от них в восторге. Смотрите – так лучше? – И Гай оснастился моноклем.

– Пожалуй, – хихикнула Вирджиния. – Было просто глупо, теперь – смешно.

– Я думал, при усах и монокле у меня бравый вид.

– Ты ошибся, дружище, – констатировал Томми. – Уж мне-то поверь.

– Значит, успеха у женщин мне не видать?

– Во всяком случае, у хорошеньких женщин, – кивнула Вирджиния.

– Проклятие.

– Нам пора, – сказал Томми. – Пейте давайте.

– Как, уже? – пропела Вирджиния. – И не поговорили совсем. Когда мы теперь увидимся? Завтра я от этого балласта освобожусь. Вечером тебе удобно?

– А раньше нельзя?

– Что ты, милый, – а этого я куда дену? Завтра вечером. Только так.

И они ушли.

Гай вернулся в «Беллами», словно в саутсендский яхт-клуб. Умылся и, в точности как Вирджиния, уставился на свое отражение над умывальником. Усы были пшеничного цвета, отдавали в рыжину. Откуда что берется – на голове-то волосы каштановые. Отличала усы строгая симметричность относительно пробора, над губою они шли довольно круто вверх и заканчивались полукольцами остро подстриженных кончиков. Гай вставил в глаз монокль. Вот попадись ему самому такой персонаж, кем бы Гай его счел? Подобные усы и монокли Гай видел у тайных гомосексуалистов, у нечистых на руку коммивояжеров, у американцев, пытающихся сойти за европейцев, у дельцов, маскирующихся под честных людей. Правда, усы и монокли носили также алебардщики – но на лицах, незапятнанных никаким пороком. Ну а что тогда и военная форма, как не камуфляж, что его новое занятие, как не маскарад?

К Гаю приблизился главный мастер камуфляжа, Йэн Килбэнок. На нем была летная форма.

– Гай, вы нынче вечером свободны? Я тут собираю гостей на коктейль. Приходите.

– Пожалуй. А что празднуем?

– Подлизываюсь к маршалу. Он любит хорошее общество.

– От меня польза невелика.

– Но маршал-то этого не знает. Ему нравится встречаться с людьми. Если выдержите его дружелюбие, очень меня обяжете.

– У меня на вечер никаких планов.

– Тем более. Кроме маршала, будут и вполне адекватные люди.

Позднее, за кофе, Гай наблюдал Йэновы перемещения от столика к столику и задушевные разговоры с завсегдатаями.

– Йэн, в чем все-таки дело?

– Я же говорил: я выдвинул маршальскую кандидатуру в члены клуба.

– А его здесь не хотят, верно?

– Надеюсь.

– Я думал, вопрос давно решен.

– Э, нет, Гай, все куда сложнее. Маршал – он вроде паразита. Своего не упустит, а если упускает, то лишь в обмен на что-нибудь равноценное. Требует общения с членами клуба и рассчитывает на их поддержку. Знал бы он, бедняга, что шансы на членство убывают прямо пропорционально количеству облагодетельствованных общением с ним. Так что все идет по плану.

В тот день Гай сбрил усы. Цирюльник выразил профессиональное восхищение густотой и длиной и подчинился с неохотою – так минувшей осенью английские садовники распахивали лучшие свои газоны и переделывали цветочные бордюры под овощные гряды. Так или иначе, с усами было покончено. Гай снова посмотрелся в зеркало и узнал старого знакомого, от которого, словно от назойливого попутчика, не мог ни вовсе отделаться, ни сбежать на время; попутчика из тех, что любят перевирать каждое слово, пародировать каждый жест, оборачивать темною стороной каждую медаль. К нему Гай был приговорен – и давно смирился с приговором. Только верхняя губа теперь зябла.

Вечером он пошел к Килбэноку. Там была Вирджиния с Томми. Перемены не замечали, пока Гай не сказал.

– Так и знала, что усы накладные, – не удивилась Вирджиния.

Маршал был ядром общества, в том смысле, что всякий ему представленный тотчас отлетал от него, точно атом. Или же маршала можно было сравнить с входом в пчелиный улей, ибо так же, как на этом входе, возле него пространство гудело голосами удаляющихся и приближающихся. Сам же маршал фигуру имел толстую, рост малый (с таким ростом в столичную полицию не берут), обхождение панибратское, глазки бегающие.

У камина красовалась шкура белого медведя.

– Сразу вспоминается стишок, – откашлялся маршал.

На шкуре тигриной

Грешить с Каролиной,

Конечно, приятно.

И все же понятно:

Для большей отдачи

Меха побогаче

Держите в гостиной.

Все, кто случился поблизости, с отвращением посмотрели на шкуру.

– О какой это Каролине идет речь? – заинтересовалась Вирджиния.

– Ни о какой конкретной. Имя выбрано для рифмы. Ловко, правда?

Гай собрался уходить. У дверей его настигли Йэн с маршалом.

– Я на машине. Хотите, подвезу?

Опять шел снег, и было темно, как в могиле.

– Буду вам очень признателен, сэр. Мне на Сент-Джеймс-стрит.

– Не вопрос.

– И меня захватите, – попросил Йэн, хотя гости его и не думали расходиться.

Когда авто поравнялось с «Беллами», Йэн предложил:

– Может, зайдем, выпьем по последней?

– Отличная мысль.

Все трое направились к барной стойке.

– Кстати, Гай, – начал Йэн, – маршал Бич подумывает, не вступить ли в клуб. Парсонс, у вас журнал кандидатов далеко?

Журнал был принесен и раскрыт на чистой странице. Чернильная Йэнова ручка мягко, но настойчиво легла Гаю в ладонь. Гай поставил подпись.

– Не сомневаюсь, сэр, вам у нас понравится, – подытожил Йэн.

– Еще бы, – закивал маршал авиации. – В мирные времена я колебался – какой, думал, смысл в клубе, если я в Лондоне раз в сто лет? Зато теперь мне будет где расслабиться.

* * *

Был День святого Валентина.

Низвергнутая Juno Februato[20] отомстила непоколебимому священнику, подвергавшемуся пыткам и обезглавленному семнадцать столетий назад; отомстила прежестоко, ибо ныне он почитается покровителем убийц и незадачливых влюбленных – жалкая, постыдная роль. Гай искренне сочувствовал святому Валентину и по возможности в этот день ходил к мессе. Из «Клэриджа» он направился на Фарм-стрит, с Фарм-стрит – в «Беллами», где в тоскливом ожидании и проторчал до вечера.

В газетах только и писали, что об «Альтмарке», теперь называемом «плавучим адом». Страницы пестрели перечнями бесчинств, творимых над пленными, и их же лишений – видимо, правительство решило подогреть негодование общественности, никак не реагирующей на наличие поездов, что не первый год везли на восток и запад из Польши и стран Балтии свой безвинный, безропотный груз. Куда везли – общественность предпочитала не знать. Так же и Гай в тот тусклый день думал вовсе не об узниках, а о предстоящем свидании с бывшей женой. Когда стало совсем темно, он позвонил ей в номер.

– Ну и какие у нас планы на вечер?

– Разве у нас есть планы? Совсем из головы вон. Томми только что отправила, думала, мне светит ужин в постель и общество кроссворда. А тут такая неожиданность – планы. Давай я к тебе приду? А то у меня после Томми как после погрома.

И Вирджиния пришла, и уселась в гостиной (услуги дуэньи тянули на шесть гиней), и Гай заказал коктейли.

– У меня, пожалуй, поуютнее, – констатировала Вирджиния, оглядев диваны, ковры и портьеры.

Гай уселся подле нее на диван. Руку положил на спинку, придвинулся, погладил Вирджинию по плечу.

– Что происходит? – с неподдельным удивлением воскликнула Вирджиния.

– Хотел тебя поцеловать.

– А сказать нельзя было? Видишь, я из-за тебя облилась. Ладно, давай поцелуемся. – И она поставила бокал на столик, взяла Гаеву голову обеими руками (руки пришлись на уши) и поцеловала его в обе щеки.

– Доволен?

– Точно французский генерал, когда медаль вручает. – Гай поцеловал Вирджинию в губы. – Вот чего мне хотелось.

– Гай, ты что, пьян?

– Ничуть.

– Ты целый день торчал в мерзком «Беллами». Признавайся – торчал?

– Торчал.

– Ну и как ты можешь быть не пьян?

– Я не пьян. Я просто тебя хочу. Тебе разве не нравится?

– Всем нравится, когда их хотят. Просто это несколько неожиданно.

Зазвонил телефон.

– Проклятие, – сказал Гай.

Телефон стоял на письменном столе. Гай поднялся с дивана, взял трубку. Послышался знакомый голос:

– Привет, старина. Это Эпторп. Я подумал, дай позвоню. Алло! Алло! Я с Краучбеком говорю?

– Что тебе нужно?

– Ничего особенного. Просто прикинул, надо бы обстановку сменить, вот и рванул в Лондон. На денек буквально. Адрес твой в журнале увольнений добыл. Ты нынче вечером не занят?

– Занят.

– В смысле, ты не один?

– Да.

– А мне к вам можно?

– Нельзя.

– Ладно, Краучбек. Извини, что побеспокоил. – И с обидою в голосе Эпторп добавил: – Я сразу секу, что я лишний.

– Это редкий дар.

– Ты о чем, старина?

– О своем. До завтра.

– Что-то в городе скучновато.

– Пойди выпей.

– Пожалуй, так и сделаю. Извини – я вынужден прервать разговор.

– Кто это звонил? – спросила Вирджиния. – Ты был так груб, ужас.

– Один сослуживец. Из полка. Пытался в гости напроситься.

– Небось тоже член мерзкого «Беллами»?

– Нет, вовсе нет.

– Интересный человек?

– Нет.

Вирджиния успела пересесть в кресло.

– Так о чем мы говорили?

– О том, что я хочу тебя.

– Верно. Давай сменим тему.

– Я уже сменил. Для меня тема, можно сказать, новая. Не знаю, как для тебя.

– Милый, дай мне после Томми дух перевести. Двое мужей в один день – по-моему, перебор.

Гай сел и воззрился на Вирджинию.

– Скажи, ты вообще когда-нибудь меня любила?

– Конечно. Неужели не помнишь? И нечего меня глазами сверлить. Мы с тобой дивно проводили время, разве нет? Никогда не ссорились. Не то что с мистером Троем.

Они стали вспоминать, как жили в Кении. Вспомнили десяток деревянных построек, что составляли их дом, круглые каменные печи и английские камины – на полках громоздятся свадебные подарки, тесно от мебели из брумских чуланов. Усадьба огромная по европейским меркам и скромненькая по меркам восточноафриканским; красноватые грунтовые дороги, старенький «фордик» и лошади; черные слуги в белом и их дети, вечно голые, возящиеся в пыли на самом солнцепеке, поближе к кухне; целые семьи, бредущие то в резервацию, то обратно, клянчащие лекарства; старый лев, которого Гай подстрелил на маисовом поле. Вечерние купания в озере, ужины с соседями – запросто, в пижамах. Неделя скачек в Найроби, и далее по тексту – полузабытые скандалы клуба «Мутанга», драки, адюльтеры, поджоги, банкротства, карточные шулеры, сумасшествия, самоубийства, даже дуэли – спектакль под названием «Эпоха Реставрации», с купюрами, исполняется труппой фермеров, сцена расположена в восьми тысячах футов от туманного побережья.

– Золотое времечко, – вздохнула Вирджиния. – Кажется, с тех пор так славно уж не было. Эх, жизнь!

В феврале 1940-го каминный уголь все еще входил в стоимость номера люкс. Вирджиния с Гаем грелись у огня, разговор их принял новый оборот – с нежною ностальгией оба вспоминали теперь первую встречу, период ухаживания, первый визит Вирджинии в Брум, венчание в часовне, медовый месяц в Санта-Дульчине. Вирджиния пересела на пол, потерлась головкой о Гаеву ногу. Гай не замедлил сесть рядом. Глаза Вирджинии лучились прежнею лаской.

– Зря я сказала, что ты пьян.

Все шло, как планировал Гай; словно уловив это невысказанное довольство, Вирджиния добавила:

– Никогда не надо ничего планировать. Жизнь – она непредсказуема.

В подтверждение этих слов затрещал телефон.

– Не бери трубку, – попросила Вирджиния.

После шестого звонка Гай не выдержал:

– Проклятый аппарат. Надо ответить.

Снова раздался Эпторпов голос:

– Я последовал твоему совету, старина, – пошел и выпил. А потом добавил.

– Молодец. Продолжай в тот же духе, топ cher. Только, ради всего святого, от меня отстань.

– Я тут познакомился с презанятными ребятами. Подумал, может, вольешься в нашу компанию.

– Нет.

– Ты все еще занят?

– Я очень занят.

– Жаль, жаль. Они бы тебе точно понравились. Они зенитчики.

– Вот и развлекайся. Потом расскажешь.

– Может, тебе попозже позвонить? Может, твои гости к тому времени разойдутся?

– Нет.

– А то объединили бы силы.

– Уволь.

– Смотри, Краучбек, не каждый день такой случай выпадает.

– Доброй ночи.

– Доброй ночи, старина.

– Извини, Вирджиния, – сказал Гай, положив трубку.

– Раз уж ты встал, закажи еще коктейли.

Вирджиния тоже встала и в ожидании официанта приняла пристойную позу в кресле.

– И верхний свет включи, Гай.

Они теперь сидели друг против друга, по обе стороны камина. Романтический настрой как ветром сдуло. Коктейли все не несли. Наконец Вирджиния не выдержала:

– Давай заодно и поужинаем.

– Сейчас?

– Уже половина девятого.

– Здесь?

– Почему нет?

Гай отправил официанта за меню, они сделали заказ. Целых полчаса мельтешили официанты; явился сервировочный столик с ведерком льда, спиртовка, наконец сам ужин. К гостиной впору стало применять метафору многочисленного и бдительного семейства. Лучше бы в ресторан спустились, досадовал Гай. Не верилось, что еще недавно они с Вирджинией сидели на полу.

– Чем после ужина займемся? – спросила Вирджиния.

– Я что-нибудь придумаю.

– И давно ты у нас такой выдумщик? – ощетинилась Вирджиния.

Глаза ее больше не манили и не обнадеживали, как час назад. Наконец официант привел гостиную в первозданный вид – укатил столик, стулья придвинул к стене. Гай словно только что открыл дверь дорогого люкса, и в лицо ему пахнуло казенною роскошью. Впечатления необжитости не развеивал даже горящий камин, ибо туда подкинули углей. Вирджиния закурила и оперлась о каминную полку. Меж тонких пальцев струился дымок. Гай стал было рядом – Вирджиния отпрянула со словами:

– По-моему, девушка имеет право сначала переварить пищу.

Она и раньше быстро пьянела. А нынче пила без оглядки. Гай по опыту знал: развязность в любую минуту может трансформироваться в агрессивность. Так и случилось, даже во времени Гай не ошибся.

– Конечно, отдохни, Вирджиния.

– Я могла бы и догадаться, что тебе только одного надо.

– Фу, Вирджиния, что за лексикон. Так только шлюхи выражаются.

– А я в твоем представлении разве не шлюха?

– И не только в моем.

Ни один, ни другая не ожидали от себя таких слов и застыли с открытыми ртами, совершенно ошеломленные. Наконец Гай произнес:

– Вирджиния, ты же знаешь, я не это имел в виду. Само вырвалось. Наверно, все из-за вина. Пожалуйста, прости меня. Забудь. Не бери в голову.

– Ну-ка сядь, – велела Вирджиния. – Давай говори, что ты на самом деле имел в виду.

– Да, собственно, ничего.

– Тогда я скажу. У тебя выдался свободный вечер, и ты подумал: дай-ка попытаю счастья со своей бывшей – глядишь, что и обломится. Она девушка сговорчивая. Так?

– Нет. Ничего подобного. Ты у меня из головы с самой нашей встречи после Рождества не идешь. Поэтому я приехал. Вирджиния, пожалуйста, верь мне.

– А кстати, что ты знаешь о правилах съема? Насколько я помню по медовому месяцу, тебе элементарных навыков недоставало. Да что там – ты ведь экзамен, можно сказать, завалил.

Та чаша весов, что относилась к Гаю, резко взлетела вверх и там остановилась – Вирджиния своим заявлением превысила все допустимые нормы морали. На несколько минут повисло молчание. Нарушила его на сей раз Вирджиния:

– Я-то думала, в армии ты в лучшую сторону изменился. Пусть ты прежде был не венец творенья – но хоть не хамил. А теперь ты хуже Огастаса.

– Ты забыла – я не знаю, каков Огастас.

– Сущее животное, можешь мне поверить.

На глаза Вирджинии навернулись скорые слезы, светлыми дорожками скатились по щекам – Гай подумал, что не все потеряно.

– Но я ведь лучше этого твоего Огастаса?

– Ненамного. Правда, Огастас толстый. А ты стройный. В этом плане да, пожалуй, лучше.

– Вирджиния, бога ради, давай не будем ссориться. Не знаю, когда еще доведется тебя увидеть. Ты хоть понимаешь – может, это наш последний вечер?

– Ну вот, что я говорила. Старая песня. Солдат на побывке. Куй железо, пока горячо. Продолжать?

– Какое железо, Вирджиния? Я же не об этом.

– Очень может быть.

Гай обнял ее.

– Не сердись. У нас так мало времени.

Вирджиния взглянула на него взглядом еще не нежным, но уже безгневным. К ней вернулось шаловливое настроение.

– Убери руки и сядь. – Она чмокнула Гая в щеку. – Я еще не все сказала. Возможно, у меня вид доступной женщины. По крайней мере, многие считают меня таковой. Думаю, сетовать тут не на что. Но ты, Гай! С тобой-то что случилось? Ты же всегда отличался моральной устойчивостью. А теперь хочешь банальную интрижку завести?

– Не банальную. То есть не интрижку.

– Ты ведь набожный у нас, заповеди соблюдаешь. Меня этот момент всегда в тебе подкупал. А теперь куда что девалось?

– Никуда не девалось. Я по-прежнему набожный и заповеди соблюдаю. Даже строже, чем раньше. Я ведь тебе говорил – тогда, после Рождества.

– Ну а что твои святые отцы о твоем поведении сказали бы? Хорош гусь – клеит в гостинице разведенную женщину с дурной репутацией.

– Святые отцы не стали бы возражать. Ты моя жена.

– Чушь.

– Ты спросила про святых отцов – я ответил. Они бы сказали: «Действуй».

Свет, едва начавший прибывать, погас внезапно, будто по сигналу «Воздушная тревога».

– Какая гадость, – прошептала Вирджиния.

– Что – гадость? – опешил Гай.

– Ты еще спрашиваешь? Да ты даже Огастаса переплюнул, с мистером Троем в придачу. Гадость сказал и сам не понял. Свинья, вот ты кто.

– Вирджиния, я правда не понял, – с обезоруживающей искренностью признался Гай.

– Да лучше бы меня и впрямь за шлюху приняли! Да лучше «шпильки» напялить и в конской сбруе по комнате бегать, или о чем там еще в бульварных романах пишут! – Вирджиния, не сдерживаясь, плакала от гнева и обиды. – Я-то думала, ты старое забыл, зла не держишь. Я думала, почему бы не провести время со старым… другом, а ты!.. Думала, я для тебя – особенная, и, Бог свидетель, так оно и есть. Потому что я – единственная женщина в мире, с которой тебе дозволяется лечь в постель. Святошами твоими дозволяется, заметь! Вот и вся твоя хваленая любовь. Ты похотливое, чопорное, грязное, напыщенное животное! Да ты вообще не мужчина! Тебе лечиться надо!

Гаю на ум почему-то пришел скандал с Триммером.

Вирджиния направилась к двери. В ушах у Гая звенело – он не сразу сообразил, что звон вызван причиной вполне материальной. Вирджиния взялась за дверную ручку, но вдруг порывисто повернулась. И в третий раз им помешал телефон.

– Слушай, Краучбек, старина, я тут в переплет попал. Я только что взял человека под строгий арест.

– Это ты погорячился.

– Он – штатский.

– Значит, ты не имеешь права его арестовывать.

– Вот-вот, и он то же самое твердит. Надеюсь, ты мою сторону примешь?

– Вирджиния, постой.

– Что-что? Повтори, не понял. Это Эпторп звонит, твой приятель Эпторп. Ты сказал: «Пустой»? Кто пустой? Вопрос?

Вирджиния ушла. Эпторп остался.

– Краучбек, это ты говорил или на линии помехи? Послушай, дело серьезное. У меня нет при себе боевого устава. Потому я тебе и звоню. Как думаешь, мне поискать старшего по званию и пару крепких ребят ему в помощь, чтобы арестованного препроводили? В городе затемнение, поди найди хоть одну живую душу. А может, просто передать его в руки полиции и пускай сами разбираются? Краучбек? Краучбек, ты слушаешь? Ты, кажется, не понял: я к тебе обращаюсь как офицер к офицеру. Я тебе звоню как офицер его королевского величества…

Гай повесил трубку, прошел в спальню, позвонил портье и попросил до утра его ни с кем не соединять, если только звонок будет не из номера 650 гостиницы «Клэридж».

Он лег в постель и полночи промаялся с прыгающим сердцем. Телефон, правда, больше не беспокоил.

На следующий день, в поезде, Гай сказал Эпторпу:

– Ну как, выпутался вчера?

– О чем это ты?

– О телефонном звонке. Ты говорил, что попал в переплет. Не помнишь?

– Разве? Ах да, дело касалось отдельных положений военного права. Я отчасти рассчитывал на твою помощь.

– Так я не пойму – ты выпутался или нет?

– Все уже в прошлом, старина. Все в прошлом…

Через некоторое время Эпторп произнес:

– Краучбек, не сочти за навязчивость – где твои усы?

– Их больше нет.

– Сам вижу. А почему их нет?

– Потому что я их сбрил.

– Да ну? Вот это жаль. Они были тебе к лицу, старина. Очень, очень к лицу.

Книга вторая

Эпторп неистовый

1

Согласно приказу курсантам надлежало вернуться в Кут-эль-Имару 15 февраля к 18:00.

Гай ехал и смотрел в окно. Местность не радовала. Морозы отпустили, дороги раскисли, перспектива была желтоватая от мороси. Саутсенд встретил Гая глобальным затемнением. Ничего похожего на возвращение домой. Гай скорее чувствовал себя бродячим котом, что прокрался с крыши на помойку и устроился за мусорным ящиком зализывать раны.

Как несчастный кот не считает помойку домом, а лишь надеется «пересидеть», так и Гай думал пересидеть, оклематься в Саутсенде. «Гранд» и яхт-клуб предоставят ему крышу над головой; Джузеппе Пелеччи станет кормить и льстить; мистер Гудолл разговорами о славной старине поднимет самооценку, туман с моря укроет, тающий снег уничтожит следы. А Эпторп – Эпторп оплетет паутиною и в виде кокона утащит в дальний сад, взращенный полубольным воображением.

Грустный Гай совсем упустил из виду Ричи-Хука и его Семидневный План.

Лишь много позже, понабравшись опыта в военном деле и понасмотревшись на чиновников в военной форме и с иконостасами, которые одни решали, пора уже или не пора протыкать штыком ближнего; убедившись в их способности сколь угодно долго тормозить всякое начинание, Гай в полной мере оценил масштабность и скорость бригадировых достижений. Пока же он наивно полагал, что некто чуть выше бригадира чином просто высказал свои пожелания, дал приказ – и все само собою сделалось. Но даже в этом своем неведении Гай не мог не восхищаться степенью преобразований, за семь дней свершившихся в Кут-эль-Имаре, – преобразований как материального, так и нематериального характера.

В неизвестном направлении исчезли майор Маккинни, прежнее руководство и снабженцы из штатских. А также Триммер. На доске объявлений красовался клочок бумаги, озаглавленный «Личный состав, сокращения», извещавший, что Триммер лишен временного офицерского звания. С Триммером за компанию выбыли Хэмп и еще один беспутный тип, молодой офицер из центра подготовки – его фамилию Гай видел впервые по причине злостной неявки последнего в Саутсенд. Зато к ним направили несколько кадровых офицеров, в том числе майора Тиккериджа; впрочем, и остальных Гай помнил по городку алебардщиков. Все они к шести вечера собрались в столовой, подле бригадира, и были бригадиром честь по чести представлены.

Целую секунду бригадир единственным своим глазом гипнотизировал аудиторию, наконец изрек:

– Джентльмены, присутствующие здесь офицеры будут командовать вами в бою.

При этих словах Гай забыл о недавнем унижении и воспрянул духом. На некоторое время образ человека одинокого и никчемного, ущербного рогоносца не первой молодости, зажатого раба привычек, что еще нынче утром умывался, брился и одевался в «Клэридже», обедал в «Беллами», а после трясся в поезде, – образ, ненавидимый Гаем – отступил. Гай был теперь одно со своим полком, и все подвиги, уже свершенные алебардщиками, были и на его личном счету, и все подвиги будущие автоматически записывались и на его счет. От этих чувств Гая потряхивало, как от разрядов гальванического тока.

Далее Ричи-Хук распространялся по организационным вопросам. Бригада на первой стадии формирования. Офицеры, имеющие временный чин, разделены по двенадцать человек на три батальонные группы, каждая из которых подчиняется кадровому майору и капитану; майор и капитан в перспективе станут командиром и начальником штаба соответствующего батальона. Все офицеры на казарменном положении. Ночевать в городе разрешается только семейным, и только в субботу и воскресенье. Каждый обязан ужинать в офицерской столовой не реже четырех раз в неделю.

– Пока все, джентльмены. Встретимся за ужином.

В холле выяснилось, что столешница за неделю обросла новыми распечатками. Гай продрался сквозь строй аббревиатур и узнал, что зачислен во второй батальон под начало майора Тиккериджа и капитана Сандерса – того самого, с которым Эпторп провел столь памятную игру в гольф. Сам Эпторп тоже попал во второй батальон, а также Сарум-Смит, де Суза, Леонард и еще семеро алебардщиков. Спальные места тоже были перераспределены. Теперь жить надлежало по батальонам, по шесть человек в комнате. Гай остался в «Пашендале»; туда же перевели Эпторпа.

Скоро стало известно и о других изменениях. Запертые комнаты открыли. Явилась табличка «Штаб бригады» – под нею подразумевались начальник оперативно-разведывательного отделения и двое писарей. Кабинет директора вместил три батальонные канцелярии. Появились также интендант с писарем, трое батальонных старшин, повара-алебардщики, новые денщики, моложе прежних, три грузовика, бронеавтомобиль «хамбер», три мотоцикла, водители и горнист. Теперь с восьми утра до шести вечера офицеры занимались строевой подготовкой и слушали лекции. По понедельникам и пятницам после ужина имели место «дискуссии». «Ночные операции» также проводились два раза в неделю.

– Не представляю, как Дэйзи воспримет нововведения, – поделился Леонард.

Дэйзи, как позднее стало известно, восприняла нововведения как нельзя хуже – уехала к своим родителям, несмотря на беременность.

Зато Гай нововведения только приветствовал. В Лондоне он поиздержался и теперь не без трепета попросил в «Гранде» счет. Впрочем, в похожем положении были почти все молодые офицеры. Эпторп же, который еще в поезде пожаловался на очередной приступ бечуанской лихорадки, и вовсе места себе не находил.

– Дело касается моего багажа, – пояснил Эпторп.

– Оставил бы в съемной комнате.

– У командора? Нет, старина, это неудобно – а вдруг придется сняться с места? Пожалуй, потолкую с нашим интендантом.

Позднее Эпторп отчитался:

– От интенданта никакой помощи. Заладил как попугай: «занят» да «занят». Наверно, подумал, что речь об одежде. Избавьтесь, говорит, от этого хлама – все равно, когда в палатки переберетесь, не до тряпья будет. Впечатляет? Какой-то коммивояжер, а не интендант, честное слово. Ни малейшего представления о полевых условиях. Говорю ему: «Вы небось ни в одной путной кампании не участвовали?» А он: «А вот и нет, я служил в Гонконге». Ха! Гонконг – это же сущий курорт, это не Империю защищать. Ну, я все ему высказал – пусть знает!

– Эпторп, а почему ты, собственно, так трясешься над своими вещами?

– Мой милый Краучбек, да по той простой причине, что собирал их не один год.

– И что же такое ценное ты собирал?

– О, вопрос отнюдь не прост, старина, – в двух словах и не расскажешь.

В первый вечер все ужинали в столовой. Теперь там стояли три стола, по столу для каждого батальона. Бригадир, который садился с кем вздумается, постучал по столешнице черенком вилки и прочел предельно лаконичную молитву:

– Спасибо Тебе, Господи.

Нынче бригадир был в отличнейшем расположении духа – такой вывод сделали, во-первых, потому, что он предложил начальнику разведштаба складную ложку (начальник от неожиданности облился супом), а во-вторых, потому, что после ужина бригадир объявил:

– Сейчас со столов уберут, и сразу начнем козла забивать. Специально для молодых офицеров поясню: штатские эту игру называют бинго. Как всем вам, без сомнения, должно быть известно, бинго – единственная игра на деньги, разрешенная в войсках его величества. Десять процентов каждого банка поступает в Фонд помощи ветеранам и вдовам и в Ассоциацию боевых товарищей. Стоимость любой фишки – три пенса.

– Забивать козла?

– Бинго?

Младшие офицеры переглядывались. Ясно было: они подозревают худшее. Один только Пузан Блейк, ветеран центра формирования и подготовки, заявил, что играл в бинго, когда плыл в Канаду.

– Игра простая. Нужно зачеркивать номера по мере того, как их объявляют.

– Какие номера?

– Которые объявляют.

Заинтригованный Гай вернулся в столовую. Начальник разведштаба, оснащенный жестяною коробкой и грудой карточек с цифрами и квадратами, забился в уголок. К нему подходили по очереди, покупали карточки. Бригадир, с дикою улыбкой и наволочкой, стоял подле. Наконец все расселись по местам.

– Одна из стратегических целей этой игры – выяснить, многие ли из вас имеют при себе карандаш, – изрек бригадир.

Карандаши имела при себе примерно половина личного состава. Ко всеобщему удивлению, у Сарум-Смита обнаружилось сразу три или четыре карандаша (в том числе один механический), все с разноцветными колпачками.

– А чернильная ручка подойдет? – спросил кто-то.

– Каждый офицер должен постоянно носить с собой карандаш, – последовал ответ.

Призрак подготовительной школы расправил крылья; впрочем, был он симпатичнее того, что парил при майоре Маккинни.

Наконец, после обшаривания карманов и просьб об одолжении, внезапная, как раскат грома, раздалась команда:

– Всем смотреть на дом.

Гай непонимающе уставился на бригадира – тот запустил пятерню в наволочку и выудил квадратную пластинку.

– Туки-тук, – в довершение Гаева замешательства выдал бригадир. И добавил: – Шестьдесят шесть. – Далее пошел все ускоряющийся речитатив: – Номер десять – всех повесить, двадцать два – жив едва, пятьдесят пять – всем молчать, в шестнадцать не умеет целоваться, двадцать семь – мертв совсем, сорок пять – на мушку взять…

Наконец бригадир выдохся. Кадровые вместе с Пузаном Блейком закричали:

– Трясите!

Постепенно Гай усваивал непростую терминологию сего шумного развлечения. Он ставил крестики на своей карточке, пока не раздалась команда «Дом» от капитана Сандерса. Затем Сандерс прочел номера вслух.

– Все правильно, – подтвердил начальник разведштаба, и Сандерс собрал около девяти шиллингов, а игроки выстроились за новыми карточками.

Они играли часа два. Бригадировы клыки поблескивали – казалось, тигр вышел на промысел. Понимание сути происходящего согревало офицерские сердца детскою радостью. Бригадир веселился от души:

– Ну, кто поставит?

– Я, сэр.

– Я, сэр.

– Я, сэр.

– На какой номер ставите?

– Восемь.

– Пятнадцать.

– Семьдесят один.

– Так, что у нас тут? – Пауза. Бригадир устроил целый спектакль – прикинулся, что плохо видит, оснастился моноклем. – Кажется, я слышал номер семьдесят один? А мы имеем номер семьдесят… Семьдесят… Семь! Еще немного, и мы…

– Трясите!

В половине одиннадцатого бригадир распорядился:

– Ну, джентльмены, вам пора баиньки. А мне надо еще поработать. У нас до сих пор нет программы боевой подготовки.

И он увел свою свиту под табличку «Штаб бригады». Гай не спал и слышал, как расходилось отдыхать начальство, – было два часа ночи.

* * *

При разработке программы боевой подготовки учебники были Ричи-Хуку не указ. Его тактика, от альфы до омеги, состояла в искусстве язвить врага. Курс обороны Ричи-Хук предельно сократил, ибо полагал ее необходимым злом на период перегруппировки между яростными атаками. Отступление как таковое вообще игнорировал. Изучали только Наступление и Элемент Неожиданности. Погода установилась сырая, туманная. Офицеры, оснащенные картами и биноклями, практиковались на местности. То, закрепившись на берегу, они теснили воображаемого противника к холмам, то, наоборот, с холмов сгоняли в море. Они окружали деревушки в долинах и беспощадно язвили захватчиков. А иногда просто вступали в жестокую схватку за шоссе, и оккупанты жалели, что на свет родились.

Гай обнаруживал явные способности к такого рода приемам ведения войны. Он легко читал карту и ориентировался на местности. Пока недотепы-горожане вроде Сарум-Смита хлопали глазами, Гай находил «мертвое пространство» и «прикрываемые подступы». Иногда работали поодиночке, иногда группами; Гаевы предложения, как правило, совпадали с «рекомендациями штаба». Во время ночных учений их выбрасывали в незнакомом месте и снабжали только компасом – Гай обычно одним из первых подходил к пункту общего сбора. Вот когда он радовался, что детство провел в сельской местности. Так же успешно проявлял он себя и на «дискуссиях». Дискутировали о более изощренных способах уничтожения противника. Тема давалась заранее, чтобы офицеры успели подготовиться. К вечеру почти все офицеры клевали носом, и Эпторпов завидный запас аббревиатур и терминов только еще больше нагонял сон. Зато Гай говорил простым и лаконичным языком – и его слушали и одобряли.

Оттепель уступила место погоде ясной и прохладной. Стрельбы в Мадшоре возобновились, только теперь командовал бригадир. «Школ ближнего боя» тогда еще не было. Гай хорошо знал, что стрельбе боевыми патронами придается большое значение – и что применяется она с тою же осторожностью, что салют на похоронах, – повсеместно, где нет бригадира Ричи-Хука. Свист пуль звучал для него сладчайшею музыкой, возносил на вершины блаженства.

Ричи-Хук устремился к мишенному валу, чтобы организовать стрельбу навскидку – отметчикам следовало вскидывать мишени в самых неожиданных местах, офицерам – палить из «Бренов». Вскоре бригадиру это наскучило. Он нацепил на трость свою фуражку и пустился бегать по окопу, поднимая трость, опуская трость и размахивая тростью. По телефону он сообщил, что попавшему в фуражку даст соверен. Никто не попал. В ярости бригадир высунулся из окопа и прокричал:

– Эй вы, мазилы косоглазые, а слабо в меня попасть?

И снова забегал по окопу, теперь уже подставляя под пули собственную голову, хохотал, подпрыгивал, приседал на корточки, пока не выдохся. Стоит ли говорить, что и теперь бригадир был совершенно невредим.

В те годы боеприпасы экономили. На стрельбах на одного человека приходилось пять патронов, не больше. У бригадира Ричи-Хука все «Брены» палили одновременно и безостановочно, стволы дымились, заменялись, с шипеньем остывали в заранее принесенной воде, сам же бригадир Ричи-Хук на четвереньках вел своих курсантов под яростным пулеметным огнем, и расстояние между их спинами и смертоносною полосою составляло считаные дюймы.

2

Газеты пестрели сообщениями о победах Финляндии. Гай по диагонали читал одно и то же: как лыжные отряды-невидимки гонят механизированные советские дивизии по бессолнечным северным лесам – дивизии, стало быть, оснащенные портретами Сталина, раскатавшие губу на распростертые финские объятия. Русские военнопленные, утверждала пресса, все как один обморозились, оголодали, и вдобавок очень слабо представляют, против кого воюют и чего ради. Ввод английских войск отсрочен только издержками дипломатии; англичане уже спешат на помощь. А пожалуй, никаких русских и в природе нет. В сердцах британцев Маннергейм занял то же место, что бельгийский король Альберт во время Первой мировой. И вдруг оказалось, что финны разбиты.

В Кут-эль-Имаре новость эта, похоже, особого впечатления не произвела. В Гае же усилила тошнотворную догадку (которую он пытался отметать – и в отметании которой весьма преуспел, едва вступил в Полк алебардщиков) – догадку, что на этой войне мужество и справедливость веса не имеют.

– Что и требовалось доказать, – заметил Эпторп, прочитав о капитуляции Финляндии.

– Так ты знал? Эпторп, ты с самого начала знал, что они проиграют? Что ж ты молчал?

– Капитуляция Финляндии была очевидна, дружище, для всякого, кто хоть изредка дает себе труд взвесить за и против. Польша номер два, без вариантов. А трезвонить об этом действительно не стоило. Только панику да уныние среди слабой духом братии сеять. Лично я вижу в данной ситуации даже некоторые преимущества.

– Это какие же?

– Например, стратегия теперь упрощается, если, конечно, сечешь, о чем я толкую.

– Скажи, Эпторп, следует ли считать данное заявление твоим личным вкладом в кампанию против паники и уныния?

– Считай чем хочешь, старина. У меня своих забот полон рот.

Гай понял: личная Эпторпова драма, что на протяжении всего Великого поста разворачивалась на фоне новых порядков, введенных бригадиром, теперь получила новый виток. Самая острота драмы обуславливалась новыми порядками и их же куда как ярко иллюстрировала.

А началась она в первое при новых порядках воскресенье.

После обеда учебный корпус Кут-эль-Имары опустел – курсанты либо спали в своих комнатах, либо развлекались в городе. Гай, по обыкновению, читал в холле еженедельные газеты. На шорох шин поднял взгляд и в зеркальное окно увидел, как Эпторп вместе с таксистом тащит что-то большое и квадратное. Гай поспешил на крыльцо – помогать.

– Спасибо, я сам, – весьма нелюбезно отказался Эпторп. – Просто передислоцирую кое-какие вещи.

– И где ты наметил дислоцировать эту конкретную вещь?

– Я пока не наметил. Но справлюсь без посторонней помощи.

Гай вернулся в холл и стал смотреть в окно. Смеркалось; читать без электричества было уже нельзя, а денщик, ответственный за затемнение, все не шел. Вдруг из парадной двери появился Эпторп, крадучись пробрался по двору и стал рыскать в кустарнике. Гай смотрел как завороженный. Минут через десять Эпторп двинулся назад. Парадная дверь вела прямо в холл. Сначала показался Эпторпов тыл, за ним – все остальное, включая загадочный и явно очень тяжелый ящик.

– Эпторп, может, все-таки помочь?

– Нет, спасибо.

Под лестницей имелся довольно большой чулан. Туда-то Эпторп не без труда запихнул свою ношу. Снял перчатки, шинель и фуражку и с деланно беззаботным видом приблизился к огню.

– Командор тебе привет передает. Сказал, без нас с тобой в клубе скучно.

– А ты разве не из клуба?

– Не совсем. Я просто заглянул к старику за одной вещицей.

– Уж не за этой ли?

– В общем, да.

– Там, в ящике, должно быть, что-то очень личное. Верно, Эпторп?

– Да уж, вещь не из тех, что можно всякому показать. Далеко не из тех.

В этот момент вошел денщик, ответственный за затемнение.

– Эй, Смизерс! – окликнул Эпторп.

– Слушаю, сэр.

– Тебя ведь Смизерс зовут?

– Нет, сэр. Крок, сэр.

– Не суть. Я хотел, гм, узнать насчет, гм, подсобных помещений.

– Сэр?

– Видишь ли, мне нужен сарай, или кладовка, или времянка для садовника. Сгодится прачечная или маслобойня – что-нибудь в этом роде. Есть такие помещения?

– Вам только на сейчас, сэр?

– Нет: на все время, что мы здесь пробудем.

– Право, не знаю, сэр. Я не уполномочен. Вам лучше обратиться к интенданту, сэр.

– Ладно, разберусь. Я только спросил.

Денщик ушел, и Эпторп дал себе волю:

– Редкий болван. Всегда думал, что его фамилия Смизерс.

Гай снова уткнулся в газету. Эпторп сидел подле, изучал свои ботинки. Внезапно он встал, прошелся до чулана, приоткрыл дверь, заглянул и возвратился в кресло.

– Пожалуй, для хранения чулан сойдет, а вот для пользования… Для пользования вряд ли. Твое мнение, Краучбек?

– По поводу чего?

– По поводу удобства пользования.

Последовала пауза, в течение которой Гай прочел статью о том, как не сдаются врагу болота Миккели (стояли золотые деньки оптимистических новостей из Финляндии). Наконец Эпторп продолжил мысль:

– Хотел спрятать в кустах, да оказалось, они не создают никакой защиты от погодных явлений.

Гай не ответил – только перевернул страницу «Тэблет». Было ясно: еще минута – и Эпторп расколется.

– К интенданту идти никакого смысла. Где ему понять. Дело тонкое – не всякому объяснишь.

Эпторп выдержал еще одну паузу и проговорил:

– Если тебе до сих пор интересно, речь о моем бушбоксе.

Гай на такое и не рассчитывал. Он думал, в ящике провиант, или медикаменты, или огнестрельное оружие; максимум – ботинки из кожи муравьеда.

– А мне можно посмотреть? – замирая от благоговения, попросил Гай.

– Почему бы и нет? – расщедрился Эпторп. – Ты-то, пожалуй, относишься к числу людей понимающих. Вещь, доложу я тебе, раритетная – таких больше не выпускают. Видимо, потому, что производство слишком дорогое – нерентабельно выходит.

Эпторп проследовал к чулану и выволок свое сокровище – дубовый ящик с медными накладками.

– Сам теперь видишь: работа тончайшая.

Эпторп снял крышку, и Гаю открылось устройство, комбинирующее медное литье и расписной фаянс – тяжелое наследие Эдвардианства. На внутренней стороне крышки была гравированная табличка следующего содержания: «Клозет с химической стерилизацией фирмы Коннолли».

– Ну, Краучбек, что скажешь?

Гай не знал, в каких выражениях принято восторгаться подобными артефактами.

– Сразу видно, что за вещью был надлежащий уход, – вывернулся Гай.

Кажется, он угадал с терминологией.

– Он достался мне от верховного судьи. Дело было в Каронге. В тот год как раз правительственные здания оборудовали канализацией. Я за него пять фунтов выложил. Нынче такой и за двадцать не купишь. А все почему? Мастера перевелись, секрет утерян.

– Ты, должно быть, гордишься, что у тебя такой раритет?

– Горжусь, – потупился Эпторп.

– Я только не понимаю, зачем он тебе в Кут-эль-Имаре.

– Нет, ты серьезно? – Нездешний свет счастливого обладания померк, на Эпторповом лице застыла смесь благоговения с недоумением. – Разве не знаешь, как оно бывает: трах-бах, и пожалуйста, триппер тут как тут. А ты говоришь – зачем!

Гай выпучил глаза.

– Бедняга Эпторп. Мои соболезнования. Мне и в голову не приходило. Вот, значит, как ты со своими зенитчиками в Лондоне развлекался. Перебрали, загуляли – вот тебе и трах-бах. Слушай, а ты у врача был? Может, тебя госпитализировать надо?

– Нет, Краучбек, нет, нет и еще раз нет. Триппер не у меня.

– А у кого?

– У Сарум-Смита.

– Откуда ты знаешь?

– Я не знаю. Я назвал Сарум-Смита для примера, потому что он идиот, с него станется и не такое подцепить. Вообще, с любого из наших молодых друзей станется. А мне лишний риск ни к чему.

Эпторп бережно опустил крышку и задвинул бушбокс обратно в чулан. По всему было видно: он взбешен.

– А еще, старина, по-моему, ты сейчас говорил неподобающим образом. Заподозрить в триппере меня – меня! Это очень серьезное обвинение, старина, так и запомни.

– Прости, Эпторп. По-моему, учитывая обстоятельства, это было вполне естественное предположение.

– Не знаю, в отношении кого оно естественное, только не в отношении меня. И вообще, что ты разумеешь под «обстоятельствами»? Я никогда не перебираю; странно, что это «обстоятельство» ускользнуло от твоего внимания. Навеселе – да, могу быть при случае, но не перебираю! Я очень осторожен с алкоголем; я, можно сказать, с алкоголем начеку. Потому, Краучбек, что я немало бед от него натерпелся.

На следующий день Эпторп поднялся с первыми лучами солнца, пошел обследовать пристройки и еще до завтрака обнаружил пустующий сарай, вероятно, в бытность Кут-эль-Имары школой служивший для хранения бит, наколенников и налокотников. Там-то, с помощью алебардщика по фамилии Крок, Эпторп и установил свой клозет с химической стерилизацией и там же уединялся по мере надобности. Счастье оказалось недолгим. Тучи набежали через два дня после капитуляции Финляндии.

Гай устал – противника нынче повергали, разили и крушили как в горах, так и на долах; с обедом припозднились. Гай сел у камина, рассчитывая отдохнуть полчасика. Не тут-то было. К нему, с помраченным думою челом, приблизился Эпторп.

– Краучбек, на два слова.

– Выкладывай.

– Может, выйдем, если не возражаешь?

– Возражаю. Да что стряслось?

Эпторп оглядел столовую. Каждый из присутствовавших, казалось, был занят своим делом.

– Ты пользовался бушбоксом.

– Я к нему и близко не подходил.

– Но кто-то ведь подошел.

– Это не я.

– Кроме тебя, о нем никто не знает.

– А как же алебардщик Крок?

– Он бы себе такого не позволил.

– Я тоже. Я тоже такого себе не позволил бы, дружище.

– Тебе больше нечего сказать?

– Абсолютно нечего.

– Ладно. Только учти: отныне я буду вести наблюдения.

– Учту.

– Дело крайне серьезное, Краучбек. Пользоваться бушбоксом – почти все равно что воровать. Потому что химикаты очень дорогие.

– Сколько стоит одна порция?

– Дело не в деньгах. Дело в принципе.

– А также в риске подцепить триппер.

– Именно.

* * *

В течение двух дней Эпторп всякую свободную минуту проводил в засаде. На третий день он опять отвел Гая «на два слова».

– Краучбек, прими мои искренние извинения. Это не ты пользовался бушбоксом.

– Значит, справедливость торжествует.

– Да, торжествует, но ты должен признать, что в сложившихся обстоятельствах тень падала на тебя. Как бы то ни было, я выследил посягателя. Положение весьма щекотливое.

– Это не Сарум-Смит?

– Нет. Все гораздо хуже. Это – бригадир.

– Думаешь, у него триппер?

– Нет. То есть вряд ли. Он человек опытный, такие триппер не подцепляют. Однако вопрос остается открытым – что мне предпринять?

– Ничего.

– Краучбек, это дело принципа. Да, бригадир старше меня по званию, но звание дает ему столько же прав пользоваться моим бушбоксом, сколько заимствовать мои ботинки.

– А знаешь, Эпторп, я бы запросто одолжил бригадиру свои ботинки.

– Очень может быть; только, позволь напомнить, ты, старина, в плане обуви не слишком щепетилен. Значит, по-твоему, нужно все на тормозах спустить?

– По-моему, в противном случае ты сваляешь редкостного дурака.

– Спасибо за совет. Буду думать. Может, обратиться к начальнику штаба?

– Ни в коем случае.

– Пожалуй, ты прав.

* * *

– Неожиданные осложнения, – отчитался Эпторп на следующий день.

По скорости, с какою Гай сообразил, что имеет в виду Эпторп, можно судить о месте, какое занимал теперь в его мыслях бушбокс.

– Что, новые нарушители права собственности обнаружены?

– Нет, другое. Выхожу нынче утром из сарайчика – а навстречу бригадир собственной персоной. И странно этак взглянул – ты, верно, заметил, бывает у него этакий взгляд, что прямо съеживаешься весь. И я, вообрази, будто приказ в его глазах прочитал: дескать, вы, Эпторп, тут ничего не забыли. Это я-то!

– Бригадир – человек дела, – прокомментировал Гай. – Скоро что-нибудь предпримет и непременно найдет способ тебе сообщить.

До вечера Эпторп был сам не свой. На тактических занятиях отвечал невпопад, решения принимал нелепые. День выдался холодный. Эпторп каждую свободную минуту проводил в засаде. Чай он пропустил и вернулся за десять минут до лекции, с красным носом и сизыми щеками.

– Сляжешь, если будешь продолжать в том же духе, – заметил Гай.

– Не буду. Худшее уже свершилось.

– Рассказывай.

– Лучше покажу. Идем. Я бы не поверил, если бы собственными глазами не увидел.

Они вышли в звенящие от холода сумерки.

– Это случилось пять минут назад. Я был на посту с самого чая и замерз как собака, вот и решил походить, кровь разогнать. А тут – бригадир. Едва меня плечом не задел. Я отдал честь. Он – ноль внимания. И сделал ЭТО буквально у меня под носом. Прошел назад. Я снова отдал честь, а он – он ухмыльнулся. То была дьявольская ухмылка, Краучбек, честное слово, дьявольская.

Они приблизились к сарайчику. Только теперь Гай заметил над входом нечто большое и белое. Эпторп поднял фонарик повыше, и Гай прочел: «Всем чинам ниже бригадирского вход воспрещен».

– Должно быть, писцов своих напряг, а они и рады стараться, – процедил Эпторп.

– Да, старина, положение твое оставляет желать лучшего, – согласился Гай.

– Я подам в отставку.

– Кто же тебя отпустит – война идет.

– Значит, попрошу о переводе в другой полк.

– Эпторп, дружище, ты даже не представляешь, как я буду по тебе скучать. Ладно, пока ты не перевелся, пойдем-ка на лекцию. Две минуты осталось.

Лекцию читал сам бригадир. Выяснилось, что на Западном фронте мины-ловушки играют все более важную роль в работе патрулей. Бригадир говорил о взрывных устройствах на растяжке, о детонаторах и противопехотных минах. В подробностях поведал, как однажды придумал привязать к козе взрывчатку и выпустить животное поблизости от стоянки бедуинов. Не часто бригадира видели таким оживленным.

Был один из тех вечеров, когда курсантам не грозили ни дискуссии, ни ночные учения. Все желающие могли ужинать в городе.

– Пойдем в «Гарибальди», – предложил Эпторп. – Не могу сидеть за одним столом с этим неандертальцем. Ужин за мой счет.

От густого овощного супа Эпторпово лицо приобрело более естественный оттенок, а несколько бокалов бароло заставили отчаяние уступить место открытому вызову. Пелеччи буквально терся возле Эпторпа. Смысл разговора был ему темен. Вероятно, этот способный офицер изобрел некое мощное оружие, секретно называемое «бушбокс», а другой офицер, выше по званию, изобретение вероломно присвоил.

– Не обратиться ли в армейский совет? – вслух размышлял Эпторп. – Пожалуй, не стоит. Что скажешь, Краучбек?

– Точно не стоит.

– Глупо рассчитывать, что они там, в совете, отнесутся к делу без предвзятости. Нет, я не утверждаю, что предвзятость обязательно будет присутствовать, но ведь, если на то пошло, они стоят на страже субординации. Если только они найдут лазейку…

– Думаешь, в твоем деле есть лазейки?

– Есть, дружище. Если бы речь шла об офицерском суде чести, тогда другой разговор. А так яснее ясного: бригадир вправе запирать любые помещения и постройки, находящиеся во временной собственности бригады. Вдобавок я разместил бушбокс без соответствующего разрешения. Отсюда-то армейский совет и спляшет.

– С другой стороны, – развивал мысль Гай, – поскольку бушбокс не заявлен в описи временной собственности бригады, то он и не может быть заперт волею бригадира.

– В точку, Краучбек! В самое что ни на есть яблочко! – Вытаращенные Эпторповы глаза выражали неподдельное восхищение. – Так бывает: крутишь мысль по-всякому, решение буквально готово с языка сорваться, а поди ж ты. Да тебе наверняка это чувство знакомо. Вот и я весь мозг себе своротил, а когда мигрень началась, понял: тут нужно мнение человека со стороны, человека, которого проблема лично не касается. Конечно, я бы тоже рано или поздно пришел к тому же выводу, что и ты, только мне бы это могло стоить бессонной ночи. Я твой должник, старина.

Явились новые блюда и новые бутылки. У Джузеппе Пелеччи ум за разум заходил. Оказывается, «бушбокс» – никакое не оружие, а кличка резидента, не приписанного ни к какому военному подразделению и находящегося в этом районе. Ничего: Пелеччи передаст информацию слово в слово – пускай более искушенные умы сами разбираются. Ему, Пелеччи, наград не нужно – он прекрасно живет с доходов от ресторана. Он сам создал отличную репутацию своему заведению. От политики одни неприятности, а война – война вообще дело страшное. Пелеччи, собственно, и иммигрировал главным образом, чтобы не служить в армии.

– Сабайон на десерт, джентльмены?

– Пожалуй, – одобрил Эпторп. – Да, давайте. Все давайте, нынче мы всего отведаем. – Следующая реплика относилась к Гаю. – Помни, дружище, ужин за мой счет.

Гай помнил об этом с самого начала. Теперь он растрогался: бедняга Эпторп, как неуклюже он выражает благодарность. Вскоре выяснилось, что Эпторп выдал своеобразный аванс за последующие Гаевы услуги.

– Итак, старина, по-моему, мы досконально разобрались с юридической стороной, – продолжал Эпторп. – Однако открытым остается вопрос «что делать?». Иными словами, каким образом извлечь бушбокс из сарая?

– Вероятно, таким же, каким его туда поставили.

– Э, нет, старина, все не так просто. Тут, знаешь ли, шестеренка за шестеренку цепляется. Задвинули бушбокс мы с алебардщиком Кроком. А как прикажешь выдвигать, если тогда мы нарушим бригадиров запрет? Не могу же я принуждать солдата к незаконным действиям. Странно, что ты выпустил этот момент из виду. Вдобавок мне бы не хотелось вновь обращаться к Кроку. Он с самого начала проявлял несговорчивость, несомненно, вытекающую из элементарной неспособности уразуметь весь смысл предприятия. Короче, с ним каши не сваришь.

– Может, применим лассо?

– Риск чересчур велик, старина. К тому же лассо осталось у командора.

– А если магнитом?

– Краучбек, ты что, издеваешься?

– Боже упаси. Просто рассматриваю все варианты.

– Этот вариант не годится, уж извини. Нет. Кто-то должен просто вынести бушбокс. Руками.

– А как же запрет?

– Вынести бушбокс должен человек, которому о запрете ничего не известно. Или по крайней мере человек, про которого бригадиру неизвестно, что ему о запрете что-то известно. Если такого человека застукают, он всегда может сказать, что не заметил надписи. Там ведь темно.

– Эпторп, ты меня на эту роль выбрал?

– А кого, по-твоему, я должен был выбрать? Ты – самая подходящая кандидатура, в сложившихся обстоятельствах, конечно.

– Хорошо, – покорился Гай. – Я тебе помогу.

– Ты настоящий друг, – с облегчением вздохнул Эпторп.

Ужин закончился. Эпторп поворчал при виде счета, однако оплатил его полностью. Они вернулись в Кут-эль-Имару. Там не было ни души. Эпторп караулил, Гай занимался непосредственно выносом. Обошлось без эксцессов.

– Куда его теперь?

– В этом-то и вопрос. Как думаешь, где для него самое подходящее место?

– В уборной.

– Честное слово, старина, сейчас не до твоего остроумия.

– Мне просто вспомнилась цитата из Честертона: «Где лучше всего прятать лист? – На дереве»[21].

– Извини, старина, на сей раз ты чушь сморозил. Сам подумай: хорош же будет бушбокс на дереве. Да еще как его туда втащить?

– Пожалуй, ты прав. Чем ближе придется тащить, тем лучше. Очень уж он тяжелый.

– В ходе рекогносцировки мною был обнаружен садовничий сарайчик.

Пункт передислокации оказался в пятидесяти футах. Был он не так удобен в пользовании, как прежний сарайчик, но Эпторп сказал: «Сойдет». Итак, труды закончились. Гай с Эпторпом поспешили в комнату. По дороге Эпторп резко остановился и с непривычною теплотою произнес:

– Краучбек, я никогда не забуду сегодняшний вечер. Спасибо тебе, друг.

– И тебе спасибо. За ужин.

– Как думаешь, итальяшка меня не обсчитал?

Еще через несколько шагов Эпторп изрек:

– Послушай, старина, если хочешь, можешь тоже пользоваться бушбоксом, я не против.

То был миг душевного подъема. Никогда в истории непростых отношений с Гаем Эпторповы любовь и доверие не достигали такой высоты. Жаль, что искра осталась для Гая незамеченною – и погасла, ибо эта участь уготована всем подобным искрам, высекаемым уроженцами Альбиона.

– Я ценю твою щедрость, Эпторп, но меня и общая уборная устраивает.

– Ты уверен?

– Да.

– Что ж, мое дело предложить, – с явным облегчением отвечал Эпторп.

Таким образом, Гай значительно поднялся в Эпторповых глазах и стал полноправным хранителем бушбокса.

3

Много позже Гай рассматривал последние недели марта исключительно как сагу о химическом клозете. Эпторп вскоре забыл, с какою целью, собственно, устанавливал свой бушбокс.

Перспектива подцепить триппер больше не волновала Эпторпа. Теперь под угрозой оказалось его право собственника. Наутро после первой передислокации клозета, еще до построения, Эпторп отвел Гая в сторонку. Дружба их поднялась на новую ступень, сделала скачок от простой симпатии к соучастию в заговоре.

– Он все еще на месте.

– Хорошо.

– В полной неприкосновенности.

– Великолепно.

– Мне кажется, старина, в сложившихся обстоятельствах будет лучше не светиться вдвоем. И уж тем более не разговаривать, когда рядом посторонние.

Позднее, по дороге в столовую (было время обеда), Гаю показалось, что некто пытается схватить его за руку; весьма неприятное ощущение, особенно когда идешь строем. Гай оглянулся и увидел Эпторпа в непосредственной близости; Эпторп увлеченно беседовал с капитаном Сандерсом. В следующую секунду Гай понял, что в ладонь ему только что была вложена записка.

В столовой Эпторп уселся на максимальном расстоянии от Гая. Гай развернул клочок бумаги и прочел: «С прежнего сарая сорван плакат. Что это – безоговорочная капитуляция?»

Поговорить живьем Эпторп решился не ранее вечернего чая.

– Кажется, волнения наши позади. Бриг уступил.

– Это не в его стиле.

– Нет, я, конечно, знаю: он аморальный тип. Но должны же и у него быть хоть какие-то принципы.

Гай не стал портить Эпторпу настроение, но в душе глубоко усомнился, что эти два антагониста вкладывают в понятие «принципы» одинаковый смысл. Следующий день подтвердил правомерность Гаевых сомнений.

Утром, во время построения (которое при новых порядках составляло тридцать минут усиленной муштры), на Эпторпе лица не было. Эпторп встал в строй рядом с Гаем. Последовало несколько мягких пасов, и Гай снова обнаружил, что держит записку. После первой же команды «Вольно», когда Эпторп нарочито отвернулся, Гай прочел: «Должен поговорить с тобой при первой оказии. Прямая угроза».

Оказия не заставила себя ждать.

– Он сумасшедший. Маньяк, как есть маньяк. Он для общества опасен. Не представляю, какие шаги предпринять.

– Что он на сей раз вытворил?

– Едва не убил меня, вот что. Если бы не стальная каска, я бы сейчас с тобой не разговаривал. Он применил ко мне цветочный горшок, тяжеленный, как сам дьявол, с землей и засохшей геранью. Прямо в темя подладил. Нынче утром. А ты говоришь – вытворил.

– Он что, метнул в тебя цветочный горшок?

– Нет: пристроил горшок на дверь садовничьей кладовки.

– А почему ты был в каске?

– Интуиция, дружище. Инстинкт самосохранения.

– Постой, ты же вчера вечером сказал, что инцидент исчерпан. Эпторп, ты что, всегда напяливаешь каску, прежде чем взгромоздиться на свой бушбокс?

– Краучбек, твои вопросы неуместны и даже, я бы сказал, праздны. Я о чем толкую? О том, что бриг – невменяемый тип. Для человека, занимающего его положение, это принципиально. Кстати, для человека, занимающего наше с тобой положение, – тоже. Может такое время наступить, когда мы будем полностью в его власти. Что мне делать, Краучбек?

– Перенеси бушбокс на прежнее место.

– А может, следует доложить, куда, гм, следует?

– Вспомни про чувство собственного достоинства.

– Ты хочешь сказать, кое-кто сочтет мой случай курьезным?

– И даже очень курьезным.

– Проклятие! – воскликнул Эпторп. – Я совсем упустил из виду этот аспект.

– Давай-ка лучше выкладывай всю правду о каске.

– Ладно, раз ты такой любопытный. Знай же: я действительно последнее время с ней почти не расстаюсь. Полагаю, старина, если в общих чертах, здесь дело в ностальгии. Я воображаю, будто на мне пробковый шлем, и мне легче, если, конечно, ты меня понимаешь. Каска помогает расслабиться, когда я… ну, когда я пользуюсь бушбоксом.

– То есть ты, как только вздумаешь навестить бушбокс, надеваешь каску?

– Нет, несу под мышкой.

– А когда надеваешь – прежде, чем спустить штаны? Это принципиально, старина.

– Обычно на пороге сарайчика. И сегодня утром эта привычка спасла мне жизнь. Только, извини, старина, что-то мне непонятно, зачем тебе такие подробности.

– Затем, старина, чтобы эффективнее визуализировать. Вот состаримся мы с тобой, и что нам останется делать? Только подробности смаковать.

– Знаешь, Краучбек, порой у меня ощущение, что ты попросту издеваешься.

– Ни в коем случае не издеваюсь, Эпторп, дружище. Пожалуйста, не надо думать обо мне так плохо.

И все же Эпторп не мог отделаться от своего ощущения. При других обстоятельствах он бы с удовольствием напустил на себя обиженный вид; при обстоятельствах нынешних – не рискнул. Он имел дело с врагом хитроумным и беспощадным. Ему оставалось держаться за Гая – или обратиться в постыдное бегство.

– Так что же нам делать? – повторил Эпторп.

В тот вечер они прокрались в садовничью кладовку. Эпторп посветил фонариком, и Гай увидел черепки, рассыпанный грунт и засохшую герань – пугающие улики утреннего инцидента. В молчании Гай с Эпторпом взяли бушбокс и передислоцировали, как договорились, в сарай со спортинвентарем.

На следующий день бригадир появился на построении.

– Как вам, конечно же, известно, в главе двадцать четвертой Устава боевой подготовки рекомендуется проводить спортивные игры, помогающие развивать наблюдательность и умение рационально использовать местность. Сегодня утром, джентльмены, вы будете играть в такую игру. Где-то поблизости спрятан походный клозет устаревшей модели – без сомнения, его за ненадобностью оставила предыдущая воинская часть. Выглядит он как обычный ящик. Работать будете поодиночке. Первый из офицеров, который найдет клозет, должен доложить мне. Разойдись!

– Нет, какова наглость, – процедил Эпторп. – Краучбек, стереги сарай, а я направлю брига по ложному следу.

У Эпторпа словно крылья выросли. Он был хозяином положения. С нарочитою целеустремленностью Эпторп направился к угольным бункерам и складам жидкого топлива. Как и следовало ожидать, через некоторое время бригадир последовал за ним. Гай в одиночестве фланировал вокруг сарайчика. Дважды к нему приближались охотники за сокровищами, и дважды Гай говорил:

– Пусто, ребята. Я только что все обшарил.

Наконец затрубил горнист. Бригадир положенное количество раз выслушал «Объект не обнаружен, сэр», сел на мотоцикл, молча обвел курсантов взглядом, ничего хорошего не предвещавшим, укатил и до следующего утра не появлялся.

– Небось переживает. Верно, старина? – радовался Эпторп.

Однако наутро сарайчик снова украшала надпись насчет всех чинов ниже бригадирского.

* * *

Как Гай и рассчитывал, безумные мартовские прятки позволили ему переключиться, однако вскоре детали уловок и контруловок подернула в его сознании патина былой невинности. С тех пор всякий раз, вдыхая аромат отсыревших лавров или бредя по тропе, густо усыпанной сосновыми иглами, Гай вспоминал ночные вылазки с Эпторпом – и утра, либо осиянные триумфом, либо омраченные жесточайшим разочарованием. Но самая последовательность эпизодов и даже их количество поблекли – и затерялись среди скарба, оставляемого опытом.

Кульминация имела место на Страстной неделе. Курс обучения заканчивался. Бригадир три дня пробыл в Лондоне, где определял будущее вверенного ему подразделения. Бушбокс стоял у края игровой площадки, лишенный рукотворного навеса, но надежно укрытый ветвями вяза и подстрахованный огромным катком. Целых три благословенных дня ни одна душа не нарушала Эпторповых прав собственности.

Бригадир вернулся в подозрительно хорошем расположении духа. В Лондоне он приобрел бокалы-шутихи – стоило поднять такой бокал, содержимое расплескивалось на подбородок пьющего. Эти-то бокалы бригадир тайком расставил на столе. После ужина долго забивали козла. Объявив последний номер, бригадир обратился к офицерам:

– Джентльмены, завтра все вы уедете. Останемся только мы с начальником разведштаба. Встретимся же мы с вами уже в палаточном лагере, в долинах Шотландии, где вам будет очень удобно применять на практике полученные здесь знания. Подробности передислокации вы прочитаете, как только наш начальник разведштаба поднатужится и родит их. Прошу учесть, что офицерский багаж ограничивается пределами, установленными Военным министерством, о чем имеется отдельный пункт, условия которого соблюдаются неукоснительно. Вот, кажется, и все. Вроде ничего не упустил. Ах да, последний момент. Вы все одеты не по форме. Сегодня утром каждому из вас присвоен следующий чин. Прежде чем выехать, приколите на погоны по второй звездочке.

В тот вечер в дортуарах слышалось пение.

Вот дожить бы до утра —

Там и кончится муштра, —

сочинял на ходу Леонард.

Ни побудок среди ночи,

Ни кричалок что есть мочи.

– Я вот что, старина, – начал Гай, – у тебя столько багажа, наверняка он не впишется в рамки дозволенного.

– Знаю, старина, знаю. Сам уже извелся.

– А что же ты станешь делать с бушбоксом?

– Надо найти для него место. Надо спрятать его – в идеале, конечно, в какой-нибудь подвал, а лучше в бомбоубежище. Ну, чтобы я был уверен: он дождется меня с войны, он встретит меня целехонек.

Пусть на брюхе по болоту

Рассекает новый кто-то.

Пусть себе зубрит Устав,

На плацу с утра устав.

Веселые голоса достигли комнаты с табличкой «Штаб бригады», где трудились бригадир и начальник разведштаба.

– О, кстати, – просиял лицом бригадир. – У меня же остались кое-какие дела во дворе.

* * *

На следующее утро, едва первый солнечный луч проник в лишенное штор окно «Пашендаля», Эпторп вскочил и маникюрными ножничками принялся прокалывать новые дырочки на погонах. Вскоре он предстал лейтенантом. «Он ничего / Не сделал, что могло б его / Унизить»[22]. Последний жест, совершенный Эпторпом уже на пороге комнаты, даже относился к числу великодушных – Эпторп предложил Гаю две звездочки из аккуратной кожаной коробочки для запонок, которая при ближайшем рассмотрении оказалась полнехонька как звездочек, так и коронок. Видимо, Эпторп не сомневался в собственной блестящей карьере. Гай еще не закончил бритье, когда Эпторп, одетый надлежащим образом и с каскою под мышкой, направился к игровой площадке.

До известного Гаю места было примерно семьсот футов. Не прошло и пяти минут, как школу потряс изрядный взрыв. Зазвенели оконные стекла, послышались восторженные голоса:

– Воздушная тревога! Все в укрытие! Газы!

Гай застегнул ремень и поспешил к предполагаемому месту происшествия. Над игровой площадкой клубился дым. Гай не сразу заметил Эпторпа. Эпторп, в каске, стоял, прислонившись к вязу, перебирая пуговицы на штанах и с ужасом озирая масштаб разрушений.

– Эпторп, дружище, ты цел?

– Кто это? А, Краучбек. Не знаю. Пока не понял, старина.

От бушбокса осталась груда дымящихся деревяшек, медные скобы, порошок (он образовал розоватую взвесь в радиусе многих ярдов) и крупные осколки расписного фаянса.

– Что случилось?

– Сам не пойму, старина. Пришел, сел. Вдруг как громыхнет. Очнулся на четвереньках, в траве, вот на этом месте.

– Ты ранен? – снова спросил Гай.

– У меня шок, – отвечал Эпторп. – Кошмарно себя чувствую.

Гай внимательнее осмотрел место происшествия. Вспомнил последнюю бригадирову лекцию, и картина стала ему ясна.

Эпторп снял каску, надел фуражку, оправил форму, ощупал погоны и удостоверился, что звездочки не пострадали. Еще раз взглянул на останки бушбокса.

«Вот тебе и трах-бах, – подумал Гай. – Истинная скорбь придет позднее, на смену шоку».

Гай тщетно искал слова утешения.

– Двинем-ка лучше в столовую, дружище. Завтракать пора.

Они повернули к школе.

Эпторп шел неуверенно, оскальзывался на мокрой траве, смотрел в одну точку.

У дверей он остановился и бросил прощальный взгляд назад.

Эпитафия, сорвавшаяся с Эпторповых губ, отдавала мировою скорбью:

– Повержен. Сражен. Сокрушен.

4

Гай думал провести Страстную неделю в Даунсайде, но переменил решение – отправился в Мэтчет. Гостиница «Марина» была полнехонька, только теперь персонал не суетился. И управляющие, и прислуга, казалось, решили придерживаться простейшей политики – делать меньше, денег требовать больше. В холле вывесили доску объявлений. Если абстрагироваться от подобострастных «Уважаемые гости, администрация гостиницы имеет честь напомнить», или «Убедительно просим наших дорогих гостей», или «Приносим нижайшие извинения за доставленные неудобства», все объявления до странного походили на военные приказы, и каждое свидетельствовало об изъятии из прейскуранта очередного маленького блага.

– А сервис-то уж не тот, – заметил Тиккеридж, ныне подполковник.

– Несомненно, они стараются изо всех сил, – вступился мистер Краучбек.

– Еще и цены взвинтили.

– Наверно, их вынудила к тому общая дороговизна.

Мистер Краучбек привык во время Великого поста воздерживаться от табака и алкоголя, однако на его столе неизменно стоял декантер с портвейном, из коего каждый вечер причащались Тиккериджи.

Был Страстной четверг. Гай с отцом зябли на парадном крыльце; Феликс умчался в темноту. Мистер Краучбек произнес:

– Я так рад, что ты попал под начало к Тиккериджу. Приятнейший человек. Жена и дочка очень по нему скучают… Он сказал, что тебе, возможно, доверят роту.

– Вряд ли. Разве что заместителем командира сделают.

– Тиккеридж уверяет, что ты будешь командовать ротой. Он о тебе очень высокого мнения. Я так рад. Кстати, ты Джарвисов медальон носишь?

– Ношу.

– Я просто счастлив, что ты хорошо показал себя на службе. Только не подумай – я в этом и не сомневался. Кстати, завтра моя очередь дежурить у алтаря[23]. Но ты, наверно, захочешь отоспаться?

– А когда ты будешь в церкви?

– Видишь ли, не много желающих дежурить в ранние часы, ну а мне-то все равно, так что я обещал с пяти до семи утра.

– Для меня многовато. Я загляну на полчасика.

– Загляни, Гай. В этом году боковой алтарь так славно убран, душа радуется.

Утро едва брезжило, когда Гай отворил дверь маленькой церкви; внутри же было впечатление, что стоит глухая ночь. Воздух сгущали запахи цветов и воска. Гай застал отца в одиночестве, на коленях пред импровизированным алтарем. Мистер Краучбек смотрел в одну точку – на свечу. Он обернулся; лицо его озарила улыбка. Затем продолжил молитву.

Гай тоже преклонил колени и стал молиться.

Вскоре вошел ризничий и поднял черные шторы на восточных окнах. Солнечный свет ударил в глаза – на миг отец и сын ослепли, а свечи и потир растворились в белых лучах.

* * *

А в это время в Лондоне – именно в это, ибо для особо секретной работы в известном департаменте и часы выбирались особо экзотические, – в это время разговор шел о Гае.

– Сэр, насчет саутсендского дела. Новые подробности выяснились.

– Что, опять валлийский профессор на летчиков покушается?

– Нет, сэр. Помните, мы перехватили донесение радиофицированного агента «Л-18»? Вот оно, я его принес: «Два офицера-алебардщика утверждают, что важный резидент Бокс тайно встречался в Саутсенде с крупным военачальником».

– Ерунда, я же сразу сказал. Насколько мне известно, никаких подозрительных Боксов в наших списках не значится, а в Саутсенде и округе нет крупных военачальников. Если, конечно, «Бокс» – это не кодовое название.

– Сэр, по вашему распоряжению мы провели расследование и выяснили, что фамилия одного члена парламента – Бокс-Бендер, а у него есть шурин по фамилии Краучбек, и этот шурин как раз алебардщик. Кстати, Бокс-Бендер – урожденный Бокс, его отец взял хвост «Бендер» в 1897 году.

– Ну и что? Разве не мог этот ваш Бокс-Бендер навестить шурина в полку? Родня, как-никак.

– Тайно навестить, сэр?

– Да почему тайно? Что, разве этот Бокс где-то уже засветился? Надеюсь, вам внушает подозрения не тот факт, что в фамилии его присутствует дефис?

– Пока ничего серьезного на Бокс-Бендера у нас нет, сэр, – отвечал младший офицер по фамилии Грейс-Граундлинг-Марчпоул. Каждый дефис в его фамилии свидетельствовал об удачном браке, заключенном в эпоху земельной собственности. – Правда, Бокс-Бендер дважды ездил в Зальцбург, якобы на музыкальный фестиваль. Зато Краучбек – персонаж совсем иного рода. До сентября 1939-го жил в Италии. Замечен в дружеских отношениях с фашистскими властями. Не завести ли на него отдельную папку, сэр?

– Пожалуй.

– Может, заодно и на Бокс-Бендера?

– Да. Не помешает.

И они, подобно ризничему, подняли черные шторы и впустили утренний свет.

Так Совершенно Секретный каталог обогатился еще двумя фамилиями. Позже этот Каталог переснимали на микропленку, размножали в копиях и рассылали для внесения в каталоги штабов контрразведки Свободного Мира. Судьба им была – до скончания времен пылиться в Особо секретных архивах Второй мировой.

5

Таинства, срок которому имел расплывчатое определение «когда бригада будет сформирована», Гай и едва ли не все его товарищи ждали более пяти месяцев. Мысль грела их; в то же время алебардщики трепетали грядущего.

В свое время Гай смотрел фильм о восстании 45-го года[24]. В память ему врезалась картинка: принц Чарльз с горсткой союзников стоит на вересковом холме, все наряжены точно для Королевского шотландского бала, а вид – в точности как у бражников, отбившихся от основной компании, заплутавших в предместьях и тщетно ожидающих, когда за ними заедут на машине.

Судьбоносный момент настал, когда солнечные лучи коснулись горизонта за спинами страдальцев. Принц понурил голову, вложил в ножны старинный палаш и молвил с махровым милуокским выговором: «Полагаю, Макинтош, ждать больше нечего». (Макинтош с самого начала советовал отступить.)

И вдруг послышались вопли волынки. Вскоре воздействие их стало сравнимо с психической атакой. По мере нарастания звука изо всех щелей, сиречь долин, полезло пополнение. На ветру полоскались килты. И понеслось: «Узри великий Инверколд», «Да, Лохиель!», «Сильный духом Монтроз», «Лорд Кокпен», «Береты лорда Данди», «Кэмпбеллы идут – ура!» Какофония не стихала, пока, озаряемые алыми лучами, отряды и отрядили сбирались в одну могучую армию, непобедимую в глазах всякого, кто незнаком с историей; маршем проследовали они навстречу судьбе, и всякий, кто видел карту Хайлендс, предостерег бы их, ибо путь лежал прямиком в холодные воды Лох-Мойдарта.

Гай ожидал повторения истории; вышло, что он жестоко ошибся.

После пасхального отпуска они собрались в Пенкирке, долине, расположенной милях в двадцати от Эдинбурга, разделенной на небольшие фермы под началом приземистого викторианского замка. Здесь алебардщики встретились, и здесь они жили первые два дня. Ряды их пополнялись за счет неизвестных кадровых военных всех рангов, военврача, неконфессионального капеллана, а также вздорного ветерана с целым иконостасом на груди, командовавшего саперно-строительной частью. Однако рядовых до сих пор не было. Набор не производился, ибо их некуда было селить.

Имелось в виду, что лагерь построят саперы, но к указанной дате долина ничуть не видоизменилась. Саперы всю зиму провели в конюшнях замка. Некоторые душевно привязались к этому месту, особенно резервисты, которые завели в округе друзей и грелись у их каминов в рабочие часы, за гостеприимство же платили инструментами и провизией с ротных складов. Предполагалось усилить этих ветеранов отрядом антифашистов-виолончелистов и специализирующихся на абстракционизме галеристов Дунайского бассейна[25].

– Будь у меня взвод фашистов, – заметил командир, – и недели бы не прошло, как мы бы жили в приличном лагере.

Однако командир не роптал, ибо с комфортом устроился в привокзальной гостинице в трех милях от предполагаемого лагеря. Он приобщился тайн платежной кассы и получал все возможные надбавки к жалованью. В зависимости от впечатления, какое произвел бы на него новый командующий, он был не прочь продолжить исполнение долга до самой осени.

Пять минут в обществе бригадира Ричи-Хука укрепили в командировом сознании мысль о необходимости скорейшей ретирады. Ветеранов отловили и обязали подгонять антифашистов. Строительные работы начались бодро; впрочем, в представлении Ричи-Хука то был шаг черепаший. Новый Раскин[26], он в первое же утро отправил своих курсантов копать и носить. И все бы ничего, если бы накануне он же не распорядился привить им все вирусы, имевшиеся в походной лаборатории. С неутихающим энтузиазмом разжигал бригадир дух соревнования между алебардщиками и саперами. Виолончелисты отзывались со свойственным их профессии темпераментом, галеристы выказывали похвальную основательность, привитые алебардщики еле передвигали ноги.

Они рыли траншеи и таскали настилы для палаток (истинный бич носильщиков), они выгружали железные печки и цинковые водопроводные трубы, они страдали головокружением, шатались и даже теряли сознание. Адаптация к новым вирусам и завершение работ совпали минута в минуту.

В первые две ночи спали в замке на одеялах, а ели тоже на полу. Царил хаос, как при майоре Маккинни в Кут-эль-Имаре. На третий день каждый батальон получил необходимое количество офицерских жилых палаток, палатку-столовую, палатку-умывальню и полевую кухню. Замок был покинут. Начальник штаба добыл винный ящик. Интендант спроворил ужин. Подполковник Тиккеридж пил исправно и под конец порадовал собравшихся «Одноруким флейтистом». Второй батальон, таким образом, обрел пристанище – и обмыл обретение.

В тот вечер Гай, отяжелевший от выпитого и привитого, а также от усталости, долго спотыкался об оттяжки и колышки, пока нашел отведенную им с Эпторпом палатку.

Эпторп, бывалый солдат, ослушался приказа (впрочем, вскоре выяснилось, что так поступили все кадровые) и взял с собой львиную долю «личных вещей». С ужина по случаю завершения работ он ушел раньше Гая. Теперь Эпторп лежал на высокой походной койке, под балдахином белого муслина, подсвеченным изнутри патентованною масляной лампой, и сильно смахивал бы на крупногабаритного младенца, если б не курил трубку и не читал «Наставление по военно-судебному производству». Ложе окружали: столик, стул, ванна, умывальник (все раскладное); сундуки и чемоданы (все неподъемные), а также любопытная конструкция (с виду виселица) для военной формы. Потрясенный Гай застыл у входа. Из белоснежного, окутанного табачным дымом кокона донесся Эпторпов голос:

– Краучбек, дружище, надеюсь, я тебе достаточно места оставил?

– Вполне, – отвечал Гай.

У него были только резиновый матрац, фонарь «летучая мышь» да брезентовый умывальник на треноге.

– Тебе, должно быть, странно, что я сплю под балдахином.

– Ничуть: по-моему, соблюдать все меры предосторожности очень разумно.

– О нет, дружище: меры предосторожности тут ни при чем. Просто под балдахином лучше спится. Лично мне.

Гай разделся, одежду положил на чемодан, расстелил матрац, поверх него одеяло, лег, укрылся вторым одеялом – и уже через несколько минут продрог до костей. Стал шарить в чемодане, нащупал шерстяные носки и подшлемник, что связала для него одна леди из мэтчетской гостиницы. Поверх одеяла набросил еще и шинель.

– Что, замерз? – проявил участие Эпторп.

– Замерз.

– Вообще-то, нынче не холодно, – рассудил Эпторп. – Ты настоящих холодов еще не нюхал. Конечно, по сравнению с Саутсендом прохладственно…

– И даже очень.

– У меня есть согревающая растирка. Могу дать.

– Большое спасибо. Я уж как-нибудь без растирки.

– Зря отказываешься. С растиркой совсем другое дело.

Гай не ответил.

– Конечно, мы тут временно, – продолжал Эпторп. – Скоро все утрясется. Каждому ротному полагается отдельная палатка. Я бы на твоем месте присоседился к Леонарду. Он – один из лучших младших офицеров. Его жена родила на прошлой неделе. По-моему, прегадкая ситуация: приезжаешь домой, а вместо отдыха – няньки да пеленки. А Леонарду хоть бы что. Кажется, даже доволен. Странный человек.

– Я в курсе насчет ребенка. Леонард уже похвастался.

– Главное, чтобы тип, с которым делишь палатку, не имел привычки брать что приглянется.

– Ты прав.

– Ладно, буду спать. Если ночью пойдешь в сортир, смотри не оберни мне что-нибудь. Тут на полу ценные вещи – я пока не придумал, как их получше разместить.

И Эпторп положил трубку на столик и погасил свет. Вскоре, утомленный, разнеженный, что твоя Гера, одурманенная очередной Зевсовой байкой, он уже спал в своем белоснежном перистом коконе.

Гай погасил фонарь и долго не мог глаз сомкнуть. Он отчаянно мерз, страдал от боли в мышцах – и все же был далек от недовольства.

Гай размышлял о странной способности всякой армии к быстрому обустройству. Разори муравейник – и на несколько минут в муравьиной колонии воцарится хаос. Но скоро даст о себе знать инстинкт. Муравьи, вот только что ползавшие без цели, возьмутся за работу. Каждый вновь найдет свое место и станет исполнять назначенные природой функции. Солдаты действуют так же.

В последующие годы Гаю предстояло не раз наблюдать торжества инстинкта как в окопах, так и в местах вполне цивилизованных. Солдаты, против природы оторванные от жен и родных, приступали к строительству временных жилищ, красили, шпаклевали, обзаводились мебелью, разбивали клумбы с бордюрами из белой гальки и чуть ли не под пулеметным огнем вышивали чехлы для подушек-думочек.

Еще Гай размышлял об Эпторпе.

Во время строительства лагеря Эпторп чувствовал себя как рыба в воде.

Когда делали прививки, Эпторп тянул до последнего, а военврачу наговорил сорок бочек: и какими болезнями страдает в хронической форме, и какие прививки перенес, и какие от них были побочные эффекты, и какие предостережения выслушал от многочисленных медицинских светил относительно будущих прививок, и на что у него аллергия, и так далее и тому подобное. В итоге бедняга-военврач ограничился одной-единственной пустяковой прививкой, чисто для галочки.

Таким образом, Эпторп остался в ясном уме и сохранил бодрость тела и духа. Пока остальные алебардщики таскали тяжести, он консультировал командира саперов на предмет расположения полевой кухни с учетом розы ветров или придирчиво оценивал канатные растяжки.

Заодно Эпторп коротко сошелся с начальством. Теперь в штабе он был свой человек. Выяснилось, что он давно дружен с родственником начальника штаба бригады. Да, Эпторп не терял времени даром.

И все же, думал Гай, все же есть в Эпторпе что-то странное. О нет, он не мутный, Эпторп, не загадочный; он вроде бы лишен белых пятен, во всяком случае, постоянно их закрашивает; он колоритен, если не аляповат, точно злосчастный Красавчик принц Чарли. Нет, странность Эпторпа относится к разряду неопределимых. Достаточно посмотреть ему в глаза. Или нет – пожить бок о бок, проникнуться аурой. Эпторп определенно странный тип, заключил Гай.

Так, обуреваемый то сном, то мыслями, Гай проворочался до побудки.

6

На четвертый день строительство лагеря было завершено. Теперь по всей долине, от дороги до замка, пестрели офицерские палатки, походные кухни, склады, столовые и уборные. Многого не хватало, со многим напортачили, однако лагерь вполне подходил для заселения. Назавтра ожидали прибытия солдат. Вечером офицеры собрались в замке, временном штабе бригады, и выслушали речь бригадира.

– Джентльмены, – начал бригадир, – завтра вы увидите людей, которых поведете в бой.

О, то было настоящее заклинание, старинное, могущественное. Две фразы – «офицеры, которые будут вами командовать» и «солдаты, которых вы поведете в бой» – безоговорочно помещали молодых офицеров на предназначенное им место, то есть в самое сердце сражения. Для Гая фразы отзывались набатом чего-то прочитанного в отрочестве…

«… – Труслав, мой выбор пал на ваш отряд.

– Благодарю вас, сэр. Каковы наши шансы прорваться?

– Прорыв теоретически возможен, Труслав, иначе я бы не отправлял вас на задание. Если кто и справится, то только вы. И вот что я вам скажу, мой мальчик: я бы с восторгом променял свой чин и всю эту мишуру с мундира, лишь бы быть с вами. Однако мой долг – оставаться с полком. Удачи, мой мальчик. Она вам понадобится…»[27]

Цитата приплыла из летнего воскресного вечера. Подготовишка Гай вместе с учениками еще трех классов сидел на полу в гостиной своего наставника. Большинство мальчиков грезили о каникулах с родителями, некоторые – Гай в их числе – завороженно слушали чтение.

Шла Первая мировая, рассказ же относился к более ранним страницам военной истории. Капитану Труславу предстояло сразиться с патанами. Для Гая Троянская война, «Азенкур»[28] и Зулуленд были в те дни реальнее окопной слякоти, колючей проволоки и газовых атак – декораций, в которых пал Джарвис. Стало быть, для Труслава – патаны; для сэра Роджера Уэйбрукского – мусульмане; для Джарвиса – надутый, как индюк, персонаж карикатуры Бернарда Партриджа, в высоких сапогах и с орлом на кокарде. У Гая в двенадцать лет врагов было мало. Зато потом они множились чуть ли не в геометрической прогрессии.

Бригадир тем временем продолжал. Было первое апреля – ждали бригадирского подвоха или остро́ты, однако бригадир говорил совершенно серьезно, Гай же впервые слушал вполуха. Офицеры, почти все Гаю знакомые лишь по именам, более не казались ему военною семьей. За какие-нибудь неполные двое суток священным для Гая стал второй батальон; теперь он думал только о солдатах, что ожидались назавтра.

Офицеров распустили, и с этого момента бригадирова личность, прежде бывшая своеобразным мерилом, как-то смазалась. Бригадир жил в замке со своей свитой. Ездил то в Лондон, то в Эдинбург, то в Центр формирования – никто не знал, по каким делам и на какие сроки. Теперь бригадира воспринимали как стихию почти неодушевленную; о нем и говорили безличными предложениями: «Велено рыть траншеи», «Приказано оставлять в лагере не менее двух третей батальона за раз», «Вон опять макулатуру из штаба несут».

Так обезличился Ричи-Хук, герой и весельчак, харизматичный старый вояка.

Все разошлись по палаткам. В столовой было четыре печки, но второй батальон, собранный подполковником Тиккериджем для важного объявления, зябко поеживался в своих шинелях.

А подполковник Тиккеридж вслух зачитывал приказ о назначениях. Сначала штаб батальона – сам Тиккеридж, его заместитель и начальник штаба – все кадровые военные; затем помощник начальника штаба по общим вопросам и по разведывательной службе, химической службе, транспортной службе и бытовому обслуживанию, иными словами, мальчик на побегушках – Сарум-Смит. Командир штабной роты – Эпторп; его помощник – неизвестный Гаю молодой кадровый офицер.

Это последнее назначение вызвало интерес. Давно ходили слухи, что возможно продвижение одного-двух временных офицеров; впрочем, никто, кроме Эпторпа, не рассчитывал на столь ранней стадии командовать ротой, и даже Эпторпу не снилось, что его поставят над кадровым офицером, пусть и совсем желторотым.

Расклад явился полной неожиданностью и для кадровых офицеров – они мрачно переглянулись.

Командиром и заместителем командира первой роты были назначены кадровые офицеры, взводными – трое временных офицеров. Во второй роте назначения проводились по тому же принципу. В третьей роте помощником командира сделали Леонарда. Оставались Гай, двое временных офицеров и один кадровый, молодой и заносчивый, по фамилии Хейтер.

– Четвертая рота, – возгласил подполковник Тиккеридж. – Командир – майор Эрскин, его сейчас нет, прибудет на днях. Пока командование принимает его помощник Хейтер. Взводные – де Суза, Краучбек и Джервис.

То была горькая минута. Конечно, Гай не привык рассчитывать или хотя бы надеяться на успех. Выдвижение в старшие ученики (с позволением носить носовой платок в кармане сюртука, а еще ходить в гетрах) Гай воспринял как неожиданный и незаслуженный подарок судьбы, этакий аванс, который лучше бы не брать. Когда в колледже ему предложили стать секретарем зала будущих бакалавров, Гай решил, что это безобидная дружеская шутка. И так продолжалось всю жизнь. Исключения, редкие и незначительные, сваливались как снег на голову. Зато в Полку алебардщиков у Гая появилось ощущение, что дела его не быстро, но налаживаются. Ведь ходили же слухи, ведь были же намеки. Нет, Гай не рассчитывал на многое и многого не желал, но верил в повышение – и постепенно привык к мысли о том, что повышение только логически подтвердит его успехи и что все похвалы, походя получаемые им, не пустая дань его летам. Что ж, теперь все прояснилось. Гай не так плох, как Триммер, и даже чуть получше Сарум-Смита, назначенного на презренную должность; Гай не так плох, однако, что называется, недалеко ушел. Еле-еле выкарабкался; закончил без отличия. Как он раньше не сообразил, что Леонард – более подходящая кандидатура; это же было очевидно. Вдобавок Леонард – человек небогатый и недавно стал отцом; капитанское жалованье ему нужнее, чем Гаю. Гай не возмущался, не завидовал – неудачники со стажем такой привычки не имеют. Ему просто стало очень грустно – так же, как в «Клэридже», когда Вирджиния ушла, так же, как десятки раз до этого. Наверно, сэр Роджер, вмешиваясь в чужой конфликт, испытывал схожие чувства – и не догадывался, что однажды получит сомнительный титул «il Santo Inglese».

Подполковник Тиккеридж тем временем продолжал:

– Разумеется, назначения пробные. Все можно переиграть в зависимости от ваших успехов, джентльмены. Однако на сегодняшний день они представляются штабу оптимальным вариантом.

Собрание закончилось. Денщик стал разливать розовый джин.

– Поздравляю, Эпторп, – выдавил Гай.

– Спасибо, старина. Честно говоря, не думал, что мне дадут штабную роту. Она ведь вдвое больше обычной.

– Ты отлично справишься, дружище.

– Конечно, справлюсь. Пожалуй, придется дать нагрузку моему ПК.

– Чему-чему? Что такое ПК? Уж не новая ли модель бушбокса?

– Ни в коем случае. ПК – это помощник командира, меня то есть. А тебе, старина, не помешает выучить пару-тройку аббревиатурок. Начальство – оно расшифровывать не любит. В армии лаконичность нужна, вот что я тебе скажу, Краучбек. Кстати, жаль, что ты всего-навсего взводный. Я слышал, одного из наших собирались сделать ПК. Мне даже в голову не приходило, что речь не о тебе.

– Леонард больше подходит.

– Пожалуй. Им виднее. А все-таки жаль, что ты не ПК. Если тебе сейчас неудобно вещи перетаскивать из палатки, можешь переночевать со мной.

– Спасибо. Воспользуюсь предложением.

– Только чтобы завтра же утром ты съехал, старина. Нечего тянуть.

В столовой было так холодно, что ужинали, не снимая шинелей. Эпторп с Леонардом по традиции проставлялись.

Гай не один раз за вечер услышал от временных: «Сочувствую, дядя». Неудача как будто сделала его более simpatico.

– Вы – Краучбек, да? – спросил Хейтер. – Давайте выпьем. Пора познакомиться поближе. Думаю, мы с вами сработаемся, вот только пообвыкнем друг к другу. Я человек покладистый. А чем вы до войны занимались?

– Ничем.

– Понятно.

– Не знаете, каков майор Эрскин?

– Подавляет интеллектом. Чуть не все годы службы на особых операциях. Да вы с ним поладите – главное, делайте, что велено. Поначалу он будет вам, новичкам, поблажки давать.

– В котором часу прибудут солдаты?

– Наш бриг малость преувеличил. Завтра прибывают только опытные солдаты. А новобранцев ждать еще несколько дней.

Они чокнулись розовым джином и встретились подозрительными взглядами.

– Которые тут де Суза и Джервис? Надо бы и с ними парой слов перекинуться.

Гай поплелся в палатку. Эпторп уже сидел в своем коконе, бессонный, словно гигантский светляк.

– Вот что я хотел тебе сказать, Краучбек. Я не желаю больше ни слова, ни намека слышать о саутсендских событиях. Никогда. Понял? Или я буду вынужден перейти к действиям.

– К действиям какого рода?

– К решительными действиям, Краучбек.

Странный он все же, Эпторп, в очередной раз подумал Гай.

7

Примерно через три недели появилась «Инструкция по боевой подготовке сухопутных войск № 31, Военное министерство, апрель 1940». К тому времени столовую второго батальона оснастили брезентовыми ячейками для писем, а также добытыми неизвестно где креслами, радиоприемником и другими полезными вещами. По возвращении с очередного собрания каждый офицер обнаружил экземпляр в своей ячейке. Генерал Айронсайд[29] препроводил сей фундаментальный труд следующим комментарием: «Всем командующим офицерам проэкзаменовать подчиненных офицеров по вопросам части первой „Инструкции“. Не успокаиваться до тех пор, пока ответы не будут удовлетворять поставленным требованиям».

– Пожалуй, вам, ребята, придется-таки заглянуть в «Инструкцию», причем в этом месяце, – заметил подполковник Тиккеридж. – Ей большое значение придают, бог ее знает почему.

В «Инструкции» было сто сорок три вопроса.

21 апреля в девятичасовых новостях сообщили, что генерал Пэджет[30] в Лиллехаммере и что на Норвежском фронте все в ажуре. Новости кончились, началась музыка. Гай уселся в кресло, максимально отдаленное от радиоприемника. Запахи смятой травы, джина и жареной говядины перебивались запахами парафина и раскаленного металла. Гай принялся штудировать «жизненно важные обязанности командира подразделения».

Вопросы в большинстве своем касались либо моментов само собой разумеющихся, не могущих игнорироваться офицером-алебардщиком, либо технических тонкостей далеко за пределами Гаевой компетенции.

– А скажи, дядя, ты на свою дотацию купил старую ходовую от автомобиля и запчасти к двигателю, чтобы облегчить подготовку по вождению?

– Нет. А сколько человек из взвода ты предназначил в связисты?

– Ни одного.

Это было вроде игры в «Счастливые семьи».

– Почему камуфляж с опозданием опаснее, чем полное отсутствие камуфляжа?

– Вероятно, потому, что есть риск вляпаться в свежую краску.

– У твоих солдат сушилки не хуже, чем у тебя?

– Хуже, чем у меня, просто некуда.

– А ты проверял, дядя, умеют ли твои солдаты кашу в котелках варить?

– Проверял. На прошлой неделе. Умеют.

– В чем преимущество начала ночной учебной операции за час до рассвета?

– Полагаю, в том, что она длится всего час.

– Я серьезно.

– Для меня это огромное преимущество.

Несколько дней палаточный лагерь гудел как улей – офицеры проверяли друг друга на усвоение «Инструкции по боевой подготовке».

Гай вяло перелистывал страницы. Вопросы подобного рода встречаются обычно в кратких руководствах для начинающих клерков: «Как обратить на себя внимание босса: пятишаговый курс» или «Почему продвигают всех, кроме меня?»… То один, то другой вопрос возвращал Гая воспоминаниями к последним трем неделям.

«Пытаетесь ли вы в компетентности сравниться с вашим непосредственным начальником?»

Гай не испытывал уважения к Хейтеру. Теперь он не сомневался: он бы куда лучше справился с его обязанностями. А главное, Гай узнал, что новая его должность будет вовсе не Хейтерово место.

Майор Эрскин прибыл в тот же день, что и новобранцы. Интеллектом он не подавлял. Хейтерова характеристика восходила, по-видимому, к тому факту, что майор читывал романы Пристли[31], а вид постоянно имел всклокоченный. Нет, майор Эрскин не забывал нацепить перевязь или фуражку, мундир его был чист, пуговицы сверкали. Просто обмундирование было майору Эрскину будто не по размеру, причем винить следовало не портного, а майорову фигуру, каковая фигура имела свойство меняться по несколько раз на дню. Мундир казался майору то длинен, то короток. Карманы, бог знает чем набитые, вечно оттопыривались. Галифе постоянно перекручивалось. В целом майор Эрскин более смахивал на сапера, чем на алебардщика. Однако Гай с ним действительно поладил. Майор Эрскин трепаться не любил – если он раскрывал рот, то не для того, чтоб вокруг да около ходить.

Однажды вечером (Хейтер весь день заносился больше обычного) майор Эрскин с Гаем шли ужинать.

– Пора этого клеща к ногтю, – заметил майор Эрскин. – И я ему устрою веселую жизнь. Он сам нарвался. Накажу примерно – и ему польза, и мне потеха.

– Вы правы, сэр.

– Не след мне при вас так отзываться о вашем начальнике, – продолжал майор Эрскин. – Кстати, дядя, вам объяснили, почему вы всего-навсего взводом командуете?

– Нет. А разве я вправе требовать объяснений?

– Ну да. Так вот, чтоб вы знали: вас прочили в ротные. А бриг сказал, что не допустит командовать боевой ротой офицера, который не показал себя как взводный. Я брига понимаю. Не то – штабная рота. Старина Эпторп – он ведь тоже дядя – проторчит в своей должности, пока не сделается начальником хозчасти или еще каким хлопотуном, которому пороху понюхать не светит. Ни один временный офицер, если начинает с высокой должности, стрелковую роту в жизни не получит. А вы получите, причем прежде, чем нас бросят в бой. Если, конечно, никакой фортель не выкинете. Я подумал, надо вас просветить, чтоб не расстраивались. Было такое, признавайтесь?

– Было.

– Вот видите.

«Кто командует взводом – вы или взводный сержант?»

Гаев взводный сержант звался Сомсом. Оба были друг другу в высшей степени не simpatico. Обыкновенно отношения между взводным и его сержантом в Полку алебардщиков походят на отношения между ребенком и нянькой. Сержант обязан следить, чтоб офицер не попал в беду и сам не набедокурил. Задача офицера – подписывать бумаги, нести наказания и бежать в атаку, с тем чтобы его застрелили первым. Нянька в богатом доме недалеко ушла от прислуги, а значит, умеет создать эффект собственного отсутствия – эти же навыки требуются от сержанта. Однако в отношениях между Гаем и Сомсом данные принципы не соблюдались. Сомс благоговел перед офицерами на современный манер, то есть как перед людьми умными и просвещенными; вдобавок он делал различия между кадровыми и временными. Гая же Сомс рассматривал, как нянька, которая «сызмальства при господах», могла бы рассматривать жалкого приемыша, по одному (быстро миновавшему) капризу миледи взятого в дом и почти сразу сосланного к ней в комнату, а надолго или нет – неизвестно. Вдобавок Сомс был слишком молод, а Гай слишком немолод, чтобы Сомсу вообще примерять на себя нянькину роль. В армию Сомс пошел в 1937-м. На момент объявления войны и формирования бригады вот уже три месяца служил капралом; упомянутые события способствовали его безвременному продвижению. Сомс любил приврать и часто бывал разоблачаем. Взводом командовал Гай – но без поддержки со стороны сержанта. Кстати, Сомс носил премерзкие гангстерские усики. И вообще во многом напоминал Триммера.

«Сколько ваших подчиненных вы внесли в мысленный список кандидатов на офицерский чин?»

Одного. Сержанта Сомса. Гай не просто «внес его в мысленный список» – Гай на днях подал майору Эрскину Сомсову характеристику.

– Понимаю, – прокомментировал майор Эрскин. – И не виню вас. Я сам нынче утром выдвинул кандидатуру Хейтера. Пускай теперь обучается на офицера связи ВВС, бог его знает, что там у них в программе. Подозреваю, не пройдет и года, как Хейтер до полковника дослужится. Вы вот предлагаете Сомса только потому, что он неприятный тип. Хороша же будет наша армия годика эдак через два, когда все дерьмо всплывет, как ему и свойственно.

– Сомс к нам не вернется, если его в офицеры произведут.

– Потому-то я и дам ход вашей бумаге. То же самое с Хейтером, если, конечно, он курс закончит, или что там от него требуется.

«Скольких ваших подчиненных вы знаете по именам и что вам известно об их характерах?»

Имена Гай выучил. Проблема была в другом – в соотнесении имен с физиономиями. Физиономий каждый солдат имел три. Для стойки «смирно» надевал маску вроде тех, что лепят с покойников; при команде «вольно» и вообще на отдыхе, в палатке, по дороге в лавочку за шилом и мылом выражения варьировались. Преобладали бестолковые, реже попадались сердитые или обиженные. Наконец, при неофициальном обращении взводного физиономии снова становились на один манер – застывали в натянутой, но в целом дружелюбной улыбке. Большинство английских джентльменов того времени полагали себя способными внушать любовь низшим классам. Гай подобными иллюзиями не тешился. И все же ему казалось, что тридцать человек солдат ему симпатизируют. Впрочем, если бы вышло, что нет, не симпатизируют, Гай бы не слишком огорчился. Сам-то он симпатизировал. Он им добра желал. Он для них старался, конечно, по мере возможностей, предоставляемых невеликим чином. В случае необходимости Гай бы жизнью для своих солдат пожертвовал – гранату бы собой закрыл, последнюю каплю воды отдал и тому подобное. Но солдаты сливались для него в однородную массу – так же как офицеры-алебардщики, из которых Гай различал только нескольких, например майора Эрскина, более приятного ему, чем юнец Джервис, нынешний сосед по палатке, или де Сузу – с ним Гай старался держать ухо востро. Теплее, чем к своему взводу, роте и батальону, и вообще ко всем алебардщикам, Гай относился только к отцу, дяде, сестре, племяннику и племянницам. Негусто, однако есть за что Господу хвалу воздать.

И все бы ничего, но открывался сей неоднозначный катехизис вопросом, являющим собою квинтэссенцию самого Гаева присутствия среди случайных товарищей: «За что мы воюем?»

Составители «Инструкции» признавали, что прискорбно большое количество солдат затруднились ответить на данный вопрос. Интересно, Бокс-Бендер тоже затруднился бы? А Ричи-Хук – он-то хоть представляет, чего ради крушит и язвит? А что, если сам генерал Айронсайд не в курсе?

Гаю казалось, он знает то, что сокрыто от сильных мира сего.

Англия объявила войну, чтобы защитить независимость Польши. Теперь Польша, можно сказать, исчезла с карты, и две сильнейшие державы гарантировали ей смерть. Генерал Пэджет нынче в Лиллехаммере; сообщают, что дела весьма хороши. Но Гай-то знает: все скверно. Здесь, в Пенкирке, нет друзей, владеющих информацией, нет доступа к секретным папкам – только зачем они, если прямиком из Норвегии восточный ветер несет запах провала?

И однако, Гай сохранял тот же приподнятый настрой, что охватил его у гробницы сэра Роджера.

Да, сам Гай – неудачник со стажем; но это не значит, что Отечество его проиграет войну. Каждое очевидное поражение непостижимым образом поддерживает Англию. В неравных шансах всегда есть преимущество, по крайней мере так учит романтическая литература. Два условия справедливой войны – наличие правого дела и шанс на победу. Дело, вне всякого сомнения, правое. Враг превосходит и числом, и уменьем. Действия в Австрии и Богемии можно оправдать. Даже в споре с Польшей имеется оттенок благовидности. Но теперь враг превысил предел допустимого. Чем больше побед он одерживает, тем вернее вызывает неприязнь всего мира – и приближает к себе кару Господню.

Такие мысли одолевали Гая в тот вечер. Он стиснул Джарвисов медальон и стал молиться. Перед самым погружением в сон пришла последняя мысль, утешительная, хоть и эгоистичная. Как бы ни было скандинавам некомфортно под немецкою пятой, алебардщикам от этого сплошная выгода. Алебардщики предназначены для Особо опасных операций, а до сих пор возможности поучаствовать в этих самых операциях у них и не было. Теперь же открылось новое поле, точнее, побережье деятельности – знай успевай повергать, разить да крушить.

8

Повышение Эпторпа до капитана день в день совпало с назначением мистера Черчилля премьер-министром[32].

Эпторпа предупредил начальник отделения личного состава, и вот Эпторп заслал денщика дежурить возле ротной канцелярии. Едва было получено первое распоряжение – гораздо раньше, чем его размножили, раздали и тем более прочли, – на Эпторповых погонах уже красовались капитанские звездочки. Остаток утра Эпторп благоговел пред собственным большим будущим – фланировал по лагерю, заглянул в медсанчасть, якобы за тонизирующим средством, в коем неожиданно возникла острейшая нужда, скомкал интендантово чаепитие. Вотще: нового созвездия упорно не замечали. Эпторпу оставалось ждать.

В полдень все четыре роты вернулись с учений. Эпторп, засевший в столовой, слышал радостные голоса и нестройный, нестроевой топот. Ожидание подходило к концу.

– Эй, Краучбек, что будешь пить?

Гай удивился, ибо в последние недели Эпторп едва удостаивал его парой слов.

– Эпторп, дружище, очень мило с твоей стороны. Все утро как заведенный. Миль десять прошагал, не меньше. Пиво, старина. Я буду пиво.

– А ты, Джервис? А ты, де Суза?

Чем дальше, тем удивительней: Эпторп никогда, ни на одном этапе собственной эволюции не заговаривал ни с Джервисом, ни с де Сузой.

– Хейтер, старина, не стесняйся – я угощаю.

– День рождения празднуем? А чей? – вопросил Хейтер.

– Насколько мне известно, алебардщики в таких случаях всегда проставляются.

– В каких «таких»?

Роковою ошибкой с Эпторповой стороны было зацепить Хейтера. Хейтер в грош не ставил «временных», да и сам носил всего-навсего лейтенантские звездочки.

– Боже, – воскликнул Хейтер. – Неужто тебя в капитаны произвели?

– Постановление вступает в силу с первого апреля, – со скромною гордостью молвил Эпторп.

– О, и денек подходящий выбрали. Проставляешься, значит? Мне розовый джин.

Бывали моменты – например, они бывали в спортзале, – когда Эпторп поднимался над собственною нелепостью. Сейчас настал такой момент.

– Крок, ты слышал? Принеси джентльменам, что заказано, – распорядился Эпторп и царственным жестом обвел вновь прибывших. – Начштаба, идемте к нам. Я угощаю. Подполковник, надеюсь, и вы не откажетесь.

Офицеры собирались на обед. Эпторп лучился щедростью. Кроме Хейтера, никто ему не завидовал.

Перестановка в кабинете министров осталась практически без внимания. Алебардщики не интересовались политикой – их дело была война. Вот когда зимой Хор-Белишу отправили в отставку, некоторые порадовались и посмаковали событие. С тех пор Гай не слышал, чтобы хоть один алебардщик упомянул имя политического деятеля. По радио периодически транслировали прогнозы мистера Черчилля. Гай находил, что мистер Черчилль выдает желаемое за действительное, тем более что за прогнозами через раз следовали сообщения о провалах на фронте, словно кара Господня из киплинговского «Гимна отпуста»[33].

Гай полагал мистера Черчилля не более чем профессиональным политиком, топорно фальсифицирующим стиль эпохи Августа, сионистом[34], сторонником открытия народного фронта в Европе, приятелем газетных магнатов[35] и Ллойда Джорджа[36]. Однажды Гая спросили:

– Дядя, что вы думаете об Уинстоне Черчилле?

– Тот же Хор-Белиша, только его шляпы почему-то принято считать нелепыми.

– Другие в Норвегии напортачили, а бедняге Черчиллю теперь отдуваться.

– Вы правы.

– Но Черчилль ведь не хуже своего предшественника?

– Пожалуй, Черчилль лучше.

Майор Эрскин подался вперед и лишь потом произнес:

– Черчилль – единственный, кто способен спасти нас от полного краха.

В первый раз Гай услышал из уст алебардщика предположение об исходе войны, несколько отличное от полной победы. Правда, перед алебардщиками недавно выступал один офицер, воевавший в Норвегии. Говорил он без обиняков – и о неграмотной загрузке судов, и о неожиданных результатах бомбардировок с пикирования, и о слаженных действиях предателей, и о многом другом. Он даже намекнул на невысокие боевые качества британских войск. Однако должного впечатления не произвел. Алебардщики остались при своем убеждении: от «штабных» и «хозчасти» никакого толку, все прочие полки можно назвать боевыми с большой натяжкой, а все иностранцы – предатели. Естественно, что дела идут из рук вон плохо, – они и не могут идти иначе, без алебардщиков-то. Мысль о вероятности поражения никого не посетила.

Новый чин Эпторпа вызывал куда больший интерес.

Это Ричи-Хук мог обезличиться, умалиться до призрака из викторианского замка. Не таков был Эпторп. В день своего продвижения он шел по плацу. На пути его случился Гай. Повинуясь порыву из тех, что более пристали четвероклассникам, однако срабатывают и в армии, Гай изобразил лицом благоговение и отдал Эпторпу честь. Эпторп, серьезный как никогда, ответил по всей форме. После утренних возлияний он держался на ногах несколько нетвердо, однако ничто не нарушило торжественности момента.

Вечером того же дня, уже в сумерках, они снова встретились. Эпторп в последние несколько часов явно не расставался с бутылкой, ибо дошел до кондиции, которую сам называл «навеселе», а окружающие идентифицировали по нездешней торжественности лица. Когда Эпторп приблизился, Гай с изумлением заметил, что он в строгой последовательности выполняет телодвижения, в казарменном городке применяемые при отдании чести старшим по званию. Эпторп сунул трость под левую мышку, с живостью изобразил взмах правой рукой и устремил невидящий взгляд вдаль. Гай бросил добродушное «Добрый вечер, капитан» – и слишком поздно заметил, что Эпторпова ладонь успела взметнуться до уровня плеча с целью ответить на несостоявшееся приветствие. Рука упала, взгляд зафиксировался на противоположном краю долины, и Эпторп прошел мимо, громыхнув некстати подвернувшимся ведром.

Вероятно, давешнее Гаево приветствие запало ему в душу. Вечером Эпторп не обиделся, видимо, только по инерции. Зато на следующий день головокружение от успехов уступило место практичности, расстройству желудка и новой идее фикс.

Перед первым построением Эпторп сказал:

– Послушай, Краучбек, старина, я был бы очень тебе признателен, если б ты отдавал мне честь всякий раз, когда мы с тобой пересекаемся на территории лагеря.

– С какой это стати?

– Как с какой? Я же отдаю честь майору Тренчу.

– Еще бы ты не отдавал.

– А разница между ним и мною такая же, как между мною и тобой, старина, если, конечно, ты намек словил.

– Эпторп, милый мой, кому отдавать честь, когда и каким образом, нам популярно объяснили в первые дни службы.

– Неужели ты не понимаешь, что я – исключение? В истории полка прецедентов нет. Мы с тобой стартовали на равных условиях. Это было совсем недавно. Случилось так, что я стал лидировать. Естественно, будь у меня несколько лет опыта жизни в высоком чине, мой авторитет сам собой бы за эти годы накапливался. Но я выдвинулся неожиданно быстро. Мне придется первое время всячески укрепляться на новой позиции. Краучбек, пожалуйста, отдавай мне честь. Как друга тебя прошу.

– Извини, Эпторп. Не могу, и все тут. Сам подумай, каким болваном я буду себя чувствовать.

– Тогда хоть остальным мою просьбу передай.

– Ты серьезно? Уверен, что не передумаешь?

– Я на эту тему уже все передумал.

– Ладно, Эпторп, будь по-твоему. Передам.

– Конечно, я не могу приказывать. Преподнеси это как мое настоятельное пожелание.

Эпторпово «настоятельное пожелание» скоро было озвучено в массах, и несколько дней бедняга расхлебывал последствия. Завидя впереди офицера, Эпторп теперь напрягался, ибо не знал, чего ждать. Порой младший офицер отдавал ему честь с серьезнейшим выражением лица; порой проходил мимо, словно вовсе не замечая капитана Эпторпа; порой едва прикладывался к козырьку и бросал: «Привет, дядя».

Де Суза отличался особо изощренной жестокостью. При появлении Эпторпа он совал трость под левую мышку и переходил на строевой шаг, пожирая Эпторпа глазами. Однако, не дойдя до капитана двух шагов, де Суза внезапно забывал о выправке, выказывал огромный интерес к какому-нибудь случайному растению, а однажды рухнул на одно колено и, не сводя с Эпторпа преданного взгляда, сделал вид, что завязывает шнурок.

– Знаешь, дружище, а ты таки доведешь беднягу – он совсем ума решится.

– Ой, доведу, дядя. Как пить дать, доведу.

Веселье кончилось однажды вечером – подполковник Тиккеридж вызвал Гая к себе в канцелярию.

– Садитесь, Гай. Я хочу поговорить с вами неофициально. Меня очень беспокоит Эпторп. Скажите честно – у него с головой все в порядке?

– У Эпторпа свои странности, сэр. Впрочем, он вполне безобиден.

– Надеюсь, вы правы. А то я получил от него престранный рапорт.

– Видите ли, сэр, в день отъезда из Саутсенда с Эпторпом произошел очень неприятный инцидент.

– Мне об этом докладывали. Насколько я понял, как раз голова-то и не должна была пострадать. О чем бишь я? Да, о рапорте. Вообразите, Эпторп просит меня официально распорядиться, чтобы младшие офицеры отдавали ему честь. Согласитесь, это наводит на определенные мысли.

– Наводит, сэр.

– Или, пишет, обяжите младших офицеров отдавать мне честь, или приказом освободите от этой обязанности Гая Краучбека. Да-да, вас. И что я должен думать? Что вообще происходит?

– Полагаю, Эпторпа несколько рассердили.

– Правильно полагаете. А я вам больше скажу: вы – в смысле вы, офицеры, – перегнули палку. Передайте всем: немедленно прекратить шутки над капитаном Эпторпом. Вы, Гай, сами скоро можете оказаться в похожем положении. И поверьте мне: вам хватит забот и без усмирения остряков-самоучек.

Разговор происходил в тот самый день, когда немцы пересекли реку Маас. Правда, Пенкирк еще некоторое время пребывал в счастливом неведении.

9

Гай передал распоряжение подполковника Тиккериджа, и история, двусмысленно названная де Сузою «Дело о капитанской чести», на сем была закончена. Однако Эпторп неустанно изыскивал иные способы продемонстрировать собственные странности.

Взять, например, вопрос с викторианским замком. С первого дня назначения ротным в штабную роту, еще будучи в чине лейтенанта, Эпторп без видимых причин повадился два-три раза в неделю в замок, и всегда во время одиннадцатичасового перерыва на чай. Он терся поблизости от помощника начальника штаба бригады или от другого офицера примерно того же положения, и те, полагая, что Эпторп прислан с поручением, уделяли ему внимание. Таким способом Эпторп узнавал немало новостей второстепенной значимости, коими нередко удивлял начальника штаба. Покончив с чаем, штабные расходились по своим кабинетам, а Эпторп заглядывал к главному делопроизводителю с невинным вопросом: «Будут распоряжения насчет второго батальона?» После третьего визита делопроизводитель доложил начальнику штаба, с тем чтоб ему разъяснили, уполномочен ли Эпторп задавать подобные вопросы и получать на них ответы. В результате было распечатано постановление, напоминающее офицерам, что являться в штаб бригады они могут только по делам и только с разрешения соответствующего начальства.

Прочитав постановление, Эпторп не замедлил прийти к начальнику штаба.

– Я так понимаю, разрешения теперь должны спрашивать у меня?

– Бог с вами, Эпторп, откуда такие мысли?

– Оттуда, что командир штабной роты и всем штабом командует, что вытекает из названия должности. Логично?

– Эпторп, вы что, пьяны?

– Разумеется, нет.

– Ну так ступайте к командиру, он лучше умеет объяснять.

– Вы правы. В столь важном деле каждая деталь важна.

Подполковник Тиккеридж нечасто выходил из себя. Однако в то утро крики его разносились по всему лагерю. Наконец на пороге канцелярии появился Эпторп, как всегда невозмутимый.

– Дядя, что там с тобой делали? Вопли на плацу были слышны. Что стряслось?

– Пустяки: подполковника бюрократия достала.

Трагическая потеря бушбокса как бы явилась для Эпторпа прививкой от грядущих потрясений.

В те времена армию еще не осаждали психиатры – они появились позднее. Не то алебардщики, без сомнения, потеряли бы Эпторпа. А так Эпторп остался – к вящему удовольствию своих товарищей.

* * *

Самым ярким примером Эпторпова помрачения можно, пожалуй, назвать войну, которую бедняга в одиночку вел с Королевскими связистами. Навязчивая идея о преступном неподчинении связистов доминировала над прочими Эпторповыми навязчивыми идеями во все время пребывания в Пенкирке; в итоге Эпторп сдался, но на почетных условиях.

А началось все из-за обычного недопонимания.

Эпторп при свете патентованной масляной лампы изучал свои обязанности и вычитал, что полковые связисты его батальона в административном отношении подчиняются ему.

С первой же секунды сия сентенция приняла в Эпторповом уме поистине угрожающие размеры. Эпторп уверился, что командир штабной роты не только участвует в сражении, но и контролирует его ход. Разве не это сказано в инструкции? На первое судьбоносное апреля батальон располагал десятью связистами. То были добровольцы, прельщенные кажущейся легкостью службы, практически необученные и оснащенные одними флажками. Эпторп же в числе прочих достоинств имел совершенное владение азбукой Морзе. Несколько дней кряду он лично занимался со связистами, невзирая на холод и сырость.

А потом в бригаду решили прислать Королевских связистов, ребят опытных, оснащенных радиотехническими средствами связи и собственным командиром. По чистой случайности их поселили по соседству со вторым батальоном. Их командиру было предложено питаться в столовой второго батальона, а не ходить в замок – миля туда, миля обратно. Их интенданту следовало получать все необходимое у интенданта второго батальона. Таким образом, Королевские связисты стали ассоциироваться со вторым батальоном, и ассоциация была весьма устойчивая.

Ситуация ни у кого не вызывала разночтений; ни у кого, кроме Эпторпа. Эпторп вбил себе в голову, что Королевские связисты должны подчиняться лично ему. В то время он еще носил чин лейтенанта. Командир связистов, тоже лейтенант, был много моложе, чем Эпторп, а выглядел много моложе, чем был. Звали его Данн. В столовой Эпторп сразу принялся опекать Данна и всем представлял его своим «новым подчиненным». Данн не совсем понимал, как к этому относиться, но, поскольку представления сопровождались дармовой выпивкой и поскольку по натуре Данн был конфузлив и робок, он слова не сказал в свою защиту и даже, кажется, остался доволен.

На следующее утро к палаткам Королевских связистов был заслан Эпторпов денщик.

– Мистер Эпторп передает мистеру Данну наилучшие пожелания и просит мистера Данна сообщить, когда его подразделение будет готово к проверке.

– К какой проверке? Что, бригадир едет? Мне никто не докладывал.

– К проверке в лице мистера Эпторпа, сэр.

Данн был конфузлив и робок, но не до такой же степени.

– Скажите мистеру Эпторпу, я заканчиваю проверять свое подразделение, а как закончу, проверю его голову.

Денщик, старый алебардщик, и бровью не повел.

– Не могли бы вы дать ответ в письменном виде, сэр?

– Нет. Схожу-ка я лучше к начштаба.

Первая стычка обошлась без жертв и официоза.

– Не глупите, дядя.

– Но, сэр, по штату связисты подчиняются мне.

– Речь, дядя, идет о батальонных связистах. А эти – бригадные. – Далее начштаба взял тон, использовавшийся, как он полагал, Эпторпом на просторах Северной Африки: – Что тут непонятного? Данновы ребята – Королевские связисты. Их из бригады прислали. А ваши связисты – из Полка алебардщиков. Вы что, хотите, чтоб я вас знаков отличия лишил?

Впрочем, начштаба сгоряча применил упрощенный подход. На самом деле батальонные связисты, во всех остальных отношениях алебардщики, в вопросах специальной подготовки подчинялись командиру бригадных связистов. Сей факт Эпторп не мог – или не хотел – постичь; во всяком случае, он его не постиг. Когда бы Данн ни назначил учения, Эпторп на это же самое время изыскивал для своих связистов неотложные дела в лагере. Он пошел дальше: выстроил своих алебардщиков и запретил подчиняться всяким приказам, кроме его собственных. Попахивало официальным вмешательством.

На руку Эпторпу, вопреки противоправности его действий, играло то обстоятельство, что Данн не вызывал в полку симпатий. Когда Данн явился в канцелярию второго батальона, начштаба холодно сообщил, что столоваться во втором батальоне ему разрешили по доброте душевной, а вообще он относится к замку. Все жалобы на принимающую сторону будет рассматривать начштаба бригады, и никто другой. Данн поплелся в замок, где начштаба бригады посоветовал ему решить вопрос с подполковником Тиккериджем. Подполковник Тиккеридж в мягкой форме заметил Эпторпу, что его связисты должны работать вместе с бригадными связистами. Эпторп не замедлил отправить своих связистов в срочные отпуска по семейным обстоятельствам. Данн, уже далеко не такой конфузливый и робкий, снова зашагал к замку. Бригадира на месте не оказалось – он был в Лондоне. Поэтому начштаба бригады зашивался с делами, как никто в Шотландии. Он пообещал поднять вопрос на ближайшем совещании командиров батальонов.

Эпторп тем временем будто забыл, что взял Данна под крылышко, и даже вовсе перестал с ним разговаривать. Ссора командиров повлияла на подчиненных. Связисты бранились при каждом удобном и неудобном случае. Данн обвинил шестерых алебардщиков в неподобающем поведении. Правда, в батальонной канцелярии у обвиняемых нашлось немало приятелей, всегда готовых лжесвидетельствовать в защиту чести полка, и подполковник Тиккеридж закрыл дело.

До сих пор дело не выходило за рамки личной неприязни, столь характерной для армии; от подобных дел оно отличалось лишь фактом отсутствия веских аргументов для обвинения Эпторпа. В разгар событий Эпторп получил капитана. В биографии этой неординарной личности получение нового чина равнозначно посещению Александром Македонским Сивы[37]. Теперь Эпторпов статус изменился коренным образом. Враги вроде де Сузы перешли в разряд мелких бесов, пред Эпторпом лежала залитая светом дорога, в конце которой маячил поверженный, коленопреклоненный Данн.

Второго апреля, в полдень, Эпторп явился с инспекцией к бригадным связистам. Подоспевший Данн на секунду даже застыл от изумления.

Эпторп в очередной раз выказывал интерес к ботинкам. Он обнаружил один ботинок, требующий ремонта, и стоял теперь среди заинтригованных связистов, складным ножом отковыривая подошву.

– Оставим качество кожи, – вещал Эпторп, – к нему мы еще вернемся. Поговорим пока о том, что данный ботинок позорит всю Британскую армию. Взгляните на шов. Обратите внимание, как подогнан язычок. Особо отметьте расположение дырочек для шнурков. А теперь смотрите, как должен выглядеть ботинок, подобающий… – И Эпторп обрушил собственную ногу на ближайший сигнализатор, дабы каждый имел возможность восхититься.

– Какого черта вы здесь делаете? – завопил Данн.

– Мистер Данн, полагаю, вы на минуту забыли, что обращаетесь к старшему по званию.

– Какого черта вы делаете в моем подразделении?

– Подтверждаю подозрение, что в плане обуви у ваших подчиненных все запущено.

Фиаско, понял Данн. Искупить такое оскорбление можно только физической расправой, каковая расправа неминуемо повлечет самые серьезные последствия.

– Позже поговорим. Сейчас мои люди должны быть на построении.

– Только не делайте взысканий сержанту. Он несколько раз напоминал мне о построении. Это я задержал солдат.

Засим офицеры разошлись: Данн – в замок, жаловаться начштаба бригады, Эпторп – к себе в кабинет. Намерения его были куда более экзотические. Он бросил Данну вызов – предложил помериться силами перед всеми связистами на предмет знания морзянки. Данну разрешалось пользоваться гелиографом.

Бригадир был в замке. Он приехал лондонским ночным поездом, совершенно раздавленный новостями из Франции.

– К сожалению, сэр, у нас возникла серьезная проблема дисциплинарного характера. Как бы не пришлось передавать дело в офицерский военный суд, – осторожно произнес начштаба бригады.

– Слушаю вас, – откликнулся бригадир. Он смотрел в окно. Ему было не до дисциплины – бригадир тщился осмыслить страшные события, о которых узнал в Лондоне.

– Один офицер из второго батальона, – начштаба бригады несколько возвысил голос, – обвиняется во вторжении в палатки штаба бригады и намеренной порче солдатских ботинок.

– Вот как, – не удивился бригадир. – Он что же, был пьян?

– Никак нет, сэр, трезв.

– Что он говорит в свое оправдание?

– Уверяет, что ботинки никуда не годятся, сэр.

– Вот как, – повторил бригадир.

И отворотился от окна. Начштаба бригады с предельною точностью изложил суть конфликта между Данном и Эпторпом. Бригадир внимательно выслушал и спросил:

– А что, ботинки годились для отступления?

– Я пока не уточнял. Разумеется, когда у нас будет полная картина инцидента, этот момент тоже прояснится.

– Если ботинки годны для отступления, значит они годны для нашей армии. А солдат без ботинок, черт возьми, может попасть в плен. Проблема, как вы выразились, серьезная.

– Так я буду готовить дело для передачи в военный суд, сэр?

– Ни в коем случае. На это нет времени. Вы хоть понимаете, что вся наша армия, и французы заодно, бегут, бегут так, что только пятки сверкают, и даже отстреливаются только через раз? Пусть эти молодые придурки поработают вместе. Устройте для связистов бригадные учения. Посмотрим, хорошо ли они знают дело. Пусть используют средства связи – хоть в ботинках, хоть босиком. И довольно об этом.

Итак, два дня спустя, после лихорадочной работы в замке и канцеляриях, бригада алебардщиков строевым шагом зашлепала по раскисшему Мидлотиану.

Тот день остался в Гаевой памяти как самый бессмысленный и пустой за все время армейской службы. Гаев взвод залег на склоне холма и лежал в полном бездействии и жидкой грязи. Они оказались довольно близко от бригадного поста связи. Оттуда, с самого рассвета и до полудня, доносился монотонный, как дождь, и заунывный, как шаманское заклинание, речитатив:

– Нэн? Нэн? Как слышно? Как слышно? Прием. Нэн? Нэн? Как слышно? Как слышно? Прием. Кинг? Кинг? Как слышно? Прием. Нэн? Кинг? Ничего не слышно. Конец связи. Эйбл? Эйбл? Слышу тебя на единицу, наложение радиочастот пять баллов. Конец связи. Всем станциям! Эйбл? Бейкер? Чарли? Дог? Изи? Фокс? Как слышно? Прием…

Тщетно взывал обессилевший шаман – духи были не в духе и мольбам не вняли.

Гаевы солдаты кутались в защитные накидки, жевали отсыревшие бутерброды. Наконец из тумана появился измученный связист. Его встретили язвительными замечаниями. Связист приблизился к станции и извлек из-под плаща лист бумаги, тоже сырой. Капрал-радист доставил бумажку Гаю. «Эйбл, Дог, – прочел Гай, – прекратить работу радиостанции. Сообщение о конце учений будет передано через посыльного. Получение подтвердить».

Прошло еще два часа. Наконец с вершины холма к Гаю заковылял «посыльный». «От ком. 4 р. – ком. 2 вз. Учения прекращены. Сбор на перекрестке 643202 немедленно». Гай не видел смысла информировать связистов. Он построил свой взвод и направился к указанному перекрестку, а связисты остались на посту.

– Ну-с, – уже в столовой подытожил подполковник Тиккеридж, – о сегодняшнем безобразии рапорт мною уже составлен. Рекомендую отослать от нас бригадных связистов и вплотную заняться их подготовкой.

В полку сочли, что заслуга целиком и полностью Эпторпова. То как раз было время, когда Тиккеридж запретил травлю Эпторпа по поводу отдания чести, и целых два дня Эпторп наслаждался всеобщей угодливостью. А в день фиаско Королевских связистов он буквально купался в обожании. Наутро у палаток второго батальона остановились два мобилизованных автобуса. В них были погружены Королевские связисты – и увезены прочь.

– Хоть раз бригада показала, на что способна, – заметил де Суза.

Алебардщики поздравляли друг друга. То был настоящий триумф.

На самом же деле приказ об отозвании из полка Королевских связистов был отдан днем раньше и вдали от Лондона. В это время в дождливом Пенкирке еще только устанавливали антенны, а причиной отозвания явилась отнюдь не непригодность гелиографа.

Впрочем, знай алебардщики об этой причине, они бы только сильнее ликовали. Ибо причина была – начало военных действий для полка.

10

Каждую пятницу после построения для получения жалованья майор Эрскин в лекционной форме информировал свою роту о делах на фронте. В последнее время в его речи все чаще мелькали слова «клинья», «выступы», «прорыв линии обороны танками противника», «расширение плацдармов», «клещи» и «мешки». Эрскин давал полную – и мрачную – картину событий, а солдаты, в предвкушении отпуска, который начнется сразу после лекции, слушали вполуха.

В ту пятницу события развивались иначе. Через час после отъезда Королевских связистов вышел приказ, запрещающий все отпуска; следовательно, майор Эрскин имел дело с аудиторией внимательной и возмущенной.

– Сожалею, что вы остались без отдыха. Но приказ касается не только алебардщиков. Отпуска отменены во всех воинских частях Метрополии. Из коего факта можете делать выводы о чрезвычайной серьезности положения. Как вам известно, нынче утром были отозваны Королевские связисты. Некоторые из вас, вероятно, полагают, что их отъезд – результат вчерашних неудачных учений. Это не так. Днем у нас заберут все транспортные средства. Причина в следующем: наши подготовленность и оснащенность, что ни для кого не секрет, далеки от идеала. Специалисты и транспорт нужны во Франции. Немедленно. Из коего факта можете делать дальнейшие выводы о серьезности положения.

Далее Тиккеридж заговорил о «клиньях», «выступах», прорыве обороны танковыми войсками и расширении плацдармов. Кажется, в первый раз слушатели проецировали эти события на собственные жизни.

В тот вечер писари распространили слух, будто бригаду немедленно переводят на Оркнейские острова. Бригадир опять уехал в Лондон, вокруг замка скопились автомобили Шотландского военного округа.

На следующее утро денщик разбудил Гая следующими словами:

– Похоже, сэр, недолго мне у вас служить осталось.

Денщик этот, по фамилии Гласс, был из кадровых. Новобранцы, как правило, гнушались такою службой – утверждали, что «не для того пошли в армию, так ее и так». «Старики», напротив, знали, что «лакейство» гарантирует множество удобств и привилегий, и соперничали из-за каждого теплого местечка. Алебардщик Гласс отличался угрюмым нравом – любил ошарашить Гая какой-нибудь скверной новостью вроде: «Двое наших нынче из увольнительной опоздали», «Майор Тренч вечером палатки инспектировал. Нашел хлеб в помойных ведрах. Ужасно был недоволен», «Капрал Хилл застрелился под мостом. Его уже несут». Эти обрывки информации, подчас непроверенной, Гласс выпаливал явно в расчете испортить Гаю настроение на целый день. Однако нынешняя новость носила куда более серьезный характер.

– Что ты имеешь в виду, Гласс?

– Весь лагерь гудит, сэр. Джексон слыхал вчера вечером в сержантской столовой.

– Да что случилось?

– Всем кадровым приказано готовиться к отъезду. Про военнообязанных, проходящих обучение, ничего не известно.

В столовой только эту новость и обсуждали.

– Сведения точные? – спросил Гай майора Эрскина.

– Скоро услышите, – отвечал майор. – Командир батальона велел всем офицерам собраться здесь, в столовой, в восемь тридцать.

Солдат отправили заниматься физической подготовкой, мести дорожки и помогать при кухне под руководством сержантов. Во всех батальонах командиры, каждый на свой лад, излагали дурные вести. Подполковник Тиккеридж, в частности, излагал следующим образом:

– Джентльмены, то, что я сейчас скажу, чрезвычайно огорчит многих из вас. Через час новость узнают и солдаты. Мне тем более тяжело говорить вам об этом, потому что сам я очень рад. Я надеялся, что мы все вместе пойдем в бой – ведь ради этого мы так напряженно работали. Полагаю, все мы здесь друг друга любим и уважаем. Но вам, так же как и мне, известно: мы не готовы к боевым действиям. Дела во Франции очень плохи, куда хуже, чем многие из вас воображают. Там сию минуту требуется хорошо обученное подкрепление, ибо запланирована решающая контратака. Поэтому было решено отправить во Францию батальон кадровых алебардщиков; отправить прямо сейчас. Думаю, вы догадались, кто возьмет на себя командование. Наш бригадир два дня провел в Лондоне и добился, чтобы его понизили в чине на одну ступень и позволили командовать батальоном. Я с огромной гордостью сообщаю, что наш Ричи-Хук также добился понижения в должности меня и также на одну ступень. Я буду его заместителем. Мы возьмем большую часть кадровых офицеров, унтер-офицеров и рядовых. Понимаю: те из вас, кто остается в лагере, хотят знать, что станется с ними. К сожалению, это мне неизвестно. Конечно, вы отдаете себе отчет в том, что бригада будет очень ослаблена, особенно в отношении сержантского состава. Вы также отдаете себе отчет в том, что бригада прекратит существование в качестве отдельного соединения специального назначения с особой задачей. Утешить вас могу только одним: такова солдатская жизнь. Верьте, что капитан-комендант сделает все от него зависящее, чтобы вы остались алебардщиками и не были рассеяны по другим полкам. Однако в годину, когда над родиной нависла угроза, можно поступиться даже и полковыми традициями. Если бы я знал, какая судьба ждет вас как алебардщиков, я бы вам сказал. Надеюсь, светлый день воссоединения скоро настанет. И все же не очень на это рассчитывайте и не отчаивайтесь, если вас направят в другое подразделение. Где бы вы ни находились, сохраняйте дух родного полка. Как и прежде, ваша задача – заботиться о солдатах. Не допускайте падения нравов в солдатской среде. Устраивайте футбольные матчи. Организовывайте концерты. Играйте в бинго. И чтоб никаких увольнительных до новых указаний.

Временные офицеры вышли из столовой. Светило солнце. Давили мысли.

– Тут, старина, явно шестеренка за шестеренку цепляется. Не иначе, Королевские связисты интригуют, – поделился соображениями Эпторп.

Позднее батальон построили на плацу. Подполковник (снова майор) Тиккеридж для солдат едва ли не слово в слово повторил свою блистательную речь, однако как ни прост был, а ухитрился придать ей несколько иной оттенок. Теперь выходило, что воссоединение неминуемо и не за горами, что экспедиционный батальон – просто передовая группа, а враг будет окончательно повержен только совместными усилиями.

Вот при каких обстоятельствах Гай наконец получил роту.

Неразбериха царила практически во всем. Приказ был один – поддерживать готовность к новым приказам. Кадровые, которым предстояло уезжать, прошли заключительный медосмотр, выявивший лиц преклонного возраста. Их охарактеризовали как непригодных и отправили по домам. Новобранцы гоняли в футбол и под присмотром капеллана пели «На линии Зигфрида будут сушиться рубахи».

Вероятно, для того чтобы избежать путаницы, оставшимся батальонам присвоили названия «X» и «Y». Гай сидел в палатке батальона «X» со старшиной, страдающим пяточной шпорой. Целый день Гай получал прошения об увольнительной на выходные по семейным обстоятельствам. Солдат этих ни Гай, ни его изнуренный помощник прежде в глаза не видели. «У меня жена беременная, сэр», «Моего брата на днях отправляют во Францию, сэр», «Проблемы в семье, сэр», «Мою мать эвакуируют, сэр».

– Мы о них ничего не знаем, сэр, – подытожил старшина. – Если хоть одного отпустите, хлопот не оберетесь.

Огорченный Гай никого не отпустил.

Так Гай впервые оказался в ситуации, на войне не редкой, под названием «всеобщая паника».

Приказ об отбытии экспедиционного батальона поступил только после вечерней зори.

В воскресенье, сразу после побудки, батальоны «X» и «Y» построились на плацу, чтобы проводить экспедиционный батальон. Однако, услышав сигнал к завтраку, поспешили в столовую. Вскоре показалась вереница автобусов. Экспедиционный батальон расселся по местам. Раздались воодушевляющие крики. А потом оставшиеся с тоскою обвели глазами полупустой лагерь и во всех тягучих подробностях вообразили себе предстоящий день.

* * *

Долго еще ничто не нарушало неразберихи. Майора, который командовал батальоном «X», Гай совсем не знал. Чудеса продолжались: Эпторпа назначили заместителем командира батальона «Y», Сарум-Смита – начальником штаба в этом же батальоне.

Предстояло как-то убивать время в выходные.

По воскресеньям священник из города служил мессу в замке. Невзирая на панику, он прибыл и в это воскресенье, и целых сорок пять минут война казалась сильным преувеличением.

С мессы Гая встретили вопросом:

– Насчет нас, случайно, распоряжений не было?

– Нет. В замке тишь да гладь.

– Ощущение, будто про нас вообще забыли. Пожалуй, надо отправить людей в отпуска. На максимальный срок.

Ротная канцелярия, точнее, все ротные канцелярии лагеря были завалены рапортами о предоставлении отпусков. Офицеры, по инерции именовавшиеся штабом бригады, каждую минуту ждали приказа.

Ходили слухи, что алебардщиков отправят обратно в казарменный городок и в центр формирования и подготовки; рассеют по учебным центрам пехотных частей; объединят в бригаду с полком горцев и зашлют охранять доки; переквалифицируют в часть противовоздушной обороны. Солдаты гоняли в футбол и наяривали на губных гармониках. Гай в который раз мысленно снимал шляпу перед этою способностью ждать – безропотно, терпеливо.

Алебардщик Гласс, прогнозы которого относительно расставания с Гаем имели целью, как обычно, испортить последнему настроение, ухитрился остаться в денщиках – видимо, по большей части для того, чтобы нервировать хозяина вышеперечисленными слухами. Нервировал Гласс через равные промежутки времени, со знанием дела и смаком.

Наконец, поздно вечером, стали приходить приказы.

Один другого нелепее.

Враг неминуемо должен десантироваться с парашютами в окрестностях Пенкирка. Посему весь личный состав не имеет права покидать лагерь. Всем батальонам денно и нощно держать в полной боевой готовности роту для отражения атаки. Рота должна бдеть с заряженными винтовками и сменяться с наступлением темноты, на рассвете и один раз в течение ночи. Караул увеличить вдвое. Одному взводу непрерывно патрулировать лагерь. Остальным взводам останавливать все транспортные средства, в любое время суток, на всех дорогах в радиусе пяти миль и спрашивать удостоверения личности. Всем офицерам ходить с заряженными револьверами, в противохимических накидках и стальных касках и иметь при себе карту местности.

– Лично я этих приказов не получал, – заявил неизвестный майор, в первый и последний раз приоткрывая тайну своей личности. – Я их получу завтра утром, за чаем. Если фрицы десантируются нынче ночью, со стороны батальона «X» они сопротивления не встретят. Насколько мне известно, это называется Нельсоновым подходом[38].

Весь понедельник ушел на оборону Пенкирка. Алебардщики задержали двоих скотников, ибо приняли их густой шотландский диалект за немецкий язык.

Погода благоприятствовала десантированию с парашютами. Штормовой ветер утих, долина купалась в солнечных лучах, хотя лето еще только-только вступало в свои права. В ночь на вторник дежурила Гаева рота. Гай выслал патруль на холм, в полночь пошел проверять, как несут дозор. Проверив, уселся на землю в окружении солдат и стал смотреть в ясное звездное небо. Кадровый батальон, должно быть, уже прибыл во Францию, думал Гай; может, даже в сражении участвует. Алебардщик Гласс утверждал, что «наши» нынче в Булони. Внезапно от подножия холма донеслись свист и звуки рожков. Патрульный взвод устремился в лагерь. Там все были уже на ногах – Эпторп собственными глазами видел парашютиста, десантировавшегося «аккурат за тем вон полем». В указанном направлении рванули дежурные роты, патрули и дополнительные взводы. Раздавались беспорядочные выстрелы.

– Они всегда закапывают парашюты, – наставлял Эпторп. – Ищите свежие холмики.

До утра алебардщики исправно вытаптывали молодую пшеницу, после побудки с облегчением передали сию миссию следующей дежурной роте. Тем временем из соседнего лагеря приехало несколько автобусов, набитых горцами в килтах. То были ребята опытные: к видению Эпторпа они отнеслись весьма скептически. В канцелярии замка все утро подсчитывал ущерб пострадавший фермер.

В среду пришел приказ к выступлению. Батальоны «X» и «Y» должны были находиться в двухчасовой готовности. Поздно вечером снова приехали автобусы. Сухих пайков не выдали. Алебардщик Гласс заявил, что уезжает и весь штаб бригады.

– В Исландию отбываем, сэр. Информация прямиком из замка.

Гай проверил «информацию» у командира батальона.

– Нас направляют в район Олдершота. Что там будет, пока данных нет. Вам о чем-нибудь говорит название «Олдершот»?

– Абсолютно ни о чем не говорит.

– Алебардщики там не дислоцируются. А дислоцируются, чтоб вы знали, пехотные учебные центры. Полагаю, и это понятие у вас ассоциаций не вызывает?

– Практически нет.

– А по мне, так лучше сразу удавиться. С вами нечестно обошлись, это правда. Вы были в полку алебардщиков, жили с нами, стали нам как родные. А теперь окажетесь в Бедфордширско-Хертфордширском полку или в роте Королевской Черной Стражи. Но вы-то у нас всего полгода провели. А каково мне? Я всю жизнь в Полку алебардщиков, а когда воссоединюсь с ними, одному богу известно. Ребята, с которыми я начинал, сейчас все в Булони. Сказать вам, почему меня не взяли? Потому что на мне пятно, точнее пятнышко, смехотворно малое, появилось на второй год в курсантах. А в армии по-другому не бывает. Стоит чуть замараться – и несешь на себе это бремя, пока ноги не протянешь.

– Сэр, а батальон точно в Булони? – переспросил Гай, желая увериться окончательно.

– Точно. Там сейчас сущий ад, насколько я знаю.

Их привезли в Эдинбург и погрузили в поезд с затемнением. В соседи по купе Гаю достался младший офицер, которого Гай знал только наглядно. Усталость, накопившаяся за последние дни, навалилась почти сразу. Гай заснул и спал беспробудным сном, пока ослепительный дневной свет не проник сквозь щели в экране затемнения. Гай поднял экран. Поезд по-прежнему стоял на Эдинбургском вокзале.

Воды не полагалось, все двери были заперты. Однако, подобно доброй фее, явился алебардщик Гласс с кувшином воды для бритья и чашкою чаю, взял Гаев ремень, вышел в коридор и принялся наводить блеск. Наконец поезд тронулся и медленно покатил на юг.

В Крю они простояли целый час. Низкорослые тыловики с повязками на рукавах бегали по платформе, сверялись со списками. Потом подкатил электрокар из Управления воинскими перевозками, доставил к каждому вагону бак теплого какао, говяжью тушенку и порционный хлеб в картонных упаковках.

Путешествие продолжалось. Стук колес порою перекрывали звуки губных гармоник и пение. Почитать Гаю было нечего. Молодой офицер, когда бодрствовал, насвистывал; хорошо, что по большей части он спал.

Очередная остановка. Очередная ночь. Очередной рассвет. Теперь они ехали мимо домиков красного кирпича и аккуратненьких садиков. Попался красный лондонский омнибус.

– Уокинг проезжаем, графство Суррей, – сообщил Гаев сосед.

Вскоре поезд остановился.

– Бруквуд, – авторитетно заметили Гаю.

На платформе стоял офицер из Управления железнодорожными перевозками. В руках у него были списки. До сих пор безымянный командир батальона «X» вышел и стал всматриваться в запотевшие вагонные окна.

– Краучбек, – опознал командир, – Дэвидсон. Приехали. Построиться по ротам на привокзальной площади. Выделить взвод для разгрузки. Произвести перекличку и проверить внешний вид солдат. Конечно, побриться они не могут, но в остальном чтоб был порядок. До лагеря две мили. Пойдем пешком.

Каким-то непостижимым образом небритые коматозники преобразились во вполне себе алебардщиков. Никто не отстал. Никто не потерял винтовку. За спиной у каждого болтался вещмешок.

Первым выступил батальон «X». Гай шагал в голове своей роты, за ротою впереди идущей, по проселочной дороге, вдыхая сладкий утренний воздух. Вскоре они приблизились к воротам. Потянуло знакомым запахом железных печек. Вслед за другими ротными Гай повторил команду «Смирно». Услышал «Равнение налево», опять повторил, взял под козырек и увидел караульное помещение, перед которым и выстроились алебардщики.

– Третья рота, равнение на середину! – выкрикнул Гай.

Впереди, на расстоянии в сотню солдат, раздалось:

– Вторая рота, равнение направо.

Это еще что, подумал Гай.

– Третья рота, равнение направо.

Гай повернул голову и обнаружил, что смотрит в единственный горящий глаз.

То был Ричи-Хук.

Сопровождать батальон на плац назначили специального направляющего. Людей построили в сомкнутую колонну, скомандовали «К ноге!», потом «Вольно!». Бригадир Ричи-Хук стоял подле майора.

– Рад снова всех вас видеть! – загрохотал он. – Небось позавтракать хотите? Придется сначала привести себя в порядок. Из лагеря никому не отлучаться. У нас двухчасовая готовность для отбытия за море.

Майор отдал честь и оглядел батальон, которым командовал столь недолго.

– Пока расположимся здесь, – сказал он. – Полагаю, временно. Направляющие покажут вам, где можно умыться и почиститься. Батальон, смирно! На пле-чо! Офицерам выйти из строя.

Гай вышел, встал в одну линию с другими офицерами, козырнул и зашагал с плаца. Батальон распустили. Сержанты выкрикивали противоречивые команды. Происходящее у Гая в голове не укладывалось. Те же чувства, по-видимому, испытывал и майор с запятнанной репутацией.

– Сэр, что это значит?

– Пока мы шли по плацу, бригадир мне кое-что сообщил. Передаю: он долго осаждал Военное министерство и добился-таки приказа о сохранении бригады. Впрочем, как всегда. Больше за эти дни ничего не случилось. Иными словами, на боевые действия не рассчитывайте.

– То есть во Франции дела пошли лучше?

– Нет. Дела во Франции настолько плохи, что бригадир всех нас записал как вполне готовых к бою.

– То есть мы во Францию поплывем?

– По-моему, радоваться тут нечему. Кадровый батальон не успел отчалить, как его завернули. Чует мое сердце, в ближайшем будущем Франция нам не грозит. Пока мы в Шотландии парашютистов искали, там много чего произошло. Помимо прочего, немцы вчера взяли Булонь[39].

Книга третья

Жертвоприношение Эпторпа

1

Минули девять недель «паники». В неразберихе бывали просветления, впрочем, быстро сменявшиеся еще большею неразберихой.

Алебардщики находились вдали от сражений, не видели зарева взрывов, не слышали канонад. И все же с фронта, где немцы громили союзников, к алебардщикам как бы тянулись тончайшие ниточки. Всякое новое ужасное известие с дребезжанием опускалось в копилку нервного напряжения. Неразбериху создавали непродуманные команды из главного штаба – смысл их оставался темен, отмены следовали нередко прежде, чем люди приступали к выполнению. Просветлениями алебардщики были обязаны родному руководству, которое то и дело бралось перестраивать роты, батальоны, а то и всю бригаду для выполнения самых неожиданных задач. В эти девять недель алебардщики были так заняты обустройством, ремонтом, перестановкой и приспособлением всего ко всему, что страшная буря, потрясавшая мир, пролетела бы незамеченной над их головами, если б не надломилась одна ветка и от этого надлома не пришла в движение вся корневая система.

Сначала их вздумали заслать в Кале. Из места назначения секрета не делали. Были отпечатаны карты сей terra incognita; Гай читал названия улиц, рассматривал подступы к объектам, изучал окрестности города, который проезжал бессчетное количество раз, в котором пил аперитив в здании морского вокзала, на крыши которого сонно смотрел из вагона-ресторана. О пронизанный ветрами город Марии Тюдор, Красавчика Браммеля[40] и роденовских «Граждан»[41]; город, через который следуют «транзитом», самый нехоженый в континентальной Европе! Там, возможно, сложит голову Гай.

Впрочем, время на изучение карт и на домыслы было только по ночам. Дни проходили в непрестанном муравьином труде. Во время отъезда из Пенкирка многое потерялось, например противотанковые ружья и прицельные станки – в самом деле, кому бы пришло в голову их утаивать? Среди пропаж числился также Хейтер, отправленный в ВВС учиться на офицера связи и среди алебардщиков более не замеченный. Многих кадровых офицеров признали непригодными по состоянию здоровья и отослали в казарменный городок или в центр подготовки и формирования. Гай снова оказался во втором батальоне, ротным.

Переход бригады на новое положение и формирование подразделений осуществлялись на принципиально новых условиях. Ричи-Хук, говоря о «двухчасовой готовности бригады» к боевым действиям, определенно преувеличивал. Бригада приступила к несению службы в своем районе только через два дня. Дни выдались тяжелые, ибо в Олдершоте, как и в Пенкирке, парашютистов ждали каждый час. Согласно инструкциям, непрерывную службу в течение дня несли практически все солдаты. Но сначала требовалось солдат собрать. Никто не дезертировал – многие из-за постоянных перетасовок просто запутались.

– Выходит, ты не знаешь, в каком батальоне служил?

– Сперва в одном, сэр, после в другом.

– Ну и какой был первый?

– Не могу знать!

– Хоть фамилия командира тебе известна?

– Так точно, сэр. Старшина роты Рокс.

Как правило, новобранцы не знали и этой малости.

Рокс в свое время сказал им:

– Я – старшина роты. Моя фамилия Рокс. Посмотрите на меня внимательно и попробуйте только не запомнить в лицо. Будете все правильно делать – буду вам помогать. В противном случае пожалеете, что на свет родились. Так что выбирайте.

Солдатам эта лаконичная речь запала в души. Рокс составлял график увольнительных и назначал на работы. Для солдат еще не обстрелянных офицеры были что китайцы – на одно лицо. Кроме как с товарищами по роте, солдаты, как опытные, так и новобранцы, редко с кем общались. Они слышали о почетной роте Вольных алебардщиков графа Эссекса, гордились, что их называют «Медные подковы» и «Яблочный бренди», но понятие «бригада» по причине своей широты не укладывалось в их головах. Где, к примеру, нынче бьются? И что не поделили? Рядовые алебардщики были точно последний вагон поезда, стоящего на запасном пути. Где-то в Европе пало государство, а беднягу алебардщика почему-то лишают увольнительной, заставляют собирать вещички и на новые квартиры перебрасывают.

В четвертой роте у Гая не было ни заместителя, ни взводного, зато были старшина Рокс с интендантом Йорком, оба в летах, опытные, а главное, невозмутимые. Десятерых недосчитались – один сбежал в самоволку, список по результатам переклички отослали в регистрационную канцелярию, получили норму хранимых запасов вооружения и техники.

– Выполняйте, старшина.

– Выполняйте, старший сержант.

И они выполняли.

У Гая голова шла кругом, однако он чувствовал себя защищенным, как жертва несчастного случая, то и дело впадающая в беспамятство, едва сознающая, как угодила на больничную койку. Только вместо лекарств и винограда Гая через равные промежутки времени пичкали бумагами на подпись. Палец, завершающийся ногтем, более уместным на большом пальце ноги, указывал, где расписаться. Гай чувствовал себя малолетним монархом в тени уважаемых иноземными послами, унаследованных от безвременно скончавшегося родителя советников. А на второй день, когда доложил, что в четвертой роте все налицо и все в порядке, – безнравственным, беспринципным ловкачом.

– Отличная работа, дядя, – похвалил подполковник Тиккеридж. – Вы первый отчитались.

– На самом деле, сэр, все сделали Рокс с Йорком.

– Разумеется. Могли бы и не говорить. Просто, если что не так, головомойку вам устроят, не важно, кто напортачил – вы или Рокс с Йорком. Поэтому в случае чего не принимайте близко к сердцу.

Гай с некоторой неловкостью отдавал приказы двоим взводным, которые еще так недавно были его товарищами. Взводные слушались с безупречною корректностью. Правда, на Гаев вопрос, все ли понятно, де Суза, по обыкновению, растягивая слова, иногда принимался умничать:

– Мне не вполне ясна цель приказа. Вот мы останавливаем штатских и требуем удостоверения личности. А зачем? Что конкретно мы ищем?

– Представителей пятой колонны, насколько я знаю.

– Но ведь у представителей пятой колонны наверняка есть документы. Им в прошлом году выдавали, в принудительном порядке, помнишь, дядя? Лично я не хотел брать, так полицейский положительно мне в карман запихнул.

Или:

– Нельзя ли объяснить, почему у нас одновременно дежурят и пожарный караул, и взвод для отлова парашютистов? Посуди сам, дядя. К примеру, ты – немецкий парашютист. Летишь и видишь пожар. Ведь ты же наверняка постараешься приземлиться где-нибудь в другом месте? Лично я бы так и сделал.

– Не я же эти приказы выдумываю. Моя задача – их вам озвучить.

– Понимаю. Я просто хотел узнать, сам-то ты видишь в них смысл? Лично я не вижу.

Впрочем, вне зависимости от того, видел де Суза смысл или не видел, в плане выполнения на него можно было положиться. Более того: казалось, он находит странное удовольствие в том, чтобы сделать нечто заведомо абсурдное с максимальною точностью. Джервиса, второго взводного, постоянно приходилось контролировать.

Под ослепительным солнцем торфянистая почва становилась скользкой, как паркет в бальных залах; местами возгорались кустарники. Лагерь зажил в обычном режиме. Вечером четвертого дня Гай повел свою роту на полевые занятия. Темнело. Все топонимы в память жившего здесь когда-то исследователя были нелепо центральноафриканские. Де Суза окрестил местность Эпторповой землей обетованной. Гай начал учения по теме «Рота в наступательном бою». Сначала солдаты запутались, потом разобрались, потом устроились на ночлег под открытым небом. Теплая ночь благоухала сухим дроком. Гай обошел лагерь, улегся, но заснуть не сумел. Солнце взошло неожиданно быстро; в рассветных лучах даже такая скучная местность преобразилась. Рота построилась и маршем двинула обратно в лагерь. Гай, с легкою мигренью после бессонной ночи, шагал впереди, рядом с де Сузой. Солдаты пели «Выкатывайте бочку», «По складу скачут крысы, огромные, как лисы» и «На линии Зигфрида будут сушиться рубахи».

– По-моему, репертуар устарел, – заметил Гай.

– Знаешь, дядя, что мне от таких песен вспоминается? Рисунок один, с той войны, я видел его в картинной галерее. Этакая, вообрази, колючая проволока, а на ней труп висит, руки раскинул, точь-в-точь воронье пугало. Так себе рисуночек. Забыл автора. В стиле Гойи, только, конечно, не дотягивает.

– Не думаю, что солдатам эти песни нравятся. Просто они их слышали на благотворительных концертах, ну и подцепили. Вероятно, в ходе войны эта чепуха преобразуется в настоящие гимны – так ведь уже было.

– Сомневаюсь, – отвечал де Суза. – Кто его знает, может, в Министерстве информации и есть отдел военной музыки. Песни минувшей войны определенно не были рассчитаны на поднятие морального духа. Суди сам: «Мы здесь, потому что мы здесь, потому что мы здесь, потому что мы здесь», «Заберите меня на родину», «Не знает никто, как нам здесь надоело, и нет никому до нас дела». В наши дни такие песни точно не получили бы официального одобрения. Нет, дядя: эта война началась во мраке, а закончится в тишине.

– Фрэнк, ты это говоришь, чтобы мне настроение испортить?

– Боже упаси! Исключительно чтобы себе улучшить.

В лагере их ждали все признаки очередного приступа «паники».

– Сэр, немедленно зайдите в канцелярию.

Батальонный писарь с Сарум-Смитом упаковывали документы, начштаба говорил по телефону – Гай был жестом отослан к подполковнику Тиккериджу.

– Какая нелегкая вас понесла на ночные учения? А связь со штабом кто будет устанавливать – может, я? Вы хоть понимаете, что натворили? Ваше счастье, что Управление воинскими перевозками, как всегда, все перепутало. А то бригада выступила бы без вашей роты, а вы бы вернулись в пустой лагерь. И поделом бы вам тогда. Вы что, не знаете: любой план занятий надо отправлять начальнику штаба, со ссылками на карту?

Гай так и сделал. Сандерса на тот момент не было, и он отдал план Сарум-Смиту. Но оправдываться Гай не стал.

– Ничего не хотите сказать?

– Виноват, сэр.

– Четвертой роте двенадцатичасовая готовность. Проследите.

– Есть, сэр. Могу я узнать, куда нас направляют?

– В Пембрук, для посадки на суда.

– А оттуда – в Кале?

– Никогда таких глупых вопросов не слышал. Вы за новостями вообще следите?

– Вчера вечером я пропустил выпуск. И сегодня утром тоже.

– Ну так я вас просвещу. В Кале немцы. Ступайте к своим солдатам, готовьте роту.

– Есть, сэр.

Уже возле палаток четвертой роты Гай вспомнил, что батальон Тони Бокс-Бендера как раз стоял в Кале.

2

Целых две недели алебардщикам не доставляли почту. О судьбе Тони Гай узнал из двух писем отца, написанных с интервалом в десять дней.

Гостиница «Марина», Мэтчет, 2 июня

Милый мой Гай,

не знаю, где ты. Наверно, тебе запрещено сообщать о своем местонахождении. Впрочем, надеюсь, мое письмо ты получишь, где бы ни был. Знай: ты всегда в моих мыслях и молитвах.

Возможно, ты слышал, что Тони в Кале и что никто оттуда не вернулся. Тони объявлен пропавшим без вести. Анджела внушила себе, что Тони в плену, но, я думаю, мы с тобой оба достаточно знаем о его батальоне, чтобы понимать: они бы ни за что не сдались.

Тони был славный мальчик. Лучшей смерти для моего обожаемого внука и просить грешно. Это bona mors[42], о которой мы все молимся.

Если получишь мое письмо, напиши Анджеле.

Остаюсь, твой любящий отец

Дж. Краучбек.

Гостиница «Марина», Мэтчет, 12 июня

Милый мой Гай,

знаю, ты написал бы, если б мог.

Слышал ли ты новости о Тони? Он действительно в плену. Полагаю, Анджела воспрянула духом уже от одного того, что он жив. Естественная реакция матери. То была Господня воля – сохранить Тони жизнь, однако я не могу радоваться с Анджелой. Все говорит о том, что война будет долгой – возможно, более долгой, чем предыдущая. Для всякого в возрасте Тони несколько лет ожидания и духовного бездействия вдали от собратьев по Вере вредны и опасны, ибо чреваты многими искушениями.

Гарнизон капитулировал не своею волей. Так распорядилось вышестоящее начальство.

Отечество наше сейчас один на один с врагом, но, мне кажется, это к лучшему. Англичанина надо загнать в угол – только тогда он покажет, на что способен в бою. История знает много примеров, когда мы ссорились с союзниками, причем вина была наша.

В прошлый вторник была годовщина Айво, и я много думал и молился о нем.

А знаешь, Гай, от меня есть польза. К нам в Мэтчет с восточного побережья эвакуирована подготовительная школа для мальчиков (католическая). Кажется, я тебе об этом не писал. Директор и его жена – милейшие люди. Пока школа обустраивалась на новом месте, они жили в «Марине». Учителей не хватает, и, к моему величайшему изумлению и радости, мне предложили наставничество. Мальчики все очень славные, а мне еще и жалованье платят! Что очень кстати, потому что хозяевам гостиницы пришлось поднять цены. Да и мне не помешает освежить в памяти греческий.

Остаюсь, твой любящий отец

Дж. Краучбек.

Письма пришли в один день – как раз когда немцы заняли Париж. Гай и его рота квартировали тогда в корнуоллской приморской гостинице.

Олдершот покинули восемнадцать дней назад, и с тех пор много чего произошло. Всякому, кто следил за развитием событий и размышлял о будущем, не могло не казаться, что мир вот-вот рухнет. Алебардщики каждое событие проецировали на свой быт – и досадовали. В день отъезда из штаба района поступил срочный приказ – подготовить людей к плохим новостям. Черт возьми, их отправляют в Уэльс – куда уж хуже! Алебардщиков погрузили на три древних разнотипных торговых судна. Спали они в пыльных трюмах, в гамаках. Ели морские сухари. По ночам было душно, люди выползали на палубу, ложились где попало. Пары́ были подняты, контакты с берегом запрещены.

– Понятия не имею, куда нас повезут. Говорил с ответственным за посадку штабным. Так он вообще не знал, что мы здесь, – поделился подполковник Тиккеридж.

На следующее утро их выгрузили. Три ковчега отчалили порожняком. Бригаду разделили на батальоны и расквартировали по окрестным городкам, по складам и магазинам, вот уже девять лет пустовавшим, с самого кризиса. Части и подразделения взялись обустраиваться, продолжать боевую подготовку и играть в крикет.

А потом бригаду снова доставили в порт, погрузили на те же самые суда, только теперь совсем побитые, ибо они успели послужить для переправы из Дюнкерка армии, тоже изрядно побитой[43]. Правда, на одно судно затесалась голландская артиллерийская батарея, уже без пулеметов. В Дюнкерке голландцы каким-то чудом проникли на борт. В Англии, конечно, места для них не было. Вот они и сидели на судне, подавленные, апатичные и очень вежливые.

С виду суда походили на доходные дома в трущобах. Основной заботой Гая было отслеживать своих людей и припасы. Роты по очереди, на один час, выпускали на берег для занятий. Остальное время солдаты сидели на вещмешках. Прибыл штабной с прокламацией, которую следовало озвучить во всех войсках. В прокламации опровергалась распространяемая противником информация, будто бы британские ВВС в Дюнкерке бездействовали. Если британские самолеты не были замечены над Дюнкерком, это значит лишь, что они вплотную занимались вражескими коммуникациями. Алебардщиков, впрочем, больше волновали слухи, что немцы высадились в Лимерике и что их, алебардщиков, задача – немцев оттуда выбить.

– Может, лучше опровергнуть слухи, сэр?

– Не надо, – отвечал подполковник Тиккеридж. – Это не совсем слухи. Не то чтобы немцы уже заняли Лимерик. Но если займут – выбивать их будем мы.

– Одни?

– Одни, – кивнул подполковник Тиккеридж. – По крайней мере, таков первоначальный план. Можно, конечно, привлечь наших голландских друзей.

Алебардщиков держали в двухчасовой готовности к отплытию. Через два дня приказом было разрешено сходить на берег для занятий боевой подготовкой и отдыха. Впрочем, алебардщикам предписывалось оставаться в зоне видимости мачты своего корабля, дабы в случае сбора для срочного отплытия вовремя заметить поднятый флаг.

Подполковник Тиккеридж собрал в кают-компании офицеров, чтобы посвятить их в подробности предполагаемых действий в Лимерике. Немцы должны прибыть в составе механизированных частей, при достаточной поддержке с воздуха и, не исключено, при содействии со стороны местных жителей. Задача алебардщиков – удерживать немцев сколь возможно долго.

– Сами знаете, на что наших сил хватит, джентльмены, – заключил подполковник Тиккеридж.

Гай, снабженный картой Лимерика и неутешительной информацией, побрел к своим замученным скученностью солдатам.

– Алебардщик Шэнкс просится в увольнительную, сэр, – доложил Рокс.

– Он что, не в курсе, что увольнительные запрещены?

– У него уважительная причина, сэр.

– Это какая же?

– Не могу знать, сэр. Шэнкс утверждает, что имеет право говорить с ротным с глазу на глаз, сэр.

– Допустим. Шэнкс ведь на хорошем счету?

– Пример для подражания, сэр. Учитывая, что он новобранец, сэр.

Явился алебардщик Шэнкс, парень красивый, способный, дисциплинированный.

– Ну, Шэнкс, что у тебя стряслось?

– Пожалуйста, сэр, дайте увольнительную. У меня конкурс. Завтра вечером я кровь из носу должен быть в Блэкпуле, сэр. Я обещал. Моя девушка ни в жизнь не простит.

– Что за конкурс?

– Танцевальный конкурс, сэр. По медленному вальсу. Мы уже три года танцуем. В прошлом году взяли первый приз в Сэлфорде. И в Блэкпуле победим, сэр. Я знаю, что победим. А через два дня я вернусь. Честное слово, через два дня.

– Шэнкс, ты понимаешь, что Франция разгромлена? Понимаешь, что немцы вот-вот вторгнутся в Англию? Ты в курсе, что вся железнодорожная система нашей страны сейчас работает на перевозку частей, оборонявших Дюнкерк? Тебе известно, что наша бригада находится в двухчасовой готовности к боевым действиям? Отвечай!

– Так точно, сэр.

– Ну и как у тебя язык поворачивается просить об увольнительной по столь смехотворному поводу?

– Сэр, мы три года готовились. Мы в Сэлфорде первый приз взяли. Что ж, мне теперь все бросить?

Вот они, последствия дюнкеркской катастрофы.

– Просьбу отклонить. Старшина!

Согласно инструкции, старшина Рокс находился в зоне досягаемости, когда ротный беседовал с просителем, – на случай, если проситель поднимет руку на своего офицера. Рокс явился по первому зову.

– Просьбу отклонить. Кру-гом! Шагом марш!

Вернувшиеся из Дюнкерка деморализованы, думал Гай; неужели деморализованность передается по воздуху? Похоже, передается.

Дни, проведенные, по выражению де Сузы, в плавучей тюрьме, были малочисленны, но оформились в определенный период Гаевой жизни в Полку алебардщиков: поначалу на психику давили ужасные неудобства, отвратительная кормежка, утомительные хлопоты и постоянный страх промаха, да еще клаустрофобия. Зато Гай думать не думал о национальной катастрофе. Приливы и отливы в гавани, количество больных в каждый конкретный день, количество провинившихся, признаки, что солдат находится на грани нервного срыва, – вот что ежечасно, ежеминутно заботило Гая. Сарум-Смита назначили ответственным за досуг, и он устроил концерт, на котором, в частности, была показана сценка, традиционная в Полку алебардщиков и, по утверждению де Сузы, имеющая языческие корни. Трое старших сержантов, завернутые в одеяла, вели беседу под именами Глупая Башка, Черная Башка и Дурацкая Башка.

Сарум-Смит пошел дальше – устроил дискуссию на тему «Всякий, кто женится до тридцати, – болван». Дискуссия скоро переросла в целый ряд свидетельских показаний типа: «Мой отец женился в двадцать два, и у меня было самое счастливое детство, а лучшей матери и пожелать нельзя».

Еще Сарум-Смит организовывал боксерские матчи.

Эпторпа попросили выступить с лекцией об Африке. Эпторп же совершенно неожиданно выбрал иную тему: «Полномочия Лорда Льва, гербового короля Шотландии, в сравнении с полномочиями Герольдмейстера ордена Подвязки».

– Дядя, думаешь, солдатам это интересно?

– Пожалуй, не всем поголовно. Но зато те, кому интересно, мне спасибо скажут.

– По-моему, они бы охотнее послушали про слонов да людоедов.

– Знаешь что, Сарум-Смит, на тебя не угодишь. Или я рассказываю про Лорда Льва, или лекции вообще не будет.

Сарум-Смит выбрал второе.

Гай читал лекцию об искусстве виноделия и, к собственному удивлению, имел большой успех. Солдаты жадно впитывали любую информацию технического характера.

Появлялись и лица со стороны. Например, нелепый старый капитан в яркой форме более не существующего полка Ирландской кавалерии. Капитан объявил, что он – шифровальщик и его просили прочитать лекцию на тему «Жизнь Петербургского двора».

Объявился Данн со своими связистами. Они успели побывать во Франции. Так и не выйдя из вагона, связисты проехали из Булони в Бордо. Их преследовал треск рвущейся по всем швам линии фронта. Это путешествие под пулеметным огнем, безусловно, добавило Данну уверенности. Однажды поезд даже обстреляли с воздуха – какой-то летчик перенервничал. Сарум-Смит уговаривал Данна выступить на тему «Уроки, усвоенные в бою», но Данн отвечал, что всю дорогу был в составе следственной комиссии поезда. Расследовали дело об испорченном ботинке. Вердикт: повреждения нанесены умышленно, однако, поскольку местонахождение виновного неизвестно, то и бумаги слать некуда. Данн пользовался «Наставлением по военно-судебному производству».

На причале, вероятно для поднятия боевого духа, был оставлен зловещий груз с надписью «Химическое оружие (наступательное)».

Гаю прислали заместителя – молодого кадрового офицера по фамилии Брент, старательного и скучного, и третьего младшего офицера. Так проходили дни. Внезапно объявили предварительное распоряжение о передислокации. Алебардщики покинули суда. Голландские артиллеристы долго махали вслед поезду, увозившему алебардщиков, а куда – неведомо. Карты графства Лимерик у всех забрали. Алебардщики тряслись в поезде добрых десять часов, с бесконечными остановками на запасных путях и перебранками с офицерами транспортной службы. Высадились в ночь – великолепную, лунную, благоуханную, мигающую гнилушками ночь – и стали лагерем в лесу, что начинался сразу за парком. Утром приехали автобусы. Алебардщиков рассредоточили по мелководному побережью. Тогда-то Гай и получил известия о своем племяннике Тони.

Гаевой роте отвели для обороны две мили скалистого берега. Де Суза при виде «доли» своего взвода не преминул заметить:

– Дядя, это абсурд. Немцы, конечно, чокнутые, но не до такой же степени. Здесь они ни за что не высадятся.

– Они могут забросить сюда шпионов. Или какое-нибудь десантное судно прибьется.

– А по-моему, нас в эту пустыню заслали, потому что мы не годимся для обороны вероятных мест десантирования.

Через два дня в трех автомобилях прибыл мрачный генерал с проверкой, штабными и Ричи-Хуком. Гай показывал пулеметные окопы, расположенные с целью прикрыть все тропинки, протоптанные купальщиками. Генерал повернулся спиною к морю, обозрел берег и заметил:

– Сектор обстрела маловат.

– Так точно, сэр, маловат. Но мы ожидаем противника с другой стороны.

– Вы должны быть готовы к круговой обороне.

– Вам не кажется, сэр, что для такого участка солдат недостаточно? – вмешался Ричи-Хук. – Здесь впору батальону обороняться.

– Парашютисты, – продолжал генерал, – они же сущие дьяволы. Запомните: позицию необходимо удерживать до последнего солдата и до последнего патрона.

– Есть, сэр, – отвечал Гай.

– Ваши солдаты это уяснили?

– Так точно, сэр.

– Да, вот еще что: не говорите «Если враг придет», говорите «Когда враг придет». Ибо он придет, и уже в этом месяце. Понятно?

– Так точно, сэр.

– Ну, вроде все проверили.

– Разрешите дополнить? – подал голос аккуратненький молоденький штабной.

– Валяйте, начразведотдела.

– Особое внимание, – заговорил начразведотдела, – следует обратить на пятую колонну. Вам известно, что они натворили на Континенте. В Англии будет то же самое. Подозревайте всех и каждого – викария, бакалейщика, фермера, у которого еще прапрадед здесь жил, – словом, самых с виду благонадежных лиц. Ищите тех, кто подает по ночам сигналы – световые или по радио – какие угодно. А теперь информация исключительно для ваших ушей. Не допускайте ее распространения среди чинов ниже командира взвода. Мы выяснили, что на телеграфных столбах ставят знаки, указывающие направление захватчикам. Знаки имеют вид металлических цифирек. Я видел их собственными глазами. Снимайте цифирьки и докладывайте в штаб о каждом обнаружении.

– Есть, сэр.

И три автомобиля уехали. Последнее напутствие было произнесено на позициях взвода де Сузы. Здесь шоссе почти упиралось в скалы. Гай с Брентом побрели к следующей позиции. По дороге они насчитали дюжину телеграфных столбов, и на каждом имелись металлические цифирьки.

– Телеграфные столбы почтовое отделение нумерует, – сказал Брент.

– Точно?

– Точнее некуда.

По ночам патрулировать территорию помогали добровольцы из местной организации гражданской обороны. Они нередко докладывали о световых сигналах, подаваемых членами «пятой колонны». Один рассказ звучал до того убедительно, что Гай и алебардщик Гласс, вооруженные до зубов, всю ночь провалялись на песке среди скал – ждали подозрительную лодку, что имела обыкновение причаливать с наступлением темноты. В ту ночь лодка почему-то не причалила. Единственным происшествием была ярчайшая вспышка, на мгновение осветившая все побережье. Гай позднее вспоминал, как в наступившей тишине сморозил: «Вот они и явились». Через секунду грянул взрыв.

– Фугас, – послышался Глассов комментарий. – Не иначе, в Плимуте рванул.

Гая мучила бессонница. Он думал о Тони, о том, что и из его жизни будут вычеркнуты три, четыре года, а то и все пять. Точно так же, как из собственной Гаевой жизни было вычеркнуто целых восемь лет.

Однажды вечером, когда побережье окутал густой туман, пришло сообщение о химической атаке с газами мышьяка. Сообщение отправил Эпторп, который временно остался в штабе за главного. Гай никаких мер не принял. Часом позже пришло сообщение об отмене химической тревоги. Это вернулся подполковник Тиккеридж.

3

Был уже конец августа. Гай сидел в гостинице, в комнате, отведенной под ротную канцелярию. Вошли, салютуя, два капитана.

– Мы из первой роты Лоумширского полка.

– Доброе утро. Чем могу служить?

– Вам ведь сообщили о нашем прибытии?

– Нет.

– Мы направлены на ваше место.

– Первый раз слышу.

– Черт. Мы что, опять не туда заехали? Это четвертая рота второго батальона алебардщиков?

– Да.

– Слава богу, на сей раз не ошиблись. Полагаю, приказ вы скоро получите. Мои люди прибудут сегодня после обеда. Может, покажете нам окрестности?

Много недель прошло в ожидании «пятой колонны». И вот она наконец явилась.

В распоряжении Гая имелся полевой телефон, который иногда даже и функционировал. По телефону связывались со штабом. Гай, как герой шпионского кинофильма, написал на бумажке: «Узнать в штабе, настоящие это солдаты или нет».

– Билл, будьте добры, займитесь этим вопросом. А я позабочусь о наших гостях. Идемте, джентльмены. У нас тут совсем недурно, не правда ли?

Гай вывел «гостей» на террасу. Над головой – ослепительное небо; впереди – лазурное море; под ногами – нагретый гравий; по обе стороны дорожки – пышный розарий; за спиной – представители «пятой колонны». Гай покосился на своих спутников. Форма повседневная – а должна быть походная. Тот, что помоложе, до сих пор рта не раскрыл – не иначе, из-за немецкого акцента. Тот, что постарше, – просто собирательный образ безупречного британского офицера: интонации выверенные, усики подстриженные, военный крест.

– Вероятно, вы хотите осмотреть позиции пулеметчиков?

– И до них очередь дойдет. В настоящий момент нас больше интересуют жилые помещения и столовая. Кстати, здесь купаться можно? Глубина большая? Как пройти на пляж? Насколько я понял, это нам такой летний отпуск предоставили, после Дюнкерка. Отдыхайте, дескать, ребята, и попутно побережье обороняйте.

– Вы прямо сейчас хотите купаться?

– Почему бы и нет? Жарко. Верно, Джим?

Офицер помоложе как-то гортанно всхрюкнул. Точно: немец, понял Гай.

– Обычно мы раздеваемся вот здесь, а к воде идем в шинелях. Сейчас я предоставлю вам все необходимое.

Явился Брент и сообщил, что связи со штабом нет.

– Ничего, – сказал Гай. – Я сам этим займусь. А вы пока сходите с нашими гостями на пляж. Отведите их сначала ко мне в комнату, пусть там вещи свои оставят. И дайте им шинели и полотенца.

Едва лоумширцы ушли, Гай принялся искать старшину Рокса.

– Старшина, только что здесь были двое офицеров. Что вы о них скажете?

– Лоумширцы – они лоумширцы и есть, сэр. То ли дело мы, алебардщики, сэр.

– Рокс, они кажутся мне чрезвычайно подозрительными. Мистер Брент повел их купаться. Смените пулеметчика на позиции и прикройте пляж.

– Вы хотите сказать, что я должен залечь за пулеметом, сэр?

– Именно. На вас вся надежда. Больше я никому не доверяю. Держите их на мушке все время: по дороге на пляж, в воде, по дороге назад. Если заметите странности в поведении, открывайте огонь.

Старшина Рокс, успевший за последние недели составить о Гае весьма лестное мнение, понял, что жестоко ошибся.

– Огонь по мистеру Бренту, сэр?

– Нет, конечно. Не по мистеру Бренту, а по этим двоим, которые назвались лоумширцами.

– Что вы разумеете под «странностями в поведении», сэр?

– Эти двое могут напасть на мистера Брента, попытаться утопить его или столкнуть со скалы.

Рокс скорбно покачал головою. Надо же, позволил втянуть себя в этакое дело! Говорил внутренний голос: временный офицер – он и есть временный офицер.

– Это приказ, сэр?

– Разумеется. К выполнению приступить немедленно.

– Есть, сэр.

И Рокс поплелся к пулеметной ячейке.

– Вы двое, уходите, – распорядился он. – И не вздумайте вопросы задавать. Встали и пошли, быстро. Еще спасибо мне скажете.

И медленно, каждым скрипом сустава выражая личное несогласие с приказом, опустился на колени. Впрочем, прикосновение к стволу «Брена» несколько успокоило старшину. В конце концов, не каждый день выпадает на офицеров поохотиться.

Гай бросился в свою комнату и стал перетряхивать вражеские вещички. Обнаружил, что один враг вместо табельного револьвера носит «люгер»[44]. Гай разрядил все оружие. Больше ничего подозрительного не нашлось – все вещи были сугубо английские, в том числе безупречно составленный наряд на перевозку. Гай попытал счастья с телефоном. На сей раз ответил Сарум-Смит.

– Мне нужно поговорить с командиром.

– Он в штабе бригады, на совещании.

– Тогда с замом или с начштаба.

– Их нет. Здесь только мы с интендантом.

– Можешь передать сообщение для командира прямо в штаб бригады?

– Не думаю. Это очень важно?

– Очень. Записывай.

– Сейчас, только карандаш возьму.

После продолжительной паузы в трубке раздался Эпторпов голос:

– Алло, старина, что стряслось?

– Эпторп, слезь с линии. Я Сарум-Смиту сообщение диктую.

– Сарум-Смит пошел искать лезвие, чтоб заточить карандаш.

– Может, ты тогда запишешь? Итак: «От комроты 4 бат 2 тире штаб бригады».

– По-моему, это не по форме.

– Сейчас не до формы. Скажи командиру, у меня тут двое утверждают, что прибыли из Лоумширского полка. У них якобы приказ занять наши позиции. Надо выяснить, кто они такие.

– Старина, да тут настоящим делом попахивает. Выезжаю немедленно.

– Ни в коем случае. Просто передай мое сообщение командиру.

– На мотоцикле я через двадцать минут буду у тебя.

– Эпторп, пожалуйста, передай сообщение, и все.

Эпторп, обиженным тоном:

– Ну, раз я тебе не нужен, тогда сам и выкручивайся. По-моему, в одиночку тебе не справиться.

– У меня сто человек солдат. Передай сообщение.

Эпторп, крайне обиженным тоном:

– Вон идет Сарум-Смит. Передавать сообщения – это его обязанность. А я, чтоб ты знал, сейчас очень занят вопросами конфиденциального характера.

Сарум-Смит наконец записал сообщение.

– Ничего не пропустил?

– Все точно, дядя. Постой, что-то мне помнится по твоему вопросу. Есть же приказ! Поступил перед самым отъездом начштаба. Начштаба велел всем передать, да у меня руки не дошли. Секунду, дядя. Куда же он подевался? Ага, вот. Слушай: Второму батальону уступить позиции пятому Лоумширскому полку и незамедлительно собраться в Брук-парке со всем оборудованием и боеприпасами. Брук-парк, дядя, – это куда мы с поезда высадились. Извини, что сразу не сообщил.

– Тьфу.

– А что с твоим сообщением – передавать?

– Нет.

– Много шуму из ничего, верно, дядя?

Гай повесил трубку и в ту же самую секунду увидел купальщиков. Они возвращались под прикрытием «Брена». Сказали, что отлично поплавали. Потом они пообедали с Гаем, подремали, снова искупались и отбыли в расположение своей части. Удивятся, наверно, думал Гай, когда обнаружат, что пистолеты разряжены. И никогда не узнают, что в первый сияющий день «летнего отпуска» были на волосок от смерти, совсем как в Дюнкерке. Невинная шалость в воде – и обоих прошила бы пулеметная очередь.

* * *

Снова поезд, перестук, простои, бездействие.

Бригаду собрали в Брук-парке. Разбили палаточный лагерь. Теперь у Военного министерства появилась новая идея фикс – «рассредоточение». Палатки нынче ставили не рядами, как в Пенкирке, отчего лагерь был точно с викторианской цветной гравюры, а в художественном беспорядке – под одиночными дубами или сомнительным прикрытием живых изгородей. На протаптывание новых тропинок наложили табу. Выделили специальный караул, в обязанности которого вменялось гонять всех, кто приближался к палатке штаба по газону. Приближаться разрешалось только по аллеям, по возможности держась в тени.

Тайна Эпторповых «вопросов конфиденциального характера» скоро открылась. Эпторп помогал интенданту с распределением партии тропической военной формы, что свалилась на бригаду как снег на голову. Первые два дня алебардщики занимались строевой подготовкой поротно. Всем выдали тропические шлемы и форму цвета хаки не по размеру. Вид у большинства был нелепейший. Потом тропическую форму изъяли. Дальнейшая ее судьба замалчивалась. Что, впрочем, никого не удивляло. В последние месяцы алебардщиков так часто, так внезапно и так бессмысленно передислоцировали, так разнообразно оснащали, лишали и снова оснащали таким количеством предметов военного снаряжения, что о будущем гадали теперь единственно с целью поупражняться в остроумии.

– Не иначе, зашлют отвоевывать Сомалиленд (только что поспешно оставленный)[45], – предположил де Суза.

– Ничего смешного, – возразил Брент. – Тропическая форма – это часть обязательного снаряжения алебардщика.

Выдача тропической формы поставила точку в давнем процессе, который де Суза называл «Умаление Леопарда».

Во время обороны Корнуоллского побережья алебардщики из второго батальона почти не общались. Теперь, когда они были снова вместе, Гай заметил в Леонарде прискорбные перемены. Миссис Леонард с младенцем окопалась в непосредственной близости от мужа и стала играть на его чувстве долга, пока досадно раздвоенном. Бомбежки усиливались. Уже никто не сомневался, что вторжение произойдет не позднее середины сентября. Миссис Леонард хотела, чтобы муж постоянно был при ней. Когда Леонардову роту перебросили с побережья, миссис Леонард поспешила следом и крепко засела в деревенской гостинице.

Она пригласила Гая на ужин и в красках поведала о своем затруднительном положении.

– Вам-то что, – чуть не плакала миссис Леонард. – Вы старый холостяк. Вы и в Индии отлично устроитесь. У вас там будут слуги из местных, фрукты всякие. А вот что со мной станется, хотела бы я знать.

– Вряд ли нас отправят в Индию, – заметил Гай.

– Зачем тогда Джиму выдали эту пробковую панамку? – парировала миссис Леонард. – Их же в Индии носят, разве нет? Только не говорите, что и панамку, и дурацкие шорты шестого размера Джим будет носить зимой в Англии.

– Тропическая форма – часть обычного снаряжения алебардщика, – повторил за Брентом Гай.

– Вы сами-то в это верите?

– Нет, – сознался Гай. – Если честно, нет.

– Вот! А я о чем! – восторжествовала миссис Леонард.

– Дэйзи пока не осознала, что жены военных сталкиваются с такими вещами на каждом шагу, – произнес Леонард фразу, многократным повторением доведенную до автоматизма.

– А я не за военного замуж выходила, – вскинулась миссис Леонард. – Знай я, что тебя понесет в армию, я бы за парня из ВВС вышла. У них жены не кочуют с места на место, и вообще, войну именно они выиграют. Так по радио говорят. Обо мне не думаешь, хоть о ребенке подумай.

– Миссис Леонард, когда противник вторгнется на территорию Англии, Джим вряд ли сможет употребить свои силы только на защиту вашего ребенка.

– Ничего, уж я прослежу, чтоб он поблизости был. Во всяком случае, пусть не рассчитывает в теплом море плавать, под пальмами нежиться да на гавайской гитаре упражняться.

– Миссис Леонард, если нас отправят за границу, обязанности Джима будут совсем иного рода.

– Я у вас помощи прошу, а вы умничаете. Вы же с начальством знакомство водите, связи имеете.

– Миссис Леонард, не у вас одной маленький ребенок.

– Меня другие не интересуют.

– Дэйзи, ты сама не понимаешь, что говоришь. Дядя, объясни хоть ты ей.

– Ведь все равно всех за границу не зашлют. Вот пусть Джима и оставят.

– Пожалуй, вы могли бы просить о переводе Джима в казарменный городок алебардщиков, – выдавил Гай. – Наверняка многие охотно поменяются с ним местами.

– Еще бы, – процедила миссис Леонард. – По-моему, это просто эвакуация, ничего больше. Нет, ну правда: в стране война, а наши герои за тысячи миль прохлаждаются. Тут им и прислуга, и бренди с утра пораньше: «Моя принести сахибу выпить». Фу!

Да, невеселый был ужин. По дороге в лагерь Леонард поделился:

– Дядя, сил уже никаких нет. Сам видишь, в каком состоянии Дэйзи, – разве можно ее оставить? А правда, что у некоторых женщин после родов рассудок мутится?

– Бывает.

– Я так и думал, что у Дэйзи это из-за малыша.

Вскоре, как уже было сказано, тропические шлемы унесли на склад, и, пока не спала жара, алебардщики со всех возможных направлений атаковали местный паб.

Несколько дней спустя к Гаю подошел мрачный Леонард.

– Был нынче утром у подполковника.

– Ну?

– Насчет того разговора с Дэйзи.

– Ну?

– То-то подполковник хохотал.

– Он вообще человек веселый.

– Отправлю, говорит, вашу просьбу в центр формирования и подготовки. Наверно, говорит, не сразу ответят, но попробовать стоит.

– Надеюсь, теперь твоя жена успокоится.

– Дядя, по-твоему, я веду себя как последний трус?

– Это не мое дело.

– Нет, ты именно так думаешь. Да и я тоже.

Впрочем, Леонард не успел в должной мере устыдиться своего поступка. В тот же вечер поступило предварительное распоряжение о погрузке на суда, и в этой связи алебардщикам предоставили сорокавосьмичасовой отпуск.

4

Гай поехал в Мэтчет. В школе еще не кончились каникулы. Отец сидел над «Латинской прозой» Норта и Хилларда и бледно-голубым томиком Ксенофонта – готовился к предстоящему семестру.

– За каждым словом в словарь лазаю, – с просветленною улыбкой признался мистер Краучбек. – А ведь эти маленькие проказники будут меня постоянно подлавливать. Они и в прошлом семестре подлавливали, правда, границ дозволенного не переступали.

Гай вернулся днем раньше, чтобы за всем проследить перед отправкой. Смеркалось. В пустом лагере Гай наткнулся на бригадира.

– Краучбек, вы, что ли? – прищурился бригадир. – Вам до сих пор капитана не дали, так я понимаю?

– Никак нет, сэр, не дали.

– Зато дали роту.

Они пошли рядом.

– Рота – это же просто мечта, – продолжал бригадир. – Нет ничего лучше, чем вести роту в бой. На втором месте – возможность самому тактику разрабатывать. Остальное – бумажки да телефон. – В густой древесной тени и сумерках бригадир был едва различим. – Нам, к сожалению, опять повоевать не придется. Нельзя мне этого говорить, ну да я все-таки скажу. Нас отправляют в Дакар[46]. Я об этой дыре узнал из разведдонесений – все как одно под грифом «Совершенно секретно», и все про продажную политику. Так вот, Дакар – французский город в Западной Африке. Небось одни бульвары да бордели, если я что-нибудь во французских колониальных городах понимаю. Мы в соединении поддержки. Что еще хуже – мы должны поддерживать бригаду поддержки. Первыми выступают морпехи, будь они неладны. Каков планчик, а? Лягушатникам за него наше большое человеческое спасибо. Думают, на ха-ха пройдут. Ну да ладно, мы заодно потренируемся. Устроим репетицию в костюмах. Извините, Краучбек, что я раскололся. За это могут под трибунал. А я староват для трибунала, так что вы уж меня не выдавайте.

Бригадир круто развернулся и исчез в зарослях.

На следующий день пришел приказ садиться на поезд для отправки в Ливерпуль. Леонард остался в тыловой походной заставе ждать нового назначения. Кроме Гая и подполковника, причин никто не знал. Многие полагали, что Леонард тяжко болен – в последнее время на него жалко было смотреть.

Нечто подобное произошло в полку капитана Труслава. Некий Конгрив, любитель ярких галстуков и игры в поло, подал в отставку, едва пришел приказ отбыть за границу. В столовой полковник объявил: «Джентльмены, пусть никто из вас в моем присутствии никогда не произносит имени капитана Конгрива». Невеста вернула Конгриву кольцо. Все, от полковника до мальчика-барабанщика, чувствовали себя замаранными; не один подвиг, свершенный позднее, был вдохновлен желанием восстановить поруганную честь полка. (Конгрив появился вновь не ранее чем в предпоследней главе, тщательно замаскированный под купца-афганца, с ключами от патанской крепости, где сам Труслав ожидал жестокой, мучительной казни.) Гай, однако, вовсе не стыдился Леонардова отступничества. Наоборот, в его понимании это они, остальные алебардщики, предали, бросили Леонарда (поезд двигался рывками, остановки казались длиннее прогонов). Пункт их назначения был отнюдь не Гонолулу-Алжир-Кветта – собирательный образ британской военной базы, стараниями кинематографа запечатленный в головке миссис Леонард, – нет, алебардщикам предстояло обосноваться в теплом, колоритном, благоустроенном городе, вдали от бомб, газовых атак, голода и оккупации; вдали от позабытого солнцем концлагеря, в который внезапно превратилась Европа.

* * *

В Ливерпуле неразбериха, впрочем, как и везде. И на пристани, и на судах затемнение. Бомбы чуть не на голову падают. Ведающие погрузкой штабные выверяют списки при помощи карманных фонариков. Гаевой роте приказано садиться на корабль, потом выгружаться, потом ждать целый час на пристани. Сирена провыла отбой воздушной тревоги, кое-где зажглись фонари. Штабные материализовались из бомбоубежища и продолжили выполнять свои обязанности. Только на рассвете измученные люди погрузились на судно и нашли отведенные им помещения. Гай проследил, пока все улягутся спать, и пошел к себе в каюту.

Каюта оказалась в отделении первого класса, еще не переоборудованном с мирных времен, когда здесь расслаблялись богатые туристы. Судно было зафрахтовано, команда тоже осталась довоенная. Стюарды-гоанцы в свежих красно-белых ливреях уже готовились к новому дню – передвигались бесшумно, расставляли пепельницы в гостиных, поднимали шторы. Бедняги пребывали в счастливом неведении – никто не потрудился сообщить им о подводных лодках и торпедах.

Впрочем, нет, не все было тихо-мирно. Из Гаевой каюты и обратно в коридор, словно пара танцоров, перемещались алебардщик Гласс и гоанец весьма примечательной наружности – худощавый и с великолепными белоснежными усами – последние доминировали на мокром от слез коричневом лице.

– Поймал этого черномазого с поличным, сэр. Тащил ваш вещмешок, сэр.

– Сэр, я здесь стюардом работаю. Я этого сердитого солдата первый раз вижу. Помогите, сэр!

– Гласс, отстань от него. Этот человек выполняет свои обязанности. А теперь уходите оба. Мне надо поспать.

– А туземец, значит, так и будет возле вашей каюты ошиваться, да, сэр?

– Сэр, я не туземец. Я португальский подданный и католик. У меня мама католичка, папа католик. У меня шестеро детей, и все крещеные, сэр.

И гоанец извлек из-под крахмальной рубашки золотой медальон, за долгие годы корабельной качки изрядно потертый о смуглую безволосую грудь.

Гай неожиданно проникся к этому человеку. Вот истинный брат его. Гаю захотелось достать свой медальон, с изображением Девы Марии Лурдской, Джарвисову память. Человек более достойный, чем Гай, пожалуй, так бы и сделал; он бодро скомандовал бы «Отставить!», чем вызвал бы искренний смех сердитого алебардщика – и помирил врагов.

Гай же ограничился тем, что нащупал в кармане две полукроны и протянул гоанцу со словами:

– Надеюсь, это поможет уладить дело.

– Поможет, сэр, очень поможет. Благодарю вас, сэр.

И гоанец как попался Гаю на пути, так с этого пути и сошел – не братом во Христе, обретшим защиту в лице сильного, но лакеем, получившим неожиданно щедрые чаевые.

Глассу Гай сказал:

– Услышу, что ты рукоприкладством занимаешься, – на гауптвахту отправлю.

– Эх, сэр, – протянул Гласс и посмотрел на Гая как на Конгрива-отступника.

В то утро солдатам разрешили поспать подольше. В одиннадцать Гай вывел свою роту на палубу – на построение. Завтрак, непривычно обильный и разнообразный (пассажиров третьего класса здесь всегда так кормили), весьма способствовал рассеянию недовольства, вызванного ночной неразберихой. Солдаты были настроены благодушно. Гай передал их взводным. Пусть проверят запасы и снаряжение, а Гай пойдет узнает, как устроились остальные алебардщики. Выяснилось, что второму батальону повезло – прочих разместили на соседнем судне, очень скученно. Второй батальон получил судно практически в полное свое распоряжение. Сюда же определили штаб бригады и целый коктейль из лиц, к алебардщикам отношения не имеющих, – офицеров связи войск Свободной Франции, морпехов, береговой команды военно-морских сил, военных священников, специалистов по тропической гигиене и прочих. Крохотную курительную комнату снабдили табличкой «ГРУППА ОПЕРАТИВНОГО ПЛАНИРОВАНИЯ. ВСЕМ ЧИНАМ ВХОД ВОСПРЕЩЕН».

На рейде стоял огромный неуклюжий авианосец с корпусом неопределенного цвета. Контакты с берегом запрещались. На сходнях дежурил караул, на пристани – военная полиция. Впрочем, цель экспедиции недолго оставалась тайной – в полдень на пристани нарисовался летчик. Он помахивал пакетом с надписью «Совершенно секретно. Только для офицерского состава» – помахивал весьма легкомысленно, ибо уронил, не дойдя до катера. Упаковка порвалась, бриз подхватил и распространил несколько тысяч сине-бело-красных листовок, каждая с шапкой: «ФРАНЦУЗЫ ДАКАРА! ПРИСОЕДИНЯЙТЕСЬ К НАМ, ЧТОБЫ ОСВОБОДИТЬ ФРАНЦИЮ! Генерал де Голль».

Никто, кроме одного из капелланов, в военной жизни новичка, не заподозрил за этими приготовлениями серьезных последствий. В минувшие недели алебардщиков слишком часто срывали с места, вдохновляли и разочаровывали. Они привыкли, что за приказом неминуемо грядет если не прямая отмена, то уж неувязка – в обязательном порядке, и в этом плане стали почти философами. К примеру, увольнительные на берег – то можно, то нельзя; или перлюстрация писем – то введут, то отменят. А само судно – снялись было с якоря, да вокруг него цепь обмоталась – вернулись к пристани. Опять же, снаряжение то выгружаем на пристань, то по новой загружаем – тактикой называется. И вдруг действительно отплыли. На посошок успели прочесть в газете, что бомбят вовсю. Де Суза окрестил судно Ковчегом.

Казалось, их вот-вот завернут, однако нет, они углублялись в Атлантический океан, пока не достигли места встречи. На волнах свинцового цвета покачивались суда всех габаритов и назначений, от доблестного «Бархэма» до миниатюрной «Белгравии», доставлявшей в дакарский гарнизон шампанское, соль для ванн и прочие предметы первой необходимости. Все соединение взяло курс на юг. Эсминцы носились кругами, словно терьеры; изредка пролетал дружественный самолет. «Белгравия» барахталась в самом хвосте великолепной процессии.

Дважды в день алебардщики в учебных целях занимали места согласно боевому расписанию. Ходили в спасательных жилетах. Настроение, впрочем, навевалось не этими обстоятельствами, а спокойным морем, вышколенными стюардами-гоанцами, их мелодичными гонгами да ковровыми дорожками в коридорах. Иными словами, о войне успешно позабыли – когда в паре миль от «Белгравии» был торпедирован крейсер «Фиджи», а прочие суда стали сбрасывать глубинные бомбы, алебардщиками инцидент был воспринят как досадная помеха воскресному послеобеденному отдыху.

Данн со своими связистами снова оказался на борту, в составе штаба бригады, но Эпторп на их появление никак не реагировал, а возможно, и не знал о нем, ибо проводил дни в беседах со специалистом по тропической медицине. Солдаты занимались физической подготовкой, боксировали, слушали лекции о Дакаре, генерале де Голле, малярии и опасностях, которые сулят связи с туземками. Днем околачивались где-нибудь на баке, по вечерам внимали капелланам.

Один только бригадир Ричи-Хук был глубоко несчастен. Бригаде его уготовили второстепенную, если не сказать условную, роль. Считалось, что силы Свободной Франции город встретит чуть ли не с оркестром. Противодействия ожидали только со стороны линкора «Ришелье» – но с ним предстояло разбираться морпехам и подразделению с ничего не говорившим Ричи-Хуку названием «коммандос». Этак алебардщики, чего доброго, вовсе на берег не высадятся, а если и высадятся, им светит только «зачистка» да замена морпехов в карауле. А когда же повергать, разить и крушить? С горя бригадир поругался с капитаном и был отлучен от капитанского мостика. Он бродил по палубам один, с револьвером в качестве инструмента страхования, хорошо себя показавшего в последнюю войну.

Вскоре жара сделалась гнетущей, в недвижном воздухе зависла зловонная дымка. Запах был странный; многие считали, это несет продажной политикой. Прошел слух, что здесь-то, на неразличимом пока побережье, им и высаживаться. Поговаривали также, что силы Свободной Франции ведут переговоры со своими покоренными соотечественниками. Из тумана доносились звуки сражений. Суда прикрытия отошли от берега на безопасное расстояние и стали сближаться. Между ними шныряли катера. На флагманском судне состоялось совещание, с которого Ричи-Хук вернулся ухмыляясь. Он сообщил батальону, что десантирование с боем запланировано на завтра, и отправился передавать радостную весть по остальным батальонам. Всех снабдили картами местности. Офицеры ночь напролет изучали прибрежные полосы, границы, вторые и третьи волны атаки. Ночью суда не бездействовали – на рассвете из испарений всплыл серый африканский берег. Батальон ждал в боевой готовности, обремененный амуницией и НЗ. Прошел час, потом другой. С берега палили напропалую; прозвучало страшное «в „Бархэме“ пробоина». Из тумана вынырнул истребитель сил Покоренной Франции, сбросил бомбу рядом с «Белгравией» и был таков. Бригадир, успевший помириться с капитаном, волновался на капитанском мостике. Наконец прикрытие покинуло зону обстрела, и на закате было созвано второе совещание. После которого Ричи-Хук, серый от гнева, собрал своих офицеров.

– Джентльмены, все кончено. Нам остается только ждать подтверждения приказа о возвращении. От Военного кабинета. Мне очень жаль. Сообщите солдатам и постарайтесь поднять их боевой дух.

В последнем распоряжении вряд ли был смысл. «Белгравию» и так охватило возбуждение, радостное и необъяснимое. По поводу приказа о возвращении каждый выражал несколько больше энтузиазма, чем по поводу приказа о десантировании с боем. Солдаты бурно приветствовали решение Военного кабинета; некоторые даже прошлись колесом.

Сразу после ужина Гая вызвали в комнату с табличкой «Всем чинам вход воспрещен».

Там обнаружились бригадир, капитан и подполковник Тиккеридж. Вид у всех был чрезвычайно довольный и даже проказливый.

– Мы тут решили немножко пошалить, разумеется, неофициально, – начал бригадир. – Вы с нами?

Вопрос был настолько неожиданный, что Гай сразу ляпнул «Да, сэр», а ведь мог бы и задуматься.

– Мы бросили жребий. Ваша рота победила. Найдется у вас дюжина молодцов? Пойдете в разведку.

– Так точно, сэр, найдется.

– Еще нужен надежный офицер.

– Разрешите мне самому, сэр! – обратился Гай к подполковнику Тиккериджу.

Вполне в стиле капитана Труслава.

– Разрешаю. Теперь идите. Люди должны быть готовы через час. Скажите им, они требуются в добавочный караул. И возвращайтесь – вам дадут карту и дальнейшие указания.

К возвращению Гая улыбки стали еще шире.

– Я тут поспорил с командующим оперативным соединением, – поделился Ричи-Хук. – Имеются расхождения в данных военно-морской и армейской разведки относительно участка высадки А. Нашли его на карте?

– Нашел, сэр.

– В окончательном плане операции участок А вообще игнорируется. Какой-то болван доложил, что участок А обнесен колючей проволокой и практически неприступен. Я же уверен: никакой проволоки там нет. Не хочу сейчас объяснять причины своей уверенности. Сами понимаете – если мы высадимся на участке А, мы по лягушатникам с тыла ударим. Они фотографий наделали, и какой-то дефект съемки называют колючей проволокой. Совсем с ума посходили. А командующий еще язвит: дескать, один глаз со стереоскопом хорошо, а два без стереоскопа – лучше. Хам. Короче, теперь это дело принципа. Операция отменена, нас выставили идиотами, но с этой штабной крысой я поквитаюсь. В общем, десантируйтесь и на месте все разузнайте.

– Есть, сэр.

– Рад, что цель операции вам ясна. Если увидите колючую проволоку или вызовете огонь, немедленно возвращайтесь. На этом вопрос будет закрыт. Если же проволоки нет – а ее наверняка нет, – прихватите что-нибудь экзотическое, ну, я не знаю, кокосовый орех, к примеру. Я пошлю его командующему соединением. Ох и подозрительный тип. То-то у него физиономия вытянется при виде сувенирчика. Мы не сможем воспользоваться десантным судном, но наш друг капитан показал себя человеком азартным – он дает нам катер. Ладно, мне спать пора. Утром с удовольствием ваш рапорт выслушаю. Тактику согласуете с командиром батальона.

Засим Ричи-Хук откланялся. Капитан объяснил, где искать катер и выходной портик.

– Еще вопросы есть? – осведомился подполковник Тиккеридж.

– Нет, сэр, – отвечал Гай. – Вроде все ясно.

5

Два часа спустя разведгруппа Гая стояла возле выходного портика. Солдаты были в ботинках на резиновом ходу, шортах и рубахах навыпуск; никаких головных уборов, никаких противогазов; оружие на поясных ремнях. Каждый, кроме двоих, оснащенных «Бреном» (предполагалось, что они окопаются в первом же подходящем месте и будут прикрывать своих), имел две ручные гранаты и винтовку. Каждый располосовал себе щеки черной краской. Гай, тщательно подбирая слова, инструктировал. Сержант садится в катер первым, сходит последним; Гай ступит на вражеский берег первым, солдаты – следом, половина – по левую руку, половина – по правую. У Гая будет фонарик, заклеенный красной бумагой, для указания направления следования. Если колючая проволока действительно существует, она будет натянута выше уровня прилива. Они продвинутся вглубь материка ровно настолько, чтобы убедиться в наличии – или отсутствии – проволочного заграждения. Первый, кто наткнется на проволоку, по цепочке передает информацию Гаю. Необходимо также определить протяженность заграждения. Один короткий свисток означает немедленное возвращение на катер… и так далее.

– Помните, – подытожил Гай, – мы – разведчики. Мы не ставим себе цель захватить Африканский континент. Огонь открываем, только если понадобится прикрыть отход.

Послышался скрип лебедки. Алебардщики поняли: это для них спускают катер.

– Там, снаружи, трап из железных скоб. До воды около шести футов. Прежде чем начать спускаться, убедитесь, что ваш товарищ успел сесть в катер. Понятно?

Все огни в трюме погасли. Матрос открыл портик. В кромешной тьме обозначился чуть более светлый прямоугольник, йодисто, чуть тошнотворно дохнуло море.

– Эй, на катере! Готовы?

– Да, сэр.

– Вперед, сержант.

Один за другим выбирались алебардщики из трюма – казалось, они ступают в пустоту и ночь поглощает их. Гай спустился последним и занял место на корме. Было тесно, не пошевелиться лишний раз. Классика жанра: тьма, неизвестность, гипертрофированное чувство локтя. Локтей, если уж на то пошло. С грохотом захлопнулся портик. Кто-то спросил: «Как насчет „Яблочка“?» Это он намекает, что яблоку негде упасть, подумал Гай. Катер отвалил от борта. Шум мотора в ночи прозвучал канонадой. Катер, несильно покачиваясь, направился к участку А.

Плыли примерно час – участок А располагался севернее города. Взятие его обеспечило бы более эффективное десантирование на участки, находящиеся южнее. Вонь двигателя, тропическая ночь, потные, прижатые друг к другу тела, беспорядочный плеск волн о борта… Наконец матрос у штурвала сказал:

– Подходим, сэр, – и сбавил обороты.

Перед алебардщиками внезапно открылась четкая береговая линия. Зоркие матросы быстро нашли подходящую бухточку. Мотор заглушили. По инерции катер в полной тишине прошел еще несколько футов и ткнулся в песчаное дно. Гай вцепился в планшир и спрыгнул за борт. Вода, неприятно теплая, была ему по грудь. Преодолевая сопротивление воды, Гай пошел вперед. Дно поднималось, и довольно круто. Вода стала по пояс, потом по колено. Наконец Гай выбрался на сушу. Гаевы ощущения не поддавались никакому описанию – он и не предполагал, что первые шаги по вражеской земле пьянят не хуже шампанского. Гай взмахнул фонариком и услышал плеск. Катер чуть подался от берега, и последним алебардщикам вместе с сержантом пришлось проплыть несколько футов, прежде чем они смогли встать на ноги. По обе стороны от Гая возникали призрачные фигуры – и рассеивались. Гай дважды взмахнул фонариком – сигнал «Вперед». Двое алебардщиков с «Бреном» заняли позицию на фланге – об их перемещениях Гай догадывался по звукам. Десант устремился вверх по склону. Сначала под ногами был плотный мокрый песок полосы прибоя, затем песок сухой и рыхлый, затем высокая жесткая трава. Алебардщики практически не производили шума. Пальмы выросли впереди внезапно, будто тоже десантировались. Гай чуть не споткнулся о кокосовый орех. Поднял его и вручил алебардщику Глассу, все время державшемуся слева.

– Быстро отнеси это на катер и жди там, – шепотом велел Гай.

Алебардщик Гласс с самого начала операции проявлял признаки уважения и непривычного Гаю усердия.

– Сэр, почему я? Зачем вам этот дурацкий орех? Я не хочу в катере отсиживаться!

– Разговорчики. Живо на катер!

Гай вдруг осознал: ему совершенно безразлично, в какую сторону теперь изменится Глассово о нем мнение.

Сразу после кокоса Гай заметил колючую проволоку, кое-как закрепленную между пальм, и три раза махнул фонариком, что означало: «Осторожно. Берегитесь проволоки».

С обеих сторон затопали и чуть ли не в один голос зашептали:

– Слева проволока. Справа проволока.

Гай принялся светить фонариком, вытянул руки, растопырил пальцы, замедлил шаг. Проволочное заграждение действительно существовало – длинное, ненадежное, наспех сработанное. И вдруг, футах в четырех от Гая, под проволоку поднырнула темная тень.

– Стоять! – велел Гай.

Тень не вняла – пролезла под проволокой и продолжала топать в ночь, по бушам, траве и колючкам.

– Вернись, идиот! – крикнул Гай.

Тень исчезла из виду, но ее по-прежнему было отлично слышно. Гай свистнул в свисток. Алебардщики послушно развернулись и поспешили к воде. Гай остался на месте, ждать нарушителя. Он знал, что солдата, вышедшего из повиновения, можно привести в чувство посредством четкой команды.

– Первая шеренга! – поднатужился, будто на плацу, Гай. – Кругом! Бегом марш!

Ответ последовал слева, в форме вызова:

– Halte-la! Qui vive?[47]

Громыхнула граната. В следующую секунду со всех сторон, на всей протяженности побережья, поднялась пальба. Ну и что тут страшного? Подумаешь, несколько пуль между пальм просвистело. Внезапно включился «Брен» – три очереди прошли в опасной близости от Гая. Вот сейчас мне и конец, подумал Гай. Почти автоматически покаялся – слова были привычные, Гай часто повторял их не пробуждаясь, когда ему снилось, что он падает с большой высоты. Еще он подумал: какая нелепая будет смерть!

Он побежал к полосе прибоя. Катер был на месте, двое алебардщиков, по пояс в воде, удерживали его. Тут же ждал и весь отряд.

– Всем на катер, – распорядился Гай.

А сам бросился звать пулеметчиков.

В пальмовой роще все еще перекрикивались по-французски и изредка стреляли.

– Все на месте, раненых нет, – доложил сержант.

– Не все – одного понесло во вражеский тыл.

– Нет, сэр, я сам считал. Все в сборе. Садитесь, сэр, надо уходить, пока не поздно.

– Подождите минуту. Проверю еще раз.

Лейтенант из Королевского Добровольческого морского резерва, командовавший катером, сказал:

– У меня приказ капитана: отчаливать, как только операция завершится – или раньше, если сочту, что судно в опасности.

– Они нас не видели. Стреляют наугад. Две минуты можете подождать?

Гай знал: в первом бою многим бог знает что мерещится. Очень было бы удобно внушить себе, что тень, ныряющая под колючую проволоку, – плод его разгоряченного воображения. Но Гай вернулся в пальмовую рощу и увидел нарушителя. Тот полз к воде.

Гай, все еще рассерженный, процедил:

– Я тебя за такие дела под трибунал отдам.

Но в следующую секунду смягчился.

– Ты ранен?

– А как вы думаете? – отвечал нарушитель. – Дайте руку.

Конечно, это не немецкая линия обороны с поисковыми прожекторами и автоматами. И все же французы явно получили подкрепление – огонь усилился. В спешке и гневе Гай не обратил внимания на голос нарушителя. Он подставил ему, жилистому и легкому, словно деревяшка, плечо и поволок на катер. Нарушитель держал что-то под мышкой. Гай удосужился узнать, кто же он таков, только в открытом море, когда катер на полной скорости шел к «Белгравии». Он посветил в лицо нарушителю фонариком. Сверкнул единственный глаз.

– Помогите ногу вытянуть, – распорядился бригадир Ричи-Хук. – И дайте кто-нибудь индпакет. Рана пустяковая, но больно, черт возьми, и кровища ручьем. Краучбек! Подержите мой кокос.

И Ричи-Хук занялся своею раной, но прежде плюхнул Гаю на колени мокрую курчавую голову негра.

Гай же так устал, что провалился в сон, не отреагировав на трофей. Вообще до «Белгравии» все алебардщики успели отключиться. Один только Ричи-Хук постанывал, а когда впадал в беспамятство, сыпал проклятиями.

6

– Сэр, вы свой кокос сейчас есть будете или после?

Алебардщик Гласс навис над койкой Гая.

– Сколько времени?

– Ровно одиннадцать, сэр, бужу как велено.

– Где мы?

– Плывем, сэр, под прикрытием, да только не домой. Подполковник просил зайти, как будете готовы.

– Кокос не трогай. Это сувенир.

Гая потряхивало и покачивало. Во время бритья он восстанавливал подробности минувшей ночи.

Заметно посвежевший, он проснулся, лишь когда катер был возле «Белгравии». Ладони его по-прежнему сжимали голову негра.

– У нас раненый. Спустите петлю, он не может самостоятельно передвигаться.

На «Белгравии» некоторое время мешкали, потом стали светить фонариком.

– Я корабельный врач. Поднимайтесь на борт, а то мы на катере не развернемся.

Гай поднялся. Врач полез вниз. У них на судне, оказывается, было специальное приспособление, этакая люлька; ее спустили, закрепили в ней бригадира и осторожно потащили наверх.

– Этого сразу в лазарет и к операции готовить. Еще раненые есть?

– Нет, только один.

– Хоть бы предупредили, что могут быть раненые. Хорошо, что мы нынче утром все подготовили. Вечно так: затеют незнамо что, а медперсоналу ни гугу, – проворчал врач, когда груженые санитары скрылись из виду.

Алебардщики один за другим поднялись на борт.

– Вы все молодцы, – похвалил Гай. – Идите отдыхать. Завтра поговорим. Спасибо, ребята, – обратился он к матросам. – Доброй ночи.

По дороге в свою каюту Гай завернул к подполковнику Тиккериджу, для отчета.

– Разведоперация прошла удачно, сэр. Один трофей – кокос. – И плюхнул голову рядом с пепельницей, на подполковникову койку.

Подполковник медленно высвобождался из цепких объятий Морфея.

– Господи боже мой, это еще что?

– Пехотинец французских колониальных войск, сэр. Личный знак отсутствует, сэр.

– Ради бога, уберите это. Утром поговорим. Потери есть?

– В моей группе нет, сэр. Ранен один сверхштатный, сэр. Носилочный. Его сразу в лазарет отправили.

– Что вы разумеете под «сверхштатным», черт побери?

– Разумею бригадира, сэр.

– Ко-го?

Гай так понял, что подполковник Тиккеридж посвящен в бригадировы планы выставить Гая идиотом. Оказывается, он ошибался.

– Вы разве не знали, что бригадир участвует в операции?

– Конечно нет.

– Наверно, он спрятался в трюме и присоединился к отряду уже на берегу. Еще и лицо себе краской располосовал.

– Старый черт. Рана тяжелая?

– Ногу зацепило.

– Нога – это еще ладно. – Сон у подполковника Тиккериджа прошел, он было хихикнул, да вовремя сделал серьезную мину. – А история-то чревата, вот что я вам скажу. Идите спать. Утром поговорим.

– А это куда?

– За борт, куда же еще.

– Без санкции бригадира, сэр? Все-таки его трофей.

– С санкцией или без санкции, только отсюда уберите эту гадость.

– Да, сэр. Сию минуту, сэр. Доброй ночи.

Гай взял «трофей» за курчавые волосы и зашагал по коридору. Все на корабле спали. Нет, не все: встретился дежурный стюард-гоанец. Гай не стушевался, не спрятал голову за спиной. Гоанец с визгом метнулся прочь. Гаю стало весело. Не зайти ли к Эпторпу? Пожалуй, лучше не надо. Он дернул ручку двери под грифом «Всем чинам вход воспрещен». Оказалось не заперто. Охраны тоже не было. Карты и секретные документы куда-то исчезли – наверно, их прибрали в шкафы. Гай положил свою ношу бригадиру на стол, в коробку с надписью «Входящие». Усталость навалилась внезапно. Гай доплелся до своей каюты, снял окровавленную рубаху, вымыл окровавленный торс и окровавленные руки и тут же уснул мертвецким сном.

* * *

– Как наш бригадир, сэр? – спросил Гай подполковника Тиккериджа, входя в канцелярию.

– Пребывает в отличном расположении духа. Видно, действие хлороформа еще не кончилось. Спрашивал про свой кокос.

– Я ему на стол положил.

– Лучше отнесите в палату. Тем более что бригадир просил вас зайти. По его словам, вы ночью показали себя настоящим героем. М-да, скверная история. – Не в такой форме Гай рассчитывал получить поздравления. – Садитесь, дядя, вы же не под арестом. Пока.

И подполковник Тиккеридж принялся мерить шагами ковер. Гай молча ждал.

– Возможность получить орден выпадает человеку не чаще двух раз в жизни. И то не каждому. Вам такая возможность выпала нынче ночью, и вы ею правильно воспользовались. По справедливости, я бы должен сейчас ходатайствовать о представлении вас к военному кресту. А вместо этого прикидываю, как выкрутиться. Ума не приложу, какой бес вчера нас попутал. Мы ведь даже не можем дело в тайне сохранить. Если бы дальше батальона не пошло, мы бы, глядишь, что и придумали. А теперь на судне только и разговоров, что о вашей вылазке. Хоть бы бригадир не был ранен! Тогда мы поставили бы на вашу неопытность и усердие. Дескать, перестарался, но это из патриотизма. Устным выговором бы ограничились. Но бригадир-то ранен! Значит, будет медицинское заключение – и расследование. Тут уж на неопытность не спишешь. Если б я только представлял, что он затевает, ни за что участвовать не стал бы. По крайней мере, нынче утром я совершенно уверен, что не стал бы вчера вечером. Тьфу, запутался совсем. Еще неизвестно, как дело обернется для капитана «Белгравии». Что уж о вашей репутации говорить. Разумеется, вы действовали в соответствии с приказом. С точки зрения закона вы чисты. А все-таки пятно будет. До конца жизни, как только вас помянут, кто-нибудь непременно переспросит: «А не тот ли это Краучбек, который в сороковом году под Дакаром репутацию угробил?» Впрочем, вам-то от этого ни холодно ни жарко, правильно я понимаю? Вас теперь из Полка исключат, ваше имя нигде больше не мелькнет. Ладно, берите голову, пойдем к бригу.

Ричи-Хук лежал один в офицерской палате, свеженачищенный мачете занимал почетное место подле хозяина.

– Небезупречный удар, – посетовал Ричи-Хук. – Черномазый болван первым меня заметил – пришлось швырнуть в него гранату, потом по бушам шарить в поисках головы, а уж потом постараться, чтоб срез был ровный. А скажите, Краучбек, вам понравилось бригадиром командовать?

– Бригадиры – они недисциплинированные, сэр.

– Стычка слова доброго не стоила. Впрочем, для первого раза вы совсем неплохо смотрелись. Правильно я расслышал – в какой-то момент вы мне трибуналом угрожали?

– Угрожал, сэр.

– Никогда больше так не делайте, Краучбек, особенно на поле боя, за исключением случаев, когда при вас имеется конвоир для сопровождения арестованных. Знавал я одного одаренного молодого офицера. Так вот он тоже трибуналом погрозил, а его раз – и из «Ли-Энфилда» в упор. Кстати, где мой кокос? – Гай вручил бригадиру голову, завернутую в ткань. – Каков красавец, а? Обратите внимание на зубы. Это же не зубы – это зубищи! Не каждый день такие экземпляры попадаются. Черта с два я его пошлю командиру оперсоединения. Нет, я его высушу и заспиртую – будет мне забава, пока на ноги не встану.

– А ему известно, что вы мне говорили, сэр? – спросил Гай, когда они с подполковником Тиккериджем вышли из палаты. – Насчет прескверной истории?

– Конечно. Таких историй у него на счету великое множество. На всю британскую армию хватило бы.

– Думаете, он и на сей раз выпутается?

Подполковник Тиккеридж посерьезнел, помрачнел лицом.

– Возраст у него критический. На enfant terrible наш бриг уже не тянет, на фигуру национального масштаба – еще не тянет. Эта история положит конец его карьере. Во всяком случае, он так считает, а ему лучше знать.

* * *

Побережье скрылось в тумане. Одно за другим от прикрытия отделялись суда. Военные корабли торопились на другие задания – кроме подбитых, которые с трудом допилили до саймонстаунских сухих доков. Силы Свободной Франции – в их составе славная маленькая «Белгравия» – продолжали миссию по разбиванию цепей. Два судна с бригадой алебардщиков причалили в британском колониальном порту. Никто не расспрашивал Гая о злополучной ночной вылазке – видимо, причиною была деликатность. Все знали: произошло что-то внеплановое, однако любопытство свое скрывали. Сержант уверял Гая, что ни в сержантской столовой, ни в помещениях для рядовых разговоры на эту тему не ведутся. Бригадира отправили на берег, в госпиталь. Бригада приступила к выполнению своих обычных обязанностей – стала ждать приказа.

7

Минуло три недели. Указаний не поступало. Алебардщиков высадили на берег, «Белгравия» уплыла. Модная тактика рассредоточения еще не достигла Западной Африки. Палатки ставились стройными рядами в пустыне, в пяти милях от города[48], в нескольких ярдах от моря. Специалист по тропическим болезням остался на корабле, и бесчеловечные меры предосторожности, им настоятельно рекомендованные, тут же были забыты. Офицерам разрешили уезжать на отдых во внутренние районы. Эпторп рванул одним из первых. В город никого не пускали; впрочем, никому туда и не хотелось. Годы спустя, за чтением «Сути дела», Гая слегка потряхивало при мысли, что в это же самое время в этих же самых краях прототип Скоби[49] с усердием занимался таможенным досмотром кораблей нейтральных стран и ночевал в убогом бунгало. Не будь у алебардщиков своего капеллана-католика, Гай, пожалуй, сходил бы к падре Рэнку[50] и исповедался в прогрессирующей лени, одном прискорбном случае злоупотребления спиртными напитками и упорном нежелании простить врагам своим вылазку, которую про себя называл «Операция „Труслав“».

Новости из Англии были сплошь о бомбежках. Отдельные солдаты по этому поводу тревожились; большая часть утешалась слухом, которым полнилась земля, будто захватчики в Англии действительно высадились, но были изгнаны, и что Ла-Манш запружен их обугленными трупами. Алебардщики занимались строевой подготовкой, проводили учения, купались, оборудовали стрельбище – все без малейшего представления о собственном будущем. Версии выдвигались разные: что полк продержат здесь до конца войны, и их задача – быть в боевой готовности, хранить моральный дух и упражняться в стрельбе; что полк отправят в Ливию, причем через мыс Доброй Надежды; что задача полка – не допустить оккупации Азорских островов.

Через три недели доставили авиапочту. Большая часть писем была отправлена прежде, чем алебардщики отчалили от родных берегов, но имелся и пакет недавний, с официальными сообщениями. Леонард по-прежнему числился во втором батальоне и ждал приказа о переводе. Теперь стало известно, что он погиб во время бомбежки, будучи в увольнительной в южной части Лондона. Также пришел приказ об откомандировании Гая. Гаево присутствие требовалось на дознании по делу об участке А, каковое дознание пройдет в Англии, как только бригадир Ричи-Хук будет транспортабелен.

Еще назначили нового бригадира. Не успев вступить в должность, он послал за Гаем. То был моложавый, полный, усатый, добродушный человек; дело о вылазке на участок А смущало его. Гай, хотя прежде нового бригадира не видел, узнал бы в нем алебардщика и без того, чтоб разглядывать ослепительные пуговицы.

– Вы – капитан Краучбек?

– Лейтенант, сэр.

– А в списках проходите как капитан. Надо будет уточнить. Наверно, вас повысили уже после отплытия из Великобритании. Впрочем, к делу это не относится. Вы, конечно, понимаете, чин был временный, только пока вы командовали ротой. Должен вас огорчить: вы больше не ротный.

– Означает ли это, что я под арестом, сэр?

– Боже сохрани, нет, конечно. То есть не совсем под арестом. В смысле, вас вызывают на дознание, а не под трибунал отдают. Командующий оперативным соединением принял дело слишком близко к сердцу. Впрочем, до трибунала вряд ли дойдет. Моряки тоже уперлись, но о них вообще разговор отдельный. Мое мнение – вы невиновны; учтите, это строго между нами. Насколько я понял, вы просто выполняли приказ. Будете пока при моем штабе, строевым офицером. В Англию поедете, когда Бен – то есть бывший бригадир – сможет передвигаться. Попробую выбить для вас гидроплан. А пока ждите. Скоро понадобитесь.

Гай ждал. Капитанство как пришло, так и ушло, без его ведома.

– Кстати, чин капитана – это плюс шесть-семь фунтов к жалованью, – заметил помощник начштаба по тылу. – Вот интересно, почему приказа о надбавке не было. Могу, конечно, рискнуть выплатить вам разницу, если нужда есть.

– Большое спасибо, – растрогался Гай. – Нужды нет.

– И впрямь, на что здесь тратить? Но вам обязательно все до последнего пенни выплатят, рано или поздно, в Африке или еще где. Армейское жалованье – оно что налоговый инспектор: из-под земли достанет.

Второй батальон вздумал устроить Гаю пышные проводы с выпивкой, но Тиккеридж не позволил.

– Вы, Гай, через пару дней вернетесь, – заверил он.

– Точно? – переспросил Гай, когда они остались одни.

– Ну, пари заключать я бы не стал.

Тем временем от Эпторпа и об Эпторпе приходили вести прямо-таки пугающие.

Эпторп, как уже было сказано, углубился во внутренние районы страны. Оттуда, перевираемое полуграмотными туземными телефонистами, сообщалось, в частности, следующее: «Капитан Эпторп приносить звинения болен прозба продлить увольнительная».

Два дня спустя в медсанчасть пришло длинное и маловразумительное сообщение с требованием выслать лекарства. В следующем сообщении Эпторп настаивал на немедленном выезде к нему специалиста по тропическим болезням (который давно уплыл). Потом наступило затишье. Наконец, за пару дней до авиапочты, Эпторп прибыл собственной персоной.

Несомый двумя туземцами, он возлежал на носилках под балдахином. Группа точно сошла с гравюры трактата о путешественниках, изданного в эпоху королевы Виктории. Туземцы выгрузили Эпторпа на крыльцо медсанчасти и тотчас начали громко обсуждать свое вознаграждение на языке менде. Эпторп мямлил на суахили и уже в помещении доказывал:

– Мошенники. Прикидываются, что не понимают суахили. Тут суахили каждая собака знает[51].

Юноши, точно двое стервятников, стали являться ежедневно, строить планы относительно «гонорара» и завидовать шикарной жизни парней из метрополии.

В столовой штаба бригады с Гаем обращались как со стеклянным, абсолютно все, даже Данн. Данн в особенности – наконец хоть кто-то замарался хуже его самого.

– Мне-то, мне-то, старина, вы всю правду можете сказать. Ну-ка, честно: вы с катушек съехали и самовольно развязали бой?

– Об этом запрещено говорить. Дело находится на рассмотрении.

– Вот, и с моим ботинком та же история. Кстати, слышали новость? Этот псих Эпторп теперь в госпитале скрывается. Симулянт.

– Вы ошибаетесь. Из отпуска Эпторп вернулся совсем больным.

– Странно, странно. Он же к этому климату вроде привычный. Ладно, не век же ему на койке валяться. Выйдет рано или поздно, тут-то мы его и прищучим. Положение у Эпторпа похуже вашего будет, вот что я вам скажу.

Разговор вызвал теплые воспоминания о первых днях в казарменном городке. Гай пошел к начштаба и попросил разрешения навестить Эпторпа.

– Присаживайся, дядя. – Начштаба, как и прочие, порой перебарщивал с выражением симпатии. – Отнеси Эпторпу бутылку виски. С председателем клуба-столовой я договорюсь. – На месяц выделялась только одна бутылка.

– А разве в госпиталь со спиртным можно?

– Разумеется, нельзя, дядя. Это на твой страх и риск. Только все носят, а как же иначе? Зачем и навещать товарища, если виски не припас? Только имей в виду: я тебе ничего такого не говорил. Попадешься – сам будешь выкручиваться.

Дорога красной глины вела мимо сирийских складов. Тут и там попадались стервятники. Гай замечал только бездельников-туземцев, и то когда они совались под колеса. Позднее западноафриканским колоритом дохнет на него из книги. Гай впервые ощутит и запахи, и звуки и различит оттенки – и они, воссозданные мастером, закрепятся в памяти на правах собственных впечатлений. Через восемь лет другие читатели станут спрашивать Гая: «Вы же там воевали. Что, верно описано?», а Гай станет отвечать: «Да, верно. Да, так, скорее всего, и было».

Дорога забирала теперь в гору, впереди уже маячило внушительное, выцветшее на солнце здание госпиталя, лишенное радиосвязи, усугубляющей страдания пациентов. В госпитале царили тишина и покой; работали вентиляторы, ставни препятствовали перегреву помещения.

Эпторп был в палате один, лежал без движения на ближайшей к окну койке. Пальцы его стискивали край стеганого покрывала. При Гаевом появлении он немедленно принялся набивать трубку.

– Вот приехал посмотреть, как ты тут.

– Я при смерти, старина, решительно при смерти.

– Процедурами ты явно не перегружен.

– Эх, старина, они просто не понимают, насколько серьезна моя болезнь. Таскают мне головоломки да книжки Йэна Хэя[52]. А жена завотделением – вот курица – предложила выучить меня вязать крючком. Я тебя умоляю, старина, просто умоляю…

Гай достал заветную бутылку, которую пронес в кармане рубахи.

– Я подумал, может, от виски тебе полегчает.

– Какой ты заботливый, дружище. Определенно полегчает. Вне всякого сомнения. Нам, правда, подносят на закате по мензурке, но этим и котенка не напоишь. Я говорил, что мне недостаточно, – очень строгим голосом говорил, заметь, старина, – так они только смеются. С самого начала, как диагноз неправильный поставили, так и продолжают меня в гроб вгонять. Да я лучше в медицине разбираюсь, чем все эти юнцы, вместе взятые. Просто удивительно, как я до сих пор жив. Видно, дело в природной выносливости. Бывалого солдата вроде меня так сразу не убьешь. Только они терпеливые, они смерти моей дождутся. Изведут. Уморят. Здешняя тактика: уничтожить в человеке желание жить, а там пойдет как по маслу. Сто раз такое наблюдал.

– Куда виски спрятать?

– Куда-нибудь, чтоб я мог дотянуться. В постели оно, конечно, нагреется, да делать нечего.

– Может, лучше в тумбочку?

– В тумбочке найдут – на тумбочках у них бзик. По двадцать раз в день проверяют. А вот постель перестелить не почешутся. Покрывало пригладят перед обходом, и будьте довольны. Давай бутылку сюда, в ноги. Вот так. Спасибо, старина.

Постель была застлана только застиранной простыней да тонким хлопчатобумажным покрывалом. Гай увидел большие Эпторповы ступни, лишенные «дельфинов», красные, потрескавшиеся. Попытался развлечь Эпторпа рассказом о новом бригадире и о своем неопределенном положении, но Эпторп капризно отмахнулся:

– Да-да. Для меня, старина, это теперь как другой мир.

Он взял трубку, затянулся, выпустил колечко, слабою рукой попытался положить трубку на прикроватный столик, уронил. Трубка с неожиданным грохотом упала на голый пол. Гай вздрогнул, стал поднимать, но был остановлен Эпторпом:

– Пустое, старина. Не напрягайся. Это я так, руки занять.

По бескровным Эпторповым щекам катились слезы.

– Эпторп, дружище, может, ты хочешь побыть один?

– Нет, что ты. Минутная слабость. В последнее время бывает. Слушай, а ты штопор, случайно, не прихватил? Вот молодец. Мне станет легче, если выпить.

Гай налил Эпторпу полглотка и спрятал бутылку обратно под простыню.

– Будь добр, старина, сполосни мензурку. Я так надеялся, что ты придешь – именно ты. Меня кое-что тревожит.

– Надеюсь, не умышленно поврежденный ботинок?

– Ни в коем случае. Не хватало еще переживать из-за мелочи пузатой вроде Данна. Речь идет о неспокойной совести.

Последовала пауза, во время которой виски, вероятно, оказывало волшебное действие. Эпторповы веки были сомкнуты, на губах блуждала блаженная улыбка. Наконец он открыл глаза.

– Эй, Краучбек, ты не ушел? Вот и славно. Мне нужно кое в чем признаться. Помнишь, давным-давно, на заре нашей дружбы, я упомянул, что у меня есть тетка?

– Кажется, речь шла о двух тетках.

– Вот именно. Об этом я и хотел поговорить. Тетка всего одна.

– Прими мои соболезнования. – В последнее время постоянно сообщалось о жертвах ночных налетов. – Она под бомбами погибла? Леонард вот тоже…

– Нет. Я имел в виду, тетка изначально была всего одна. Вторая – плод моего воображения. Можешь считать это скромной шуткой старины Эпторпа. Ну вот и признался.

– И которая тетка – плод твоего воображения, – не удержался от вопроса Гай, – та, что из Питерборо, или та, что из Танбридж-Уэллс?

– Разумеется, та, что из Питерборо.

– В таком случае где ты повредил колено?

– В Танбридж-Уэллс. – Эпторп хихикнул, словно мистер Жаб из «Ветра в ивах», довольный собственною проделкой.

– А я было тебе поверил.

– Удалась шутка, верно? Послушай, дружище, плесни-ка мне еще капельку.

– Тебе точно не повредит?

– Милый мой Краучбек, я не в первый раз хвораю. А выкарабкивался до сих пор с помощью виски, и только виски.

После второй порции Эпторп счастливо вздохнул. Он и правда выглядел теперь куда лучше.

– Тетка – это еще не все. Я хотел поговорить также и о своем завещании.

– А не рановато ли ты озаботился, старина?

– В самый раз. Я много думал об этом. Я небогат. Отец оставил несколько тысяч в надежных ценных бумагах. Разумеется, эти бумаги пойдут тетке. Деньги семейные, в семье и останутся. Я говорю о тетке из Танбридж-Уэллс, а вовсе не о тетке из Питерборо, – снова хихикнул Эпторп. – Но речь сейчас о другом человеке.

Решительно он непостижим, думал Гай. Кто там у него? Смазливая туземка? Десять эпторпят?

– Эпторп, дружище, только не надо мне о своей личной жизни рассказывать. Потом ведь самому неловко будет. Неделя-другая – и ты на ноги встанешь и про завещание думать забудешь.

Эпторп с минуту помедлил.

– Я выносливый, – признал он. – Я и не в таких переплетах бывал. Только теперь, старина, речь идет о желании жить. Лучше сделаю распоряжения, а то вдруг эти эскулапы меня уморят? И что тогда с этим со всем станется?

– С чем «с этим»?

– С моими вещами. Не хватало еще, чтобы они к тетке попали. Кое-что до сих пор в Саутсенде у командора. Но большая часть – в Корнуолле, где был наш лагерь. Я их на Леонарда оставил. Он парень надежный.

«Сказать ему про Леонарда?» – размышлял Гай. Пожалуй, пока не надо. Успеется. Да и Леонард наверняка, перед тем как в Лондон ехать, Эпторповы сокровища в гостиницу передал. Можно и попозже поиски начать. Эпторпу и без того огорчений хватает.

– Я ведь знаю, как тетка моими вещами распорядится, попади они к ней. Все отдаст каким-нибудь ортодоксальным бойскаутам. Она такая. А я не хочу, чтобы бойскауты мое добро растащили да переломали.

– Ты прав. Бойскаутам твоих вещей не оценить.

– Вот именно. Помнишь Болтуна Корнера?

– В деталях.

– Я хочу оставить вещи Корнеру. Я не упомянул его в завещании. Подумал, тетка обидится. Правда, она вряд ли вообще о существовании моих вещей догадывается. А тебя, старина, я вот о чем попрошу: собери все и втайне передай Корнеру. Пожалуй, это не совсем правомерное действие, но так надежнее. А если тетка каким-то чудом пронюхает, в суд она не обратится. Не того сорта женщина. Ты ведь выполнишь мою просьбу, да, старина?

– Постараюсь. Сделаю, что в моих силах.

– Тогда я умру счастливым – если, конечно, такое в принципе возможно. Как ты думаешь, старина, хоть один человек умер счастливым?

– Мы много молились об этом в школе. Только, пожалуйста, выбрось из головы мрачные мысли. Ты поправишься.

– Я сейчас куда ближе к смерти, – ни с того ни с сего обиделся Эпторп, – чем ты был, когда в школе учился.

В дверь постучали, и вошла медсестра с подносом.

– Что я вижу! У нашего капитана посетители! Вы первый и пока единственный. Кстати, вы благотворно влияете на больного. А то мы уж было совсем нос повесили, да, мистер Эпторп? Повесили, повесили!

– Видишь, старина, как они меня изводят? Молодец, что приехал. Прощай.

– А чем это пахнет? – пропела сестра.

– У меня с собой оказалась капелька виски. Буквально капелька, на самом донышке, – зачастил Гай.

– Смотрите, чтобы доктор не узнал. Спиртное строжайше запрещено. Надо бы доложить начальнику медчасти, ох надо бы.

– Как бы мне с доктором поговорить? – спросил Гай. – Он сегодня в госпитале?

– Вторая дверь налево. Я бы на вашем месте не ходила. Наш доктор нынче как с цепи сорвался.

Однако за второй дверью налево обнаружился изнывающий от скуки Гаев ровесник довольно нелепого вида.

– Вы насчет Эпторпа? Понимаю. Однополчанин и все такое. Вы ведь с ним оба из «Яблочного бренди»?

– Доктор, только честно: Эпторп очень плох?

– Разумеется. Здесь здоровых не держат.

– Он постоянно о смерти говорит.

– И со мной тоже. Конечно, когда не мечется в бреду. А когда мечется, ему все кажется, будто он на бомбе сидит. Не знаете, было с ним что-то подобное?

– Было.

– Ну вот, все и встало на свои места. Презанятнейшая это штука – мозг. Вроде забудешь о том или ином событии, а оно раз – и в самый неожиданный момент всплывает. Впрочем, не буду утомлять вас терминами. А то, знаете, как сяду на своего любимого конька…

– Скажите, доктор, Эпторп у вас в списке особо тяжелобольных?

– Ну зачем такая бюрократия? Только тревожность и упадок духа у пациентов провоцировать. Болезнь вашего друга, видите ли, из категории тех, что мучают человека не один месяц. Только подумаете, что справились, подавили, – извольте радоваться, новый приступ. Случай осложняется тем, что Эпторп долго жил в этой Богом забытой стране. Из Англии парни прибывают с запасом выносливости, а те, что годами торчат здесь, каких только инфекций нацеплять не успевают. Вдобавок травят себя спиртным. Буквально не расстаются с бутылкой. Какой-то гипертрофированный сосательный рефлекс. Но мы делаем все, что в наших силах. Эпторпу повезло, что госпиталь пока пустует. С ним тут весь персонал носится.

– Спасибо, сэр.

Доктор имел чин полковника, однако сэром за пределами госпиталя его нечасто величали.

– Не желаете ли пропустить по стаканчику виски? – радушно предложил доктор.

– Благодарю вас, но мне пора.

– Всегда вам рады.

– Кстати, сэр, как здоровье нашего бригадира Ричи-Хука?

– На днях выпишем. Между нами говоря, с ним хлопот не оберешься. Вообразите, заставил одного нашего молодого офицера заспиртовать голову негра. Эксцентричный субъект.

– И как, удачно получилось?

– Я, вообще-то, не очень разбираюсь. Наверно, удачно. По крайней мере, бригадир держит свой трофей на прикроватном столике. Как этот негр склабится – кошмар.

8

На следующее утро, с рассветом, над Фритауном появился гидроплан.

– Это для вас, – сообщил подполковник Тиккеридж. – В госпитале сказали, бриг завтра сможет лететь.

Однако в то утро поступила и другая новость: Эпторп в коме.

– Надежды нет, – заметил Тиккеридж. – Бедный дядя. С другой стороны, ему выпала не самая плохая смерть, да и жены с детишками не осталось.

– У него только тетка, – добавил Гай.

– Две тетки. Старина Эпторп говорил о двух тетках.

Гай не стал поправлять. Эпторпа хорошо помнили в штабе бригады. Над кем теперь подшучивать, по поводу кого острить? Офицеры разом поникли, не столько от жалости к Эпторпу, сколько от мысли, что смерть близка и непредсказуема.

– Похороним его со всеми воинскими почестями.

– Дядя был бы доволен.

– Хороший повод войти в город.

Данн носился со своим ботинком.

– Не представляю, как теперь возместить убыток. Не обращаться же к наследникам. Мелочно как-то. Недостойно.

– О какой сумме идет речь?

– Девять шиллингов.

– Я заплачу.

– О, как это благородно. Тем более мне для отчетности надо.

Утром в госпиталь прибыл новый бригадир, проинформировал Ричи-Хука о его немедленном отъезде и к обеду вернулся.

– Эпторп мертв, – бросил бригадир. – Краучбек, зайдите ко мне после обеда. Есть разговор.

Гай полагал, что его будут инструктировать по поводу откомандирования, и без трепета переступил порог бригадирского кабинета. В кабинете обнаружились бригадир и начштаба – первый мрачно смотрел на Гая, второй – на стол.

– Вы знаете, что Эпторп скончался?

– Да, сэр.

– У него в постели обнаружена бутылка из-под виски. Вам это о чем-нибудь говорит?

Гай молчал, не столько пристыженный, сколько напуганный.

– Повторяю: вам это о чем-нибудь говорит?

– Да, сэр. Вчера я отнес Эпторпу бутылку виски.

– Вы знали, что это запрещено госпитальными правилами?

– Знал, сэр.

– Оправдания есть?

– Нет, сэр. Разве только вот: Эпторп любил виски, и я не подумал, что спиртное для него опасно. Еще мне в голову не пришло, что Эпторп выпьет бутылку разом.

– Бедняга то и дело впадал в беспамятство. Сколько вам лет, Краучбек?

– Тридцать шесть, сэр.

– Вот именно, тридцать шесть. Вы безнадежны, как это ни прискорбно. Будь вам двадцать один, я бы списал ваш поступок на неопытность, ребячество, если хотите. Но вы, черт вас подери, всего на пару лет моложе меня.

Гай молчал. Ему было любопытно, как же бригадир теперь станет выкручиваться.

– Начальник медсанчасти обо всем знает. Медперсонал – тоже, а кто утром не знал, того уже просветили. Вообразите, в каком он положении, врач, в смысле. Я чуть ли не все утро взывал к его благородству – и таки преуспел. Да-да, Краучбек, я вас отмазал, но помните: я сделал это, исключительно чтобы не запятнать честь полка. Тяжесть вашего преступления не позволяет ограничиться дисциплинарным взысканием. Предо мною была дилемма: замять дело или отдать вас под трибунал. Сам я считаю, что вас надо просто-напросто вышвырнуть из армии. Однако вы успели отметиться в другой неприятной истории, и пятно теперь лежит на всем полку. Короче, я убедил врача, что неопровержимых доказательств вашей причастности к смерти Эпторпа нет. Действительно, кроме вас, его никто не навещал, но в госпитале имеются денщики, да и разносчики из местных так и шныряют. Они вполне могли продать бедняге Эпторпу эту мерзость. – (Тон у бригадира был такой, будто виски, которое он сам потреблял регулярно и с охотою, хоть и в умеренных количествах, Гай гонит собственноручно, в антисанитарных условиях и чуть ли не из тарантулов.) – Нет ничего хуже, чем отдать дело в военный суд, не собрав достаточно улик. Еще я сказал врачу, как запятнает эта история честное имя бедняги Эпторпа. Ведь огласки не избежать. Эпторп, сказал я, был алкоголик; у него родни – только две тетушки, которые в нем души не чают. Каково-то им будет узнать правду? И так далее и тому подобное. В конце концов врач согласился замалчивать дело. Не вздумайте меня благодарить, Краучбек. И помните: я не желаю вас больше видеть. Никогда. Я буду ходатайствовать о вашем немедленном отчислении из бригады. Вас отчислят, как только разберутся с делом об участке А, уж я позабочусь. Вам хотя бы стыдно? По-моему, вы должны сгорать от стыда – вот единственное утешение для меня. Все, можете идти.

Гай вышел. От стыда он не сгорал. Да, его потряхивало – но так, будто он стал свидетелем дорожной аварии. Руки дрожали – но от негодования, а не от угрызений совести. Гай знал, как проявляется стыд, знал слишком хорошо; нынешнее ощущение непоправимости случившегося было совсем иного рода. Такое обычно проходит и напрочь забывается.

Гай не помнил, сколько простоял в холле, потный и недвижимый. Очнулся он от прикосновения к локтю.

– Я смотрю, вы сейчас не заняты.

Гай повернул голову и увидел Данна.

– Нет, не занят.

– Я просто хотел, если не возражаете, напомнить вам о нашем утреннем разговоре. Вы великодушно предложили уладить дело с ботинком.

– Да, конечно. О какой сумме шла речь? Я забыл. О девяти фунтах, кажется?

– Господь с вами – о девяти шиллингах.

– Да, разумеется. О девяти шиллингах. – Гай не хотел, чтобы Данн заметил, как дрожат его руки. – У меня нет мелочи. Завтра напомните мне.

– Но ведь завтра вы улетаете, верно?

– Действительно. Совсем из головы вон.

Пришлось вынуть руки из карманов. Они, к слову, дрожали куда меньше, чем опасался Гай. Он отсчитал девять шиллингов.

– Можно я напишу расписку на имя Эпторпа? Вам ведь все равно?

– Мне не нужна расписка.

– Зато мне нужна – для отчетности.

И Данн откланялся – его ждала отчетность. Гай остался стоять. Вскоре к нему подошел начштаба.

– Дядя, мне очень жаль. Скверная получилась история.

– И как меня угораздило такого дурака свалять.

– Я ведь сразу предупредил: под вашу ответственность.

– Да, разумеется. Разумеется.

– Поймите, я не мог за вас вступиться.

– Я понимаю, не беспокойтесь.

* * *

Ричи-Хука забрали из госпиталя прежде Эпторпа. Гай целых полчаса прождал его на пристани. Гидроплан давно лежал в дрейфе. Местные сновали в шлюпках, наперебой предлагали орехи и фрукты.

– Кстати, Гласс, ты мой орех упаковал?

– Упаковал, сэр.

Алебардщик Гласс был в дурном настроении. Денщик Ричи-Хука улетал в Англию со своим патроном, а Глассу светило и дальше торчать в Африке.

Явился подполковник Тиккеридж.

– Выходит так, что я своим протеже одни несчастья приношу, – заметил он. – Сначала Леонард, потом Эпторп.

– А теперь я, сэр.

– А теперь вы.

– Кажется, наши.

На пристань въехала госпитальная машина, за ней – автомобиль Ричи-Хука. Сам Ричи-Хук, с огромною, словно пораженною слоновьей болезнью, забинтованной ногой, поддерживаемый начштаба, заковылял к трапу.

– Что, без конвоя поедем? – съязвил Ричи-Хук. – Доброе утро, Тиккеридж. Доброе утро, Краучбек. Знаете, в госпитале только и разговоров, что вы моего офицера отравили. Медсестры, так их и так, вчера целый день об этом трещали. Ладно, давайте садиться. Младшие офицеры садятся на судно первыми, сходят последними.

Гай повиновался. Он сел подальше, чтобы свести контакты к минимуму. Затем погрузили Ричи-Хука. Катер развернулся, бригадирский автомобиль стал гудками разгонять флегматичных туземцев, принявших было проводы арестованных за проводы покойника.

* * *

Гидроплан был почтовый. Бригадирский денщик разлегся в хвостовой части фюзеляжа, на мешках и пакетах, и заснул безмятежным сном. Всю дорогу Гая мучили навязчивые воспоминания о том, как он перлюстрировал письма своей роты. Среди солдат то и дело попадались экземпляры, по издержкам воспитания не отметившиеся в начальной школе. Эти строчили с возмутительными орфографическими ошибками, буквально как бог на душу положит. Прочие алебардщики привычно низали пошлости и банальности, в письменных сношеньях, вероятно, отчасти заменявшие им и их корреспондентам убогие радости грубого быта. Каждый бывалый солдат считал своим долгом маркировать конверт аббревиатурой СГП – «скрепил горячим поцелуем». Сейчас эти послания служили постелью бригадирскому денщику.

Гидроплан описал большой круг над зеленым полем, набрал высоту и полетел над городом. Сразу стало намного прохладнее.

Наверно, ложные эмоции последних суток спровоцированы жарой, думал Гай. Ничего, скоро он будет в Англии. А там кажет зубы зима, там падают листья – и бомбы, там пожарища и грохот, там каждую ночь из-под обломков извлекают полуодетых жертв с кошками и спаниелями в окоченевших объятиях. Там, без сомнения, все случившееся с Гаем предстанет в ином свете.

Гидроплан сделал круг над могилой неизвестного белого солдата и взял курс над океаном. На борту были двое убийц Эпторпа, достославного и неистового.

* * *

Процессия медленным маршем двигалась к могиле неизвестного белого солдата. Европейское кладбище оказалось в удобной близости от госпиталя. Полгода передислокаций и ежесекундной готовности к получению приказа никоим образом не повлияли на безукоризненную выправку алебардщиков. Второй батальон построился тотчас, как стало известно о смерти Эпторпа. Батальонный старшина раскатисто отдавал команды, над раскаленною дорогой долго еще висела пыль от шагающих солдатских ботинок. Все, решительно все удавалось алебардщикам в то утро. Гроб несли четверо молодцов одного роста. Горнисты безупречно исполнили сигнал отбоя. Винтовки выстрелили синхронно.

Правда, появление алебардщиков в городе как таковое не произвело должного эффекта. Местные обожали посещать похороны. Они, несомненно, рассчитывали на более драматичное зрелище; увы, никто не рвал на себе волос, не бился головою о крышку гроба. Зато таких шествий колония еще не видела. Покрытый флагом гроб был опущен в могилу с поразительною плавностью. На флаг крестообразно потрусили освященной землицы. Двое алебардщиков лишились чувств и упали навзничь как подкошенные – никто не нарушил церемонии, чтобы оказать им помощь.

Когда все закончилось, Сарум-Смит, тронутый до глубины души, произнес:

– Совсем как похороны сэра Джона Мура в Ла-Корунье[53].

– Может, ты имел в виду похороны герцога Веллингтона?[54] – уточнил де Суза.

– Да, наверно, – согласился Сарум-Смит.

– Может, скинемся на памятник? – предложил подполковник Тиккеридж начальнику штаба.

– Полагаю, это забота родных и близких покойного.

– А они разве богаты?

– Чрезвычайно. Вдобавок ортодоксальные англиканцы. Пожалуй, они не ограничатся простым надгробием.

– Надо же, в один день обоих дядюшек лишиться.

– Представьте, и я о том же подумал. Впрочем, мне Краучбек всегда был гораздо симпатичнее Эпторпа.

1952

Офицеры и джентльмены

Посвящается генерал-майору сэру Роберту Лейкоку, кавалеру ордена Святого Михаила и Святого Георгия 2-й степени, кавалеру ордена Бани 3-й степени, кавалеру ордена «За боевые заслуги»

Каждый воин должен стремиться походить на него.

Книга первая

Счастливые воины

1

Небо над Лондоном сияло оранжевым и багряным великолепием. Создавалось впечатление, что за линию горизонта одновременно опускается дюжина тропических солнц. Многочисленные лучи прожекторов сбегались в пучки, чтобы, замерев на миг, снова разбежаться в разные стороны. В небе то и дело возникали и тут же расплывались черные облачка разрывов, а время от времени сильнейшая огненная вспышка на какое-то мгновение заставляла замереть пламя пожаров. Трассы зенитных снарядов были похожи на гирлянды огней рождественской елки.

– Чистый Тернер! – восхитился Гай Краучбек, впервые ставший свидетелем столь очаровательного зрелища.

– Скорее, Джон Мартин, – не согласился Йэн Килбэнок.

– Нет, – решительно заявил Гай. Он не мог позволить бывшему спортивному журналисту вносить коррективы в свои суждения из сферы изящных искусств. – Только не Мартин. Линия горизонта слишком низка, да и масштаб отнюдь не эпический.

Они стояли в самом начале Сент-Джеймс-стрит. Чуть дальше весело полыхал клуб «Черепаха», и отблески пламени придавали карикатурный вид фасадам зданий начиная от домов на Пиккадилли и кончая дворцом.

– В любом случае здесь слишком шумно, чтобы продолжать дискуссию.

В близлежащем парке грохотали зенитки. Где-то в районе вокзала Виктория прогремела серия взрывов.

С мостовой напротив «Черепахи» группа прогрессивных новеллистов, облаченных в униформу пожарных, лила жиденькую струю воды в окна комнаты для утреннего отдыха.

Гай вспомнил Страстную субботу в Даунсайде. Тогда он был еще совсем ребенком. В его памяти встало ветреное мартовское утро, снова увидел широко распахнутые двери недостроенного крыла аббатства, заходящихся в кашле школьников, трепещущее на ветру белье, пылающую жаровню и священника с кропильницей. Казалось, что патер, как это ни парадоксально, благословляет пламя святой водой.

– «Черепаха» всегда была неважным клубом, – заметил Йэн. – Мой родитель был его членом.

Он зажег погасшую сигару, и в тот же миг где-то на уровне их колен какой-то голос произнес:

– Немедленно погасите огонь!

– Абсолютно нелепое предложение, – сказал Йэн.

Они перегнулись через находящиеся рядом перила и где-то в глубинах узрели каску, украшенную буквами «ГПО» – Гражданская противовоздушная оборона.

– Уйдите в укрытие, – продолжил голос.

Над их головами, во всяком случае, так им показалось, послышался нарастающий вой, за которым последовал сильнейший удар, от которого под их ногами дрогнули камни мостовой. Где-то чуть севернее Пиккадилли небо вспыхнуло ослепительным белым сиянием, а еще оставшиеся целыми стекла окна разлетелись, осыпав улицу смертельно опасным дождем осколков.

– А ведь он, пожалуй, прав. Давай-ка оставим это дело гражданским.

Пехотинец и летчик бодрой рысцой двинулись к ступеням, ведущим в «Беллами». Когда они добрались до ступеней клуба, гул моторов над их головами стих и ночную тишину нарушало лишь потрескивание пламени горящей «Черепахи».

– Весьма ободряющая картина, – сказал Гай.

– Тебе все это в новинку. Но когда картина повторяется из ночи в ночь, становится скучно. Кроме того, все эти носящиеся во все стороны пожарные машины и кареты «скорой помощи» делают наблюдение довольно опасным. Что касается меня, то я предпочел бы провести отпуск в Африке. Но этот выживший из ума маршал авиации не желает меня отпускать. Боюсь, что он воспылал ко мне любовью.

– Ты не должен себя винить. Чего-чего, а этого никто не мог ожидать.

– Естественно.

В вестибюле их с преувеличенной почтительностью приветствовал ночной портье Джоуб. Он уже успел приложиться к бутылке. Его работа в окружении зеркального стекла вела к одиночеству и таила массу опасностей. Поэтому в этом сезоне никто на него не ворчал, когда он позволял себе немного расслабиться. Сегодня Джоуб изображал – сильно при этом пережимая – театрального дворецкого.

– Добрый вечер, сэр. Добро пожаловать домой в Англию, где вы будете пребывать в полной безопасности. Добрый вечер, милорд. Маршал авиации Бич находится в бильярдной.

– О Боже.

– Я посчитал, что будет уместно предупредить вас, милорд.

– Весьма уместно.

– Говорят, что на улице по сточным канавам ручьями текут виски и бренди.

– Ничего подобного, Джоуб.

– Так меня проинформировал полковник Блэкхаус. Он сказал, что все запасы алкоголя клуба «Черепаха», джентльмены, бесполезно уходят в канализацию.

– Мы этого не видели.

– В таком случае, милорд, можете не сомневаться, что все канавы успели осушить пожарные.

Гай и Йэн прошли в холл.

– Выходит, твой маршал авиации все же стал членом клуба.

– Всех это потрясло. Но выборы проходили в то время, которое газеты окрестили «Битвой за Англию», и королевские ВВС на какой-то краткий миг обрели чуть ли ни респектабельность.

– Думаю, что на мне это событие отразится менее скверно, чем на тебе.

– Друг мой, это кошмар для всех. Поверь.

Поскольку окна в комнате для игры в карты разнесло взрывом, любители бриджа, прихватив с собой листы с расписанными пульками, расположились в общем зале.

Если в сточных канавах на улице виски и бренди все же замечены не были, то здесь они действительно лились рекой.

– Привет, Гай. Давненько тебя не видел.

– Я только сегодня вернулся из Африки.

– Странное время ты для этого выбрал. Я на твоем месте предпочел бы задержаться там.

– Меня отослали домой, поскольку я впал в немилость.

– В прошлой войне, когда парни впадали в немилость, их обычно отправляли в Африку. Что будешь пить?

Гай объяснил обстоятельства своего отзыва.

С улицы подошли еще несколько членов клуба.

– Снаружи все спокойно.

– А Джоуб сказал, что улицы кишат пьяными пожарными.

– Джоуб сам надрался.

– Да, на этой неделе он не просыхает. Не смею его осуждать.

– Два бокала вина, Парсонс.

– Но часть прислуги должна оставаться трезвой. Хотя бы на некоторое время.

– А под бильярдным столом засел какой-то парень.

– Кто-то из прислуги?

– Я его прежде не видел.

– Пожалуйста, виски, Парсонс.

– Надеюсь, что нам не придется давать приют ребятам из «Черепахи».

– Они обязательно явятся, как только отмоются. Робкие, тихие парни, которые не причинят нам беспокойства.

– Три виски с содой, Парсонс, пожалуйста.

– Ты слышал, в какое дерьмо Гай угодил в Дакаре? Поведай им, Гай. Классная история.

Гай поведал им классную историю. В этот вечер повторять рассказ ему пришлось еще не единожды.

Из бильярдной появился его зять Артур Бокс-Бендер. Артур был без пиджака, и его сопровождал дружок – тоже член парламента – по имени Элдербери. Тип, надо сказать, довольно мерзкий.

– Ты знаешь, что помешало мне положить последний шар? – сказал Элдербери. – Я на кого-то наступил.

– На кого?

– Я с ним не знаком. Он сидел под столом, и я наступил ему на руку.

– Потрясающе! Он что, вылез?

– Нет. Он прошипел: «Проклятие!»

– Не могу поверить. Парсонс, под бильярдным столом действительно кто-то засел?

– Да, сэр. Новый член клуба.

– Что он там делает?

– Говорит, что подчиняется приказу, сэр.

Два или три любителя бриджа отправились исследовать необычный феномен.

– Парсонс, что означают эти слухи о винных ручьях на улице?

– Я не покидал помещения, сэр. Но многие члены об этом говорят.

Из бильярдной вернулся разведывательный отряд с докладом:

– Все полностью соответствует действительности. Под столом сидит какой-то парень.

– Я помню, что там в свое время любил сиживать этот бедолага Бинки Каванаг.

– Бинки был психом.

– Что же, не побоюсь высказать предположение, что таковым является и этот парень.

– Привет, Гай, – сказал Бокс-Бендер. – А я думал, что ты в Африке.

Гаю пришлось рассказать зятю свою историю.

– Неловко получилось, – заметил Бокс-Бендер.

Томми Блэкхаус с ним согласился.

– Томми, это ты сказал Джоубу о ручьях вина на улице. Как понимать твои слова?

– Это он мне сказал. Я даже выглянул на улицу, чтобы проверить. Не увидел ни капли.

– А в бильярдную ты не заходил?

– Нет.

– Пойди взгляни. Там есть на что стоит посмотреть.

Гай составил компанию Томми. В бильярдной было полно народу, но никто не играл. В тени под столом виднелась фигура человека.

– Как вам там живется? – ласковым тоном поинтересовался Томми. – Может быть, хотите выпить? Или еще что-нибудь?

– Большое спасибо, я в полном порядке. Я всего лишь следую приказу. Во время воздушного налета каждый свободный от службы офицер или рядовой обязан вне зависимости от того, где в этот момент находится, проследовать в ближайшее и наиболее надежное укрытие. Считаю, что, как старший по званию, я должен показывать пример.

– Так точно, сэр. Но не кажется ли вам, что для нас всех там не хватит места?

– Вам следовало укрыться под лестницей или в подвале.

Фигура под бильярдным столом оказалась маршалом авиации. Томми был профессиональным военным, которому еще предстояло делать карьеру, поэтому при встрече со старшим по званию офицером, вне зависимости от рода войск, он всегда старался выглядеть приятным парнем.

– Думаю, что все закончилось, сэр.

– Я не слышал сигнала отбоя.

В этот момент раздался звук сирены, и из-под бильярдного стола выбрался и поднялся на ноги седой, крепко сбитый человек.

– Добрый вечер.

– Краучбек? Я не ошибаюсь? Мы встречались у леди Килбэнок.

Маршал авиации потянулся и стряхнул с себя пыль.

– Мне необходим автомобиль. Позвоните в штаб ВВС, Краучбек, и попросите их прислать сюда машину.

Гай позвонил в колокольчик.

– Парсонс, передайте Джоубу, что маршал желает вызвать машину.

– Будет сделано, сэр.

В крошечных глазках маршала авиации вспыхнул огонек подозрения. Он хотел что-то сказать, но тут же передумал.

– Благодарю, – бросил он и вышел из бильярдной.

– Ты никогда не был чрезмерно общительным, Гай, не так ли?

– Боже? Неужели я гадко себя повел с этим жалким негодяем?

– Боюсь, что он при следующей встрече взглянет на тебя не очень дружелюбно.

– Надеюсь, что он на меня вообще больше не взглянет.

– Должен сказать, что он не такой плохой парень и в настоящее время делает много полезного.

– Не могу представить, какую пользу маршал может принести мне.

– Война будет долгой, Гай. И прежде чем она закончится, может потребоваться помощь всех друзей. Весьма сожалею о твоих неприятностях в Дакаре. Мне вчера попалось на глаза твое личное дело. Впрочем, не думаю, что возникнут какие-то серьезные последствия. Там встречаются кое-какие чертовски глупые положения. Тебе следует сделать так, чтобы оно как можно быстрее попало в верхние эшелоны. До того как пройдет через множество рук.

– Как, черт побери, это сделать?

– Рассказывай о нем.

– Я это делаю.

– Продолжай рассказывать. Повсюду имеются уши.

– У Вирджинии все в порядке? – спросил Гай.

– Насколько мне известно, да. Она съехала с «Клэриджа». Кто-то сказал, что Вирджиния вообще уехала из Лондона. Бомбежки пришлись ей не по вкусу.

По тому, как это было произнесено, Гай понял, что с Вирджинией, возможно, что-то не так.

– Похоже, что ты идешь в гору, Томми.

– О, я просто кручусь поблизости от начальства. Похоже, что возникает весьма привлекательный вариант, о котором я пока не вправе говорить. Через пару дней буду знать точно. Возможно, мне удастся тебя пристроить. Ты уже появлялся в своей части?

– Собираюсь это сделать завтра. Я только сегодня сошел на берег.

– Будь осторожен, иначе можешь попасть под общую раздачу. Я бы на твоем месте как можно больше торчал в «Беллами». В наше время именно здесь раздают самые забавные посты. Конечно, если ты хочешь получить не самую унылую работу.

– Естественно, хочу.

– В таком случае не пропадай.

Они вернулись в зал. После отбоя воздушной тревоги там стало заметно свободнее. Маршал авиации, сидя на каминной решетке, беседовал с двумя членами парламента.

– …Элдербери, вы, заднескамеечники, можете совершить многое, если возьметесь за дело. Давите на министерства. Продолжайте давить…

Йэн Килбэнок словно в театральном фарсе осторожно высунул голову из дверей туалета, в котором скрывался от своего начальства. Увидев шефа, он попытался поспешно втянуть голову обратно, но, увы, опоздал.

– А, Йэн. Вы как раз тот человек, который мне нужен. Двигайте в штаб, узнайте обстановку и позвоните мне домой.

– Узнать о сегодняшнем налете, сэр? Думаю, что он закончился. Они попали в «Черепаху».

– Нет-нет. Вы прекрасно понимаете, что я имею в виду. Речь идет о моей вчерашней дискуссии с маршалом авиации Даймом.

– Я не присутствовал на обсуждении, сэр. Вы меня отослали.

– Тем не менее вам следует быть в курсе…

Однако начинающаяся выволочка так и не обрела законченного вида. Последний мощный аккорд, как хотелось маршалу, так и не прозвучал, поскольку из вестибюля появилась весьма странно иллюминированная фигура. Это был Джоуб. Разыгрывая лишь одному ему известный спектакль, он прихватил из обеденного зала серебряный канделябр о шести рожках. Джоуб держал этот осветительный прибор в высоко поднятой руке, и его ливрею украшали шесть восковых пятен. Присутствующие словно завороженные наблюдали, как эта фантасмагорическая фигура двигается в сторону маршала. Не дойдя нескольких шагов, Джоуб отвесил поклон, и расплавленный воск выплеснулся с канделябра на ковер перед ним.

– Сэр, – торжественным тоном объявил он, – экипаж подан.

Произнеся эти слова, он развернулся и походкой лунатика двинулся туда, откуда появился.

На какой-то момент в зале воцарилась тишина.

– Этот человек… этот человек… – начал маршал авиации, но его голос утонул в общем хохоте.

Элдербери по складу характера был человеком серьезным, но шутка Джоуба повергла его в восторг, который можно было бы назвать несколько экстравагантным. Член палаты общин был зол на маршала авиации, так как не смог положить легкий шар в лузу, наступив на руку сидевшего под столом воина.

– Наш старый, добрый Джоуб, – фыркнул он.

– Одна из его самых лучших выходок.

– Слава небесам, что я задержался и увидел это.

– Чем бы был «Беллами» без него?

– Это дело следует обмыть. Парсонс, выпивку для всех!

Маршал авиации переводил взгляд с одной радостной физиономии на другую. Даже Бокс-Бендер источал веселье, а Йэн Килбэнок ржал даже более непристойно, чем все остальные.

Маршал поднялся с решетки:

– Могу подбросить тех, кому со мной по дороге. Есть желающие?

Лиц, двигающихся в одном с ним направлении, в «Беллами» не оказалось.

Когда маршал авиации закрыл за собой двери, через которые за последние две сотни лет проходили вельможи, шулера, дуэлисты и государственные мужи, он далеко не в первый раз за свое короткое членство спросил себя: так ли респектабелен клуб «Беллами», как о нем говорят?

Как только маршал уселся в машину, снова взвыли сирены воздушной тревоги.

– Домой, – бросил маршал. – Думаю, мы проскочим.

2

Когда Гай добрался до своего отеля, снова началась бомбежка. Но теперь бомбы падали значительно дальше – где-то в районе доков. Спал он неспокойно, а когда его окончательно разбудил сигнал отбоя, встававшее из-за горизонта солнце боролось за обладание небом с заревом пожаров.

Утром ему следовало прибыть в казармы, и он чувствовал себя так же неуверенно, как и в тот день, когда впервые встал под знамена.

Поезда через Черринг-Кросс шли почти по расписанию. Все места в вагоне были заняты. Он поставил один чемодан поперек прохода, а второй – в паре ярдов от первого, создав себе таким образом сидячее место и линию обороны.

Большую часть мест в вагонах занимали военнослужащие со значками корпуса алебардщиков, и их общим местом назначения был казарменный городок. Солдаты забрасывали свои вещмешки в ожидавшие их грузовики и сами карабкались в кузов. Компания молодых офицеров втиснулась в два таксомотора. А в третьем такси в полном одиночестве поехал Гай. Когда он проезжал через КПП, ему показалось, что часовой выглядит как-то нелепо. Такси подкатило к дому Офицерского собрания. Там было пусто. Две первые машины уехали в направлении новых казарм. Оставив багаж в вестибюле, Гай двинулся через площадь к штабному помещению. Навстречу ему шагал взвод солдат с ведрами в руках. Лица воинов, утратив, словно по прихоти Цирцеи, человеческий облик, стали походить на морды каких-то животных. Чей-то придушенный голос скомандовал:

– Равнение направо!

Десять свиных рыл, как будто сошедших с картин Иеронима Босха, повернулись в его сторону.

Растерявшийся от неожиданности Гай автоматически бросил:

– Вольно, капрал!

Он вошел в кабинет начальника штаба и, встав по стойке «смирно», отдал честь. На него из-за стола посмотрели две отвратительные рожи из парусины, резины и талька. Глухой, словно из-под одеяла, голос произнес:

– Где ваш противогаз?

– Остался с остальными вещами в прихожей Офицерского собрания.

– Немедленно отправляйтесь туда и наденьте газовую маску!

Гай отсалютовал, сделал поворот «кругом» и замаршировал к зданию Офицерского собрания. Он натянул противогаз и поправил фуражку перед зеркалом. Всего лишь год назад в этом зеркале он видел парадный головной убор, высокий, синий воротник и свое целеустремленное, полное надежды лицо, теперь же в стекле отражался безобразный хобот. Огорченный своим видом, Гай вернулся в штаб.

Проходящая по плацу рота на сей раз целиком состояла из нормальных, розовощеких лиц. Находящиеся в канцелярии начальник штаба и старшина сидели с открытыми лицами.

– Снимите эту штуковину, – сказал начальник штаба. – Уже двенадцатый час.

Гай стянул противогаз и по всей форме оставил его висеть на груди, дабы тот просушился.

– Неужели вы не знакомы с действующей инструкцией?

– Никак нет, сэр.

– Какого дьявола вы не удосужились это сделать?

– Я только сегодня прибыл из Африки для дальнейшего прохождения службы.

– В таком случае зарубите себе на носу – каждую среду с десяти ноль-ноль до одиннадцати ноль-ноль военнослужащие всех рангов обязаны принимать меры предосторожности на случай газовой атаки. Это постоянно действующее распоряжение.

– Слушаюсь, сэр!

– А теперь доложите, кто вы такой и чего вам надо.

– Лейтенант Краучбек, сэр. Второй батальон Королевской бригады алебардщиков.

– Чушь. Второй батальон пребывает за границей.

– Я сошел с корабля вчера, сэр.

По завершении маскарада с противогазами в памяти присутствующих стали всплывать образы недавнего прошлого.

– Ведь мы с вами раньше встречались, – сказал Гай.

Он узнал в начальнике штаба безымянного майора, ныне пониженного в звании до капитана. Майор возник в Пенкирке, а три дня спустя исчез в Бруквуде.

– Когда началась та большая суматоха, вы командовали ротой.

– Точно. Простите великодушно за то, что я вас не узнал. С тех пор пришлось пережить множество суматошных дней, и через мои руки прошла масса парней. Как вы сюда попали? Разве вы не должны находиться сейчас во Фритауне?

– Значит, вы меня не ждали?

– Ни слова не получил. Боюсь, что ваши бумаги попали в учебный центр. Или в Пенкирк, где расквартирован пятый батальон. А может быть, в Брук-Парк к шестому батальону. Нельзя исключать и того, что они могли оказаться в Штабе специальных операций. За пару последних месяцев мы дьявольски разбухли. Не успеваем следить за бумагами. Что же, здесь у меня дел не осталось. Продолжайте, старшина. Если я вам вдруг понадоблюсь, вы найдете меня в Офицерском собрании. Пошли, Краучбек.

Они вместе вошли в вестибюль. Гай не узнал помещения, где во время Дня посещений потянул колено. Над камином, на месте картины «Неколебимое каре», остался лишь темный прямоугольник. Рында с голландского фрегата, знамя горного племени африди, золоченый бирманский идол, кираса наполеоновских времен, барабан Ашанти, круговая чаша из Барбадоса и мушкет Типу-Султана тоже исчезли.

– Чертовски скверный вид, не так ли? Когда начались налеты, все, что можно, упрятали под землю, – поймав печальный взгляд Гая, сказал начальник штаба и в качестве еще одной яркой иллюстрации мирового падения нравов добавил: – Я тоже потерял одну звездочку.

– Весьма печальное событие, – ответил Гай.

– Честно говоря, я этого ожидал, – продолжил начальник штаба. – Очередное звание мне полагалось только через два года, но я считал, что война сможет несколько ускорить события. Для большинства парней так и случилось. Пару месяцев мне тоже везло. Но затем все пошло прахом.

Огня в камине не было.

– А здесь, однако, холодно, – заметил Гай.

– Точно. Никакой топки до вечера. Выпивки тоже не положено.

– Наверное, так обстоит повсюду?

– Ничего подобного, – сердито бросил начальник штаба. – В других частях ухитряются обеспечить вполне достойное существование. Однако у нашего командира сильно изменился характер. В настоящий момент у нас на повестке дня аскетизм. Начальство верит, что так же обстоят дела во всем корпусе алебардщиков. Поэтому мы ютимся по четыре человека в комнате, а взнос на коллективную кормежку урезан наполовину. По существу, мы перебиваемся лишь на пайке. Подобно диким зверям. – Последняя фраза была произнесена горестным тоном, показавшимся Гаю не очень убедительным. – На вашем месте я не стал бы у нас задерживаться. Да, кстати, каким образом вы здесь очутились?

– Прибыл вместе с бригадным. – Гаю казалось, что это будет самым подходящим объяснением. – Вам, конечно, известно, что он вернулся домой.

– Впервые слышу.

– Вы знаете, что он ранен?

– Нет. До нас, похоже, ничего не доходит. Видимо, они потеряли наш адрес. Корпус алебардщиков прекрасно существовал в прежнем составе. Расширение доставило всем чертовски много неприятностей. У меня отняли денщика. Отняли человека, который верой и правдой служил мне восемь лет. Теперь приходится делить какого-то старого доходягу с полковым врачом. Вот до чего мы докатились. Они даже ликвидировали оркестр.

– Ну и холодище же здесь.

– В моем кабинете есть отопление, но там все время трезвонит телефон. Выбор за вами.

– И что же я теперь должен делать?

– Для меня, дружище, вы еще в Африке. Вас можно было бы отправить в краткосрочный отпуск, но вы не находитесь в нашем распоряжении. Может быть, вы желаете встретиться с командиром? Он мог бы это устроить.

– С тем, у кого изменился характер?

– Ужасно изменился.

– Я не вижу причин для того, чтобы его беспокоить.

– Ясно.

– И что же дальше?

Некоторое время они смотрели друг на друга с безнадежным видом, стоя у каминной решетки.

– У вас с собой должно быть командировочное предписание.

– Ничего у меня нет. Меня отправили, как неодушевленную посылку. Бригадир оставил меня в аэропорту, сказав, что свяжется со мной.

Создавалось впечатление, что начальник штаба на этом исчерпал весь убогий репертуар официальных возможностей.

– Трудно представить, чтобы подобное могло случиться в мирное время, – вздохнул он.

– Совершенно верно.

Гай видел, как безымянный солдат собирает всю свою волю, чтобы решиться на отчаянный шаг.

– Ну хорошо, – наконец произнес он. – Попробую рискнуть. Надеюсь, у вас найдется, на что вы могли бы употребить небольшой отпуск?

– Я обещал кое-что сделать для Эпторпа. Вы, наверное, помните его по Пенкирку.

– Да, помню, и очень хорошо. – Возрадовавшись тому, что обрел наконец интеллектуальную опору, начальник штаба продолжил: – Эпторп. Офицер с временным званием, который каким-то непостижимым образом стал заместителем командира батальона. Тогда мне показалось, что он слегка повредился мозгами.

– Теперь он мертв. Я обещал, что соберу все его пожитки и передам их наследнику. За несколько дней я смог бы это сделать.

– Превосходно. Если кто-то возжаждет крови, то у нас найдется два способа их усмирить. В зависимости от того, как обернется дело, мы сможем представить это как отпуск по семейным обстоятельствам либо как отпуск по прибытии. Останетесь на общий офицерский ланч? Я бы на вашем месте этого делать не стал.

– Не останусь, – ответил Гай.

– Если поболтаетесь поблизости, может подвернуться транспорт до станции. Раньше я мог бы устроить для вас машину, но теперь с этим покончено.

– Я закажу такси.

– Вы знаете, где найти телефон? Не забудьте бросить в коробку два пенса. А я, пожалуй, вернусь в кабинет. Здесь, как вы справедливо заметили, жуткий холод.

Гай ненадолго задержался. Он прошел в офицерскую столовую, с хоров которой еще совсем недавно доносились звуки «Ростбиф старой Англии». Со стен комнаты исчезли портреты, так же как и серебро из сервантов. Теперь офицерская столовая ничем не отличалась от столовки в Кат-аль-Имара. Из служебного помещения возникла девица из территориальной службы. Девица насвистывала какую-то мелодию. Увидев Гая, она, не переставая свистеть, стала накрывать скатертью голые доски стола.

Из бильярдной доносился стук шаров. Заглянув туда, Гай первым делом узрел затянутый в хаки обширный зад. Игрок нанес удар и промазал довольно легкий шар. На стене висел расшитый красным китель. Гай узнал в игроке немолодого полковника, ошивавшегося без дела в офицерском клубе еще год назад. «Сгоняем до сотни? – рефреном повторял он, добавляя: – В газетах опять ничего нового.

– Простите, что помешал, сэр, – сказал Гай.

– Позволяет немного расслабиться, – заметил полковник. – Может быть, сгоняем до сотни?

– Боюсь, что у меня нет времени, сэр. Я должен ехать.

– Здесь все постоянно куда-то уезжают, – сказал полковник и принялся изучать позицию своего шара, казавшуюся Гаю абсолютно безнадежной.

Затем он нанес сильнейший удар. Все три шара разлетелись в разные стороны. Ударяясь друг о друга и отскакивая от бортов, они долго носились по сукну, но затем красный шар замедлил движение и покатился к углу стола. Он катился все медленнее и наконец намертво остановился на самом краю лузы. Выдержав паузу, шар каким-то непостижимым образом возобновил движение и провалился в лузу.

– Честно говоря, это чистое везение, – сказал полковник.

Гай выскользнул из бильярдной и осторожно притворил за собой дверь. Взглянув назад через стекло двери, он явился свидетелем очередного удара. Полковник вернул красный шар на положенное ему место и, изучив весьма неблагоприятное расположение других шаров, небрежно переместил с помощью своих пухлых пальцев красный на три дюйма влево. После этого Гай оставил полковника наедине с его мелким преступлением. Как постоянные посетители Офицерского собрания величали этого типа? Буйвол? Крошка? Гиппопотам? Прозвище полковника никак не желало возникать в памяти.

Когда к нему вернулись гораздо более суровые земные мысли, он прошел к телефону и вызвал такси.

Итак, начиналась вторая фаза его паломничества. Первая фаза началась с посещения могилы сэра Роджера. Сейчас, как и тогда, ему предстояло продемонстрировать чувство сострадания. Следовало умиротворить дух покойного. Прежде чем продолжить искать удачу на королевской службе, ему надо получить и передать по назначению пожитки Эпторпа. В течение нескольких ближайших дней он должен побывать в Саутсэнде и Корнуолле. В непролазных чащобах военной Англии ему предстояло разыскать лесного человека по имени Болтун Корнер.

Гай задержался в передней и просмотрел книгу посетителей. Его интересовал список гостей прошлогодней декабрьской встречи. Сразу под именем Тони Бокс-Бендера он увидел запись: «Джеймс Пенденнис Корнер». Однако колонка, где следовало быть адресу, оказалась пустой.

3

Последний урок в подготовительной школе Богородицы-Победительницы, временно расположенной в Матчете. Чтение отрывков из Ливия в классе мистера Краучбека. Окна закрыты светомаскировкой. Шипит газовый камин. Привычный запах мела и чернил. Пятый класс дремлет после урока футбола, мечтая о вечернем чае. До звонка остается двадцать минут, и разбор текста приближается к невыученным пассажам.

– Простите, сэр, правда ли, что благословенный Жервез Краучбек был одним из ваших предков?

– Вряд ли его можно назвать прямым предком, Грисуолд. Ведь он был священнослужителем. А его брат, потомком которого я являюсь, к моему великому сожалению, вел себя не столь отважно.

– Но он же не стал конформистом, не так ли?

– Нет. Но держался ниже травы и тише воды. Так же как и его сын.

– Сэр, расскажите нам, пожалуйста, как был схвачен Благословенный Жервез.

– Но я вам это уже рассказывал.

– В тот день, сэр, многие из нас отсутствовали, а я так и не понял, что произошло. Его, кажется, выдал эконом. Я не ошибаюсь?

– Нет, это вовсе не так. Чаллонер неверно интерпретировал выдержки из хроник святого Омера, и с тех пор его ошибка кочует из одной публикации в другую. Все наши люди хранили верность. Выдал его шпион, который попросил убежища в Бруме, выдав себя за католика.

Пятый класс удовлетворенно расслабился. На авансцену выступили древние Краучбеки, и для Ливия не осталось места.

– Отец Жервез обитал в северной башенке внешнего двора. Чтобы понять, как это произошло, вы должны хорошо знать Брум. Там имеется лишь один внешний двор между домом и главной дорогой. Запомните, что каждый приличный дом стоит либо на дороге, либо на берегу реки, либо на утесе. Парк – место лишь для охотничьего домика. Богачи стали прятаться от народа только после Реформации…

Разговорить старого Краучбека не составляло труда. Особенно преуспевал в этом Грисуолд-старший, с дедом которого учитель был хорошо знаком. Прошло двадцать минут.

– …когда его вторично допрашивали на Совете, он был настолько слаб, что ему даже позволили сидеть, предоставив табурет.

– Простите, сэр, звонок.

– Неужели? Боже, боюсь, что я чрезмерно увлекся и злоупотребил вашим временем. Что ж, начнем завтра с того места, на котором остановились. Я жду от вас подробного, глубокого анализа.

– Спасибо, сэр, и доброй ночи. Ваш рассказ о благословенном Жервезе был просто потрясным.

– Доброй ночи, сэр!

Мальчишки разбежались. Мистер Краучбек застегнул пальто, повесил через плечо противогаз и с карманным фонариком в руке начал спускаться с холма, погружаясь в море тьмы.

Отель «Морской», где мистер Краучбек обитал вот уже девять лет, был забит до отказа так, словно наступил пик летнего сезона. Все кресла в общей гостиной были заранее забронированы. На них лежали книги или рукоделие, призванные обозначить права на данную территорию, пока сами скваттеры наслаждались прогулкой в тумане.

Мистер Краучбек сразу проследовал в свои комнаты, но, повстречав на повороте лестницы мисс Вейвсаур, был вынужден остановиться и прижаться в угол, чтобы позволить даме пройти.

– Добрый вечер, мисс Вейвсаур.

– О! А я вас ждала, мистер Краучбек. Не могли бы вы уделить мне несколько мгновений?

– Конечно, мисс Вейвсаур.

– Я хочу поговорить с вами о том, что случилось сегодня, – прошептала она, – и не желаю, чтобы меня услышал мистер Катберт.

– Как это таинственно! Но я уверен, что у меня нет никаких секретов от семейства Катбертов.

– Но зато они имеют секреты от вас. Назревает заговор, о котором вам следовало бы знать.

Мисс Вейвсаур развернулась и взяла курс на гостиную мистера Краучбека. Он открыл дверь и отступил в сторону, чтобы пропустить ее первой. Когда они вошли, им в нос ударил сильный запах псины.

– Какой прекрасный мужской дух, – заметила мисс Вейвсаур.

Феликс, золотистый ретривер, поднялся с места, встал на задние лапы и уперся передними в грудь мистера Краучбека.

– Лежать, Феликс. Лежать, мой мальчик. Надеюсь, что его выгуливали.

– Миссис Тиккеридж и Дженнифер долго гуляли с ним во второй половине дня.

– Какие милые люди. Присаживайтесь, а я тем временем избавлюсь от этого нелепого газового мешка.

Мистер Краучбек проследовал в спальню, повесил пальто и противогаз, изучил в зеркале свою далеко не юную физиономию и возвратился к мисс Вейвсаур.

– Итак, в чем же состоит этот зловещий заговор?

– Они хотят вас выселить, – ответила мисс Вейвсаур.

Мистер Краучбек осмотрел свою видавшую виды маленькую комнату, заполненную мебелью, книгами и фотографиями.

– Не думаю, что подобное возможно, – сказал он. – Катберты после стольких лет никогда так не поступят. Видимо, вы их неправильно поняли. В любом случае они сделать этого не могут.

– Могут, мистер Краучбек. На основании одного из этих новых законов. Сегодня здесь был какой-то офицер (во всяком случае, он был одет как офицер) – совершенно ужасающая личность. Он считал комнаты и изучал регистрационную книгу. Офицер говорил о возможности занятия всего отеля. Мистер Катберт объяснил ему, что некоторые из нас являются постоянными жильцами, а остальные эвакуировались из мест, подвергающихся бомбежкам, и в массе своей являются женами тех, кто находится на фронте. Затем этот так называемый офицер спросил: «А кто такой человек, который занимает две комнаты?» И вы знаете, что сказал ему мистер Катберт? Он сказал: «Этот человек работает в городе школьным учителем». Так характеризовать вас, мистер Краучбек?

– Что же, сдается мне, что я таковым и являюсь.

– Я едва не оборвала их, чтобы сказать, кто вы такой, но, к сожалению, не была участницей разговора. По правде говоря, думаю, они не подозревали, что я нахожусь в зоне слышимости. Но я кипела гневом. Затем офицер спросил: «Средней или начальной?» Когда мистер Катберт ответил: «Частной», – офицер рассмеялся и сказал: «Приоритет равен нулю». После этого, будучи не в силах совладать с собой, я просто встала, посмотрела в их сторону и, не проронив ни слова, вышла из комнаты.

– Думаю, что вы поступили весьма мудро.

– Но какая безмерная наглость!

– Уверен, что это ничем не кончится. В наши дни самые разные люди проводят самые разные обследования в самых разных местах. Полагаю, что в этом есть необходимость. Считайте это лишь заурядным событием. Катберты так никогда не поступят. После стольких лет.

– Вы слишком доверчивы, мистер Краучбек. Вы относитесь ко всем так, словно имеете дело с джентльменом. Этот офицер определенно таковым не был.

– Благодарю, мисс Вейвсаур, что вы меня предупредили. Это большая любезность с вашей стороны.

– Я горю возмущением.

Когда мисс Вейвсаур удалилась, мистер Краучбек снял ботинки и носки, отстегнул воротничок, освободился от сорочки и, оставшись перед рукомойником лишь в брюках и нижней рубашке, тщательно помылся холодной водой. Затем он облачился в свежую сорочку, пристегнул чистый воротничок, натянул чистые носки, сунул ноги в изрядно поношенные шлепанцы и влез в слегка поношенный пиджак, сшитый из той же ткани, что костюм, который он носил днем. После этого он привел в порядок волосы. Все это время он думал совсем не о том, что открыла ему мисс Вейвсаур. Эта дама испытывала к нему рыцарскую преданность с того момента, как обосновалась в Матчете, над чем без лишней деликатности подшучивала его дочь Анджела. За все шесть лет знакомства мистер Краучбек обращал очень мало внимания на то, что говорила ему мисс Вейвсаур. Вот и сейчас он, отмахнувшись от заговора Катбертов, сосредоточил внимание на двух проблемах, которые появились вместе с утренней почтой. Мистер Краучбек был человеком с устоявшимися привычками и с давно сформировавшимися позициями. Сомнения были ему чужды. Этим утром между мессой и началом уроков он стал жертвой двух покушений со стороны незнакомого мира на его привычное существование.

Самым серьезным из них был объемистый пакет, изрядно потрепанный от прикосновения множества неуклюжих чиновничьих лап. Пакет был облеплен огромным числом американских почтовых марок, таможенными декларациями и штампами цензуры.

Выражение «Посылка из Америки» только начинало появляться в лексиконе англичан. Перед ним явно была одна из этих новинок. Три его внучки из семейства Бокс-Бендер были отправлены в безопасное место в Новую Англию. «Как мило и как глупо», – подумал он и отнес посылку в свою комнату для последующего изучения.

И вот теперь он с помощью маникюрных ножниц разрезал бечевку и стал расставлять по порядку содержимое пакета на столе. Вначале на свет появились шесть банок «Пулитцеровского супа». Супы имели разнообразные и весьма привлекательные названия, но именно суп являлся одним из немногих предметов питания, в котором отель «Морской» не испытывал недостатка. Кроме того, мистер Краучбек всегда подозревал, что любая заключенная в банки пища произведена из чего-то отвратительного.

– Глупые девчонки. Однако осмелюсь предположить, что наступит день, когда мы будем рады и этому.

За банками супа последовал прозрачный пакет с черносливом, а за ним небольшая, но весьма увесистая, консервная банка с этикеткой: «Бриско: вещь необходимая в каждом доме». Никаких указаний на функциональное предназначение необходимой вещи не имелось. Что это может быть? Мыло? Концентрированное топливо? Крысиный яд? Крем для обуви? Надо будет проконсультироваться с миссис Тикеридж. Затем на свет появилась более крупная, но куда более легкая банка под названием «Юмкранч». Она должна была содержать нечто съедобное, поскольку на этикетке изображалась тучная и явно скверно воспитанная девчонка. Девчонка размахивала ложкой, явно требуя для себя содержимое банки. Последним и самым странным предметом явилась бутылка, заполненная чем-то сильно смахивающим на мокрые искусственные жемчужины. Этикетка на бутылке гласила: «Коктейльный лучок». Неужели случилось так, что этот весьма далекий, но изобретательный народ, который с такой щедростью (и без всякой на то необходимости) предоставил убежище его внучкам, народ, главной целью которого, судя по всему, было нарушение природных процессов, ухитрился вывести содержащий алкоголь лук?

Энтузиазм мистера Краучбека сошел на нет, и он принялся изучать дар с некоторым раздражением. Сыщется ли в этом наборе экзотических яств что-нибудь для Феликса. Выбирать явно приходилось между «Бриско» и «Юмкранчем».

Он встряхнул банку с «Юмкранчем». В ней что-то загремело. Раскрошенное печенье? Феликс поднялся и вытянул свою мохнатую морду.

– «Юмкранч»? – соблазнительно приподняв банку, спросил мистер Краучбек.

Хвост Феликса застучал по ковру.

И в этот момент мистером Краучбеком вдруг овладели самые темные подозрения. А что, если этот самый «Юмкранч» являет собой один из новых патентованных пищевых припасов, о которых он недавно слышал? Ведь он может оказаться «обезвоженной» пищей, которая (если употребить ее без надлежащей подготовки) страшно разбухает в желудке и грозит смертью.

– Нет, Феликс, – сказал он, – никаких «Юмкранчей». Во всяком случае, до тех пор, пока я не спрошу миссис Тикеридж.

Одновременно он решил проконсультироваться с этой леди и по другой проблеме, а именно о странной открытке Тони Бокс-Бендера и не менее странном письме Анджелы Бокс-Бендер.

Открытка была вложена в письмо. Он взял оба послания в школу и в течение дня несколько раз перечитал.

Письмо гласило:

Лоуер-Чиппинг Мэнор,

около Тетбери

Дорогой папочка!

Наконец-то я получила весточку от Тони. О своей жизни бедный мальчик почти ничего не написал, но какая радость узнать, что он в безопасности. До сегодняшнего утра я и не подозревала, насколько сильно тревожилась. Ведь, в конце концов, человек, который написал нам, что видел Тони в колонне военнопленных, мог и ошибиться. Теперь мы знаем точно.

Мне кажется, Тони считает, что мы можем посылать ему все, в чем он нуждается, но Артур, который изучил вопрос, это отрицает. Говорит, что соглашения подобного рода отсутствуют. Артур говорит, что не смог установить контакт с посольствами нейтральных стран, и считает, что я не должна писать в Америку. Отправлять можно лишь обычные посылки Красного Креста, и они получают их вне зависимости от того, оплачиваем ли мы посылки или нет. Артур утверждает, что посылки формируются на научной основе и содержат все необходимые калории, и говорит, что в лагере военнопленных не может быть разных законов для богатых и бедных. Мне кажется, он некоторым образом прав.

Девочкам, судя по всему, Америка безумно нравится.

Как обстоят дела в твоей, описанной еще Диккенсом школе?

С любовью

Анджела.

В открытке Тони было написано:

Раньше писать не позволяли. Теперь нахожусь в постоянном лагере. Встретил кучу старых приятелей. Не мог бы папа устроить посылки через нейтральные посольства? Это чрезвычайно важно, и все говорят, что это самый быстрый и наиболее надежный способ. Пришлите, пожалуйста, сигареты, шоколад, светлую патоку, консервированное мясо и рыбу (всех видов). Глюкозу «Д», сухое печенье (галеты), сыр, ириски, сгущенное молоко, спальный мешок из верблюжьей шерсти, надувную подушку, перчатки, щетку для волос. Не могли бы оказать помощь находящиеся в США девочки? Пришлите «Поваренную книгу Булестена». «Eucris» Трампера. И теплые шлепанцы.

В корреспонденции мистера Краучбека имелось еще одно письмо. Письмо его опечалило, хотя (в отличие от двух других) и не порождало проблем. Его виноторговец сообщал, что его подвалы частично разрушены вражескими бомбежками, но при этом выражал надежду, что сможет продолжать ограниченное снабжение постоянных клиентов. Виноторговец добавлял, что не в состоянии выполнять какие-либо специфические заказы. Ежемесячные посылки впредь будут формироваться из доступных запасов. Поскольку воровство и бой бутылок стали на железных дорогах обычным делом, клиентов просят немедленно сообщать обо всех потерях.

Посылки, подумал мистер Краучбек. Похоже, что сегодня все так или иначе связано с посылками.

* * *

После ужина, следуя более чем годичной традиции, мистер Краучбек встретился в общей гостиной с миссис Тикеридж.

Их беседа, как всегда, началась с обсуждения дневных экзерсисов Феликса. Затем мистер Краучбек сказал:

– Гай вернулся домой. Надеюсь, что мы его скоро увидим здесь. Его планы мне не известны. Думаю, что это нечто весьма секретное. Он прибыл вместе со своим бригадиром – человеком, которого вы зовете Бен.

Миссис Тикеридж тем же днем получила от мужа письмо, в котором тот прозрачно намекал на то, что бригадир Ритчи-Хук влип в очередную неприятную историю. Будучи прекрасно ориентированной в вопросах служебной морали, миссис Тикеридж поспешила сменить тему беседы:

– Как поживает ваш внук?

– Именно об этом я и хотел с вами посоветоваться. Моя дочь получила его открытку. Вы не возражаете, если я вам ее покажу. Так же как и ее письмо. Меня они ввели в замешательство.

Миссис Тикеридж взяла оба документа и, внимательно их изучив, произнесла:

– Не помню, чтобы я когда-нибудь читала «Eucris» Трампера.

– Нет-нет. В замешательство меня привело вовсе не это. «Eucris» – лосьон для волос. Я тоже им пользовался, когда мог это себе позволить. Но не кажется ли вам странным, что в первом письме домой он просит вещи только для себя? Это совершенно на него не похоже.

– Полагаю, что бедный мальчик страшно голоден.

– Уверен, что нет. Военнопленные получают полный армейский рацион. Мне известно, что это регулируется специальным международным соглашением. Вы не думаете, что это какой-то код? Глюкоза «Д», например. Кто слышал о глюкозе «Д»? Не сомневаюсь, что Тони ее в жизни не видел. Кто-то ему это подсказал. Вы можете поверить в то, что в своем первом письме к матери мальчик, зная о том, как она тревожится, не упомянул бы о чем-то более важном, нежели глюкоза «Д»?

– Но, возможно, он действительно очень голоден.

– Даже если это так, он должен принимать во внимание чувства матери. Вы прочитали ее письмо?

– Да.

– Я уверен, что она взялась за дело не с того конца. Мой зять – член палаты общин, и, как мне кажется, он заразился там довольно странными идеями.

– Нет. Об этом говорили по радио.

– По радио, – произнес мистер Краучбек самым горьким тоном, на который был способен. – Радио. Только о таких вещах оно и способно вещать. Мне эта идея представляется крайне неуместной. Почему мы не можем посылать тем, кого любим, то, что хотим, – пусть даже глюкозу «Д».

– А мне кажется, что во время войны все должно делиться поровну.

– С какой стати? А я-то думал, что в военное время следует делиться менее чем когда-либо. Как вы заметили, мальчик может по-настоящему голодать. Если ему так хочется глюкозы «Д», то почему я не могу ему ее послать? Почему мой зять должен искать помощи у иностранцев? В Швейцарии живет человек, который из года в год приезжал сюда и постоянно гостил в Бруме. Я знаю, что он был бы рад помочь Тони. Почему он не должен этого делать? Я не понимаю.

Миссис Тикеридж, чувствуя на себе недоуменный взгляд старика, попыталась найти нужный ответ, но из этого ничего не вышло.

– В конце концов, – продолжил он, – каждый подарок говорит о вашем желании дать кому-то нечто такое, чего нет у других. Даже если это всего-навсего кувшинчик для сливок на свадьбу. Я не удивлюсь, если правительство своим следующим шагом не попытается запретить нам молиться за своих близких. – Оценив с печальным видом подобную возможность, мистер Краучбек добавил: – Я не хочу сказать, что кому-то до смерти нужен кувшинчик для сливок, но Тони действительно нуждается в тех вещах, о которых просит. Все это неправильно. Я не очень большой специалист что-то объяснять, но я знаю, что это неправильно.

Миссис Тикеридж молча продолжала штопать свитер Дженнифер. Она тоже не была экспертом по части разъяснения. Тем временем мистер Краучбек, выбравшись из тенет своего недоумения, заговорил снова:

– А что такое «Бриско»?

– «Бриско»?

– И «Юмкранч»? Оба эти вещества в данный момент находятся в моей комнате, и я не имею понятия, что с ними делать. Они прибыли из Америки.

– Я знаю, о чем вы говорите. Я видела их рекламу в журнале. «Юмкранч» – это то, что они едят на завтрак вместо овсянки.

– А Феликсу он подойдет? Не разорвет ли пса изнутри?

– Феликс будет в восторге. А второй продукт они используют вместо лярда.

– Жирновато для собаки, не так ли?

– Боюсь, что так. Полагаю, миссис Катберт была бы весьма благодарна, если бы вы отдали эту вещь ей на кухню.

– Нет ничего, чего бы вы не знали.

– Кроме лосьона для волос Трампера. Даже забыла, как он называется.

Вскоре мистер Краучбек откланялся, взял Феликса и выпустил пса в темноту. Он не забыл прихватить с собой банку «Бриско», чтобы доставить в «личный кабинет» хозяйки гостиницы.

– Миссис Катберт, это мне прислали из Америки. Это лярд. Миссис Тикеридж считает, что вы сможете найти ему применение на кухне.

Миссис Катберт приняла банку и выразила благодарность, почему-то при этом запинаясь.

– Мистер Катберт хотел бы с вами кое о чем поговорить.

– Я к его услугам.

– Жизнь становится такой трудной. Я сейчас его приведу, – закончила она.

Мистер Краучбек остался ждать в «личном кабинете». Вскоре миссис Катберт вернулась. Мистера Катберта с ней не было.

– Он сказал, чтобы с вами поговорила я. Не знаю, право, с чего начать. Все это из-за войны, из-за новых постановлений и из-за офицера, который явился к нам сегодня. Это был начальник квартирьеров. Вы же понимаете, мистер Краучбек, что здесь нет ничего личного? Мы всегда старались вам угодить, предоставляли вам всякого рода поблажки, не требовали плату за собачью еду. Не возражали, что вы получаете вино со стороны. Некоторые гости не раз выражали недовольство тем, что вы пользуетесь здесь особыми привилегиями.

– Вы никогда не слышали от меня каких-либо жалоб, – сказал мистер Краучбек. – Я вполне удовлетворен. Вы делаете все, что возможно в данных обстоятельствах.

– Вот именно, – подхватила миссис Катберт, – в «обстоятельствах».

– Мне кажется, я знаю, что вы хотите мне сказать, миссис Катберт. И в этом, поверьте, нет никакой необходимости. Если вы опасаетесь, что я вас покину в тот момент, когда вы переживаете трудности, покину после стольких лет, прожитых мной в комфорте, то можете не волноваться. Я знаю, что вы делаете все, что в ваших силах, и я искренне вам за это благодарен.

– Благодарю вас, сэр. Это не совсем то… Думаю, будет лучше, если с вами поговорит мистер Катберт.

– Он может заглянуть ко мне в любое время. Но не сейчас. Мне предстоит еще изгнать Феликса с моей кровати. Спокойной ночи. Надеюсь, что та банка окажется полезной.

– Спокойной ночи, сэр, и большое спасибо.

На лестнице его встретила мисс Вейвсаур.

– О, мистер Краучбек! Я не могла не заметить, что вы зашли в «личный кабинет». Все ли в порядке?

– Да. Надеюсь, что так. Я отнес банку лярда миссис Катберт.

– И они не упоминали о том, что я вам сегодня говорила?

– Катберты, похоже, обеспокоены падением качества услуг. Думаю, что мне удалось их успокоить. Для них, как и для нас всех, наступили трудные времена. Спокойной ночи, мисс Вейвсаур.

4

Тем временем слова, сказанные в «Беллами», неуклонно поднимались по служебной лестнице. В то самое утро в глубоком бомбоубежище в мягкой постели лежала весьма важная и чрезвычайно энергичная личность. Личность при помощи служебных записок определяла, что следует совершить в этот день стоящей в боевом порядке империи.

Прошу в течение дня письменно в краткой форме доложить мне, почему бриг. Ритчи-Хук был освобожден от командования бригадой.

И двадцать четыре часа спустя, почти в ту минуту, когда класс мистера Краучбека приступил к анализу пропущенного текста Ливия, из той же горы подушек последовал указ:

Премьер-министр военному министру.

Я издал директиву, что ни один командир не может быть наказан за свои ошибки в выборе действий по отношению к противнику. Эта директива была грубым и злонамеренным образом нарушена в деле полковника (в прошлом бригадира) Ритчи-Хука из Королевского корпуса алебардщиков. Прошу Вас дать мне заверения, что как только этот отважный и инициативный офицер окажется годным к активной службе, ему будет обеспечена подходящая должность.

Телефоны и пишущие машинки передали сей трубный глас во все необходимые инстанции. Весьма значительные лица звонили лицам менее значительным, а те, в свою очередь, связывались с лицами, не имеющими никакого значения. Где-то на этой нисходящей линии возникло имя Гая, поскольку Ритчи-Хук, даже в палате госпиталя «Милбанк», не забывал о соучастнике своего проступка. Бумаги с резолюцией «Переданы для незамедлительного исполнения» перекочевывали из корзины «Входящие» в корзину «Исходящие» до тех пор, пока не достигли уровня моря в лице начальника штаба казарменного городка алебардщиков.

– Старшина, имеется ли у нас адрес места, где должен проводить отпуск мистер Краучбек?

– Отель «Морской», в Матчете, сэр.

– В таком случае направьте ему предписание немедленно прибыть в Штаб специальных операций.

– Могу я сообщить ему адрес?

– Не можете. Это совершенно секретная информация.

– Слушаюсь, сэр.

Десять минут спустя начальник штаба заметил:

– Старшина, если мы не сообщим мистеру Краучбеку адреса, то каким образом он узнает, куда ему следует прибыть?

– Так точно, сэр.

– Нам следует обратиться в Штаб специальных операций.

– Так точно, сэр.

– Но здесь указано: «Для немедленного исполнения».

– Так точно, сэр.

Затем эти оба не имеющих никакого значения лица долго сидели в задумчивости, предаваясь отчаянию.

– Думаю, сэр, что лучше всего направить ему предписание с одним из офицеров.

– Мы можем кем-нибудь пожертвовать?

– Имеется один, сэр?

– Полковник Троттер?

– Так точно, сэр.

Джамбо Троттер, как следовало из его прозвища, был тяжеловесным занудой, но в то же время пользовался популярностью. Он вышел в отставку в чине полного полковника еще в 1936 году. Уже через час после объявления войны отставник появился в казарме и с тех пор ее не покидал. На службу его никто не призывал. В то же время никто не удосужился поставить под сомнение необходимость его присутствия. Возраст и чин делали Джамбо совершенно бесполезным для каких-либо обязанностей по казарме. Он дремал за газетой, топтался вокруг бильярдного стола, с широкой улыбкой следил за шумными спорами молодых офицеров во время так называемых «Дней посещений» и регулярно участвовал в построениях на молитву. Время от времени Джамбо высказывал пожелание «отправиться на фронт, чтобы хорошенько врезать бошам». Но в основном он занимался тем, что спал. Именно его побеспокоил Гай в бильярдной во время своего последнего посещения казарменного городка.

Раз или два в неделю у капитана-коменданта в его новой роли строгого радетеля дисциплины возникало желание сказать Джамбо пару ласковых, но эти слова так и не были произнесены. Комендант служил под командованием Джамбо во Фландрии и с тех пор стал уважать его за полнейшую невозмутимость в самых опасных или трудных обстоятельствах. Комендант охотно подписывал увольнительные старика и позволял жить по собственному расписанию.

* * *

Казарменный городок алебардщиков и Матчет разделяли сто пятьдесят миль. Немногие незаменимые пожитки Джамбо вполне умещались в стандартном металлическом кейсе для униформы и саквояже «Гладстон» из свиной кожи. Но оставалась постель. «Никогда не выезжать без собственной постели и запаса еды хотя бы на одну заправку – таков закон жизни», – любил повторять Джамбо. Одним словом, багаж показался несколько чрезмерным для немолодого денщика Джамбо – алебардщика Бернса. С этим добром невозможно втиснуться в поезд, сказал он начальнику транспортной службы городка. Кроме того, каждый подданный короля должен держаться подальше от железных дорог. Так говорили по радио. Поезда нужны для переброски войск, и им с учетом их боевой задачи от железных дорог следует держаться подальше, пояснил Бернс. Начальником транспортной службы был слегка лысоватый и вполне миролюбиво настроенный кадровый унтер. Одним словом, машину Джамбо получил.

Ранним утром очередного дня эпохи постоянно возрастающих трудностей автомобиль уже стоял у дверей Офицерского собрания. Багаж закрепили ремнями на запятках. Шофер и денщик ждали рядом с машиной. Через некоторое время в дверях появился Джамбо. Утро было прохладным, и его мундир был застегнут на все пуговицы. Полковник потягивал первую после завтрака трубку, а под мышкой держал прихваченный в приемной «Таймс» – единственный, поступающий в Офицерское собрание экземпляр. Солдаты вытянулись в приветствии. Джамбо послал им милостивую улыбку и поднес затянутую в подбитую мехом перчатку руку к козырьку своей красной фуражки. Немного поколдовав вместе с водителем над картой, он распорядился сделать крюк, чтобы к ланчу оказаться в районе офицерской столовой дружественной военной части. После этого Джамбо угнездился на заднем сиденье. Бернс завернулся в плед и занял место за спиной водителя. Прежде чем дать приказ к отъезду, полковник внимательно ознакомился с разделом газеты, озаглавленным «Смерти».

Начальника штаба, следившего из окна своего офиса за этой степенной процедурой отъезда, вдруг осенила светлая мысль.

– Старшина, разве мы не могли пригласить мистера Краучбека сюда и сообщить ему адрес?

– Так точно, сэр.

– Поздно. Замена одного приказа другим меняет порядок, что означает беспорядок, не так ли?

– Так точно, сэр.

Автомобиль двинулся по засыпанной гравием дорожке к караульной будке. Со стороны могло показаться, что машина уносит на долгий уик-энд из Лондона в родное поместье престарелого магната, так как это было до начала тотальной войны.

* * *

Миссис Тикеридж была с давних пор знакома с полковником Троттером. Вернувшись вместе с Дженнифер после прогулки с Феликсом, она застала его дремлющим в гостиной отеля. Полковник приоткрыл тяжелые веки мешковатых глаз и воспринял появление женщин без каких-либо признаков удивления.

– Привет, Ви. Привет, Креветка. Очень рад с вами снова повидаться.

Сказав это, он сделал попытку подняться с кресла.

– Сиди, Джамбо. Какого дьявола ты тут делаешь?

– Жду чай. Похоже, что здесь все спят на ходу. Мне сказали, что чай «закрыт». Какое нелепое выражение! Пришлось направить денщика Бернса в кухню, чтобы он заварил свежий. Насколько я понимаю, он встретил отпор со стороны какого-то гражданского повара. Старому алебардщику удалось довольно быстро взять верх. Кроме того, я встретил некоторое сопротивление в связи с расквартированием. Бой попыталась дать окопавшаяся в конторе женщина. Заявила, что мест нет. Но и эта проблема скоро нашла решение. Моя походная кровать – в ванной комнате. Там же и мои пожитки. Женщине это решение, похоже, тоже пришлось не по вкусу. Пришлось ей напомнить, что идет война.

– Побойся Бога, Джамбо. Здесь на весь наш кагал только две ванные.

– Это ненадолго. В эти дни всем приходится идти на жертвы. Бернс и водитель расквартировались в городе. Надеюсь, старый алебардщик сумел расположиться с комфортом. Как видишь, и я пошел на жертвы. Никаких походных кроватей в оставшейся для гражданских лиц ванной комнате!

В этот момент появился Бернс с заставленным подносом в руках.

– Ну и чай, Джамбо! – не удержалась миссис Тикеридж, когда поднос был помещен на столик рядом с полковником. – Мы не видим здесь ничего подобного. Горячие тосты со сливочным маслом. Сэндвичи. Яйцо. Вишневый пирог!

– Я немного проголодался и приказал Бернсу порыскать по округе.

– Бедная миссис Катберт. Бедные мы. Теперь нам не видать масла целую неделю.

– Я разыскиваю парня по имени Краучбек. Женщина в конторе сказала, что его сейчас нет. Ты его знаешь?

– Очаровательный, слегка блаженный старик.

– Нет. Мне нужен молодой офицер корпуса алебардщиков.

– Это его сын Гай. Но зачем он тебе понадобился? Неужели ты собираешься его арестовать?

– Помилуй Бог, нет!

В глазах Джамбо проявилось пусть слегка тяжеловесное, но все же движение мысли. Он понятия не имел, что находится в запечатанном пакете, хранившемся под многочисленными орденскими планками в наглухо застегнутом кармане.

– Ничего подобного. Просто дружеский визит.

Феликс сидел, положив морду на колени полковника и пожирая его преданным взглядом. Джамбо отломил уголочек тоста, обмакнул его в джем и положил в благородную пасть.

– Будь хорошей девочкой, Дженнифер, и уведи его. Иначе он «закроет» мой чай.

Через некоторое время Джамбо впал в дрему.

Проснулся он от каких-то голосов. Женщина из конторы – ничтожная личность – беседовала с тучным майором из Корпуса обслуживания королевской армии.

– Я ему намекала, – говорила женщина, – а мистер Катберт высказался прямиком. Но он, кажется, не понял.

– Он все поймет, когда увидит свою мебель за дверью отеля. Если вы не можете выселить его тихо, я употреблю власть.

– Все это крайне неприятно.

– Вы должны быть благодарны, миссис Катберт. Если бы я захотел, то мог бы занять весь отель. Я бы так и поступил, если бы мистер Катберт повел себя менее честно. Вместо вас я забрал пансионат «Монте Роза». И его обитатели должны искать себе место для ночлега, не так ли?

– Что же, это входит в круг ваших обязанностей. Но бедный старый джентльмен будет очень огорчен.

Внимательно рассмотрев офицера, Джамбо вдруг громогласно рявкнул:

– Григшейв!

Реакция была мгновенной. Майор повернулся кругом, топнул ногой, встал по стойке «смирно» и проревел в ответ:

– Слушаю, сэр!

– Клянусь Богом, Григшейв. Так это все-таки ты. Вначале я не был уверен. Рад тебя видеть. Давай потрясем друг другу лапы.

– Вы прекрасно выглядите, сэр.

– А ты быстро растешь в звании.

– Временный чин, сэр.

– Нам тебя не хватало, когда тебя комиссовали. Тебе не следовало уходить из алебардщиков.

– И я не ушел бы, если бы не миссис и не мирное время.

– И что же теперь делаешь?

– Квартирмейстерские дела, сэр. Очищаю здесь кое-какое помещение.

– Отлично. Можешь продолжать. Продолжай.

– Я почти закончил, сэр. – Григшейв встал по стойке «смирно», коротко кивнул миссис и отбыл, однако покоя Джамбо не получил. Видимо, в этот день ему это было просто не суждено.

Не успела миссис Катберт покинуть помещение, как из-за спинки соседнего кресла возникла голова пожилой дамы. Дама кашлянула, и Джамбо одарил ее полным печали взглядом.

– Простите, – сказала дама, – я просто не могла не слышать. Вы знакомы с этим офицером?

– С Григшейвом? Один из лучших сержантов – инструкторов по строевой части корпуса алебардщиков. Весьма необычная система, надо сказать. Берут первоклассных унтеров и делают из них второсортных офицеров.

– Это просто ужасно. Я даже поначалу решила, что он переодетый преступник. Шантажист, грабитель или кто-то иной в том же роде. Это была наша последняя надежда.

Джамбо очень мало трогали дела других, но ему показалось несколько странным то, что эта приятной наружности леди столь пылко желала видеть в Григшейве самозванца. Неторопливо двигаясь по жизни, Джамбо время от времени встречался с вещами, которые ставили его в тупик, но он научился не обращать на них внимания. Вот и сейчас он ограничился кратким ответом:

– Знаю его более двадцати лет.

Джамбо приготовился встать, чтобы выйти на улицу и глотнуть свежего воздуха, но мисс Вейвсаур сказала:

– Понимаете, он хочет отнять у мистера Краучбека его гостиную.

Упоминание этого имени заставило полковника задержаться, и, прежде чем он успел оторваться от «противника», мисс Вейвсаур начала новое наступление.

Рассказ был страстным и весьма доверительным. В отеле «Морской» презрение к квартирмейстеру очень быстро переросло в ужас. Он явился ниоткуда, вооруженный неизвестными полномочиями. Вел себя злобно, был непредсказуемым и неумолимым. Мисс Вейвсаур была готова с радостью броситься на любого германского парашютиста и прикончить его ловким ударом хлебного ножа, а Григшейв казался ей подлинным воплощением гестапо. Вот уже в течение двух недель постоянные обитатели жили в состоянии ажитации, нервно перешептываясь друг с другом. Мистер Краучбек жил обычной жизнью, невозмутимо отказываясь разделять их тревогу. Он являлся подлинным символом общей безопасности. Если этот символ рухнет, то у остальных не останется никакой надежды. Не так ли? А это падение, судя по всему, уже предначертано.

Джамбо беспокойно слушал это повествование. Разве ради этого он, выполняя свое секретное задание, страдал в машине весь день? Он убыл из части, чтобы получать везде достойный прием. В последнее время в газетах появилось несколько анекдотов о самовлюбленных пожилых дамах, обитающих в безопасных гостиницах. Читая их, полковник частенько ухмылялся. Когда он уже был готов напомнить мисс Вейвсаур, что идет война, перед ними с кипой тетрадей в руках появился вернувшийся из школы мистер Краучбек. После этого все изменилось, и полковник вдруг почувствовал, что вновь обрел достойное общество, получает должный прием.

Мисс Вейвсаур их познакомила, и Джамбо, несмотря на некоторую замедленность своих реакций, сразу почувствовал, что на сей раз имеет дело с «правильным типажом» – не только с отцом алебардщика, но и с человеком, вполне достойным самому встать под знамена корпуса алебардщиков.

Мистер Краучбек сказал, что Гай в данный момент находится в Саутсэнде, во многих милях от отеля «Морской», где собирает вещи погибшего в бою собрата-офицера. Это была прекрасная новость, и Джамбо уже предвкушал несколько дней, а возможно, и недель приятных приключений. Он был готов до бесконечности продолжать свое путешествие по морским курортам.

– Нет-нет. Не надо ему звонить. Завтра я направлюсь к нему лично.

После этого мистер Краучбек позаботился о комфорте Джамбо. О том, чтобы провести ночь в ванной комнате, не может быть и речи. Гостиная мистера Краучбека в его полном распоряжении. Затем мистер Краучбек угостил его прекрасным хересом, а позже, уже на ужине, бургундским и портвейном. Джентльмен, естественно, не сказал, что это была последняя бутылка из его скромных запасов, пополнить которые он уже не надеялся.

Кратко обсудив положение страны, они обнаружили, что их взгляды полностью совпадают. Джамбо упомянул о том, что за последние годы ему удалось создать скромную коллекцию старинного серебра. Мистер Краучбек обладал весьма обширными познаниями о старинном серебре. Затем они безмятежно потолковали о рыбалке, фазаньей охоте, и при этом по всем вопросам их позиции совпадали.

Позднее к ним присоединилась миссис Тикеридж, и они втроем от души посплетничали об алебардщиках. После этого они более чем на две трети разделались с довольно сложным кроссвордом. Для Джамбо это было воплощением его представления о приятном вечере. Ни о Григшейве, ни о проблемах, с ним связанных, не было сказано ни слова, и в конце концов первым этого вопроса коснулся Джамбо:

– С сожалением услышал, что у вас возникли сложности с одной из комнат.

– На самом деле никаких сложностей. Я ни разу не видел этого майора Григшейва, о котором сейчас только все и говорят. Я думаю, что он всего лишь запутал Катбертов, а вы знаете, с какой скоростью в таких крошечных заведениях распространяются слухи и как в них из мухи делают слона. Бедненькая мисс Вейвсаур, как мне кажется, считает, что все мы скоро окажемся на улице. Лично я не верю ни единому слову.

– Я знаю Григшейва двадцать лет, и у меня создается впечатление, что сейчас он так надулся, что уже выпирает из своего мундира. Утром я перекинусь с ним парой слов.

– Только не обо мне, умоляю. Но было очень мило, если бы удалось успокоить мисс Вейвсаур.

– Все очень просто, если он будет следовать правилам. Ему лишь следует указать в докладе, что на момент обследования помещение было занято старшим офицером. Обещаю, что в связи с Григшейвом у вас не возникнет никаких неприятностей.

– Уверяю, что неприятностей он мне не доставил. Но, кажется, молодой человек немного резко ведет себя с Катбертами. Однако, как мне кажется, он считает, что всего лишь выполняет свой долг.

Когда на следующее утро Джамбо спустился вниз, мистер Краучбек уже ушел. Но Джамбо ничего не забыл. Прежде чем неторопливо отбыть, он перекинулся парой слов с майором Григшейвом.

* * *

Два дня спустя мистер и миссис Катберт сидели в своем «личном кабинете». Майор Григшейв только что ушел, заверив их, что обитающих в отеле больше никто не потревожит.

– А мы могли бы сдавать комнату, которую занимает старый Краучбек, по меньшей мере за восемь гиней в неделю. Постоянные гости перед войной были весьма состоятельными людьми. Они позволяли нам благополучно пережить зимние месяцы.

– Но сейчас идет война, и, как мне кажется, мы могли бы снова поднять расценки. Нам следовало бы провести полную чистку и впредь брать постояльцев на недельной основе. Так зарабатываются деньги. Некоторые из этих людей потеряли дома в бомбежках, и они будут благодарны нам в любом случае. И если посмотреть правде в глаза, этот Григшейв нас крепко подвел.

– Армии нельзя доверять. Особенно в тех случаях, когда речь идет о бизнесе.

– И все это устроил старый Краучбек. Точно не знаю, но думаю, что это так. Старик та еще хитрюга. Говорит так сладко, что в его рту даже и масло не растаяло бы. «Я прекрасно понимаю ваши трудности, миссис Катберт», «Весьма благодарен, миссис Катберт, за все ваше беспокойство».

– Он знавал лучшие дни, и нам это известно. В подобных ему людях есть какая-то специфическая черта. Они всегда верят, что для них все обойдется наилучшим образом, – такое, видимо, у них воспитание. И каким-то образом получается, что им все дается с легкостью. Будь я проклят, если понимаю, как им это удается!

Послышался стук в дверь, и в «личный кабинет» вошел мистер Краучбек. Ветер взъерошил его волосы, а глаза старика слезились, поскольку он довольно долго просидел в темноте на воздухе.

– Добрый вечер. Добрый вечер. Сидите-сидите, мистер Катберт. Я просто хотел бы поставить вас в известность о своем решении. Примерно неделю назад вы сказали, что кому-то нужна здесь комната. Боюсь, что вы это забыли, но я-то помню. Взвесив все, я пришел к заключению, что в такое время, как сейчас, весьма эгоистично с моей стороны занимать две комнаты. Мой внук находится в лагере для военнопленных, многие в результате бомбежек стали бездомными, а тем, кого изгнали из пансиона «Монте Роза», некуда идти. Совершенно неправильно, когда старик вроде меня занимает так много места. Я попросил в школе, и они готовы взять на хранение часть моей мебели. Таким образом, я явился, чтобы за неделю предупредить о том, что в будущем не буду пользоваться гостиной. В ближайшем будущем, я хочу сказать. После войны я с огромным удовольствием займу ее снова. Надеюсь, что это не причинит вам неудобств. Само собой разумеется, что я оставлю комнату за собой до тех пор, пока вы не найдете подходящего жильца.

– Это нам не составит труда. Премного вам обязаны, мистер Краучбек.

– В таком случае вопрос решен. Спокойной вам ночи.

– Воистину не поминай дьявола всуе, – сказала миссис Катберт, когда мистер Краучбек закрыл за собой дверь. – Как ты думаешь, почему он так поступил?

– Может быть, попал в стесненное положение?

– Только не он. Старик стоит значительно больше, чем ты думаешь. Он расшвыривает деньги направо и налево. Я это знаю, поскольку убираю его комнаты. Благодарственные письма со всех концов страны.

– Он, вне сомнения, парень непростой. И я его никогда до конца не понимал. Похоже, что просто его мозги устроены не так, как твои или мои.

5

«Таймс», 2 ноября 1940

Личные

Сидя в зале для завтраков «Гранд-отеля» в Саутсэнде, Гай довольно долго искал свое объявление в колонке «Разыскиваются». Наконец оно попалось ему на глаза.

КОРНЕР, Джеймс Пенденнис, известный под прозвищем Болтун и прибывший из Бечаунленда или иной подобной территории, установите контакт с почтовым ящиком № 108 и узнайте для себя нечто весьма полезное.

Грамматика, с досадой отметил он, никуда не годилась, но само объявление было таким же недвусмысленным, как трубный глас. В нем звучала нота отчаяния, словно послано было оно из Ронсевальского ущелья. Дело в том, что Гай сделал все возможное для обнаружения вещей Эпторпа и больше не мог ждать.

С момента отъезда Гая из казарменного городка прошло шестнадцать суток, а в Саутсэнде он находился вот уже одиннадцатый день. Первые этапы поиска оказались несложными. Брук-Парк, где Эпторп выбросил за борт остатки пожитков, которые почему-то считал для себя жизненно необходимыми, по-прежнему находился в руках алебардщиков. Имущество Эпторпа осталось в неприкосновенности, и доступ к нему был открыт. Дружелюбный квартирмейстер был счастлив расстаться с этим барахлом в обмен на «расписку в трех экземплярах». Гай подписал все, что надо. В чужом Офицерском собрании его приняли с необыкновенной теплотой, сдобренной изрядной дозой любопытства. Он был первым алебардщиком с новостями из Дакара. Они убедили выступить его перед батальоном с лекцией на тему «Десантирование при сопротивлении противника». Об обстоятельствах ранения Ритчи-Хука Гай не проронил ни слова. Его обеспечили транспортом и со всеми почестями отправили в дальнейший путь.

В Саутсэнде он нашел командора яхт-клуба, страстно жаждавшего избавиться от вещей Эпторпа. В своей крошечной спальне Эпторп оставил предметы, которые при благоприятных обстоятельствах можно было счесть излишними. Для того чтобы их перевезти, потребовалось всего три рейса на такси. Командор собственноручно помог ему снести вещи вниз и затолкать в машину. Когда все было закончено и коридорный отеля отвез пожитки Эпторпа в камеру хранения, командор поинтересовался:

– Вы здесь надолго?

– Сам не знаю, – был вынужден ответить Гай.

И до сих пор он продолжал пребывать в неведении. Совершенно неожиданно для себя Гай оказался в одиночестве. Линия связи между армией и им оборвалась, и он стал таким же недвижимым имуществом, как и пожитки Эпторпа. Оказалось, что в последнее время появились какие-то таинственные запреты на перевозки личных вещей. Гай обратился за помощью к офицеру, отвечающему за железнодорожный транспорт, но получил отказ.

– Ничего не могу сделать, старина. Перечитайте правила. Офицеры, убывающие в отпуск или прибывающие из оного, могут иметь с собой лишь вещевой мешок и чемодан. Чтобы вывезти весь багаж, вам следует получить специальное распоряжение о перемещении.

Гай телеграфировал начальнику штаба казарменного городка и через пару дней получил телеграфный ответ, где говорилось: «Продление отпуска разрешается».

И вот он продолжал торчать в Саутсэнде. На смену оживлению, которое он испытывал до этого, пришла апатия. Осень, как всегда неожиданно, превратилась в зиму. Штормовые ветры сотрясали двойные окна отеля, а через огневые точки и колючую проволоку на променаде перекатывались громадные волны.

Казалось, что он был обречен остаться здесь навсегда, охраняя тропические погремушки, подобно тому русскому караульному, о котором ему когда-то рассказывали. Пост ежедневно выставляли в течение многих лет вплоть до революции в царскосельском парке, в том месте, где Екатерина Великая когда-то пожелала сохранить полевой цветок.

Саутсэнд, хотя и не попадал под бомбежки, считался местом опасным и не привлекал беженцев, заполонивших другие курорты. Он оставался точно таким, каким Гай знал его девять месяцев назад: просторным, малолюдным, ветреным и изрядно запущенным. В глаза бросалось лишь одно изменение – закрыли «Ристоранте Гарибальди». Мистера Пелеччи, как узнал Гай, «увели» в тот день, когда Италия объявила войну. Ресторатора посадили на борт судна, отправляющегося в Канаду, и благополучно утопили в большой компании невинных людей где-то в центре Атлантики. Так погиб единственный итальянский шпион, которого удалось найти в Саутсэнде. Гай навестил мистера Гудолла, и тот, пребывая в состоянии чрезвычайного возбуждения, заявил, что очень скоро всю христианскую Европу ждет грандиозный подъем. Поляки, венгры, австрийцы, баварцы, итальянцы и отважные жители католических кантонов Швейцарии, ведомые своими священнослужителями и сквайрами, встанут под священные знамена и с мощами святых в руках двинутся спасать мир. Даже некоторые французы, делал смелое предположение мистер Гудолл, могут присоединиться к этому паломничеству во имя Господа, но Гаю места в нем он почему-то не обещал.

Дни шли за днями. Постоянно склонный к унынию, Гай решил, что его недолгой авантюре пришел конец. Впрочем, у него есть пистолет. Возможно, он успеет здесь выстрелить в какого-нибудь десантника-штурмовика, а сам примет смерть с достойным спокойствием. Хотя и умрет безымянным. Но скорее всего ему суждено провести многие годы в этом яхт-клубе и в конце концов услышать по радио, что война выиграна. Имея склонность рисовать свое будущее в причудливых тонах, Гай представил, как, соорудив для себя из палатки Эпторпа келью отшельника, закончит дни в холмах над Саутсэндом, с трудом осваивая искусство Болтуна Корнера. Раз в неделю его из человеколюбивых побуждений будет навещать мистер Гудолл. Все это, конечно, безмерно печально, но все же лучше, нежели судьба бедного безумца Айво, погибшего голодной смертью в джунглях северо-западного Лондона.

В то время, когда Гай печально размышлял о никчемности своего существования, Джамбо Троттер мчался на всех парах, чтобы вернуть его к жизни.

Был День поминовения. Гай отправился в церковь, чтобы помолиться за души своих братьев и в первую очередь за душу Айво. Жервез в этом году был где-то очень далеко – возможно, что даже в раю в обществе других солдат. Но зато в церкви находился мистер Гудолл. Он, сидя на скамье, непрерывно раскачивался направо и налево, а временами вскакивал на ноги, чтобы сразу сесть. Таким образом он каждый раз освобождал из чистилища одну душу.

– Пока двадцать, – сказал он. – Но я всегда довожу до пятидесяти.

Освободившиеся души хлопали крылами вокруг мистера Гудолла, но, выйдя из церкви, Гай снова оказался в одиночестве на крайне неприятном ветру.

* * *

Джамбо, прибыв вскоре после второго завтрака, застал Гая в зимнем саду перечитывающим «Vice Versa»[55]. Сразу узнав полковника, Гай вскочил на ноги.

– Сиди-сиди, мой мальчик. Я только что подружился с твоим отцом. – С этими словами он расстегнул шинель и достал пакет из нагрудного кармана. – Что-то очень важное для тебя, – сказал Джамбо. – Мне неизвестны твои планы, но вопросов я не задаю. Я простой посыльный. Будет лучше, если ты прочитаешь письмо в своей комнате. По прочтении сожги. Не забудь растереть пепел. Думаю, что речь идет о твоей новой работе, какой бы она ни была. Тебе о подобных делах известно гораздо больше, чем мне.

Гай сделал, как было сказано. На внешнем конверте было написано красным: «Только с нарочным офицером», – а на внутреннем стоял гриф – «Совершенно секретно». Он извлек из конверта стандартный бланк деловой переписки, на котором было напечатано:

Вр. лейтенанту Королевского корпуса алебардщиков Г. Краучбеку.

Указанный офицер должен незамедлительно прибыть по адресу: Кв. 211, Марчмейн-Хаус, Сент-Джеймс, Ю-3. 1.

За капитана-коменданта Королевского корпуса алебардщиков.

Перед последней строкой стояла начертанная чернилами и совершенно нечитаемая закорючка. Даже в недрах самой строгой армейской секретности начальник штаба казарменного городка продолжал хранить в тайне свое имя.

Пепел следовало растереть, и под пальцами Гая он очень скоро превратился в прах.

Затем он вернулся к Джамбо:

– Я получил приказ вернуться в Лондон.

– Завтра, как я полагаю?

– Там сказано «незамедлительно».

– Мы не сможем туда добраться до наступления темноты. Все прячутся, когда начинают реветь сирены. Я смогу доставить вас в Лондон завтра утром.

– Вы очень добры, сэр.

– Сделаю это с удовольствием. Я люблю время от времени заглянуть в «Синьор», чтобы узнать, как идет война. Места для вас хватит. А багаж у вас большой?

– Около тонны.

– Ничего себе! Пойдем взглянем.

Они прошли на склад и долго молча стояли перед горой стальных ящиков, кожаных чемоданов, окованных медью сундуков, бесформенных парусиновых мешков и саквояжей из кожи буйвола. Джамбо, судя по его виду, испытывал благоговение. Ведь он сам всегда верил в необходимость обильных запасов на случай возникновения во время путешествия какой-то непредвиденной ситуации. Перед ним сейчас было то, что находилось за пределами его самых смелых мечтаний.

– Около двух тонн по меньшей мере, – наконец сказал он. – Я же не зря говорил, что вам предстоит нечто необыкновенное. Нужна серьезная организационная работа. Где здесь штаб округа?

– Понятия не имею, сэр.

Подобное признание у любого другого младшего офицера вызвало бы немедленную отповедь, но Гай теперь был окружен для Джамбо аурой секретности и значительности.

– Одинокий волк, значит? – сказал он. – Что ж, в таком случае мне самому придется встать за меха.

Под этим выражением Джамбо и многие другие имели в виду телефон. Он воспользовался этим аппаратом и через некоторое время сообщил, что утром в их распоряжении будет грузовик.

– Мы живем в маленьком мире, – сказал он. – Оказалось, что я хорошо знаю парня из округа, с которым пришлось говорить. Званием, естественно, ниже меня. Мы познакомились на Гибралтаре, в штабе старика Гамильтон-Бранда. Обещал к нему заскочить. Возможно, там и поужинаю. Встретимся утром. Думаю, что уезжать рано смысла не имеет. Я распорядился, чтобы грузовик загрузили к утру. Возражений нет?

– Прекрасно, сэр.

– Нам повезло, что я знаком с этим парнем из округа. Мне ничего не пришлось говорить ему о вас или ваших делах. Я просто сказал: «Об этом ни слова», – и он сразу все усвоил.

На следующий день погрузка прошла как нельзя лучше. Грузовик ехал следом за ними, и к часу дня они уже подкатили к ступеням клуба «Герцог Йоркский».

– Сейчас являться к начальству бессмысленно, – сказал Джамбо. – Уверен, что его нет на месте. А мы перекусим здесь. Надо подумать о том, как накормить наших людей. Главная проблема – найти место для вашего багажа.

В этот момент на ступенях появился какой-то генерал-майор. Он явно направлялся в клуб. Гай вытянулся в приветствии, а Джамбо обхватил генерала обеими руками:

– Бино!

– Джамбо! Что ты тут делаешь, старина?

– Ищу возможность поесть.

– Тогда поторопись. Все более или менее сносное сметается здесь мгновенно. Все новые члены клуба отличаются страшной жадностью.

– Не мог бы ты обеспечить мне часового, Бино?

– Невозможно, старина. Ты не представляешь, что сейчас творится в Военном министерстве. Не мог найти себе даже денщика.

– У меня с собой куча секретных грузов.

– Я могу тебе посоветовать вот что, – после некоторого раздумья сказал Бино. – Рядом с Военным министерством имеется парковка. Для начальника Генерального штаба. Сегодня он в отъезде. Я могу поместить туда твой груз. Его никто не тронет. Скажем, что это личные вещи начальника штаба. Я дам твоему водителю служебную записку. Затем он и твой второй парень смогут перекусить в тамошней столовой.

– Огромное спасибо, Бино.

– Никаких проблем, Джамбо.

Гай прошел вместе с двумя высокими чинами в клуб, и его в тот же миг внес в столовый зал вал всей сухопутной и военно-морской мощи Британии. Среди членов «Беллами» иногда попадались старшие офицеры, здесь же все, кто находился в поле зрения Гая, были обладателями красных петлиц, золотых галунов, орденских ленточек и нескрываемого чувства голода. Гай застенчиво топтался вдалеке от центрального стола, вокруг которого, словно на балу после псовой охоты, шла борьба за еду.

– В бой! – сказал Бино. – Здесь каждый сам за себя.

Гай потянулся за последней куриной ножкой, но какой-то контр-адмирал умело смахнул ее с блюда у него из-под руки. В конечном итоге ему в соответствии с чином пришлось утешиться говяжьей тушенкой с турнепсом.

– Вы уверены, что этого достаточно? – с видом радушного хозяина поинтересовался Джамбо. – Мне кажется, что пищи маловато.

Перед ним на тарелке лежала добрая половина мясного пирога.

Во время еды Бино рассказывал о бомбе, которая едва не убила его пару дней назад:

– Я упал, старина, рожей вниз и поднялся весь в известке. Должен признаться, что был на волосок от смерти.

В конце концов они отошли от стола.

– Теперь назад, ворочать жернова, – заметил Бино.

– А я, пожалуй, пережду здесь, – сказал Джамбо, обращаясь к Гаю. – Не могу бросить вас, не убедившись, что моя миссия благополучно завершена.

На ступенях Гай покинул поток членов клуба, вяло текущий по направлению к Уайтхоллу, и прошагал четверть мили до многоквартирного дома на Сент-Джеймс, где ему предстояла встреча с новым начальством.

* * *

Штаб необычного и даже несколько противоестественного плода тотальной войны, получившего имя «Активные операции повышенной опасности», или проще «Штаб специальных операций», которому в будущем предстояло расползтись на пять акров весьма ценных лондонских земель, состоял из офицеров всех видов войск, экспертов, шарлатанов, явных психов и безработных членов Коммунистической партии Великобритании. Однако на данной фазе своей истории штаб АОПО занимал лишь три квартиры в современном жилом доме, почему-то считающемся роскошным.

Гай доложил о своем прибытии майору примерно своего возраста. У майора был орден «За безупречную службу», военный крест и легкое заикание.

– Краучбек, Краучбек, Краучбек, Краучбек… – бормотал он, перекладывая с места на место листки бумаги на своем столе. – Сержант, что нам известно о мистере Краучбеке?

Сержант был немолодой дамой весьма величественного вида.

– Файл Ритчи-Хука, – сказала дама. – Последним с ним знакомился генерал Уэйл.

– Будьте хорошей девочкой и приволоките его сюда.

– Не смею.

– Впрочем, не важно. Теперь я все вспомнил. Вы направлены к нам вместе с вашим бывшим бригадиром для выполнения «специальных заданий». В чем заключаются эти «специальные задания»?

– Понятия не имею, сэр.

– И никто не имеет. Вас принесли к нам ветры с весьма высоких мест. Вы знаете что-нибудь о коммандос?

– Немного.

– Вам не следует вообще что-либо знать. Считается, что это военная тайна. Впрочем, если судить по докладам службы безопасности с острова Магг, они себя там хорошо прославили. Я получил письмо от какого-то типа с неразборчивой подписью, в котором он жалуется (в весьма сильных выражениях, надо сказать), что они расстреляли из пистолетов-пулеметов его оленя. Не понимаю, как они смогли так близко подобраться к животному. Потрясающая скрытность, если это вообще соответствует действительности. Вот туда-то вы и следуете. Временное прикомандирование в целях обучения к отряду «X», остров Магг. Вас это устраивает?

– Как нельзя лучше, сэр.

– Сержант Тренчард, которого вы видите перед собой, выпишет вам командировочное предписание. Денщик с вами?

– В настоящий момент со мной: служебный автомобиль, трехтонный грузовик, шофер из тыловой службы, денщик-алебардщик и настоящий полковник.

– Ага… – произнес майор, быстро усвоивший традиции штаба АОПО ничему не удивляться. – Значит, с вами все будет в полном порядке. По прибытии на Магг доложите полковнику Блэкхаусу.

– Томми Блэкхаусу?

– Ваш приятель. Так точно. Он женился на моей жене.

– Вот как? Неужели? А я-то думал, что он холостяк.

– Сейчас он холост.

– Я так и думал. Я вместе с ним учился в штабном колледже. Отличный парень, и ребята под его командой тоже в полном порядке. Рад, что вы друзья.

Гай отдал честь, повернулся кругом и отбыл, пребывая в легкой растерянности. Он столкнулся с классическим образчиком армейской жизни – безвоздушным пространством, судорожными действиями, торопливостью и какой-то специфической, безличной, но все же человеческой сердечностью.

Гай нашел Джамбо спящим в гостиной.

– По коням, по коням! – воскликнул он, полностью проснувшись и поняв, что им предстоит дальняя дорога. – Нам следует отбыть из Лондона до того, как начнут падать бомбы. Следует избегать всего, что смогло так завести Бино.

Дошагав до своего грузовика, они увидели, что тот существенно повышен в чине. Инициативный часовой налепил на него листок бумаги с напечатанным крупными буквами сообщением: «Начальник Генерального штаба».

– Должен ли я снять это, сэр, прежде чем мы начнем движение?

– Ни в коем случае. Вреда от этого не будет, а пользу получить можно.

– Может быть, стоит налепить ярлык и на легковой автомобиль, сэр?

Джамбо задумался. Командировка сделала его легкомысленным, вернув в бодрящую атмосферу юности, когда он, будучи безответственным младшим офицером, участвовал во многих весьма экстравагантных затеях.

– Почему бы и нет?

Сказав это, Джамбо снова задумался. Здравый смысл взял верх. Имея богатый опыт армейской службы, он совершенно точно знал, что допустимо и что нет.

– Нет, – с сожалением произнес он, – этого делать не следует.

Они выехали из израненного города. В Сент-Олбанс водитель включил затемненные подфарники, и почти тут же вокруг них взвыли первые сирены воздушной тревоги.

– Нет смысла продолжать путь ночью – в тридцати милях к северу я знаю место, где мы могли бы остановиться.

6

Остров Магг не прославился ни в песнях, ни в легендах. Произошло это, возможно, потому, что когда к названию острова подыскивали рифму, получалась полная чушь. Его полностью проигнорировали романтически настроенные леди раннего викторианского периода, столь щедро обогатившие баллады, фольклор и наряды горной Шотландии. Остров располагал лендлордом, рыболовной флотилией и гостиницей, возведенной перед Первой мировой войной в нереализовавшейся надежде на приток туристов. Больше на острове ничего не было. Магг терялся среди множества столь же невыразительных, торчащих над поверхностью моря островков с односложным названием. Ясная погода в этих местах явление весьма редкое, но иногда остров Магг можно было увидеть в виде двух конусов с острова Рам. Арендаторам острова Мак он казался бесформенным вздутием на горизонте. А с острова Эйг его никогда не было видно.

Дважды в неделю на остров Магг ходил пароход из Инвернесса. Любознательный пассажир, готовый торчать на палубе, может увидеть, как остров постепенно принимает форму. Вначале он замечает лишь два крутых холма, затем воздвигнутый в 1860 году гранитный замок – совершенно необитаемый, если не считать живущего в нем помещика-шотландца. После этого в поле зрения любопытного возникают гранитный пирс, гранитные коттеджи, гранитные утесы и унылые кирпичные стены отеля.

Гай и сопровождающие его лица прибыли в Инвернесс за несколько часов до отхода парохода. Небо потемнело, и дул сильный ветер.

– Я останусь здесь, – внезапно решил Джамбо. – Ни в коем случае нельзя подвергать опасности наш груз. Вы же отправляйтесь, чтобы проделать все необходимые трюки с командиром. Прибуду, как только улучшится погода.

Таким образом, Гай в одиночестве отплыл на поиски отряда коммандос под литерой «X».

* * *

Как только экзотическое слово «коммандос» дошло до прессы, его значение расширилось настолько, что стало включать в себя даже священнослужителей на мотоциклах. В 1940 году коммандос были частью специального назначения численностью примерно до батальона. Формировался этот отряд из добровольцев, сохранявших значки своих полков. Никаких ярких нашивок или зеленых беретов, в которых можно было бы покрасоваться перед дамами в гостинице. Это были секретные части, и их единственной привилегией оставалось разрешение на самостоятельный поиск места расквартирования и самостоятельное обеспечение пропитания. Поэтому каждый отряд отражал характер своего командира.

– Война будет долгой, – провозгласил Томми Блэкхаус, – и ее следует провести в обществе друзей.

Друзья заселяли обширный мир Томми. Некоторые из них были кадровыми солдатами, а другие, чтобы удовлетворить прихоть родителей или опекунов, прежде чем приступить к активной деятельности или к милому ничегонеделанию, провели пару лет своей юности в Гвардейской бригаде. К ним Томми и обратился, когда наконец состоялось его столь долго ожидаемое утверждение в должности. В этом ему большую помощь оказал клуб «Беллами». В целях вербовки он разослал своих командиров по полкам. Многим показалось, что коммандос появились на свет преждевременно, и их отправили для прохождения подготовки на остров Магг. Там и нашел их Гай. Прямо с причала его направили в отель.

В три часа дня отель был совершенно безлюден, если не считать полулежащего на софе капитана-конногвардейца. На голове капитана был тюрбан из бинтов, а на ногах – узкие бархатные шлепанцы с вышитой золотом монограммой. Офицер поглаживал белого пекинеса, а рядом стоял бокал белого ликера. Обивкой для софы служил турецкий ковер, а восьмиугольный столик, на котором стоял напиток, был инкрустирован перламутром. Конногвардеец казался юным ближневосточным принцем начала века, восседающим на собрании великого дивана.

Когда Гай вошел, принц даже не удосужился поднять глаз.

Гай сразу узнал в нем Айвора Клэра – молодого, но уже весьма известного наездника и владельца красивого, умного коня по имени Тимбл. Гай однажды видел их на конкур-иппике в Риме. Клэр сидел в седле, слегка наклонившись вперед, его лицо было сосредоточено, как у дающего концерт пианиста. Лошадь, точно подходя к препятствию, прыгала без закидывания или колебания. Круг был пройден быстро и безошибочно в полной тишине. Лишь в конце дистанции раздался гром аплодисментов и послышались восхищенные крики. Кроме того, Гай знал его как члена клуба «Беллами». Клэр тоже должен был помнить Гая, поскольку в унылые прошлогодние дни они частенько сиживали напротив друг друга за столом или топтались в общей компании у стойки бара.

– Добрый день, – произнес Гай.

– Добрый день, – ответил Клэр и вытер глаза собачки шелковым носовым платком. – Снег очень вреден для глаз Фриды. Если вам нужен полковник, то его сейчас здесь нет. Томми карабкается по скалам. Да, кстати, вы видели газету за прошлую неделю? – после некоторой паузы вежливо поинтересовался он и протянул Гаю «Рам, Мак, Магг и Эйг таймс».

Гай огляделся по сторонам: оленьи головы, лестница мореного дуба и большой ковер из клетчатой шотландки.

– Мне кажется, что я видел вас в «Беллами».

– Как мне его не хватает!

– Моя фамилия – Краучбек.

– Ага… – сказал Клэр с таким видом, словно хитростью добыл эту информацию или, играя в шахматы, сделал еще в дебюте ход, который в дальнейшем должен привести к мату. – На вашем месте я выпил бы «Кюммеля». Мы откопали тайник Вольфшмидта. Занесите на свой счет вон на том листке.

На центральном столе стояли бокалы и бутылки и лежал список имен, с отметками о количестве выпитого.

– Я прибыл сюда для обучения, – добровольно признался Гай.

– Гиблое место.

– Вы, случайно, не знаете, где я буду жить?

– В отеле обитает полковник Томми. Так же как и большинство других. Но сейчас здесь мест нет, и все вновь прибывшие, как мне кажется, селятся в помещении береговой охраны. Я туда как-то заглянул. Там ужасно воняет рыбой. Вы не возражаете, если мы немного помолчим? Вчера утром я упал на лед, предварительно пролетев полсотни футов.

Гай принялся изучать «Рам, Мак, Магг и Эйг таймс» за прошлую неделю, а Клэр начал выщипывать брови Фриды.

Вскоре в стиле старомодной, выстроенной по всем правилам жанра комедии на сцене начали появляться и другие персонажи.

Первым возник офицер медицинской службы.

– Пароход пришел? – спросил он, обращаясь к обоим присутствующим.

Клэр смежил веки, и отвечать пришлось Гаю.

– Я прибыл на нем несколько минут назад.

– Я должен позвонить капитану порта и попросить его задержать судно. Теперь сорвался Энстратер-Керр. Они постарались притащить его сюда как можно быстрее.

– Бедняга. Он уже умер? – открыл глаза Клэр.

– Пока нет. Но я должен немедленно отправить его на Большую землю.

– Вот и ваш шанс, – сказал Клэр, обращаясь к Гаю. – У Энгуса была здесь комната.

Доктор направился к телефону, а Гай – к стойке регистрации отеля.

– Бедный сэр Энгус. Ведь он тоже шотландец, и ему следовало знать, что в его возрасте негоже карабкаться на скалы.

Когда Гай вернулся в гостиную, в лучшем стиле классической комедии, ввалился здоровенный капитан гренадеров. На запыхавшемся капитане была насквозь мокрая синяя роба.

– Слава богу, – бросил он. – Еле успел. Падение Энгуса стало сигналом к общей гонке. Когда до меня дошла весть, я был на половине подъема и соскользнул вниз первым.

Вернулся медик:

– Они говорят, что смогут задержать пароход не более чем на четверть часа. Опасаются не успеть войти в порт до наступления темноты.

– Что ж, – тяжело дыша, сказал капитан, – пожалуй, стоит поспешить занять его комнату.

– Поздно, Берти, – произнес Клэр. – Она уже занята.

– Невозможно. – Затем он заметил Гая и бросил с горечью: – Будь я проклят!

Появились носилки с находящейся в коматозном состоянии фигурой. Фигура скрывалась под горой шинелей. Добровольцы-санитары, осторожно поставив носилки на покрытый ковром пол, отправились собирать пожитки страдальца. На сцене появился еще один запыхавшийся офицер.

– О боже, Берти, – выдохнул он, увидев гренадера. – Тебе досталась его комната?

– Нет, Эдди. А тебе, насколько мне известно, следовало бы находиться со своим взводом.

– Я подумал, что надо прийти и помочь собрать вещи Энгуса.

– Не шумите, – вмешался доктор. – Разве не видите, что здесь больной человек.

– Два больных человека, – печально добавил Клэр.

– Он умер?

– Говорят, что нет.

– А мне сказали, что умер.

– Позвольте мне знать это лучше, – возмутился доктор.

С носилок, словно желая положить конец нелепой дискуссии, долетел приглушенный голос:

– Страшный зуд, Эдди. Все тело чертовски чешется.

– Мурашки по телу, – вмешался доктор. – От морфина такое часто случается.

– Как странно, – впервые проявил живой интерес Клэр. – Моя тетя часто употребляет морфий. И при этом в больших дозах. Неужели и у нее зуд по всему телу?

– Что ж, Берти, если ты не взял комнату, – сказал Эдди, – то я, пожалуй, потороплюсь оформить ее на себя.

– Поздно. Ее уже заняли.

Эдди недоуменно обвел взглядом зал. Увидев в первый раз Гая, он произнес:

– Будь я проклят!

Гай решил, что будет не вредно окончательно застолбить свою заявку. Он отнес саквояж и чемодан наверх, и еще до того, как волосы Энстратер-Керра были сметены с туалетного столика, на нем уже оказались волосы Гая. Он распаковал свой багаж и, дождавшись, когда добровольцы-носильщики закончат работу, отправился вниз следом за ними.

В гостиную к этому моменту прибыло множество насквозь промокших или запорошенных снегом офицеров. Среди них был и Томми Блэкхаус. Никто не обратил на Гая ни малейшего внимания. Никто, кроме Томми.

– Привет, Гай. Какой черт принес тебя сюда?

Между Томми, которого Гай знал вот уже двенадцать лет, и Томми-командиром имелась некоторая разница, и поэтому Гай сказал:

– Мне приказано прибыть в ваше распоряжение, полковник.

– В первый раз об этом слышу. Когда мы формировались, я тебя искал, но этот осел Джоуб сообщил мне, что ты отправился не то в Корнуолл, не то в какую-то другую дыру. Как бы то ни было, но мы несем такие потери, что место найдется для всех. Берти, пришли ли какие-нибудь бумаженции на типа по имени Гай Краучбек?

– Возможно, с последней почтой, полковник. Я ее пока не открывал.

– Ну так открой, ради всего святого. – Повернувшись к Гаю, Томми спросил: – Ты имеешь какое-нибудь представление, для чего сюда прибыл?

– Откомандирован в целях обучения, сэр!

– Ты будешь учить нас, или мы будем учить тебя?

– Вы будете обучать меня.

– Слава богу! Последний вклад штаба в наше общее дело состоял в том, что он прислал своего представителя обучать нас. Да, кстати, Конга следует немедленно отослать.

– Будет сделано, полковник.

– Нельзя ли сунуть его на посудину, с которой мы отправили Энгуса?

– Опоздали.

– На этом треклятом острове, похоже, все опаздывают. В любом случае держите его подальше от людей, пока мы не найдем места, где можно будет его спрятать. А с тобой, Гай, мы встретимся позже и во всем разберемся. Очень рад, что ты с нами. Пойдем, Берти. Надо вскрыть почту и посмотреть, что нам сигнализируют свыше.

Оттаявшие в тепле люди в робах начали наполнять стаканы.

– Насколько я понимаю, Берти – начальник штаба? – спросил Гай у Эдди.

– Что-то вроде того.

– А кто такой Конг?

– Трудно сказать. Выглядит он как горилла. Его нашли где-то в штабных джунглях и направили сюда обучать нас скалолазанию. Мы зовем его Кинг-Конг.

Тем временем вернулся военный доктор.

Все, кроме Гая, решившего, что его знакомство с раненым слишком поверхностно, чтобы оправдать беспокойство, стали интересоваться состоянием Энгуса.

– Чувствует себя удовлетворительно, – ответил доктор.

– А как насчет зуда? – поинтересовался Клэр.

– Его устроили с максимальными удобствами. Я организовал встречу на противоположном конце.

– Что ж, в таком случае, док, не могли бы вы взглянуть на моего парня Крампа, свалившегося сегодня.

– А я хотел бы, чтобы вы осмотрели капрала Блейка, которого штопали вчера.

– Увижу всех завтра, когда они явятся на общий осмотр.

– Блейк, похоже, не может ходить. Осмотрите его, доктор, и я поставлю вам выпивку. Мне очень не нравится его вид.

– И парашютиста Эйри, – вмешался еще один офицер. – Он или крепко поддал, или просто бредит. Парень вчера приземлился на голову.

– Скорее всего поддал, – заметил Клэр.

– Так и быть, – с ненавистью глядя на Клэра, сказал медик. – Покажите мне, где они расквартировались.

Вскоре в помещении не осталось никого, кроме Клэра и Гая.

– Я рад, что вы обскакали Берти и остальных с комнатой, – сказал Клэр. – Не ждите, что это добавит вам популярности. Но скорее всего надолго вы здесь не задержитесь. – Он смежил веки, и на несколько минут в комнате воцарилась тишина.

Последним явлением в комедии стал тип в мундире полка шотландских горцев. На типе был килт, а в руках он держал длинный пастушеский посох.

– С сожалением узнал о том, что произошло с Энгусом, – произнес он тоном, который можно было услышать вовсе не на перевале Гленкоу, а на Большой западной дороге.

– Какой Энгус? – поднял на него глаза Клэр, и в его голосе можно было уловить неприязнь на грани враждебности.

– Керр, естественно.

– Вы имеете в виду сэра капитана Энгуса Энстратер-Керра?

– Кого же еще?

– Я не вправе гадать, о ком идет речь.

– Ладно, как он себя чувствует?

– Говорят, что устроился вполне комфортно. Если это соответствует действительности, то это первая хорошая весть за много недель.

Гай тем временем со все возрастающим изумлением изучал пришельца. В конце концов он произнес:

– Триммер?

Сама фигура, шотландский берет, спорран[56], посох и все остальное одновременно повернулись в его сторону.

– О, да это же мой старый дядюшка!..

– Вы действительно родственник этого офицера? – спросил Клэр у Гая.

– Нет.

– С того момента, как он здесь возник, мы знаем его под фамилией Мактавиш.

– Триммер – нечто вроде прозвища, – пояснил Триммер.

– Забавно. Помнится, ты совсем недавно просил меня называть тебя Али.

– Это еще одно прозвище. Происходит от Аллистер.

– Я так и решил. Не буду спрашивать, что означает «Триммер». Вряд ли возможно, что это производное от «Тримслтаун». На этом оставляю вас, старых друзей, одних. Прощай, Триммер.

– Пока, Айвор, – не испытывая ни грана смущения, ответил Триммер.

Как только они остались в одиночестве, Триммер сказал:

– Не сердись на старину Айвора. Мы с ним закадычные друзья и всегда немного подтруниваем друг над другом. Ты обратил внимание на его военный крест? Знаешь, как он его получил? В Дюнкерке, за то, что застрелил трех солдат наших территориальных войск, пытавшихся затопить его лодку. Старина Айвор – отличный парень. Не мог бы ты организовать для меня выпивку, дядюшка? Это была главная цель моего утомительного путешествия.

– Почему тебя называют Мактавиш?

– Это долгая история. Фамилия моей мамы Мактавиш. Тебе известно, что парни частенько вступают в армию под вымышленными именами. После того как я ушел из алебардщиков, мне не захотелось болтаться без дел и ждать, когда за мной придут. Я двинул в Глазго и записался добровольцем. Без вопросов. Фамилия Мактавиш, похоже, оказалась подходящей. Я успешно проскочил через курсы ускоренной подготовки офицеров. Никакой помпы или церемонии, как у алебардщиков. Я здорово смеялся, вспоминая так называемые Дни посещений, презрительное фырканье и прочую труху. И вот я теперь здесь, в рядах шотландских солдат. – Он налил себе виски и спросил: – Тебе нацедить? Обе выпивки я запишу на Энгуса. У них здесь отличная система. Я частенько сюда заскакиваю, и если рядом никого нет, записываю питье на другого парня. Только те, кого я хорошо знаю, могут угостить меня выпивкой. Если они здесь, естественно, находятся. Парни вроде Энгуса, например. Ведь он тоже шотландец.

– Можешь записать на меня. Ведь теперь я здешний.

– Тебе повезло, дядюшка. Твое здоровье. Я иногда подумываю, не влиться ли мне в ряды коммандос, но в данный момент меня все устраивает как нельзя лучше. Мой батальон кинули в Исландию. Мы классно оттянулись на прощальной вечеринке, и я вывихнул запястье. В итоге меня вместе с другими неполноценными оставили здесь, где мы теперь и держим оборону.

– Не повезло тебе.

– Не думаю, что я много потерял, не отправившись в Исландию. Говоря о той прощальной пьянке, я не могу не вспомнить, как ты растянул колено на званом вечере алебардщиков. Ты-то это помнишь?

– Помню.

– Там был парень, которого они здесь прозвали Кинг-Конг.

– Может быть, Болтун Корнер?

– Никогда не слышал этого имени. Парень, который тогда упился до потери сознания.

– А я его как раз разыскиваю.

– О вкусах, как говорится, не спорят. В этих краях он заслужил репутацию убийцы. Обитает на мысе рядом с нашей пушкой. Весьма жалкое жилище. Я никогда не был внутри. Могу проводить, если хочешь.

* * *

За дверями царил смертельный холод. Начинало смеркаться. Вдоль причальной стенки в тени утеса шла каменная тропа – к этому времени обледеневшая. Пастушеский посох Триммера вызывал у Гая зависть. Они медленно двигались в направлении мыса.

Триммер указывал на местные достопримечательности:

– Вот в этом месте сорвался Энгус.

Путники немного постояли, а затем снова медленно двинулись вперед. Когда они обогнули мыс, им в лицо ударил обжигающий, ледяной ветер.

– А это моя пушка.

Сквозь застилавшие глаза слезы Гай увидел нечто удлиненное. Нечто было закрыто чехлом и смотрело в сторону моря.

– Сняли с вооруженного траулера, затонувшего неподалеку от берега. К ней у нас имеется двадцать зарядов.

– Как-нибудь заскочу, чтобы посмотреть.

– В данный момент один из двадцати заклинило в казеннике. Голова находится внутри, а хвост торчит наружу. Ни туда, ни сюда. Чего только мы не делали. Мои люди не знакомы с артиллерией. Да и откуда им ее знать?

Через некоторое время они подошли к группе лачуг, за окнами которых горел тусклый желтый свет.

– Обиталище аборигенов. Никто так и не смог убедить их в необходимости светомаскировки. Мы даже попросили выступить перед ними Магга. Никакого толку.

– Магга?

– Да, так он себя называет. Надутый старый козел, который в этих местах, похоже, и бог, и царь. Постоянно живет в замке.

Наконец они добрались до большого, одиноко стоящего дома. Его немногочисленные и очень маленькие окна были полностью затемнены. Наружу не пробивалось ни единого лучика света.

– Они называют это Старым замком. Здесь обитает управляющий имением, а компанию ему составляет Конг. Если не возражаешь, то здесь я тебя покину. Конг и я не всегда ладим друг с другом, а управляющий постоянно отпускает грязные шутки о моем шотландском происхождении.

Они расстались, обменявшись дружескими словами, которые замерзали на ветру вместе с их дыханием. К недружелюбному на вид дому Гай направился в одиночестве. «Как юный Роланд в темной башне», – подумал он.

Когда бы ни было возведено здание, в его контуре явно проступало нечто средневековое. Впрочем, вход оказался вполне викторианским и очень прозаичным. Всего лишь небольшой гранитный портик и украшенная цветными витражами дверь с бронзовой фурнитурой. Гай, повинуясь едва различимой в полумраке инструкции, выгравированной на бронзовой пластине, постучал и одновременно позвонил. Вскоре за дверью вспыхнул свет, послышались шаги. Затем щелкнул замок, и дверь приоткрылась на длину цепочки – то есть примерно дюйма на три. Женский голос спросил, что ему надо. Суть вопроса была совершенно ясной, но со словарной точки зрения он был непонятен, так как произношение больше всего напоминало собачий лай.

– Капитана Джеймса Пенденниса Корнера, – не терпящим возражения тоном ответил Гай.

– Капитана?

– Корнера, – повторил Гай.

Дверь захлопнулась, послышалось шарканье обутых в чрезмерно большие шлепанцы ног, а в цветных витражах погас свет.

Гай притулился с подветренной стороны одной из гранитных колонн. С каждый минутой ветер становился все сильнее. За его ревом он не слышал ни поворота ключа в замке, ни стука открываемой цепочки. Одним словом, когда дверь неожиданно распахнулась, Гай потерял равновесие и едва не рухнул в неосвещенную прихожую. Он слышал, как со стуком захлопнулась входная дверь, и чувствовал присутствие в помещении другого человека. Человек вначале находился рядом с ним, а затем стал удаляться, о чем говорили шаркающие по ступеням шаги. Гай стоял на одном месте до тех пор, пока над ним не открылась еще одна дверь и в прихожую не хлынул поток золотистого света. Прямо перед собой Гай узрел каменную винтовую лестницу. В проеме двери вырисовывалась черная женская фигура. Здание, вне сомнения, имело средневековый вид, но данная сцена вполне могла принадлежать пьесе Метерлинка в постановке Гордона Крэйга.

– Кого это черт принес? – донесся из глубины помещения чей-то голос.

Гай начал восхождение по лестнице так же осторожно, как шел по обледеневшей тропе. Гранитные ступени были более твердыми и почему-то более скользкими, чем лед на улице. Пока он поднимался, женская фигура исчезла в тени.

– Входите, кем бы вы ни были! – произнес голос.

Гай вошел. Итак, он все же добрался до берлоги Болтуна Корнера.

Этот день вместил в себя множество событий. Начался он приятным завтраком в обществе Джамбо и продолжился длительной поездкой по промерзшим болотам, переходом по морю, который Гай провел в салоне, вцепившись в угол стола из тикового дерева и время от времени сражаясь с огромными буфетами, пытающимися сбежать из своих углов. Затем последовали: тминный ликер во время чаепития, прикрытая шинелями фигура Энстратер-Керра на носилках, виски с Триммером, мучительная прогулка под ледяным ветром и, наконец, дверь Старого замка, открывающаяся прямиком в темную башню. Короче говоря, день был настолько изматывающим, что, входя в комнату, утративший способность различать явь и фантазию Гай не удивился бы, увидев диораму какого-нибудь этнографического музея. Он не удивился бы, увидев за стеклом волосатого предка, затачивающего кремниевое копье над грудой костей у стены с копией картин Пикассо в качестве наскальной живописи. Однако вместо этого он обнаружил существо, пусть массивное и волосатое, но, несомненно, человека, сотворенного по тому же образу и подобию, что и сам Гай. Человеку было явно не по себе. Закутавшись в армейские одеяла и опустив ноги в ведро с горячей водой и горчицей, он сидел на простом стуле перед печью, в которой горел торф. Под рукой у него стояла бутылка виски, а на конфорке печи кипел металлический чайник с водой.

– Болтун, – обратился к нему Гай, и его глаза увлажнились (следует отметить, что его слезные железы уже успели подвергнуться влиянию холодного ветра), – неужели это вы?

Болтун взглянул на него из-под лохматых бровей, фыркнул и глотнул теплое виски. Было ясно, что его воспоминания о проведенном в обществе алебардщиков вечере были не столь яркими, как у Гая.

– Так меня звали в Африке, – произнес он наконец после довольно продолжительной паузы. – Здесь же меня зовут Конг. Не могу взять в толк почему. – Он внимательно посмотрел на Гая, шмыгнул носом и чихнул. – Не мог понять, почему меня звали Болтуном в Африке. Меня зовут Джеймс Пенденнис.

– Знаю. Я давал для вас объявления в «Таймс».

– В «Рам, Мак, Магг и Эйг таймс»?

– Нет. В лондонской «Таймс».

– И толку от этого не было, не так ли? Впрочем, – честно добавил он, – не могу сказать, что часто читаю «Рам, Мак, Магг и Эйг таймс». Я, надо признаться, не большой любитель чтения.

Гай понял, что беседу следует немедленно направить в нужное русло.

– Эпторп, – сказал он.

– Верно, – сразу отреагировал Болтун. – Он-то газеты читал. Читал все, что попадало в его руки. Эпторп был очень информированным человеком. Не было ничего, чего бы он не знал. Он рассказывал мне такое, что вы просто не поверите. Вы его знаете?

– Он умер.

– Не может быть. Мы ужинали вместе менее года назад в Офицерском собрании. Боюсь, что в тот вечер я немного перебрал. Вы же, наверное, знаете, что Эпторп частенько прикладывался к бутылке.

– Да, мне это известно. И вот теперь он мертв.

– Мне очень жаль. – Он чихнул, глотнул виски и, осмыслив новость, сказал: – Эпторп знал все. И совсем молодой. На много лет моложе меня. От чего он умер?

– Мне кажется, что это называется «бечуанский понос».

– Гадкая болячка. Но никогда не слышал, чтобы от нее умирали. Очень состоятельный человек.

– Нельзя сказать, что очень.

– Личные средства. Каждый, у кого имеются какие-нибудь личные средства, уже состоятельный человек. Их отсутствие постоянно мне мешало. Я сын приходского священника. Никаких личных средств.

Это было похоже на игру, которой увлекался Гай в свою бытность еще студентом, когда снимал частную квартиру. Суть игры состояла в том, что два собеседника соревновались в том, кто более естественным образом вставит в свою речь заранее оговоренное предложение. Настала очередь Гая.

– Все свои денежные средства он оставил тетушке.

– Он обожал рассказывать о своих тетках. Одна из них жила…

– Однако, – неумолимо продолжал Гай, – все свои тропические пожитки он оставил вам. Я доставил их сюда, или, вернее, на Большую землю. Наконец я могу их вам передать.

– Весьма достойный поступок с его стороны, – сказал Болтун, наполнив стакан. – И с вашей тоже.

– Этих вещей там чертова уйма.

– Ничуть не сомневаюсь. Он их коллекционировал без конца. Когда я к нему забегал, он мне их показывал. Этот человек был воплощением гостеприимства. Когда я приходил из буша, он зазывал меня к себе. Мы помногу пили в клубе, после чего он показывал мне последние приобретения. Это было в порядке вещей.

– Но разве он не бывал в буше?

– Эпторп? Да никогда! У него и в городе было дел по горло. Я в ответ на его гостеприимство время от времени приглашал его на пару дней пострелять. Стрелком, бедняга, был никудышным и постоянно путался под ногами. Кроме того, отлучиться надолго он возможности не имел и далеко поехать не мог. На этой табачной фабрике их заставляли вкалывать как проклятых. – Болтун чихнул и продолжил: – Не понимаю, какого дьявола меня сюда загнали? Когда началась война, я предложил свои услуги в качестве эксперта по тропикам. Меня поставили во главе школы, где обучали военным действиям в джунглях. После Дюнкерка школу закрыли, а мое имя каким-то непостижимым образом попало в список экспертов по альпинизму. А я, как известно, всю жизнь не вылезал из буша. Мне мало что известно о скалах и еще меньше о льде. Неудивительно, что мы несем потери.

– Вернемся к вашим вещам, – жестко произнес Гай.

– Пусть вас это не волнует. Полагаю, что здесь мне ничего не нужно. Как-нибудь я этим барахлом займусь. По соседству живет мерзкий тип по фамилии Мактавиш. Время от времени он плавает на Большую землю, и в один прекрасный день я составлю ему компанию.

– Болтун, вы, видимо, меня не поняли. У меня имеются юридические обязательства. Я обязан передать вам ваше наследство.

– Дорогой друг, можете быть уверены, что я никогда не вчиню вам иск.

– Кроме того, у меня есть и моральные обязательства. Прошу вас. Я не могу объяснить, но это для меня крайне важно.

За окнами завыл ветер, и Болтун завел свое:

– Странное место. До того как построили новое здание, в этом замке обитал лендлорд. Его домоправитель до сих пор здесь живет.

– Болтун, думаю, что смогу доставить ваши вещи сюда. У меня есть связи на большом острове.

– Говорят, что здесь водятся привидения. Думаю, что в этом что-то есть, но я сказал им, что если бы они видели то, что довелось увидеть мне в Африке…

– Здесь много места для складирования. Полагаю, что в замке имеется подвал. Все вещи разместятся, не причинив никому никакого неудобства.

– К северу от Тамбаго была деревня…

– Болтун, – сказал Гай, – вы можете подписать бумаги о получении?

– Не глядя?

– Не глядя и в трех экземплярах.

Гай вложил копирку в свою полевую книжку и написал: «Вещи Эпторпа получил 7 ноября 1940 года».

– Подпишитесь здесь.

Болтун взял полевую книжку и внимательно изучил запись, склонив голову вначале направо, а затем налево. Гай до самого конца опасался отказа. Но Болтун все же нацарапал большими корявыми буквами: «Дж. П. Корнер».

Ветер неожиданно стих. Наступил священный момент. Гай молча поднялся и торжественно принял книжку из рук Болтуна.

– Заскакивайте, когда у вас сыщется время, чтобы дружески поболтать, – сказал Болтун. – Я с удовольствием рассказал бы вам о той деревне рядом с Тамбаго.

Гай спустился по винтовой лестнице и вышел на улицу. Было холодно, но ветер стал менее злобным. Небо очистилось настолько, что в нем даже появилась луна. Он добрался до отеля без каких-либо приключений. Там было полным-полно коммандос.

– Гай, у меня для тебя скверная новость, – приветствовал его Томми. – Нам с тобой предстоит ужин в замке. Старик постоянно ворчал, и я направил к нему миротворческую миссию. В лице Энгуса. С лендлордом Энгус не встретился, но по ходу дела выяснилось, что он с какого-то бока доводится ему кузеном. На следующий день я получил формальное приглашение отужинать в замке. Вместе с Энгусом, естественно. Отыграть все назад уже невозможно. Никто не хочет составить мне компанию. Поскольку ты появился у нас последним, отправляйся переодеваться. Выезжаем через пять минут.

Оказавшись в своей комнате, Гай из суеверия рассовал копии расписки Болтуна по разным местам.

7

Резиденцию полковника Гектора Кэмпбелла Маггского именовали в местных кругах Новым замком в отличие от более древнего и гораздо более живописного сооружения, в котором обитали управляющий и Корнер. Маггские Кэмпбеллы никогда не были богачами. Однако в середине XIX века, благодаря удачной женитьбе или продаже болотистой пустоши, вдруг ставшей городскими землями, а может быть, после получения наследства от какого-то эмигрировавшего в Канаду или Австралию родственника (одним словом, благодаря удачному стечению обстоятельств – нередкому в среде землевладельцев) у Кэмпбеллов завелись средства, и они приступили к строительству. Капитал со временем растаял, но замок устоял. Внешний вид твердыни был немецким – не столько в стиле Вагнера, сколько в духе Бисмарка. Замок был не очень велик, но мог противостоять любому виду оружия, кроме самого современного. Интерьер был отделан древесиной болотной сосны, и основную роль в его внутреннем убранстве сыграли не скульпторы или художники, а таксидермисты.

Гай и Томми еще не успели вылезти из машины, как двустворчатые двери Нового замка широко распахнулись. Высокий, с густой черной бородой молодой дворецкий в килте произнес несколько приветственных слов, но слова эти утонули в звуках громкой музыки. Рядом с ним стоял волынщик. Волынщик был старше, ниже ростом, плотно скроен, обладал рыжей бородой, а его одежда была гораздо более живописной. Если бы между дворецким и им предстоял бой, то все зрители сделали бы ставку на волынщика. На самом деле музыкант, несмотря на различие в цвете растительности на лице, оказался родным папой дворецкого. Все четверо промаршировали в дом и поднялись в главный зал. С потолочной балки свисала люстра, состоявшая из уменьшающихся по диаметру потускневших медных колец. Из бесчисленных гроздьев свисающих с колец электрических ламп горело лишь с десяток лампочек, вырывая из полутьмы огромный обеденный стол круглой формы. Геральдическое украшение над камином терялось в дыму, а средневековую баронскую строгость остальной мебели смягчали стулья, обитые грязноватым и изрядно выцветшим ситцем. Зал радовал взор гранитом, болотной сосной, клетчатой шотландкой и предметами мебели, сооруженными из оленьих рогов. Шесть собак – начиная с пары шотландских борзых и кончая почти полностью облысевшим шпицем – подавали голос с силой, обратно пропорциональной размеру животного. А откуда-то сверху из клубов дыма гремел человеческий голос:

– Молчать, адские твари! Лежать, Геркулес! Назад, Джейсон! Молчать, сэр!

Послышались звуки какой-то бурной возни и ударов ногой, за которыми последовали визг, вой, рычание и скулеж. Затем все звуковое оформление снова взял на себя волынщик. В зале было страшно холодно. Глаза Гая снова заслезились, но на сей раз не столько от холода, сколько от дыма горящего торфа. В конце концов удалось утихомирить и волынщика, после чего из клубов дыма в оглушающей тишине возникли пожилые дама и джентльмен. Полковник был обильно увешан украшениями из оленьего рога и дымчатого топаза. Кроме килта, на нем были бархатный камзол эпохи Возрождения, рубашка с высоким крахмальным воротничком и галстук-бабочка. На миссис Кэмпбелл ничего запоминающегося надето не было.

Собаки, развернувшись веером, выступали вместе с ними. Животные, так же как и хозяева, шли медленно, но вид у них был угрожающий. Перед Гаем вдруг открылась предначертанная ему судьба. Ему предстояло либо ослепнуть от дыма, заблудившись среди стульев, либо замерзнуть насмерть на открытом пространстве, либо быть сожранным собаками на том месте, где сейчас находился. Томми, как безукоризненный солдат, мгновенно оценив ситуацию, приступил к действиям. Он выдвинулся навстречу ближайшей шотландской овчарке, ухватил пса за нос и принялся крутить его голову. Собака, видимо, нашла его действие жестом миролюбия и принялась радостно разгонять дым своим большим хвостом. Умиротворенные собаки спрятали свои клыки и обнюхали вначале брюки у Томми, а затем и у Гая. Когда угроза миновала, Томми сказал:

– Мне очень жаль, что мы не смогли поставить вас в известность заранее. С Энгусом сегодня произошел несчастный случай. Мне не хотелось, чтобы за столом не хватало одного мужчины, и взял на себя смелость пригласить вместо него мистера Краучбека.

Гай, заметив, какое пространство отделяет немногие расставленные за столом стулья, решил, что то объяснение его появления за ужином, которое дал Томми, вряд ли можно считать удовлетворительным, учитывая стиль жизни благородного семейства Кэмпбелл.

Миссис Кэмпбелл мягко пожала ему руку и сказала:

– Магг будет разочарован. Мы придаем здесь родственным чувствам больше значения, чем вы там, на юге. Да, учтите, что он слегка глуховат.

Магг, крепко сжав ладонь Гая, заявил:

– Я не был знаком с вашим отцом, но хорошо знал его дядю Керра из Геллиока еще до того, как его отец сочетался браком с Джейн Энстратер из Гленалди. Впрочем, вы ни на кого из них не похожи. Сам Гленалди был прекрасным человеком. Впрочем, когда я с ним познакомился, он был очень стар и весьма скорбел о том, что у него нет сына, к которому отошел бы и Геллиок.

– Это мистер Краучбек, дорогой.

– Возможно, возможно, что-то не припоминаю. И где же наш ужин?

– Кэтти еще не сошла вниз.

– Она сегодня ужинает с нами?

– Ты же знаешь, дорогой, что да. Мы уже это обсуждали. Кэтти – внучатая племянница Магга. Она живет в Эдинбурге, но сейчас гостит у нас.

– Гостит? Да она торчит тут добрых три года.

– Девочка перетрудилась, готовясь к экзаменам, – сказала миссис Кэмпбелл.

– Ждать ее мы не будем, – решительно заявил Магг.

Когда все расселись вокруг стола, между Гаем и хозяином образовалось безмерно широкое пространство, которое теоретически должна была заполнить Кэтти. Томми мигом завел оживленную беседу с миссис Кэмпбелл о местных приливах и характере побережья. Хозяин замка, взглянув на Гая и решив, что разделяющее их пространство преодолеть невозможно, принялся с удовольствием расплескивать свой суп.

Через некоторое время он снова поднял глаза и спросил:

– А пироксилин у вас есть?

– Боюсь, что нет.

– Алебардщик?

– Так точно.

Магг перевел взгляд на Томми:

– Колдстримский гвардейский?

– Да.

– Сейчас в одной части?

– Да.

– Непостижимо.

– Мы весьма смешанный отряд.

– Я сам, естественно, из аргайллширцев. Никакого смешения. В конце последней войны нами пытались разбавить других. Но из этого ничего не вышло.

Подали рыбу. Полковник Кэмпбелл ел молча, но у него возникли какие-то сложности с костями. Вначале он зарыл лицо в салфетку, затем извлек изо рта свои зубы и в конце концов сумел привести себя в полный порядок.

– Магг теперь с трудом справляется с рыбой, – пояснила миссис Кэмпбелл, пока ее супруг сражался с костями.

Закончив процесс, хозяин с нескрываемой хитринкой посмотрел на Томми и произнес:

– А позавчера я видел саперов.

– Думаю, что наших.

– У них имеется пироксилин?

– Полагаю, что имеется. У них куча складов с вывеской «Опасно».

– Не думаете ли вы, что было бы более честно признать это сразу? – спросил хозяин, сурово глядя на Гая.

Томми и миссис Кэмпбелл прекратили обсуждать возможные места десантирования противника и прислушались.

– Неужели вы предположили, что, когда я спрашивал, есть ли у вас пироксилин, я интересовался, не прихватили ли вы его с собой? Нет, я всего лишь хотел узнать, имеется ли пироксилин на острове.

– Надеюсь, у вас нет жалоб на то, что он неправильно используется? – вмешался Томми.

– Или динамит, – продолжил лендлорд, игнорируя вопрос. – Подойдет любое взрывчатое вещество.

Конец захватывающей беседе положил волынщик. За волынщиком следовал дворецкий. Он торжественно нес блюдо с частью оленьей туши. Волынка продолжала свой бесконечный вой. Мистер Кэмпбелл принялся за разделку бедра, а дворецкий проследовал своим маршрутом, неся поднос с желе из красной смородины и отварным картофелем в мундире.

Лишь после того, как стих вой волынки, а перед ним уже стояла полная тарелка, Гай заметил, что свободное место рядом с ним, неслышно скользнув за стол, заняла молодая женщина. Он сделал все, чтобы отвесить ей поклон, через паутину оленьих рогов, из которых был сооружен его стул. Девица ответила на поклон лишенным каких-либо светских условностей приветствием.

Он решил, что соседка за столом лет на десять, а то и все двенадцать моложе его. Ее лицо либо было усеяно веснушками, что для этих мест было маловероятно, либо она плеснула себе в физиономию торфяной раствор и забыла его смыть, что было еще менее вероятно, учитывая то, с какой тщательностью она подобрала остальной туалет. Возможно, что это наследственная пигментация, подумал Гай, неожиданно появившаяся на острове Магг, как свидетельство приключений ее предков во время плавания к Южным островам. На коричневые пятна был наложен густой румянец, короткие вьющиеся волосы стягивала лента из шотландки, концы которой скрепляла пряжка из тех, которые, по мнению Гая, делались только для туристов. На Кэтти было платье, полностью не соответствующее климатическим условиям зала, и девица рисковала замерзнуть насмерть. У нее было правильное, словно выточенное из мрамора лицо, а глаза – большими, красивыми и немного безумными.

– Как делишки? Похоже, что не очень справляетесь? – заметила она с совершенно не соответствующей вопросу радостной нотой.

– Это мистер Краучбек, дорогая, – произнесла миссис Кэмпбелл, одаряя внучатую племянницу супруга суровым взглядом. – А это мисс Кармайкл, – сказала она, обращаясь к Гаю. – Она приехала к нам из Эдинбурга.

– И при этом стопроцентная шотландка, – добавила мисс Кармайкл.

– Конечно, Кейт. Мы все это знаем.

– Ее бабушка была из Кэмпбеллов, – заметил хозяин замка чрезвычайно печальным тоном, – и сестрой моей матушки.

– Моя мама была из Майклджонсов, а ее мама из Дандасов.

– Никто не собирается ставить под сомнение твое чисто шотландское происхождение, Кэтти, – заметила миссис Кэмпбелл. – Однако не забывай о еде.

Во время этого обмена генеалогической информацией Гай размышлял о несколько вызывающей первой фразе мисс Кармайкл. Он знал, что пока ничем не отличился в беседе, и в то же время понимал – чтобы выглядеть здесь должным образом, требуется настоящее мастерство. Однако каким образом эта малоприятная девица об этом догадалась? Прятала ли она свои веснушки в дыму или являла собой довольно распространенный в этих краях феномен – седьмого чада седьмого ребенка? У него был трудный день. Он ощущал какое-то оцепенение, задыхался в дыму и страшно хотел есть. Перед его мысленным взором, построившись в колонны по семь человек, шествовали Кармайклы, Кэмпбеллы, Майклджонсы и Дандасы. Некоторые из них были в килтах и с шотландскими беретами на голове, а другие в подчеркнуто скромных и не ведающих сноса одеяниях эдинбургских интеллектуалов. И тех и других объединяло то, что все они были мертвы.

Гай несколько оправился, выпив вина. В отличие от супа и рыбы оно оказалось превосходным. Слова «Как делишки?» были явно заимствованы из лексикона детской. Они должны были означать: «Как ваш аппетит?» До сих пор инстинкт и опыт заставляли его держаться подальше от оленины, но, почувствовав в словах девицы вызов, он запихнул здоровенный кусок жилистого мяса в рот и принялся жевать, не заботясь о последствиях. Мисс Кармайкл, тотчас же утратив к нему всякий интерес, отвернулась.

– Шесть судов на прошлой неделе, – заявила она. – Поскольку мы не можем слушать Берлин, приходится довольствоваться вашим радио. Думаю, что судов было не шесть, а десять, двадцать, тридцать, сорок…

Ее домыслы прервал хозяин замка:

– Разве саперы существуют не для того, чтобы взрывать? – спросил он у Томми.

– Они построили англиканский собор на Гибралтаре, – вмешался Гай в отчаянной попытке «справиться» как можно лучше, хотя это не могло относиться к оленине, оказавшейся совершенно неудобоваримой.

– Нет, – возразил лендлорд. – Я присутствовал там на венчании, и собор они не взрывали. Во всяком случае, во время венчания. А теперь взрывают скалы. – Он с хитрецой взглянул на Томми. – Думаю, что они могут крушить утесы с такой же легкостью, с какой мы с вами способны сокрушить осиное гнездо.

– Я бы постарался держаться от них подальше, когда они этим займутся.

– А я всегда говорил своим людям, что чем ближе находишься к эпицентру взрыва, тем безопаснее.

– Боюсь, что в наше время эта точка зрения будет выглядеть весьма неортодоксальной.

Мисс Кармайкл, прекратив подсчет вероятных британских потерь, заявила:

– Мы давно переросли эпоху принца Чарли, известного под прозвищем Красавец. Теперь Эдинбург – сердце Шотландии.

– Великолепный город.

– Эдинбург кипит.

– Неужели?

– Кипит в самом прямом смысле этого слова. Я должна вернуться туда. Но мне, само собой разумеется, об этом не позволено говорить.

Она извлекла из своей сумочки золотой карандаш и что-то начертала на скатерти, прикрывая письмена рукой.

– Взгляните.

«Поллитический зоключонный», – прочитал он и с искренним интересом спросил:

– Вы действительно сдавали экзамены в Эдинбурге?

– Ничего подобного. У меня были более важные дела.

Кэтти начала энергично уничтожать запись при помощи хлебных крошек, а покончив с этим делом, без всякого перехода заявила светским тоном:

– Мне так не хватает музыки. Ведь вы, конечно, знаете, что все великие мастера гастролируют в Эдинбурге.

Пока она писала, Гай успел вытащить изо рта непрожеванную оленину и вернуть ее на тарелку. Он сделал глоток кларета и сказал (на сей раз вполне членораздельно):

– Интересно, не встречали ли вы в университете моего друга? Его зовут Питер Эллис. Он преподает египтологию или что-то иное в этом роде. Когда я его встречал, он всегда страшно кипел.

– Если и кипел, то не с нами.

Владелец замка очистил свою тарелку и был готов вернуться к теме взрывчатых веществ.

– Им нужна практика, – взревел он, прервав беседу Томми и миссис Кэмпбелл о подводных лодках.

– Думаю, что практика нужна нам всем, – ответил Томми.

– Я покажу им нужное место. Ведь отелем-то владею я, – сказал мистер Кэмпбелл без какой-либо видимой связи.

– Если вы полагаете, что он портит вид, то я склонен согласиться.

– У отеля имеется лишь один недостаток. Вы знаете, в чем он состоит?

– Отопление?

– Он не окупается. И вы знаете почему? Там нет пляжа. Пришлите ко мне ваших саперов, и я покажу им, где надо устроить взрыв. Что вы обнаружите, если переместите несколько тонн скал? Если не догадываетесь, то я отвечу. Вы обнаружите песок. Во времена моего отца там был песок. В Адмиралтейских лоциях и на топографических картах указан песок. Но рухнул утес, и теперь надо лишь снова поднять его в воздух.

Мистер Кэмпбелл задвигал руками так, словно строил воображаемый песчаный замок.

Вместе с пудингом подали и девятичасовые новости. Радиоприемник поставили в центр стола, и дворецкий попытался поймать нужную волну.

– Вранье, – заявила мисс Кармайкл. – Сплошное вранье.

В приемнике раздались какие-то звуки, но ничего похожего на человеческий голос Гай уловить не смог.

– Вранье, – повторила мисс Кармайкл. – Сплошное вранье.

Аппарат в конце концов убрали, заменив его яблоками.

– Мне показалось, что говорили о Хартуме, – заметил Томми.

– Скоро его снова возьмут, – сказала мисс Кармайкл.

– Но мы его никогда не теряли.

– Его захватил Китчинер с помощью пулеметов Гатлинга, – сказала мисс Кармайкл.

– Магг служил под командованием лорда Китчинера, – вставила миссис Кэмпбелл.

– В этом парне было нечто такое, что мне никогда не нравилось, – сказал Томми. – Какая-то фальшь, если вы понимаете, что я хочу сказать.

– Как ужасно, что сливки нашей молодежи поколение за поколением сражаются за англичан. Но конец этому близок. Когда немцы высадятся в Шотландии, масса людей спустится в долины, чтобы их приветствовать, а университетская профессура захватит города. И послушайте совет, всеми силами старайтесь в те дни не показываться на шотландской земле.

– Отправляйся спать, Кэтти, – сказал полковник Кэмпбелл.

– Неужели я снова переборщила?

– Именно.

– Позволено ли мне прихватить с собой немного яблок?

– Два.

Она взяла фрукты, поднялась со стула и небрежно бросила:

– Всем покойной ночи.

– Это всё экзамены, – вздохнула миссис Кэмпбелл. – Они оказались слишком сложны для бедной девочки. А теперь я оставляю вас с вашим портвейном, – добавила она и удалилась вслед за мисс Кармайкл, возможно, для того, чтобы прочитать ей нотацию, а возможно, утешить с помощью стакана виски.

Полковник Кэмпбелл не имел привычки пить портвейн. Рюмки оказались слишком маленькими, и не надо было быть седьмым ребенком седьмого отпрыска, чтобы определить, что вино было налито в графин давным-давно. В графине плавали две осы. Хозяин, аккуратно наполнив свою рюмку, выудил одну из них. Он поднес осу к глазам и изучил ее с нескрываемой гордостью.

– Она находилась там еще до начала войны, – торжественно объявил он. – Я надеялся, что насекомое пробудет в графине до того момента, когда мы объявим о нашей победе. Портвейн, как вы понимаете, является церемониальным напитком, и пьют его не ради удовольствия. За короля, джентльмены!

Они дружно проглотили ядовитое вино.

После этого Магг распорядился:

– Кэмпбелл, графин!

Перед мужчинами появились тяжелые хрустальные бокалы, вызывающе маленький кувшинчик с водой и внушительный графин с почти бесцветной, чуть-чуть замутненной жидкостью.

– Виски, – удовлетворенно сказал Магг. – Позвольте мне произнести тост: «За колдстримских гвардейцев, алебардщиков и саперов».

Они просидели за столом, наверное, более часа. Разговор шел о военных делах при полном взаимопонимании, насколько это было возможно в беседе между ветераном англо-бурской войны, сражавшимся в 1900 году за Спайон-Коп, и сосунками 1940 года. Примерно каждые десять минут разговор возвращался к теме мощных взрывчатых веществ. Затем к ним пришла миссис Кэмпбелл. Когда дама появилась в дверях, мужчины поднялись на ноги.

– Боже, как быстро пролетел вечер, – сказала она. – Я же вас почти не видела. Однако боюсь, что вам, увы, приходится рано вставать.

Магг заткнул пробкой графин с виски.

Прежде чем Гай и Томми успели открыть рот, в их обществе появился волынщик. Тем не менее они сумели произнести прощальные слова и вслед за волынщиком двинулись к выходу. Усаживаясь в машину, офицеры увидели, что в окне верхнего этажа кто-то яростно размахивает штормовым фонарем. Томми взял под козырек, волынщик повернулся кругом и, не прекращая играть, двинулся по коридору. Большие двери закрылись. Лампа продолжала раскачиваться, и в наступившей тишине послышался дружеский крик:

– Хайль Гитлер!

По дороге домой Гай и Томми не произнесли ни слова. Вместо этого они смеялись. Вначале про себя, а затем вслух – все громче и громче. Шофер потом рассказывал, что никогда не видел полковника в подобном состоянии. Что же касается нового «медного каблука», так тот был еще «теплее». При этом водитель честно добавил, что его внизу «тоже неплохо угостили».

Томми и Гай действительно опьянели, но не столько от того, что пили. Их подхватил и свел воедино порыв того священного ветра, который некогда свободно разгуливал в их юном мирке. В их ушах звучали кимвалы и флейты. Легкий, наполненный сладким ароматом ветерок поднял унылый остров Магг к небесам и в мгновение ока перенес его под звезды Эгейского моря.

Люди, которым плечом к плечу пришлось пройти через опасности и лишения, часто расходятся и забывают обо всем, как только их испытаниям приходит конец. Мужчины же, любившие одну и ту же женщину, остаются кровными братьями даже и в период вражды. Если они смеются так, как смеялись Томми и Гай в тот вечер, они скрепляют свою дружбу на уровне более редком и более высоком, чем обычное человеческое общение.

Когда они добрались до отеля, Томми сказал:

– Слава Богу, что ты там был, Гай.

После этого они, спустившись с высот фантазии, вступили в необычный, но, по существу, прозаичный мир.

Зал гостиницы превратился в казино. На следующий день после прибытия коммандос на остров Айвор Клэр заказал у местного плотника – мрачного, испытывающего отвращение к картам кальвиниста – башмак для игры в баккара, объявив, что данный предмет является средством ведения боевых действий. И вот теперь он держал банк за аккуратно расчерченным мелом на секции центральным столом. За другими столами играли в покер, а две пары – в триктрак. Томми и Гай подошли к столу с напитками.

– В банке двадцать фунтов!

Не поворачивая головы, Томми крикнул: «Банк!» – наполнил стакан и занял место за большим столом.

Сидящий за покерным столом Берти спросил у Гая:

– Хотите карты? Полкроны игра и пять шиллингов дополнительная ставка.

Но кимвалы и флейты продолжали (хоть и не так громко) звучать в ушах Гая. Он отрицательно покачал головой и сонливо зашагал по ступеням вверх, чтобы погрузиться в сон без сновидений.

– Надрался, – сказал Берти. – Пьян как сапожник.

– Везет же людям!

Утром за завтраком Гаю сообщили:

– Айвор вчера выиграл более полутораста фунтов.

– Когда я там был, они играли по мелочи.

– Ставки имеют свойство расти, когда в игру вступает полковник Томми.

Во время завтрака за окнами еще было темно. Обогревательные приборы не работали, а только что зажженный в камине торф посылал в зал тонкую струйку торфяного дыма. Было ужасно холодно.

Обслуживали их гражданские официантки. Через некоторое время одна из них подошла к Гаю:

– Лейтенант Краучбек?

– Да.

– Вас спрашивает какой-то солдат.

Гай подошел к дверям и увидел возившего их прошлым вечером шофера. В приветствии солдата присутствовала какая-то едва уловимая фамильярность.

– Я нашел все в машине, сэр. Не знаю, кому это принадлежит – вам или полковнику.

Он передал Гаю пачку листков с напечатанным на них текстом. Гай взглянул на верхний листок и увидел, что на нем огромными буквами написано:

ПРИЗЫВ К ШОТЛАНДИИ

УГРОЗА ДЛЯ АНГЛИИ —

НАДЕЖДА ДЛЯ ШОТЛАНДИИ

ПОЧЕМУ ГИТЛЕР ДОЛЖЕН ПОБЕДИТЬ

Он понял, что это проделка Кэтти.

– Вы раньше видели нечто подобное?

– Так точно, сэр. Этого добра полно во всех местах расквартирования.

– Благодарю вас, – сказал Гай. – Я об этом позабочусь.

Водитель отдал честь. Гай повернулся кругом, но сразу поскользнулся на обледеневших ступенях. Он удержался от падения, лишь вцепившись в уходящего шофера. Скрепляющая пачку непрочная шерстяная нить порвалась, и пока они стояли обнявшись, налетевший порыв ветра поднял ввысь и унес в темноту изменнические документы.

– Благодарю вас, – повторил Гай и, соблюдая максимальную осторожность, вернулся в отель.

Полковая канцелярия занимала две смежные спальни на втором этаже. За окнами был серый рассвет, когда Гай отправился к своему командиру с официальным докладом.

Берти – здоровенный гренадер, которого Эдди назвал «кем-то вроде начальника штаба», – курил трубку в передней комнате. Гай отдал честь.

– Привет, – ответил Берти. – Вы хотите видеть полковника Томми? Я взгляну, не занят ли он.

Он положил трубку на пепельницу с рекламой какой-то газировки и скрылся в соседней комнате. Через некоторое время его голова появилась в дверях.

– Входите.

Отдав честь на пороге, Гай, как его учили у алебардщиков, строевым шагом подошел к столу и стоял по стойке «смирно» до тех пор, пока Томми не произнес:

– Доброе утро, Гай. Вчера мы с тобой провели на удивление забавный вечер. – И тут же без всякого перехода, обращаясь к Берти, спросил: – Мы получили что-нибудь об этом офицере?

– Так точно, полковник.

Командир принял бумагу из рук начальника штаба и строго спросил:

– Где находился данный документ?

– На моем столе, полковник.

Томми внимательно прочитал бумагу.

– Видите индекс КП? Это означает командный пункт. Что означают наклонные буквы RX, мне не известно. Но они присутствовали, если я не ошибаюсь, и на предписании Конга. Похоже, что штаб АОПО окончательно запутался в собственном делопроизводстве и системе индексов. Мы по крайней мере держим свои бумаженции под рукой на столе. – С этими словами он швырнул бумагу в проволочную корзину. – Боюсь, Гай, что ты не наш парень. Ты есть личная собственность полковника Ритчи-Хука из корпуса королевских алебардщиков. К нам ты откомандирован для того, чтобы дождаться, когда он будет пригоден к службе. Мне очень жаль. Я мог бы передать тебе взвод Йэна. Но будет неправильно, если я постоянно стану менять командиров. Для Йэна нам следует подыскать постоянную замену. Теперь вопрос в том, что мне с тобой делать.

За время военной службы Гай не переставал удивляться тому, с какой легкостью в ней совершается переход от равенства к субординации. Временные офицеры никак не могли освоить это искусство. Некоторые из них держались по отношению к своим солдатам гораздо лучше, чем кадровые военные, но они так и не смогли научиться без стеснения и последующих обид демонстрировать свою власть над младшими по званию офицерами. Кадровые военные оставались реликтами более счастливой цивилизации, где различия в ранге были четко определены и принимались без какого-либо протеста.

За тринадцать лет знакомства с Томми Гай провел в его обществе совсем мало времени, но тем не менее их отношения носили весьма своеобразный характер. Первоначально он знал его как весьма приятного приятеля своей жены. Затем она превратила его в своего любовника – это случилось как-то стихийно и бездумно, и весь мир Гая разлетелся вдребезги. Позже, чтобы избежать неловкости, он стал его всячески избегать – впрочем, без всякой озлобленности. В конечном итоге оказалось, что Томми в этом приключении потерял ровно столько, сколько и Гай.

Затем разразилась война и начала расставлять (так, во всяком случае, казалось) по своим местам все части головоломок мирного времени. В «Беллами» Томми и он оставались, как и в прошлые годы, добрыми знакомыми. Прошлым вечером они превратились в друзей. Сегодня же они вновь стали полковником и младшим офицером.

– Имеется ли возможность моего перевода из корпуса алебардщиков в ваше подчинение, сэр?

– Судя по этому посланию – нет. Кроме того, ты становишься староват для той работы, которая нам предстоит. Ты полагаешь, что сможешь ползать по скалам?

– Я мог бы попробовать.

– Каждый дурень может попробовать. Именно поэтому мне не хватает пяти офицеров. Скажи, а не сможешь ли ты справиться с бумажной работой получше, чем Берти?

– Уверен, полковник, что мистер Краучбек справится с этой работой гораздо лучше меня, – радостно вмешался Берти.

Томми печально взглянул на них и сказал:

– Мне нужен помощник по административной части. Пожилой офицер, знающий все ходы и выходы и способный обойти многочисленные подводные рифы. Берти для этого дела не годится. Боюсь, что и ты тоже.

В этот момент Гай вдруг вспомнил о Джамбо.

– Думаю, что у меня есть именно то, что вам надо, полковник, – сказал он и подробно описал, что представляет собой Джамбо.

Когда Гай закончил рассказ, Томми дал команду:

– Берти, немедленно доставь его сюда. Такие люди сотнями вступают в ряды ополченцев. Притащи его, пока его не утащила к себе Служба местной обороны. Его, естественно, придется понизить в звании. Если этот Джамбо действительно такой, как ты говоришь, то он справится с работой. Полковник может перевестись на флот и прибыть к нам в звании лейтенанта из добровольческого резерва Королевских ВМС. Ради всего святого, Берти, почему ты все еще торчишь здесь?

– Я не знаю, как захватить его, полковник.

– Хорошо, отправляйся в роту «Си» и принимай взвод Йэна. Гай, назначаю тебя помощником начальника штаба. Иди и приведи своего человека. И не стой здесь, как Берти. Отправляйся к командиру порта. Потребуй у него спасательный катер. Одним словом, делай что-нибудь.

– В моем распоряжении еще имеется трехтонный грузовик. Должен ли я доставить автомобиль сюда?

– Да, конечно. Впрочем, подожди.

Гай увидел, что лицо профессионального солдата Томми затуманилось так, как в свое время затуманилась физиономия полковника Джамбо. Демон осторожности, постоянно направляющий действия успешных людей, нашептывал Томми: «Не зарывайся. Если уведешь грузовик, то с рук это тебе не сойдет».

– Нет, – сказал полковник Томми. – Оставь грузовик на месте и притащи сюда кандидата в лейтенанты ВМС.

8

Ни по характеру, ни по привычкам Триммер не годился для жизни затворника. Вот уже длительное время он тихо лежал на дне, ничего не предпринимая для того, чтобы привлечь к себе внимание начальства. О состоянии своего единственного орудия он не доложил. Никаких жалоб пока не поступало. Его маленький отряд был всем доволен. Лишь сам Триммер сетовал на жизнь, по мере того как с каждым днем становилась все острее его нужда в женском обществе. К игре в отеле его не допускали, и поэтому у него водились деньги. Триммеру был положен отпуск, и он его взял, чтобы, как он сам говорил, «увидеть свет».

В ноябре 1940 года Глазго никак нельзя было назвать «ville lumîère»[57]. Туман и общая суета делали светомаскировку особенно плотной. Прибыв в Глазго после полудня, Триммер прямиком двинулся в привокзальную гостиницу. Там тоже царили туман и суета. Просторные залы и коридоры отеля были заставлены багажом и забиты транзитниками – солдатами и моряками. В регистратуре яблоку было негде упасть. Девушка за стойкой как заведенная повторяла: «Только забронированные номера. Если придете после восьми, то могут появиться отказы».

Триммер протолкался в первый ряд, плотоядно осклабился и спросил, налегая на шотландский акцент:

– Не сыщется ли у вас норки для простого шотландского паренька?

– Приходите после восьми. Возможно, будут отказы.

Триммер подмигнул, и девица, как ему показалось, на это правильно отреагировала. Но мощный напор других отчаявшихся бездомных людей делал продолжение флирта невозможным.

В шотландском берете набекрень, с пастушеским посохом в руке и с майорскими коронами на погонах (в туалете поезда он заменил на них свои лейтенантские звездочки) Триммер стал неторопливо разгуливать по первому этажу. Навстречу ему попадались в основном мужчины. Каждая из немногих женщин служила центром необыкновенного оживления или прижималась к своему мужчине в печальном прощании. Официантов было очень мало. Все с умоляющим видом смотрели им вслед. Сидевшие там и сям более активные компании барабанили по столам и ритмично вопили: «Обслужите нас!»

Но Триммер не пал духом. После длительного одиночества на острове Магг он находил атмосферу бодряще веселой, а прошлый опыт подсказывал ему, что тот, кто по-настоящему хочет женщину, в конце концов ее найдет.

С независимым видом дворняжки он расхаживал между мусорными ящиками, виляя хвостом, навострив уши и принюхиваясь. Несколько раз он безуспешно попытался пристроиться к наиболее радушным, по его мнению, компаниям. В конце концов он добрел до какой-то ведущей вниз лестницы и вывески «Шато де Мадрид. Ресторан высочайшего класса».

Триммер пару раз бывал в этом отеле, но никогда не проникал в его, как он знал, самую дорогую часть. Веселиться он предпочитал в местах многолюдных и шумных. Но на сей раз все должно было быть по-иному. Он спустился по ковровой дорожке на каучуковой подкладке, и у подножия лестницы его встретил метрдотель:

– Bon soir, monsieur[58]. Месье зарезервировал столик?

– Я ищу друга.

– Из скольких человек будет состоять ваша компания, месье?

– Из двоих, если это можно назвать компанией. А чтобы скрасить ожидание, я пока выпью.

– Pardon, monsieur. У нас подают напитки только для тех, кто ужинает. Наверху…

Они посмотрели друг на друга. Один плут оценивал другого. Им много чего довелось повидать, и обмануть визави ни одному из них не удалось. В какой-то момент Триммер едва не произнес: «Ладно. Хватит ломать комедию. Где ты набрался этого французского? На Майл-энд-Роад или в Горбалсе?» А метрдотеля подмывало сказать: «Это место не для тебя, приятель. Давай сваливай».

В конечном итоге Триммер заявил:

– Я обязательно закажу ужин, если появится мой друг. А пока я стану заниматься коктейлем, если вы сможете познакомить меня с меню.

В ответ мэтр сказал:

– Tout suite, monsieur[59].

Другой служащий заведения лишил Триммера берета и посоха.

Он занял место за стойкой бара. Внутреннее убранство здесь выглядело более потертым, нежели мрамор и красное дерево в залах наверху. Этим летом предполагалось произвести покраску и смену обивки, но вмешалась война. Зал напоминал глянцевый журнал мод, прошедший через множество рук. Но Триммер ничего не имел против этого, поскольку ему, как правило, доводилось знакомиться лишь с сильно потрепанными копиями гламурных изданий.

Триммер огляделся по сторонам и увидел, что занято всего лишь одно место. Там, в углу, находилось как раз то, о чем он мечтал, – а именно одинокая женщина. Женщина сидела, не поднимая глаз, и Триммер принялся изучать ее без всякого стеснения. Он увидел, что женщина не старается броситься в глаза, но в то же время имеет при себе все реквизиты для привлечения внимания. Она неподвижно сидела перед полупустым бокалом, не замечая голых колен Триммера и болтающейся на поясе кожаной сумки горца. По оценке Триммера, ей было чуть за тридцать, а платье отнюдь не принадлежало к тем, что носили дамы в Глазго. В чем в чем, а в нарядах Триммер толк знал. Менее двух лет назад они наверняка вышли из рук grand couturier. Она не принадлежала к тем женским типам, которые нравились Триммеру, но в этот вечер он был готов испытать свои чары на ком угодно. К отпору он, надо сказать, привык.

Проницательный глаз мог бы заметить, что ее внешность хорошо вписывается в изрядно потрепанный интерьер. Пустой темный аквариум, в котором совсем недавно плавала, купаясь в ярком свете, рыба-ангел; некогда белая тесьма на закопченных темно-красных гардинах и не столь жизнерадостные, как раньше, гипсовые морские коньки на стенах полностью соответствовали облику этой одинокой женщины. Она сидела, погруженная в печаль – то ли несчастная, то ли не совсем здоровая, то ли просто уставшая. Женщина допила бокал и, не замечая Триммера, посмотрела на бармена.

– Минуточку, мадам, – сказал бармен и стал наливать неведомой марки джин в шейкер.

Когда Триммер вгляделся в ее лицо, он вдруг понял, что где-то его видел. Возможно, в одном из потрепанных журналов мод, попадавших в его руки.

– Я отнесу, – сказал Триммер бармену, поспешно поднимая со стойки поднос со стоящим на нем коктейлем.

– Простите, сэр, но это сделаю я.

Триммер не уступил, бармен сдался, и Триммер отнес поднос в угол.

– Ваш коктейль, мадам, – небрежно бросил он.

Женщина взяла стакан, произнесла «благодарю» и посмотрела сквозь Триммера.

– Вы меня не помните, миссис Трой?

Она неторопливо, без какого-либо намека на любопытство подняла на него глаза.

– Мы когда-нибудь встречались?

– Довольно часто. На «Аквитании».

– Простите, – сказала она. – Боюсь, что я вас не помню. Ведь встречаешь так много людей.

– Не возражаете, если я составлю вам компанию?

– Я как раз собралась уходить.

– Можно ограничиться мытьем головы и укладкой, – произнес Триммер тоном, напоминающим тон метрдотеля. – Волосы мадам «un peu fatigue, n’est ce-pas?»[60]. В этом виноват морской воздух.

На ее лице вначале промелькнул интерес, сменившийся недоверием, на смену которому пришло радостное узнавание.

– Густав! Неужели это вы?

– Помните, как я по утрам приходил к вам в каюту? Едва увидев вашу фамилию в списке пассажиров, я сразу вычеркивал все предыдущие назначения на одиннадцать тридцать. Всякие старые калоши предлагали мне по десятке чаевых, но я всегда держал десять тридцать свободными на тот случай, если понадоблюсь вам.

– Какой стыд, Густав! Как я могла забыть? Присаживайтесь. Но вы должны признать, что с тех пор сильно изменились.

– А вы нет. Помните, как я легонько массажировал ваши затылок и шею? Вы говорили, что это снимает похмелье.

– Так оно и было.

Они с удовольствием предались воспоминаниям о том, как вместе пересекали Атлантику.

– Дорогой Густав, я безмерно благодарна вам за то, что вы позволили мне вернуться в прошлое. Я всегда обожала «Аквитанию».

– Мистер Трой тоже здесь?

– Он в Америке.

– В одиночестве?

– Я приехала проводить друга.

– Сердечного?

– Вы всегда были большим нахалом.

– А у вас для меня не было тайн.

– Да и сейчас нет. Он моряк. Я познакомилась с ним недавно, но он мне сразу понравился. Он уехал совершенно неожиданно. В наши дни все уезжают неожиданно и при этом не говорят куда.

– Вы сможете пожертвовать мне неделю, в том случае если задержитесь здесь?

– Каких-либо особых планов у меня нет.

– У меня тоже. Ужинаем здесь?

– Здесь все жутко дорого.

– Плачу, естественно, я.

– Милый мальчик, я не могу позволить вам тратиться на меня. Более того, я размышляю, смогу ли я потянуть ужин для нас двоих. Боюсь, что нет.

– Трудные времена?

– Да, очень. И я не совсем понимаю почему. Это имеет какое-то отношение к мистеру Трою, войне, заграничным инвестициям и валютному контролю. Как бы то ни было, но управляющий моего банка в Лондоне вдруг стал вести себя очень странно.

Триммер был потрясен этой новостью, но в то же время она его очень воодушевила.

Барьер, разделяющий парикмахера и пассажирку из каюты первого класса, неожиданно рухнул. Теперь было важно начать строить отношения на новом уровне. Более низком. Его вовсе не прельщала идея постоянно приглашать ее на ужин в «Шато де Мадрид».

– Как бы то ни было, Вирджиния, давайте пропустим здесь еще по одной.

Вирджиния жила среди людей, которые без каких-либо колебаний обращались друг к другу по именам, но самоуверенность, с которой вдруг стал фамильярничать Триммер, не прошла мимо ее внимания.

– Вирджиния? – передразнивая его, спросила она.

– А я, между прочим, майор Мактавиш. Друзья зовут меня Али или Триммер[61].

– Выходит, они знают, что вы были парикмахером?

– По правде говоря – нет. Прозвище Триммер с моей профессией не имеет ничего общего. И это не значит, что я стыжусь своего занятия. На «Аквитании» я отлично поразвлекся. С пассажирками. Вы удивитесь, если я назову вам имена. Многие из вашего круга.

– Расскажите, Триммер.

Примерно с полчаса он развлекал ее откровениями, большая часть которых основывалась на правде. Ресторан и холл начали постепенно заполняться тучными пожилыми гражданскими лицами и летчиками в сопровождении ярких местных девиц. Среди посетителей оказался один адмирал с супругой и дочерью. Метрдотель в третий раз подошел к Триммеру, держа в руках меню.

– Ну так что, Триммер?

– Я предпочел бы, чтобы вы называли меня Али.

– Вы для меня навсегда останетесь Триммером, – сказала Вирджиния.

– А как насчет голландского принципа? Каждый платит за себя?

– Меня это устраивает.

– Завтра мы найдем местечко подешевле.

На слово «завтра» Вирджиния вскинула брови, но ничего не сказала. Вместо этого она взяла карточку меню и, не советуясь с Триммером, заказала недорогой, но сытный ужин.

– Не желаете ли в качестве закуски устриц? Или немного копченого лосося?

– Нет, – решительно отрезала Вирджиния.

– Я тоже их не очень люблю, – сказал Триммер.

– Я-то люблю, но сегодня ни того, ни другого не будет. Всегда читайте меня справа налево.

– Я вас не совсем понимаю.

– Ладно, забудьте. Боюсь, что имеется масса вещей, которых мы друг в друге «не совсем понимаем».

Вирджиния, войдя в зал ресторана, стала похожей на ту Вирджинию, которую Триммер знал раньше. «Во всем виден класс», – думал он. Кроме того, у нее был счастливо-проказливый вид.

Во время ужина Триммер начал слегка хвастаться своими военными достижениями.

– Как мило, – сказала Вирджиния. – Один-одинешенек на целом острове.

– Там расположен учебный лагерь и для других частей, – пришлось признаться ему. – Но у меня с ними мало общего. Я командую обороной.

– Проклятая война, – заметила Вирджиния и добавила: – Расскажите мне еще что-нибудь об «Аквитании».

Вирджиния не принадлежала к типу женщин, предающихся пустым реминисценциям или умозрительным построениям. Многие недели она вообще не вспоминала о последних пятнадцати годах своей жизни. Она не вспоминала о том, как ее совратил друг отца. Вначале он заботился о ней, водил по интересным местам, навещал в школе в Париже, а потом соблазнил. Не вспоминала она о браке с Гаем, о «кастелло Крауччибек», и о бесконечных туманах террас Рифт-Вэлли. В ее голове не нашлось места для воспоминания о браке с Томми, лондонских гостиницах, первых автомобилях, полковых скачках, о вечной угрозе оказаться в каком-нибудь индийском гарнизоне и толстом Огастасе с его чековой книжкой. Не вспоминала она и о мистере Трое с его вечной тягой к «важным персонам». Все это, как бы сказал сам мистер Трой, ее «не колыхало». Не колыхали ее ни возраст, ни даже сама смерть. Вирджиния жила текущим моментом и теми пятью минутами, которые за этим моментом следовали. Однако сейчас, в этом туманном, затемненном городе, в окружении незнакомых людей, в маленьком, залитом светом зальчике, в свою очередь, окруженном миллионами столь же незнакомых людей – людей глухих, слепых и отнюдь не входящих в число «важных персон»; сейчас, когда завыли сирены, начали падать бомбы и где-то далеко в районе доков загрохотали зенитки, Вирджиния была рада снова оживить в памяти и увидеть как бы в перевернутый бинокль упорядоченную, веселую жизнь на борту огромного лайнера. Верный Густав, который когда-то изъяснялся на ломаном французском и резервировал для нее самый драгоценный час своего времени, который успокаивал ее, массируя шею, плечи и позвоночник, вдруг предстал перед ней в виде майора под новым, нелепым именем и с голыми коленями. Да и изъяснялся он теперь не на плохом французском, а на добром кокни. Густав был ниспосланным провидением проводником, чтобы вернуть ее из унылого вечера в солнечные дни, к морским брызгам и резвящимся дельфинам.

* * *

А в этот момент в Лондоне полковник Грейс-Граундлинг-Марчпоул, недавно назначенный руководителем самого секретного департамента, помещал в досье последнее донесение контрразведки. Донесение гласило:

Краучбек, Гай, временный лейтенант Королевского корпуса алебардщиков, в настоящее время состоит в неопределенной должности в штабе отряда коммандос на острове Магг. Подозреваемый распространял ночью материал подрывного характера. Копия прилагается.

Полковник бросил очередной взгляд на слова «Почему Гитлер должен победить» и сказал:

– Да, мы это уже видели. Десять экземпляров были обнаружены в районе Эдинбурга. Но на островах это появилось впервые. Очень интересно. Это связывает дело Бокса с шотландскими националистами. В наличии прямая связь Зальцбурга с островом Магг. Теперь нам следует выявить связь между Университетом Кардифа и Санта-Дульчиной. И мы, вне сомнения, это сделаем.

Департамент полковника Марчпоула был настолько засекречен, что контактировал лишь с Военным министерством и Комитетом начальников штабов. Полковник Марчпоул держал информацию при себе до тех пор, пока ее не запрашивали. До сей поры этого не случалось, и подобное забвение полковника только радовало, поскольку преждевременное изучение его файлов могло уничтожить его личный и еще не до конца оформившийся план. Где-то в самых глубоких извилинах его мозга зрел план. Если ему хватит времени и конфиденциального материала, он сумеет представить этот драчливый мир как единую сеть заговорщиков, где не останется врагов, а останутся лишь миллионы людей, неосознанно работающих друг на друга с единственной целью – сделать так, чтобы в мире больше никогда не было войн.

* * *

Город погрузился в густой диккенсовский туман. Улицы Глазго днем и ночью кишели кашляющими, куда-то спешащими людьми и медленно ползущими с постоянно включенным светом трамваями и грузовиками. Над головами неожиданно появлялись, чтобы тут же исчезнуть, чайки. В грохоте, скрежете улиц и реве клаксонов почти терялись предупредительные гудки далеких пароходов. Время от времени все шумы заглушала сирена воздушной тревоги. Гостиницы были переполнены. В те часы, когда не подавали выпивку, солдаты и моряки отсыпались в общих гостиных. Как только открывались бары, они просыпались, чтобы промочить горло. Столпотворение у стоек регистрации никогда не заканчивалось. Наверху на фоне закрывающего невидимый мир желто-белого тюля весь день горели желтые лампы. По ночам они горели на фоне черной светомаскировки. Такова была обстановка, в которой вел свою идиллическую жизнь Триммер.

На четвертый день этой идиллии неожиданно пришел конец.

Примерно в полдень Триммер рискнул спуститься в полутемный вестибюль, чтобы заказать на вечер билеты в театр. Один из просителей у стойки регистрации, вырвавшись из толпы, слегка его толкнул.

– Простите. О, да это вы, Мактавиш! Что вы здесь делаете?

Это был заместитель командира его батальона, человек, который, как считал Триммер, должен находиться в далекой Исландии.

– Я в отпуске, сэр.

– Мне повезло, что я вас встретил. Я ищу людей, которых можно было бы отправить на север. Высадился в Гринкоке этим утром.

Майор посмотрел на него более пристально, и его внимание привлекли знаки различия Триммера.

– Какого дьявола вы так вырядились?

– Был недавно повышен в чине, – мгновенно сориентировался Триммер. – В полку я больше не состою. Выполняю особое задание.

– Впервые слышу.

– Некоторое время назад я был откомандирован в отряд коммандос.

– Кем?

– Штабом специальных операций.

Майор явно сомневался.

– И где же ваши солдаты?

– На острове Магг, сэр.

– А где пребываете вы, когда не находитесь в отпуске?

– Тоже на острове Магг, сэр. Но в данный момент я не имею к солдатам никакого отношения… Мне кажется, что со дня на день ожидается прибытие офицера, который примет командование. Я же нахожусь в непосредственном подчинении полковника Блэкхауса.

– Что ж, в таком случае все в порядке. И когда же заканчивается ваш отпуск?

– Сегодня вечером.

– Надеюсь, вы насладились им в полной мере.

– Именно так, сэр.

– Все это очень странно, – пробормотал майор. – Тем не менее поздравляю вас с повышением.

Триммер повернулся, чтобы идти, но майор его остановил. На спине Триммера выступил холодный пот.

– Вы освобождаете номер? Интересно, его уже кто-то получил?

– Думаю, что так, сэр.

– Черт!

Триммер протолкался к администратору. Теперь ему нужны были билеты не в театр, а на поезд и пароход.

– Магг? Да, сэр, вы еще можете успеть. Поезд отправляется в 12:45.

Вирджиния сидела за туалетным столиком. Триммер выхватил из-под руки дамы свои туалетные принадлежности и принялся на умывальнике заполнять свой несессер.

– Что ты делаешь? Билеты получил?

– Прости, но все кончено.

– Густав!

– Немедленно отозван для дальнейшего прохождения службы, дорогая. Объяснить ничего не могу. Как ты знаешь, идет война.

– О боже! – воскликнула Вирджиния. – Еще один!

Она неторопливо сняла халат и вернулась в постель.

– Ты не собираешься меня провожать?

– Да ни за что в жизни, Триммер.

– Что ты намерена делать?

– Со мной все будет в полном порядке. А сейчас я хочу еще поспать. Прощай.

Итак, Триммер вернулся на Магг. Отпуск превзошел все его ожидания, но в то же время он породил серьезную проблему, у которой имелось одно решение, и решение, надо сказать, крайне нежелательное.

* * *

Когда Триммер находился в Глазго, Томми Блэкхауса вызвали в Лондон. Во время его отсутствия коммандос впали в апатию. Во время коротких световых дней они совершали марш-броски по необитаемым частям острова и тратили боеприпасы, расстреливая заснеженные склоны холмов или темное море. Одному из них даже удалось убить тюленя. Страсть к карточным играм как-то увяла, и по вечерам общая гостиная была заполнена молчаливыми фигурами с романами в руках – «Никаких орхидей для мисс Бландиш», «Нет, мистер Дизраэли», «Пармская обитель» и остальной достаточно случайный набор беллетристики кочевал из рук в руки.

Джамбо Троттер, сидя в канцелярии, закончил индексировать и расставлять по местам никому не нужные файлы. На этот момент он превратился в капитана войск местной самообороны, ожидающего назначения в добровольческий резерв Королевских ВМС.

На следующее утро после возвращения Триммера он и Гай сидели в канцелярии. На плечах у них были шинели, а на руках – перчатки. Джамбо, помимо всего прочего, натянул на голову и плечи вязаное шерстяное одеяние, известное под названием «балаклавский шлем». Он читал «Нет, мистер Дизраэли», книга, видимо, его увлекла.

Через некоторое время он спросил:

– Вы видели письмо лендлорда?

– Да.

– Похоже, он считает, что полковник обещал дать ему немного взрывчатки. Не думаю, что это соответствует действительности.

– Я там присутствовал. Никто ничего не обещал.

– Мне самому хотелось бы получить немного динамита, – произнес Джамбо и вернулся к книге.

Через несколько минут Гай, захлопнув роман «Никаких орхидей для мисс Бландиш», произнес:

– Нечитабельно.

– Другим парням книжка вроде бы понравилась. Клэр, во всяком случае, ее мне рекомендовал. Я прочитал, но ничего не понял. Похоже на пародию или что-то в таком роде.

Гай лениво просмотрел документы в корзинке «К рассмотрению».

– А что вы скажете о докторе Гленденнинг-Рисе? – спросил он. – Мне кажется, что Томми в нем не очень заинтересован.

Джамбо взял из корзины письмо и прочитал его еще раз.

– Ничего не могу сделать, пока командир не вернется. Да и после того как вернется, сделать смогу не много. Для меня это выглядит как приказ. Создается впечатление, что Штаб специальных операций шлет к нам чудаков со всей страны. Вначале был Болтун Корнер. Теперь доктор Гленденнинг-Рис. «Выдающийся эксперт-диетолог…», «оригинальные и, возможно, ценные предложения по использованию неприкосновенных пищевых запасов в полевых условиях…», «предоставить все возможности для исследовательской работы в условиях активной службы». Нет ли способа от него отделаться?

– Мне кажется, что он уже начал свое дело. Успел нас развеселить.

С самого утра на столе лежало письмо в свет-ло-фиолетовом конверте из очень тонкой бумаги. Адрес был написан неофициальным размашистым почерком.

– Как вы думаете, это личное?

– Адресовано штабу отряда коммандос «X», а не самому полковнику. Наверное, стоит его открыть.

Письмо было от Триммера.

– Мистер Мактавиш просит о встрече с полковником Томми.

– Парень, которого вышибли из алебардщиков? Что ему надо?

– Судя по всему, хочет встать под знамена коммандос. У него ни с того ни с сего возникло страстное желание.

– Естественно, – миролюбиво произнес Джамбо. – Есть масса парней, которые не полностью отвечают нашим стандартам, что не мешает им быть вполне достойными людьми. Если вы меня спросите, то я скажу так: в наших рядах есть несколько человек, которые не совсем нам подходят. Вполне достойные люди, хочу подчеркнуть я, но тем не менее не соответствующие высокому званию алебардщиков.

Джамбо печально уставился вдаль, видимо, размышляя о недостаточно высоких стандартах отряда коммандос «X».

– Вам известно, что унтерам выдали бинокли?

– Да.

– Я считаю, что в этом нет никакой необходимости. У Клэра в роте есть старшина – странноватый парень с бледно-розовыми глазами, к нему, кажется, обращаются как к старшине, – так вот он назвал свой полевой бинокль театральным лорнетом. Я позавчера слышал это собственными ушами.

– Именно это я имею в виду, говоря о несоответствии… – Джамбо помолчал, чтобы насладиться произведенным эффектом, и вернулся к исходной теме: – Как мне кажется, этот Мактавиш не пользовался в полку большой популярностью. Сержант Бейн слышал от другого сержанта, что накануне отплытия в Исландию его выкинули из окна.

– А я слышал, что его опустили в поилку для лошадей. В любом случае его слегка повредили. Когда я поступил в полк, над ним постоянно издевались. Обливали чернилами или что-то в этом роде. Думаю, что в подобной воспитательной работе нет смысла. Плохие парни от нее становятся только хуже.

– Вечером возвращается полковник Томми. Он найдет, как с ним поступить.

Полковник Блэкхаус, вернувшись в указанный срок, немедленно вызвал к себе командиров соединений и объявил:

– Дело пошло. Завтра или послезавтра за нами придет корабль. Будьте готовы к немедленной погрузке. Судно имеет на борту ШДК. Ты знаешь, что это такое, Эдди?

– Понятия не имею, полковник.

– Штурмовые десантные катера. Пока это лишь первая партия. Думаю, что ты видел их во время своей прогулки в Дакар, Гай. Мы немедленно начинаем учения по десантированию. Штаб специальных операций посылает наблюдателей, так что постарайтесь не сесть в лужу. Раздайте всем, вплоть до капралов, карты. Детальный план я доведу до вашего сведения завтра. С замещением убывших мне не повезло. Командиры частей играют в эти игры не так охотно, как шесть недель назад. Но Штаб специальных операций обещал довести наш штат до нормы. Как они это собираются сделать, мне неизвестно. Это все. А тебя, Гай, я попрошу задержаться. Ты будешь мне нужен.

Когда командиры разошлись, Томми сказал:

– Гай, ты никогда не задавался вопросом, с какой стати мы здесь очутились?

– Нет. Боюсь, что этот вопрос передо мной не вставал.

– Осмелюсь предположить, что это не интересовало никого. Место было выбрано вовсе не в силу своей особой гнусности. В свое время вы все это поймете. Если бы ты когда-нибудь изучал адмиралтейские лоции, то мог бы заметить, что имеется еще один остров с двумя холмами, одиночными скалистыми бухтами и отдельными утесами. Расположен тот остров в гораздо более теплых широтах. Его название теперь не имеет для нас никакого значения. Дело в том, что предстоящие нам учения – вовсе не игра курсантов штабного колледжа «Север» против «Юга». Это должно стать генеральной репетицией вполне реальной операции. Передай, если можешь, это другим. Мы слишком долго валяем дурака. Что здесь произошло за время моего отсутствия?

– Тебя жаждет увидеть мистер Мактавиш. Хочет встать в наши ряды.

– Нелепый горец, заклинивший свое единственное орудие?

– Так точно, полковник.

– Хорошо. Я встречусь с ним завтра.

– Но ты же знаешь, что он ни на что не годен.

– Я могу использовать любого, кто обладает хорошей сметкой.

– Со сметкой у него полный порядок. Не знаю только почему.

* * *

Пока все «трепетали крылышками», обсуждая горячую новость, Айвор Клэр разрабатывал операцию по безопасному перемещению пекинеса Фриды на попечение матушки.

9

Обещанный корабль не пришел ни на следующий день, ни через день. После объявления полковника Томми прошло много, много дней, но пароход так и не появился. Ночи удлинились настолько, что стали казаться бесконечными. Очень часто солнце вообще не появлялось, и на острове стояли постоянные сумерки. Рыбаки сидели по домам, греясь у камина, и улицы маленького города были в полдень так же безлюдны, как и в полночь. Изредка туман рассеивался, и на горизонте в холодном сиянии появлялись два холма, отбрасывая на снег длинные тени. Уже никто не вглядывался в море с надеждой увидеть корабль. Как офицеры, так и рядовые начинали сожалеть о том, что не могут вернуться в свои полки.

Для солдат должно быть лекарство, думал Гай, которое погружало бы их в сон до того момента, когда в них возникнет нужда. Они могли бы покоиться средь вереска, подобно рыцарям из «Спящей красавицы», или пребывать в коробках, уложенные в ящики комода детской комнаты. Ведь непрерывно повторяющийся цикл возбуждения и разочарования уже стер с них краску, обнажив тусклое олово.

После того как Джамбо обосновался в канцелярии, Гай стал кем-то вроде адъютанта. Томми не давал ему скучать. Он приобрел в части статус человека, возможно, что-то знающего о судьбе рождественских отпусков. Кроме того, он выступал медиатором, когда между офицерами завязывалась свара или у них возникала неприятность по службе. У коммандос на его возраст не обращали внимания, поскольку Джамбо очень высоко поднял планку древности. Полудюжине командиров рот тоже довольно давно перевалило за тридцать. Здесь никто не называл его дядей. Членом семьи коммандос он пока не стал, по-прежнему оставаясь временным гостем. Теперь ему было известно название острова в Средиземном море, который предстояло захватить, но он знал и то, что в ночь высадки его с этими парнями не будет. Он не испытывал того лихорадочного возбуждения, которое его охватило год назад после слов бригадира Ритчи-Хука: «Вот парни, которых вы поведете в бой». Теперь он был адъютантом и работал только с офицерами – пост, который как вид военной службы приобрел печальную известность и считался весьма опасным. Для того чтобы немного развлечься, он в общей столовой находил самых бедных и по маленькой играл с ними в покер. Он был чуть богаче, чем партнеры, и играл неплохо. Когда кто-то из его компании начинал демонстрировать чрезмерную самоуверенность, Гай советовал ему принять участие в «большой игре». После вечера, проведенного в компании богачей, нахал неизбежно возвращался разочарованным и более осмотрительным. Таким образом, Гай регулярно зарабатывал пять-шесть фунтов в неделю.

Первая репетиция штурма острова была проведена в дневное время. Роты пешим строем отправились к своим исходным позициям на побережье и оттуда, вскарабкавшись по скалам, захватили объекты, которые на острове Магг были всего лишь точками на карте, в то время как в Средиземноморье их ждали пулеметные точки и сигнальные посты. Гай выступал в роли офицера разведки, наблюдателя и третейского судьи. Все прошло как нельзя лучше.

Вторая попытка была проведена в абсолютной тьме. Томми и Гай стояли рядом со своей машиной неподалеку от Старого замка. Начальник связи дал сигнал ракетой о начале учений. Рота Берти, прошествовав в тусклом свете затемненных автомобильных фар, скрылась в кромешной тьме. Мимо них проехал гражданский автобус. Стояла полная тишина. Томми и Гай уселись в машину и принялись ждать, в то время как на обочине дороги толпились завернутые в одеяла и страшно похожие на бедуинов штабные связисты. До момента захвата целей соблюдалось полное радиомолчание.

– Мы с тем же успехом могли бы находиться в своих постелях, – сказал Томми. – В течение двух часов, а то и больше ничего не случится, и мы ничего с этим не можем сделать.

Но через двадцать минут после начала учений в небе вспыхнула звездочка.

– Сигнальная ракета Вери, – доложил связист.

– Не может быть.

В той же части неба появилась еще одна искра.

– Похоже, что это рота «Д», – сказал Гай, сверившись с картой.

– Что за черт. Ведь у них самая дальняя точка. Я специально для них ее выбрал. Хотел, чтобы Айвор для разнообразия потрудился.

Со стороны группы связи донеслось невнятное бормотание, и через некоторое время один из связных доложил:

– Рота «Д» вышла на заданную позицию.

– Дай-ка мне эту треклятую штуковину, – сказал Томми и, взяв из рук связиста аппарат, продолжил: – Штаб вызывает роту «Д». Где вы находитесь? Прием… Я ничего не слышу. Говорите. Прием… Это полковник Блэкхаус. Дайте мне капитана Клэра. Прием… Айвор, где вы находитесь? Этого не может быть… Проклятие! Конец связи. – Он повернулся к Гаю и сказал: – Я расслышал лишь просьбу о разрешении вернуться. Отправляйся к ним, Гай, и взгляни, что там происходит.

К точке, куда должна была прибыть рота «Д», вели две дороги. Чтобы выйти на нужные позиции, они должны были согласно приказу прошагать четыре мили по болотистой местности. До той же точки, если двигаться по главной прибрежной дороге, было двенадцать миль. В будущей операции аналогичное шоссе проходило через густонаселенную деревню с крупным гарнизоном. Поскольку у Гая был автомобиль, он избрал именно этот путь. Доехав до развилки дороги, он двинулся пешим ходом.

Вскоре его окликнул часовой. Затем где-то вблизи послышался голос Клэра:

– Эй, кто там?

– Меня послал полковник Томми.

– Добро пожаловать. А мы здесь замерзаем. Позиция занята, и линия обороны создана. Насколько я понимаю, такова была цель учений.

Рота обосновалась в сравнительном комфорте в овчарне. В воздухе витал аромат рома, а в руках Клэра находилась кружка.

– Как ты смог сюда так быстро добраться, Айвор?

– Арендовал автобус. Можешь назвать его, если хочешь, трофейным транспортным средством. Могу ли я вернуть роту на место постоянной дислокации и распустить солдат? Им холодно.

– Не так холодно, как другим.

– Как положено хорошему командиру, я считаю, что их комфорт – моя главная забота. Итак, можем ли мы уходить?

– Думаю, да. Полковник Томми, видимо, пожелает с тобой поговорить.

– Я жду от него поздравлений.

– Пока, Айвор, прими поздравления от меня. Не знаю, правда, как твою инициативу оценят остальные.

Все другие роты заблудились в ночи. По прошествии трех часов Томми при помощи сигнальных ракет распорядился закончить учения, и до самого рассвета из темноты появлялись заблудшие отряды. Начисто утратившие боевой дух, насквозь промокшие солдаты едва волочили ноги, чем-то напоминая бредущих от Москвы и отставших от своих частей французов.

– С утра я первым делом хочу видеть Клэра, – сказал полковник Томми, прощаясь с Гаем.

Но дело Клэра не нашло нужного решения, поскольку коммандос специально обучали принимать самостоятельные, нестандартные действия для захвата тактической инициативы. В ходе предстоящей операции, пояснил Клэр, может подвернуться какой-нибудь автобус.

– Однако в реальности дорога проходит через расположение пехотного батальона противника.

– В приказе, который я получил, полковник, об этом не сказано ни слова.

Томми некоторое время молчал. Наконец он сказал:

– Ну хорошо, Айвор, ваша взяла.

– Благодарю вас, полковник.

Этот эпизод поднял до небес авторитет Клэра у солдат его роты. Остальные коммандос, естественно, на него чертовски разозлились. Среди солдат дело доходило до драки, а офицеры стали относиться к Айвору с подчеркнутой холодностью. В результате получилось так, что Гай и Клэр сблизились. Клэр нуждался в собеседнике, но внезапно вспыхнувшая враждебность офицеров сильно ограничивала его выбор. Более того, Клэр стал с большим уважением относиться к действиям Гая за столом для игры в покер. Что касается самого Гая, то он с самого начала заметил некоторое родство душ с этим совершенно не похожим на него человеком – некоторую по-разному проявляющуюся индифферентность и общее для обоих, слегка меланхоличное чувство юмора. Они оба, впрочем, каждый по-своему, воспринимали жизнь sub specie aeternitàtis[62]. Одним словом, Гай и Айвор стали, с многочисленными оговорками, друзьями, как в свое время Гай и Эпторп.

* * *

Единственным человеком, нервно ожидающим прихода корабля, был Триммер. Немезида в форме клейма позора казалась очень близкой. Когда он окажется в открытом море, на судне, двигающемся в секретном направлении, угроза минует. Будет еще лучше, если корабль торпедируют, а его выбросит на побережье какой-нибудь нейтральной страны. Пока этого не произошло, существует опасность, что помощник командира батальона уже проверил его звание и место службы и в данный момент где-то между штабом шотландского командования и офисом генерал-адъютанта в Лондоне медленно ползет из «входящих» в «исходящие» бумага, способная в любой момент обрушить его судьбу.

Кроме того, существовала опасность, что его отряд взбунтуется. Однако эту проблему он решил, отправив всех в двухнедельный отпуск. Солдаты выразили некоторое сомнение, но Триммер держался весьма уверенно. Он опустошил все свои резервы дорожных предписаний и выдал каждому рядовому положенное тому денежное довольствие. Старшине он дополнительно отстегнул пять фунтовых бумажек.

– Куда нам являться по завершении отпуска, сэр?

Триммер задумался, и к нему почти сразу пришло озарение.

– Отправитесь в Индию. Явитесь в четвертый батальон.

– Сэр?

– Людям надо сменить климат, а в Индии климат совсем не такой, как на острове Магг. Передаю вам командование подразделением, старшина. Желаю хорошо провести отпуск. По завершении последнего явитесь в Управление морского транспорта. Там вам подыщут корабль.

– Без приказа о передислокации, сэр?

– Но вы же видите, что я больше не командир. Меня передали в другую часть. Кроме того, я в любом случае не уполномочен подписывать подобного рода приказ.

– Следует ли нам являться в расположение полка, сэр?

– Возможно, это будет больше соответствовать букве устава. Но я бы на вашем месте вначале покрутился в порту. Каждый из нас должен стараться сократить расходы и максимально избежать бюрократических проволочек.

– В каком порту, сэр?

На этот вопрос ответить было совсем не сложно.

– В Портсмуте, – решительно произнес Триммер.

– Я должен получить указания в письменной форме, сэр.

– Я только что вам все объяснил. Я не вправе отдавать какие-либо приказы. Мне известно лишь то, что четвертый батальон желает видеть вас в своих рядах в Индии. В Глазго я встретился с помощником командира нашего батальона, и он дал мне устный приказ. – Он заглянул в свой бумажник и с большой неохотой извлек оттуда еще два фунта. – Это все, что у меня есть.

– Очень хорошо, сэр, – сказал старшина. Старшина был не самым лучшим и отнюдь не самым умным солдатом, но, заглянув ему в глаза, Триммер испугался, что семь фунтов потрачены зря. Этот парень, подобно почтовому голубю, вернется в свою голубятню, как только закончится его отпуск.

На долю Гая выпала задача найти место службы для самого Триммера. Томми, с радостным возбуждением ожидающему скорой погрузки на борт корабля, не составило труда взять Триммера в свою команду. Гораздо труднее было найти для него место среди утративших всякие иллюзии и уже ничего не ожидающих командиров рот.

Проблема состояла в том, что три из четырех рот, в которых имелась нехватка офицеров, были сформированы из добровольцев – конногвардейцев, их командиры заявляли, что негоже гвардейцам служить под командой офицера из линейного пехотного полка. Томми – сам выходец из Колдстримского гвардейского полка – был с ними согласен. В отряде, правда, имелась и шотландская рота, куда Триммер мог отправиться по праву, но она была полностью укомплектована. Смешанной роте, состоящей из солдат стрелковой бригады и 60-го полка, требовался офицер, но постоянно тлеющее подпольное соперничество между представителями этих славных частей и гвардейцами вдруг дало о себе знать. С какой стати они должны принимать в свои ряды Триммера, если от него отказываются гвардейцы? Томми, следуя, как ему казалось, естественному порядку вещей, не сообразил, что его могут обвинить в личной заинтересованности. Он редко вспоминал свою короткую службу в линейном полку, считая ее чем-то вроде ареста. Тогда в первый и последний раз за свою долгую военную карьеру он допустил тактический просчет.

– Если они не хотят Мактавиша, я дам им Данкана. Он из легких шотландских пехотинцев. Ведь всех этих легких пехотинцев муштруют одинаково, не так ли?

Но Данкан не пожелал уходить, да и командир шотландской роты не хотел его отпускать. Многие годы военной истории и дымы сотен сражений совсем затуманили проблему.

Однако Джамбо и Гай, как алебардщики, были настолько выше всех этих гвардейских свар, что им удалось решить проблему.

Существовала – в какой-то довольно туманной форме – и шестая рота, имевшая название «Специалисты». Она состояла из взвода моряков, умевших обращаться с плавсредствами, тросами и приливами, двух переводчиков, представителя полевой полиции, расчетов тяжелых пулеметов и команды взрывников. Командовал ротой индийский кавалерист, назначенный на этот пост в силу своих познаний в ведении горной войны. Этот офицер, майор Грейвс, изображал из себя Ахилла еще до того, как Гай высадился на Магге. Он воспринял появление Болтуна Корнера как преднамеренное и злостное пренебрежение к его с таким трудом заработанному искусству. Вслух он не протестовал, а всего лишь погрузился в глубокую задумчивость. Его мрачное настроение ненадолго улучшалось лишь тогда, когда он слышал рассказы о людских потерях, вызванных деятельностью Конга. Кстати, одним из первых выбыл из строя младший офицер его роты, командовавший отрядом взрывников.

Гай симпатизировал этому постоянно недовольному невысокому светловолосому человеку, сердце которого находилось на северо-западной границе и которого он не раз обставлял за покерным столом. В данный момент майор пребывал в очередном кризисе, и Гай застал его в ротной канцелярии за раскладыванием пасьянса.

– Вы знакомы с парнем по имени Мактавиш, который только что к нам присоединился?

– Нет.

– Вам не хватает одного офицера, не так ли?

– Мне до хрена чего не хватает.

– Полковник Томми хочет направить Мактавиша к вам.

– А в чем этот Мактавиш конкретно специализируется?

– Как мне представляется, конкретно ни в чем.

– Универсальный специалист?

– Судя по всему, парень легко приспосабливается, и полковник Томми думает, что он будет вам полезен.

– Если он захочет, то получит под свою команду саперов.

– Вы думаете, что это хорошо?

– Напротив. Я думаю, что это чертовски глупо. Ими командовал отличный парень. Затем штаб прислал человекообразную обезьяну, чтобы сломать ему шею. С тех пор я почти не вижу своих саперов. Мне неизвестно, чем они занимаются, и меня от них вообще тошнит. Пусть их получит Мактавиш.

Таким образом, Триммер встал на путь славы, слабо представляя, куда этот путь ведет.

* * *

Несколько дней спустя Джамбо спросил у Гая:

– Вы очень заняты?

– Нет.

– Было бы неплохо, если бы вы навестили замок. Полковник Кэмпбелл снова нам написал. С гражданским населением надо по возможности поддерживать хорошие отношения.

Гай застал лендлорда дома в прекрасном расположении духа и, конечно, в ковровых шлепанцах. Они расположились в круглой башенной комнате, заполненной географическими картами и разнообразным спортивным оружием. Некоторое время полковник Кэмпбелл приятным тоном, но довольно бессвязно говорил:

– Он выслужился из рядовых!.. Вовсе не шотландец… Ничего не имею против таких, если они следуют уставу… Ничего не имею против английских полков… Немного неповоротливы, правда… Сейчас вынуждены давать офицерские звания разным типам… Как и в прошлой войне… Встретил его, когда он только появился на острове… Я не высокого о нем мнения… Не знал, что он один из ваших. Вовсе не плохой парень, если узнать его получше…

Постепенно Гай понял, что речь идет о Триммере.

– Был у меня вчера после ланча.

Чтобы быстрее добраться до сути дела, Гай сказал:

– Мактавиш в настоящее время командует взрывниками.

– Именно.

Магг поднялся и принялся рыться под столом. Через некоторое время он извлек на свет пару ботинок.

– Вы помните, о чем мы говорили в тот вечер? Я хочу, чтобы вы взглянули на все своими глазами.

Он влез в ботинки, накинул на плечи шотландский плащ и выбрал самую длинную трость из кучи багров, жезлов и иных длинных палок. Затем они вышли на ветер и, прошагав примерно милю, остановились на утесе, возвышающемся над усеянным обломками скал и камнями берегом.

– Вот, – сказал Магг. – Это наш пляж. Мактавиш утверждает, что здесь требуется большая работа.

– Я, конечно, не эксперт, но думаю, что он прав.

– В здешних краях бытует поговорка: «Все, что упало, должно подняться».

– В Англии есть нечто похожее, но только наоборот.

– Не совсем одно и то же, – сурово произнес Магг.

Они посмотрели вниз на гигантскую груду гранитных обломков.

– Рухнуло без всяких проблем, – заметил Магг.

– Заметно.

– Это была ошибка.

Под его усами промелькнула улыбка, похожая на улыбку Джоконды.

– Это я учинил взрыв, – выдержав паузу, сказал лендлорд.

– Вы, сэр?

– В свое время я частенько устраивал взрывы. Вверх-вниз. Вверх-вниз. А теперь пройдем туда.

Они прошагали примерно четверть мили назад к замку.

– Вон там, – сказал полковник Кэмпбелл, показывая в глубину острова. – Сейчас под снегом трудно что-то рассмотреть. Видите впадину? С верхушками чертополоха по краям. Ведь вы никогда не подумаете, что там когда-то была конюшня, не так ли?

– Ни за что, сэр.

– Конюшня на десять голов, каретный двор и помещение для хранения упряжи.

– Неужели?

– Да, так и было. Место было небезопасным. Дерево сгнило, половина черепицы осыпалась. Ремонт я позволить себе не мог, да и особых причин на это не было. Я не держал лошадей. И все это отправилось в небеса. Звук взрыва слышали на острове Мак. Зрелище было изумительным. Здоровенные глыбы гранита летели в море, а коровы и овцы по всему острову разбежались в разные стороны. Произошло это 15 июня 1923 года. Думаю, что никто на острове так и не смог забыть того дня. Я-то, во всяком случае, отлично помню. – Лендлорд вздохнул и продолжил: – А теперь у меня нет ни капли гелигнита. Я покажу вам, что у меня имеется.

Он провел Гая в углубление, где располагалось сложенное из гранита и невидимое до этого небольшое строение.

– Мы построили хранилище из остатков конюшни, которые по какой-то причине не взлетели на воздух. Остальной камень пошел на дороги. Я продал его правительству. Пока это единственный взрыв, который принес мне прибыль. После того как я все оплатил, включая работу по постройке склада, у меня осталось примерно восемнадцать фунтов.

В образовавшемся вокруг сооружения сугробе был расчищен ведущий к дверям аккуратный проход.

– Необходимо иметь свободный доступ. Ведь никогда не знаешь, когда у тебя возникнет потребность в пироксилине, не так ли? Но я не привожу сюда много людей. Прошлым летом ко мне приезжал какой-то инспектор. Сказал, что к ним поступили сообщения о том, что у меня все еще хранится взрывчатка. Я показал ему несколько коробок с патронами и посоветовал заняться поисками в другом месте. Склада он так и не нашел. Вы знаете, как рождаются доносы в таких крошечных поселениях. Мой управляющий повздорил почти со всем населением острова, вот люди и строчат доносы, чтобы ему досадить. Позвольте, я покажу вам дорогу.

Полковник Кэмпбелл извлек из кармана ключ и открыл дверь, ведущую в небольшое темное помещение. Затем он зажег огарок свечи и поднял вверх с видом любителя дорогих вин, демонстрирующего свое самое большое сокровище. Помещение, с рядами каменных ниш в стенах, действительно напоминало винный погреб – к сожалению, изрядно опустошенный.

– Когда-то гелигнит… вот отсюда и досюда… Теперь лишь пироксилин… Пока его у меня достаточно, как вы можете видеть. А это все, что осталось от нитроглицерина. Я не пользовался им более пятнадцати лет. За это время он мог разложиться. Вскоре я попытаюсь проверить… А здесь все пусто, как вы видите. Можно сказать, что здесь ничего достойного упоминания. Запасы надо постоянно пополнять, иначе может случиться так, что вы вдруг окажетесь ни с чем. Больше всего мне не хватает запалов и детонаторов… Но нам, похоже, повезло. – Он поставил свечу на пол, и по стенам склада запрыгали громадные тени. – Ловите.

С этими словами он что-то швырнул из темноты, где находился, в темноту, где стоял Гай. Предмет на миг промелькнул в свете свечи, ударился о грудь Гая и упал на пол.

– Кривые руки, – заметил лендлорд и добавил: – Это динамит. Не знал, что он у меня остался. Будьте добры, бросьте его мне.

Нащупав на полу влажный, завернутый в бумагу цилиндр, Гай осторожно взял его в руки.

– Ничего с вами не случится. Один шанс на тысячу, что с динамитом возникнут неприятности. В этом смысле он не идет ни в какое сравнение с некоторыми штучками, которые я хранил в свое время.

Они прошли к дверям. Несмотря на свирепый холод, Гай сильно вспотел. В конце концов они оказались на воздухе между двумя высоченными сугробами. Полковник запер дверь на ключ и сказал:

– Что ж, я предоставил вам возможность убедиться в бедности наших земель. Теперь вы понимаете, почему я прошу помощи. А теперь позвольте показать вам, что нам следует сделать.

Они бродили два часа, осматривая каменные осыпи, брошенные полуразваленные дома, заваленные дренажные каналы, древесные пни и стремительные потоки, остро нуждающиеся в дамбах.

– Я не смог заинтересовать этого свежеизготовленного офицера. Думаю, что он за всю свою жизнь не поймал на удочку ни единой рыбки.

Для решения каждой из проблем полковник Кэмпбелл намеревался использовать специфическое взрывчатое вещество, пригодное именно для этого случая.

Когда они расставались, Гаю показалось, что помещик ждет от него слов благодарности, наподобие дядюшки, сопровождавшего племянника по Музею мадам Тюссо и старавшегося сделать все, чтобы экскурсия оказалась приятной.

– Благодарю вас, – сказал Гай.

– Рад, что вам понравилось. Теперь буду ждать известий от вашего полковника.

Они стояли в воротах замка.

– Да, кстати, – сказал владелец твердыни, – моя племянница, с которой вы недавно познакомились за ужином, ничего не знает о складе. Это совсем не ее дело. Ведь она всего лишь гостья. – Он обратил на Гая взгляд своих некогда голубых, а ныне изрядно выцветших глаз и, немного помолчав, добавил: – Кроме того, она может потратить взрывчатку впустую.

Гай отправился в отель, однако тайны острова себя еще не исчерпали. Он задержался, чтобы получите рассмотреть человека с огромным рюкзаком на спине. Человек стоял между скалами у самой кромки воды и обеими руками пытался что-то выцарапать со дна. Заметив Гая, он выпрямился и направился к нему, волоча за собой массу спутанных мокрых водорослей. Вид у этого типа был довольно дикий. Он был одет в костюм из грубо обработанной кожи, а его седая борода развевалась на ветру. Шляпы на нем не было, и он сильно смахивал на библейского пророка с картины в стиле барокко. Кожа на щеках «пророка» напоминала кожу его штанов. Картину завершало пенсне в золотой оправе. Однако говорил он не со свойственным жителям острова Магг акцентом, а на прекрасном языке академических кругов Англии.

– Не имею ли чести беседовать с полковником Блэкхаусом?

– Нет, – ответил Гай. – Совсем нет. Полковник Блэкхаус находится в Лондоне.

– Он ждет моего прибытия, и я прибыл сегодня утром. Путешествие, правда, заняло больше времени, чем я ожидал. Я продвигался к северу на велосипеде и, к сожалению, столкнулся с весьма скверной погодой. Прежде чем прибыть на место назначения, я решил немного подкрепиться. Не желаете ли попробовать?

С этими словами человек протянул Гаю пучок водорослей.

– Нет, – ответил Гай. – Огромное спасибо, но я направляюсь в отель. А вы наверняка доктор Гленденнинг-Рис!

– Само собой, – сказал человек, набил полный рот водорослями и с видимым удовольствием принялся жевать, по-отечески глядя на Гая. Проглотив водоросли, он продолжил: – Ланч в отеле? А вы знаете, молодой человек, что на поле брани никаких отелей не будет?

– Догадываюсь.

– Консервированное мясо, – сказал доктор, – галеты, перекипяченный чай. Все это ужасная отрава. Мне это известно, поскольку я участвовал в первой войне. Едва на всю жизнь не погубил пищеварительную систему. Именно в силу этого обстоятельства я посвятил себя изучению данной проблемы. – Доктор сунул руку в карман и извлек на свет пригоршню крупных моллюсков. – Рекомендую попробовать. Только что их собрал. Они так же приятны на вкус, как устрицы, только значительно менее опасны. Здесь имеется все, что надо человеку, – продолжил он, окидывая нежным взором пустынное побережье. – Потрясающее меню. Готов дать гарантии, что ваши люди будут тосковать по нему, оказавшись вдали от моря. На суше им придется гораздо труднее – особенно в это время года. Над землей мало что видно. Чтобы добыть еду, надо копать и при этом знать, чего вы хотите добыть. Здесь нужны талант и чутье. Молодые корни вереска, например, необыкновенно хороши с каплей растительного масла и солью. Но добавьте к ним совсем чуть-чуть болотного мирта, и вам каюк. Не сомневаюсь, что нам удастся хорошо обучить ваших людей.

Он с жадностью принялся заглатывать моллюсков.

– Я служу в штабе, и мы слышали о вашем прибытии. Полковник будет огорчен тем, что вас не встретил.

– Ничего, я могу приступить к делу и без него. Расписание занятий уже готово. А теперь не смею вас задерживать. Отправляйтесь в отель на ваш ланч, я же пробуду некоторое время здесь. Вам следует научиться питаться рационально и есть медленно. Натуральную пинту, естественно. Где я смогу найти ваше начальство?

– В отеле. – Поскольку это слово не могло утешить доктора Гленденнинг-Риса, Гай добавил: – К моему великому сожалению.

– У нас в Галлиполи никаких отелей не было.

* * *

Два часа спустя доктор Гленденнинг-Рис, закончив прием натуральной и рациональной пищи, сидел напротив Джамбо и Гая в полковой канцелярии и посвящал их в план своих дальнейших действий.

– Я хочу, чтобы вы передали в мое распоряжение показательное отделение. На первом этапе достаточно и полудюжины солдат. Подбирайте их случайно. Мне не нужны самые крепкие, самые молодые или самые здоровые солдаты. Это должен быть как бы срез личного состава. В течение пяти дней мы будем находиться в поле. Но прежде всего надо будет провести тщательный досмотр. В этом ключ к успеху. Предыдущий эксперимент потерпел крах из-за нарушения дисциплины. Солдаты тайно загрузились продовольствием. А офицер даже припрятал бутылку виски. В результате их диета оказалась полностью разбалансированной, и вместо того чтобы учиться получать удовольствие от потребления натуральных продуктов, они, разбив ночью бивуак, похитили, зарезали и съели овцу. В результате тошнота и сильнейшее расстройство желудка. Вашим людям понадобится лишь немного оливкового масла и чуть-чуть леденцов. Я буду хранить их у себя и стану раздавать, если обнаружится нехватка корневищ. Через пять дней мы устроим состязание в перетягивании каната между моим отделением и шестью солдатами, имевшими обычный рацион. Могу гарантировать, что мои люди проявят себя с самой лучшей стороны.

– Это будет, несомненно, очень интересно. Жаль только, что отсутствует командир.

– К состязанию по перетягиванию каната он, вне сомнения, вернется. Я изучил карту острова. На его западном берегу имеется большой участок, который кажется совершенно необитаемым. Там у солдат не будет искушения обворовывать фермеров. Яйца, например, могут нанести смертельный удар всей концепции. Я проработал весь тренировочный цикл. Марш-броски, физическая подготовка, окапывание. Они получат бесценный опыт разбивки бивуака в снегу. Нет более приятной ночевки, если правильно разбить лагерь.

– Что ж, – сказал Джамбо, – теперь нам остается лишь немного подождать. Полковник вернется завтра или послезавтра.

– Но я имею приказ непосредственно от Штаба специальных операций. Там сказано «приступить незамедлительно». Неужели они вас не известили?

– Мы получили краткое сообщение о вашем прибытии.

– Не это ли? – Доктор, обнажив поросшую густыми волосами грудь, извлек из-за пазухи сделанную под копирку копию письма, подлинник которого все еще валялся в корзине «Входящие». – Поправьте меня, если я ошибаюсь, но я рассматриваю это как прямой приказ вам предоставить мне все необходимые для исследования средства.

– Да, – неохотно согласился Джамбо. – Это можно рассматривать и таким образом. Но почему бы вам вначале не провести рекогносцировку? Мне никогда не доводилось бывать на западном побережье. Как вы понимаете, карты могли устареть. Это случается довольно часто. Я опасаюсь, что эти места уже давно застроены. Почему бы вам не пожертвовать несколькими днями на то, чтобы лично убедиться в пригодности избранной территории?

Джамбо, насытившись противоестественной и нерациональной пищей, впадал в дрему, и у него не осталось сил оказать достойное сопротивление оппоненту, взбодренному редкостными морскими солями и эссенциями.

– Так я вижу полученный мной приказ, и вами, кстати, тоже.

Джамбо, с надеждой взглянув на Гая, сказал:

– Не знаю, кто из ротных мог согласиться бы на этот эксперимент. Думаю, что ни один.

– За исключением майора Грейвса, – вставил Гай.

– Да, этим, совершенно определенно, должны заняться специалисты.

– Триммер и его саперы.

– Являют ли они собой срез отряда?

– Да, доктор Гленденнинг-Рис. Это определение подходит к ним как нельзя лучше.

* * *

Майор Грейвс, судя по его виду, получал огромное наслаждение, инструктируя Триммера.

– С завтрашнего дня я вами не командую. Ваше отделение должно в полной маршевой готовности прибыть к цивильному медику, который будет осуществлять командование вплоть до нового распоряжения. Вы будете жить на открытом воздухе, питаясь вересковыми корнями и водорослями. Больше я вам ничего не могу сказать. Штаб специальных операций все сказал за меня.

– Насколько я понимаю, мне не обязательно быть с ними?

– Напротив, мистер Мактавиш, это работа как раз для вас. Вы должны, во-первых, обеспечить, чтобы ваши люди не припрятали еды, и, во-вторых, служить для подчиненных примером буквально во всем.

– Но почему мы, сэр?

– Вы спрашиваете почему, Мактавиш? Потому, что мы не гвардейцы и не «зеленые куртки». Потому, Мактавиш, что наша рота состоит из разного сброда. Именно поэтому вы здесь и оказались.

Так и не услышав на прощание не единого ласкового слова, Триммер повел свой отряд в неизвестность.

10

– Весьма знакомая картинка, не так ли? – спросил Айвор Клэр.

Гай, посмотрев на яхту в бинокль, прочитал:

– «Клеопатра».

– Джулия Ститч, – сказал Клэр. – Слишком хорошо, чтобы быть правдой.

Гай тоже помнил это судно, поскольку оно сравнительно недавно заходило в Санта-Дульчину. В кастелло существовала традиция наносить визиты на английские яхты, и Гай ее соблюдал, хотя и не очень охотно. В тот вечер он ужинал на борту. На следующий день все шестеро яхтсменов завтракали у него, с преувеличенным восторгом нахваливая все, что видели вокруг. На стол подали большое блюдо спагетти. Разделали на куски и обуглили несколько худосочных кур. Вялые листья салата утопили в оливковом масле и сдобрили мелко нарезанным чесноком. Завтрак был довольно унылым. Даже красота и природное веселье миссис Ститч с большим трудом и очень немного поднимали настроение. Гай поведал историю о романтическом происхождении «кастелло Крауччибек». Vino scelto[63] начинало погружать всех в дрему, и беседа сошла на нет. Когда они уныло сидели в лоджии, а Жозефина и Бьянка убирали со стола тарелки, над их головами раздался истошный вопль: «C’e scappata la mucca!»[64] Бегство коровы (более похожей на пони, чем на Минотавра) из стойла под фермерским домом было постоянной трагедией Санта-Дульчины.

Жозефина и Бьянка внесли в общий переполох свой вклад. С криком «Accidentè! Porca misera! C’e scappata la mucca!»[65] они бросили все дела и перегнулись через парапет.

Миссис Ститч тоже не осталась в стороне. «C’e scappata la mucca!» – возопила она.

Ошеломленное, потерявшее ориентировку животное скакало с одной террасы на другую среди кустов винограда. Первой ее настигла миссис Ститч. Ухватившись за веревку на шее коровы, она повела ее назад в подземное стойло, нашептывая в ухо животного слова утешения.

– Мне довелось побывать на борту этой яхты, – сказал Гай.

– А я на ней плавал. Три недели страданий. На что не пойдешь в мирное время!

– А мне она показалась вершиной роскоши.

– Только не каюты для холостяков, Гай. Джулию воспитали в старой традиции, согласно которой холостых мужчин следует помещать в адские условия. На борту яхты назревал мятеж. Она постоянно вытаскивала всех из казино, наподобие морской полиции, совершающей облаву в квартале «красных фонарей». Но тем не менее в мире сейчас нет человека, которого я хотел бы встретить больше, чем ее. – За все время их знакомства Гай не видел, чтобы Клэр проявлял такой энтузиазм. – Пошли на причал!

– Она могла узнать, что ты здесь?

– Уверен, что Джулия всегда готова поддерживать контакт с лучшими друзьями.

– Я, увы, не являюсь ее лучшим другом.

– Для Джулии все – друзья.

Но когда «Клеопатра» подошла ближе, оба наблюдателя буквально окаменели.

– О боже, – прошептал Клэр. – Мундиры.

У фальшборта стояли с полдюжины мужчин. Рядом с обильно украшенным золотым шитьем моряком находился Томми Блэкхаус. Там был генерал Уэйл. Был там и бригадир Ритчи-Хук. Там, каким бы невероятным это ни казалось, был и Йэн Килбэнок. Не было там только миссис Ститч.

Все вновь прибывшие, включая адмирала, выглядели скверно. Гай и Клэр, встав по стойке «смирно», отдали честь. Адмирал чуть-чуть приподнял ослабевшую руку. Ритчи-Хук оскалился. Затем все старшие офицеры, словно договорившись заранее, отправились вниз, дабы вкусить отдыха, которого были лишены во время плавания. Грубо реквизированная «Клеопатра» сумела им отомстить. Ведь построена она была для плавания в более дружелюбных водах.

Томми Блэкхаус и Йэн Килбэнок сошли на берег. Денщик Томми, являвший собой лишь серый призрак гвардейца, спустился вслед за ними с багажом.

– Джамбо в канцелярии?

– Так точно, полковник.

– Я хочу дать установки к учениям, которые состоятся завтра вечером.

– И я обязан присутствовать?

– Мы расстаемся, Гай. Тебя забирает твой бригадир. Наш бригадир, если быть точным. Мы, для вашего, джентльмены, сведения, теперь являемся частью «Группы Хука», которой командует бригадир Ритчи-Хук. А почему ты не со своей ротой, Айвор?

– Сегодня мы проводим повзводные учения, сэр, – бодро отрапортовал Клэр.

– Ты можешь прийти и помочь нам проработать установки на завтра.

– Думаю, что Томми мог бы помочь мне справиться с багажом, – сказал Йэн. – Королевские ВВС ничего не желают знать о денщиках.

– Как ты разделался со своим маршалом?

– Я от него избавился. В конечном итоге стряхнул со своего горба. У него появились все первичные симптомы мании преследования, и он был вынужден меня отпустить, как фараон отпустил Моисея. Какова аллюзия! Оцени! Мне не пришлось убивать его первенца, но я заставил его покрыться язвами и фурункулами от осознания своей социальной неполноценности. Буквально. Вид ужасающий. Теперь я приписан к Штабу специальных наступательных операций, что меня вполне устраивает. У тебя не найдется человека, который мог бы заняться моим багажом?

– Нет.

– Ты, наверное, заметил, что меня повысили в чине, – сказал он, показывая на рукав.

– Не знаю, что это означает.

– Считать-то ты умеешь? Я не ожидаю, что простые обыватели разбираются в званиях военно-воздушного флота, но ты мог бы заметить, что на рукаве появилась еще одна нашивка. Она выглядит свежее остальных. Думаю, что теперь я по званию что-то вроде майора. Чудовищно, что мне самому приходится таскать свой чемодан!

– Чемодан тебе не понадобится. На острове негде спать. Но что ты здесь делаешь?

– На борту должно было состояться совещание – совершенно секретное оперативное планирование. Но вмешалась морская болезнь. Я, как последний псих, согласился принять участие в путешествии. Мне казалось, что я смогу отдохнуть от бомбежек, да поможет мне Бог. Но мы не спали и не ели. Кроме того, моя и без того ужасная каюта располагалась прямо над винтом.

– Каюта для холостяков?

– Скорее, трюмное помещение для перевозки рабов. Кроме того, я был вынужден делить его с Томми. Но если вернуться на грешную землю, то я бы не отказался что-нибудь перекусить.

Гай привел его в гостиницу. Еда нашлась, и Йэн, не прекращая жевать, рассказал Гаю о своем новом назначении.

– Место словно создано для меня. По правде говоря, думаю, что так оно и было – по просьбе маршала авиации. Я осуществляю связь с прессой.

– Ты прибыл, чтобы написать о нас?

– Ни Боже мой! Вы по-прежнему – страшная военная тайна. В этом и заключается вся прелесть моей работы. Все, что касается Штаба специальных операций, является секретом, поэтому мне остается лишь время от времени пить с американскими журналистами в «Савойе», отказываясь предоставлять информацию. При этом я говорю, что, будучи газетчиком, прекрасно понимаю их чувства. Они в ответ говорят, что я правильный парень. А я такой и есть, черт побери!

– Неужели, Йэн?

– Ты никогда не видел меня в компании моих коллег-журналистов. Я поворачиваюсь к ним демократической стороной своей личности, и они видят то, чего не видел маршал авиации.

– Я бы тоже с большим удовольствием на это взглянул.

– Тебе этого не понять. – Он сделал большой глоток и добавил: – Со времен испанской войны я стал ужасно красным.

Утром у Гая не было никаких дел, и он наблюдал за тем, как Йэн ест, пьет и курит. Когда к журналисту вернулась иллюзия благополучия, он снова обрел самоуверенность.

– Сегодня за вами придет корабль.

– Мы уже не раз это слышали.

– Я, дружище, это точно знаю. «Оперативная группа Хука» отплывает со следующим конвоем. Три других отряда коммандос уже погрузились на свои суда. Вас будет целая армия, если не затонете по пути. – Йэн начал терять контроль над собой, и его самоуверенность дополнилась чрезмерной болтливостью. – Это учение всего лишь ширма. Томми этого, естественно, не знает, но как только за вами захлопнутся крышки люков, вы отправитесь в путь.

– Да, мы что-то слышали о каком-то острове.

– Операция «Бутылочное горлышко»? Это было несколько недель назад. С тех пор были операции «Зыбучие пески» и «Мышеловка». Их тоже отменили. Теперь затея носит название «Операция „Барсук“».

– И в чем же она состоит?

– Если ты этого не знаешь, то я не имею права тебе говорить.

– Поздно отступать, ты и так много сказал.

– Честно говоря, это те же «Зыбучие пески», но под другим именем.

– И тебе все это поведали в Штабе специальных операций?

– Подслушал там и сям. Помог журналистский опыт.

В этот день, как и во все предшествующие, транспорт для перевозки войск не пришел. Томми сочинил приказы для учений и раздал их командирам рот, а те, в свою очередь, довели их до сведения командиров взводов. «Клеопатра» свято хранила свои собственные тайны, связанные с поправкой здоровья и оперативным планированием. Вечером в отеле яблоку негде было упасть. В присутствии Томми жизнь в отряде коммандос «X» становилась гораздо веселее. Большинство офицеров давно знали Йэна и встретили его с таким энтузиазмом, что после полуночи, для того чтобы добраться до яхты, ему потребовалась помощь. Его проводником стал Гай.

– Чудесный вечер, – заявил Йэн. – Славные парни. – В состоянии подпития его голос становился выше, и говорил он медленнее, чем обычно. – Очень похоже на «Беллами», но только без бомбежки. Ты поступил мудро, Гай, вступив в эту банду. Мне пришлось побывать в других отрядах коммандос. Ничего похожего. Совсем другой народ. Надо было бы написать о вас всех, но ничего не получится.

– Да, ты прав. Ничего не выйдет.

– Пойми меня правильно, – под воздействием ночного воздуха он полностью утратил контроль над собой, – я имею в виду вовсе не вопрос безопасности. В Министерстве информации царит ажиотаж, поскольку они сейчас меняют положение о секретности. В данный момент возник большой спрос на героев. Нам незамедлительно требуются герои, чтобы поднять дух гражданского населения. Скоро ты увидишь в газетах статьи о коммандос. Но не о вашей банде, Гай. Они не подходят. Все – отличные парни, герои, но принадлежат другому времени. Неправильному периоду. Вы реликт прошлой войны, Гай, и ушли в небытие вместе с Рупертом Бруком.

– Ты считаешь нас слишком поэтичными?

– Нет. – Йэн остановился и, повернувшись в темноте лицом к Гаю, продолжил: – Дело не в поэтичности. Дело, возможно, в том, что вы все принадлежите к высшему классу. Вы все безнадежно высший класс. Вы «Прекрасный цветок нации». Вы не можете этого отрицать, а это сейчас не годится.

В разработанной в течение многих столетий классификации различных степеней опьянения заслуживает место такое понятие, как «пророчески пьян».

– Это народная война, – с видом пророка произнес Йэн. – И народ не купится на поэзию или на цветы. Цветы для него воняют. Высшие классы обретаются в секретных списках. Нам нужны герои из народа, герои для народа, герои именем народа и герои, которые всегда будут с народом.

Холодный воздух острова Магг завершил свою разрушительную работу, и Йэн разразился песней:

Когда ты спасешь людей?

Когда, добрый Бог, когда?

Не троны, короны и знать,

А бедных, простых людей!

Он перешел на рысь и, немелодично распевая во весь голос одну и ту же строфу, добрался до трапа.

В темноте грозно прогремел гневный голос Ритчи-Хука:

– Перестань, кем бы ты ни был, производить этот дьявольский шум, и отправляйся в постель!

Когда Гай уходил, Йэн, съежившись среди портового мусора, ожидал удобного момента, чтобы проскользнуть на борт.

* * *

На следующее утро с первыми лучами солнца, к величайшему удивлению Гая, транспортное судно, вынырнув наконец из мифической мглы, прочно стало на якорь у входа в гавань.

– Гай, если ты не нужен бригадиру, то можешь принести пользу мне. Мы с Джамбо должны подготовить приказ о погрузке. Не мог бы ты подняться на корабль и договориться с моряками о размещении? Разместить всех на борту будет дьявольски трудно. Надеюсь, что прежде чем начать учение, они дадут нам еще хотя бы сутки.

– Если верить Йэну, то никаких учений не будет.

– Чушь. Они прислали сюда в качестве наблюдателей половину Штаба специальных операций.

– Йэн утверждает, что это всего лишь ширма.

– Йэн не знает, что несет.

– Я упоминал об отделении под командой Мактавиша, – вмешался Джамбо, – о том, что оно находится в глуши.

– Отзовите их.

– С ними нет связи.

– Черт! Где они?

– Никакой информации. Они должны вернуться послезавтра.

Для Гая это была не первая погрузка. Он уже поднимался на борт в Ливерпуле вместе с алебардщиками. Это судно не было «арендованным транспортом», и его новый экипаж целиком состоял из военных моряков. Гай тщательнейшим образом проинспектировал общие палубы и каюты. Через два часа он сказал:

– Нам здесь просто не хватит места, сэр.

– Должно хватить, – ответил первый помощник. – Согласно армейской спецификации, мы предназначены для транспортировки одного пехотного батальона. Это все, что мне известно.

– Но мы не совсем обычный батальон.

– А это уже ваша проблема, – сказал первый помощник.

Гай вернулся, чтобы доложить о результатах инспекции. В канцелярии он застал только Джамбо.

– Думаю, что для вас, бригадира и всех, кого он прихватил с собой из штаба, лучше подыскать другое судно, – сказал Джамбо. – Всем остальным было бы удобнее плыть без этой компании.

– Но это не решит проблем сержантов. Разве они захотят унизиться до того, чтобы постоянно находиться в обществе рядовых?

– Подобное невозможно представить. Неприятности с сержантским составом начались. Гренадеры уже обращались к полковнику Томми. Весь их унтер-офицерский состав имеет три нашивки и желает питаться отдельно от солдат. Узнав об этом, «зеленые куртки» явились к полковнику и заявили, что их капралы тоже должны жить и питаться отдельно. Да, кстати, надеюсь, что для меня вам удалось найти сносную каюту?

– Вам придется ее делить с майором Грейвсом и врачом.

– Я, должен признаться, ожидал более приличного помещения.

Во время ланча Гай стал объектом травли со стороны коллег-офицеров.

– Ты должен понять, – с несвойственной для него яростью произнес Берти, – что в моей роте служат только высокие и крепкие парни. Нам требуется больше места.

– Мой денщик должен размещаться в соседней каюте, – заявил Эдди. – Не могу же я орать через всю палубу, если мне что-то понадобится.

– Но, Гай, мы не можем спать в обществе колдстримских гвардейцев.

– Я не могу отвечать за сохранность своих тяжелых пулеметов, Краучбек, если они не будут под замком, – сказал майор Грейвс. – И что означают ваши слова о совместной каюте с доктором? Боюсь, что это уж слишком.

– Я не могу делить лазарет с судовым врачом, – возник доктор. – Мне положена отдельная каюта.

– Создается впечатление, что вы для нас ничего не сделали.

– Чтобы призвать их к порядку, нужна Джулия Ститч, – сочувственно сказал Клэр.

А Томми Блэкхаус тем временем готовился к весьма неприятной беседе, откладывать которую далее было нельзя. Томми, как и большинство военных, старался по мере возможности перекладывать на плечи других все неприятные обязанности. Но сейчас он понимал, что он, и только он, должен донести до Джамбо печальную весть.

– Джамбо, – начал он, когда они остались в канцелярии вдвоем, – я бы на вашем месте не стал торопиться сегодня вечером на корабль. На учениях ваша помощь не потребуется, а в канцелярии надо навести порядок.

– В канцелярии на сегодняшний день все в полном порядке, полковник.

– Корабль забит под завязку. На берегу вам будет более комфортно.

– Я предпочел бы принять участие в плавании.

– Проблема, Джамбо, в том, что для вас не найдется там места.

– Краучбек нашел для меня койку. Тесновато, конечно, но я справлюсь.

– Но вы, как вам известно, не входите в оперативный штаб.

– Но разве я не вхожу в отряд коммандос?

– Вы знаете наше штатное расписание. Оно не предусматривает в наших рядах наличия офицеров административно-хозяйственной службы. Вы сверхштатный работник.

– Насколько я понимаю, – сказал Джамбо, – данный вопрос можно решить.

– Боюсь, что это не все. Я бы, естественно, с удовольствием вас взял. Честно говоря, я не знаю, что мне без вас делать. Но бригадир дал приказ грузить на борт только боевой состав.

– Бен Ритчи-Хук? Я знаком с ним более двадцати лет.

– В этом-то вся проблема. Бригадир считает, что вы немного староваты для шоу, в котором нам предстоит участвовать.

– Бен так считает?

– Боюсь, что да. Однако могу сказать, что как только мы сформируем постоянный штаб на Ближнем Востоке, вы сможете к нам присоединиться. Тем временем вас хотят видеть в Штабе специальных операций.

Джамбо был алебардщиком и с юных лет научился отдавать и получать приказы. Это был тяжелый удар, но он отмел в сторону все личное.

– Теперь мне придется заняться поисками нового места службы. Это будет довольно сложно. Итак, назад в казармы.

– Вас могут использовать и в штабе.

– Для этого им придется обратиться в соответствующие органы в установленной форме. Нет, мое место в казарме. – Он сидел среди папок перед пустыми корзинами для входящих и исходящих, и в его старом сердце не оставалось никаких надежд. – Как вы считаете, не стоит ли мне переговорить с Беном Ритчи-Хуком? Может быть, это поможет?

– Да, конечно, – с энтузиазмом подхватил полковник Томми. – Я бы на вашем месте так и поступил. У вас для этого масса времени. Бригадир пробудет в Лондоне по меньшей мере еще три недели. Затем он полетит в Египет, чтобы воссоединиться с нами. Смею предположить, что вы сможете убедить его прихватить с собой и вас.

– Ничего не получится, если он меня не хочет. Я никогда не слышал, чтобы Бен делал то, что ему делать не хочется. А Краучбека вы берете?

– Ему предстоит стать бригадным офицером разведки.

– Рад, что у вас будет хотя бы один алебардщик. Из него получится дельный офицер. Ему предстоит еще многому научиться, но закваска у него хорошая.

– Я не знаю, когда мы отплываем. Вы, конечно, до тех пор останетесь с нами.

– Естественно.

Они оба почувствовали облегчение, когда в офис вошел майор Грейвс, чтобы спросить о дальнейшей судьбе хозяйства саперов. В его роте никому нельзя доверить взрывчатку, сказал он, и поинтересовался, имеется ли на корабле подходящее складское помещение.

– Оставьте взрывчатку до возвращения саперов.

– Без охраны.

– Она будет в полной безопасности.

– Слушаюсь, сэр.

Когда майор Грейвс отбыл, Томми продолжил заниматься подготовкой учений. То, что он тратит время впустую, от него держали в секрете, и об этом он узнал лишь после завершения погрузки. На борт поднялась группа высокопоставленных офицеров с «Клеопатры», и было объявлено, что никаких учений не будет. Генерал-майор Уэйл из Штаба специальных операций вознамерился обратиться с речью к строю коммандос, но на палубе для этого не хватило места. Поэтому ему пришлось ограничиться спичем перед офицерами. Никаких отпусков перед отходом. Никаких прощальных писем. Корабль присоединится к судам, транспортирующим другие отряды коммандос, после рандеву в открытом море. До места рандеву и далее судно будет следовать под эскортом военных кораблей.

– Вот нас и облапошили милостью Божьей, – заметил Клэр.

Джамбо не знал, что полковника Томми держали в неведении. И с его несколько вышедшим из моды чувством чести, старик воспринял действия полковника как акт окончательного предательства. Стоя на обледенелой береговой полосе, он наблюдал за тем, как уходят в море транспорт и яхта. Затем Джамбо развернулся и побрел в опустевший отель. Его долгая и весьма приятная командировка закончилась.

А на пустынном острове Магг полковник Кэмпбелл тайком вышел из замка, чтобы разграбить запас саперов. А вскоре появились и сами саперы. Изнуренные и заросшие щетиной, спотыкаясь и еле волоча ноги, они несли на сплетенных из прутьев носилках доктора Гленденнинг-Риса.

Интерлюдия

– Должен признать, – сказал Айвор Клэр, – что местные обитатели необычайно любезны.

Солнце уходило за горизонт, и они с Гаем расположились в баре отеля. Через незатемненные стекла лился свет заката, смешиваясь с огнями фар машин, катящих, тормозивших или разворачивающихся на покрытой гравием дороге. Световую и цветовую гамму оживляли яркие витрины магазинов на близлежащих улицах. Находящийся на самой оконечности одного из двух погруженных в тьму континентов Кейптаун был тем ville lumîère, который столь безуспешно разыскивал Триммер.

– Три корабля, и каждый из них встречал приветственный комитет, – продолжил Клэр.

– Это делается с целью слегка подразнить голландцев и отчасти для того, чтобы удержать воинство от всяческих безобразий. Кажется, с последним транспортом были какие-то инциденты.

– Как мне представляется, это может быть и следствием всеобщего добродушия.

– Вне сомнения.

– Но отряду коммандос от этого никакой пользы. Бедолаг отправили в пеший поход.

– Может быть, оно и к лучшему.

К ним подошел пожилой человек с прекрасной военной выправкой.

– Добрый вечер, джентльмены, – сказал он. – Простите за беспокойство. Я секретарь местного клуба. Успели ли уже в нем побывать?

– Да, конечно, – ответил Гай. – Большое спасибо, меня сегодня приглашали туда на завтрак.

– Превосходно. Считайте наш клуб своим. И если вы желаете поиграть на бильярде или сразиться в бридж, милости просим.

– Большое спасибо.

– Примерно в это время там собирается народ. Если вы сможете заскочить, то я познакомлю вас с некоторыми приятными парнями.

– Безмерно благодарны.

– Вы нас немного удивили. У всех значки различных полков. Вы все являетесь пополнением?

– У нас смешанный состав.

– Я понимаю, что вопросы задавать не положено. Вы уже знаете, где будете ужинать?

– Да, большое спасибо.

– Необычайно любезные люди, – повторил Клэр, когда они снова остались одни. – Должен сказать, что я прекрасно провел день.

– Я тоже, – сказал Гай.

– Я не сразу сошел на берег, но там все еще оставались дружелюбные аборигены. Ко мне подошла какая-то красивая задница и спросила: «Может быть, есть нечто особенное, что вы хотели бы сделать или увидеть?» И я ответил: «Лошадей». Кроме лошадей, я ни о чем и думать не мог, не считая Фриды, естественно. Ты можешь представить, что я не видел ее вот уже шесть недель? «Это немного сложно, – сказала она и спросила: – А вы сможете удержаться в седле?» Я сообщил ей, что служил в кавалерийском полку. «Но они же теперь все механизированные», – заметила она, на что я ответил, что, несмотря на это, в седле еще держусь. «Здесь есть мистер Как-его-там, – сказала она, – но он весьма своеобразный человек. Посмотрим, что можно сделать». Женщина связалась с мистером Как-его-там, и оказалось, что тот видел, как Тимбл выиграл соревнования в Дублине. Я тут же стал его лучшим другом. У него очень приличная конюшня где-то на побережье. Он позволил мне выбрать лошадь, и мы все утро провели в седле. После ланча я сел на лошадь, которую он тренирует в прыжках. Сейчас я чувствую себя другим и гораздо более хорошим человеком. А как провел день ты?

– Эдди, Берти и я отправились в зоопарк. Мы донимали страусов, чтобы увидеть, как они прячут голову в песок. Но те отказались это делать. Эдди прошел за ограду и принялся гонять их по всему вольеру. Черный смотритель через сетку умолял его этого не делать. Берти сказал, что страус одним ударом ноги может убить три лошади. Затем объявился богатый дядюшка, который и привел нас в клуб. Великолепная еда, да и против южноафриканского вина ничего плохого сказать нельзя.

– Ничего не смыслю в здешнем вине.

– Богатый дядюшка пояснил, что вина худших лет они отправляют за границу, а лучших – пьют сами. Берти и Эдди отправились вместе с ним осматривать виноградники, а я двинулся в художественную галерею. Там имеется пара выдающихся работ Ноэля Патона.

– Ничего не смыслю в живописи.

– Так же как и Ноэль Патон. И в этом его главное достоинство.

В бар, пошатываясь, вошли Берти и Эдди. Громадные, краснолицые и широко улыбающиеся.

– Всю вторую половину дня мы дегустировали вина.

– Эдди надрался.

– Мы оба пьяны как свиньи.

– Мы могли остаться потанцевать с девочками, но поняли, что сильно перебрали для подобных упражнений.

– Почему бы вам слегка не вздремнуть? – сказал Клэр.

– Именно об этом я и думал. Для этого я и притащил сюда Эдди. Ему следует принять ванну.

– Но в ней можно и утонуть, – заметил Эдди.

– Очаровательные девочки, – сказал Берти. – Мужья на войне. Но прежде надо протрезветь.

– Хороший сон пойдет на пользу.

– Сон, ванна и танцы с девочками. Я отправляюсь снимать номера.

– Как странно, – произнес Клэр, – сейчас, когда нет никаких ограничений, у меня нет абсолютно никакого желания надраться. На корабле же я практически не просыхал.

– Пойдем прогуляемся.

Они лениво вышли на улицу.

– Как мне кажется, одна из этих нелепых звезд называется Южным крестом, – проговорил Клэр, глядя в ночное, усыпанное яркими звездами небо.

– Это следует знать, – назидательно сказал Гай. – Чтобы не заблудиться в темноте.

– Темнота, – протянул Клэр, – затемнение. Это самое скверное из того скверного, что было на корабле. И вообще это самое плохое, что есть на войне.

Здесь же все сверкало. Бесполезные и лишенные какого-либо очарования товары призывно подмигивали из магазинных витрин. Улицы кишели воинами из «Группы Хука». Мимо них проезжали грузовики с солдатами, с плодами садов и ферм, корзинами с апельсинами и библейских размеров гроздьями винограда.

– Сегодня ярмарка, – заметил Клэр.

Но затем до них долетел более суровый звук. Бредущие по тротуару солдаты, боясь утратить праздничное настроение, скрывались в подъездах или ныряли за угол. По главной улице по направлению к порту маршировала колонна. Солдаты четко отбивали шаг, высоко поднимая руки и глядя строго вперед. Впереди колонны шагал иссушенный, свирепого вида офицер. Гай и Клэр в соответствии с требованиями устава отдали ему честь.

– Группа коммандос, – сказал Гай. – Полковник Прентис.

– Полный псих.

– Я слышал, что он носит те гамаши, которые носил его прапрапрадед под Инкерманом. Как ты думаешь, это правда?

– Я тоже слышал и думаю, что это соответствует истине.

– Каждый тощий человек прячется в невидимом глазу толстяке, работающем локтями, чтобы освободить для себя больше места.

– Не сомневаюсь, что он получает удовольствие. Но как бы то ни было, Гай, Кейптаун, похоже, дал каждому из нас то, что мы хотели.

– Как лампа Али-Бабы.

– Нам это было необходимо. Куда теперь?

– Может быть, в клуб?

– Чересчур жизнерадостное общество. Пожалуй, стоит вернуться в отель.

Когда они оказались в гостинице, Клэр сказал:

– Слишком много воинов.

– Возможно, здесь найдется сад?

Сад действительно нашелся. Гай и Клэр сидели в плетеных креслах, глядя на пустой, но ярко освещенный теннисный корт. Клэр закурил сигарету. Курил он крайне редко, но каждый раз, когда он это делал, у него был такой вид, что сигарета – неслыханная роскошь.

– Что за вояж! – сказал он. – Слава Богу, что он почти закончился. Иногда мне страшно хотелось, чтобы в нас влепили торпеду. Я частенько по ночам стоял на палубе и рисовал мысленную картину – красивая пенная полоса, взрыв и кишащие на воде головы. Все они с третьей попытки всплыть уходят под воду, и я, единственный выживший, неторопливо плыву к ближайшему острову.

– Пустые мечты. Тебя бы запихнули в открытую шлюпку, и ты бы сошел с ума из-за того, что пришлось пить морскую воду.

– Какой вояж! – повторил Клэр. – Нам сказали, что мы и наши люди будем находиться в Египте, дабы защитить Суэцкий канал. И чтобы спасти Суэц, мы проплыли полпути до Канады и Тринидада. Когда мы доберемся до Египта, нам скажут, что война закончилась. Если верить парню, с которым я завтракал, они не успевают строить клетки для пленных итальянцев. Боюсь, что из нас сделают тюремную команду.

Был февраль 1941 года. Английские танки маневрировали далеко к западу от Бенгази, банкиры со значками «AMGOT»[66] каждый вечер ужинали в каирском клубе «Мухаммед Али», а пока еще никому не известный Роммель развертывал свой первый штаб в Африке.

* * *

Из девяти недель, прошедших после отплытия отряда коммандос «X» с острова Магг, только пять были проведены в открытом море. В войне на истощение, которая неустанно ведется против человеческого духа, смена настроения и разочарование выступают в роли тяжелого оружия. Несмотря на поспешность погрузки и различного рода злоключения, с ней связанные, коммандос отправлялись в плавание в восторженном настроении. Но к полудню второго дня на судне поползли слухи, что рандеву с военными кораблями отменяется. Слухи оказались правдивыми. На закате второго дня они вошли в порт Скапа-Флоу. И стали на якорь рядом с транспортами, на которых находились их сотоварищи из других отрядов коммандос. Солдаты шептались о потопленных судах, диверсиях и взаимно исключающих приказах. Германский рейдер бесчинствовал у западных берегов. В Скапа-Флоу прибыл бригадир Ритчи-Хук, и в течение целого месяца группа его имени непрерывно ночь за ночью «штурмовала» близлежащие холмы. Бригадир привез с собой начальника штаба – тоже алебардщика, – который и познакомил Гая с абсолютно бесполезными служебными обязанностями офицера разведки. Гай добросовестно отмечал ночные блуждания коммандос на своей карте и на следующий день фиксировал их подвиги в журнале боевых действий. Во время этих учений бригадир проводил очень мало времени в своем «оперативном штабе». Гай и начальник штаба в одиночестве дрожали на побережье, в то время как Ритчи-Хук шастал по болотам с рюкзаком, набитым светошумовыми гранатами.

Гай с печалью в сердце наблюдал за тем, как его старый герой постепенно превращается в глазах коммандос в какую-то нелепую фигуру. В их среде довольно быстро рождались обидные клички. Кто-то как-то обозвал бригадира Ритчи-Хука Вдовицей Твонки[67], и нелепая кличка к нему прилипла.

Триммера и его отделения в отряде коммандос «X» не было. Видимо, эти парни просочились в незаметную трещину в полу армейского здания.

«Группа Хука» находилась в постоянной двенадцатичасовой готовности к убытию в заморские территории. Все отпуска были отменены. Любая связь с берегом в личных целях запрещалась. Рождество и Новый год прошли в унынии. Офицеры «группы Хука» сторонились легкоранимых офицеров из военно-морского резерва – молодых и сильно бородатых людей. Бар, который мог бы стать местом проявления взаимного сочувствия, превратился в яблоко раздора, поскольку отпуск спиртных на флоте зависел от ранга, а в армии подобное изуверство не практиковалось. Под палубами спиртное не продавалось, но тем не менее ходили упорные слухи об офицерских оргиях. Корабль было нельзя назвать счастливым. Наконец они отправились в свое объездное путешествие. Бригадир и начальник штаба вернулись в Лондон, чтобы продолжить свои совещания. С группой они должны были воссоединиться где-то на Ближнем Востоке, добравшись туда по воздуху. Триммер и его команда прибыли в Хой двумя днями позже.

– Меня интересует, не были ли мы слишком грубы с моряками? – сказал Гай.

– Они слишком ничтожные люди, – без всякой враждебности ответил Клэр. – Особенно эти бородатые младенцы.

– Надо сказать, что отношения не улучшились, после того как Берти стал величать капитана не иначе как Болваном на крыше.

– И кличка прилипла. Не улучшило отношение и заявление Эдди о том, что он не ожидал встретить билетного контролера в вагоне-ресторане. Это заявление Эдди сделал после того, как корабельный кассир занял его место в помещении канцелярии.

– Эдди в тот вечер был пьян.

– Однако отношения полковника Томми и Болвана на крыше вовсе не говорили о том, что мы должны были страдать.

– Когда поступали жалобы, полковник Томми всегда был на нашей стороне.

– Естественно. Ведь мы же его парни. Кроме того, эти ничтожества жаловались слишком часто.

– Сержантский состав вел себя отвратительно.

– Тебе известно, что все когда-либо завершившиеся успехом мятежи возглавляли унтер-офицеры?

– Я не удивлюсь, если старшина Людович окажется коммунистом.

– Со старшиной все в полном порядке, – инстинктивно встав на защиту своего подчиненного, ответил Клэр.

– У него ужасные глаза.

– Просто бесцветные.

– Почему он весь день таскается в ночных шлепанцах?

– Жалуется на ноги.

– И ты ему веришь?

– Естественно.

– Весьма таинственная личность.

– Он когда-нибудь был десантником?

– Да.

– Как бы то ни было, но он больше всего смахивает на жуликоватого слугу.

– Возможно, он и слугой побывал. Парень без дела болтался в казармах Кингсбридж, и никто не знал, что с ним делать. Он возник в самом начале войны как резервист, объявив себя при этом капралом конной гвардии. Его имя действительно значилось в списках, но, похоже, о нем никто ничего не знал, поэтому они повесили его на меня, как только началось формирование отряда.

– Именно он стоял за жалобой о том, что обходы капитана нарушают святость совместной унтер-офицерской трапезы.

– Они действительно нарушали. Интересно, – сказал, деликатно пытаясь сменить тему, Клэр, – какие отношения с моряками сложились у других коммандос?

– Насколько мне известно, хорошие. Прентис установил для своих офицеров такие же нормы выпивки, как и на флоте.

– Держу пари, что это является нарушением королевских предписаний, – сказал Клэр и тут же добавил: – Я не очень удивлюсь, если избавлюсь от Людовича по прибытии в Каир.

Некоторое время они сидели молча, а затем Гай произнес:

– Становится прохладно. Пойдем в дом и забудем хотя бы на этот вечер о корабле.

В баре они увидели Берти и Эдди.

– А мы полностью протрезвели, – заявил Эдди.

– Мы заскочили сюда на одну выпивку, чтобы потом сразу отправиться танцевать с девушками. Добрый вечер, полковник.

Гай и Клэр не заметили, как следом за ними в бар вошел Томми.

– Так-так, – усмехнулся он, – нисколько не сомневался, что встречу здесь своих офицеров.

– Выпьете, полковник?

– Да, конечно. Я провел отвратительный день и, кроме того, получил весьма печальную новость.

– Догадываюсь, – сказал Клэр. – Получен приказ грузиться на корабли и плыть назад домой.

– Нет, новость касается бригадира.

– Вдовицы?

– Его и начальника штаба. Их самолет вылетел из Браззавиля на прошлой неделе, и с тех пор о нем ни слуху ни духу. Боюсь, что «Группе Хука», возможно, вскоре придется изменить название.

– Твой друг, Гай, – заметил Эдди.

– Он мне нравится, и я верю, что бригадир выберется.

– Ему следует поторопиться, если он хочет руководить операцией.

– И кто же теперь главный?

– Похоже, что в данный момент я.

– Лампа Али-Бабы, – вставил Клэр.

– Что?

– Ничего.

* * *

Когда ближе к ночи Гай, Клэр и Томми вернулись на корабль, Эдди и Берти шагали по палубе. «Ходьба – отличное средство для протрезвления», – пояснили они. У них с собой была бутылка, и через каждые два круга они по очереди прикладывались к горлышку.

– Посмотрите, – сказал Эдди, – мы просто не могли этого не купить. Называется «Коммандо».

– Бренди, – пояснил Берти. – Отвратительное. Как вы считаете, полковник, не послать ли нам его на крышу к Болвану?

– Нет.

– В таком случае у меня нет иного выхода, кроме как отправить ее за борт, до того как меня стошнит.

– Да, я бы на твоем месте поступил именно так.

– Но как нам быть с «командным духом»? Ведь пойло называется «Коммандо».

Эдди бросил бутылку и, перегнувшись через фальшборт, проследил за ее полетом.

– Думаю, что меня все едино стошнит, – сказал он.

Позже в крошечной каюте, которую он делил с двумя крепко спящими коллегами, Гай долго лежал с открытыми глазами. Оплакивать Ритчи-Хука он пока не мог. Гай не сомневался, что свирепый алебардщик прорубает себе в джунглях путь, ведущий прямиком на врага. Вместо этого Гай думал о коммандос. Думал с большой любовью. Йэн Килбэнок насмешливо назвал их «цветом нации». Он не очень ошибался. В Берти и Эдди присутствовала какая-то героическая простота, а Айвор Клэр был совсем иным человеком – язвительным, отстраненным и своенравным. Гай припомнил, как увидел его в первый раз в весеннем Риме. В окаймленных могучими кипарисами и залитых солнечным светом садах Боргезе Айвор безукоризненно бросал своего коня через препятствия. Клэр был настолько сосредоточен, что напоминал истово молящегося человека. Айвор Клэр, думал Гай, наиболее прекрасный цветок во всем букете. Он являл собой самую суть Англии, был одним из тех людей, которых Гитлер не принял в расчет.

Книга вторая

Место в общей картине

1

Генерал-майор Уэйл занимал пост командующего сухопутными силами специального назначения. В бесчисленных служебных документах он именовался КССН, а немногие старые друзья величали его Шпротом. В Страстную субботу 1941 года его вызвали в Военное министерство на еженедельное заседание Военного совета при Генеральном инспекторе. Явился он туда с недобрым предчувствием. Генерал не получил полной информации о недавних военных катастрофах на Ближнем Востоке, но ему было известно, что дела идут скверно. Бенгази пал неделю назад, и было неясно, где намерена остановиться отступающая армия. В Великий четверг враг нанес удар в открытый фланг сражающихся в Греции австралийцев. Теперь никто не знал, когда австралийские части прекратят отход. В Вербное воскресенье был нанесен бомбовый удар по Белграду. Но не эти события волновали Шпрота тем утром. Его тревожил один пункт в повестке заседания Военного совета, который, собственно, и был причиной его приглашения на столь высокое собрание. Этот пункт звучал так: «Будущее сил специального назначения, дислоцированных в Объединенном Королевстве».

Расположившиеся за столом лица являли собой созвездие весьма могущественных аббревиатур, звучавших после дешифровки как: генерал-адъютант, генерал-квартирмейстер, начальник управления личного состава и глава управления снабжения. Эти генералы не были убеленными сединами и, как правило, бестолковыми хранителями английских военных традиций. Нет, за столом сидели сухопарые, держащие себя в прекрасной физической форме и находящиеся на подъеме люди средних лет. «Судьи-вешатели», – подумал Шпрот, сердечно приветствуя своих коллег.

Занимающий председательское место генерал-лейтенант спросил:

– Напомни, Шпрот, сколько человек в данный момент находится под твоей командой? Только точно.

– Хорошо, сэр. Во-первых, алебардщики…

– С прошлой недели они тебе не подчиняются.

– И «Группа Хука».

– Верно, «Группа Хука». Что о них слышно? – спросил председатель у сидящего слева от него и практически не видного в клубах дыма из трубки генерал-майора.

– Создается впечатление, что на Ближнем Востоке никто не смог найти для них полезного применения. Операция «Барсук», как известно, была отменена.

– Да, конечно.

– Естественно.

– Само собой.

– Но это вряд ли можно поставить им в вину, сэр, – продолжил Шпрот. – Вначале они потеряли своего командира, а затем и десантные суда. Вы помните, что, когда они добрались до Суэца, канал был закрыт. Их разместили в районе канала во временных лагерях. Когда канал расчистили, десантные суда потребовались, чтобы перебросить австралийцев в Грецию. В Александрию оперативная группа добиралась по железной дороге.

– Да, генерал, это нам известно. Бесспорно, это не их вина. Я просто хочу сказать, что они пока не тянут.

– Мне кажется, сэр, – сказал хитрющего вида бригадир, – что мы скоро услышим, что коммандос расформировали, а весь личный состав отправили на пополнение других соединений.

– Именно. Но как бы то ни было, «Оперативная группа Хука» входит в состав сил ближневосточного театра. Но я хочу узнать, какими сухопутными силами вы командуете в данный момент здесь, в Великобритании.

– Как известно, сэр, после отплытия группы набор был приостановлен, в результате чего численность наземных сил существенно уменьшилась.

– Да, да.

Участники совещания, не сговариваясь, принялись рисовать чертиков на лежащих перед ними листках с повесткой дня.

– В данный момент, сэр, мы располагаем одним офицером, двенадцатью рядовыми, четверо из которых находятся в госпитале по причине обморожения. По выздоровлении они вряд ли будут признаны годными к активной службе.

– Совершенно верно. Я просто хотел услышать подтверждение из ваших уст.

За пределами совещательной комнаты в соборе, колокольня которого была прекрасно видна из окон Военного министерства, так же как в далеких землях врагов и союзников, уже зажглись пасхальные огни. Шпроту же казалось, что вокруг него царят темнота и холод. Бандиты, представляющие здесь различные управления министерства, сомкнули ряды, чтобы нанести ему смертельный удар. Председатель управления личного состава, успевший к этому времени начертать на полях листка несколько маленьких виселиц, сказал:

– Честно говоря, сэр, управление личного состава так и не поняло, какие функции коммандос нельзя передать обычным линейным соединениям или морской пехоте. Кроме того, управление не в восторге от системы добровольческого набора. Каждый солдат должен быть готов выполнить поставленную перед ним задачу, какой бы опасной та ни была.

– Совершенно верно.

Штабные офицеры выносили приговор в порядке очередности.

– …я могу сказать лишь то, что особые условия расквартирования создают для моего управления серьезные дополнительные трудности…

– …как нам представляется, сэр, коммандос либо станут corps d’elite[68], либо превратятся в некое подобие Иностранного легиона, где соберутся все отбросы. Но в обоих случаях мы вряд ли можем рассчитывать на то, что они внесут существенный вклад в наши военные усилия…

– Я ничего не имею против твоих парней, Шпрот. Они, вне сомнения, являются превосходным сырьевым материалом. Но думаю, ты должен согласиться, что эксперимент по ослаблению казарменной дисциплины оказался не совсем удачным. Этот взрыв на острове Магг…

– Если вы разрешите, то я все объясню…

– Да-да. Не сомневаюсь. Но это не имеет никакого отношения к делу. Выражаю сожаление, что этот вопрос вообще возник.

– Требования безопасности во время погрузки…

– Да-да. Кто-то совершил опрометчивый шаг. Никто не собирается перекладывать вину на Штаб специальных операций.

– Если мы объявим новый набор, то отклик, не сомневаюсь, будет…

– Как раз против этого выступает командование расквартированных на территории Великобритании сил.

– Министерство информации… – начал с несчастным видом Шпрот. Рисование чертиков и виселиц прекратилось, участники совещания вначале затаили дыхание, а затем одновременно выдохнули, мгновенно утонув в клубах табачного дыма. – Наше Министерство информации, – значительно более воинственным тоном продолжил Шпрот, – проявляет огромный интерес. Оно ждет успешной операции, чтобы сообщить о ней прессе. Моральный дух гражданского населения… – голос его сорвался, – мнение американцев.

– Данный комитет последнее обстоятельство не интересует, – заметил председатель.

В конце заседания была составлена служебная записка, адресованная генеральному инспектору. В документе говорилось о нежелательности осуществления каких-либо действий в отношении частей специального назначения.

Шпрот вернулся в свой кабинет. Весь мир в этот момент пел гимн «Провозглашение Пасхи», но Шпрот этого не слышал. Да если бы и слышал, то песнопение все едино не нашло бы отклика в его пустом сердце. Он вызвал к себе офицеров-операторов и офицера по связи с прессой.

– Они решили нас прикончить, – бросил он, понимая, что называть врага нет никакой необходимости. Никому из присутствующих и в голову не пришло, что начальник имел в виду немцев. – Имеется единственный выход. Мы должны немедленно провести операцию и известить о ней прессу. Что мы можем придумать для одного офицера весьма умеренных способностей и восьми рядовых?

Операторы Штаба специальных операций были ребятами весьма изобретательными и плодовитыми. В их стальных сейфах хранились в разной степени готовности и под различными кодовыми именами проекты нападения практически на все точки береговой линии противника.

В кабинете повисло тягостное молчание.

– У нас есть «Пугач», сэр.

– «Пугач»… «Пугач»… Кажется, ты придумал эту операцию, Чарльз?

– Операцией никто не заинтересовался, сэр. Но я всегда думал, что имеются возможности…

– Напомни, в чем ее суть.

– Среди всех наших планов «Пугач» – наименее амбициозный. Речь в нем идет о крошечном необитаемом островке близ острова Джерси. На этом клочке земли стоит или стоял заброшенный маяк. Кто-то из моряков, рассматривая между делом карту, высказал предположение, что если враг вдруг решит заняться радиопеленгацией, то руины маяка могут стать для этого хорошей базой, – сказал Чарльз, а затем сообщил еще несколько важных подробностей.

– Все верно. Проводим операцию «Пугач». Йэн, брось все и займись только этим. Немедленно свяжись с Мактавишем. Ты отправишься с ним.

– А где он? – спросил Йэн Килбэнок.

– Где-то он должен быть, и наверняка есть люди, которые знают, где именно. Вы с Чарльзом его найдете. А я тем временем займусь подлодкой.

* * *

В то время когда во всем христианском мире звонили пасхальные колокола, с бесформенного белого минарета за оградой из колючей проволоки доносился голос муэдзина, призывающего правоверных к утренней молитве. На юге, западе и севере правоверные пали ниц навстречу восходящему солнцу. Голос муэдзина замирал где-то среди многочисленных дюн Сиди-Бишра. На этом пути не было никого, кто мог бы его услышать.

Уже проснувшийся Гай поднялся с походной кровати и громко потребовал воды для бритья. Он был дежурным офицером по бригаде, но его постоянное пребывание у телефона уже подходило к концу. За ночь была лишь одна воздушная тревога, а Главный штаб в Каире не подавал голоса.

Бригада, все еще именовавшаяся «Группа Хука», занимала несколько бараков в центре палаточного лагеря. Томми Блэкхаус являлся действующим командиром бригады с временным званием полного полковника. На третий день их пребывания в Египте он вернулся из Каира с красными петлицами и группой штабных офицеров, среди которых старшим был невысокий лысый моложавого вида человек по фамилии Хаунд. Он получил должность начальника штаба бригады. Ни в корпусе алебардщиков, ни в коммандос Гай не встречал офицеров, подобных майору Хаунду. Но и майор Хаунд никогда не встречал части, похожей на «Группу Хука».

Он избрал карьеру военного потому, что ему не хватило мозгов, чтобы устроиться на гражданскую службу. В 1925 году в Сандхерсте господствовало мнение, что британской армии никогда больше не придется воевать в Европе. Юный Хаунд проявил склонность к администрированию, а его провалы в конной подготовке полностью компенсировались призами, которые он получал на стрельбище в Бисли. Ветры войны принесли его в Каир, где он оказался в группе невостребованных штабных офицеров. Как раз в это время и прибыла на Ближний Восток потерявшая командира «Оперативная группа Хука». Хаунд был назначен начальником штаба группы и теперь не скрывал своего недовольства присущими данному подразделению аномалиями. Эта часть не имела своих транспортных средств, и в ней начисто отсутствовали повара. Число офицеров и сержантов переваливало за все допустимые нормы. Кроме того, все носили разную форму и следовали разнообразным, часто вступающим между собой в конфликт полковым традициям. Вооружение у воинов тоже было довольно странным – кинжалы, шнуры с петлей на конце и пистолеты-пулеметы. Отряд коммандос жил по каким-то самодельным драконовским законам, и там действовал кодекс наказаний, вовсе не предусмотренных Королевским регламентом. В отряде «X» на первый взгляд царило полное беззаконие, но на фоне анархии пятидесяти испанцев – ветеранов Гражданской войны, прибывших из Сирии и почему-то включенных в состав бригады, все нарушения устава казались сущим пустяком. Лагерная полиция постоянно изгоняла женщин из стана «испанцев». А однажды полицейские обнаружили за периметром лагеря тело египтянина-таксиста с перерезанным горлом. Труп был едва-едва присыпан песком.

Когда майор Хаунд убывал из Каира, ему сказали:

– Для частных армий в наше время нет места. Мы хотим сделать из этих парней, кем бы они ни были, стандартную пехотную бригаду.

Несколько позднее поступила рекомендация расформировать «Группу Хука», а личный состав направить на пополнение линейных частей. Затем Лондон распорядился отложить ликвидацию группы до тех пор, пока не будет принято решение о судьбе всех сил специального назначения. О своем мнении по данному вопросу майор Хаунд предпочитал не распространяться. Официально его никто ни о чем не ставил в известность. Он узнавал новости от своих закадычных дружков в Каире во время частых визитов в «Терф клаб» и отель «Пастух». О плачевном состоянии дисциплины в лагере он тоже упоминал лишь неофициально. В результате «Оперативная группа Хука», оставаясь в Сиди-Бишре, разлагалась, плавно переходя от скуки к анархии и тем самым все больше и больше оправдывая самые скверные подозрения Главного штаба.

Гай по-прежнему оставался бригадным офицером разведки. Под его командой состояли пять отчисленных из состава коммандос очкариков. По вопросу использования этих несчастных он вступил в смертельную схватку с начальником штаба. Позднее ему удалось вывести подчиненных из-под удара, передав их в распоряжение начальника связи бригады, якобы для прохождения специальной подготовки.

Завтрак ему доставили на рабочее место. Меню состояло из обильно приправленной песком говяжьей котлеты и чая с привкусом хлорки. Ровно в восемь появились штабные писари, а в четверть девятого прибыл старшина Людович, от которого Айвор Клэр все-таки сумел избавиться, переведя с повышением в штаб. Старшина осмотрел барак своими бесцветными глазами. Увидев Гая, он его приветствовал жестом, со стороны казавшимся больше церковным, чем армейским. После этого старшина принялся лениво перекладывать бумаги из одной корзины в другую. В отличие от него майор Хаунд, явившись в восемь двадцать, выглядел оживленным и страшно деловитым.

– Доброе утро, Краучбек, – бросил он. – Какие вести из Главного штаба? Таковых нет? В таком случае будем считать, что последняя отмена предыдущего приказа остается в силе. Части могут выдвинуться на полевые учения. Как насчет вашего отделения? Надеюсь, что обучение связному делу закончено. Что вы намерены предложить им сегодня?

– В данный момент вверенное мне подразделение занимается физической подготовкой под командой сержанта Смайли.

– А что потом?

– Строевая подготовка, – ответил Гай, что было полной импровизацией. – Под моей командой.

– Отлично. Сделайте из них лихих солдат!

– Есть, сэр.

В девять часов появился Томми.

– Новые неприятности с отрядом «X», – сказал майор Хаунд.

– Черт!

– Майор Грейвс в данный момент направляется к вам.

– Проклятие! Гай, ты все еще хранишь трехмерные снимки, сделанные во время подготовки операции «Барсук»?

– Так точно, полковник!

– Немедленно отправь их назад в Главный штаб. Они нам больше не потребуются.

– Пока майор будет находиться в штабе, вам нет необходимости здесь оставаться, – сказал Хаунд, обращаясь к Гаю. – Займитесь-ка строевой подготовкой.

Гай отправился на поиски своего отделения. Завидев его, сержант тут же приказал солдатам встать. Шесть сигарет тлели в песке под их ногами.

– Постройте их через пятнадцать минут перед бригадной канцелярией. Они должны быть с винтовками и полной выкладкой для строевых занятий, – распорядился он.

В течение часа он гонял их по мелкому, словно пудра, песку. Плац скрылся в клубах пыли. Гай стоял под открытыми окнами начальника штаба и, широко открыв рот, орал так, как следовало орать алебардщику. За окном в кабинете Хаунда майор Грейвс жаловался на очередную несправедливость и отсутствие внимания. Старшина Людович, сидя за машинкой, вносил запись в свой дневник.

«Человек есть тот, кого он ненавидит, – печатал он. – Вчера я был Блэкхаусом. Сегодня я Краучбек. Завтра, даст Бог, буду Хаундом».

– …Четные номера первой шеренги должны взяться левой рукой за винтовку четного номера второй шеренги, скрестить дульную часть магазином наружу и одновременно при помощи указательного и большого пальцев обеих рук поднять верхние антабки…

Гай умолк, поняв всю несуразность сказанного.

– В данном случае, – продолжил он, пародируя сержанта, гонявшего его когда-то по плацу, – ввиду отсутствия второй шеренги нечетных номеров там нет. Поэтому в целях дальнейшего проведения строевых занятий я приказываю временно считать номер три четным… – Проведя эту в некотором роде строевую революцию, Гай закончил объяснения и скомандовал: – Взвод! Винтовки в козла! Отставить! Поднять оружие с земли! Повторяю. Нечетные номера первой шеренги – это вы, номер один, берете винтовку четных номеров второй шеренги. Да-да, это вы номер три…

В окне появилась голова начальника штаба.

– Не могли бы вы, Краучбек, отвести своих людей подальше?

Гай развернулся на каблуках и, бросив ладонь к козырьку фуражки, гаркнул:

– Есть, сэр! – Затем, повернувшись кругом, скомандовал: – Приказываю отходить! Отделение, кру-гом! Бегом марш! Стоять! Кру-гом! Бегом! Стоять! Бегом марш!

В итоге они оказались в пятидесяти ярдах от барака.

– Поясняю еще раз: нечетные номера первой шеренги берут винтовки четных номеров второй.

По глазам солдат за запотевшими стеклами их очков было видно – они поняли, что все это представление предназначалось не только для того, чтобы отравлять им существование. Осознав это, сержант Смайли присоединил свой мощный рык к командному голосу Гая.

Примерно через полчаса Гай дал команду «вольно». Томми Блэкхаус позвал его к себе.

– Весьма впечатляюще, Гай, – сказал он. – Высший класс. Но я попрошу тебя распустить своих людей, поскольку у меня есть для тебя дело. Отправляйся в город, найди там Айвора Клэра и поинтересуйся, когда он соблаговолит вернуться к службе.

Айвор Клэр отсутствовал вот уже две недели. Командуя отрядом, разгонявшим с помощью молотков для забивки кольев мародеров-арабов, он споткнулся об веревочную оттяжку одной из палаток и вывихнул колено. Уклонившись от услуг армейской медицинской службы, он поместил себя в частную лечебницу.

Гай отправился в автопарк и нашел отправляющийся за провиантом грузовик. Дорога шла вдоль берега моря, и ветер нес с собой мелкий песок. На песчаных пляжах молодые штатские лица, обнажив изрядно поросшие волосом телеса, с громкими воплями гоняли мяч. По дороге друг за другом катили военные грузовики. В этой колонне чужеродными телами выглядели новые, наглухо закрытые лимузины с дамами в черных шелках и с ярко накрашенными губами.

– Высадите меня у «Сесили», – сказал Гай, у которого в Александрии, кроме Айвора Клэра, были и другие дела. Ему хотелось исполнить свой пасхальный долг не в лагерной церкви, а в одном из городских храмов. В наиболее важных для него вопросах он уже начал бессознательно отмежевываться от армии.

Александрия – этот древний рассадник теологического абсурда – была обеспечена церквями довольно слабо. Гай нашел то, что хотел, в боковой улочке. Это было большое, совершенно не бросающееся в глаза строение, больше похожее на школу или больницу. Он вступил под темные своды.

Жирный юнец в шортах и жилете подметал пол с таким видом, словно пребывал в летаргическом сне. Гай обратился к нему по-французски, но молодой человек продолжал вяло двигать метлой. Создавалось впечатление, что он Гая не услышал. В темноте промелькнула какая-то бородатая фигура в юбке. Гай ее догнал и довольно сбивчиво сказал на французском языке:

– Excusez-moi, mon père. Y a-t-il un prêtre qui parle anglais ou italien?[69]

– Français[70], – не останавливаясь бросил тот.

– Je veux me confesse, en français si c’est nécessaire. Mais je préfére beaucoup anglais ou italien, si c’est possible[71].

– Anglaise, – торопливо произнес священник. – Par la[72].

Ткнув пальцем в направлении еще более темной часовни, он нырнул в ризницу.

Из исповедальни со стороны исповедовавшегося торчали ноги в гетрах цвета хаки. Гай преклонил колени и стал ждать. Он знал, что должен был сказать. Бормотание во тьме, казалось, продолжалось бесконечно. Наконец из исповедальни вышел молодой солдат, и Гай занял его место. Заросшее бородой лицо за решеткой было едва различимо. Гортанный голос его благословил. Гай исповедовался и умолк, выжидая реакции. Темная фигура ответила ему пожатием плеч, видимо, посчитав его грехи сущим пустяком.

– У вас есть четки? Вам придется три десятка раз произнести молитву.

После этого он отпустил ему грехи.

– Благодарю вас, святой отец. Помолитесь обо мне.

Гай собрался уходить, но священник продолжил:

– Вы здесь в отпуске?

– Нет.

– Вы здесь давно? Вы прибыли из пустыни?

– Нет, отец.

– Значит, вы только что прибыли из Англии? С новыми танками?

У Гая неожиданно возникли странные подозрения. Грехи отпущены, и священник уже не связан тайной исповеди. Их по-прежнему разделяла решетка. Гай продолжал стоять на коленях, но все деловые отношения между ними закончились. Они стали обычными людьми, находящимися в воюющей стране.

– Когда вы отправляетесь в пустыню?

– Почему вы спрашиваете?

– Чтобы вам помочь. Существуют специальные отпущения. Если вы отправляетесь в бой, то я могу вас причастить.

– Я никуда не отправляюсь.

Гай встал и вышел из церкви. На выходе его атаковали нищие. Сделав всего несколько шагов в направлении главной улицы с трамвайными путями, он повернул назад. Молодой человек с метлой исчез. Исповедальня опустела. Гай постучал в открытую дверь ризницы. На стук никто не вышел. Гай переступил через порог и увидел чистый кафельный пол, несколько шкафов и раковину умывальника. Священнослужителей в ризнице не было. Он вышел из церкви и, не зная, как поступить, потоптался среди нищих. Кающийся грешник коренным образом преобразился в офицера разведки. Дословно всего разговора он не помнил. Вопросы были неуместными, но таили ли они в себе зловещий смысл? Сможет ли он опознать священника? Сможет ли он, если ему прикажут найти свидетеля, идентифицировать молодого солдата?

Две растущие во дворе пальмы отделяли церковь от дома клира. Гай позвонил, и по прошествии некоторого времени дверь открыл толстый молодой человек.

– Мне надо узнать имя одного из ваших священников.

– Святые отцы в данный момент отдыхают. Они провели очень долгую заутреню.

– Я не хочу его беспокоить. Мне надо лишь узнать имя. Он говорит по-английски и принимал исповеди несколько минут назад.

– Никаких исповедей до трех часов. Святые отцы отдыхают.

– Я уже перед ним исповедовался. Мне надо узнать его имя. Он говорит по-английски.

– Я говорю по-английски и не знаю, о каком святом отце вы говорите.

– Мне надо его имя.

– Приходите после трех, когда святые отцы отдохнут.

Гай пошел прочь. За ним снова потянулись нищие. Он вышел на многолюдную улицу и, несмотря на ослепительное солнце, оказался в плену тьмы Египетской. Его охватили сомнения. Возможно, он все это придумал, а если и нет, то какой толк будет от продолжения поисков священника? Во Франции были священнослужители, работавшие на союзников. Почему находящийся в изгнании в Египте священник не может работать на противную сторону, чтобы немного улучшить свое благосостояние? Египет кишел шпионами. Все перемещения войск были открыты для миллионов внимательных глаз. Сведения о британских планах войны можно было почерпнуть во множестве источников. На что может рассчитывать этот священник, кроме более мягкого отношения к его пастве после того, как Роммель захватит Александрию? Если Гай доложит об инциденте, то единственной реакцией командования будет запрет на посещение воинством его величества городских храмов.

Из лечебницы, в которой находился Айвор, открывался прекрасный вид на городской парк. Гай шагал по оживленным улицам с таким унылым видом, что зазывалы, заметив его состояние, впадали в отчаяние и оставляли все попытки соблазнить английского офицера.

Айвора Клэра Гай нашел в кресле-каталке на балконе его палаты.

– Значительно лучше, – ответил он на вопрос Гая. – Весь медперсонал мной очень доволен. На следующей неделе я, возможно, смогу съездить в Каир, чтобы взглянуть на скачки.

– Полковник Томми начинает немного нервничать.

– А кто на его месте мог бы оставаться спокойным, убивая время в Сиди-Бишре? Когда я ему понадоблюсь, он знает, где меня можно найти.

– Похоже, что он хочет заполучить тебя сейчас.

– Боюсь, что пока я окончательно не поправлюсь, проку от меня будет мало. Моя рота в хороших руках. Когда Томми освободил меня от старшины Людовича, все мои тревоги исчезли. Тем не менее я должен оставаться на связи. Нельзя допустить, чтобы на меня повесили очередного Мактавиша.

– За то время, пока тебя не было, шум поднимался два раза. В течение трех суток мы пребывали в состоянии двухчасовой готовности.

– Знаю. Это из-за греческой заварухи. Если произойдет что-то действительно важное, я узнаю обо всем от Джулии Ститч до того, как об этом узнает полковник Томми. Тебе известно, что она здесь?

– Половина отряда коммандос «X» проводит свои вечера в ее обществе.

– Почему тебя нет среди них?

– Она меня, наверное, не помнит.

– Дорогой Гай, она помнит всех. Элджи занят тем, что внимательно следит за двором и за действиями короля. Семейство Ститч здесь прекрасно устроилось. Я подумывал о том, чтобы перебраться к ним, но рассчитывать на то, что Джулия может дать инвалиду все, в чем он нуждается, нельзя. Там кипит слишком активная жизнь. Постоянно появляются и исчезают как генералы, так и менее значительные члены общества. Джулия навещает меня почти каждое утро и приносит мне свежие сплетни.

Гай рассказал Клэру об утреннем инциденте в церкви.

– Для того чтобы расстрелять парня, маловато, – заметил Клэр. – Пусть он даже и священнослужитель.

– Как ты считаешь, должен ли я что-то предпринять?

– Спроси у Томми. Ты же понимаешь, что это может оказаться большой морокой. В этой стране все – шпионы.

– Я тоже об этом подумал.

– Уверен, что здешние медсестры – шпионки. Они постоянно якшаются с вишистами с французского судна в порту. Чего новенького в Сиди-Бишре?

– Ничего хорошего, и с каждым днем становится все хуже. В отряде того гляди начнется бунт. Прентис не выпускает парней из лагеря до тех пор, пока каждый из них не проплывет сто ярдов в сапогах и с полной выкладкой, а майор Грейвс считает, что командовать группой «X» должен он.

– Он совсем свихнулся, если этого хочет.

– Точно. Томми достается по полной. Гренадеры слегли с египетским поносом. Пятерых колдстримских гвардейцев пришлось вернуть в полк. Старшину Людовича подозревают в том, что он пишет стихи.

– Более чем вероятно.

– Наши каталонские беженцы ведут себя так, что даже полковник Томми заволновался. Официант-араб из офицерской столовой сбежал, прихватив с собой все медикаменты группы «А». Пять человек ждут полевого суда, и десять находятся в бегах. А сколько украдено оружия, знает лишь Бог. Кассу лагерной лавки пока успели обворовать лишь дважды. Кто-то попытался поджечь лагерный кинотеатр. О бригадире по-прежнему ничего не слышно.

– По крайней мере одна хорошая новость.

– Только не для меня, Айвор.

На улице внизу раздался резкий визг шин, и им пришлось прервать беседу.

– Джулия, – сказал Клэр.

– Я, пожалуй, пойду.

– Не надо.

Минуту спустя миссис Элджернон Ститч уже находилась рядом с ними. На ней было льняное платье и мексиканское сомбреро. На сгибе белоснежной руки висела корзина с покупками. Скрыв голову Клэра за огромным диском своей соломенной шляпы, она чмокнула его в лоб.

– Почему у тебя такие противные медсестры, Айвор? – спросила миссис Ститч.

– Политика. Они все утверждают, что потеряли своих братьев в Оране. Ты помнишь Гая?

Джулия погрузила Гая в два крошечных океана своих глаз и, немного помолчав, громко воскликнула с явным генуэзским акцентом:

– C’e scappata la mucca![73]

– Вот видишь, – произнес Клэр с таким видом, словно его Фрида продемонстрировала сложный трюк. – Я не зря говорил, что она тебя помнит.

– Почему мне не сообщили, что вы здесь? Приглашаю вас на ланч. Согласны?

– По правде говоря, не знаю. Вы очень добры…

– Вот и хорошо. А ты, Айвор, идешь с нами?

– Будет компания?

– Да, но я забыла кто.

– Пожалуй, лучше, если я останусь здесь.

Миссис Ститч внимательно посмотрела с балкона на сад и сказала:

– Форстер утверждает, что сад следует «внимательно изучить». Но это в другой раз. У вас есть составленный им путеводитель? – спросила она у Гая.

– Мне всегда хотелось его иметь, но книга стала подлинным раритетом.

– Ее недавно переиздали. Берите мою. Я всегда могу достать еще экземпляр.

С этими словами она извлекла из корзины книгу Е. М. Форстера «Александрия».

– Даже не знаю. Думаю, что смогу ее раздобыть самостоятельно. Но тем не менее спасибо.

– Хватайте же, глупенький!

– Хорошо, благодарю вас. Я, естественно, знаком с его трудом «Фарос и Фарийон».

– Само собой, но «Путеводитель» тоже первоклассная вещь.

– А мне ты чего-нибудь принесла?

– Сегодня нет. Впрочем, если ничего не имеешь против восточных сладостей…

– Ничего не имею против.

– Получай. Я еще не кончила закупки. И вообще я должна идти. Пошли! – бросила она Гаю.

– Прямо скажем, не очень долгий визит.

– Когда тебя приглашают на ланч, надо соглашаться.

– Что ж, спасибо за сладости.

– Я еще вернусь. Двинулись.

Зашагав впереди Гая по лестнице, она вывела его на улицу. Когда Гай попытался обогнать ее, чтобы открыть дверцу небольшого открытого автомобиля, она приказала:

– С другой стороны, глупенький. Влезайте.

Миссис Ститч быстро повела машину по рю Султан, умело лавируя между верблюдами, трамваями, такси и танками. На Неби Дэниель, чуть взяв влево, она резко затормозила в самом центре перекрестка и сказала:

– Взгляните. Это Сома. Во времена Клеопатры улицы шли от Лунных Врат до Врат Солнечных и от озерного порта до порта морского. Все улицы окаймляла колоннада. Белый мрамор и навес из зеленого шелка. Наверное, вы это знаете.

– Нет, не знаю.

Она поднялась с сиденья и, указывая на какое-то здание, сказала:

– Гробница Александра. Где-то под этим уродливым сооружением.

Рев клаксонов вступил в соревнование с полицейскими свистками и громкой руганью на множестве языков и наречий. Какой-то вооруженный небольшим горном египтянин в униформе прыгал перед капотом ее машины в ритуальной пляске, выражающей крайнюю степень ярости.

Галантный водитель из армейской интендантской, притормозив рядом, поинтересовался:

– Заглохли, леди?

На заднее сиденье их машины одновременно пытались втиснуться два гида.

– Я показать вам мечеть. Я показать вам все мечеть.

– Форстер утверждает, что мрамор был настолько светлым, что в полночь можно было без труда вдеть нитку в игольное ушко. Но почему весь этот шум? Ведь у всех куча времени. Здесь никто не начинает ланч раньше двух часов.

Как заметил Гай, миссис Ститч не требовала от него живого участия в разговоре. Он сидел молча, целиком поглощенный ее личностью.

– Я до этого никогда не бывала в Египте. И он оказался для меня огромным разочарованием. Я никак не могу заставить себя полюбить этот народ, – печально сказала она, обводя толпу взглядом своих огромных глаз. – Кроме короля. Но любить его – это уже чересчур, политически некорректно. Но нам пора ехать. Мне еще предстоит найти для себя пару туфель.

Она уселась, нажала на клаксон и безжалостно рванула машину вперед.

Вскоре миссис Ститч свернула в боковую улочку, перед въездом в которую значилось: «Запретная зона для всех чинов вооруженных сил его величества».

– Позавчера утром здесь подобрали двух мертвых австралийцев, – пояснил Гай.

Круг интересов миссис Ститч бы весьма широк, но в данный момент она интересовалась одним, а именно историей Александрии.

– Гипатия! – воскликнула она, сворачивая в какой-то проулок. – Я скажу вам нечто необычное о Гипатии. Меня учили, что ее зарезали устричными раковинами. Ваши учителя, наверное, говорили то же самое. А Форстер утверждает, что это было сделано глиняными черепками.

– Вы уверены, что мы сможем проехать по этой улице?

– Вовсе не уверена. Я здесь никогда не была. Но мне кто-то сказал об одном малыше.

Проулок сузился настолько, что оба крыла начали тереться о стены.

– Видимо, нам придется немного пройтись, – сказала миссис Ститч и, перебравшись через лобовое стекло, соскользнула по горячему капоту.

Вопреки ожиданиям Гая, лавку они нашли. «Малыш» же вопреки тем же ожиданиям оказался здоровенным детиной, восседавшим на табурете у входа и курившим кальян. Завидев их, он учтиво поднялся, и миссис Ститч сразу заняла освободившийся табурет.

– Хорошо нагретое местечко, – заметила она.

Вокруг них на бечевках болталась обувь самых разных форм и расцветок. Не увидев среди массы туфель тех, которые хотела бы получить, миссис Ститч извлекла из своей корзины блокнот и карандаш и изобразила желаемое. Пока она занималась рисованием, сияющий улыбкой «малыш» дышал ей в шею. Затем он поклонился, кивнул и извлек на свет пару темно-красных туфель без задника и с высоко загнутым носком – одновременно красивых и очень забавных.

– Точно, – сказала миссис Ститч. – Беру.

Она стянула свои белые кожаные туфли и поместила их в корзину. Ее ногти на ногах были покрыты бледно-розовым лаком и отполированы до блеска. Миссис Ститч сунула ноги в обновку, расплатилась и отбыла. Гай шел с ней рядом. Сделав несколько шагов, она оперлась на него – легкая и благоуханная, – снова сменила туфли.

– Не для улицы, – пояснила она.

Когда они добрались до машины, копошившиеся в ней детишки приветствовали их звуком клаксона.

– Вы водите? – поинтересовалась миссис Ститч.

– Не сказать, чтобы очень здорово, – ответил Гай.

– Задним ходом отсюда сможете выбраться?

Гай оглядел поверх маленькой машины похожий на ущелье пыльный, густозаселенный переулок:

– Нет.

– Я тоже не смогу. Придется за ней кого-нибудь прислать. Элджи в любом случае не любит, когда я самостоятельно сижу за рулем. Да, кстати, сколько сейчас времени?

– Без четверти два.

– Черт возьми! Нам придется поймать такси, хотя в трамвае было бы гораздо интереснее. Ну ничего. Как-нибудь в другой раз.

Предоставленная семейству Ститч вилла стояла за Рамле и Сиди-Бишром среди пиний и бугенвиллей. Слуги-берберы, в белых, повязанных красными кушаками одеяниях, были в доме единственными африканцами. Во всем остальном чувствовался сильный привкус приморских Альп. Собравшаяся за столом компания была небольшой, но неоднородной. Где-то на горизонте маячил Элджернон Ститч, в первых же рядах находились две сестрицы – местные миллионерши. Завидев миссис Ститч, они в льстивом восхищении, чуть ли не на цыпочках ринулись ей навстречу.

– Ah, chère madame, се que vous avez Pair star, aujourd’hui[74].

– Леди Ститч, леди Ститч! Ваша шляпа! Je crois bien que vous n’avez pas trouvè cela en Egypte[75].

– Chère madame, quelle drôle de panier[76]. Я нахожу ее очень оригинальной.

– А ваши туфли, леди Ститч!

– Пять пиастров на базаре, – откликнулась миссис Ститч (в такси она снова переобулась), втаскивая за собой Гая.

– Çа, madame, c’est génial[77].

– Эджи, ты помнишь подземную корову?

Элджернон Ститч одарил Гая несколько смущенным, но вполне доброжелательным взглядом. Представляя новых гостей, его супруга, как правило, пользовалась не четкими понятиями, а какими-то иносказательными выражениями.

– Привет, – сказал он. – Рад встретиться снова. Полагаю, вы знакомы с главнокомандующим?

Богатые сестрички обменялись недоуменными взглядами. Кем может быть этот офицер столь низкого чина? Son amant, sans doute[78]. Как хозяйка дома его обозвала? La vache souterraiue? Ou la vache au Metro?[79] Какой шикарный новый эвфемизм! Надо будет его запомнить и при случае употребить… «Дорогая, я думаю, что это ее шофер, который является ее подземной коровой…» В этом ощущается привкус большого света. Кроме командующего, среди приглашенных оказались молодой магараджа в униформе Красного Креста, министр по особым поручениям английского кабинета и паша, с весьма изысканными манерами. Миссис Ститч, никогда не слывшая слепой рабыней этикета, поместив Гая справа от себя, вела беседу через его голову. Разговор миссис Ститч начала с вопроса:

– Махмуд-паша, расскажите нам о Кейвефи.

Махмуд-паша, печальный изгнанник из Монте-Карло и Биаррица, услышав вопрос, совершенно не растерялся:

– Подобные вопросы я оставляю его превосходительству.

«Кто такой Кейвефи? Чем он знаменит?» Эти вопросы можно было прочитать в глазах сестричек, занимавших места справа и слева от хозяина дома. Однако им хватило ума попридержать свои алые язычки.

Как оказалось, министр по особым поручениям прочитал полное собрание указанного персонажа на греческом языке. Поэтому он смог детально ответить на вопрос. Сидящая справа от Гая дама сказала:

– Возможно, речь идет о Константине Кавафисе? – Имя в ее устах прозвучало совсем не так, как в устах миссис Ститч. – В наше время в Александрии он восхищения не вызывает. Как вы понимаете, Кавафис целиком принадлежит прошлому.

Главнокомандующий впал в уныние, и на это у него имелись серьезные основания. Ситуация вышла из-под его контроля, и все шло совсем не так, как надо. Главнокомандующий ел молча. В конце концов он произнес:

– Я могу прочитать вам лучшие стихи из когда-либо написанных в Александрии.

– Художественное чтение! – объявила миссис Ститч.

– «Мне сообщили, Гераклит, что ты ушел из жизни…»

– Очень, очень мило, – заявила греческая дама. – Почему все ваши важные люди настолько поэтичны? Они не социалисты, надеюсь?

– Шшш… – остановила ее хозяйка.

– «…поскольку смерть уносит всех, но их унесть она не может».

– Хорошо сказано, – заметила миссис Ститч.

– А я могу прочитать это по-гречески, – сказал член кабинета.

– Быть греком сейчас, – произнесла сидящая рядом с Гаем дама, – означает жить в постоянной скорби. Моя страна мертва. Ее убили. Я пришла сюда только потому, что обожаю нашу хозяйку. Я теперь не люблю бывать на разного рода приемах. Мое сердце находится в моей стране вместе с моим народом. Там мой сын. Там два моих брата. И племянник. Мой супруг слишком стар. Он даже отказался от игры в карты. Я отказалась от сигарет. Это, конечно, не много, но это все, что мы могли сделать. Это… как вы говорите, эмблематично?

– Символично.

– Это всего лишь символические жесты, и они не помогут моей стране. Но они немного помогают нам здесь. – Она приложила украшенную бриллиантами руку к тому месту, где находится сердце.

Главнокомандующий молчал. Его сердце тоже осталось на перевалах Фессалии.

Паша заговорил о скачках. Две его лошади должны были выступить на следующей неделе в Каире.

Через некоторое время все вышли из-за стола. Главнокомандующий, пройдя через всю веранду, подошел к Гаю.

– Второй батальон алебардщиков? – спросил он.

– Никак нет, сэр. В данный момент «Группа Хука».

– Ах да. Скверная вещь случилась с вашим бригадиром. Боюсь, что вы, парни, остались не у дел. Проблема с флотом. Впрочем, она существовала во все времена. Здесь все очень мило, но мне надо ехать в Каир. Куда вы направляетесь?

– В Сиди-Бишр.

– Это по пути. Хотите, я вас подброшу?

Адъютанта посадили по соседству с водителем, а Гай уселся на заднее сиденье рядом с главнокомандующим. До ворот в лагерь они доехали очень быстро. Когда Гай намерился вылезти из машины, генерал сказал:

– Я довезу вас до места.

Дежурство в тот день несли каталонские беженцы. Со злобным видом и густо заросшими щетиной рожами они окружили автомобиль военачальника. Первым делом разбойники сунули дула автоматов в открытые окна машины. Убедившись, что в подозрительном транспортном средстве находятся их временные союзники, они неорганизованно отступили, открыли ворота и подняли в салюте сжатые кулаки.

Начальник штаба покуривал, развалившись в шезлонге в тени клапана своей палатки. Увидев флаг на подъехавшей машине, он вскочил, взглянул в зеркало, привел в порядок мундир, надел пробковый шлем, вооружился стеком и припустился по мелкому песку плаца, на котором Гай утром гонял своих подчиненных. Когда он добежал до места, большая машина уже отъехала, а навстречу ему с путеводителем в руках шагал Гай.

– О, это вы Краучбек. Наконец соизволили вернуться? На какой-то момент мне показалось, что это машина командующего.

– Да. Так оно и есть.

– Что она здесь делала?

– Подвозила меня.

– Водитель не имеет права поднимать флаг главнокомандующего, если шефа нет в машине. Вы должны были это знать.

– Он находился в машине.

– Надеюсь, вы не пытаетесь издеваться надо мной, Краучбек?

– Никак нет, сэр. Никогда бы не осмелился на это. Главнокомандующий попросил меня извиниться за него перед полковником. Он с удовольствием задержался бы, но у него срочные дела в Каире.

– Кто сегодня несет охрану?

– Испанцы, сэр.

– Боже! Надеюсь, они вели себя достойно?

– Никак нет, сэр.

– О Боже!

Хаунд не знал, как поступить, в его душе шла борьба между гордостью и любопытством. Любопытство восторжествовало.

– Что он говорил?

– Читал стихи.

– Больше ничего?

– Мы обсуждали проблемы судоходства, – ответил Гай. – Они его очень мучают. – Начальник штаба повернулся, чтобы удалиться. – Да, кстати, – добавил Гай, – мне показалось, что утром я обнаружил вражеского агента.

– Весьма любопытно, – бросил через плечо начальник штаба.

* * *

Страстная суббота в Матчете. Мистер Краучбек закончил Великий пост, в ходе которого обычно отказывался от вина и табака. За несколько прошедших недель он получил от своего виноторговца две посылки. На железной дороге они подверглись разграблению, но несколько бутылок уцелели. За вторым завтраком мистер Краучбек выпил пинту бургундского. Поставщик прислал бургундское, а вовсе не то, что заказывал мистер Краучбек. Но он с благодарностью принял и этот дар. Покончив с едой, мистер Краучбек набил трубку. После того как он лишился гостиной, курить приходилось внизу. День казался достаточно теплым, так что покурить можно было и на воздухе. Расположившись в беседке над пляжем, он раскурил свою первую пасхальную трубку и предался размышлениям о жизни.

2

Транзитный лагерь № 6 Лондонского округа являлся лагерем лишь по названию. На самом деле это был большой, несколько вышедший из моды, но по-прежнему респектабельный отель. Там царила атмосфера полного благополучия. Бомбы не повредили в нем ни единого окна. Именно сюда управление контроля передвижением войск направляло потерявшиеся части. Здесь же время от времени отбывали домашний арест сбившиеся с пути истинного армейские капелланы. На этом тучном пастбище оказался на время со своим отделением и Триммер. Это же место избрала Керсти Килбэнок для того, чтобы внести свой вклад в военные усилия страны.

Керсти была Йэну отличной женой – привлекательной, верной, с ровным характером и к тому же экономной. Все красивые предметы в их доме были приобретены по распродаже. Ее платья были сшиты умело и со вкусом. Существовали подозрения, что подаваемое на второй завтрак vin rose она фабриковала, смешивая оставшиеся с ужина красное и белое вина. Никаких других более серьезных, порочащих честь обвинений против нее никогда не выдвигали. В ее отношениях с мужчинами имелись некоторые тонкости, указывавшие на то, что раньше она работала в их обществе и конкурировала с ними на равных. По всем пунктам она являлась полной антитезой своей подруги Вирджинии Трой.

Когда Йэн надел военный мундир, его доход снизился на 1500 фунтов. Керсти и не подумала жаловаться. Она отправила сыновей к бабушке в Эршир и пригласила к себе в качестве гостей с оплатой за проживание двух своих подружек – Бренду и Зиту. Кроме того, она привела их в столовую Транзитного лагеря № 6 Лондонского округа, где они стали работать официантками без оплаты. Керсти там тоже трудилась, но ей платили. Немного, но, в общем, достаточно. Если брать в целом, то вознаграждение строилось в некотором роде на отрицательной основе. Она носила спецодежду, бесплатно питалась, к вечеру валилась от усталости с ног и таким образом ничего не тратила. Когда во время бомбежки Керсти случайно встретила Вирджинию в отеле «Дорчестер», та призналась подруге, что для нее настали трудные времена. У нее не было ни денег, ни крыши над головой. Впрочем, некоторые следы былого богатства и способность покорять мужчин она все еще сохранила. Керсти притащила ее к себе на Итон-Террас, но при этом строго предупредила:

– Дорогая, ни слова Бренде и Зите о том, что ты мне ничего не платишь.

Устроив ее в столовую, Керсти сказала:

– Только не говори Бренде и Зите, что тебе здесь платят.

Работая официантками, эти превосходно воспитанные дамы хихикали и сплетничали о своих клиентах не меньше, чем их профессиональные коллеги. Еще до того, как Вирджиния приступила к работе, подруги поведали ей о своих многочисленных шутках. Главным объектом этих шуток по причине его длительного пребывания в лагере № 6 стал офицер, которого они именовали Крошкой Шотландцем. Многочисленные формы проявления его отвратительной личности и неумения себя вести приводили их в восторг.

– Подожди, дорогая, скоро ты увидишь его сама.

Вирджиния ждала неделю. Все леди предпочитали работать в столовой для «низших чинов», поскольку там по сравнению с офицерским залом господствовали более приличные нравы. В пасхальный понедельник, после того, как Вирджиния проработала неделю, настала ее очередь дежурить вместе с Керсти в офицерском баре.

– Вон шагает наша Крошка Шотландец, – сказала Керсти, указывая на Триммера.

Триммер выступал весьма уверенно со страшно самодовольным видом. Он знал, что его появление постоянно вызывает некоторый напряг и едва скрываемую насмешку, но считал это признаком своей популярности.

– Добрый вечер, красавица, – произнес он в присущей ему развязной манере. – Как насчет пачки «Плейерс» из-под прилавка?

Увидев Вирджинию, он осекся, и не только потому, что оказался в ее обществе, но и потому, что это произошло в столь знаменательный для него день.

Независимый и даже наглый вид, с которым выступал Триммер, был всего лишь показухой, поскольку в этот день черепаха тотальной войны наконец догнала и его. Он получил телефонограмму, предписывающую ему явиться на следующее утро в Штаб специальных операций. В сообщении указывалось не только точное время, но и номер комнаты, где ему следовало появиться. Ничего хорошего это не предвещало, и он пришел в бар, чтобы поднять дух. И вот в самом невероятном месте, месте, где можно было приятно провести время с девушками, он увидел знамение, предвидеть которое было совершенно невозможно. Во время своего продолжительного безделья он то и дело возвращался мыслями к своей эскападе в Глазго. До этой минуты Вирджиния оставалась для него священным воспоминанием ровно настолько, насколько слово «священный» входило в систему его понятий. Сейчас он хотел, чтобы Вирджиния была одна, и очень огорчился, что на нем нет килта, как тогда, в Глазго. Это было совсем не похоже на встречу возлюбленных в конце трудного пути, какой она ему всегда представлялась.

После краткого, вызванного замешательством молчания Вирджиния одарила его продолжительным и холодным взглядом, в котором без труда можно было увидеть предупреждение.

– Добрый вечер, Триммер, – сказала она.

– Выходит, вы знакомы? – спросила Керсти.

– Да. И очень хорошо. Еще с довоенных времен.

– Как странно.

– А вот и нет. Не так ли, Триммер?

Вирджиния была лишена чувства стыдливости настолько, насколько это вообще возможно для человеческого существа, но она еще сохраняла рудиментарную способность различать, насколько приемлемы те или иные поступки. Поступки, уместные в то время, когда она страдала от одиночества в ноябрьском туманном Глазго, были совершенно неприемлемы в весеннем Лондоне в обществе Керсти, Бренды и Зиты.

Триммер, оправившись от шока, стал точно следовать указанной ему линии.

– Я укладывал миссис Трой волосы, – сказал он, – на «Аквитании».

– Неужели? Я однажды пересекала на ней океан, но вас не припоминаю.

– В те времена я очень разборчиво подбирал себе клиентов.

– Он указал тебе твое место, Керсти, – улыбнулась Вирджиния. – Для меня же этот человек всегда был добрым ангелом. Тогда, правда, он предпочитал, чтобы его называли Густавом. Его настоящее имя – Триммер.

– Очень милое имя. Вот ваши сигареты, Триммер.

– Спасибо. Закурите?

– Только не во время работы.

– Хорошо, в таком случае увидимся позже.

Не глядя на Вирджинию, Триммер отошел. Несмотря на смущение и даже растерянность, держался он вполне достойно. В глубине души он по-прежнему жалел, что на нем нет килта.

– Знаешь, – сказала Керсти, – это делает все наши шутки во многом неуместными. Я хочу сказать, что совсем не хочется смеяться над тем, кто он есть сейчас, когда знаешь, кем он был раньше. Надеюсь, ты меня понимаешь?

– Да, я понимаю, что ты хочешь сказать.

– По правде говоря, он очень мил.

– Да.

– Надо будет все рассказать Бренде и Зите. Ведь он не стал бы против этого возражать, не так ли? Надеюсь, что он не исчезнет из нашей жизни, после того как мы узнали его секрет?

– Только не Триммер.

* * *

На следующее утро ровно в десять генерал Уэйл спросил, с грустью глядя на Триммера:

– Мистер Мактавиш, в какой степени готовности находится ваша часть?

– Что вы имеете в виду, сэр?

– Я хочу знать, где находится ваше отделение и готово ли оно немедленно приступить к военным действиям?

– Так точно, сэр. Полагаю, что готово.

– Полагаете? – переспросил офицер штаба, отвечающий за оперативное планирование. – Когда вы в последний раз инспектировали вверенную вам часть?

– Настоящей инспекции мы не проводили.

– Хватит, Чарльз, – вмешался генерал. – Думаю, нам не стоит вдаваться в детали. У меня для вас, Мактавиш, хорошая новость. Но держите ее при себе. Вам предстоит провести небольшую операцию.

– Сейчас, сэр? Сегодня?

– Сразу после того, как флот найдет для нас подлодку. Надеюсь, что моряки не заставят вас долго бездельничать. Этим вечером отправляйтесь в Портсмут. Произведите учет наличия там взрывчатых веществ и согласуйте вопрос с местным управлением артиллерийско-технического и вещевого снабжения. Своим людям вы скажете, что это делается в учебных целях. Ясно?

– Так точно, сэр. Полагаю, что ясно.

– Хорошо. Отправляйтесь с майором Олбрайтом в отдел оперативного планирования, и он укажет вам ваше место в общей картине. В операции будет участвовать Килбэнок, но только в качестве наблюдателя. Командовать будете вы. Ясно?

– Думаю, что ясно. Благодарю, сэр.

– В таком случае, если мы больше не увидимся, желаю удачи.

Когда Триммер и Йэн Килбэнок вышли следом за офицером по оперативному планированию из комнаты, генерал Уэйл сказал своему адъютанту:

– Что ж, он воспринял известие довольно спокойно.

– Думаю, что шансов на то, что противник окажет сопротивление, очень мало.

– Верно. Но Мактавиш, как вы понимаете, этого не знает.

Пока Мактавишу указывали его «место в общей картине», он молчал. Йэн же, слушая установки, размышлял о том, что по странному совпадению эта связанная с искусством метафора вошла в обиход лишь после того, как художники отказались от ясной и понятной всем живописи. У офицера по планированию имелся небольшой пластмассовый макет острова, на котором предстояло провести операцию под кодовым названием «Пугач». Кроме того, он располагал материалами аэрофотосъемки и распечатками докладов пилотов-наблюдателей. Офицер подробно рассказывал о приливах, течениях, фазах луны, зарядах пироксилина, запалах и детонаторах. Здесь же при них он набросал проект приказа о передислокации и назвал тех людей в командовании военно-морских сил (со всеми инициалами и званиями), к которым должна явиться «Группа „Пугач“» по прибытии в Портсмут. Офицер по планированию сообщил время отхода поезда в Портсмут и название отеля, где им следовало остановиться по прибытии в этот порт. Он еще раз жестко предупредил их о необходимости хранить все в тайне. Триммер слушал его разинув рот, но без всякого страха. Ему казалось, что он попал в страну снов. У него было такое чувство, словно его пригласили петь в «Гранд-опера» или пройти дистанцию на коне-фаворите в Дерби. Впрочем, любое изменение по сравнению с пребыванием в Транзитном лагере № 6 Лондонского округа было, несомненно, изменением в худшую сторону, и он пришел утром в штаб с сознанием того, что райские дни подошли к концу. Триммер ждал, что его в лучшем случае отправят на Ближний Восток в «Группу Хука», а в худшем – загонят в Исландию. После всех этих опасений операция «Пугач» представлялась ему сущей забавой.

Когда инструктаж завершился, Йэн сказал:

– Как только мы сообщим об успешном окончании операции, пресса захочет узнать как можно больше о вашем прошлом. Не могли бы вы припомнить какие-нибудь красочные факты из своей жизни?

– Не знаю. Возможно, что и смогу.

– В таком случае нам стоит встретиться сегодня вечером. Приходите ко мне домой, и мы немного выпьем перед отъездом. А сейчас, как мне кажется, у вас масса дел.

– Да, боюсь, что так.

– Не потеряли ли вы, грешным делом, свое отделение?

– Не думаю. Оно должно находиться где-то поблизости.

– В таком случае будет лучше, если вы потратите день на то, чтобы их разыскать, не так ли?

– Да, так, – уныло согласился Триммер.

Это был выходной день для всех дам из Итон-Террас. Керсти сумела организовать работу так, что все четверо получили возможность проводить свободные дни вместе. В такие дни они просыпались поздно, завтракали в ресторанах отелей, занимались шопингом, а по вечерам отправлялись на свидания. На сей раз в половине седьмого вечера они оказались дома. Светомаскировка на окнах была опущена. В камине пылал огонь. Первые сирены воздушной тревоги еще не прозвучали. Бренда и Зита были в халатах. Зита, накрутив бигуди, завернула голову в полотенце. Бренда делала Керсти педикюр. Вирджиния пока оставалась в своей комнате. Идиллию нарушило появление Йэна.

– Поесть что-нибудь найдется? – спросил он. – Я притащил с собой парня, с которым мне надо поговорить. К половине девятого ему надо успеть на поезд.

– Так, так, так, – произнес, войдя следом за ним, Триммер. – Какой сюрприз для всех присутствующих.

– Капитан Мактавиш, – представил его Йэн. – Из отряда коммандос «X».

– А мы его знаем.

– Неужели? Это действительно так?

– Взгляните на героя, – сказал Триммер, – идущего либо на смерть, либо за бессмертной славой. Если я правильно понимаю, то одна из вас, красотки, является супругой этого лорда?

– Да, – ответила Керсти. – Это я.

– Что это должно означать? – изумленно поинтересовался Йэн.

– Просто встречу старинных друзей.

– Есть нечего, – объявила Керсти, – кроме отвратительного вида рыбы. Бренда и Зита уходят, а Вирджиния сказала, что у нее нет аппетита. Но зато у нас имеется джин.

– Выходит, миссис Трой тоже здесь живет?

– О да. Здесь обитаем мы все. Я ее сейчас позову. – Керсти подошла к дверям и крикнула: – Вирджиния, взгляни, кто пришел к нам в гости!

– Все это выходит за пределы моего понимания, – сказал Йэн.

– Не обращай внимания, дорогой. Лучше налей Триммеру джина.

– Триммеру?

– Да. Мы так его называем.

– Думаю, что мне лучше уйти, – произнес Триммер. При мысли о том, что Вирджиния рядом, он внутренне содрогнулся.

– Чушь! – заявил Йэн. – У меня к вам масса вопросов. В Портсмуте у нас не будет времени.

– Какого черта вы с Триммером собираетесь делать в Портсмуте?

– Ничего особенного.

– Тоже мне, великие секреты!

К ним присоединилась Вирджиния, скромно завернувшаяся в большое банное полотенце.

– В чем дело? – спросила она. – У нас гости? О, это снова вы? У меня создается впечатление, что вы находитесь повсюду.

– Я ухожу.

– Вирджиния, будь с ним поласковее. Он, как говорит, отправляется в поход за смертью или за славой.

– Я пошутил.

– Кто бы сомневался, – заметила Вирджиния.

– Вирджиния… – укоризненно протянула Керсти.

– Я смогу перекусить в нашей столовой, – сказал Триммер. – В любом случае мне надо лично убедиться, что ни один из моих парней меня не подведет.

Йэн понял, что столкнулся с одной из тех тайн, которые как во время войны, так и в мирные годы находились за гранью его понимания.

– Ну хорошо, – сказал он. – Раз это необходимо… Встретимся завтра в порту. Однако боюсь, что такси вам здесь не поймать.

– Ничего. Это близко.

Когда Триммер убыл в темноту, завыли сирены.

– Должен сказать, – начал, вернувшись в общество дам, Йэн, – что все вышло крайне неловко. Какая муха вас всех укусила?

– Он наш приятель, и мы не ожидали его здесь увидеть. Вот и все.

– Вы были не очень гостеприимны.

– Он привык к нашим невинным девичьим выходкам.

– Сдаюсь, – сказал Йэн. – Как насчет отвратительного вида рыбы?

Позже, когда он и Керсти остались в своей комнате вдвоем, Керсти прояснила ситуацию.

– …и это еще не все, – закончила она, – если хочешь знать мое мнение, между ним и Вирджинией что-то было.

– Что значит твое «что-то»?

– Дорогой, как ты думаешь, что бывает между Вирджинией и другими мужчинами?

– О… Но это немыслимо.

– Конечно, если ты так считаешь, дорогой.

– Вирджиния и Мактавиш?

– Тебе в их поведении ничего не показалось странным?

– Да, кое-какие странности имели место. Ваше поведение, например, мне показалось более чем странным.

После некоторой паузы Керсти спросила:

– А теперь тебе не кажется, что бомбы падают слишком близко?

– Нет, не кажется.

– Может быть, все же спустимся вниз?

– Хорошо, если ты считаешь, что там будешь крепче спать.

Захватив с собой простыни и одеяла, они спустились в примыкающий к кухне полуподвал, где вдоль стен стояли железные кровати. На трех из них безмятежно спали Бренда, Зита и Вирджиния.

– Очень важно, что он был парикмахером. Из этого может получиться первоклассный материал.

– Дорогой, надеюсь, ты не собираешься писать о Триммере?

– Возможно, придется, – задумчиво ответил Йэн. – Заранее сказать ничего нельзя. Однако это вполне вероятно.

* * *

Томми Блэкхаус и Гай находились в лагере Сиди-Бишра в штабе бригады. Улучив момент, полковник спросил:

– Гай, что ты можешь сказать о своих контактах со шпионами?

– Контактах со шпионами?

– Я получил совершенно секретное сообщение из контрразведки. У них есть подозреваемый, за которым ведется наблюдение. Это священник из Эльзаса, и ты выявлен как один из его контактов.

– Жирный парень с метлой? – спросил Гай.

– Нет-нет. Католический патер.

– Имею в виду не священника, а парня, который на меня донес. Ведь это он?

– Как правило, они не прилагают к сообщениям портреты своих агентов.

– Все верно. Я исповедовался в субботу в Александрии. Время от времени нам всем приходится этим заниматься.

– Да, я это всегда правильно понимал. Но в докладе сказано, что ты обошел вокруг дома, где он живет, и пытался вытащить его на улицу.

– И это тоже верно.

– Странный поступок. Почему?

– Потому что у меня возникли подозрения, что он шпион.

– Да, он таковым и был.

– Значит, я не ошибся.

– Послушай, Гай, все это очень серьезно. Какого черта ты об этом не доложил?

– Я сделал это немедленно.

– Кому?

– Начальнику штаба бригады.

Сидевший за соседним столом майор Хаунд наслаждался неприятным положением, в котором оказался Гай. Услышав слова Гая, он мгновенно ощетинился:

– Я не получал никаких докладов.

– Я вам сообщил, – возразил Гай. – Помните?

– Нет, не помню.

– Я сказал вам лично.

– Если бы вы сказали, я сделал бы отметку в своих файлах. Должен сказать, что перед вашим приходом я еще раз их проверил.

– Это случилось в тот день, когда меня подвозил главнокомандующий.

– Ах, это… – в замешательстве произнес майор Хаунд. – Я тогда подумал, что вы надо мной издеваетесь.

– Скажите, ради всего святого, – вмешался полковник Томми, – так сообщал вам Гай или нет?

– Думаю, что да, – ответил майор Хаунд. – Но сделал это совершенно неподобающим образом. Не по форме, я хочу сказать.

– И вы не предприняли никаких действий?

– Нет, поскольку формального доклада у меня не было.

– В таком случае немедленно направьте этим шутникам официальный доклад, который снял бы с Гая все подозрения.

– Слушаюсь, полковник.

В результате майор Хаунд написал на принятом в штабном колледже изящном диалекте, что проведенное заместителем командира «Группы Хука» расследование поведения капитана Краучбека убедительно показало, что со стороны данного офицера никаких нарушений военной тайны места не имело. В дальнейшем указанное письмо, так же как и первоначальный доклад были сфотографированы, размножены и скрыты в бесчисленных металлических ящиках. Через некоторое время одна из копий доползла до полковника Грейс-Граундлинг-Марчпоула в Лондоне.

– Мы поместим донесение под грифом «Краучбек»?

– Да, а также под грифами «Бокс-Бендер» и «Магг». Все это связано между собой, – ответил полковник, тихо возрадовавшись той тайной гармонии в мировом порядке, которую отказывались замечать не столь острые умы.

* * *

Триммер и его отделение застряли в Портсмуте надолго. Флот вел себя вполне гостеприимно, не проявлял излишнего любопытства, но и не позволял себя торопить. Йэн путешествовал в Лондон и обратно, как только у него появлялось подобное желание. Дамы засыпали его вопросами. Триммер стал главной темой их беседы.

– В свое время вы всё узнаете, – отвечал Йэн, тем самым подогревая еще сильнее их интерес.

Сержант из отделения Триммера кое-что понимал во взрывном деле, и ему удалось провести пробный взрыв в безлюдном, укрытом со всех сторон холмами месте. Через пару дней эксперимент повторили в присутствии офицера по планированию из Штаба специальных операций. В результате этого взрыва один солдат отделения выбыл из строя. Когда в конце концов группа «Пугач» поднялась на борт подлодки, Триммер разъяснил личному составу характер предстоящей операции. Час спустя они снова оказались на берегу, поскольку поступило сообщение об очередном минировании канала. С этого момента группа фактически оказалась под домашним арестом в морских казармах. Ординарец Триммера, всегда отличавшийся склонностью к бунтарству, воспользовавшись благоприятными условиями, дезертировал. В Штабе специальных операций восприняли эту новость с большим неудовольствием.

– Честно говоря, сэр, – сказал офицер по планированию, – операцию «Пугач» следовало бы отменить. Ее секретность весьма серьезно скомпрометирована.

– Сейчас не время для честных признаний! – рявкнул командующий специальными операциями. – И класть я хотел на всю вашу секретность!

– Так точно, сэр. Совершенно верно. Я только хочу сказать, что Мактавиш будет выглядеть очень глупо, когда узнает, что его уже ждет враг.

– Для меня он выглядит очень глупо уже сейчас.

– Так точно, сэр.

Таким образом, группа «Пугач» снова оказалась на борту субмарины. Теперь она состояла из Триммера, сержанта, пяти рядовых и Йэна. Однако казалось, что даже в этом усеченном составе в ней слишком много людей.

Отплыли они около полудня. После погружения исчезли все признаки движения судна или его пребывания в море. Йэну даже стало казаться, что он очутился в застрявшем на перегоне между двумя станциями поезде метро.

Его и Триммера пригласили разместиться в малопригодном для жизни крохотном помещении, именуемом офицерской кают-компанией. Сержанта поместили в кают-компанию старшинского состава, а рядовых среди торпед в торпедном отсеке.

– Мы не сможем всплыть до наступления темноты, – сказал капитан. – К тому времени для вас здесь может стать душновато.

После обеда третий помощник раздал им средство, помогающее справиться с отравлением углекислотой.

– Я на вашем месте попытался бы уснуть, – сказал он.

Йэн и Триммер улеглись на обитых какой-то тканью, но тем не менее жестких диванах и спустя некоторое время погрузились в сон.

Когда офицеры пришли в кают-компанию на ужин, Йэн и Триммер проснулись с головной болью.

– Мы должны прибыть к вашему острову примерно через четыре часа, – сказал капитан.

После ужина моряки вернулись в помещение центрального поста или к своим механизмам. Йэн решил слегка выпить, а Триммер принялся сочинять послание.

Это письмо перешлют Вам, если я не вернусь. Мои слова о смерти или славе не были простой шуткой. Я хочу, чтобы Вы знали – я думал о Вас до последнего мгновения своей жизни. С первой минуты нашей встречи я понял, что нашел настоящего человека. Мне было очень хорошо с Вами…

Исписав три страницы и немного подумав, Триммер поставил подпись – «Густав». Затем он еще раз перечитал послание. Когда он читал, перед его мысленным взором возник образ Вирджинии. Как той, которую он видел в день своего бегства из Глазго, так и той, какую он снова увидел в Лондоне. Впрочем, это была вовсе не та Вирджиния, которую он видел в натуре, а та, какой она ему представлялась в его мечтах. Перечитывая письмо, Триммер почему-то все время ощущал на себе взгляд презрительно прищуренных глаз, а сохранившаяся в глубинах сознания бесконечно малая частица мудрости нашептывала ему, что с Вирджинией номер с душещипательным письмом не пройдет. Все кончилось тем, что он сложил послание вчетверо, разорвал и позволил мелким клочкам бумаги упасть на стальную палубу.

– Думаю, капля алкоголя мне тоже не повредит, – сказал он, обращаясь к Йэну.

– Позже, – ответил тот, – ведь тебе предстоит ответственное дело.

Время текло ужасно медленно. Затем на лодке началось какое-то шевеление.

– Что это?

– Свежий воздух.

Через некоторое время в кают-компанию вошел капитан.

– Приближается время подхода, – сказал он.

– Пора поднимать моих парней? – спросил Триммер.

– Пока не стоит их тревожить. Сомневаюсь, что вам удастся высадиться этой ночью.

– Это почему? – изумился Йэн.

– Да потому, что мы, как мне кажется, потеряли ваш проклятый остров.

С этими словами капитан оставил их одних.

– Что этот тип задумал? – сказал Триммер. – Мы не можем вернуться. Если нас снова попытаются запереть в морских казармах, то все солдаты дезертируют.

В кают-компанию вошел третий помощник.

– Что случилось?

– Туман, – ответил офицер.

– Но у вас наверняка имеются приборы, позволяющие обнаружить сушу.

– Это вы так думаете. Но не огорчайтесь. Надежда не потеряна. Остров где-то поблизости.

Субмарина находилась в надводном положении, и выходной люк был открыт. Ночь для высадки была избрана в соответствии с рекомендациями самых искусных метеорологов. Крошечный безлюдный остров должен был нежиться в сиянии приближающегося к полнолунию ночного светила. Но ни луны, ни звезд в небе не было, там клубился только туман.

Прошло полчаса. Казалось, что лодка что-то вынюхивает, передвигаясь самым малым ходом в спокойной воде. В кают-компанию вернулся капитан.

– Весьма сожалею. Похоже, нам придется паковать пожитки. Ничего не видно. Конечно, туман может рассеяться так же быстро, как и опустился. Время у нас пока есть.

Йэн наполнил стакан. Через некоторое время на него напала зевота. Затем он смежил веки. Когда Йэн открыл глаза, в кают-компании снова находился капитан.

– О’кей, – сказал он. – Нам повезло. Видно как днем, и ваш остров рядом прямо по курсу. Думаю, что в вашем распоряжении имеется часа полтора.

Триммер и Йэн окончательно проснулись.

Матросы вытащили в ночь четыре резиновые лодки и привели их в рабочее состояние с помощью баллонов со сжатым воздухом. Затем в них затащили взрывчатку. Группа «Пугач» заняла места в плавсредствах – по два человека в каждом. В сотне ярдов от них виднелись невысокие утесы, и десантники принялись грести в сторону берега.

Штаб специальных операций проработал приказ четко и детально. Два солдата, названные береговой группой, должны были все время оставаться рядом с лодками. Сержанту предписывалось выгрузить взрывчатку и ждать возвращения Триммера и Йэна из рекогносцировки. Офицеры должны были осмотреть башню, которая, если судить по модели, стояла на самой высокой точке острова примерно в полумиле от берега. Всем участникам операции было приказано постоянно держать связь друг с другом при помощи световых сигналов.

Когда Йэн неловко перелез через резиновый борт и оказался по колено в воде, в которой лениво покачивались прибрежные водоросли, он вдруг почувствовал, как виски с новой силой разливается по телу горячей волной. Чувство привязанности было развито у него довольно слабо, и особой приязни к Триммеру он до этого момента не испытывал. Йэна выводила из себя та искусственная популярность, которой этот тип пользовался на Итон-Террас. Однако в этот миг он вдруг увидел в нем товарища по оружию.

– Держись, старина, – с искренней теплотой произнес он, когда Триммер, зацепившись за край борта, рухнул в воду.

Йэн помог ему встать, и на вражескую территорию они вступили, взявшись за руки. Оставшаяся часть группы «Пугач» закрепилась на берегу.

– Вы позволите нам курить, сэр? – поинтересовался сержант.

– Валяйте, – сказал Триммер. – Не вижу причин для отказа. Я и сам был бы не прочь затянуться.

В темноте у кромки воды вспыхнули небольшие огоньки.

– Действуйте в соответствии с планом, сержант, – распорядился Триммер.

Прибрежные утесы препятствием не оказались. Во многих местах скалы обвалились, и невысокие насыпи поросли травой. Триммер и Йэн быстро продвигались вперед и вверх.

– Мы уже должны были бы видеть силуэт башни на фоне неба, – уныло протянул Триммер. – Да и местность выглядит не такой пересеченной, как на модели.

– «Норфолк? Он ровен и уныл», – не своим голосом произнес Йэн.

– Какого дьявола вы хотите этим сказать?

– Простите. Я всего лишь цитировал любимую пьесу[80].

– Какое отношение она имеет к нам?

– Абсолютно никакого, как мне кажется.

– Сейчас не время веселиться. Все это очень серьезно.

– Только не для меня, Триммер.

– Вы пьяны.

– Пока еще не совсем. Но не побоюсь сказать, что скоро буду. Думаю, что я поступил мудро, прихватив с собой бутылку.

– В таком случае дайте глотнуть.

– Не сейчас, старина. Я отказываю исходя из ваших интересов. Еще не время.

Йэн, залитый обманчивым лунным светом, стоял, слегка пошатываясь. Через несколько секунд Триммер испуганно завертел головой, оглядываясь по сторонам. Негромкие акустические проявления операции «Пугач»: легкие шорохи на берегу, едва слышный разговор взрывников, тяжелое дыхание возобновивших подъем офицеров – вдруг прорезал порождающий ужас чужеродный звук. Оба офицера окаменели.

– Ради всего святого, – прошептал Триммер, – что это? Похоже на собаку.

– Возможно, лиса.

– А разве лисы лают?

– Не думаю.

– Это не может быть собакой.

– Может быть, волк?

– Перестань веселиться. Сейчас не время для шуточек.

– Может быть, у тебя аллергия на собак? У меня была тетушка…

– Собакам всегда сопутствуют люди.

– А… Наконец-то я понял, куда ты гнешь. Кажется, я где-то читал, что гестапо использует бладхаундов…

– Не нравится мне все это, – сказал Триммер. – Что же теперь нам делать?

– Здесь командуешь ты, старина. На твоем месте я бы продолжал.

– Неужели?

– Точно.

– Но ты же пьян.

– И это верно. Будь я на твоем месте, то надрался бы еще круче.

– Боже мой, как мне хотелось бы узнать, что сейчас надо делать.

– Продолжать, старина, продолжать. Послушай, какая тишина. И вообще это могло быть галлюцинацией.

– Ты так думаешь?

– Давай решим, что это именно так.

Триммер достал пистолет и возобновил движение. Они добрались до вершины поросшей травой гряды и увидели примерно в миле слева от себя какое-то выглядевшее темным пятном на фоне залитого лунным светом ландшафта строение.

– Вот твоя башня.

– На башню что-то не похоже.

– «Лунный свет способен жестоко обмануть, Аманда», – произнес Йэн голосом Ноэла Коуарда. – Продолжаем!

Они осторожно двинулись вперед. Снова раздался собачий лай, и Триммер от неожиданности выстрелил. Пуля ударила в дерн в нескольких футах от них, но звук был ужасающим.

– И зачем же ты это сделал? – поинтересовался Йэн.

– Ты полагаешь, что я нарочно?

В окнах верхнего этажа дома вспыхнул свет, Йэн и Триммер рухнули на землю. Затем свет возник на первом этаже. Через несколько мгновений дверь дома открылась, и в проеме появилась объемистая дама. В одной руке она держала фонарь, а в другой – охотничье ружье. Собака заходилась в яростном лае. Звенела цепь.

– Боже, – прошептал Триммер, – она собирается ее спустить. Я ухожу.

Он встал и со всех ног припустился прочь. Йэн последовал за ним.

Подбежав к проволочной изгороди, они лихо ее преодолели и ринулись вниз по крутому склону.

– Sales Boshes![81] – крикнула дама и выпалила из обоих стволов в их направлении. Триммер рухнул как подкошенный.

– Что случилось? – спросил Йэн и, подойдя к товарищу по оружию, прислушался к его стонам. – Она не могла попасть в тебя.

– Я обо что-то споткнулся.

Вконец запыхавшийся Йэн огляделся по сторонам. Собака, видимо, решила их не преследовать.

– Я знаю, обо что ты споткнулся, – сказал Йэн. – О рельсы.

– О рельсы? – переспросил Триммер и, приняв сидячее положение, сам себе ответил: – Точно.

– Что к этому можно добавить? Там, где мы должны были находиться, никаких железных дорог нет.

– О Боже, – сказал Триммер. – Так где же мы?

– Думаю, что на территории Франции. Где-то в районе Шербура, как мне кажется.

– Бутылка еще у тебя?

– Естественно.

– Дай ее мне.

– Полегче, старина. Один из нас должен оставаться трезвым, и это наверняка буду не я.

– Похоже, что я что-то сломал.

– Думаю, что нам не стоит здесь задерживаться. Похоже, приближается поезд.

Рельсы хорошо передавали звук постукивающих на стыках колес. Йэн протянул Триммеру руку. Тот чуть приподнялся, сделал несколько шагов и, застонав, снова опустился на землю. Вскоре они увидели свет и летящие в небо искры. Прошло еще несколько секунд, и мимо них неторопливо покатил товарный состав. Йэн и Триммер уткнули лица в засыпанный сажей склон. Они осмелились заговорить лишь после того, как состав скрылся из поля зрения и почти исчез из зоны слышимости.

– Ты знаешь, что мы высадились всего шестнадцать минут назад?

– Ровно на шестнадцать минут больше, чем надо.

– У нас осталась куча времени для того, чтобы добраться до берега. Спокойствие. Думаю, что лучше выбираться отсюда кружным путем. Должен признаться, что эта перезрелая с ружьем мне не понравилась.

Триммер оперся на плечо Йэна и встал на ноги.

– Похоже, что кости целы.

– Само собой.

– Почему же «само собой»? – обиделся Триммер. – Это вполне могло случиться. Я свалился что надо.

– Послушай, Триммер, сейчас не время для споров. Поверь, я испытал громадное облегчение, узнав, что ты избежал повреждений. А теперь давай топай, и нельзя исключать того, что нам удастся добраться до дома.

– У меня чертовски болит все тело.

– Не сомневаюсь. Однако шагай. Скоро все кончится. Со стороны, черт побери, может показаться, что пьян не я, а ты.

Чтобы добраться до лодок, им потребовалось двадцать пять минут. Страдающее тело Триммера, по мере того как оно подвергалось испытаниям, здоровело на глазах. К концу путешествия командир группы «Пугач» двигался быстро и уверенно, но теперь его стал мучить холод. Его зубы стучали, и только хорошо развитое чувство долга не позволяло Йэну дать ему виски. Дойдя до места, где остались взрывники, они увидели, что те исчезли.

– Думаю, они дали деру, услышав выстрелы, – сказал Триммер. – Не могу их за это осуждать.

Но когда они добрались до берега, все лодки и их охранники оказались на своих местах. Остальных же видно не было.

– После того как прошел поезд, они двинулись в глубину территории, сэр.

– В глубину?

– Так точно, сэр.

– Понятно, – сказал Триммер и, отведя Йэна в сторону, спросил: – И что же нам теперь делать?

– Сидеть и ждать их возвращения, как мне кажется.

– Вы не думаете, что нам следует вернуться на корабль и ждать их там?

– Нет, я так не думаю.

– Я тоже. Но здесь чертовски холодно.

Каждые две минуты Триммер смотрел на часы. Он дрожал от холода и непрерывно чихал.

– Мы имеем приказ подняться на борт в ноль плюс шестьдесят.

– У нас еще масса времени.

– Проклятие!

Луна опустилась за горизонт. До рассвета было еще далеко.

По прошествии некоторого времени Триммер сказал:

– Ноль плюс пятьдесят два. Я замерз. О чем сержант, черт бы его побрал, думал, отправляясь туда по собственной инициативе? Ему было приказано ждать приказов. Если он останется здесь, то это будет его вина.

– Дайте ему время до нуля плюс шестьдесят.

– Держу пари, что та баба подняла тревогу. Возможно, их схватили. Не сомневаюсь, что там уже собралась толпа воющих гестаповцев с бладхаундами… зеро плюс пятьдесят девять.

Триммер чихнул, а Йэн сделал последний глоток.

– И вот, дорогой Ватсон, если я не ошибаюсь, идут наши клиенты. Какую сторону они представляют, я пока не знаю.

Шаги приближались. Мигнул сигнал зашторенного фонаря.

– Уходим, – бросил Триммер, не задержавшись ни на секунду, чтобы приветствовать возвращающихся солдат.

Где-то довольно далеко за ними небо озарилось вспышкой, и через несколько секунд до них долетел грохот взрыва.

– Боже! – воскликнул Триммер. – Мы опоздали!

С этими словами он вскарабкался в лодку.

– Что это было? – спросил Йэн у сержанта.

– Пироксилин, сэр. Увидев проходящий поезд и не имея вестей от капитана, я самостоятельно принял решение, и мы заложили заряд. Грузитесь без шума, парни.

– Замечательно, – сказал Йэн. – Героический поступок.

– Не думаю, сэр. Я просто подумал, что полезно показать немцам, что мы здесь побывали.

– Через пару дней, – сказал Йэн, – вы, сержант, капитан Мактавиш и ваши парни, проснувшись, узнают, что они герои. Не хотите глотнуть немного виски?

– Весьма признателен, сэр.

– Поторопитесь же, ради всего святого, – воззвал из лодки Триммер.

– Иду, иду. Выше нос, мастер Триммер, и оставайся мужчиной. Мы в честь этого дня запалим с Божьей помощью такую свечу, которая, как я надеюсь, никогда не погаснет.

* * *

Незадолго до рассвета было отправлено краткое донесение об успехе экспедиции. Капитан, засев в своей каюте, принялся составлять отчет о военно-морской части операции. В офицерской кают-компании Йэн натаскивал Триммера в составлении сухопутной версии. Находясь под водой, трудно сохранять душевный подъем. Но на сей раз все были довольны.

В Портсмуте их встретил офицер группы планирования Штаба специальных операций майор Олбрайт. Майор горел энтузиазмом и держался весьма почтительно.

– Скажите, что мы можем для вас сделать? Только скажите.

– Что ж, – улыбнулся Триммер, – что вы скажете о коротком отпуске? Мои парни уже по горло сыты Портсмутом.

– Но прежде вы должны прибыть в Лондон.

– Против этого я не могу возражать.

– Вас желает видеть генерал Уэйл. Ему хочется услышать рассказ из ваших уст.

– Вообще-то это лучше сможет сделать Килбэнок.

– Верно, – согласился Йэн. – Оставьте это дело мне.

Тем же вечером он рассказал генералу обо всем, что тот, по мнению Йэна, должен был знать.

– Классное шоу. Именно то, что нам было нужно, – сказал генерал. – Сержанту мы дадим медаль «За военные заслуги». Мактавиш тоже должен что-то получить. Если не орден «За выдающиеся заслуги», то военный крест обязательно.

– А не думаете ли вы, сэр, что я тоже заслуживаю награды?

– Нет. Я лишь хочу, чтобы вы представили Мактавиша в самом лучшем свете. Идите и пишите. А завтра с утра мы подумаем и о пресс-релизе.

За время своего пребывания на Флит-стрит Йэну доводилось выполнять гораздо более крутые заказы более крутых хозяев. Это задание было сущей конфеткой. Через десять минут он снова предстал перед генералом Уэйлом с машинописным текстом в руках.

– Тон очень сдержанный, сэр, поскольку это официальное донесение. Я ограничился лишь фактической стороной операции.

– Правильно.

– Думаю, что для прессы мы могли бы рассказ слегка расцветить.

– Несомненно.

Генерал взял из рук Йэна листок и прочитал:

Капитан Мактавиш подготовил небольшой отряд, который под его командованием совершил высадку на побережье оккупированной Франции. При десантировании он, полностью игнорируя личную безопасность, заразил своим мужеством подчиненных. Во время рекогносцировки, проведенной им лично, капитан Мактавиш попал под огонь из стрелкового оружия. Огонь со стороны противника был подавлен ответным огнем. Капитан Мактавиш, продвинувшись в глубину вражеской территории, вышел на линию железной дороги. Наблюдение показало, что движение было весьма интенсивным, и среди грузов были замечены материалы стратегического характера. Часть путей была успешно разрушена, что существенно снизило военный потенциал противника. Несмотря на полученные в ходе операции травмы, он в установленное время успешно и без потерь погрузил вверенную ему часть на корабль. В заключительной части операции капитан Мактавиш проявил исключительное хладнокровие.

– Прекрасно, – заключил, закончив чтение, генерал Уэйл. – Это должно нам помочь.

3

– Он остается в игре, – сказал мистер Краучбек.

Маленький игрок с битой, находясь на противоположной стороне поля, растирал колено. Боулер Грисуолл, выступающий в роли капитана команды «Богородицы-победительницы», бросил на рефери возмущенный взгляд:

– Но, сэр…

– Прости. Признаюсь, что я в ту сторону вообще не смотрел и истолковал свои сомнения в пользу противника.

Мистер Краучбек сидел, накинув на плечи свитер Боулера. Рукава спортивной формы были обмотаны вокруг шеи, а сам свитер, свободно свисая, прикрывал хилые плечи и хоть как-то защищал от холодного вечернего ветра.

Грисуолл побрел назад, сердито перебрасывая мяч с руки на руку. Разбег был длинным и быстрым. Мистер Краучбек не видел положения его ноги в момент броска. Возможно, имел место заступ. Он уже хотел крикнуть: «Мяч не считать!» – но прежде чем он успел открыть рот, воротца упали. По правде говоря, парень с битой выбыл из игры. Впрочем, это уже не важно. Выбыла вся команда противника, и первый матч семестра окончился победой. Вернувшись в раздевалку, чемпионы из команды «Богородицы-победительницы», окружив капитана, похлопывали его по спине.

– Первый раз он сделал заступ и был в ауте, – заявил маленький хранитель ворот.

– Не знаю. Краучбек так не считает.

– Краучбек пялился на самолет.

– Какое это имеет значение? Посмотри на счет.

Мистер Краучбек возвращался домой в обществе миссис Тикеридж, прихватившей с собой на матч Дженнифер и Феликса. Они брели вдоль берега, и Дженнифер бросала в море палки, чтобы Феликс их приносил.

– Вы видели утренние газеты? – спросил мистер Краучбек.

– Вы имеете в виду наш рейд на французскую железную дорогу?

– Да. Каким прекрасным юношей должен быть этот капитан Мактавиш. Вы знаете, что раньше он был простым парикмахером?

– Да.

– Это как раз то, что согревает мое сердце. Именно поэтому мы побьем немцев. Так же было и в первой войне. В нашей стране, слава богу, нет юнкеров, как в их Пруссии. Когда страна нуждается в героях, на первый план выходят такие люди, как Мактавиш. Этот молодой человек, придумав себе имя на французский лад, укладывал дамам волосы на океанском лайнере. Не совсем обычное занятие для шотландского горца, согласитесь. И вот он здесь! Никто не знал, каков он на самом деле. Возможно, у него ранее не было возможности проявить себя. Но началась война. Он откладывает в сторону ножницы и без всякой шумихи проводит одну из самых дерзких операций в военной истории. Во всех других странах, миссис Тикеридж, подобное невозможно.

– Вам не показалось, что на фотографии он выглядит не очень привлекательно?

– Он выглядит тем, кем он есть, – помощником парикмахера. И это делает ему честь. Я думаю, что Мактавиш – очень застенчивый парень. Настоящие герои часто бывают такими. Мой сын ни разу о нем не упоминал, хотя они должны были вместе провести некоторое время в Шотландии. Не побоюсь предположить, что разные снобы не подпускали его к себе. И вот теперь он им показал.

Когда они вернулись в отель, мисс Вейвсаур сказала:

– О, мистер Краучбек, мне так не терпелось спросить у вас, не будете ли возражать, если я сделаю вырезку из вашей газеты, после того как вы ее прочитаете?

– Никаких возражений. Я буду только польщен.

– Я хочу взять фото капитана Мактавиша. У меня есть красивая рамка, в которую ее можно будет вставить.

– Он заслуживает красивой рамки, – произнес мистер Краучбек.

* * *

В Сиди-Бишре об операции «Пугач» вначале узнали из передачи Би-би-си, а затем из поздравления главнокомандующего, направленного в адрес штаба «Группы Хука».

– Думаю, что это следует переслать в отряд «X», – сказал майор Хаунд.

– Да. И во все остальные подразделения. Пусть зачитают перед строем.

– И испанцам?

– В первую очередь испанцам. Они постоянно хвастают тем, сколько женских монастырей взорвали во время Гражданской войны. Пусть узнают, что мы умеем играть в те же игры. Нашему заплывшему жиром переводчику следует немного потрудиться.

– Вы знали этого Мактавиша?

– Естественно. Я принял его в наши ряды, когда командовал отрядом «X». Ты это помнишь, Гай?

– Да, конечно.

– Ты и Джамбо Троттер пытались этого не допустить. Помнишь? Мне хотелось бы, чтобы под моим командованием было как можно больше таких, как он, офицеров. Сейчас мне страшно хочется взглянуть на физиономию старины Джамбо.

* * *

Физиономия старины Джамбо светилась радостью. Обращаясь ко всем, кто имел счастье в этот момент оказаться вместе с ним в Офицерском собрании казарменного городка алебардщиков, он заявил:

– Старый бедняга Ритчи-Хук совершенно не разбирался в людях. Он, конечно, первоклассный солдат, но и у него имелись прорехи. Если человек ему не нравился, он мог вести себя по отношению к этому несчастному совершенно иррационально. Бен, как вам известно, турнул Мактавиша из корпуса, и парню пришлось поступить в шотландский полк. Что касается меня, то я сразу обратил на него внимание. Мактавиш не является солдатом мирного времени, так же как и сам Бен. Если хотите знать мое мнение, то они оба были изваяны из одной и той же гранитной глыбы. Именно поэтому они и не смогли ужиться. Так часто случается. Я лично мог убедиться в этом десятки раз.

* * *

Когда новость дошла до Айвора Клэра, тот лишь сказал:

– Не сомневаюсь, что это какая-то очередная чушь от Брендона.

* * *

Дамы на Итон-Террас тараторили:

– Что теперь скажете о нашем Крошке Шотландце?

– Да, действительно…

– Мы вели себя с ним по-свински.

– Не совсем.

– Не всегда.

– А я всегда питала к нему слабость.

– А может быть, нам стоит его пригласить?

– Думаешь, он придет?

– Попытка не пытка.

– Он будет совершенно прав, если начнет нас презирать.

– Я сама себя презираю.

– Вирджиния, почему ты молчишь? Может быть, нам стоит позвать Малыша?

– Триммера? Поступайте как знаете, но на меня не рассчитывайте.

– Вирджиния, неужели у тебя нет желания исправить наши ошибки?

– Ни малейшего, – ответила Вирджиния и вышла из комнаты.

Субъект: Лейт. (временное звание), на должности капитана Мактавиш (Офицерский корпус его величества).

Тема: Дальнейшее прохождение службы.

– Вообще-то, – сказал председатель, – я не совсем понимаю, почему этим делом должен заниматься наш комитет.

– Памятная записка военного кабинета, сэр.

– Потрясающе! А я-то полагал, что у них на уме более важные дела. В чем суть дела?

– Вы помните Мактавиша, сэр?

– Да, конечно. Прекрасная работа. Блестящий молодой офицер.

– Вы видели последний номер «Ежедневного злодея»?

– Естественно, нет.

– Так я и думал, сэр. Вы же знаете, что лорд Коппер всегда использует газету против армии. Старые школьные связи и прочая гадость в том же роде.

– Не читал, – повторил генерал, набивая трубку. – Я никогда не заглядываю в этот грязный листок.

– Они где-то откопали, сэр, что Мактавиш начал войну, находясь на апробации в корпусе алебардщиков, и там его отказались зачислить в штат. Газета утверждает, что Мактавиша прогнали только потому, что он раньше был парикмахером.

– Ну и чего же в этом плохого?

– Ничего, сэр. Но все алебардщики, раньше имевшие с ним дело, находятся в данный момент на Ближнем Востоке. Мы запросили информацию о нем, но это потребует времени, кроме того, как мне кажется, характеристика будет отрицательной, и использовать ее мы не сможем.

– Почему так много шума из ничего?

– Именно, сэр. «Ежедневный злодей» превращает Мактавиша в образец для всей нации и утверждает, что армия из-за царящего в ней снобизма постоянно теряет потенциальных лидеров. Вы знаете, что это такое.

– Не знаю, – отрезал генерал.

– Один из депутатов-лейбористов уже сделал запрос.

– Это скверно, черт побери!

– Министр ждет от нас заверений в том, что Мактавиш получил пост, отвечающий его заслугам.

– Что ж, это не сложно. На прошлой неделе было принято решение сформировать еще три группы коммандос. Не могли бы поставить под его команду одну из них?

– Боюсь, что он не потянет.

– Послушайте, Шпрот, мне кажется, что он как раз один из тех молодых офицеров, которых вам всегда хотелось прикарманить. Надеюсь, вы отказываетесь от него не потому, что он парикмахер?

– Конечно, нет, сэр.

– На прошлой неделе вы осыпали его похвалами. Мы занесем в протокол, что этот офицер должен получить достойную должность во вверенных вам частях.

– Очень хорошо, сэр.

– И должность должна быть подходящей. Только не делайте его своим адъютантом.

– Боже упаси, – выдохнул Шпрот.

– Он должен получить пост, способный утешить лейбористов в палате общин. Пусть эти парни узнают, что мы правильно используем хороших людей, когда таковые нам попадаются.

– Будет сделано, сэр.

Командующий частями специального назначения вернулся в свой штаб в мрачном расположении духа, как всегда бывало после совещаний в Военном министерстве. Первым делом он вызвал к себе Йэна Килбэнока.

– Вы перестарались, – сказал генерал.

Йэн прекрасно понимал, что имел в виду генерал.

– Триммер?

– Триммер. Мактавиш. Как его там… На ваше творчество обратили внимание политики. Теперь нам не избавиться от него до конца войны.

– Я сделал попытку продумать эту проблему.

– Очень мило с вашей стороны.

– Знаете, – сказал Йэн, – вам никогда не удастся использовать лучшие качества своих подчиненных, если вы будете относиться к ним с сарказмом. – Став соучастником генерала в мошенничестве, он все больше и больше осваивал на службе фамильярный тон. – Размышляя о Триммере, я вдруг понял, что парень обладает сексапильностью.

– Чепуха.

– Я нашел свидетельство этого в своем ближайшем окружении. Особенно заметно это проявилось после его возвращения из Франции. Но и это еще не все. Министерства информации, снабжения, авиационной промышленности, так же как и Форин-офис, обратили на него внимание. Не без моей помощи, естественно. Им нужен герой типа Триммера, чтобы поднять моральный дух гражданского населения и укрепить англо-американскую дружбу. Вы можете присвоить ему любое звание и сразу откомандировать на неопределенный срок в какое-нибудь ведомство.

Генерал-майор Уэйл задумался.

– А ведь это идея, – через некоторое время произнес он.

– Самое главное, выдворить его из Лондона. Мне страшно надоело, что он последние дни постоянно крутится в моем доме.

4

В дневнике старшины Людовича нашли место не только его мысли и размышления. Там можно было встретить и пассажи эпического характера, способные со временем заслужить одобрение у критиков.

Поскольку майор Хаунд лыс, его череп и лицо блестят. Ранним утром после бритья это – сухое сияние. Примерно через час он начинает потеть, и на смену сухому блеску приходит блеск маслянистый. Его руки покрываются потом раньше, чем лицо. Макушка всегда остается сухой. Потливость появляется примерно в двух дюймах над бровями и никогда не захватывает череп. Интересно, с какой целью он использует мундштук? Для того чтобы сохранить зубы и пальцы от никотиновых пятен или для того, чтобы дым не попадал в глаза? Майор часто приказывает денщику очистить свою пепельницу. Капитан Краучбек презирает майора Хаунда, однако полковник Блэкхаус считает, что тот приносит пользу. Что касается меня, то я едва замечаю присутствие майора Хаунда. Я сделал эти заметки для того, чтобы зафиксировать его облик в своей памяти.

Поражение в Греции держалось в тайне до тех пор, пока остатки войск не прибыли в Александрию. Их собрали в одно место, а затем направили на реорганизацию и перевооружение. «Наше время, – писал старшина Людович, – время чисток и эвакуации. Опустошить себя – вот в чем состоит цель современного человека. Создание вокруг себя вызывающего отвращение и мерзкого вакуума. „Земля и соответственно пустота принадлежат Богу“». Все свободные части направили на запад в Киренаику. Из всех боеспособных частей в Александрии осталась лишь «Группа Хука». Коммандос призвали на охрану правительственных зданий и банков. Кроме того, им предстояло в случае прорыва немцев взять на себя роль защитников города. В начале мая Томми Блэкхаус, майор Хаунд и Гай в сопровождении бригадира из Регионального командования инспектировали песчаные холмы между озером Мариотт и морем, где они надеялись остановить бронированные колонны Роммеля с помощью кинжалов, веревочных удавок и пистолетов-пулеметов.

– Что может помешать ему обойти нас с фланга? – поинтересовался Томми.

– Согласно новейшему оперативному плану – гиппопотамы, – серьезно ответил бригадир и тут же рассмеялся.

Следом рассмеялся Томми. Его смех подхватили Гай и майор Хаунд. Одним словом, хохотали все четверо.

Гай проводил многие часы в клубной библиотеке, просматривая годовые подшивки «Сельской жизни». Иногда он присоединялся к компании старых друзей из отряда «X» в отеле «Цицилия» или баре «Юнион». Отряд «X» не стал тратить время на организацию офицерской столовой, в то время как командный состав отряда принимал пищу так же пунктуально и в столь же торжественной обстановке, как и в казармах корпуса алебардщиков. На столе для всеобщего обозрения выставлялась боевая сабля прапрадеда полковника Прентиса. Отряд коммандос «X» хранил запасы сваренных вкрутую яиц, горы апельсинов и банки с сардинами в общей палатке. Офицеры орали на своих ленивых, вечно хихикающих слуг-берберов, требуя подать чай или принести джина. Окурки сигар, пустые сигаретные пачки, спичечные коробки, пробки и очистки они швыряли себе под ноги.

– Можно подумать, что мы находимся на пляже в Лидо, – заметил Айвор Клэр, с отвращением глядя на загаженный песчаный пол палатки.

С полдюжины богатых греческих семей радушно распахнули перед ними двери. Кроме того, существовала миссис Ститч. Гай больше не наносил ей визитов, но ее имя упоминалось повсюду. Офицеры отряда «X» видели в ней милостивую, всегда готовую помочь богиню-покровительницу. Они знали – когда миссис Ститч рядом, ничего по-настоящему скверного с ними случиться не может.

Гай засадил все свое отделение разведки за изготовление плана лагеря, поскольку после очередного возвращения из Каира майор Хаунд привез с собой кейс с ярлыком: «Разведывательные материалы». В кейсе оказался комплект цветных чернил, обычно используемых в детских садах, и набор чертежных инструментов. Чертежная работа являлась одним из ходов Гая в постоянной борьбе с майором Хаундом за избавление своих людей от несения караульной службы.

Так катились дни за днями, пока на третьей неделе мая война наконец не пришла и к майору Хаунду.

Она, как принято у нее, заявила о своем появлении торжественными фанфарами предупредительных приказов и приказов, отменяющих все предыдущие, включая предупредительные. Но еще до того, как прозвучали первые ноты этого трубного гласа, миссис Ститч рассказала обо всем Клэру, а тот передал ее слова Гаю.

– Я слышал, что нас в любой момент могут отправить на Крит, – сказал Гай майору Хаунду.

– Чепуха.

– Что ж, поживем – увидим.

Майор Хаунд сделал вид, что увлечен изучением документов. Через некоторое время он откинулся на спинку стула и, вставив сигарету в мундштук, спросил:

– И где же вы подцепили этот слух?

– В отряде коммандос «X».

– Оба нападения противника на Крит были успешно отражены, – сказал майор Хаунд. – Ситуация целиком и полностью под контролем. Я знаю точно.

– Это хорошо, – сказал Гай.

Последовала очередная пауза, в ходе которой майор сделал вид, что перечитывает файлы. После этого последовало:

– А вам не пришло в голову, что нашей первоочередной задачей является оборона Александрии?

– Я считаю, что на данный момент нашей первоочередной задачей является Крит.

– Там и без нас настолько большой гарнизон, что возникают трудности со снабжением.

– Что ж, в таком случае не побоюсь признать, что ошибаюсь.

– Конечно, ошибаетесь. Вам известно, что слухам верить нельзя.

Очередная пауза совпала с тонко подмеченным старшиной Людовичем волшебным моментом, когда сухое сияние на лице начальника штаба стало переходить в жирный блеск.

– Кроме того, – прервал молчание майор, – наша бригада не обладает пригодным для ведения обороны оружием.

– В таком случае как же нам оборонять Александрию?

– Это будет чрезвычайная ситуация.

– Не исключено, что чрезвычайная ситуация возникла на Крите.

– Я не спорю с вами, Краучбек. Я всего лишь ставлю вас в известность.

Очередной период молчания, за которым последовало:

– Почему денщики, черт возьми, не очищают пепельницы? А что вам известно о положении на флоте, Краучбек?

– Ничего.

– Именно. Так вот, сообщаю вам, что мы не можем усилить гарнизон Крита, даже если бы этого и захотели.

– Понимаю.

Последовала новая пауза. Майор Хаунд, ощутив некоторый душевный дискомфорт, решил прибегнуть к своей излюбленной тактике:

– А чем сейчас занимается ваше отделение?

– Расчерчивает с помощью линейки красные линии. Карта Крита является точным воспроизведением греческой версии, и я, чтобы ею можно было пользоваться, приказал своим людям нанести на нее сетку со стороной квадрата в полдюйма.

– Карты Крита? Кто дал команду заниматься картами острова? Откуда они у вас?

– Я лично получил их вчера вечером в Рас-эль-Тине.

– Это вовсе не ваше дело. Теперь я понимаю, как рождаются слухи.

В комнату вошел Томми, и оба офицера вскочили на ноги.

– Из Каира что-нибудь слышно? – спросил он.

– Почта направлена в канцелярию на регистрацию, полковник. Там нет ничего, что срочно требует вашего внимания.

– До десяти утра в штабе никто работать не начинает. Телефонограммы начнут поступить через несколько минут. А вы тем временем подготовьте приказ всем частям быть в состоянии полной готовности. Надеюсь, вам известно, что мы отсюда убываем?

– Опять в зону канала для реорганизации?

– Да нет же, Боже мой. Куда подевался ваш штабной капитан? Необходимо подготовить схему погрузки. Вчера на суаре у мадам Кирпатрик я встретил командира группы эсминцев, и он сказал, что они готовы принять нас на борт. Гай, добудь карты Крита, чтобы раздать их всем, вплоть до командиров отделений.

– Карты готовы, полковник! – доложил майор Хаунд.

– Отличная работа.

В четверть одиннадцатого телефоны штаба главнокомандующего в Каире завели свою обычную, сотканную из противоречий литанию. Майор Хаунд выслушивал директивы, записывал их и с азартом биржевого маклера передавал дальше по команде.

– Так точно, сэр. Слушаюсь, сэр. Вас понял. Все проинформированы, – говорил он штабу. – Шевелитесь! Шевелитесь! – приказывал он частям.

Но старшину Людовича это показное рвение не смогло ввести в заблуждение.

«Майор Хаунд, как ни странно, похоже, не горит особым желанием вступать в смертельный бой», – записал он в своем дневнике.

* * *

Для майора Хаунда это была первая оперативная погрузка, а для Гая – третья. Он равнодушно следил за постоянно вспыхивающим спором между майором Хаундом, его помощником по тылу и отвечающим за погрузку капитаном из Главного штаба. Деловые дискуссии, становясь все горячее и громче, превратились в банальную перебранку. Гай смотрел на унылых, нагруженных до предела солдат, медленно бредущих друг за другом по узким сходням, на матросов, ловко лавирующих между горами армейского барахла. Наблюдая за всем этим борделем, он беседовал с флотским артиллеристом-зенитчиком.

– Никакого воздушного прикрытия, – говорил зенитчик. – Королевские ВВС с Крита свалили. Если мы не успеем уложиться за ночь, шансов прорваться у нас не будет. Думаю, что вашим парням придется высаживаться проворнее. Не так, как они ползут на борт.

Для транспортировки «Группы Хука» были выделены крейсер-минзаг и два эсминца. Все суда несли на себе шрамы поспешной эвакуации из Греции. Самым потрепанным был эсминец, предназначенный для штаба бригады.

– Ему следует по меньшей мере месяц простоять в сухих доках, – сказал артиллерист. – Нам повезет, если мы вообще доковыляем. Даже без атак со стороны противника.

Отошли они в сумерках. На борту штабного миноносца разместились три роты из отряда коммандос. Солдаты устроились как могли на жилой палубе и в матросской столовой, а офицеры оккупировали кают-компанию. Томми Блэкхаус получил приглашение подняться на ходовой мостик. Постепенно на судне воцарились мир и покой.

– Краучбек, – сказал майор Хаунд, – а вы не замечали, что старшина Людович ведет дневник?

– Нет.

– В боевой зоне вести личные дневники запрещается. Старшина явно нарушает предписание.

– Предписания мне известны.

– Вам стоит его предупредить. Я уверен, что он записывает что-то, не имеющее никакого отношения к его служебным обязанностям.

В восемь вечера стюард-мальтиец, накрывая стол для ужина, поместил в центре столешницы розу. Капитан остался на мостике, и первый помощник принес извинения как за своего командира, так и за некоторое неудобство для гостей.

– Мы не готовы к гостеприимству подобного масштаба, – сказал он. – Боюсь, что всего для всех не хватит.

Солдаты извлекли свои кружки, котелки, ножи и вилки. Денщики помогали стюарду. Ужин оказался прекрасным.

– До рассвета для беспокойства нет никаких оснований, – весело объявил первый помощник и вышел из кают-компании.

Капитан уступил свою каюту Томми, майору Хаунду и заместителю командира группы. Все чемоданы, саквояжи и полевые постели остались в лагере. Армейские офицеры устроились на креслах, скамьях и полу кают-компании. Вскоре все уже спали.

Проснувшись на рассвете, Гай вышел на палубу глотнуть свежего воздуха. Ночь оказалась безветренной, и утро было прекрасным. Спокойное море, и ни единого судна в поле видимости. Эсминец неторопливо двигался по, как казалось Гаю, светящейся поверхности. Увидев знакомого зенитчика, он спросил:

– Это то место, где могут начаться неприятности?

– Только не здесь, – ответил артиллерист и, заметив изумление Гая, спросил: – Вы не обратили внимания на то, что с солнцем происходит нечто странное?

Гай посмотрел налево в сторону дневного светила, уже поднявшегося довольно высоко над горизонтом. Не заметив ничего необычного, он ответил:

– Нет.

– Скажите, где вы ожидали его увидеть?

– О, – сказал Гай, – теперь я понял, что вы хотите сказать. Оно должно находиться на противоположной стороне.

– Именно. Через час мы снова будем в Александрии.

– Это будет выглядеть довольно нелепо.

– Я говорил, что все сроки ремонта давно прошли. Кроме того, в Эгейском море мы поймали несколько снарядов. Меня, надо сказать, ситуация вполне устраивает. В этом году отпуска на берегу у меня еще не было.

За завтраком полковник Томми хмуро молчал, но зато майор Хаунд откровенно радовался. Он сунул в рот патрубок своего спасательного жилета и сделал вид, что играет на волынке.

– Чертовски не везет, – сказал Томми, обращаясь к Гаю, – но есть шанс, что в Александрии ждет еще один миноносец.

– Очень сомневаюсь, полковник, – вмешался майор Хаунд. – Флот задействован до предела.

– Мы одна из его первоочередных задач. Я направил на крейсер радиограмму и назначил Прентиса временным командиром группы. Я сказал ему, что его главной задачей является сохранение бригады в нетронутом виде. Существует опасность, что они расформируют ее по подразделениям и передадут в общий резерв войсковой группы Крита. Если это произойдет, то нам придется изрядно потрудиться, чтобы снова собрать бригаду. Надеюсь, что Прентис справится. Хотя он слабо знаком с теми трюками, на которые способен Главный штаб.

– Вы уже успели переговорить с Людовичем, Краучбек?

– Пока нет.

– Сейчас для этого самое удобное время.

– Поговорить о чем?

– Это вопрос безопасности, полковник.

Когда Гай встретил Людовича, на горизонте уже виднелась земля.

– До меня дошли слухи, что вы ведете дневник, – сказал Гай.

Людович обратил на него взгляд своих розово-серых, вызывающих раздражение глаз и произнес:

– Вряд ли это можно назвать дневником, сэр.

– Вы понимаете, что все находящиеся в письменном виде материалы, которые могут попасть в руки врага, должны проходить цензуру.

– Я всегда понимал это, сэр.

– Боюсь, что я обязан попросить вас показать мне дневник.

– Будет сделано, сэр, – ответил старшина, извлек из кармана шорт записную книжку и продолжил: – Я оставил пишущую машинку вместе с другими вещами в лагере и боюсь, что вы не разберете мой почерк.

«Капитан Краучбек – человек уравновешенный. Капитан являет собой свинцовое ядро, однако в вакууме оно будет падать ничуть не быстрее, чем пушинка», – прочитал Гай.

– И это все, что вы написали?

– Это все, что я написал после оставления лагеря, сэр.

– Понимаю. Не думаю, что этот текст является угрозой безопасности. И как же я должен к этому относиться?

– Это не предназначалось для ваших глаз, сэр.

– Как бы то ни было, но я никогда не верил в эту теорию о пушинках в вакууме.

– Я тоже, сэр. Подобное, на мой взгляд, противоречит природе. Я лишь использовал это как метафору.

Когда эсминец ошвартовался, Томми и майор Хаунд сошли на берег. На пирсе их уже ждали представлявшие армию и флот высокопоставленные штабные офицеры. В одном из портовых зданий началось совещание. Рядовой состав, перегнувшись через фальшборт, плевал в воду и непристойно ругался. «Неужели назад, в Сиди-Бишр?» – ворчали солдаты.

Довольно скоро полковник Томми и майор снова поднялись на борт. У полковника вид был радостный.

– Снова уходим, – сказал он Гаю. – Они предоставили нам еще один эсминец. А вот последнее донесение разведки. Пересказываю своими словами. Ситуация на Крите под контролем. Флот не допустил крупномасштабного десантирования и затопил кучу судов противника. Врагу удалось овладеть лишь двумя крошечными пятачками, с которых ему не дают высунуть носа новозеландцы. Каждую ночь подходит подкрепление, чтобы начать контрнаступление. Начальник разведки штаба считает, что дело в шляпе. Нам же поставлена почетная, но трудная задача – перерезать коммуникации противника в самой Греции.

Томми искренне верил во все то, что ему сказали. Что касается майора Хаунда, то его базисная подготовка и весь последующий опыт службы не допускали никаких сомнений. Но это не избавляло его от печали.

Смена кораблей произошла на удивление быстро. Тяжело груженные солдаты, подобно цепочке муравьев, спускались с одного трапа, чтобы сразу подняться по другому. Предоставленное им помещение ничем не отличалось от того, которое они только что покинули. Морские офицеры точно так же приветствовали своих сухопутных коллег и теми же словами извинялись за неудобство. К закату все благополучно разместились.

– Отплываем в полночь, – сказал Томми. – Они хотят оказаться в канале Карсо завтра после наступления темноты. Поэтому ничто не мешает нам поужинать на берегу.

Они отправились в бар «Юнион». Им даже не пришло в голову позвать с собой майора Хаунда. Ресторан, несмотря на набившие оскомину слова о «нехватке людских ресурсов», был, как всегда, забит до отказа. Они заказали себе плов из омаров и громадное блюдо перепелов с мускатным виноградом.

– Возможно, это наш последний пристойный ужин, – заметил Томми. – Во всяком случае, на ближайшее время. Начальник разведки Главного штаба утверждает, что со свежей пищей на Крите настоящая беда.

Каждый из них съел по полудюжине птичек, и вдвоем они опустошили бутылку шампанского. После этого им подали зеленые артишоки и еще одну бутылку.

– Боюсь, что через пару дней мы будем с тоской вспоминать об этом ужине и мечтать о том, чтобы снова оказаться здесь, – сказал Томми, любовно разглядывая лежащую на тарелках зелень.

– Ни за что, – сказал Гай, вытирая салфеткой измазанные жиром пальцы.

– Верно, – согласился полковник Томми. – Только правильнее будет сказать: «Ни за какие перепела».

К темному порту Томми и Гай подъехали в отличном настроении. Они нашли свой эсминец, поднялись на борт и к отходу корабля уже крепко спали.

Майор Хаунд проснулся, почувствовав, как его койка то поднимается, то опускается. Он слышал скрип переборок и шум перекатывающегося по палубе армейского груза. Майора вначале начала бить дрожь, а затем он покрылся потом. Слюна заполняла рот, и ему приходилось ее постоянно сглатывать. Он неподвижно лежал на спине, вцепившись в одеяло и пялясь в темноту. В семь утра денщик, зайдя в каюту с кружкой чаю и горячей водой для бритья, застал его именно в таком положении. Денщик радостно приветствовал офицера, но тот словно окаменел. Солдат принялся чистить ботинки, которые еще с прошлого дня сохраняли плоды его усилий.

– Ради всего святого, – простонал майор Хаунд, – займись этим за дверью.

– Там трудно найти место, сэр.

– В таком случае оставь их в покое.

– Слушаюсь, сэр.

Майор Хаунд осторожно приподнялся на одном локте и глотнул чай.

В тот же миг тошнота, с которой он боролся все долгие часы раннего утра, подступила к его горлу. С трудом добравшись до умывальника, он сунул голову в раковину, упершись лбом в ее дальний и очень жесткий край. В таком положении майор застыл на добрых десять минут. В конце концов ему удалось открыть кран и промыть глаза. Затем он, задыхаясь, добрался до койки. Отходя от умывальника, он мельком увидел в зеркале свое лицо, что только усилило охвативший его ужас.

Дождь и брызги волн заливали верхнюю палубу весь день, вынуждая людей оставаться внизу. Маленький корабль шел, переваливаясь с борта на борт на длинных и высоких волнах.

– Эта низкая облачность ниспослана нам Богом, – сказал капитан. – Мы сейчас недалеко от места, где погибла «Юнона».

Морская болезнь редко беспокоила Гая. Однако выпитая прошлым вечером кварта вина в совокупности с качкой давала о себе знать. На Томми качка не произвела никакого впечатления. Полковник пребывал в прекрасном расположении духа, постоянно перемещаясь из кают-компании на мостик и назад в кают-компанию. Не страдал морской болезнью и старшина Людович. Он заслужил уважение старшинского состава эсминца тем, что с утра занялся педикюром, готовя ноги к предстоящим испытаниям, какими бы те ни были.

Солдат охватила апатия.

Примерно через час после наступления темноты Томми упал. Когда полковник возвращался с мостика, судно провалилось между двумя особенно высокими волнами, и его подкованные железом башмаки соскользнули со ступеней трапа. Командир «Оперативной группы Хука» свалился на стальную палубу, и звук от падения был таким, что его услышали в кают-компании. Затем стал слышен его рев, и через минуту старший помощник объявил:

– Ваш полковник что-то у себя сломал. Есть ли среди вас добровольцы, готовые оказать ему помощь?

Два командира рот из отряда коммандос неловко перетащили командира в лазарет, и судовой врач сделал ему укол морфия. Оказалось, что полковник Томми сломал ногу.

С этого момента Гай постоянно перемещался между находящимся в прострации начальником штаба бригады и распростершимся на койке командиром. У обоих был настолько скверный вид, что отдать предпочтение кому-то одному было невозможно.

– Это коренным образом меняет ситуацию, – пробормотал майор Хаунд. – Думаю, что после этого высаживать штаб на Крите вообще не имеет смысла.

Томми Блэкхаус, страдая от боли и пребывая в легком помутнении рассудка, раздавал распоряжения и диктовал приказы:

– Вас встретят офицеры связи «Группы Хука» и штаба гарнизона Крита. Сразу после высадки следует развернуть тыловой штаб и установить радиотелефонную связь со всеми подразделениями… Помощнику по тылу вменяется в обязанность войти в контакт с помощником главного квартирмейстера гарнизона и решить все вопросы снабжения… Передовому командному пункту в составе начальника штаба бригады и офицера разведки явиться сразу по прибытии на командный пункт отряда коммандос «Б» к подполковнику Прентису, чтобы вручить последнему письменные приказы командующего ближневосточной группой войск, в которых указаны боевые задачи «Оперативной группы Хука»… Задача состоит в нарушении линий связи противника. Подполковник Прентис должен явиться в штаб гарнизона острова Крит и предъявить командиру гарнизона указанный приказ… Подполковник Прентис не должен допустить переформирования отрядов коммандос в пехотную бригаду с их последующей передачей в резерв гарнизона острова. Заместителю командира «Группы Хука» немедленно приступить к боевым действиям под общим руководством командующего гарнизоном острова Крит…

Томми часто повторялся, впадал в забытье и, приходя в себя, снова вызывал Гая, чтобы повторить свои приказы.

После того как они, обогнув восточную оконечность острова, пошли вдоль северного берега, море немного стихло, а к тому времени когда эсминец вошел в залив Суда, успокоилось совершенно. Молодой месяц уходил за горизонт. Первым проявлением человеческой жизнедеятельности на острове оказался горящий танкер. Свет пожара ярко освещал всю гавань. Как только эсминец бросил якорь, майор Хаунд осторожно сполз с койки и отправился в ходовую рубку. Гай остался с Томми. Капитан Слимбридж, сигнальщик и офицеры группы готовили людей к спуску. Заместитель начальника штаба тыла капитан Рутс и старшина Людович проводили срочное совещание. Томми начинал проявлять нетерпение:

– Что происходит? В их распоряжении только два часа. Лихтер должен был подойти сразу после нашего прихода. – За иллюминатором раздался какой-то шум. – Вот и он. Пойди, Гай, посмотри.

Гай вышел на темную палубу. На ней толпились готовые к высадке солдаты, лежали горы армейского имущества, стояли мотоциклы и немного особняком – разнообразные приборы связи. Небольшая гребная лодка подошла к борту, и по трапу на эсминец поднялся лишь один человек. Гай вернулся к Томми, чтобы доложить о том, что видел.

– Отправляйся к капитану и узнай, как дела.

В каюте капитана, кроме ее законного владельца, были майор Хаунд и какой-то трясущийся от усталости, небритый капитан-лейтенант во флотской шинели и белых шортах.

– Я получил приказ уйти, и, клянусь Богом, я его выполню, – говорил моряк. – Приказ получен утром, и я должен был бы эвакуироваться еще вечером. Мне прошлось провести целый день на пирсе. Все барахло пришлось бросить. У меня осталось лишь то, что сейчас на мне.

– Да, – сказал капитан, – мы видим и хотим лишь узнать, придет ли к нам лихтер.

– Не думаю. Повсюду полный развал. А я ухожу. Я получил приказ уходить. В письменной форме, – монотонно бубнил он. – А сейчас я бы не стал возражать против чашки чаю.

– Не появлялся ли на пирсе офицер-квартирмейстер, ответственный за высадку? – поинтересовался майор Хаунд.

– Нет. Кажется, нет. Я нашел лодку и пригреб сюда. У меня приказ срочно эвакуироваться.

– Похоже, мы не получаем ответа на наши сигналы, – заметил капитан.

– Это настоящая бойня, – сказал человек с Крита.

– Что ж, – произнес капитан, – я жду два часа и затем ухожу.

– Для меня чем быстрее вы отплывете, тем лучше, – явно беспокоясь за свое будущее, сказал моряк и, обращаясь к майору Хаунду, добавил: – А вам следует знать пароль. Не зная его, вы и шага на берегу сделать не сможете. Если не назвать пароль, часовые пристрелят без всякого предупреждения.

– В таком случае скажите нам этот пароль.

– Его меняют каждой ночью.

– Итак, каков же пароль сегодня?

– Это я знаю и могу вам сказать. Я запомнил его как собственное имя.

– Ну и…

Моряк обратил на него полный безнадежности взгляд и пролепетал:

– Прошу прощения… Слово только что ускользнуло из моей памяти.

Гай и майор Хаунд вышли из каюты.

– Это смахивает на очередную ложную тревогу, – радостным тоном заявил майор.

Гай отправился на доклад к Томми.

– Всемогущий Боже, – сказал тот, – великий Спаситель! Что с ними происходит? Неужели они все спят?

– Не думаю, – ответил Гай.

Через три четверти часа по кораблю разнеслась весть:

– Они на подходе!

Гай поднялся на палубу. Действительно, к эсминцу по темной воде приближался какой-то удлиненный и еще более темный силуэт. Все солдаты принялись навьючивать на себя предназначенный им груз. Матросы уже спустили за борт погрузочные сети. Солдаты сгрудились у фальшборта. И в этот момент снизу донесся голос:

– Имею на борту двести ходячих раненых!

– Кто там? – крикнул майор Хаунд. – Из управления перевозками есть кто-нибудь?

Ответа не последовало.

– Мне нужен ваш капитан! – снова крикнул майор. – Самоходка должна вернуться, высадить раненых, прийти за нами, высадить нас и лишь после этого забрать раненых. Порядок действий должен быть именно таким!

Его вопли остались без ответа. Из-за борта судна начали медленно появляться бородатые лица, обмотанные бинтами головы и конечности.

– Убирайтесь! – вопил майор Хаунд. – Вы не должны подниматься на борт, пока здесь находимся мы!

– Пассажиры, прибывшие к месту следования, покидают автобус первыми, – произнес в темноте чей-то издевательский голос. Изувеченные воины, забравшись на борт, стали расчищать себе путь в толпе пока еще здоровых солдат.

Кто-то из вновь прибывших раздраженно бросил:

– Уберите, ради бога, с дороги свое барахло. – И этот призыв подхватили другие:

– За борт всю эту дрянь! За борт!

– Что здесь происходит?! Прекратить! Прекратить немедленно! – бесновался майор Хаунд.

Три роты отряда, находясь под присмотром своих командиров, никаких действий не предприняли. Что касается штабной роты, то та располагалась у другого борта, и ею там никто не командовал. Услышав призыв разделаться с барахлом, связисты радостно начали выбрасывать свои радиостанции за борт. За аппаратами радиосвязи последовали мотоциклы.

Гаю удалось найти командующего десантной баржей офицера.

– Я должен буду отвалить через пятнадцать минут после того, как на эсминец поднимется последний раненый, – сказал моряк. – Вам придется действовать очень быстро. Мне предстоит еще один рейс. Две сотни раненых и один греческий генерал. После этого я затоплю баржу и сам поднимусь на борт. А затем: «Мое почтение, Крит. Прощай навсегда».

– Что там происходит? – спросил Гай.

– Это конец. Все пакуют свои вещи.

Гай вернулся для последнего краткого доклада своему командиру.

– Дела, как мне кажется, оборачиваются для тебя крайне удачно, – без какой-либо горечи сказал Гай.

Лазарет к этому времени был переполнен. Армейские врачи и судовой хирург работали с ранеными, которым требовалась неотложная помощь. Когда Гай стоял возле койки Томми, в дверях возник громадный, с ног до головы измазанный кровью и грязью сержант-австралиец. Сержант широко улыбался, и его оскал чем-то напоминал оскал смерти, как ее изображают на картинках.

– Слава Богу, что у нас есть военный флот, – сказал он, медленно опустился на пол и через несколько секунд перешел из состояния комы в смерть.

Гай перешагнул через труп и стал проталкиваться через толпу спускавшихся вниз солдат. Среди них было много тех, кто не был ранен. Эти тоже едва держались на ногах от усталости, были страшно грязны, оборваны, небриты, но тем не менее оставались невредимыми.

– Кто вы такие? – спросил Гай у одного из них.

– Штабные писари, – ответил тот.

Тем временем, даже не получив ясного приказа, солдаты «Группы Хука» начали спускаться по грузовым веревочным сетям на десантную баржу.

Луна исчезла за горизонтом, и единственным источником света оставался горящий танкер.

– Майор Хаунд! – позвал Гай. – Майор Хаунд!

– Майор находится в полной безопасности на борту десантной баржи, – произнес рядом с ним негромкий голос. – Я его нашел, и он спустился вместе со мной, старшиной Людовичем.

Десантная баржа неторопливо запыхтела по направлению к пирсу. Портовое сооружение было настолько разбито взрывами, что стало похожим на груду развороченных камней. Еще до того как они сошли на берег, на баржу начали карабкаться раненые воины и солдаты, отставшие от своих частей.

– Убирайтесь, мерзавцы! – ревел капитан. – Прочь отсюда! – Баржа чуть отошла от пирса, и капитан проорал: – Я лично расстреляю каждого, кто попытается подняться на борт до того, как мы будем готовы принять раненых! Убирайтесь! Освободите причал!

Одичавшая толпа начала медленно отступать в темноту.

– Настал ваш черед, пехота! – крикнул капитан десантной баржи. – Прыгайте.

Он дал команду подвести судно к пирсу, и оставшиеся коммандос быстро оказались на берегу. Этот эпизод, столь значительный для Гая и майора Хаунда, найдет отражение в официальной истории войны в следующем виде:

26 мая находящийся под постоянным давлением со стороны противника гарнизон острова Крит получил новую поддержку. Корабль ВМФ его величества «Громкий» (командир кап-лейтенант Блейк-Блэстоун) высадил в заливе Суда штаб «Группы Хука» и часть отряда коммандос. Кроме того, он без каких-либо инцидентов принял на борт 400 раненых.

– Больше никого не могу взять! – кричал капитан самоходки. – Всем отойти! Отдать концы!

Разочарованные солдаты расселись на разбитых камнях, а нагруженная до предела баржа двинулась в направлении миноносца.

Вновь прибывшие воины, протолкавшись через неорганизованную толпу, построились.

– Найдите офицера связи, – распорядился майор Хаунд. – Он должен быть где-то поблизости.

– Есть ли здесь кто-нибудь из «Оперативной группы Хука»? – крикнул Гай.

– Да заткнись же ты, – простонала какая-то куча бинтов.

От толпы отделились две фигуры и представились командирами рот отряда коммандос.

– Ну вот, – сказал майор Хаунд, – наконец. А я уже начал удивляться. Вас направил полковник Прентис?

– Не совсем, – ответил один из офицеров. Говорил он тем же ровным, безжизненным тоном, что и спасавшийся бегством моряк. Это был голос поражения, и с этого момента Гай будет всегда его безошибочно узнавать. – Дело в том, что он мертв.

– Мертв? – произнес майор Хаунд так, словно узнал о смерти любимой тетушки, которую с полным на то основанием считал пребывающей в добром здравии. – Не может быть. Ведь еще позавчера мы с ним связывались.

– Он убит. Коммандос понесли большие потери.

– Об этом следовало доложить. Кто вами сейчас командует?

– Думаю, что я.

– А что вы делаете здесь?

– Мы слышали, что должен прийти корабль, который заберет нас отсюда. Однако боюсь, что мы ошиблись.

– Вы слышали?! Кто отдал приказ на погрузку?

– В течение двадцати четырех часов мы не получали никаких приказов.

– Послушайте, – сказал заместитель командира отряда коммандос, – может быть, нам стоит пройти в место, где вы могли бы ввести нас в общую картину?

– Здесь есть какая-то контора, – сказал исполняющий обязанности командира отряда. – Мы торчали в ней после того, как прекратилась бомбежка.

Он, его заместитель, Гай и майор Хаунд, спотыкаясь о камни и обходя воронки, добрались до лачуги, на которой значилось: «Старший морской начальник». Гай выложил на стол сборник карт и направил на него луч фонарика.

– У нас осталось шестьдесят рядовых и четыре офицера, включая меня. Возможно, где-то есть и те, кто отбился от своей части. Но пока это все, что я смог собрать. Они расположены неподалеку, в районе порта. По дорогам передвигаться невозможно. У меня имеется пара грузовиков. Все охотятся за транспортом, но грузовики находятся в относительной безопасности, поскольку я выставил часовых. В данный момент войска отходят на юг в район Сфакии.

– Думаю, что вам стоит рассказать нам о том, что произошло.

– Мне мало что известно. Настоящая бойня. Когда мы прибыли, уже началось беспорядочное бегство. Бежали все, не разбирая ни чинов, ни званий. Линия, которую они здесь занимали, почему-то называлась 42-й улицей. Нас объединили с отрядом «А» и на рассвете бросили в контратаку. Тогда и погиб полковник Прентис. Мы вышли на аэродром, где узнали, что испанцы, которые должны были прикрывать наш правый фланг, вообще не явились. Не было ни слуху ни духу и от тех, кто, согласно плану, должен был нас сменить. Поэтому мы в течение часа находились под перекрестным обстрелом. В итоге нам снова пришлось отступить. Отряда коммандос «А» больше не существует. Пикировщики уничтожили почти весь транспорт. Нам пришлось целый день пролежать в поле под ударами с воздуха. С наступлением темноты мы пришли в порт, где до сих пор и находимся.

– Понимаю, – протянул майор Хаунд, – понимаю.

Он искал нужное решение в своем затуманенном сознании, но оно никак не вырисовывалось. В конце концов майор сказал:

– Вам, конечно, известно, где располагается штаб гарнизона Крита?

– В данный момент штаб может быть где угодно. Раньше он находился в здании монастыря вблизи от главной дороги.

– А где остальные коммандос?

– Отряд «Си» участвовал в контратаке вместе с нами. Думаю, что сейчас его остатки обретаются недалеко от штаба. Отряда «X» я не видел с момента высадки. Его направили в какое-то другое место.

Хорошая выучка майора Хаунда наконец начала брать верх.

– В этом месте, – сказал он, ткнув пальцем в карту где-то в районе Суды, – будет находиться сборный пункт. Сбор должен начаться немедленно. Я же направляюсь в штаб гарнизона Крита. Командир гарнизона должен незамедлительно ознакомиться с полученными нами от главнокомандующего приказами. Мне потребуется проводник. Назначаю встречу с командирами всех частей в штабе «Группы Хука» в 9:00. Есть ли у вас радиосвязь с отрядами «X», «Си» и «А»?

– Нет.

– Передайте мои распоряжения с посыльными. Вопросы?

Заместитель командира отряда «Би» вознамерился было что-то сказать, но затем как-то поник, развернулся и вышел из комнаты.

– Вы зафиксировали мои приказы, Краучбек?

– Да. Но вы уверены, что они будут выполнены?

– Надеюсь. Но суть в том, что приказы отданы. И это все, что сейчас можно сделать.

Майор Хаунд отправил капитанов Рутса и Слимбриджа, а также весь состав тылового штаба в горы. После этого они с Гаем и их денщики забрались в кузов трехтонного грузовика. Проводник из отряда «Би» уселся в кабину вместе с водителем.

Выехав из порта, они свернули на главную, идущую из Кании дорогу. Машина шла без огней. Чистое небо было усыпано тысячами звезд, и видимость оставалась довольно приличной. По дороге со скоростью пешехода тащились машины с выключенными фарами, между машинами шагала пехота. Часть солдат шла с полной выкладкой небольшими колоннами по трое в шеренге. Раненые брели, поддерживая друг друга. Большинство воинов шли вообще без оружия. Грузовик Гая двигался против течения, осторожно прокладывая себе путь в толпе. Время от времени кто-то из бредущих посылал в их адрес проклятия, а один солдат крикнул:

– Не в ту сторону прешь, приятель!

Большинство же шло, не поднимая глаз. Некоторые из них натыкались на капот или бампер. Коммандос проехали несколько миль, но поток людей не ослабевал. Когда они свернули на боковую дорогу, их остановил часовой. Водитель вылез из кабины и, открыв капот, начал возиться в моторе, освещая фронт работ карманным фонарем.

– Выключи фонарь, – распорядился часовой.

– Что вы там делаете? – поинтересовался майор Хаунд.

– Снимаю распределитель. Мы же не хотим, чтобы наш грузовик увели?

После этого проводник показал им путь в сохранивший мирный вид виноградник. Там их снова остановил часовой, но в конце концов им все же удалось добраться до группы темных зданий. Гай взглянул на часы. Половина третьего. Денщики уселись снаружи у дверей, а Гай и майор, раздвинув пару висевших на дверях одеял, вошли в крестьянский двухкомнатный дом. В одной из комнат горел фонарь «летучая мышь», освещая разложенные на столе карты и двух спящих в креслах военных. Люди спали, положив головы на руки. Майор Хаунд взял под козырек.

Один из спящих открыл глаза и едва слышно произнес:

– Да?

– Штаб «Оперативной группы Хука» доставил приказы командующего ближневосточной группой войск, сэр!

– Кто? Что? – Лицо начальника разведки штаба гарнизона было серым. Он настолько устал, что никак не мог взять в толк, чего от него хотят. – Командира нельзя тревожить. Мы уезжаем через час. Просто оставьте… что там у вас. Я передам генералу.

Второй спящий – офицер Генерального штаба – медленно выпрямился в кресле.

– Вы сказали «Группа Хука»? Командующий целый день ждал от вас донесений.

– Мне необходимо срочно его увидеть.

– Да-да, конечно. Но только не сейчас. В данный момент он не может никого принять. Впервые за двое суток ему удалось уснуть, а мы еще до рассвета должны отсюда отбыть. Полковник Блэкхаус прибыл с вами?

Чтобы ввести начальника разведки и офицера Генштаба «в общую картину», майор Хаунд принялся разъяснять положение. Гай видел, что офицеры ничего не понимают. Но для майора имело значение лишь то, что нужные слова были произнесены. А то, что все эти звуки пролетели мимо ушей крайне уставших слушателей, его совершенно не трогало.

– …базирование в Кании… Рейды на линии связи противника, в контакте со старшим морским начальником…

– Да-да, – прервал его представитель Генерального штаба. – Оставьте приказы здесь, командующий с ними обязательно ознакомится. Попросите полковника Блэкхауса прибыть в эту точку в восемь утра.

С этими словами он показал на карту, где было аккуратно помечено мелом новое месторасположение штаба гарнизона острова Крит. Гай обратил внимание на то, что оно оказалось поблизости от точки, которую выбрал для своего штаба майор Хаунд, – на склоне гряды холмов, рядом с ведущей к южному побережью дорогой.

Они вернулись к грузовику, выехали на шоссе и влились в общий поток отступающих. Через некоторое время их остановил офицер-новозеландец.

– Не могли бы вы забрать несколько раненых? – спросил он.

– Я не знаю, где расположена медицинская служба гарнизона, – сказал майор Хаунд.

– Я тоже. Эти люди из госпиталя в Кании. Немцы отказались их принять.

– С трудом в это верится.

– Тем не менее они здесь.

– Ну хорошо. Куда они хотят доехать?

– Да куда угодно.

– Но мы проедем только три мили.

– Тоже благо.

Раненые солдаты начали забираться в грузовик, помогая друг другу. Вскоре кузов был забит до отказа.

– Спасибо, – сказал новозеландец.

– А вы сами куда направляетесь?

– В Сфакию. Если, конечно, смогу добраться.

Теперь они оказались на участке дороги, где всех идущих пешком каким-то образом удалось отправить на обочину, в результате чего машины катили довольно быстро. Грузовик подбрасывало на выбоинах, и каждый новый толчок сопровождался стонами.

Гая настолько сильно прижали к заднему борту, что он почувствовал боль в спине. Он подался вперед, находящийся перед ним парень слегка покачнулся. Повернув голову, он пристально взглянул Гаю в лицо, пытаясь преодолеть царящую в крытом кузове темноту.

– Простите за все такое. Здесь есть тесновато. Что?

Довольно странные обороты речи, подумал Гай. Произношение было тоже весьма необычным, напоминая пародию на человека, говорящего с набитым ртом, или на невнятное бормотание, которое время от времени можно услышать при игре в «Шарады». На парне были полевая форма, широкий офицерский ремень и знаки различия подполковника.

– Вы ранены? – спросил Гай.

– Это вряд ли. Здорово славно, что вы меня подвезли.

– Куда направляетесь?

– Следую за этой расчудесной толпой. Sauve qui peut[82], как говорит француз.

– Неужели? Впрочем, именно так. Могу ли я спросить, кто вы такой?

– Я есть из временный транзитный лагерь остров Крит. Или, вернее, быть таковым. Наши приказы самим найти дорогу к берегу.

Грузовик замедлил ход, догнав очередную колонну на марше. Гая начало интересовать – кто такой находящийся с ним рядом человек. Как говорили, германские парашютисты часто надевают чужую военную форму, чтобы распространять в войсках противника подрывные, панические слухи.

– Скажите, это часть полученного вами приказа говорить всем встречным «Sauve qui peut»?

– Вряд ли.

От Хаунда Гая отделяли несколько рядов сидящих или лежащих на полу кузова людей. Протолкавшись к майору, он спросил:

– Кто этот сидящий сзади парень?

– Не знаю. Почему вас это заинтересовало?

– Он очень странно говорит и произносит весьма странные вещи.

– Мне он кажется совершенно нормальным. В любом случае дальше мы его не повезем.

Они добрались до места, которое майор Хаунд избрал для своего штаба. Там царил полный порядок. На обочине дороги стоял выступающий в роли часового и одновременно проводника связист. Как только они остановились, их окружили отставшие от своих частей солдаты.

– Ей, приятель, местечко найдется?

– Убирайтесь! Все из машины!

К командам майора присоединил свой голос сержант Смайли.

– Пошевеливайтесь! – гаркнул он.

Не жалуясь и не задавая вопросов, раненые перелезали через борт и молча ковыляли к движущейся толпе.

– Благодарю без конца, – сказал бывший обитатель транзитного лагеря острова Крит.

Грузовик свернул с дороги и остановился между валунами и деревьями. Распределитель был снова изъят, а машину аккуратно укрыли маскировочной сеткой.

Из полумрака вдруг возник старшина Людович.

– Все в порядке, старшина?

– Так точно, сэр!

– Капитан Рутс здесь?

– Капитан Рутс и капитан Слимбридж отправились на грузовике за продовольствием.

– Хорошо. А круговая оборона организована?

– Так точно, сэр!

– Что ж, пора, пожалуй, вздремнуть. Через час рассветет, и мы сможем лучше ознакомиться с нашим положением.

Какие бы мощные и враждебные валы ни накатывали на него, майор Хаунд, свято веря в свою непогрешимость, всегда наподобие Ноя оставался на плаву. Но заснуть он все же не смог.

Гай соорудил себе постель за большим валуном между колючими кустами каликанта. В конце концов он пришел к выводу, что тот чудак в полевой форме не был германским парашютистом. Скорее всего это был рядовой солдат, укравший офицерский мундир в надежде, что в нем будет легче дезертировать. А в четверти мили от него по ведущей в горы дороге брели тысячи людей и вслепую ползли машины.

* * *

У майора Хаунда во рту не было ни крошки с того момента, как эсминец вышел в море. Когда он проснулся на рассвете, его первой мыслью была мысль о еде.

– Время заваривать чай, старшина, – сказал он.

– Капитан Рутс и его отряд еще не вернулись, сэр.

– Выходит, что мы остаемся без чая?

– Без чая, сэр. И без воды, за исключением той, что осталась в наших фляжках. Кроме того, мне советовали не разводить костер ввиду опасности налета вражеской авиации.

Второй мыслью майора Хаунда была мысль о своей внешности. Он открыл вещевой мешок, извлек из него зеркало, пристроил оное к камню, намазал физиономию каким-то веществом из тюбика и приступил к бритью.

– Краучбек, вы проснулись?

– Да.

– Утром у нас будет совещание.

– Слушаюсь.

– Вам не помешает слегка побриться. Крем у вас есть.

– Никогда им не пользуюсь.

– Могу поделиться своим. Думаю, что много вам не потребуется.

– Огромное спасибо, но я попробую дождаться воды. Насколько я заметил ночью, бритье на острове не в моде.

Майор Хаунд, вытерев лицо и бритву, передал последнюю вместе с полотенцем денщику. После этого он изучил в бинокль забитую людьми дорогу.

– Не представляю, что могло случиться с Рутсом.

– Когда мы прошлым вечером ждали, сэр, – сказал старшина Людович, – я поговорил с австралийским сержантом. Как он сказал, за пару последних дней было несколько случаев, когда солдаты убивали офицеров и похищали их автомобили. По правде говоря, сэр, он предложил мне проделать то же самое.

– Прекратите молоть чепуху, старшина.

– Само собой разумеется, сэр, что я с презрением отмел это предложение.

Майор Хаунд сурово взглянул на Людовича, поднялся на ноги и побрел в сторону восходящего солнца.

– Краучбек, – крикнул он, – не могли бы подойти на минуту ко мне?

Гай отозвался на призыв и двинулся вслед за начальником штаба по узкой козьей тропе. Убедившись, что никто не сможет их услышать, майор Хаунд сказал:

– Вы не находите, что Людович ведет себя несколько странно?

– Он всегда такой.

– Вам не показалось, что сейчас он держался чрезмерно нагло?

– Думаю, что он просто пытался шутить.

– Будет нехорошо, если он свихнется.

– Очень нехорошо.

Они некоторое время простояли в тени зонтичных сосен, наблюдая за бесконечной процессией на дороге. Людской поток стал жиже и уже не напоминал ночную темную массу. Солдаты тащились по одному, парами или небольшими группами. В поле зрения был лишь один грузовик, медленно взбирающийся по склону в их направлении.

– Вы не будете возражать, если я буду обращаться к вам «Гай»? – сказал он так быстро, словно не раз репетировал фразу.

– Каких-то особых возражений у меня нет.

– Друзья обычно зовут меня Фидо.

– Фило?

– Фидо.

– Ах вот как. Понимаю.

После этого взаимного представления последовала пауза.

– Должен признаться, Гай, что все это мне очень не нравится, – наконец сказал майор.

– Мне тоже, Фидо.

– Я ужасно хочу есть.

– Я тоже.

– Вы не думаете, что они убили капитана Рутса и угнали наш грузовик?

– Нет.

Пока они говорили на пониженных тонах, в утреннем небе раздалось вначале тихое, а затем все более и более громкое гудение аэроплана. А вдоль дороги от одного беглеца к другому, словно по эстафете, летели крики: «Самолет! В укрытие!», «Самолет! Немедленно в укрытие!»

Вся картина мгновенно изменилась. Солдаты, спотыкаясь и падая, кинулись прочь с дороги. Распластавшись на земле, они скрылись в кустах и за камнями. Поднятая ими пыль рассеялась. Грузовик рванулся к соснам, под которыми стояли Гай и Фидо. Когда он не смог следовать дальше, из него выскочили и залегли среди тактически рассредоточенных элементов штаба бригады Хука по меньшей мере с десяток воинов.

– Это совершенно не годится, – сказал Фидо и двинулся к людям из грузовика. – Эй, послушайте. Вы находитесь в расположении штаба бригады.

– Самолет, – ответили ему. – Отправляйтесь в укрытие.

Маленький разведывательный самолет превратился из серебряной искры во вполне узнаваемый летательный аппарат. Вначале он летел низко над дорогой, затем набрал высоту, став гораздо меньше, после этого развернулся и спланировал вниз, вновь увеличившись в размерах. Заметив грузовик, пилот дал очередь, но пули прошлись по земле примерно в двадцати ярдах от машины. Потом самолет снова набрал высоту и, сделав круг в лазурном, как на картинах Кватроченто, небе, ушел к морю.

Когда ударили пули, Гай и Фидо лежали на земле. Как только опасность миновала, они встали, улыбнулись и посмотрели друг на друга так, словно были соучастниками в недостойном поступке.

– Будет лучше, если вы уедете, – сказал Фидо, обращаясь к людям из грузовика.

Ответа начальник штаба не дождался.

– Кто командует отрядом? – спросил он. – Вы, сержант?

– Не совсем, сэр, – мрачно ответил тот.

– В таком случае берите команду на себя и дайте приказ отъезжать.

– В дневное время двигаться невозможно. Немцы постоянно висят в воздухе. Мы видим это вот уже неделю.

Из окружающих их кустов, словно по команде, высунулись головы, но никто и не подумал двинуться в сторону дороги. Сержант снял со спины вещевой мешок и извлек из него коробку галет и банку мясных консервов. Открыв при помощи штыка консервную банку, он начал тщательно размешивать ее содержимое.

Фидо внимательно следил за его действиями. Организм настоятельно требовал пищи. Ни Гай, ни небритый, грязный сержант, ни страдающий от бессонницы и голода Фидо, как и все остальные, находившиеся на этих благоухающих холмах, не знали, что наступил момент истины. Фидо оказался на распутье. Позади осталась безупречная жизнь и прекрасная карьера, а перед ним открывалась давно вошедшая во множество поговорок альтернатива: продолжить ли восхождение по крутому пути долга или броситься в пропасть плотских желаний. Столь серьезному искушению Фидо подвергся первый раз в жизни. И падение свершилось.

– Сержант, – сказал он несвойственным ему просительным тоном, – у вас не найдется лишней банки?

– Лишней нет. Это последняя.

– А у вас не найдется закурить, сэр? – негромко спросил один из солдат.

Фидо достал из кармана портсигар, открыл его и пересчитал сигареты.

– Парочку я, пожалуй, смог бы выделить.

– Давайте четыре и забирайте мои консервы. Не перевариваю тушенки.

– И две галеты.

– Нет, галеты я есть могу. Это от тушенки меня тошнит.

– Одну галету.

– Пять сигарет.

Сделка состоялась. Фидо принял из рук солдата цену своего позора – банку с куском жирного волокнистого мяса и одну галету. Не глядя на Гая, он отошел за кусты, чтобы поесть. Процесс поглощения пищи занял у него не более минуты. Затем он снова вернулся в центр группы и уселся на камень с картой в руках и с навсегда потерянной душой.

5

После бегства продовольственной команды во главе с капитанами Рутсом и Слимбриджем и вторжения различных чужеродных элементов «тактическое рассредоточение» штаба «Группы Хука» претерпело серьезные изменения и стало походить на беспорядочное скопление людей. «Круговая оборона» состояла из четырех наблюдателей, залегших с винтовками по четырем сторонам света. Они обороняли несколько групп, разместившихся в кустах или за выступами скал. В самом центре расположения одиноко сидел начальник штаба. Гай находился от него чуть в стороне. Все воины нежились в лучах утреннего солнца.

К Гаю подошел денщик с солдатским пайком в жестяной коробке, состоявшим из холодной фасоли, галет и джема.

– Это все, что я смог добыть, сэр.

– Превосходно. И где же?

– В нашем отделении, сэр. Сержант Смайли вчера вечером покопался в порту.

Гай присоединился к своим солдатам, которые тихо принимали пищу, расположившись так, чтобы их не видели не позаботившиеся о себе писари и связисты. Подчиненные с энтузиазмом встретили своего командира. Это был их пикник, он был их гостем, и дележ награбленного не входил в круг его официальных обязанностей.

– Необходимости разведывательных действий в данный момент я не вижу, – сказал он. – Если, конечно, не считать поиска источников воды. Это – самое лучшее, что мы сейчас могли бы сделать. В одной из этих долин обязательно должен быть источник.

Сержант Смайли раздал по кругу сигареты.

– Поэкономней с ними, – сказал Гай. – Сигареты могут оказаться весьма полезным объектом товарообмена.

– Я добыл у моряков десять жестянок.

Гай отправил двух человек на поиски воды. Затем он сделал пометки на карте и записал в полевом журнале: «26.06.41. Передовой отряд штаба бригады разместился в 5:00 на проселке к западу от главной дороги в квадрате 346208. Разведывательный самолет противника в 6:10 утра». Гай вдруг понял, что этим полным неопределенности утром он действует так, как должен действовать типичный алебардщик. Ему хотелось, чтобы его увидел полковник Тикеридж. И пока он тешил душу этой несбыточной мечтой, она вдруг осуществилась. Полковник Тикеридж действительно предстал перед ним во плоти.

Вначале он появился в виде черной точки на пустой дороге, а затем, когда стал ближе, – в виде двух точек. Если верить справочнику «Стрелковое оружие», то с шестисот метров голова человека выглядит как точки, а тело как фигура конической формы. С трехсот метров лица всего лишь кажутся несколько размытыми, а с двухсот можно ясно различить все части тела. Не узнать громадные усы бывшего командира было невозможно.

– Эй! – закричал Гай, припустившись в сторону дороги. – Полковник Тикеридж! Сэр!

Алебардщики остановились. Они были выбриты не менее тщательно, чем Фидо. Их мундиры были в полном порядке, словно они находились не на острове Крит, а на батальонных учениях в Пенкирке.

– Будь я проклят! Да ведь это дядюшка! Как вы здесь оказались? Вы сейчас, случаем, не в штабе гарнизона?

Для воспоминаний время было абсолютно неподходящим, и поэтому они ограничились тем, что обменялись кое-какой военной информацией. Второй батальон алебардщиков прибыл из Греции, не сделав ни единого выстрела, и в данный момент располагался в ожидании приказов между Ретиной и Судой. Полковника Тикериджа вызвали в штаб гарнизона. О ходе военных действий он не имел ни малейшего представления. Не слышал он и об исчезновении Бена Ритчи-Хука. Гай принялся «вводить его в картину».

Фидо еще не настолько погряз в бесчестии, чтобы позволить младшему офицеру беспрепятственно беседовать со старшим по званию. Он подошел к ним и, взяв под козырек, сказал:

– Вы разыскиваете штаб гарнизона острова Крит, сэр? Если так, то он расположен на другом склоне. Я сам должен прибыть туда к восьми ноль-ноль.

– Я тоже был вызван на восемь, но я иду раньше, пока все тихо. Немцы работают строго по расписанию. Точно в восемь они начинают бросать бомбы. Затем они устраивают перерыв на обед, после чего продолжают воевать. До захода солнца. Никаких отклонений. Но что делает генерал в ближнем тылу? И кто эти пугающего вида люди, расположившиеся рядом с его конторой? Что здесь происходит?

– Они говорят: sauve qui peut, – сказал Фидо.

– Не знаю, что это значит, – ответил полковник Тикеридж.

Было двадцать минут восьмого.

– Ну, мы пошли. Хоть бомбы и пролетают мимо, но сами бомбежки действуют мне на нервы.

– Мы тоже идем, – сказал Фидо.

Кроме них, на дороге никого не было. Шагавшие всю ночь грязные, голодные и страдающие от жажды люди залегли в кустах под горячим солнцем, чтобы, переждав долгий, полный опасностей день, ночью снова двинуться в изнурительный путь.

Ровно в восемь небо заполонили самолеты. Совещание у генерала только что началось. В палатке, сооруженной из одеял, веток и камуфляжной сетки, сидела на корточках дюжина офицеров. Командующий расположился в центре этой довольно живописной группы. Те из офицеров, которым довелось побывать под сильными бомбежками, при приближении самолетов втягивали голову в плечи и, казалось, были глухи ко всем другим звукам. Бомбы рядом с палаткой пока не падали, и пули вокруг нее не свистели.

– Должен с сожалением сообщить, джентльмены, что принято решение оставить остров, – сказал командующий и немедленно приступил к анализу ситуации: – Наши войска, сдерживая натиск противника, понесли большие потери, и я дал приказ наиболее пострадавшим частям (он назвал бригады) выйти из боя и отойти к указанным пунктам погрузки на южном берегу острова.

Он говорит о толпе, которая брела по дороге прошлой ночью, подумал Гай. О смертельно усталых, оборванных голодных людях с растертыми в кровь ногами. О тех, кто прячется сейчас в кустах.

– …Я вывел их из боя…

Затем генерал приступил к детальному изложению задач арьергарда. Оказалось, что сохранили боеспособность лишь «Группа Хука» и второй батальон алебардщиков. Генерал указал линию, на которой им следовало закрепиться.

– И мы должны удерживать эти позиции до последнего человека и последнего патрона? – радостно поинтересовался полковник Тикеридж.

– Нет-нет. Будет произведен запланированный отход, – сказал генерал и пояснил порядок отхода, не забыв указать, какие мосты должны быть взорваны арьергардными подразделениями отходящих частей.

– Похоже, что мои фланги остаются голыми, – заметил полковник Тикеридж, после того как генерал закончил инструкции.

– Вам не стоит об этом беспокоиться. Противник никогда не ведет бой в стороне от дорог.

Заканчивая совещание, генерал сказал:

– Следует признать, что тыловое обеспечение войск у нас в некотором смысле нарушено… В различных точках по пути следования нужно создать полевые склады боеприпасов и продовольствия… Существует вероятность, что сегодня ночью авиация пополнит наши запасы. Однако в любом случае нам не обойтись без импровизации. Этой ночью я передислоцирую штаб в Имброс… Любое передвижение в направлении штаба должно быть сведено к минимуму. А сейчас расходитесь поодиночке, стараясь не оставлять следов.

К девяти утра Гай и Фидо снова оказались в той точке, где начали день. По пути назад над их головами дважды пролетал самолет, и им дважды пришлось нырять в укрытие. В те моменты, когда они шагали по открытой местности, из кустов и из-за камней до них доносились сердитые голоса: «Вы что, укрыться не можете?» Но большая часть их пути пролегала по необитаемой территории.

– Гай, как вы думаете, явятся ли командиры частей на объявленное мной совещание?

– Нет, – решительно ответил Гай.

– Если не явятся, то это будет их вина, – сказал Фидо, осмотрев с безнадежным видом окружающее их пространство. – Никакого движения. Думаю, что вам следует взять грузовик и лично развезти приказы.

– Куда?

– Сюда, сюда и сюда, – ответил Фидо, показывая нужные точки на карте. – И еще куда-нибудь, – в отчаянии добавил он.

– Старшина! Где наш водитель?

Найти водителя не удалось. В отряд коммандос он не входил, а был прикомандирован к нему из парка автомобилей военного гарнизона этого острова утраченных иллюзий.

– Куда, черт подери, он мог подеваться?

– Я пришел к выводу, сэр, что водитель, осознав бесплодность своих надежд на эвакуацию с помощью транспортных средств, предпочел пешее передвижение. Когда я видел его последний раз, у меня сложилось впечатление, что он в глубине души не склонен к сражению, и, дабы не потерять еще один грузовик, я снял с него распределитель.

– Отличная работа, старшина.

– Как цинично заметил упомянутый мной ранее австралиец, любое транспортное средство в создавшихся условиях дороже золота.

– Меня тревожит отсутствие Рутса, – сказал начальник штаба. – Попробуйте его найти.

Пролетавший над ними «юнкерс», заметив грузовик, сделал боевой разворот и, перейдя в пике, сбросил три бомбы. Бомбы упали на противоположной стороне дороги среди кустов, в которых скрывались солдаты. После этого, утратив всякий интерес к грузовику, «юнкерс» скрылся. Гай, Людович и Фидо поднялись на ноги.

– Мне придется переместить штаб. Они заметили треклятый грузовик.

– Может быть, лучше, если мы переместим грузовик? – спросил Гай.

Старшина Людович, не дожидаясь приказа, забрался в кабину, выехал на дорогу и отъехал примерно на полмили. Солдаты, высовываясь из кустов, выкрикивали вслед ему грязные оскорбления. Старшина вернулся пешком с канистрой бензина в каждой руке. Одновременно с ним вернулся и «юнкерс». Самолет спикировал на грузовик прибывшей утром команды. Этот пилот оказался более удачливым. Бомбы легли рядом с грузовиком, и тот опрокинулся вверх колесами.

– Вот и накрылся твой долбаный транспорт, – сказал Людович сержанту, не пожелавшему дать Фидо галеты. Старшина обладал потрясающим умением (что обычно свойственно слугам) менять стиль речи. Высказавшись в простонародном, плебейском духе, он обернулся к начальнику штаба и произнес в более свойственном ему вычурном тоне: – Вы не станете возражать, сэр, если я прихвачу пару солдат и отправлюсь вместе с капитаном Краучбеком?

– Сержант, – сказал Гай, – вы, случаем, не подозреваете меня в том, что я дезертирую на нашем грузовике?

– Конечно, нет, сэр, – с подчеркнутым смущением ответил Людович.

– Нет… Да… – ответил Фидо. – Одним словом, делайте что хотите, только, ради бога, делайте.

Гай нашел в своем отделении шофера-добровольца, и они отправились в путь той же дорогой, по которой следовали в темноте. Гай ехал в кабине, а Людович с двумя солдатами – в кузове.

Море и земля казались пустынными, и только в небе кипела жизнь. Но в данный момент противник утратил интерес к грузовикам. Одиночные полеты прекратились. Вместо этого «юнкерсы», словно насекомые, роились примерно в миле от них над холмами рядом с гаванью. Машины, появляясь со стороны моря с пятиминутным интервалом, делали разворот, пикировали, бросали бомбы, стреляли из пулеметов, снова разворачивались, пикировали и стреляли. Повторив этот маневр трижды, самолеты уходили на свои базы в Греции, а на смену им появлялась следующая группа. Пока продолжался этот ритуал, грузовик Гая продвигался без каких-либо помех.

Вдоль дороги на смену вытоптанным садам и оставленным своими обитателями виллам пришли поливные террасы, которые, в свою очередь, снова сменились виллами.

– Остановитесь на минуту, – сказал Гай, после того как они миновали Суду. – Где-то поблизости должен находиться отряд коммандос «X».

Изучив карту, он осмотрел местность. Слева за оливковой рощей виднелся церковный купол. Некоторые деревья были расколоты и опалены, но большая их часть оставалась нетронутой и пышно цвела, совсем так, как цвела оливковая роща в Санта-Дульчине.

– Похоже, что это где-то здесь. Отгоните машину в укрытие и ждите.

Он вылез из кабины и в одиночестве прошел на плантацию. Все пространство между деревьями было изрыто окопами, и в окопах было полно людей. Некоторые из них сидели, сбившись в кучки, иные спали, и лишь немногие поднимали глаза, когда он задавал вопросы. Время от времени кто-нибудь из них произносил получившим распространение в гарнизоне Крита безжизненным тоном:

– Да укройтесь вы, ради бога. Неужели вам трудно это сделать?

Это в основном были вольнонаемные писари, госпитальные санитары, наземный персонал аэродромов, ходячие раненые, солдаты из службы снабжения, связисты, потерявшиеся пехотинцы, танкисты без танков и артиллеристы без орудий. Кроме того, Гай заметил несколько трупов. Это могло быть всем, чем угодно, но только не отрядом коммандос.

Гай вернулся к грузовику.

– Поезжайте помедленнее. И не забывайте смотреть в зеркало заднего вида. Они могут выставить часового.

Через некоторое время Гай увидел на обочине дороги двух работающих лопатами человек в иностранной форме. Один из них был молодым, а другой – старым. Старик был весьма мал ростом и имел отличную выправку. Его коричневое от солнца, изрезанное сеткой морщин лицо украшали роскошные седые усы, а на груди красовались три линии орденских ленточек. Молодой человек, отбросив лопату, выскочил на дорогу, чтобы остановить автомобиль, а старик остался на месте, глядя на свежую кучу земли. Затем он на греческий манер трижды перекрестился.

– Это генерал Мильтиадис, – на хорошем английском сказал молодой человек. – Только вчера мы расстались с королевским двором. Не могли бы вы доставить нас к порту? Генерал должен отплыть на английском корабле в Египет. Нам следовало прибыть в порт еще прошлой ночью, но аэроплан расстрелял нашу машину и ранил водителя. Генерал не пожелал оставить солдата. Водитель умер несколько часов назад, и мы его только что похоронили. Теперь мы должны продолжить путь.

– Это был последний корабль из Суды. Теперь вам придется добираться до Сфакии.

– Не могли бы вы взять нас с собой?

– Мы можем подбросить вас на несколько миль. Садитесь, если согласны вместе с нами пару раз сделать небольшой крюк.

Едва они успели двинуться, как переводчик постучал в крышу кабины и крикнул:

– Туда нельзя. Там только немцы!

И, словно в подтверждение его слов, перед ними неожиданно резко затормозил мотоцикл. На мотоциклисте был серый мундир и обтягивающий голову шлем. На Гая из-за мотоциклетных очков смотрели молодые и очень испуганные глаза.

Затем мотоцикл резко развернулся и умчался прочь.

– Ну и что же это, по-вашему, было? – спросил Гай у шофера.

– Похоже, что «джерри», сэр.

– Боюсь, что мы забрались слишком далеко. Пора поворачивать.

Проехав целыми и невредимыми еще несколько десятков метров, они смогли развернуться и двинуться в обратную сторону. Примерно через полмили Гай сказал:

– Мне следовало его застрелить.

– Он не дал нам на это времени, сэр, – ответил водитель.

– Но с другой стороны, ему следовало застрелить нас, – продолжил Гай.

– Думаю, что мы застали его врасплох, так же как и он нас. Никогда не думал, что увижу «джерри» так близко.

Гая слегка утешало то, что Людович не мог увидеть мотоциклиста. Вскоре они, миновав церковь, проехали мимо греческой штабной машины.

– Создается впечатление, что оборону держат только отбившиеся от своих частей солдаты и какие-то нестроевики, – заметил Гай.

Теперь они ехали медленно, чтобы не пропустить следов «Группы Хука». Скоро в кабину грузовика снова постучали. На сей раз стучал Людович.

– Сэр, – сказал он, – генерал знает, где можно разжиться едой.

Руководствуясь указаниями людей в кузове, они вернулись в Суду и нашли расположенный рядом с портом склад. Большая его часть сгорела, но в дальнем углу двора под охраной двух греческих солдат стояли бочки с бензином и было сложено продовольствие. Греки радостно приветствовали своего генерала. На складе хранилось вино, и по всему двору было разбросано множество пустых бутылок.

– Вы не могли бы прихватить и этих солдат? – спросил переводчик. – Как мне кажется, они немного выпили и вряд ли способны идти пешком.

– В машину! – распорядился Гай.

Людович тем временем изучил склад. В нем хранились тюки сена, мешки с рисом, макаронами, сахаром, кофе, вяленая, но тем не менее уже вонючая рыба и большие, классической формы, сосуды с оливковым маслом. Это был не армейский склад, а то, что осталось от какого-то коммерческого предприятия. Людович выбрал сыр, две коробки с вафельными стаканчиками для мороженого и ящик консервированных сардин; одним словом, все то, что можно было употребить, не разводя огня. Вино он тоже прихватил, поскольку оно перед употреблением не требовало тепловой обработки. Назад они ехали не торопясь. Самолеты продолжали долбить какую-то невидимую цель в горах. Греческие солдаты уснули. Генерал успел сменить обувь.

Стоящее в зените солнце палило нещадно, и, когда грузовик, следуя изгибам дороги, свернул в глубину острова, самолеты исчезли. Когда затих звук мотора последнего, наступила тишина, которую можно было ощутить, даже несмотря на шум машины. По обеим сторонам дороги, словно по сигналу, появилось множество фигур. Просидевшие несколько часов в кустах люди сладко потягивались и разминали ноги. У противника был перерыв на второй завтрак.

– Похоже, что это наши парни, – сказал водитель, показывая на двух человек, расположившихся на обочине с противотанковым ружьем.

«Группа Хука» разместилась в большом винограднике. Коммандос сидели в узких окопах вперемежку с бродягами из разгромленных частей. На посаженных в беспорядке узловатых, старых лозах начали формироваться зеленые гроздья. Все офицеры, собравшись группой, расселись в тени навеса для повозок. Это были командиры отрядов «А», «Си» и «X», а также майор из отряда «Би», высадившегося на сутки раньше.

Гай подошел к ним и взял под козырек.

– Доброе утро, сэр. Доброе утро, сэр. Привет, Тони.

После того как Томми был повышен в должности, отряд «X» перешел под командование колдстримского гвардейца по имени Тони Лаксмор. Тони был мрачным, хладнокровным типом, и ему постоянно везло за карточным столом. На приветствие Гая он ответил сердитым вопросом:

– Куда вы запропастились? Мы взмокли, разыскивая вас.

– Разыскивая меня, Тони?

– Не тебя, а штаб «Группы Хука». Для того чтобы получить приказы. Что случилось с вашим майором? Мы его разбудили, но ничего путного добиться не смогли. Он бубнил, что все идет по плану, а приказы развозит офицер.

– Он проголодался.

– А кто сейчас сыт?

– Он совсем не спал?

– А кто спал?

– Он тяжко страдал во время морского перехода. Но как бы то ни было, получите ваши приказы.

Тони Лаксмор взял исписанные карандашом листки, а пока он и другие офицеры изучали распоряжения, Гай отправился к колодцу и наполнил водой свою флягу. Среди домов цвели ладанник и жасмин, но к аромату цветов примешивался кисловатый дух давно немытых человеческих тел.

– Во всем этом нет никакого смысла, – сказал командир отряда «А».

Гай попытался растолковать, что, по мнению командующего, означают слова «плановый отход». Для себя он тоже узнал много нового. Оказалось, что этим утром коммандос по собственной инициативе произвели перегруппировку. Остатки отряда «Би» были полностью расформированы, и весь личный состав пошел на восполнение потерь отрядов «А» и «Си». Лишь отряд «X» сохранил свой штатный состав. В приказы были внесены соответствующие изменения. Гай тщательно записал все в полевой дневник и сделал пометки на карте. Осуществляя все эти формальные процедуры, он чувствовал какое-то странное удовлетворение. После этого безумно усталый посланец штаба покинул этих смертельно уставших людей.

Генерал Мильтиадис все это время сидел в грузовике. Неожиданно его заметил Тони Лаксмор. Генерал принадлежал к тем людям, которых нельзя забыть даже после единственной мимолетной встречи.

– Генерал Мильтиадис, – закричал он, – приветствую вас, сэр. Вы, наверное, меня не помните. Вы останавливались у моих родителей в Рэкхеме, когда сопровождали короля.

Генерал улыбнулся всеми своими морщинами. Он не помнил ни Тони, ни его родителей, ни старинный дом с колоннами, где провел ночь, ни фермы, где его угощали ирландским рагу, ни стоящего на столбах укрытия, из которого совсем недавно (а может быть, и в прошлом веке) убил фазана. Генералу было уже за семьдесят. В юности он воевал с турками и был много раз ранен. В зрелом возрасте политики неоднократно отправляли его в ссылку. В старости он снова стал бездомным, но по-прежнему следовал за своим королем. Генерал Мильтиадис не видел разницы между казармами, пансионами, дворцами, домами английских помещиков и разрушенными строениями на поле брани.

Старик легко соскочил с грузовика, а за ним, держа в каждой руке по оплетенной соломой бутылке, последовал его переводчик.

– Генерал просит вас всех выпить с ним вина.

Когда кружки были наполнены, выяснилось, что генерал владеет кое-каким английским. Он предложил тост, состоящий из единого слова.

Без какого-либо намека на иронию во взгляде он сказал:

– Победа!

– А вы, старшина, с нами не выпьете? – спросил Гай.

– Благодарю вас, сэр, но я уже прополоскал горло.

* * *

«Капитана Краучбека, – написал Людович, – радует то, что генерал Мильтиадис – настоящий джентльмен. Ему очень хочется верить, что войну ведут именно такие люди. Но в наше время все джентльмены, увы, очень стары».

Людович сидел на горячем камне чуть в стороне от остальных. Сыр, вафли и сардины были честно поделены. Некоторые солдаты жадно съели все. Что касается Людовича, то он приберег значительную часть своей доли, назвав ее неприкосновенным запасом. Каждый получил по кружке вина. Затем солдаты один за другим погрузились в сон, воспользовавшись одеялами, чтобы защитить колени от лучей палящего солнца. Генерал Мильтиадис с помощью карты и переводчика пытался рассказать о кое-каких особенностях местного ландшафта, которые можно было бы использовать для того, чтобы доставить врагу некоторые неудобства. Майор Хаунд оказался весьма невнимательным слушателем. Когда генерал на некоторое время в одиночестве удалился в укромный уголок, майор сказал Гаю:

– Зачем ты его сюда доставил? Как нам от него избавиться?

– Чуть позже я хотел его отвезти к командующему.

– А я начал подумывать о передислокации.

Гай попытался рассказать начальнику штаба о произведенных в частях изменениях, но тот не стал его слушать.

– Хорошо-хорошо, все это на их ответственности.

Его уже ничего не интересовало.

Затем Гай улегся, чтобы поспать. Генерал тоже прилег. Людович уже спал. И лишь Фидо держал широко открытыми свои проницательные, но все же немного растерянные глаза.

Долго спать им не пришлось. Ровно в два часа раздался гул моторов, и по склону холма разнеслись отчаянные крики: «Самолеты! Все в укрытие! Укрытие! Укрытие!»

Майор Хаунд неожиданно оживился:

– Укрыть все металлические предметы. Убрать карты. Спрятать колени. Прикрыть лица. Вверх не смотреть.

«Юнкерсы» шли строем. На вторую половину дня у них, видимо, были другие планы. Чуть ниже штаба «Группы Хука» находилось ярко-зеленое кукурузное поле овальной формы. Такие вкрапления можно часто встретить на холмах Средиземноморья. Именно этот зеленый клочок пилоты избрали в качестве ориентира. Каждая из машин шла вначале к нему, затем совершала вираж на восток и, пролетев примерно милю, сбрасывала бомбы, стреляла из пулемета, разворачивалась и удалялась в сторону моря. Эта операция была точной копией той, которую Гай наблюдал утром на другой стороне дороги. Аэропланы один за другим шли в пике.

– Какую, черт побери, цель они преследуют? – спросил, ни к кому не обращаясь, Гай.

– Помолчи, ради всего святого! – сказал Фидо.

– Вряд ли они нас слышат.

– Все равно, помолчи!

– Фидо, если мы поставим пулемет на треногу, то не промахнемся.

– Не двигаться! Я запрещаю тебе любое движение.

– Я догадался, что они делают. Немцы расчищают дорогу своей пехоте для фланговых ударов.

– Да заткнись же ты наконец!

Генерал продолжал безмятежно спать. Все остальные проснулись, но оставались лежать недвижно и молча, словно их загипнотизировал этот происходящий в небе монотонный механический процесс.

Бомбы рвались несколько часов. Когда оцепеневшим, съежившимся людям стало казаться, что это никогда не кончится, бомбежка внезапно прекратилась. Как только гул последнего самолета затих и наступила тишина, на склонах холмов закипела жизнь. Солдаты начали шнуровать ботинки и собирать немногие, сохранившиеся у них пожитки. Оказавшиеся в расположении штаба группы дезертиры тихо побрели к дороге.

– Думаю, – сказал, осмелившись поднять голову, Фидо, – что Рутса и Слимбриджа мы больше никогда не увидим. Так же как и их грузовик. Мы остались в безвоздушном пространстве, лишившись тылового отделения штаба.

– И командира бригады. Честно говоря, не понимаю, затем тебе вообще нужен штаб.

– Верно, – согласился Фидо. – Я тоже этого не понимаю.

Он снова поджал хвост, и стало ясно, что по каким-либо правилам он больше играть не способен.

– Осмелюсь предположить, что хотя бы минимальная координация действий может оказаться небесполезной, – попытался вдохновить его Гай.

– Не понимаю, что ты хочешь этим сказать.

– Я тоже не понимаю, Фидо. Совершенно не понимаю и поэтому отправляюсь спать.

– Думаю, что будет лучше, если я отправлю генерала к генералу. Как ты считаешь?

– Поступай как знаешь.

– В грузовике?

– Да. Он сможет за нами вернуться.

Гай отошел в сторону и нашел место с относительно небольшим количеством колючек. Он улегся и стал смотреть в небо. Солнце еще не зашло, но в небе над ними уже висел месяц – тонкий матовый мазок по краю затененного диска. Прежде чем уснуть, Гай почувствовал вокруг себя какое-то шевеление… Греки… Людович… Грузовик.

Когда он проснулся, месяц уже плыл среди звезд. А над Гаем, сопя и почесываясь, стоял Фидо.

– Который час, Гай?

– Побойся бога, Фидо. Неужели у тебя нет часов?

– Я, наверное, забыл их завести.

– Половина десятого.

– Всего-то? Я думал, что гораздо больше.

– Как видишь, нет. Ты не станешь возражать, если я еще вздремну?

– Людович и грузовик пока не вернулись.

– В таком случае тем более не стоило меня будить.

– Кроме того, с ними уехал и мой денщик.

Гай снова уснул, но, как выяснилось, ненадолго. Фидо снова теребил его за плечо.

– Который час, Гай?

– Разве ты не поставил свои часы, когда я сообщал тебе время прошлый раз?

– Нет. Я по непонятной причине забыл это сделать. Они тикают, но на них лишь семь пятнадцать.

– Сейчас четверть одиннадцатого.

– Людович еще не вернулся.

Гай снова уснул – на сей раз не так глубоко. Он вертелся с боку на бок и постоянно просыпался. Время от времени до него долетал шум моторов проходящих по дороге машин. Позже он услышал винтовочный выстрел и шум мотоциклетного двигателя. Мотоцикл остановился, после чего последовал какой-то возбужденный разговор. Гай взглянул на часы – стрелки показывали полночь. Ему по-прежнему хотелось спать, но стоящий рядом с ним Фидо орал:

– Где сержант Смайли? Штаб бригады немедленно уходит. Всем подъем!

– Что, черт возьми, это значит?

– Кончай донимать меня своими вопросами. Вставай!

Оказалось, что весь личный состав штаба «Оперативной группы Хука» на данный момент насчитывает восемь человек. Фидо, вглядевшись в едва видные в свете юной луны лица подчиненных, спросил:

– Где остальные?

– Убыли со старшиной, сэр.

– Больше мы их не увидим, – с горечью произнес Фидо. – Вперед!

Однако двинулись они вовсе не вперед, а назад. Фидо шел первым, задав очень высокий темп. Полусонному Гаю вначале хватало сил лишь на то, чтобы не отставать от него. Примерно через милю он попытался заговорить:

– Что случилось?

– Противник. Со всех сторон. Выходит на дорогу с обоих флангов.

– Откуда ты знаешь?

– Коммандос ведут бой.

Других вопросов Гай задавать не стал. Он берег дыхание для марш-броска. Сон не принес облегчения. Последние двадцать четыре часа измотали и лишили сил всех, а Гай был лет на десять старше большинства этих людей. Фидо, собрав все силы, смотрел прямо перед собой в звездные сумерки. Молодая луна опустилась за горизонт. Они двигались медленнее, чем в обычном походном марше, но все же быстрее всех тех, кто одновременно с ними передвигался по дороге. Они обгоняли одинокие тени, едва волочащие ноги пары и медленно тащившиеся в том же направлении призрачные группы – видимо, остатки каких-то разгромленных частей. Они оставляли за собой и крестьян с их ослами. После часа ходьбы Гай спросил:

– Где мы собираемся остановиться, Фидо?

– Только не здесь. До рассвета нам надо продвинуться как можно дальше.

Когда они шли через опустевшую деревню, Гай спросил:

– Может быть, остановимся здесь?

– Нет. Слишком очевидная цель. Надо продолжать.

Кое-кто из их группы уже начинал отставать.

– Я должен отдохнуть минут десять, – сказал Гай. – За это время к нам подтянутся остальные.

– Нет. Здесь нет укрытия.

Дорога в этом месте шла по склону холма, с одной стороны находился крутой склон, а с другой – пропасть.

– Если мы сейчас остановимся, то этой ночью уже не двинемся.

– Возможно, ты в чем-то прав, Фидо. Но в любом случае попридержи шаг.

Но Фидо легко не сдался. Майор без остановки провел отряд еще через одну брошенную жителями деревню. Хаунд теперь шагал медленно, но по-прежнему весьма решительно. Через некоторое время вдоль дороги появились деревья, а далее вновь следовало открытое пространство.

– Остановись здесь, ради всего святого, Фидо.

– У нас еще добрый час темноты. Надо продолжать путь, пока можно.

– Я больше не могу и останавливаюсь со своим отделением здесь.

Фидо спорить не стал. Резко развернувшись, он сошел с дороги и сел на камень под деревьями. Видимо, это был фруктовый сад. Гай остался на дороге ждать, когда подтянутся остальные.

– Мы развернем штаб здесь, – вдруг ни к селу ни к городу заявил Фидо.

Солдаты, спотыкаясь, свернули с дороги и перелезли через невысокое каменное ограждение сада.

Гай улегся и уснул неспокойным сном.

Фидо не спал до рассвета. Майор сидел, обняв колени, и предавался мечтам без всякой надежды на то, что эти мечты когда-либо осуществятся. Он оказался в шайке воров. Поскольку Хаунд не сомневался в предательстве Людовича и подозревал, что Рутс и Слимбридж тоже предатели, он начал формулировать обвинения для своего выступления в военно-полевом суде. Продумав возможности созыва подобного судилища, он пришел к выводу, что они приближаются к нулю. Так же как и его собственное участие в заседании в качестве свидетеля. Тем временем взошло солнце, путники, которых стало значительно меньше, стали искать убежище, и Фидо задремал.

Когда он проснулся, его взору открылась довольно странная картина. По дороге двигалась колонна волосатых людей. Не просто небритых, а бородатых и с копнами темных волос на головах. Бородачи, численностью до батальона, размахивали флагами разного размера и вида. В основном это были привязанные к палкам рубашки и обрывки ткани. Впрочем, некоторые из них несли целые простыни, развернув их как навес над головой. Одеты они были страшно пестро. Гай Краучбек разговаривал с их лидером на каком-то иностранном языке.

Фидо высунул голову из-за стены и крикнул:

– Гай, Гай, кто это?

Гай закончил разговор и, вернувшись к Фидо, пояснил:

– Пленные итальянцы. Не самые счастливые люди, надо сказать. Парни сдались грекам несколько недель назад на границе с Албанией. С тех пор они переходили с места на место, до тех пор пока не присоединились здесь к отступающим. Те приказали итальянцам отправиться к немцам, и пленные негодуют, поскольку это не позволит им перебраться в Египет. Руководит военнопленными чрезвычайно энергичный доктор, который заявляет, что данное распоряжение противоречит международной конвенции, запрещающей освобождать не страдающих от ран пленных до полного окончания враждебных действий. Более того, ему почему-то взбрело в голову, что на острове полным-полно диких австралийцев, которые их всех убьют, если захватят. Доктор требует для пленных армейского эскорта.

Этот рассказ Фидо не развеселил. Он лишь сказал:

– Я не слышал о международных конвенциях, которые запрещают освобождение.

Через один-два года слово «освобождение» приобретет иной, более зловещий, смысл. В этот день Гай впервые познакомился с его новейшим значением.

Итальянцы печально прошествовали мимо, и, когда на них с ревом спикировал первый самолет, они еще не успели скрыться из виду. Некоторые из них замерли на месте, продолжая размахивать флагами, а все другие бросились врассыпную. Последние поступили более мудро. Немец дал по толпе на дороге длинную очередь. Несколько человек упали, а остальные разбежались. Немецкий самолет, сделав разворот, вернулся и снова открыл огонь.

– Если эти парни продолжат привлекать внимание авиации, то австралийцы их действительно прикончат, – сказал Гай.

Немец тем временем улетел искать другие цели.

Взбешенный доктор вернулся на дорогу и осмотрел упавших. Он громко попросил помощи, и к нему тут же присоединились два итальянца и англичанин. Совместными усилиями они перетащили раненых и умирающих в тень. Белые флаги остались валяться в пыли.

Гай уселся рядом с Фидо и сказал:

– За ночь мы прошли долгий путь.

– Миль двенадцать, наверное. Я должен найти командующего и доложить ему.

– Доложить о чем? Может быть, нам прежде стоит узнать, что действительно происходит?

– Каким образом?

– Я могу попробовать это выяснить.

– Да, конечно. Ты съел весь свой вчерашний рацион? Я съел.

– Я тоже. Но гораздо важнее то, что мне страшно хочется пить.

– Возможно, мы смогли бы найти что-нибудь в деревне, которую только что миновали. Яйца или что-то в этом роде. Мне показалось, что я слышал кукареканье. Почему бы тебе не прихватить с собой денщика и сержанта Смайли, чтобы прислать их назад с тем, что вы там найдете?

– Я предпочел бы отправиться в одиночку.

Чтобы отправить в деревню отряд мародеров приказом, Фидо не хватило духу.

Гай ушел, оставив под командованием майора Хаунда одного писаря, трех связистов и свое отделение разведки. Поскольку ни один устав ничего не говорил о тактике использования подобного рода подразделений, личный состав штаба «Оперативной группы Хука» завалился спать. Неподалеку от них находилась вымоина, с лужей стоячей воды на дне. Два или три человека – не из его подчиненных – мыли в этой луже ноги. Присоединившись к ним, Фидо погрузил ноги в охладившуюся за ночь воду.

– Я бы на вашем месте не стал ее пить, – сказал Фидо, увидев, как один из солдат пьет из ладони.

– Не могу по-другому, приятель. Выбросил флягу вчера, после того как она опустела. Сколько нам еще топать?

– До Сфакии? Миль двадцать, наверное.

– Могло быть и хуже.

– Но впереди длинный крутой подъем.

Солдат внимательно изучил свои ботинки и сказал:

– Думаю, продержатся. А если продержатся они, то продержусь и я.

Подождав, когда ноги высохнут, Фидо выбросил носки и натянул хранившуюся в его вещевом мешке свежую пару. Затем он изучил свои ботинки. Обувь могла выдержать еще много недель непрерывной ходьбы, но сможет ли выдержать это Фидо? Он чувствовал, что впадает в сильную апатию, и, кроме того, у него кружилась голова. Самое малое движение требовало усилий. Оглядевшись, он увидел недалеко от себя проходящую под дорогой трубу, по которой во время ливней стекали излишки воды. Лужа на дне выемки являлась реликтом последних ливней. Труба была большой, совершенно сухой, чистой и казалась весьма гостеприимной. Держа в руках ботинки, Фидо на цыпочках подошел к устью водовода. Присев на корточки, он увидел в другом конце зеленую тихую долину. Между ним и долиной была темная пустота, и долина казалась чудесной, заключенной в круглую рамку картиной. Фидо забрался в трубу и полз по ней до тех пор, пока зеленые ландшафты с обоих концов не обрели примерно одинаковый размер. Расстегнув все пряжки и крючки, он снял и положил рядом с собой свое снаряжение. Оказалось, что желоб является весьма подходящей по форме опорой для его испытывающей постоянную боль спины. Фидо улегся и затих, как спасающаяся от охотников лисица или как маршал авиации под бильярдным столом.

Его ничто не беспокоило. Немцы в этот день занимались высадкой подкрепления и поиском в море спасательных судов противника. Здесь же не было ни бомб, ни пуль. Остатки «Оперативной группы Хука» катились над его головой, но Фидо ничего не слышал. Никакие звуки не проникали в его конуру, однако его терзали два чувства – голод и жажда получать приказы. Он должен или их удовлетворить, или погибнуть. День тянулся невыносимо долго. Ближе к вечеру им овладело непреодолимое беспокойство. В надежде приглушить чувство голода он закурил последнюю сигарету. Курил он медленно и жадно – до тех пор, пока горящий окурок не стал обжигать кончики пальцев. Когда он сделал последнюю долгую затяжку, дым, видимо, коснулся какого-то особенно чувствительного нерва диафрагмы, и Фидо начал икать. Его мучили спазмы. Фидо попытался вытянуться во всю длину, но это не помогло, и ему пришлось выползти на воздух. Несмотря на все возбуждение, он двигался медленно и сосредоточенно, словно в замедленной съемке. Выбравшись на дорогу, он уселся на невысоком каменном ограждении. Мимо него двигались люди. Некоторые тащились, глядя в землю, другие не сводили глаз с высящихся впереди гор. Наступило то время, когда молочный серп луны стал казаться особенно четким и ярким. Но ничего этого Фидо не видел. Каждый новый приступ икоты заставал его врасплох. Сознание между приступами оставалось затуманенным, а глаза пустыми. В ушах стоял непрерывный шум, похожий на далекое стрекотание кузнечиков.

Неожиданно в его сознание вторгся внешний мир. К нему приближался автомобиль. Машина шла медленно, и, когда Фидо, поднявшись на ноги, замахал руками, она остановилась. Это была небольшая, видавшая виды спортивная машина – недавняя гордость какого-то представителя критской золотой молодежи. На заднем сиденье находился залитый кровью новозеландский майор. Майора поддерживал стоящий на коленях ординарец. Эта сцена казалась отвратительной пародией на сцену смерти из какой-то знаменитой оперы. На пассажирском месте сидел майор из новозеландских частей, а за рулем – молодой офицер. И тот и другой выглядели страшно утомленными.

Бригадир открыл глаза и сказал:

– Не останавливайся. Поезжай дальше.

– Я должен попасть в штаб, – сказал Фидо.

– Мест нет. Мой начальник штаба совсем плох. Его надо как можно скорее доставить на перевязочный пункт.

– Я начальник штаба «Оперативной группы Хука». У меня есть срочное и весьма важное сообщение для командующего. Сделать это я должен лично.

Бригадир поморгал, прищурился и, восстановив этими действиями всю мощь своего разума, сказал:

– «Оперативная группа Хука»? «Группа Хука». Это вы и есть арьергард?

– Да, сэр. И мне сообщили, что командующий срочно требует наш доклад.

– Что ж, это меняет дело, – буркнул бригадир. – Думаю, что вы имеете преимущество. Сваливай, Джайлс. Мне очень жаль, но дальше тебе придется топать своим ходом.

Изможденный молодой офицер не произнес ни слова. Вид у него был ужасный. Он выбрался из машины, и место за баранкой занял бригадир. Юноша прислонился к теплой каменной стене ограды и посмотрел вслед медленно уезжающей в сторону гор машине.

Некоторое время все молчали, за исключением бредившего на заднем сиденье раненого. Крайняя усталость привела бригадира в состояние, близкое к сенильности, и коматозные периоды сменялись у него периодами резкого раздражения. На какой-то момент усилия, потребовавшиеся для принятия решения, полностью лишили новозеландца сил. Лишь крошечный участок его мозга продолжал жить, и с помощью этого участка он вращал руль, тормозил или переключал передачу. Темнота сгущалась, а дорога шла зигзагами.

Фидо, пребывая словно в полусне, припоминал кошмарный марш прошлой ночи, когда каждая миля измерялась кровавыми мозолями, потом, голодом, жаждой и приступами апатии. Сейчас же он без каких-либо усилий продвигался в нужном направлении, обгоняя смертельно усталых людей, совсем недавно проходивших мимо него. Икота не проходила, возвращаясь к нему с завидной регулярностью.

– Да заткнись же ты! – рявкнул бригадир.

– Простите, сэр.

– Я не могу вести машину, пока ты издаешь эти адские звуки.

– Простите, сэр.

Второй начальник штаба непрерывно бормотал:

– От частей нет донесений. Почему нет донесений от частей?

Бригадир снова умолк. Его разум, как рот у золотой рыбки, широко распахнулся, а затем снова захлопнулся. Некоторое время спустя он опять заговорил:

– Этот чертов арьергард! Нас прихватили в тот момент, когда мы были без штанов. Мы еще и позавтракать не успели, как нас начали обстреливать из этого проклятого миномета. Тогда Чарли и схлопотал осколок. Где был этот ваш треклятый арьергард? Что случилось? Введи меня в картину.

Выйдя из своего блаженного транса, Фидо сказал первое, что пришло ему в голову.

– Крайне неустойчивая обстановка, – произнес он, сопроводив свои слова икотой. – Обход с флангов. Просачивание на стыках. Высокая активность патрулей. Разведки боем. Прорыв обороны всеми силами. Элемент неожиданности. Организованный отход.

Дальше бригадир слушать не стал.

– Понятно, – сказал он. – Краткое изложение, дающее полную картину.

Засим последовали две мили прекрасной страны снов. Сладкие грезы прервал очередной сердитый вопрос:

– И что же ты собираешься докладывать генералу?

– Оперативное состояние, – ответил не задумываясь Фидо. – Час за часом. Выполнение приказов. Получение новых приказов. Информация. Планы. Дальнейшие тактические шаги! – неожиданно для самого себя выкрикнул он.

– Правильно, – одобрил его бригадир. – Совершенно правильно.

Опершись грудью на баранку, он внимательно вглядывался в темноту. Машина преодолевала крутой подъем, двигаясь по краю обрыва со скоростью бредущих в том же направлении утомленных солдат. Бригадир вел машину без каких-либо происшествий. Ему везло так, как обычно везет лунатикам.

Фидо уже стало казаться, что все неприятности остались в прошлом, но когда бригадир снова заговорил, в его голосе звучала ярость.

– Убирайся отсюда, мерзавец! – рявкнул он.

– Не понимаю, сэр…

– Кем ты, дьявол тебя побери, себя вообразил, занимая место Джайлса? Да он стоит шестерых таких, как ты! Вылезай и топай дальше пешком, негодяй!

– Я, сэр?

– Ведь ты же негодяй, не так ли?

– Никак нет, сэр, – сказал Фидо, и его икота мгновенно прекратилась.

– Вот как? – Отрицание, похоже, повергло бригадира в замешательство, и он продолжил: – Прости, значит, я ошибся. Но тем не менее ты все-таки вали из автомобиля и продолжай путь пешим ходом. Ведь ты же так или иначе мерзавец.

Однако машину он не остановил и вскоре начал насвистывать сквозь зубы. Фидо задремал. Так они проехали до верхней точки перевала, где неожиданный, резкий толчок вернул их к действительности. Автомобиль столкнулся с чем-то очень большим, черным и массивным.

– Что за чертовщина? – спросил бригадир.

Поскольку они двигались с малой скоростью, серьезных повреждений их машина не получила. Клаксон, во всяком случае, работал, и бригадир попытался пробить пробку с помощью его отвратительного рева.

– Да заткни же ты свою трубу, – послышался из темноты чей-то незлобный протест.

– Какого черта они остановились? Вылезай из машины и заставь их шевелиться.

Фидо выбрался из автомобиля и ощупью обошел препятствие. Оказалось, что это порожний грузовик. Перед ним стоял другой грузовик, а перед тем – еще один. Фидо ощупью двинулся дальше и оказался в цепочке других людей, карабкающихся по неровному склону в сторону от дороги. Он смог рассмотреть, что с противоположной стороны дорога отсутствует. Ее полотно, рухнув в долину, превратилось в крутую каменную осыпь. На противоположной стороне провала начинался спуск. Какой-то офицер скатывал камни вниз и кричал:

– Мне нужны люди. Возможно, мы сможем расчистить путь! Требуются добровольцы.

На его призывы никто не откликнулся.

– Что случилось? – спросил у него Фидо. – Бомба?

– Наши саперы. Взорвали дорогу без приказа и ушли. Я бы отправил их под трибунал, даже если бы это было мое последнее действие в жизни. Даже если мне пришлось бы провести остаток этой вонючей войны за решеткой. Мне известны их имена. Помогите, ради всего святого.

– Вам не справиться.

– Я должен. Через перевал скоро должны пройти пять тысяч человек.

– Я доложу об инциденте, – сказал Фидо. – Я направляюсь в штаб и лично доложу генералу.

– Было бы гораздо лучше, если бы вы помогли.

– Я должен идти, – непреклонно ответил Фидо.

Обойдя обвал по склону горы, он вновь вышел на дорогу и вскоре спустился на равнину. Равнину, ведущую к морю. К этому времени Фидо вычеркнул из памяти одинокого энтузиаста, раздражительного бригадира-новозеландца и умирающего майора. Его разум уснул, уютно свернувшись клубочком, а падающее вперед тело вынуждало переставлять онемевшие ноги, приближая его к вожделенному морю.

* * *

Штаб гарнизона острова Крит размещался в цепи пещер. Фидо нашел штаб вскоре после полуночи. Там царили порядок и воинская дисциплина. Его остановил часовой. После того как Фидо представился, он указал ему нужное направление. Фидо немного постоял на козьей тропе, подобно пьянице, собирающемуся с силами, прежде чем присоединиться к трезвой компании. Только теперь, когда его утомительное странствие закончилось, до него дошло, что докладывать ему собственно нечего. Никаких вопросов у него не было, так же как и любых иных причин тревожить начальство. Его вел инстинкт, именно так пес ищет по запаху своего хозяина. Но в отличие от собаки он не мог положить перед боссом искупительную крысу. Фидо оказался скверным псом, пустившимся в бега и изрядно замаравшимся во время бегства каким-то дерьмом. Теперь ему хотелось вилять хвостом и лизать наказующую длань.

Нет, это не сработает. Дремлющий разум Фидо постепенно вернулся к жизни так, как возвращались к жизни склоны холмов после окончания бомбежки. Перед входами в пещеры высились жиденькие баррикады из камней, а сами входы были прикрыты армейскими одеялами. Он заглянул в первую пещеру и увидел отделение связистов, сидевших вокруг освещенной фонарем «летучая мышь» полевой радиостанции. Связисты, судя по всему, безуспешно пытались связаться с Каиром. В следующей пещере царила тьма. Фидо зажег фонарик и увидел с полдюжины спящих людей, а над ними превращенный в полку скальный выступ. На полке стояла коробка очень знакомого вида. Крайне осторожно, но, как казалось ему, весьма отважно он прокрался в пещеру и украл шесть галет. Все, что оставалось в коробке. Затем майор Хаунд устроил себе роскошный пир при свете звезд. Смахнув с губ крошки, он предстал перед командующим.

Слишком низкий потолок не позволил ему встать по стойке «смирно». Сильно ударившись головой о каменный свод, он согнулся и отдал честь пыльному полу под своими ногами.

Вождь проигравшего битву племени сидел на корточках, словно шимпанзе в зоопарке. Верховный вождь, похоже, узнал Фидо.

– Входите, – сказал он. – Надеюсь, все идет хорошо.

– Так точно, сэр, – плюнув на все, ответил Фидо.

– Готовы ли они принять этой ночью тысячу человек? Как действуют КПП? Установленная приказом очередность, как я надеюсь, соблюдается?

– Я прибыл из «Оперативной группы Хука», сэр.

– Вот как. А я считал, что вы явились с побережья. Я жду оттуда доклада.

– Три часа назад алебардщики доложили обстановку, – вмешался начальник разведывательной части штаба. – Как вам известно, они ведут оборонительный бой в Бабали-Инн. Еще до рассвета они пройдут через ваше расположение. Ваши люди находятся на позициях?

– Так точно, сэр, – соврал Фидо.

– Отлично. Этой ночью флот выгрузил продовольственные припасы. Их вывалили в окрестностях Сфакии. Заместитель генерала-квартирмейстера выдаст вам письменное разрешение ими распоряжаться. Пищи хватит, чтобы не умереть с голоду до того момента, когда вас начнут кормить немцы.

– Но разве нас не эвакуируют, сэр?

– Нет, – ответил генерал. – Нет. Боюсь, что это будет невозможно. Флот делает все, что в его силах, и делает великолепно. Но кто-то должен остаться, чтобы прикрыть окончательный отход. «Оперативная группа Хука» прибыла на остров последней и, боюсь, что уйти ей придется тоже последней. Простите, но это так.

Здесь были не беззубые старцы, которых держат в строю только в честь их прошлых заслуг. В штабе гарнизона острова Крит работали клыкастые парни, готовые приносить человеческие жертвы.

– Как у вас с деньгами? – спросил кто-то из штабистов.

– Простите, сэр?

– Некоторым из вас, возможно, придется самостоятельно небольшими группами добираться до Александрии. Надо будет покупать лодки. Их здесь называют «каики». Для этого вам потребуются драхмы. – Он поднял крышку чемодана, открыв взору то, что могло быть результатом удачного грабежа банка. – Прошу вас.

Фидо взял две толстые пачки тысячных банкнот.

– И запомните, – продолжал штабист, – как только враг поднимет голову, разбейте в кровь его сопатку.

– Так точно, сэр.

– Вы уверены, что вам этих денег достаточно?

– Думаю, что достаточно, сэр.

– Что ж, в таком случае желаю удачи.

– Удачи. Удачи. Удачи, – эхом откликнулись на слова офицера другие вожди побежденного племени.

Фидо взял под козырек, повернулся на каблуках и вышел на свежий воздух.

Он миновал часового и, покинув мир порядка и воинской дисциплины, снова оказался один на один с дикой природой. Где-то совсем близко, на расстоянии одного перехода, находились море и флот. Чтобы добраться туда, надо всего лишь продолжить спуск. Батарейки в фонаре почти разрядились, поэтому он освещал себе путь одиночными вспышками, вызывая тем самым крики в окружающем кустарнике.

– Убери этот чертов свет!

Фидо продолжил спуск.

– Убери свет!

Неожиданно совсем рядом с ним прогремел выстрел. Он услышал, как за его спиной в камень ударила пуля и, срикошетив, пролетела со свистом над ухом. Фидо бросил фонарь и перешел на медленную рысь. Вскоре он потерял тропу и брел, спотыкаясь, от одного утеса к другому до тех пор, пока не наступил на нечто, что в лунном свете казалось ровным, округлым и прочным. Это округлое и прочное было вершиной дерева, корни которого уходили в землю двадцатью футами ниже. Теряя в полете греческую валюту, он без особого ущерба для здоровья падал с одной ветви на другую. Достигнув земли, Фидо покатился по склону все ниже и ниже. Движение закончилось лишь тогда, когда его остановил густой кустарник. Он лежал в темноте на мягкой траве, вдыхая чудесные запахи. Казалось, что его перенес сюда добрый Зефир из греческого мифа. Тишину нарушал лишь шум падающей воды. Где-то далеко, вне поля его зрения и вне зоны слуха, от берега отходили переполненные суда. Военные корабли уходили в море, а Фидо тем временем крепко спал.

Вокруг мшистой постели Фидо росли тимьян, душица, дикий бадьян и мирт. Когда солнце поднялось над поросшим пучками травы обрывом, их аромат заглушил кислый запах его страхов.

Родник был украшен, освящен и обращен в христианство. Его вода блестела и пузырилась в двух рукотворных чашах. В природной скале над ним была вырублена арка. Чуть выше арки располагалась доска с изображением головы какого-то святого. Под ударами всех стихий голова изрядно выцвела, но все же была вполне различима.

Проснувшись в этих райских кущах, Фидо увидел над собой фигуру, словно сошедшую со страниц какой-то страшной сказки. Сказочный тип обжигал его яростным взглядом. У типа был вид патриарха, а его одеяние, как казалось Фидо, – фантасмагорическим. На нем были куртка из козлиной шкуры, широкий малиновый кушак с заткнутым за ним антикварным вооружением и штаны в стиле Абдула Проклятого. Икры босых ног были обмотаны тканью.

– Доброе утро, – сказал Фидо. – Я англичанин и, следовательно, ваш союзник. Я воюю с германцами, и я хочу есть.

Критянин ничего не ответил. Вместо этого он вытянул руку с епископским посохом и, умело зацепив вещевой мешок Фидо, подтянул добычу к себе.

– Эй, что ты делаешь?

Старик вытряхнул из мешка пожитки Фидо, внимательно их изучил и принялся укладывать в свою сумку. Он отправил туда даже безопасную бритву и тюбик с бритвенным кремом. Затем он вывернул мешок наизнанку, потряс его и вознамерился выбросить, но затем передумал и повесил себе на шею. Фидо с изумлением наблюдал за его действиями. Когда его терпение окончательно лопнуло, он крикнул:

– Верни все назад, или я буду стрелять!

Старец взглянул на Фидо так, словно тот был его отбившимся от рук правнуком. Фидо достал пистолет. Критянин со вновь пробудившимся интересом посмотрел на оружие, удовлетворенно кивнул и сделал шаг вперед.

– Стой, – крикнул Фидо, – стреляю!

Но онемевший палец на спуске никак не желал сгибаться. Старик наклонился, но Фидо не пошевелился. Корявая рука прикоснулась к его пальцам и нежно освободила рукоятку. Гость из страшной сказки пару секунд смотрел на пистолет, а затем, снова кивнув, сунул его за малиновый пояс рядом с многочисленными кинжалами. Затем он повернулся и стал молча подниматься по склону холма.

Фидо разрыдался.

Он пролежал все утро. Ему не хватало ни сил, ни воли, чтобы двигаться. Время от времени ему грезились страшные сны, а иногда он, преодолевая окутавший его сознание туман, пытался осмыслить положение. Его со всех сторон окружали враги. Ночью кто-то пытался его застрелить. Кто это был – немец, австралиец или критянин – не имело значения. Весь мир был против него. В полдень он подполз к фонтану и сунул свою лысую голову под струю воды. Лишь после этого Фидо понял, насколько голоден. Вчера он услышал о запасах пищи на берегу моря. Ручей наверняка должен привести его к морю, к берегу, к еде. В его кармане лежит выданная штабом доверенность на получение пищи. Фидо, даже находясь в столь критическом состоянии, не до конца утратил веру в магию официальных бумаг. Документы сулили ему спасение. Он поднялся и, шатаясь словно пьяный, продолжил свой путь.

Скоро дорога сузилась и превратилась в узкий каньон. Тропа то и дело переходила с одной стороны ручья на другую. Фидо двигался очень медленно и часто отдыхал, прислонившись к скале. В тишине одной из этих остановок до него долетел какой-то ужасный, вызывающий озноб звук. Кто-то двигался по ручью ему навстречу. Спасения не было. С обеих сторон возвышались вертикальные стены. Он мог либо бежать назад, либо стоять, ожидая решения своей судьбы. Фидо остался ждать. Шаги приближались, и его нервы не выдержали. Он отважно бросился на свидание с роком:

– Сдаюсь! Я безоружен. Я нонкомбатант. Не стреляйте!

Фидо закрыл глаза, а затем чей-то голос произнес:

– Майор Хаунд, сэр? Вы не в себе. Попробуйте это, сэр.

Фидо сел. Ему казалось, что нижняя часть его тела холодна как лед, а голова пылает огнем. Ему грезилось, что над ним, протягивая ему бутылку, склонился призрак старшины Людовича. Терпкое тепловатое вино полилось ему в рот и потекло по подбородку и груди. Фидо глотнул, закашлялся, немного побулькал, а затем к нему постепенно начало возвращаться сознание. А прислонившийся к противоположной стене Людович стал все больше и больше принимать человеческий облик.

– Какая счастливая встреча, сэр, если так можно выразиться, – сказал старшина. – Вы сможете пройти еще милю? Обед готов.

Обед. Фидо сунул руку в нагрудный карман рубашки-сафари. Когда он ее вынул, в его дрожащих пальцах был документ, выданный заместителем генерала-квартирмейстера, а на землю, порхая словно бабочки, посыпались банкноты – тысяч на сорок или пятьдесят.

– Обед, – пролепетал он.

Людович изучил документ, разгладил смятый листок и сунул его себе в карман. Затем он аккуратно собрал банкноты, протянул руку, резким рывком поставил Фидо на ноги и пошел вниз по течению ручья.

Ущелье вскоре расширилось, превратившись в неширокую долину, огражденную с обеих сторон крутыми скалами и открытую в сторону моря. Людович сошел с тропы и двинулся по каменистому подножию утеса. Путь был трудным. Фидо едва тащился за ним и примерно через полчаса ходьбы взмолился:

– Старшина, подождите. Я больше не могу.

Он произнес это таким умирающим голосом, что звук его же шагов заглушил эту мольбу. Старшина Людович продолжал идти, не замедляя шага, а Фидо застыл на дрожащих ногах в молитвенной позе. Он стоял, уронив голову на грудь и закрыв глаза. И в этот вовсе не благочестивый миг на несчастного снизошла милость свыше. Она явилась в виде едва уловимого, но такого чудесного аромата. Фидо поднял опущенный нос и принюхался. Он услышал зов. Зов этот звучал так же ясно, как рог Роланда. Трубный звук звал его к жизни. До него, заглушая тонкую гармонию благоухания цветов с вьющимися над ними пчелами и запаха прошлогодней мертвой листвы, долетел громогласный, словно органная музыка, аромат кухни. Этот запах звал к жизни, пьянил, требовал немедленных действий. Он рванулся вперед. Догнал и обогнал Людовича. Следуя велению своего обонятельного органа, Фидо, ловко лавируя между скалами, легко взбирался по предательской каменной осыпи. С каждым отчаянным шагом сладкий аромат становился все сильнее. И вот перед ним высоко в скале открылось устье пещеры, а еще через несколько секунд он вступил в прохладную темноту. Когда его глаза привыкли к полумраку, он увидел несколько едва заметных в дыме очага фигур, сидевших вокруг чугунного котла, из которого валил пар. Он втянул в себя аромат курятины, козлятины, свинины и мяса кроликов. До него донеслось благоухание паприки, огурцов, чеснока и риса. Фидо уловил запах сухарей, тертого сыра, клецок, зелени и иных, увы, неизвестных ему яств. Вся эта роскошь была щедро сдобрена ароматом красного вина и оливкового масла.

Лишившийся ножа, вилки, ложки и котелка, Фидо обежал сидящую компанию и, заметив человека, отдаленно напоминавшего его денщика, попытался вырвать из его рук котелок. Но человек крепко держался за свою собственность, и завладеть котелком с первой попытки Фидо не удалось.

– Эй, в чем дело?!

Фидо потянул, человек потянул котелок на себя. Большие пальцы их рук погрузились в горячую подливку. Позади их раздался дружеский голос Людовича:

– Уступи, Сид. Каждый, у кого есть глаза, может увидеть, что творится с майором. Неужели ты не понимаешь, Сид, что, после того как мы его нашли, мы не можем позволить ему заболеть?

Фидо завладел котелком и молча приступил к пиршеству.

Пещера оказалась весьма удобной. За относительно узким входом открывалась обширная камера, из которой в разные стороны расходились темные коридоры. Откуда-то издали доносилось журчание воды. Пещера не казалась перенаселенной, несмотря на то что в ней находились три женщины, несколько голов домашнего скота и пятьдесят человек – главным образом испанцев.

Эти бродяги стартовали с большим гандикапом, поскольку, будучи прекрасно знакомы со всеми сторонами поражения, заранее чувствовали его приближение и хорошо разбирались в военных хитростях. Еще до того как их лихтер коснулся берега, они уловили в воздухе дух неизбежной катастрофы. Уже за двенадцать часов до начала беспорядочного бегства каталонцы возобновили свои странствия, проходя через нетронутые войной деревни и грабя умелой рукой их обитателей. Им принадлежал котел со всем своим богатым содержимым, им принадлежали женщины, они владели кроватями с медными спинками и другими предметами мебели, что придавало месту их обитания некоторый уют. Испанцы свято блюли традиции гостеприимства. Оказывая отчаянное сопротивление всем, кто покушался на их убежище, они, отправившись в очередной раз за добычей и случайно встретив своих старых товарищей по «Группе Хука», приветствовали их счастливыми улыбками и поднятыми в салюте кулаками, как знак пролетарской солидарности.

Испанцы сохранили оружие, но от британской военной формы у них остались лишь кое-какие рудименты. Свою униформу они сменили на самые разнообразные критские шляпы, шарфы и куртки. Когда Фидо прервал на минуту прием пищи и огляделся, он решил, что это местные разбойники, но они его сразу узнали. Надо сказать, что в Сиди-Бишре он не принадлежал к числу их любимцев. Если бы майор вдруг решил проявлять власть или при нем оказались бы оружие и имущество, они бы с ним быстро разобрались. Но беспомощный, одинокий и несчастный Фидо стал им гораздо ближе и из малоприятного начальника штаба превратился в дорогого гостя. Поэтому они благосклонно наблюдали за тем, как майор утоляет голод.

Через некоторое время Людович сказал:

– На вашем месте, сэр, я не стал бы злоупотреблять пищей. – Он скрутил сигарету, передал ее Фидо и продолжил: – Для меня всегда оставалось тайной, сэр, почему все после еды мгновенно приходят в себя. Ведь, согласно научным данным, подлинное насыщение должно наступать после нескольких часов переваривания.

Теоретические рассуждения Фидо совершенно не интересовали. Набив желудок и немного восстановив силы, он вдруг решил вернуться к исполнению своих обязанностей.

– Мне не совсем ясно, старшина, как вы здесь оказались.

– Думаю, что так же, как и вы, сэр.

– Я рассчитывал, что вы возвратитесь в штаб.

– В таком случае, сэр, мы оба просчитались. Я полагал, что к этому времени я уже буду в целости и безопасности в Египте, но на моем пути возникли кое-какие препятствия. На всех подходах к берегу созданы блокпосты, через которые пропускают лишь организованные отряды под командованием их офицеров. Поэтому ночью происходило то, что можно было бы назвать неразберихой. Солдаты подыскивали себе офицеров, а офицеры искали солдат. Поэтому я так обрадовался нашей сегодняшней встрече. Я искал свободного офицера и не мог надеяться, что таковым окажетесь вы, сэр. С вашей помощью, сэр, мы отбудем отсюда без всякого труда. Этим вечером я построю всех людей. Боюсь, сэр, что вам придется иметь дело с пестрой толпой, представляющей все виды войск. Это, конечно, не совсем тот контингент, который был у нас в Найтсбридже или Виндзоре. Но в темноте все кошки серы. Испанцы решили остаться на острове.

– Ваше предложение, сержант, противоречит всем законам.

– Перестаньте, сэр, – ласково глядя на Фидо, произнес Людович. – Вы не думаете, что нам стоит послать все это к дьяволу? Строго между нами, сэр. Этой ночью наш отряд погрузится на корабль, а когда мы благополучно вернемся в Александрию, все снова станет на свои места. Но не кажется ли вам, сэр, что пока мы здесь и после всех наших мучений… – его голос вдруг изменился, и он грубо закончил: – будет лучше, если вы заткнете свою пасть?

В этот момент обитающая под сводом пещеры большая колония летучих мышей вдруг оживилась. Животные с громким писком сорвались со своих мест и, трепеща крыльями, закружились в дыму. Покружив некоторое время, они успокоились так же неожиданно, как и разволновались. Рукокрылые заняли свои места под сводом и повисли вниз головами.

6

Гай устал, он был голоден, и ему хотелось пить. Но четыре последних дня дались ему легче, чем Фидо, и в отличие от своего начальника штаба он, странствуя в одиночку, пребывал в прекрасном, почти радостном состоянии духа. Когда он освободился от человеческого общества, ему показалось, что с его плеч свалился тяжелый, словно свинцовая гиря, груз. Когда прошлым утром Гай наткнулся на сидящий в узких окопах в тени олив отряд коммандос «X», он был в прекрасном настроении. Однако в данный момент Гай погрузился в депрессию.

Когда дорога начала подниматься зигзагами по крутому скалистому склону – там, где Фидо не смог найти укрытия, – Гай увидел, что ему навстречу быстро шагает пехотный взвод во главе с молодым офицером.

– Вы не встречали «Группу Хука»? – спросил Гай.

– Никогда не слышал о такой.

Офицер задержался, чтобы подождать своих людей и построить их в колонну. Солдаты сохранили оружие и все снаряжение.

– А что вам известно об алебардщиках?

– Были отрезаны и окружены. Сдались в плен.

– Вы в этом уверены?

– Уверен? Да здесь кругом парашютисты. Нас обстреляли вон за тем поворотом. Вам не следует подниматься по дороге: на другой стороне долины пулеметная точка.

– В каком месте?

– Вам придется поверить мне на слово. Я предпочел не ждать следующей очереди.

– Понесли потери?

– Не знаю. Я не мог задерживаться. Не могу терять времени и сейчас. Одним словом, если дорожите здоровьем, не идите по этой дороге.

Взвод продолжил марш, а Гай, осмотрев пустую дорогу, изучил карту. Через холм шла тропа, вновь соединявшаяся с дорогой через две мили около какой-то деревни. Гай не очень поверил в пулемет, но, решив сократить путь, начал изнурительный подъем. Когда он оказался на вершине холма, его взору открылась пустынная и тихая долина. В ней, если не считать пчел, не было никакого движения. Такую картину он видел в свои мальчишеские годы, когда в воскресные дни стоял на холмах Санта-Дульчины.

Затем он спустился к деревне. Двери некоторых домов были заколочены, а окна закрыты ставнями. В иных же домах двери были сорваны с петель, а окна разбиты. За первые минуты он никого не встретил. Перед церковью, к которой вели мраморные ступени и фундамент которой был изрядно потрепан временем, Гай увидел колодец. Страдая от жажды, он поспешил к источнику воду, но обнаружил, что закрепленная на бронзовом крюке веревка слишком коротка и болтается совершенно свободно. Ведро исчезло, а перегнувшись через ограждение, он увидел далеко внизу маленькое, словно бритвенное зеркало, пятно света и на его поверхности свою голову в виде крошечного темного пятнышка.

Гай вошел в незапертый дом и отыскал там глиняный кувшин классической формы. Когда он стал снимать с него сплетенную из соломы крышку, он услышал жужжание. Оказалось, что в кувшине полным-полно пчел, а на дне его виднелись остатки меда. Оглядевшись по сторонам, Гай увидел, что из темного угла на него смотрит какая-то старуха. Он улыбнулся, показал свою пустую флягу и сделал вид, что пьет. Она по-прежнему не сводила с него своих пустых глаз. Порывшись в памяти, он извлек из нее кое-какие огрызки греческого языка.

– Hudor. Hydro. Dipsa, – сказал он, но покинутая всеми старуха не проронила ни слова; казалось, что она не только слепа, но и глуха.

Гай повернулся и вышел на свет. К нему сразу подбежала какая-то босоногая загорелая девчушка и схватила его за рукав. По ее щекам катились слезы. Он показал ей пустую флягу, но она, издавая невнятные звуки, решительно потянула его по направлению к небольшому загону на самом краю деревни. Там когда-то содержали скот, но теперь загон был пуст, если не считать такой же маленькой девочки – возможно, сестры первой – и лежащего на носилках английского солдата. Девочки беспомощно показывали на неподвижного молодого человека. Гай ничем не мог им помочь. Солдат умер. У него не было видимых повреждений, и создавалось впечатление, что он просто спит. Те трупы, которые Гай видел на Крите, находились в самых неестественных позах. Этот же солдат походил на изваяние, украшавшее саркофаг сэра Роджера в сумрачном храме Санта-Дульчины. Лишь трупные мухи вокруг рта и глаз говорили о том, что он состоит из плоти, пусть и мертвой. Но почему он остался здесь? Кто эти девочки? Неужели носильщики бросили его на их попечение, и девчушки следили за тем, как он умирает? Неужели они закрыли его глаза и сложили на груди руки? Узнать это ему не дано. То, что случилось с юношей, навсегда останется одним из бесчисленных неизвестных событий этой войны. Гай и обе девочки неподвижно и молча стояли у тела, напоминая всем своим видом другое изваяние, известное под названием «Снятие с креста».

Погребение мертвых есть одно из проявлений подлинного милосердия. Под рукой у Гая не было никаких инструментов, чтобы вырыть могилу в каменистой почве острова. Возможно, позже, очищая остров, враги бросят тело этого мальчика в общую яму, и близкие, не имея никаких вестей о его судьбе, будут месяц за месяцем и год за годом ждать его возвращения. В памяти Гая всплыло одно из правил, которое он услышал во время военной подготовки. «Каждый офицер, возглавляющий похоронную команду, несет ответственность за сбор красных идентификационных жетонов и за их отправку в управление учета личного состава. Зеленые жетоны остаются на теле. Чтобы не путать жетоны, джентльмены, вам следует запомнить, что зеленый цвет – цвет трупного разложения».

Гай опустился на колени и снял с холодной груди жетон. На жетоне имелся номер, имя и стоял значок «P/К», означавший, что покойный принадлежал к римско-католической церкви.

– Да упокоится в мире милостью Господней душа твоя, как и души всех тех, кто усоп в вере, – сказал Гай.

Гай поднялся с колен. Трупные мухи поспешили вернуться на спокойное молодое лицо. Гай взял под козырек и продолжил путь. Перед ним лежало широкое ровное пространство, и поэтому он очень скоро добрался до очередной деревни. Тащась ночью рядом с Фидо, он это поселение практически не заметил. Теперь же он увидел, что это довольно большая деревня, на торговой площади которой сходится несколько дорог. За домами стояли большие амбары, а украшенная куполом церковь была открыта. Никаких признаков местных жителей Гай не увидел, но зато он увидел стоящих у дверей часовых-алебардщиков, а на перекрестке сидел, потягивая трубку, Сарам-Смит.

– Привет, Дядюшка, – сказал он. – Командир утверждал, что вы обретаетесь где-то поблизости.

– Страшно рад найти вас живыми и здоровыми. Какой-то трепливый офицер на дороге сказал мне, что вы оказались в мешке.

– Вам не кажется, что это не очень похоже на правду? Прошлой ночью произошла какая-то заварушка, но мы в ней участия не принимали.

С того времени, когда он последний раз видел Сарам-Смита в Западной Африке, тот изрядно заматерел. Не обладая особой привлекательностью, он стал настоящим мужчиной.

– Командир с адъютантом отправились в роты, а заместителя вы найдете в штабе батальона, вон там.

Гай направился к крестьянскому дому рядом с церковью. Кругом царил полный порядок. Одна стрелка указывала на батальонный лазарет, а вторая – на батальонную канцелярию. Миновав батальонного старшину и писарей, он прошел в следующую комнату, где находился майор Эрскин. Стол был накрыт армейским одеялом, и вся обстановка очень напоминала батальонную канцелярию в Пенкирке.

Гай отдал честь.

– Привет, Дядюшка, у вас, случайно, нет желания побриться?

– У меня есть острое желание позавтракать, сэр.

– Завтрак будет подан, как только вернется командир. Доставили нам очередные приказы?

– Никак нет, сэр.

– Информацию?

– Никак нет, сэр.

– В таком случае чем сейчас занимается штаб?

– В данный момент он не функционирует. Я прибыл, чтобы получить информацию от вас.

– Нам мало что известно.

Тем не менее он ввел Гая в «общую картину». Коммандос за ночь каким-то образом потеряли две роты. Утром им во фланг вышел и поспешно ретировался вражеский патруль. «Группа Хука» должна вскоре пройти через расположение алебардщиков и занять позиции в районе Имброса. У коммандос имеется автотранспорт, и они без труда оторвутся от противника. Второй батальон алебардщиков будет удерживать эту позицию до полуночи, после чего, в свою очередь, пройдет через расположение коммандос и займет линию обороны по береговому периметру. После этого алебардщики окажутся в руках флота.

– Таков приказ, если я его правильно понял. Но как он сработает, знать мне не дано, – закончил майор Эрскин.

Солдат-алебардщик принес Гаю чай.

– Надеюсь, вы меня помните, Крок? – возрадовался Гай.

– Сэр… – ответил Крок.

– Сегодняшнее свидание, похоже, заметно отличается от нашей прошлой встречи.

– Сэр…

– Противник пока не ведет наступления всеми силами, – продолжил майор Эрскин. – Активны лишь его патрули. Наткнувшись на наши части, они сразу поворачивают вспять. Все очень просто. Мы могли бы сдерживать их вечно, если бы эти чертовы штабные крысы как следует выполняли свою работу. Ради чего мы бежим? Меня вовсе не так учили воевать.

Снаружи остановился автомобиль, и Гай узнал громкий, командный голос полковника Тикериджа. Выйдя на улицу, он увидел полковника и его адъютанта, руководивших выгрузкой из грузовика трех раненых. Два из них, пошатываясь, побрели своим ходом, а третьего понесли на носилках. Когда раненого проносили мимо и тот повернул голову, Гай узнал в нем солдата из своей бывшей роты. Солдат был укрыт одеялом. Ранен он был недавно и сильной боли пока не испытывал.

– Шанкс, – сказал Гай, – и что же ты с собой сделал?

– Это, наверное, была мина, сэр. Застала нас врасплох. Шлепнулась прямо в траншею. Мне сравнительно повезло. Парень рядом со мной откинул копыта.

Это был алебардщик Шанкс, который, насколько помнил Гай, брал призы за исполнение медленного вальса. В дни Дюнкерка он попросил предоставить ему отпуск для решения личных дел. Парню очень хотелось выступить на танцевальном конкурсе в Блэкпуле.

– Я заскочу потолковать, после того как тебя осмотрят медики.

– Благодарю вас, сэр. Очень рад, что вы опять с нами.

Двое других заковыляли в лазарет. Наверное, они тоже из четвертой роты, но их Гай не помнил, да и Шанкса он запомнил только из-за его медленного вальса.

– Что ж, Дядюшка, давай сюда и скажи, чем я могу тебе помочь?

– А я задаю себе вопрос, чем я могу помочь вам, полковник.

– Даже очень можешь. Мне срочно нужны горячий обед для батальона, ванна для меня, артиллерийская поддержка и несколько эскадрилий истребителей. Мне кажется, что на утро этого хватит. – Полковник Тикеридж пребывал в прекрасном настроении. Входя в помещение штаба, он крикнул: – Привет всем, тащите сюда танцовщиц. Где алебардщик Гоулд?

– На подходе, сэр.

Алебардщик Гоулд стал другом Гая с того вечера в Матчете, когда он тащил его багаж со станции. Это произошло еще до того, как возник вопрос о присоединении Гая к корпусу. Увидев Гая, Гоулд широко осклабился.

– Доброе утро, Гоулд. Вы меня помните?

– Доброе утро, сэр. Добро пожаловать в батальон.

– Вина! – прогремел полковник. – Вина для нашего гостя из высших сфер.

Он произнес это очень радушно, но в последних словах полковника Гай почувствовал некоторый холодок, особенно заметный после первого сердечного приветствия.

Гоулд поставил на стол кувшин с вином, коробку галет и тушенку. Пока они ели и пили, полковник Тикеридж говорил майору Эрскину:

– Довольно сильный переполох на левом фланге. Мы были в четвертой роте, и когда я сказал Бренту, что обстрел, возможно, начнется через полчаса, появились отходящие коммандос. Именно в этот момент мерзавцы начали обстреливать нас из тяжелого миномета с противоположной стороны долины. Я ошибся ровно на полчаса. Взводу де Саузы крепко досталось. По счастью, у нас был грузовик, и мы смогли доставить средства огневой поддержки. Мы немного задержались, чтобы посмотреть, как Брент подавит их миномет. После этого мы двинули к дому. По дороге я завел новых друзей – роту новозеландцев. Они поднимались в гору и попросили разрешения поучаствовать в нашей драке. Я им позволил. Первоклассные парни.

Гаю показалось, что настал момент высказать то, что пришло ему на ум, когда он увидел Шанкса.

– Это как раз то, что хотел бы сделать и я, полковник, – сказал он. – У вас не найдется для меня какого-нибудь взвода?

– Нет, Дядюшка, – милостиво глядя на Гая, ответил Тикеридж, – не найдется.

– Но может быть, позже, когда начнутся потери?

– Мой добрый Дядя, я вами не командую. Нельзя гонять людей туда-сюда во время боя. Армия так не поступает, и это вам прекрасно известно. Вы собственность «Оперативной группы Хука».

– Но, полковник, эти новозеландцы…

– Прости, Дядя, ничего не могу сделать.

Гай по опыту прежних бесед знал, что решение окончательное и обсуждению не подлежит.

Полковник Тикеридж начал объяснять Эрскину детали стоящих перед арьергардом задач. Явился Сарам-Смит и объявил, что через расположение батальона проходят коммандос. Гай выскочил вслед за ним на улицу, но увидел лишь клубы пыли и последний, удаляющийся на юг грузовик «Группы Хука». Примерно в трех четвертях мили к северу, примерно там, где проходила линия обороны алебардщиков, слышалась стрельба. Стреляли в основном из винтовок и легких пулеметов, хотя время от времени раздавались и взрывы мин. Гай, несмотря на то что находился между двумя отрядами своих друзей, чувствовал себя брошенным. Всего несколько часов назад он радовался своему одиночеству. Теперь же все изменилось. Он оказался «гостем из высших сфер», «собственностью „Группы Хука“» без определенного места и функций. Оказался простым зрителем. И им овладело хорошо знакомое ему чувство безысходности, которое он всегда пытался прогнать, и как ему иногда представлялось, успешно. У него буквально оборвалось сердце. Ему казалось, что этот жизненно важный орган падает вниз – падает так же быстро, как перо в вакууме. Он чувствовал себя Филоктетом, страдающим от укуса ядовитой змеи и оставленным друзьями на острове Лемнос. Филоктетом, лишившимся лука и стрел. Сэром Роджером без его меча.

Веселый голос полковника Тикериджа положил конец этим унылым размышлениям.

– Что ж, Дядюшка, я был очень рад с вами повидаться, но думаю, что вам не терпится воссоединиться со своими людьми. Впрочем, боюсь, что вам придется отправляться к ним пешим ходом. Мы с адъютантом снова едем в роты.

– А можно мне поехать с вами?

– Что ж, чем больше компания, тем веселее, – ответил после недолгого раздумья полковник. Когда они отъехали, Тикеридж сказал: – Вам штабным всегда везет, мы же не получаем писем с того момента, как оказались в Греции.

Второй батальон алебардщиков и новозеландцы перекрыли дорогу, опершись флангами на обрамлявшие долину крутые каменные осыпи. Четвертая рота находилась на правом фланге, заняв оборону вдоль горного ручья. Чтобы до нее добраться, следовало пересечь открытое пространство. Как только полковник Тикеридж и его команда высунули нос из укрытия, прогремела пулеметная очередь.

– Привет, – сказал полковник, – эти типы расположились гораздо ближе, чем утром.

Они двинулись кружным путем, перебегая от одной скалы к другой. Спрыгнув в траншею, они увидели Брента и старшину Роукиса. Оба алебардщика были очень заняты и выглядели весьма мрачными. Ответив на приветствие прибывших, Брент доложил:

– Противник задействовал еще один миномет.

– Вы можете определить его местонахождение?

– Они постоянно меняют позицию. Экономят боеприпасы, хотя по дальности пристрелялись.

Полковник Тикеридж выпрямился во весь рост и осмотрел в бинокль окружающую местность. В десяти ярдах за их спинами прогремел взрыв. Они пригнулись, а над их головами пронесся град камней и осколков.

– У нас нет сил для контратаки, – сказал полковник Тикеридж. – Думаю, что вам придется немного отойти.

Во время учебы Гай часто размышлял на тему: похожи ли их учения в Пенкирке на боевую обстановку? Если судить по данной обстановке, то они ей полностью соответствовали. Это не было Армагеддоном, здесь не было ни перемещения больших войсковых масс, ни битвы механизированных чудовищ. Гай являлся свидетелем классической «обороны силами одного батальона», противостоящего небольшой группе войск противника, легковооруженной и столь же сильно измотанной. Ритчи-Хук не тратил сил на обучение своих солдат искусству организованного отхода, но в целом действия командира сейчас отвечали рекомендуемой схеме. Пока полковник Тикеридж отдавал распоряжения, Гай прошел вниз по течению. На пути ему попался де Сауза и его изрядно поредевший взвод. С обмотанной бинтами головой, он выглядел довольно живописно. Физиономия под бинтами была страшно мрачной.

– Потерял кусок уха, – сказал он. – Пока не болит. Но я буду рад, когда этот день кончится.

– Насколько я знаю, вы отходите в полночь.

– Отход – это здорово. Это радует мой слух почти так же, как известие о том, что «старая дева-тетка отправляется спать».

– Смею предположить, что вы окажетесь в Александрии раньше меня. Последней уходит «Группа Хука», прикрывающая погрузку на суда. У меня складывается впечатление, что немцы не горят желанием атаковать.

– Ты знаешь, что я думаю, Дядюшка? Я думаю, что они хотят тихо и мирно эскортировать нас на корабли, чтобы затем не торопясь затопить с воздуха. Гораздо более изящный способ с нами покончить.

Неподалеку от них разорвалась мина.

– Как же мне хочется засечь этот треклятый миномет, – сказал де Сауза.

Явился денщик и сказал, что командира взвода вызывают в штаб роты. Гай отправился вместе с ним и воссоединился с полковником Тикериджем.

Для организации отхода много времени не потребовалось. Гай следил за тем, как батальон занимает новую линию обороны. Все было сделано так, как нужно. Полковник Тикеридж разъяснил, что следует предпринять после наступления темноты, и установил время окончательного отхода. Гай записал время и маршруты прохода новозеландцев и алебардщиков через расположения коммандос. Сделав это, он решил уходить.

– Если вам, Дядюшка, случайно попадутся моряки, попросите их нас подождать.

Вот уже в третий раз Гай шагал по этой дороге на юг. Приближалась ночь, и дорога заполнялась людьми. Свой штаб Гай обнаружил на прежнем месте. О майоре Хаунде он спрашивать не стал, а сержант Смайли никакой информации ему не предоставил. Через некоторое время они ушли в ночь и шагали до утра в бесконечном ряду едва не падающих от усталости людей.

Еще один день, и еще одна ночь.

* * *

– Ночью и днем, – напевал Триммер, – мы с тобой вдвоем. Я с тобой под луной и под солнцем и в громком шуме городском…

– Вы не забыли, – сказал Йэн Килбэнок, – что отправляетесь в Савой на встречу с американской прессой.

– …и в тиши своего скромного дома я думаю лишь о тебе.

– Триммер!

– Я с ней уже встречался.

– Только не с этими. Сегодня вас ждут Скэб Дэнз, Бам Шлам и Джо Муллиган. Все они синдицированные журналисты, и их статьи печатаются по всем Соединенным Штатам. Триммер, если вы не перестанете гундосить, я устрою так, что вас отошлют в Исландию. Бам и Скэб, естественно, антифашисты. Джо принадлежит к сомневающимся. Он бостонский ирландец и терпеть нас не может.

– Я по горло сыт прессой. Вы видели, как меня окрестил «Ежедневный злодей»? «Цирюльник-демон».

– Это их слова, не наши. Жаль, что не я это придумал.

– Как бы то ни было, но у меня ланч с Вирджинией.

– Я вас от этой обязанности избавлю.

– Не могу назвать это вынужденным свиданием.

– Оставь это мне.

Йэн поднял телефонную трубку, а Триммер вернулся к пению:

– Во мне все пылает, горит и клокочет…

– Вирджиния? Говорит Йэн. Сообщаю, мадам, что полковник Триммер выражает глубочайшее сожаление в связи с тем, что не сможет сегодня с вами позавтракать.

– Демон? Мне и в голову не приходило с ним завтракать. Йэн, сделай что-нибудь. Прошу как старого друга. Убеди своего юного героя в том, что меня от него тошнит.

– Ты полагаешь, что это прилично?

– Десятки девушек мечтают о том, чтобы провести с ним время. Почему он зациклился на мне?

– Говорит, что его внутренний голос постоянно твердит: «Ты, ты, ты».

– Наглец! Йэн, будь ангелом, скажи ему, чтобы он убирался к дьяволу.

Йэн повесил трубку.

– Она говорит, чтобы ты убирался к дьяволу.

– О…

– Почему бы тебе не отлипнуть от Вирджинии? Тебе с ней ничего не светит.

– Но ведь раньше светило? Она не может относиться ко мне с таким высокомерием. Почему в Глазго…

– Триммер, вы меня хорошо знаете и должны догадываться, что я последний человек, которого вам следует выбирать для исповеди. Особенно в вопросах любви. Вам надо забыть о Вирджинии, так же как и о всех других лондонских девицах, с которыми вы встречались в последнее время. Я припас для вас нечто особенное. Нечто такое, что доставит вам большое удовольствие. Мы будем ездить по фабрикам. Вы призваны поднять производительность. Выступления во время обеденного перерыва. Там вы найдете множество очаровательных девочек. Вы будете прекрасно проводить время в Центральной Англии, на севере, вдали от Лондона. Но пока вам предстоит внести с помощью Скэба, Бама и Джо свой вклад в дело улучшения англо-американских отношений. Не забывайте, что идет война.

В штабной машине, которая везла их в Савой, Йэн знакомил Триммера с «общей картиной»:

– …вы увидите, что военная сторона дела не очень интересует Джо. Он был взращен в атмосфере недоверия к «красным мундирам». Он видит в нас феодальных, колониальных угнетателей, к каковым вы определенно не относитесь. Мы должны продать им новую Британию, выкованную в горниле войны. Триммер, черт бы вас побрал, вы меня слушаете?

Триммер его не слушал. Его внутренний голос непрерывно твердил: «Ты, ты, ты».

Йэн Килбэнок, подобно Людовичу, обладал языковым даром. С друзьями он говорил на одном языке, с Триммером и генералом Уэйлом – на другом, с Бамом, Скэбом и Джо – на третьем.

– Привет, парни, – завопил он, входя в номер. – Посмотрите, какую добычу приволок старый кот.

Эта троица тучных, неопрятных людей теснилась в одном номере не в целях экономии. Их финансовые возможности не имели границ. Не стояли за этим, как бывало в прошлом, и мотивы профессионального соперничества. В этом городе цензуры и официальных коммюнике не стоило ожидать каких-либо сенсаций, и в силу данного обстоятельства следить за коллегами-соперниками не было никакой нужды. Им просто хотелось общества. Этого требовали условия их ссылки и состояние нервной системы. Скудное питание, пьянство и еженощные воздушные тревоги сильно их изменили, или, если быть точным, серьезно ускорили процесс деградации, едва заметный более года назад, когда трое известных асов репортажа радостно ступили на английскую почву. Они писали о падении Аддис-Абебы, Барселоны, Вены и Праги. В Англию они явились, чтобы написать о падении Лондона, но с тех пор их задумка успела сильно прокиснуть. Между тем им приходилось и раньше терпеть лишения и подвергаться опасности. Тогда они хвастали о том, как выходили из трудного положения. Но в то время их тяготы продолжались какие-то дни и казались забавными. Теперь же они их только раздражали, поскольку им не было видно конца.

Их номер выходил на реку, но окна были крест-накрест заклеены липкой лентой, пропуская в помещение лишь отдельные солнечные лучи. В номере постоянно горел свет. Там находились три пишущие машинки, три дорожных сундука, три кровати, валялись кучи бумаг и одежды. Пол был усыпан окурками, и везде стояли грязные стаканы, чистые стаканы, пустые бутылки и бутылки полные. Когда Триммер вошел в номер, на него с серых, припухших лиц уставились три пары налитых кровью глаз.

– Это тот парень, которого вы, Бам, Скэб и Джо, хотели увидеть.

– Неужто? – удивился Джо.

– Счастлив с вами познакомиться, полковник Мактавиш, – сказал Бам.

– Счастлив с вами познакомиться, полковник Триммер, – сказал Скэб.

– Эй, – сказал Джо, – так кто же этот клоун? Мактавиш или Триммер?

– Этот вопрос все еще обсуждается в высоких инстанциях, – ответил Йэн. – О результатах этого обсуждения я сообщу вам еще до того, как ваши статьи увидят свет.

– Какие еще статьи? – злобно поинтересовался Джо.

На выручку им поспешил Скэб:

– Не обращайте внимания на Джо, полковник. Если не возражаете, я сооружу вам выпивку.

– Джо с утра не очень хорошо себя чувствует, – заметил Бам.

– Что значит «не очень хорошо чувствует»? Я лишь поинтересовался, как зовут этого парня и что он хочет нам поведать.

– А не выпить ли нам всей компанией? – спросил Бам.

Триммер имел массу слабостей, однако тяги к крепким напиткам он никогда не испытывал. А виски до ланча он вообще терпеть не мог. Поэтому он отвел в сторону протянутый ему стакан.

– Он что – нездоров? – поинтересовался Джо.

– Школа коммандос, – ответил Йэн.

– Вот как? Что ж, я простой газетчик и не проходил никаких школ. Если кто-то отказывается со мной выпить, я пью в одиночку.

Наиболее куртуазным в этой троице был Скэб.

– Я догадываюсь, где бы вам сейчас хотелось быть, полковник, – сказал он.

– Привокзальная гостиница в окутанном туманом Глазго, – произнес Триммер.

– Нет, сэр. Вы наверняка хотите сейчас быть на острове Крит. Ваши парни там замечательно сражаются. Вы слышали, что вчера сказал по радио старикан? «Вопрос об уходе с Крита не стоит», – заявил он. Наступление противника остановлено. Оборона укреплена. Наступил поворотный момент. Отступление закончено.

– Мы всем сердцем с вами, – милостиво поддержал коллегу Бам. – Всегда были и будем. Впрочем, не стану скрывать, что были времена, когда я вас, Джонов Булей, сильно ненавидел. Но Абиссиния, Испания и Чехословакия остались в прошлом. Я отдал бы все, чтобы сейчас оказаться на Крите. Этот остров – подлинный кладезь новостей.

– Вы не забыли, – вмешался Йэн, – что хотели пригласить полковника Мактавиша на ланч? Вы думали, что он сможет обеспечить вам интересный материал.

– Верно. Ведь мы на это надеялись, не так ли? А как насчет того, чтобы пропустить еще по одной, даже если полковник и не желает составить нам компанию?

Они вначале выпили, а потом закурили. Руки, в которых они держали сигареты, с каждым стаканом дрожали все меньше, а доброжелательный тон становился все более и более эмоциональным.

– Хоть ты и лорд, Йэн, но ты мне нравишься. Что поделать, если человек родился лордом? Он же в этом не виноват. Ты классный парень, Йэн, и ты мне нравишься.

– Спасибо, Бам.

– Полковник мне тоже нравится. Хоть он молчит как рыба и не пьет, но он мне все едино по вкусу. Правильный парень.

Даже Джо подобрел настолько, что заявил:

– Если здесь кто-нибудь вякнет, что полковник не классный парень, я расквашу этому типу нос.

– Здесь все говорят, что полковник – парень что надо.

– То-то же.

Время ланча давно прошло.

– Здесь поблизости вообще есть нечего, – заявил Джо.

– Я вовсе не голоден, – сказал Бам.

– Еда? Да мне вообще без разницы, – произнес Скэб.

– Итак, парни, – сказал Йэн, – полковник Мактавиш – занятой человек. Он пришел, чтобы дать вам материал для статей. Почему бы не спросить у него о том, что вам хочется узнать?

– Ну хорошо, – начал Джо. – Что еще вы совершили, полковник? Ваш рейд дал хороший материал, и дома его охотно слопали. Вы получили награду, вас произвели в полковники. Ну и что? Где вы еще побывали? Расскажите нам, что вы свершили на этой и на прошлой неделе. Как получилось, что вы сейчас не на Крите?

– Я находился в отпуске, – ответил Триммер.

– Потрясающая информация!

– Здесь есть некоторая тонкость, парни, – вмешался Йэн. – Полковник являет собой пример нового офицера – офицера будущего, зарождающегося в недрах закоснелой британской армии.

– А откуда мне известно, что он сам не закоснел?

– Джо, тебе не следует быть таким подозрительным, – сказал Скэб.

– Вообще-то он не выглядит закоснелым. Но откуда мне знать, закоснел он или нет? Вы закоснели?

– Он вовсе не закоснел, – вставил Йэн.

– Почему вы не даете полковнику ответить? Я у вас спрашиваю, полковник: закоснели вы или нет?

– Нет, – ответил Триммер.

– Это все, что хотел узнать, – сказал Джо.

– Ты его спросил, он ответил, – сказал Бам.

– Теперь я знаю. И вообще почему весь этот шум?

Табачный дым и пары виски привели Скэба в чрезвычайно вдумчивое расположение духа.

– Вы не закоснели, полковник, и я скажу вам почему. У вас есть громадное преимущество перед этими надутыми индюками. Вы трудились. Спросим: где? И сами ответим: на океанском лайнере. И для кого вы работали? Отвечаю: для американских женщин. Это все объясняет. Я создам из этого грандиозную статью. В ней будет говориться о том, как случайные личные контакты становятся основой международных союзов. Салон красоты как школа демократии. Думаю, что в ходе пересечения Атлантики у вас, полковник, возникали чрезвычайно любопытные контакты.

– Я имел возможность выбирать из всего букета.

– Расскажи им, – вставил Йэн, – о своих американских друзьях.

В глазах журналистов промелькнула едва заметная искорка интереса, а Триммер, напротив, впал в транс.

– Там была миссис Трой… – начал он.

– Думаю, что это не совсем то, что хотели бы услышать наши американские друзья.

– Не в каждом рейсе, естественно, но два-три раза в год обязательно. В 1938 году, когда половина наших постоянных пассажиров, испугавшись событий в Европе, сидели дома, миссис Трой пересекала океан четыре раза. Она совсем не боялась, – задумчиво бормотал Триммер. – Я всегда искал ее имя в списке пассажиров. Еще до того как список распечатывали, я тайком пробирался в канцелярию и быстренько его просматривал. В ней было нечто такое… не знаю, как лучше выразиться… что-то похожее на музыку. Когда она страдала от похмелья, только я мог оказать ей помощь. Когда я массировал ей шею, она говорила, что во мне есть какая-то особая сила.

– Но наверное, вы встречали и более типичных американцев?

– Она не была типичной. И вообще не была американкой. Она вышла замуж за американца, но не нашла для него никакого применения. Миссис Трой – особенная.

– Миссис Трой интереса для них не представляет. Расскажите им о других.

– В основном какие-то старые жабы. Миссис Стайвесант Огляндер, например. Конечно, там встречались и другие элегантные дамы. Ко мне приходили Асторы, Вандербилты, Каттинги, Уитни, но ни одна из них не была похожа на миссис Трой.

– Мои читатели, полковник, хотели бы больше узнать о чем-то земном, чем-то более домашнем.

Триммер не был лишен гордости. Он вышел из своего транса и резко ответил:

– Я никогда не имел дела с домашними хозяйками.

– Будь я проклят! – триумфально завопил Джо. – Теперь вы видите? Ваш полковник – закоснелый сноб!

Йэн поспешил положить конец текущему этапу развития американо-английской дружбы, и через несколько минут они с Триммером уже стояли на Стрэнде, безуспешно пытаясь поймать такси. В этот момент Гай страдал где-то в районе Бабали-Хани. Перспективы Йэна и Триммера поймать такси тоже выглядели довольно мрачными. Мимо них текла толпа лондонцев. Мужчины в потрепанных мундирах, женщины в брюках, с тюрбанами на голове и прилипшими к губам сигаретами в соответствии с требованиями нелепой моды последнего десятилетия. У них были унылые, изможденные лица. Все они страдали от неумеренного потребления чая и вултонских пирожков. У каждой на боку болталась противогазная сумка, мешая и без того неуклюжей поступи.

– Должен признаться, что вы выступили не очень удачно.

– Я хочу есть.

– В это время вы здесь никакой еды не найдете. Что касается меня, то я отправляюсь домой.

– Можно, я поеду с вами?

– Нет.

– А Вирджиния там будет?

– Не думаю.

– Но когда вы звонили, она была дома.

– Она как раз собиралась уходить.

– Я не видел ее целую неделю. Она ушла с работы в транзитном лагере. Я спрашивал у других девочек, но они не сказали, где она сейчас работает. Вы ведь знаете, что такое женщины.

Йэн бросил на своего протеже полный печали взгляд. Ему захотелось сделать Триммеру внушение и напомнить, что скоро ему представится возможность познакомиться со всем женским очарованием военной промышленности, но у Триммера был такой скорбный вид, что журналист ограничился тем, что сказал:

– Ну хорошо. Пока я отправляюсь в штаб специальных операций. Свяжемся позже.

С этими словами он повернулся и зашагал в сторону Трафальгарской площади.

Триммер проводил его до станции подземки, а затем, не говоря ни слова, повернулся и зашагал вниз по ступеням. В его сердце продолжала звучать печальная песенка. Ему довольно долго пришлось стоять на уставленной лежаками платформе, дожидаясь прихода переполненного поезда.

Поскольку войска специального назначения испытывали невиданный подъем, расположенный в Марчмейн-Хаус штаб серьезно расширил свою территорию. Приток энтузиастов-добровольцев был настолько мощным, что штабу передали еще несколько квартир, а среди персонала появились новые лица. В кабинете Йэна нашла убежище Вирджиния Трой.

– Тебе удалось избавиться от Демона?

– Он растворился в воздухе, завывая какой-то ужасный мотив. Вирджиния, я обязан очень серьезно поговорить с тобой о Триммере. Благополучие департамента поставлено на кон. Ты должна понять, что этот человек являет собой наш единственный вклад в военные усилия страны. Мне никогда не доводилось встречать человека, который так бы менялся после своего успеха. Лишь месяц назад он был настоящим живчиком. Со своим акцентом, улыбкой и вихром на голове он идеально подходил на роль великого национального героя. Взгляни, на что он похож сейчас. Сомневаюсь, что он продержится до лета. На моих глазах сломался маршал авиации, и я знаю симптомы. Повторения допустить нельзя. Моя репутация в департаменте будет подорвана, хотя в данном случае я ни в чем не виноват. Как утверждает наша жертва, это «ты, ты, ты». Должен ли я напоминать тебе, как ты, явившись ко мне вся в слезах, превратила мое спокойное, домашнее существование в омерзительное прозябание? В ответ на мое самопожертвование я вправе ожидать от тебя некоторой лояльности.

– Но, Йэн, почему ты решил, что я ушла из столовой не только из-за Триммера?

– Я полагал, что тебя утомили Бренда и Зита.

– Только потому, что вокруг них постоянно крутился Триммер.

– А… – сказал Йэн. – О… – Он повертел в руках карандаш и продолжил: – Что скажешь о Глазго?

– Ах это? Ничего особенного. Легкое развлечение. Ничего похожего на то, что происходит сейчас.

– Бедняга думает, что он влюблен.

– С его стороны это просто непристойно.

* * *

31 мая Гай находился в Сфакии, а если быть точным, то он сидел в пещере над береговой линией, где вот-вот должна была начаться последняя погрузка на корабли. Судя по его часам, еще не было и десяти, но казалось, что стоит глубокая ночь. Луна светила довольно ярко, но никакого движения Гай не видел. Внизу, в довольно глубокой лощине, построившись поротно, находился второй батальон алебардщиков. Все солдаты стояли с оружием и полной выкладкой. Они были готовы в любую минуту подняться на борт. «Оперативная группа Хука» заняла позиции над ним по линии горного хребта, чтобы сдерживать врага, хранившего со времени заката полное молчание. Гай привел свое отделение в предвечернее время. До этого им пришлось прошагать всю ночь и большую часть дня. Перейдя через перевал, они спустились к Имбросу и заняли позицию в неглубокой лощинке. Солдаты без сил упали на землю и уснули мертвецким сном. Оставив их спать, Гай отправился в штаб гарнизона Крита и доставил командирам «Группы Хука» последние, решительные и чрезвычайно суровые приказы.

Он задремал, просыпаясь время от времени на несколько секунд.

У входа в пещеру послышались чьи-то шаги. Гай не стал выставлять дозорных, поскольку всего в нескольких сотнях ярдах от него расположилась рота Айвора Клэра. Подойдя к устью пещеры, он увидел в лунном свете знакомую фигуру и услышал знакомый голос:

– Гай? Это я, Айвор.

Айвор вошел в пещеру и уселся рядом с ним.

Они сидели и тихо беседовали. То и дело в разговоре как следствие чрезвычайного утомления возникали долгие паузы.

– Дела идут чертовски глупо.

– Завтра все закончится.

– Только начнется. Ты уверен, что Тони Лаксмор делает все, как надо? Я был в Дюнкерке, и там никто не поднимал шума по поводу приоритетов. И никаких расследований позже. Нет никакого смысла оставлять на острове боеспособные части и грузить на суда неорганизованную толпу. Тони измотан. Боюсь, что он просто все перепутал.

– Я лично получил в штабе гарнизона приказы в письменной форме. Нам приказано капитулировать на рассвете. Личный состав пока не должен об этом знать.

– Солдатам уже все известно.

– Генерал отбывает ночью на летающей лодке.

– Выходит, первым покидает тонущий корабль.

– Наполеон тоже не остался со своей армией после Москвы.

– А чем занимаются военнопленные в лагере? – после продолжительной паузы спросил Айвор.

– Мое воображение рисует ужасную серию самодеятельных концертов. Серию, продолжающуюся несколько лет. Моего племянника взяли в плен под Кале. Как ты считаешь, можно ли выбирать лагерь по своему вкусу?

– Думаю, что да. Как правило, можно.

За этим последовала очередная пауза, которую прервал Клэр:

– Не вижу смысла, чтобы штаб группы оставался здесь лишь для того, чтобы сдаться в плен.

– Абсолютно никакого смысла. Я вообще считаю, что никто не должен здесь оставаться.

Пауза.

– Бедная Фрида, – сказал Айвор. – Бедная Фрида. К тому времени когда я ее снова увижу, она уже будет старой собачкой.

Гай на некоторое время уснул. Он проснулся, когда Айвор спросил:

– Как бы ты поступил, если бы тебя вызвали на дуэль?

– Я бы рассмеялся.

– Да, конечно.

– Почему ты вдруг об этом подумал?

– Я размышлял о вопросах чести. Смысл этого понятия меняется, не так ли? Я хочу сказать, что лет сто пятьдесят назад, получив вызов, мы должны были бы драться. Сейчас же мы смеемся. Лет полтораста назад эта тема считалась весьма щекотливой.

– Да. Моралисты-теологи так и не смогли положить конец дуэлям. Для того чтобы это сделать, потребовалась демократия.

– А в следующей войне, когда демократия победит окончательно, будет считаться вполне моральным, если офицеры начнут бросать своих солдат. Это будет делаться во имя сохранения профессиональных кадров, которым будет вменяться в обязанность подготовка новых рекрутов, призванных занять место тех, кто попал в плен.

– Возможно, дезертиры будут обращаться с новобранцами помягче. А ты не думаешь, что в по-настоящему современной армии их стали бы только больше уважать за это бегство? Мне кажется, что вся наша беда состоит в том, что мы оказались в том неловком положении, в которое попадал сто лет назад вызванный на дуэль человек.

В лунном свете Гай хорошо видел его строгое, чуть изможденное, но совершенно спокойное лицо; такое же выражение лица у Айвора было в тот день, когда он увидел его в первый раз в Саду Боргезе. Сейчас Гай не знал, что видит Айвора Клэра в последний раз.

– Что ж, путь славы идет в гору, – сказал Айвор и, поднявшись на ноги, зашагал в свою роту.

Гай тотчас уснул.

Ему казалось, что он все время видел сны, и эти сны были весьма прозаичными. Всю ночь он куда-то шел, получал приказы, передавал их по назначению, делал пометки в карте и снова куда-то шел. Но он не видел, как в залив вошли корабли, как между ними и берегом, переправляя людей, сновали катера и как суда ушли в море, бросив на берегу пять или шесть тысяч человек. В сновидениях Гая не было ни странных посетителей, ни каких-то нелепостей, ни чудесных спасений. Сны воспроизводили реальные события предшествующих дней и ночей начиная с момента высадки в Саде и кончая тем днем, когда он проснулся на рассвете. Это был все тот же расчлененный на две части – спящую и бодрствующую – мир. Обе половины мира походили на два совершенно идентичных, но находящихся на разных континентах аэропорта. Где-то вдали он видел себя, ощущая всем своим существом неимоверную усталость.

– Говорят, что корабли оставили на берегу запасы еды, – сказал сержант Смайли.

– Перед тем как отправиться в плен, нам, пожалуй, стоит перекусить.

– Так это правда, сэр, что корабли сюда больше не придут?

– Именно так.

– Мне кажется, что это неправильно, сэр.

Золотистый рассвет уступал место безоблачной синеве. Гай провел свое отделение по неровной, каменистой тропе вниз к гавани. Причал был усыпан брошенным военным имуществом и разнообразными обломками – следствием бомбардировки. Среди покореженного металла и всякого рода мусора стояли штабеля солдатских пайков – мясные консервы и галеты. Около них толпились, словно пребывавшие в летаргическом сне, взводные фуражиры и простые мародеры. Сержант Смайли, возвратившись с хорошей добычей, раздал с полдюжины рационов. Неподалеку оказался кран, из которого непрерывной струей текла вода. Гай и солдаты отделения наполнили фляги, тут же их жадно выпили и, наполнив снова, завинтили кран. После этого они позавтракали. Маленький городок почти полностью выгорел, и все обитатели его покинули. Повсюду, словно тени, бродили солдаты разбитой армии. Некоторые из них настолько устали, что на еду у них не осталось сил. Другие разбивали свои винтовки о камни, испытывая свирепую радость от этого символического прощания с оружием. Какой-то офицер топтал бинокль, немного поодаль пылал мотоцикл, а небольшая группа под командой саперного капитана возилась со стоящим неподалеку от кромки воды ветхим рыболовным катером. Солдат, сидя на краю мола, разбирал ручной пулемет и по одной бросал его части в пену. Какой-то коротышка, перебегая от одной группы к другой, кричал:

– Они хотят, чтобы я сдался?! Да ни за что, черт бы их побрал! Я ухожу в горы. Кто со мной? – повторял он наподобие проповедника, призывающего паству бежать вместе с ним от надвигающейся угрозы.

– Есть ли в этом смысл, сэр? – спросил сержант Смайли.

– Нам приказано капитулировать, – ответил Гай. – Если мы уйдем в горы, критяне будут вынуждены нам помогать. Нас, когда поймают, отправят в лагерь военнопленных, а наших местных друзей расстреляют.

– В таком случае это неправильно. Я имею в виду – уходить в горы.

Этим утром, похоже, все шло не так, как надо.

– Мне кажется, что группа старших офицеров уже ушла на поиски человека, которому можно было бы сдаться.

Прошел час.

Коротышка набил свой вещевой мешок едой, повесил на плечо три фляги с водой, сменил винтовку на пистолет, который австралиец-артиллерист вознамерился бросить в море, и, согнувшись под тяжестью груза, уверенно и упрямо зашагал в сторону гор. За выходом из порта мирно поблескивало открытое море. Повсюду, выискивая место для посадки, жужжали мухи. Гай не снимал одежды с тех пор, как сошел с эсминца.

– Знаете, сержант, что я намерен сделать? Я намерен искупаться, – сказал он.

– Но не здесь же, сэр?

– Нет. За мысом вода совершенно чистая.

Сержант Смайли и еще два солдата отправились вместе с ним. На этот день никто не получил никаких приказов. Вскоре они нашли расщелину в окружающих гавань утесах. Миновав ее, они вышли к небольшой бухточке со скалистыми берегами и глубокой прозрачной водой. Гай разделся, нырнул и поплыл. Им неожиданно овладела эйфория. Он поплыл на спине, смежив веки от яркого солнца, вода закрывала уши, и до него не доносилось ни единого звука. Гай не ощущал ничего, кроме физической легкости, одиночества и приятного возбуждения. Он повернулся на грудь и поплыл дальше, а затем снова перевернулся на спину. Остановился он, лишь уткнувшись в противоположный берег. Утес здесь вертикально уходил в глубокую воду, Гай вытянул руку и нащупал выступ в скале, за который можно было уцепиться. Скала уже успела нагреться. Он подтянулся и, упершись локтями о выступ, роскошно отдохнул, болтая погруженными в воду ногами. Отдых был необходим, поскольку он чувствовал себя гораздо более слабым, чем неделю назад. Затем Гай посмотрел вверх и увидел, что на него смотрят глаза другого человека. Человек сидел прямо над ним на краю скалы и по сравнению с другими воинами критского гарнизона выглядел на удивление чистым и ухоженным. Его глаза в солнечном свете были какого-то устричного цвета.

– Могу ли я протянуть вам руку помощи, сэр? – спросил старшина Людович. Он поднялся, наклонился и вытянул Гая из моря. – Не желаете ли закурить, сэр?

С этими словами он извлек из кармана совершенно не мятую, чистую и ярко разрисованную пачку греческих сигарет. Затем он зажег спичку. Голый и мокрый Гай уселся с ним рядом и с наслаждением затянулся.

– Где, черт побери, вы пропадали, старшина?

– Я находился на своем посту, сэр. В арьергардном отделении штаба.

– А я думал, что вы дезертировали.

– Неужели? В таком случае, сэр, мы оба, наверное, ошибались.

– А майора Хаунда вы видели?

– Так точно, сэр. Я был с ним, до тех пор пока… пока он во мне нуждался, сэр.

– Где он сейчас? Почему вы его оставили?

– Стоит ли нам сейчас вникать в детали, сэр? Разве не вы сказали, что сейчас или слишком рано, или уже поздно начинать расследования подобного рода?

– Что вы здесь делаете?

– Если быть честным, сэр, то размышляю, не утопиться ли? Я скверный пловец, а море выглядит таким гостеприимным. Как я полагаю, сэр, вы знакомы с теологией. Я видел некоторые ваши книги. Будут ли моралисты считать самоубийством, если вдруг кто-то уплывет в море с какой-то фантастической целью? Например, доплыть до Египта. Я сам не обладаю даром веры, но меня всегда интриговали теологические рассуждения.

– По моему мнению, будет лучше, если вы воссоединитесь с сержантом Смайли и остатками нашего штаба.

– Вы говорите как офицер, сэр, или как теолог.

– Как ни тот и ни другой, – сказал Гай и встал на ноги.

– Могу ли я взять сигарету, если у вас нет желания выкурить ее до конца, сэр? – Старшина Людович аккуратно отделил тлеющий кончик и вернул оставшуюся часть сигареты в пачку. – «Бычки» нынче в цене золотого песка, – сказал он, переходя на казарменный жаргон. – Я пойду за вами в обход.

Гай нырнул в воду и поплыл назад. К тому времени когда он оделся, старшина Людович уже был среди них. Увидев его, сержант Смайли мрачно кивнул. Не говоря ни слова, они двинулись в сторону Сфакии. Толпа воинов на берегу выросла и продолжала расти, по мере того как с горы на нетвердых ногах спускались покинувшие свои укрытия солдаты. От склада провизии ничего не осталось. Солдаты сидели, привалившись спинами к разрушенным стенам, и ели то, что сумели урвать. Всеобщий интерес вызывала группа, пытающаяся спустить потрепанную рыбацкую лодку на воду. Руководил их усилиями саперный капитан. Подобного командного тона Гай не слышал уже много дней.

– Легче… Теперь все вместе… Поднять! Не прекращать движение! – Люди были утомлены и ослаблены, но лодка двигалась. Берег был мокрым, крутым и скользким. – Еще раз все вместе на мой счет… пошла… пусть идет своим ходом. Порядок, она на плаву.

Гай протолкался через толпу поближе к лодке.

– Они идиоты, – сказал стоящий рядом с ним человек. – У них нет никаких шансов.

Лодка находилась на плаву, ее удерживали, стоя по пояс в воде, три человека. Сапер и остальная часть группы перелезли через борт. Часть из них принялись вычерпывать воду, а остальные занялись двигателем. Гай внимательно следил за их действиями.

– Есть еще желающие? – громко спросил саперный капитан.

Подойдя к нему по воде, Гай спросил:

– Как вы оцениваете шансы?

– Ставлю один к десяти на то, что нас подберут. И один к пяти на то, что дойдем своим ходом. Мы недостаточно обеспечены всем необходимым. Ну как, идете?

Гай не стал производить расчеты. Этим утром ничто не поддавалось точной оценке. Он видел перед собой гостеприимное море и радовался тому, что кто-то снова решил взять события под контроль.

– Да, но мне надо поговорить со своими людьми.

Двигатель выпустил клуб маслянистого дыма, за которым последовала серия более тихих хлопков.

– Скажите им, чтобы решали побыстрее. Мы отойдем, как только эта штука заработает.

Своим подчиненным Гай сказал:

– Один шанс против пяти на то, что доберемся до места. Я иду. А вы решайте каждый за себя.

– Нет, сэр, благодарю, но только не я, – сказал сержант Смайли. – Я предпочитаю держаться суши.

Остальные солдаты разведывательного отделения молча покачали головами.

– А как вы, старшина? Можете быть уверены, что никакой моралист-теолог не обвинит вас в самоубийстве.

Старшина Людович обратил взор своих бесцветных глаз на море и ничего не ответил.

* * *

– Катер свободы отходит! – закричал саперный капитан. – Кто с нами?

– Иду! – крикнул в ответ Гай.

Уже находясь у борта лодки, он увидел за своей спиной Людовича. Машина заработала, заглушив звук шагов старшины. Через борт они лезли вместе. Один из стоящих в толпе крикнул:

– Удачи вам, парни!

И его пожелание сразу подхватили другие, но их голоса уже не были слышны за шумом двигателя.

Сапер уселся на руль. Катер двигался довольно быстро и скоро покинул покрытые масляными пятнами воды с плавающими в них отбросами. Вскоре они увидели, что все оставшиеся на берегу смотрят в небо.

– Опять пикировщики, – сказал сапер.

– Вообще-то все кончилось. Думаю, что они прилетели лишь для того, чтобы взглянуть на свою будущую добычу.

Похоже, что люди на берегу думали точно так же. Лишь немногие ушли в укрытие. Игра закончилась, счет подведен. Но в толпе начали рваться бомбы.

– Мерзавцы, – сказал сапер.

С лодки было видно, какой хаос начался на берегу. Один самолет, резко снизившись, пролетел над их головами и дал пулеметную очередь. Стрелок промахнулся, и самолет ушел. Больше никто не пытался причинить им вред. Гай увидел, как на опустевшем пирсе взорвалось еще несколько бомб. Он думал об отряде коммандос «X», о Берти и Эдди и в первую очередь об Айворе Клэре. Он думал обо всех тех, кто, оставаясь на своих постах, ждал неизбежного пленения. Никаких неотложных дел на лодке не было, и им не оставалось ничего иного, кроме как тихо сидеть под солнцем и вдыхать свежий бриз.

Таким вот образом они выпали «из общей картины».

7

Полнейшая тишина. Всепоглощающий покой. Тишина становилась приторно сладкой, как зрелый инжир, когда в госпитальные палаты проникал трепетный северо-западный ветер – ветер, который давным-давно надолго задержал на этих берегах Елену и Менелая.

Тишина целиком и полностью принадлежала Гаю, поскольку была исключительно его творением. За пределами палаты шумов было более чем достаточно. Радиоприемник в конце коридора и еще один где-то за окном. Звонили трамваи, в коридоре слышались шаги и голоса. В этот день, как и во все предыдущие, в палату Гая приходили люди и пытались завести с ним беседу. Он их слышал и понимал. Но у него не возникало соблазна вступить с ними в разговор, как у театрального зрителя не возникает желания отвечать на реплики актера, отделенного от него оркестровой ямой, огнями рампы и просцениумом. Он подобно путешественнику лежал в освещенной изнутри палатке, за тонкой оболочкой которой в темноте бродили людоеды.

В детстве Гай знал постоянно молчавшую женщину по имени миссис Барнет. Мама, навещая миссис Барнет, часто брала сына с собой. Женщина лежала в единственной комнате верхнего этажа коттеджа, в которой пахло парафином, геранью и самой миссис Барнет. На все вопросы матери отвечала племянница миссис Барнет – женщина, по стандартам Гая, весьма пожилая. Мама сидела на стоящем около кровати единственном стуле, а Гай стоял рядом, наблюдая за ними и разглядывая многочисленные религиозные статуэтки из гипса, расставленные вокруг ложа миссис Барнет. Когда они уходили, племянница от своего имени поблагодарила маму за все, что та принесла, и добавила:

– Тетушка бесконечно признательна, мэм, за ваши визиты.

Старуха всегда молчала. Она лежала, положив руки на лоскутное одеяло, и смотрела на закопченную керосиновой лампой бумагу, которой был оклеен потолок. При ярком свете на потолке появлялся красивый рисунок, очень похожий на тот, который был дома на крахмальной скатерти в столовой. Ее голова покоилась неподвижно, но глаза внимательно следили за всеми передвижениями в комнате. Кисти ее рук постоянно и едва заметно дрожали и подергивались. Лестница на верхний этаж была очень крутой, и в обоих ее концах находились тонюсенькие, крашенные под древесину двери. Старая племянница провожала их вниз в гостиную, а затем дальше на улицу, продолжая рассыпаться в благодарностях.

– Мамочка, почему мы навещаем миссис Барнет?

– Мы должны делать это. Она была такой уже тогда, когда я впервые появилась в Бруме.

– Но узнает ли она нас, мамочка?

– Я уверена, что если мы не придем, ей нас будет очень не хватать.

Его брат Айво тоже был очень молчаливым. Гай хорошо помнил, как брат иногда целыми днями просиживал за столом, в то время как вокруг него все оживленно болтали. Айво внимательно слушал, но при этом хранил молчание.

Когда Гай находился в детской, у него иногда тоже бывали приступы молчания. «Ты что, язычок проглотил?» – спрашивала его няня. Примерно таким же тоном говорила с ним сейчас медсестра. Заходя в палату четыре-пять раз за день, она весело интересовалась:

– Ну как, у вас сегодня есть что нам сказать?

Хромой гусар, являвшийся к нему вечерами с неизменным виски, потерял терпение гораздо быстрее. Поначалу он старался держаться дружелюбно.

– Томми Блэкхаус – его палата дальше по коридору – спрашивал о вас. Я знаю Томми много лет. Жаль, что не смог присоединиться к его части. Скверное дело оказаться в мешке… Я побывал в окружении под Тобруком…

И так далее и тому подобное.

Но поскольку Гай по-прежнему оставался немым, гусар сдался и теперь в молчании стоял рядом с кроватью, ожидая, когда Гай прикончит свой стакан.

Однажды к нему заглянул капеллан:

– Я слышал, что вы католик. Это действительно так?

Гай не ответил.

– Я с сожалением узнал, что вы не очень хорошо себя чувствуете. Вам что-нибудь надо? Что я могу для вас сделать? Вам следует лишь меня позвать. – Гай продолжал молчать, и капеллан сказал: – А сейчас я дам вам только это.

С этими словами он вложил в его руку четки, что отвечало мыслям Гая, поскольку последним его воспоминанием была молитва. Находясь на краю гибели в лодке, они все молились, а некоторые даже предлагали сделку: «Спаси меня, Создатель, и я обещаю тебе, что начну новую жизнь. Даю слово». Другие повторяли слова гимнов, которые запомнили с детства. Бога призывали все, кроме Людовича, который, сидя у кормила, оставался все тем же безбожником.

Был один момент между провалами в памяти, который Гай хорошо запомнил. Он вдруг обнаружил, что держит в руке не медаль Джервейса, как он предполагал, а красный идентификационный медальон неизвестного солдата. Он услышал, что произносит какие-то совершенно нелепые слова: «Святой Роджер Вейброкский, помоги нам в день битвы и защити нас от злобы и хитрости сатаны…»

После этого он снова погрузился в пустоту.

Гай лежал, положив руки поверх хлопчатобумажного одеяла, пытаясь привести в порядок события последнего времени.

Могут ли существовать события при отсутствии памяти? Может ли быть память, когда время растягивается и разбивается на мелкие фрагменты, когда минуты кажутся днями, а дни сжимаются до минут? Он бы мог заговорить, если бы того захотел. Но он обязан хранить от них все свои тайны. Заговорив, он сразу же вернется в их мир, снова очутится «в картине».

Как-то в начале плавания, в первые дни страданий и мучительных расчетов, был момент, когда они все запели «Боже, спаси короля». Это был знак благодарности. В небе появился самолет с опознавательными знаками Королевских ВВС. Он изменил курс и сделал два круга над их головами. Они замахали ему руками, и машина улетела на юг в сторону Африки. Спасение казалось неизбежным. Сапер разбил команду на вахты, и весь следующий день они искали на горизонте идущий к ним корабль. Но спасение так и не пришло. В ту ночь у них угасла последняя надежда, а на смену боли и лишениям пришла полная апатия. Сапер, бывший до этого момента энергичным и действенным, впал в транс. Горючее подошло к концу, и они подняли парус. Управление им особого внимания не требовало. Иногда парус повисал безжизненно, а иногда наполнялся ветром. Люди распластались в коматозном состоянии. Они что-то бормотали и громко хрипели. Саперный капитан однажды громко закричал:

– Я знаю, что вы затеяли! – Не дождавшись ответа, он повернулся лицом к Людовичу и продолжил: – Ты думал, что я сплю, но я тебя слышал. Я слышал все!

Людович молча смотрел на него своими бесцветными глазами.

– Учти, если я умру, ты умрешь вместе со мной, – с неистовой злобой сказал сапер.

Истратив последние силы, он уронил голову на покрытые волдырями колени. Что касается Гая, то в те редкие моменты, когда к нему возвращалось сознание, он молился.

Позже… в тот же день? на другой день? или через день?.. сапер подобрался к Гаю и прошептал:

– Дайте мне, пожалуйста, ваш пистолет.

– Зачем?

– Я выбросил свой еще до того, как нашел лодку. Я здесь шкипер, и только я один имею право на оружие.

– Чушь.

– Выходит, вы с ними заодно?

– Я не понимаю, о чем вы говорите.

– Да, видимо, это так. Вы спали, но я их слышал. Мне известны их планы. Его планы, – сказал он, кивнув в сторону Людовича. – Теперь вы тоже все знаете. Вы должны отдать мне пистолет. Пожалуйста.

Гай посмотрел в безумные глаза и достал пистолет из кобуры.

– Если вы уснете, он постарается им завладеть. Таков его план. Я единственный, кто может постоянно бодрствовать. Если я усну, то нам всем конец. – Умоляюще глядя на Гая, он закончил: – Теперь, когда вы все знаете, отдайте мне, пожалуйста, пистолет.

– Думаю, что это для него самое подходящее место, – сказал Гай и бросил оружие за борт.

– Вы глупец. Вы полный идиот. Теперь нам крышка.

– Вам лучше прилечь и успокоиться, – сказал Гай. – Вы доведете себя до болезни.

– Один против всех, – сказал сапер. – Совсем один.

В ту же ночь в промежуток между заходом луны и восходом солнца он исчез. На рассвете парус повис. На горизонте не было никаких ориентиров, позволявших определить, стоят ли они неподвижно или их несет какое-нибудь течение. Сапера на лодке не было.

Что еще было реальностью?

Клопы. Поначалу они вызывали изумление. Гай всегда считал море чем-то особенно чистым. Но под трухлявыми шпангоутами нашло убежище множество кровососущих паразитов. Днем они кишели повсюду, кусая и нещадно воняя. Днем же они укрывались на теле в затененных местах: под коленями, на затылке и под подбородком. Клопы были реальностью. А как насчет китов? Гай был в полном уме, когда, проснувшись, услышал, что окружающее их море поет на единственной низкой вибрирующей ноте, а на поверхности воды то возникают, то исчезают хорошо видимые в свете луны темные глыбы. Было ли это реальностью? Был ли реальным туман, быстро поглотивший эти тени и так же быстро рассеявшийся? А черепахи? Той же ночью – а может быть, и совсем другой, – после того как луна опустилась за горизонт, Гай увидел спокойную равнину, испещренную мириадами кошачьих глаз. В батареях его фонаря еще оставалась кое-какая жизнь, которую Гай изо всех сил старался сберечь. Направив тусклый луч на поверхность воды, он увидел, что море вокруг лодки инкрустировано мягко трущимися друг о друга черепашьими панцирями. Он увидел бесконечное множество лишенных возраста голов, похожих на головы ящериц, и эти головы поворачивались в его сторону, как только их касался свет фонаря.

Гай все еще обдумывал эти вызывающие сомнение события, когда его здоровье внезапно улучшилось. Это было похоже на то, как сухая ветка наливается соками жизни. Ухаживали за ним очень заботливо. Вначале, когда он еще дремал под влиянием морфина, они повесили над ним сосуд с раствором солей и при помощи резиновой трубки соединили его с веной на руке, совсем так, как садовники подкармливают растения на выставке цветов. По мере того как жидкость наполняла тело, его отвратительный язык уменьшился в размерах, увлажнился и приобрел нормальный красный цвет. Они втирали в тело масло, как это делают с битой для игры в крикет, и его сморщенная кожа снова стала гладкой. Очень скоро его провалившиеся и горящие неистовым огнем глаза, смотревшие на него из бритвенного зеркала, снова обрели обычное, присущее им меланхоличное выражение. Дикие видения разума уступили место прерывистому сну и погруженному в туман, но спокойному бодрствованию.

В первые дни он с благодарностью принимал ароматные солодовые напитки и тепловатый рисовый отвар. Его аппетит заметно отставал от улучшения физического состояния. Затем его посадили на так называемую легкую диету (отварную рыбу и саго), но Гай ничего не ел. После этого его перевели на консервированную сельдь, тушенку с парой больших вареных картофелин и сыр.

– Как он ест? – постоянно спрашивал во время обходов полковник.

– Весьма умеренно, – отвечала сестра.

Гай, понимая, что причиняет неприятности этому добродушному, страдающему излишней полнотой и сильной одышкой офицеру, чувствовал себя виноватым.

Полковник прибегал к разным способам воздействия на сознание Гая, начиная с повелительного: «Прекратите, Краучбек! Очнитесь!» – и кончая заботливым: «Вам нужен отпуск по состоянию здоровья. Вы смогли бы поехать куда пожелаете. В Палестину, например. Но прежде вам надо подкормиться. Сделайте усилие». Полковник прислал к нему какого-то психиатра-невротика, которого Гай без труда отшил глухим молчанием. В конце концов полковник заявил:

– Краучбек, должен информировать, что поступили ваши бумаги. Ваше временное назначение закончилось с момента капитуляции на Крите. С первого числа этого месяца вы вновь стали лейтенантом. Вы понимаете, что это значит?! – в отчаянии крикнул полковник. – Валяясь без толку здесь, вы теряете деньги!

В этом крике была неподдельная боль. Гаю очень хотелось утешить полковника, но к этому моменту он успел утратить сноровку так, как терял еще до войны во время одного из посещений Англии. Тогда, страшно устав, он вдруг обнаружил, что не может завязать галстук-бабочку. Гай повторял, как ему казалось, привычные движения, но каждый раз узел либо распускался, либо бабочка упорно вставала торчком. Прежде чем обратиться за помощью, он добрых десять минут торчал перед зеркалом. На следующий вечер и во все последующие вечера он без каких-либо проблем осуществлял это привычное действо. Вот и сейчас, тронутый заботами старшего офицера медицинской службы, он очень хотел, но не мог произнести что-то утешительное.

Старший офицер медицинской службы внимательно изучил графики, на которых была зафиксирована нормальная температура Гая, его ровный пульс и полная подвижность тела.

Затем старший офицер медицинской службы вручил эти записи сестре в красном чепце, которая, в свою очередь, передала их медсестре в полосатом чепце.

Выйдя за дверь, он с огорчением и большой неохотой сказал о том, что Гая следует поместить в палату постоянного наблюдения.

Но Гай, будь он нормальным или сумасшедшим, не дал наблюдателю пищи для размышления. Подобно миссис Барнет, он лежал, положив еле заметно двигающиеся руки поверх хлопчатобумажного одеяла.

* * *

Помощь пришла вовсе не по официальной линии.

Однажды утром новый и очень звонкий голос неожиданно призвал Гая к порядку:

– C’e scappato il Capitano[83].

В дверях стояла миссис Ститч, являя собой разительный контраст накрахмаленным медсестрам в чепцах – единственным, кто навещал Гая в палате постоянного наблюдения.

– No Capitano oggi, signora, Tenente[84], – не размышляя ни секунды, ответил Гай.

Она села на край кровати и тут же начала сагу о часах, которые преподнес ей король Египта. Она поведала о том, как Элджи Ститч сомневался, должна ли она принимать этот подарок или нет, и о том, что посол в отличие от супруга не испытывал никаких сомнений. Что касается сестры главнокомандующего, то та сказала: «Ничем не могу помочь. Мне король нравится». Затем она извлекла из сумочки – на сей раз это была не корзина, а премиленькая сумка из Нью-Йорка – и начала демонстрировать фокусы, на которые был способен королевский подарок. Часы являли собой тяжелый, сложный механизм в стиле Второй империи, украшенный драгоценными камнями и цветной эмалью. Когда часы били, купидоны неуклюже плясали гавот. Гай с удивлением обнаружил, что без труда отвечает на все вопросы.

Через некоторое время миссис Ститч сказала:

– Я только что говорила с Томми Блэкхаусом. Он лежит дальше по коридору, с ногой, привязанной к потолку. Я хотела забрать его к себе, но медики не разрешают ему двигаться. Он просил меня кое-что вам передать. Во-первых, ему хотелось бы, чтобы вы помогли написать близким родственникам его коммандос. Все это было просто ужасно.

– Да, Томми повезло, что он смог этого избежать.

– Его друзьям Эдди и Берти повезло меньше.

– А Айвору?

В дни молчания Гай много размышлял об Айворе – афинском принце, принесенном в жертву Минотавру в критском лабиринте чудовища.

– О, Айвор в полном порядке, – сказала миссис Ститч. – Как никогда хорошо. Он жил у меня.

– В порядке? Каким образом. Он ушел на лодке, как и я?

– Нет, вовсе не так, как вы. Айвор путешествовал в гораздо более комфортных условиях. Это же Айвор.

Весть об Айворе, подобно целительному соляному раствору, растеклась по его жилам, пробуждая энергию и возвращая жизненные силы.

– Замечательно, – сказал он. – Просто великолепно. Лучше этого ничего быть не может.

– Я тоже так думаю, – откликнулась миссис Ститч, – ведь вы же знаете, что я всегда на стороне Айвора.

Гай не заметил изменения в ее тоне. Спасение друга его чрезвычайно взволновало.

– Он где-то здесь? Попросите его ко мне заглянуть.

– Нет, поблизости его нет. Вчера он отправился в Индию.

– Но почему в Индию?

– Его туда направили. Вице-король доводится ему каким-то кузеном. Он и затребовал его к себе.

– Не могу представить, что Айвор согласился на то, что было ему не по душе.

– Думаю, что он хотел туда отправиться, – ведь это единственное место в мире, где пока еще осталось много лошадей.

В этот момент в палату с подносом в руках вошла сестра.

– И это – то, чем они вас кормят? Выглядит отвратительно.

– Именно.

Миссис Ститч взяла ложку и произвела дегустацию.

– Это же несъедобно.

– Не совсем. Но лучше расскажите мне об Айворе. Когда он оттуда выбрался?

– Более недели назад. Вместе со всеми другими.

– Какими другими? Неужели какая-то часть «Группы Хука» сумела уйти?

– Похоже на то. Томми сказал мне, что часть связистов и помощник начальника штаба по тылу смогли эвакуироваться.

– А кто-нибудь из отряда «X»?

– Нет. Не думаю, что кто-то из них смог выбраться.

– Я не совсем понимаю. Что делал Айвор?

– Это целая сага, и у меня сейчас нет возможности ее поведать. – Она нажала на кнопку часов, и купидоны пустились в пляс. – Я еще зайду. Ужасно рада видеть вас в столь хорошем состоянии. Мне говорили совсем другое.

– Я видел Айвора в свой последний вечер пребывания на Крите.

– Неужели?

– Мы с ним вели долгий и очень унылый разговор о предстоящей капитуляции. Не могу представить, что могло случиться после этого.

– Думаю, что наступил полный хаос.

– Видимо.

– И все слишком устали и проголодались, чтобы что-либо запомнить.

– Более или менее все.

– И мало кто хоть что-то понимал.

– Понимали лишь немногие.

– Выходит, что ни у кого нет особых причин собой гордиться.

– Да.

– Именно это я и не уставала повторять, – торжествующим тоном заявила миссис Ститч. – Совершенно очевидно, что ближе к концу не было никаких приказов.

Это был первый разговор Гая после возвращения к жизни. Его сознание по-прежнему пребывало в легком тумане, но до него тем не менее дошло, что происходит, – это был пусть и в очень милой форме сбор информации.

– Приказы были, – сказал он, – и при этом не оставляющие никаких сомнений.

– Неужели, Гай? Вы в этом уверены?

– Абсолютно уверен.

Миссис Ститч, похоже, утратила желание немедленно его покинуть. Она неподвижно сидела, держа в руках свои чудесные часы.

– Гай, – начала она, – думаю, что будет лучше, если я вам скажу, что здесь полным-полно очень нехороших людей. И они не самым лучшим образом отзываются об Айворе. Наверное, вы помните, что в этих приказах не было ничего такого, что вынуждало Айвора остаться на Крите и попасть в плен.

– Было.

– О… Мне кажется, что вам просто изменяет память.

– Я их записал.

Взгляд ее прекрасных глаз скользнул по неказистой маленькой комнате и задержался на шкафчике с пожитками Гая.

– Они там?

– Возможно. Я не проверял.

– Думаю, что эти приказы отозвали.

– Не знаю, кто бы мог это сделать. Генерал к тому времени уже убыл.

– Произошло следующее, – сказала Джулия так, словно повторяла заученный урок. – «Оперативная группа Хука» получила приказ из порта немедленно готовиться к погрузке на суда. Айвора отправили вниз, чтобы это проверить. В порту он встретил командующего погрузкой морского офицера, и тот ему сказал, что в «Группу Хука» направлен проводник и коммандос уже находятся на пути к побережью. Его судно уже отходило. «Группу Хука» ожидал другой корабль. Старший офицер приказал Айвору немедленно подняться на борт. До тех пор пока Айвор не добрался до Александрии, он продолжал думать, что «Оперативная группа Хука» находится на другом крейсере. Когда выяснилось, что коммандос там нет, Айвор оказался в довольно затруднительном положении. Теперь вы знаете, что произошло, и видите, что ни у кого нет никаких оснований осуждать Айвора.

– Это его версия?

– Это наша версия.

– Но почему он сбежал в Индию?

– Это была моя идея. Я считала, что другого выхода нет. Ему было необходимо куда-то уехать. Группа, которой командовал Томми, прекратила свое существование. А полк Айвора дислоцирован не здесь. Полагаю, что он не мог провести весь остаток войны в клубе «Мохамед Али». Его пребывание здесь порождало разного рода слухи. Конечно, – добавила она, – вряд ли можно ожидать, что кто-то из «Группы Хука» появится здесь до конца войны. И как вы намерены поступить со своими записями?

– Думаю, что кто-нибудь захочет их увидеть.

– Только не Томми.

В этом миссис Ститч попала в точку. После того как она ушла, Гай прошествовал по коридору до палаты полковника. Проходя мимо сестры, он сказал:

– Я собираюсь поговорить с полковником Блэкхаусом.

– Поговорить? – переспросила она. – Поговорить? Теперь все понятно: у вас была посетительница.

Томми лежал на кровати, а его загипсованная нога была поднята вверх при помощи шнура и шкива. Он радостно приветствовал Гая.

– Они должны представить тебя к военному кресту или чему-то иному в том же роде, – сказал он. – Проблема в том, что на Крите мы не добились больших успехов. Думаю, что они предпочтут вручить награду уже после победы. Это ты командовал группой?

– Нет. Там был сапер, который все это и затеял. После того как мы его потеряли, лодка по большей части находилась в дрейфе.

– Что случилось с Хаундом?

– Понятия не имею. Об этом тебе может сказать только Людович.

– Оказалось, что старшина вел себя наилучшим образом.

– Неужели?

– Первый класс. Это он вытащил тебя на берег в Сиди-Барани.

– А я и не знал.

– Здоров как бык. Пробыл в госпитале всего два дня. Я направил его на комиссию. Должен признаться, что он мне никогда не нравился. Но оказалось, что я, как всегда, ошибался. Сестры сказали, что у тебя поехала крыша. Я этого не замечаю.

– Этим утром у меня была Джулия Ститч.

– Да, уходя, она сказала, что заскочит к тебе. Она хочет попробовать перетащить тебя в свой дом.

– Она рассказала мне об Айворе.

– Да? Значит, все-таки рассказала… – На дружелюбной физиономии Томми появилась так хорошо знакомая Гаю маска профессионального безразличия. – Айвор находится в прекрасной форме. Медики не пустили его к тебе. Он горел желанием поздравить тебя со спасением. Жаль, что ему пришлось так скоро уехать.

– Он рассказал тебе о своем спасении?

– Да, одну из версий.

– И ты ей не поверил?

– Дорогой Гай, за кого ты меня держишь? Ей никто не поверил, и в первую очередь Джулия.

– Не намерен ли ты что-то предпринять в этой связи?

– Я? Ко мне, слава богу, это не имеет никакого отношения. Я в данный момент являюсь майором, которого после выписки из госпиталя ждет новое назначение. Айвор повел себя довольно скверно. Мы это знаем, и в следующий раз я воздержусь принять его под свою команду. Джулия сделала все, чтобы убрать его. Должен сказать, что для этого ей пришлось очень постараться. Теперь для всех самое лучшее сидеть тихо и обо всем забыть. Дело слишком серьезно, чтобы кто-то отважился что-то предпринять. Его могут предать военному суду за дезертирство с поля боя. В прошлую войну за это расстреливали. Поэтому никто ничего делать не будет. Айвору очень повезло, что с нами не было столь любимого тобой бригадира Ритчи-Хука. Тот бы обязательно что-нибудь сделал.

Гай не стал упоминать о закрытом в шкафчике полевом дневнике. Вместо этого они заговорили о будущем.

– Похоже, что с коммандос покончено, по крайней мере на Ближнем Востоке, – сказал Томми. – Нам обоим повезло. Нас не будут совать куда попало, поскольку батальоны наших прежних полков расквартированы здесь. Насколько я понимаю, ты вновь отправишься к алебардщикам?

– Надеюсь. Ничего другого я бы не хотел.

Во второй половине того же дня Гая перевезли в дом Джулии Ститч. Для этой цели госпиталь предоставил ему карету «скорой помощи». Медики настояли на том, чтобы в машину и из нее больного тащили на носилках, но прежде чем отбыть, Гай долго бродил по лазарету, чтобы со всеми попрощаться.

– Вы будете там жить припеваючи, – сказал старший медицинский офицер, вычеркивая его из списка пациентов. – Ничто не поставит вас на ноги лучше, чем домашний уют.

– Вот что значит иметь влияние! – заметила сестра.

– Она пыталась и меня похитить, – сказал Томми. – Я люблю Джулию, но чтобы выдержать ее общество, надо обладать крепким здоровьем.

Гай уже слышал нечто подобное из уст Айвора, но тогда не придал этому значения. Слова менее изнеженного Томми заставили его задуматься, но что-либо менять было поздно. Рядом с ним нетерпеливо топтались те, кому предстояло тащить носилки. Через полчаса он уже оказался в роскошной резиденции миссис Ститч.

Дед и бабка Джулии провели всю свою жизнь в служении королеве Виктории, и королевский двор сформировал тот стиль жизни, который унаследовали последующие поколения. Этот стиль оказал весьма сильное влияние на слишком рано закончившиеся, но во многом определившие всю дальнейшую жизнь детские годы миссис Ститч. Джулия Ститч выросла с убеждением, что комфорт является самым обычным делом. Она любила роскошь и отличалась щедростью, имевшей, впрочем, довольно размытые границы. Никто из приглашенных ею на классический ужин, например, не мог с уверенностью сказать, какое блюдо может неожиданно оказаться последним. Миссис Ститч обожала сюрпризы, любила как новинки, так и седую старину, однако терпеть не могла окружать комфортом гостивших в ее доме мужчин.

Это стало ясно после того, как она сопроводила носилки с Гаем в приготовленную для него комнату. Это было расположенное ниже уровня земли полуподвальное помещение. Миссис Ститч, изящно пританцовывая, двигалась по цементному полу от таракана к таракану. По пути к окну ей удалось раздавить по меньшей мере полдюжины насекомых. Окно выходило на кухонный двор. Когда она его распахнула, Гай увидел на уровне своих глаз снующие туда-сюда босые ноги слуг-берберов. Один из них, стоя неподалеку от окна, принялся ощипывать гуся – в предназначенных Гаю покоях закружились пушинки.

– По-моему, здесь очень мило, – сказала она. – Чего здесь может не хватать? Ах да, знаю. Цветов. – Она удалилась и очень скоро вернулась, нагруженная туберозами. – Вот, – сказала она, помещая цветы в тазик для умывания. – Если захотите умыться, то можете пользоваться туалетом Элджи. – Осмотрев комнату с неподдельным удовольствием, миссис Ститч добавила: – Все это теперь ваше. Присоединяйтесь к нам, как только у вас появится настроение. – Она ушла, но тут же снова вернулась. – Вы любите кошек? Получите парочку. Они съедят жуков. – С этими словами она швырнула на пол двух сильно смахивающих на тигров животных и захлопнула дверь. Кошки потянулись и с издевательским видом скрылись через окно.

Гай сидел на краю кровати, с тоской размышляя о том, что этот день оказался для него чересчур насыщенным. На нем по-прежнему были пижама и халат – одежда, вполне подходящая для переезда. Вернулись санитары-носильщики с его пожитками.

– Вы позволите нам разложить ваши вещи, сэр? Однако похоже, здесь для них нет места.

Ни шкафа, ни комода, лишь вешалка. Один из носильщиков повесил вещи Гая на единственный крюк, затем санитары отдали честь и ушли.

Вещевой мешок Гая, следуя за своим владельцем от лагеря до госпиталя, довольно сильно истрепался и был изрядно опустошен. Кроме мешка, он получил сверток, содержащий отстиранные лохмотья, которые он носил на Крите, и аккуратный пакет с предметами, изъятыми из его карманов. Помимо красного жетона, в пакете находились расписка Болтуна Корнера и полевая книжка с дневниковыми записями. Стягивающая блокнот резинка исчезла, обложка оказалась потертой, поломанной и очень грязной. Некоторые листки слиплись. Гай тщательно разделил их с помощью лезвия безопасной бритвы. Там было все. Перелистывая мятые, разлинованные в клетку листки, он видел, как становится все менее разборчивым, отражая степень утомления, его почерк. Чем больше он слабел, тем крупнее и корявее становились буквы. Последняя краткая запись, которая говорила о появлении самолета над лодкой, занимала целую страницу. Это был его вклад в историю и, возможно, свидетельские показания для будущего громкого процесса.

События последнего дня настолько потрясли Гая, что на осмысление моральных проблем у него не осталось сил. Для Джулии Ститч подобных проблем не существовало. Старый друг оказался в беде, следовательно, надо действовать. Что касается Томми, то он неизменно руководствовался своим правилом: не гнать волну, если она не обещает в будущем карьерного роста. Если бы Айвор или кто-то другой во время боя поставил под угрозу положение части, Томми не колеблясь расстрелял бы его на месте. Но это – совсем другое дело. Сейчас не существовало никакой угрозы, кроме как угрозы репутации другого человека. Айвор повел себя отвратительно, но этим он не навредил никому, кроме самого себя. Сейчас он был далеко, и Томми сделает все, чтобы Айвор никогда не смог бы повторить то, что проделал на Крите. Его подразделение останется вдалеке до конца войны, а то, о чем говорят в лагере военнопленных, не окажет на ход победоносной войны никакого влияния. Возможно, позже, когда Томми встретит Айвора в «Беллами», его приветствие окажется менее сердечным, чем в прошлом. Но процесс в военном суде был для него делом немыслимым – во-первых, он вызвал бы бесконечные профессиональные осложнения, чреватые замедлением продвижения по службе, и, во-вторых, доставил бы радость врагу.

Гай подобными правилами поведения, увы, не руководствовался. Его теплые чувства к Айвору остались в прошлом, он больше не мог любить этого человека, поскольку тот, кто казался другом, на поверку оказался иллюзией. Гай, конечно, понимал, что война – череда неприятностей и оставляет мало надежд на лучшее. Но почему он находится здесь, в подвале принадлежащего миссис Ститч дома? Почему Эдди и Берти томятся в лагере военнопленных? Почему юный солдат все еще лежит незахороненный в оставленной жителями критской деревне? Разве все это не ради высшей справедливости?

Он пребывал в подобных размышлениях до тех пор, пока миссис Ститч не пригласила его на коктейль.

* * *

Дни шли за днями, а Гай продолжал валяться в шезлонге рядом с важно расхаживающими и вечно прихорашивающимися павлинами. Гости приходили как поодиночке, так и большими группами. В доме появлялись паши, придворные, дипломаты, политики, генералы, адмиралы, младшие офицеры, греки и египтяне, евреи и французы, но миссис Ститч никогда не оставляла Гая без внимания. Три или четыре раза в день она появлялась у него, чтобы сделать очередную инъекцию своего очарования.

– Вы никого не хотите пригласить? – поинтересовалась она однажды, составляя список гостей для очередного званого ужина.

– Хочу. Полковника Тикериджа. Я слышал, что он находится в лагере в Мариоуте. Вы с ним не знакомы, но он не может вам не понравиться.

– Я найду его для вас.

Наступил день 22 июня, Судный день для всего мира, для многих поколений, включая Гая Краучбека – одинокую бессмертную душу в теле выздоравливающего лейтенанта корпуса алебардщиков.

Элджернон Ститч, вернувшись на ланч, сообщил о вторжении в Россию. За столом находились лишь Джулия, Гай и две секретарши.

– Почему этот идиот не мог начать с России, – спросил Элджернон Ститч, – вместо того чтобы сажать нас в лужу?

– А это хорошо? – задала простой, как в школе, вопрос миссис Ститч.

– Трудно сказать. Эксперты не верят в то, что у России есть какие-либо шансы. Но зато у нее есть масса вещей, которые будут полезны для немцев.

– Что на это может сказать Уинстон?

– Поприветствует наших новых союзников, естественно. А что ему еще остается?

– Очень славно иметь союзника, – заметила миссис Ститч.

За ланчем говорили только о Пакте Молотова, о разделе Польши, об аннексии прибалтийских стран, о природных ресурсах Украины, о самолетах, дивизиях, средствах транспорта, Тильзите и Толстом, об общественном мнении Америки, о Японии и антикоминтерновском пакте – одним словом, о всем том, о чем толковал этим утром весь мир. Лишь Гай хранил молчание.

Миссис Ститч на миг прикоснулась к его лежащей на скатерти руке и спросила:

– Неважно себя чувствуете?

– Отвратительно.

– Развеселитесь. Ваш приятель придет на ужин.

Но Гай нуждался в чем-то более значительном, чем визит полковника Тикериджа.

Два года назад, в такой же солнечный и немного ветреный средиземноморский день, когда он прочитал о русско-немецком пакте, ему показалось, что десятилетие позора заканчивается и ему на смену приходит период разума и света. Все маски были сброшены, и перед ним стоял злобный и сильный враг. Мир вставал под ружье.

Теперь и эта иллюзия исчезла – исчезла, как киты и черепахи во время его плавания с Крита. Он вернулся из двухлетнего паломничества в Святую землю фантазий в прежний двусмысленный мир, где священники оказываются шпионами, отважные друзья – предателями, а его родную страну ведут по дороге бесчестья.

В тот же день он пришел в кухонный двор, где постоянно горела печь для сжигания мусора, и сунул в топку свою записную книжку. Это было символическое действо. Гай был похож на того парня в Сфакии, который разбирал свой пулемет и методично, одну за другой отправлял детали в портовые нечистоты. Бульк, бульк, бульк…

* * *

Полковник Тикеридж в этот вечер был бодр и весел, проблемы добра и зла его совершенно не волновали. Чем больше парней будет стрелять в немцев, тем лучше. Скверная форма правления в России? Так она и раньше была плохой. Русские ее изменили. Возможно, они снова ее поменяют. Он еще до ужина успел разъяснить Гаю свою позицию. Полковник Тикеридж был вполне доволен, а если и озадачен, то совсем чуть-чуть. Он считал, что такое большое общество могло собраться только для того, чтобы что-то отпраздновать. Что именно, он так и не смог уяснить. Полковник испытывал легкое благоговение перед некоторыми занимающими наиболее высокое положение гостями – особенно перед генералами. Ни одна из сидевших справа и слева от него дам не привлекла его внимания. А когда дамы неожиданно перешли на французский, он вообще перестал их понимать. Но аппетита Тикеридж не потерял и продолжал активно питаться. Дядюшка Краучбек поступил весьма достойно, устроив это приглашение. Позже, когда полковник и Гай сидели под пальмами, к ним присоединилась миссис Ститч.

– Где ваши пистолеты? – процитировала она. – Алебардщики, наточили ли вы свои секиры? О, алебардщики!

– Эээ?.. – протянул полковник Тикеридж. – Простите, я не совсем понял.

– О чем шел разговор?

– Устраивали мое будущее, – ответил Гай. – Переговоры прошли прекрасно. Полковник берет меня к себе.

– Мы, как вы знаете, потеряли много хороших ребят и сейчас заняты пополнением и по возможности стараемся не брать людей из общего резерва. Очень рад вернуть парня из старой компании. Остается надеяться, что на него не наложит свою лапу бригадир.

– Бригадир? – вежливо удивившись, переспросила миссис Ститч. – Кто это?

– Бен Ритчи-Хук. Вы, наверное, о нем слышали.

Миссис Ститч внезапно насторожилась:

– Кажется, слышала. Но разве он жив? Я думала, что Томми Блэкхаус стал командовать только потому, что бригадир мертв.

– Нет, он всего лишь пропал без вести. Бригадир не умер. Совсем напротив. Он вдруг возник в Абиссинии в качестве командира группы каких-то черномазых. Бену очень хотелось продолжать ими командовать, но эфиопские власти этого не допустили и выставили его из страны, отправив в Хартум. Бригадир должен прибыть в Египет на этой неделе. Мы только что об этом узнали. Одним словом, это был день хороших новостей.

– Говорят, что он ведет себя как солдафон.

– Я бы так не сказал. Он просто шумный.

– Пару дней назад Томми о нем что-то говорил… Да, Томми сказал, что бригадир постоянно создает неприятности. Это так?

– Только для тех, кто этого заслуживает, – ответил Тикеридж.

– Я, кажется, понимаю, что вы имеете в виду, – вмешался Гай.

– Случилось так, что в прошлой войне один парень его крепко подставил, – продолжил полковник Тикеридж. – Бен в то время командовал ротой, а этот парень служил в штабе. Бена вскоре ранили, и он несколько месяцев провалялся в госпитале. Когда Бена выписали, этого парня перевели в другое место. Но Ритчи-Хук его не забыл. Он охотился за ним до тех пор, пока не сломал ему карьеру. У Бена хорошо развит инстинкт охотника на крупную дичь.

– Понимаю-понимаю, – сказала миссис Ститч. – И он все это время оставался командиром группы, которая находилась под началом Томми?

– Только на бумаге.

– И когда он предположительно возвращается?

– До конца недели, насколько я знаю.

– Понимаю. А теперь мне надо идти, чтобы помочь Элджи.

* * *

Пару дней спустя миссис Ститч и Гай сидели в саду, наслаждаясь солнцем, апельсиновым соком, кофе и круассанами. Но тишину раннего утра вдруг нарушил рев мотоцикла, а в благоухающий сад ворвалось облако вонючего выхлопного дыма. Армейский курьер вручил Гаю пакет, в котором оказалось предписание немедленно явиться в транзитный лагерь в Суэце для последующего убытия в Соединенное Королевство. Предписание исходило из управления воинских перевозок штаба округа. Гай через стол передал документ миссис Ститч.

– О, дорогой, – сказала она, – вас нам будет очень не хватать.

– Но я ничего не понимаю. В конце недели я должен пройти медкомиссию. Я надеялся, что они признают меня годным к службе и я направлюсь в батальон.

– Неужели вы не хотите уехать домой?

– Конечно, нет.

– А все другие, как мне кажется, просто рвутся.

– Произошла какая-то ошибка. Вы не могли бы дать мне на полчаса машину, чтобы смог все прояснить?

– Действуйте, если действительно думаете, что это того стоит.

Гай приехал в штаб и нашел майора, подпись которого стояла под предписанием. Гай попытался ему все объяснить:

– …медицинская комиссия в субботу… командир 2-го батальона алебардщиков ходатайствовал о назначении… скоро должен прибыть Ритчи-Хук…

– Верно, – сказал майор. – Создается впечатление, что произошла какая-то ошибка. Большую часть рабочего времени я трачу на дискуссию с теми, кто рвется домой. В качестве аргумента они приводят все: дом разбомблен, жена изменяет, родители сошли с ума… Думаю, что оставить кого-то здесь будет совсем не сложно. Я не совсем понимаю, – продолжил он, просматривая досье, – откуда поступил этот приказ. Официально вы находитесь в отпуске по причине болезни. Похоже, что приказ поступил из Главного штаба в Каире. Какое они имеют к этому отношение? Похоже, что дома вовсе не горят желанием вас немедленно увидеть, поскольку отправляют туда самым медленным путем. «Кэнери касл» идет туда кружным из всех возможных маршрутов. Сейчас корабль разгружается в Суэце. Ужасно старое корыто. Переход продлится несколько недель. А вы, случайно, не замарали свою характеристику?

– Насколько мне известно, нет.

– Не подцепили ли, случаем, туберкулез или нечто иное?

– Нет.

– Тогда мы без труда сможем все переиграть. Перезвоните мне во второй половине дня, – сказал майор и сообщил Гаю номер внутреннего телефона.

Когда он вернулся, Джулия была еще дома.

– Все улажено?

– Думаю, что да.

– Вот и хорошо. У меня нет компании на второй завтрак. Не хотите ли прокатиться в «Юнион бар»?

Позже, во второй половине дня, Гай дозвонился до майора, с которым говорил утром.

– Я спрашивал о вас, Краучбек. Боюсь, что ничего нельзя сделать. Приказ поступил из самых высших сфер.

– Но почему?

– Возможно, вам это известно лучше, чем мне.

– Могу ли я хотя бы дождаться приезда бригадира Ритчи-Хука? Возможно, он сможет что-то сделать.

– Простите, старина. Вам приказано прибыть в Суэц в 7:00 завтра. Здесь вас ждут в 6:15. Меня в штабе не будет, но кто-то вам поможет. Надеюсь, что путешествие будет приятным. Старушка «Кэнери» пока еще достаточно крепка. Компанию вам составят военнопленные макаронники.

В этот вечер в доме Джулии был большой прием, который посетила значительная часть греческого королевского дома. На сей раз поговорить один на один с миссис Ститч оказалось гораздо труднее, чем обычно. Когда Гаю это наконец удалось, он сказал:

– Джулия, сделайте хоть что-нибудь. Помогите мне.

– Нет, Гай. Я никогда не вмешиваюсь в дела военных. Элджи этого не любит.

Позже, упаковывая свои вещи, Гай наткнулся на привезенный с Крита красный жетон. Он не знал, кому его отправить и как адресовать. В конце концов написал на листке принадлежащей миссис Ститч плотной бумаги: «Снято с тела британского солдата, убитого на Крите. Точное место захоронения неизвестно». Затем он, не подписывая, сложил листок, сунул его в конверт, а на конверте написал: «Главный штаб войск на Ближнем Востоке». Рано или поздно, подумал Гай, личный жетон обязательно доберется до нужного департамента.

Но на следующее утро, когда Гай увидел, что миссис Ститч уже оделась и ждет, чтобы его проводить, он решил, что имеется более надежный способ вернуть свой долг.

– Джулия, как вы считаете, не мог бы Элджи попросить кого-нибудь из своего персонала кое-что для меня сделать?

– Конечно. Что именно?

– Небольшое дело, которое я не успел закончить на Крите. Я не знаю, кому надо это послать. Секретарю Элджи наверняка это известно.

Миссис Ститч взяла конверт, бросила взгляд на адрес и ласково поцеловала Гая.

Когда машина отъехала, Джулия помахала конвертом, вернулась в дом и бросила письмо в мусорную корзину. Ее глаза были похожи на безбрежное море со скользящими по его поверхности многочисленными галерами.

Эпилог

– Добрый вечер, Джоуб.

– Добрый вечер, сэр. Очень рад вашему возвращению.

– Похоже, что здесь все спокойно.

– Не сказал бы, сэр.

– Я хочу сказать – никаких бомбежек.

– Нет, сэр. С этим покончено. Гитлеру нужны все самолеты для войны с русскими.

– Мистер Бокс-Бендер уже прибыл?

– Да, сэр. Он там, внутри.

– Привет, Гай, ты вернулся?

– Салют, Гай. Где тебя носило?

– Я слышал, Гай, что вы служили под командой Томми? Как ужасно то, что случилось с Эдди и Берти.

– Как жаль, что Тони Лаксмор попал в плен.

– Как бы то ни было, но тебе удалось уйти.

– Как там Томми?

– А как Айвор?

– Я страшно обрадовался, когда узнал, что с Айвором все в порядке.

– Ты встречал там Элджи и Джулию?

– А, это ты, Гай, – сказал Бокс-Бендер. – Я тебя ждал. Если не возражаешь, то давай сразу поднимемся наверх и приступим к ужину. Мне надо вернуться в парламент. Кроме того, если не проявить прыти, то там всё слопают. Такова наша суровая реальность.

Гай с зятем протолкались наверх в кофейную комнату. Официантки при свете люстр разносили скудный ужин. Было всего половина восьмого, но почти все столики уже оказались занятыми. Гаю и Бокс-Бендеру пришлось сесть в центре зала.

– Надеюсь, что нам никто не помешает. Мне надо с тобой кое-что обсудить. Рекомендую суп. Все остальное готовится из яичного порошка. Как прошло путешествие домой?

– Заняло восемь недель.

– Восемь недель. Ты привез что-нибудь?

– У меня было немного апельсинов. Но они в пути сгнили.

– Не оборачивайся. Элдербери пытается найти место… Привет, Элдербери, ты составишь нам компанию?

Элдербери уселся за их столик.

– Слышали о результате кампании «Танки для России»?

– Да, – ответил Бокс-Бендер.

– Макс это здорово придумал.

– Жаль, что я не видел, как Макмиллан стоял по стойке «смирно», когда поднимали красный флаг.

– Я видел это в кинохронике. А миссис Майская снимала покрывало с портрета Сталина.

– Это сработало, – сказал Бокс-Бендер. – Производительность выросла на двадцать процентов. Двадцать процентов! А ведь считалось, что они уже отдали все свои силы.

– А эта забастовка в Глазго. Программа «Поможем России» положила ей конец.

– Так, во всяком случае, утверждает «Экспресс».

– «Танки для России»? – переспросил Гай. – Боюсь, что для меня это нечто новенькое. В пустыне тоже очень нуждаются в танках.

– Не беспокойся, они их получат, – ответил Бокс-Бендер. – Само собой разумеется, что рабочие рвутся помогать России. Так их воспитали. Ничего страшного, если они возьмут ведро красной краски, нарисуют кругом серпы и молоты и напишут «Старый, добрый дядюшка Джо». Краска смоется, а танки отправятся туда, где они больше всего нужны. В этом можно не сомневаться.

– Учтите, я целиком и полностью за русских, – сказал Элдербери. – В последние несколько недель нам пришлось произвести серьезные переоценки. Они великолепно дерутся.

– Жаль только, что продолжают отступать.

– Заманивают, Гай, заманивают.

Присутствие Элдербери и сам ужин не способствовали затягиванию трапезы.

– Послушай, – торопливо сказал Бокс-Бендер, когда они оказались вдвоем в углу бильярдной, – у меня мало времени. Это то, что я хотел тебе показать. – С этими словами он извлек из своего бумажника сложенный листок с напечатанным на машинке текстом и вручил его Гаю. – Что ты на это скажешь?

Гай прочитал: «Духовная борьба» Фрэнсиса де Сейлса, «Христос – идеал монаха» аббата Мармиона, «Божественные послания» Дона Джона Чэпмена и «Как почувствовать присутствие Бога» Лоуренса.

– Думаю, что здесь должно быть написано не «Дона Джона», а «Дома Джона», «Дом» означает – Достопочтенный.

– Да-да. Весьма возможно. Эту копию сделала моя секретарша. Но что ты на это скажешь?

– Весьма благочестивый подбор. Не могу сказать, что я хорошо знаком с подобного рода литературой. Не собираешься ли ты уйти в монастырь, Артур?

Эффект, произведенный этой незатейливой остротой, превзошел все ожидания.

– Точно! – воскликнул Бокс-Бендер. – Именно этого я от тебя и ждал. Примерно то же самое говорили и другие, когда я им это показывал.

– Но что это за список?

– Это книги, которые заказал Тони в письме из лагеря. Что ты теперь скажешь?

Гай не знал, что ответить. Немного помолчав, он сказал:

– Это на него не похоже.

– Сказать тебе, что я думаю? Это религиозная мания. У бедного мальчика, вне сомнения, едет крыша.

– Но почему же «мания», Артур? Множество находящихся в полном здравомыслии людей читают подобные книги.

– Но только не Тони. В его-то возрасте? Кроме того, как ты, наверное, помнишь, нельзя забывать об Айво.

В этот момент из шкафа семейства Бокс-Бендеров выглянул скрытый там скелет. Бокс-Бендер помнил об Айво в течение всей своей деятельной и достаточно успешной жизни.

В «Беллами» любая напряженная ситуация разряжается довольно быстро.

– Не возражаете, если я снова составлю вам компанию? – сказал Элдербери, подходя к ним с чашкой кофе в руках. – Больше негде присесть.

В этот момент Гай увидел Йэна Килбэнока и тут же сбежал к нему.

– Что это за история с Айвором Клэром?

– Понятия не имею. Восемь последних недель я провел в море. Последнее, о чем я слышал, был его отъезд в Индию.

– Все говорят, что он бежал с Крита.

– Мы все оттуда бежали.

– Утверждают, что Айвор мчался быстрее всех остальных. Я полагал, что ты можешь знать.

– Увы, не знаю. Как обстоят дела в Штабе специальных операций?

– Жизнь там кипит. Мы перебрались в новое помещение. Взгляни, – сказал он, показывая на нашивки на своем рукаве.

– Похоже, что их стало больше.

– Их будет еще больше. У меня теперь свой штат, в который, кстати, входит и Вирджиния. Узнав, о твоем возвращении, она страшно обрадуется. Постоянно говорит о тебе. Сейчас она в отъезде. Вместе с Триммером.

– Триммером?

– Ты его помнишь. Это Мактавиш. Теперь он официально именуется Триммер. Они несколько недель не могли решить, как его называть. Дело дошло до министра. Тот решил, что героев-шотландцев слишком много. Свою роль сыграло и то, что Триммер совершенно не похож на шотландца. Но парень делает большое дело. На прошлой неделе мы слегка получили по носу. Здесь появилась знаменитая советская женщина-снайпер, и сейчас она срывает все аплодисменты. Поэтому я послал Вирджинию вдохнуть немного задора в нашего парня. Он слегка зачах. Теперь все снова довольны – за исключением Вирджинии, естественно. Ее тошнило при мысли о том, что ей придется тащиться в такие дыры, как Сканторп, Гул, Хаддерсфилд, Галифакс…

* * *

На следующий день Гай явился в казарменный городок алебардщиков. Его старый знакомый, снова произведенный в чин майора, оставался на своем месте.

– Вы опять здесь, – сказал он. – Это какое-то поистине сезонное явление. Вы появляетесь с началом листопада. – Вернув себе звание майора, он заметно повеселел. – На сей раз все в полном порядке. Мы ждем вас уже несколько недель. Мне почему-то кажется, что вы захотите получить краткосрочный отпуск.

– Боюсь, что не захочу. Я торчал на корабле с конца июня, и теперь мне не терпится приступить к делу.

– Комендант говорил о том, что было бы не вредно направить вас на пару недель на плац, чтобы вернуть форму.

– Это меня вполне устраивает.

– Правда? Мне кажется, что это слишком круто. Вернувшийся герой и все такое прочее… Но комендант утверждает, что, находясь в боях, люди забывают решительно все. Никакой выправки. Чуть позже я проведу вас к нему. У вас есть перчатки?

– Нет.

– Возможно, мы сможем найти пару в Офицерском собрании.

В Офицерском собрании они нашли не только перчатки, но и Джамбо.

– Я знаю, как вы покидали Крит, – сказал он. – Об этом писали газеты.

В его голосе можно было услышать мягкую укоризну. Джамбо считал, что имя офицера-алебардщика не должно попадать в газеты. Но сообщение о подвиге Гая делало ему честь.

Ровно в полдень Гай натянул перчатки и отправился к коменданту. Полковник Грин постарел.

– К вам, сэр, явился мистер Краучбек по случаю его возвращения с Ближнего Востока.

Полковник Грин с трудом оторвал взгляд от стола и сказал:

– Я вас помню. Вы один из первой группы временных молодых офицеров. Эпторп, не так ли?

– Краучбек, – значительно громче произнес адъютант, передавая полковнику нужные документы.

– Да-да, конечно… – Он просмотрел бумаги и, вспомнив все хорошее, что слышал о Гае, продолжил: – Краучбек. Ближний Восток… Вам не повезло, что вы не смогли там остаться и присоединиться ко второму батальону. Они хотели вас получить. Так же как и ваш бригадир. Все медики – старые бабы. Однако их решениям следует подчиняться. Здесь есть их заключение. Вам повезло, что вы остались в живых, утверждают они…Необходима смена климата… Однако мне кажется, что вы уже готовы продолжить несение службы.

– Так точно, сэр. Совершенно готов.

– Хорошо. Превосходно. Надеюсь, что мы что-нибудь вам подыщем…

Во второй половине дня Гай занимался строевой подготовкой в смешанном взводе, состоящем из новобранцев и офицеров. Командовал ими старшина Олденшоу.

– …еще раз пройдемся по деталям. Нечетные номера первой шеренги берут левой рукой винтовки четных номеров второй шеренги и скрещивают их стволы, разворачивая магазинами наружу… Ясно? Одновременно с помощью указательного и большого пальцев обеих рук… Понятно?

Понятно, старшина Олденшоу. Все понятно.

1955

Безоговорочная капитуляция

Моей дочери Маргарет, рожденной в годы лишений

Пролог

Годы лишений

Положение Гая Краучбека, осенью 1941 года вернувшегося в свой полк, было, мягко говоря, специфическое. Гай прошел подготовку в первой партии временных офицеров; командовал ротой; был послан на особое задание; участвовал в боях; оправдал доверие; дважды прицеплял капитанские звездочки и дважды убирал их – дырки на погонах бросались в глаза. По приказу непосредственно из главного штаба на Ближнем Востоке Гая отправляли домой за негодностью, однако светила медицины не обнаружили у него никаких проблем со здоровьем. Циркулировали слухи, будто он «запятнал репутацию» в Западной Африке. В 1939 году Гая произвели в офицеры; из-за возраста он получил кличку «дядя». Теперь Гай был двумя годами старше, а вторая партия проходивших офицерскую подготовку – еще моложе первой. Этим, новым, Гай представлялся патриархом; они представлялись ему поколением за непреодолимым барьером. Однажды Гай уже перебрался через барьер, шагнул в самую гущу тех, что толпились в офицерской столовой; давясь словом «Будем!», он пил за их здоровье – и был принимаем за своего. Повтор исключался, в первую очередь Гаем. Вдобавок офицерские столовые и шумные приемы отошли в прошлое, да и спиртное было в дефиците. Молодые офицеры второй волны, эти новобранцы, в свободное время предпочитали слушать джаз по радио. Первый батальон – батальон Гая – шествовал по пескам Северной Африки под предводительством Ричи-Хука. Туда регулярно слали пополнение. Отправлять Гая не предполагалось. Группа Хука, вся, за исключением четверых, была взята в плен на Крите. Из армейских товарищей в Англии у Гая остался только Томми Блэкхаус – он вернулся, чтобы собрать очередную группу особого назначения. Гай встретился с Томми в «Беллами», Томми предложил ему должность, однако тень Айвора Клэра как пала на диверсионно-десантный отряд, так до сих пор и не растаяла, вот Гай и ответил, что вполне доволен службой в полку алебардщиков.

На этой службе он и провел, совершенно бессмысленно, два года. Сформировали Вторую бригаду, вместе с ней Гай знай успевал менять казармы – бригаду расквартировывали то в шотландском Пенкирке, то в Корнуолле, в Брук-парке. Английские солдаты больше ничему не удивлялись, не страдали от противоречивых приказов и общего беспорядка, как в первые два военных года. Теперь от вышеперечисленного страдали войска на Дальнем Востоке. В Европе инициативу перехватили союзники. Их собрали, любовно экипировали и на совесть вымуштровали. Гай дослужился до заместителя командира полка во временном чине майора.

И вдруг, в августе 1943-го, на Гая обрушился тот же самый удар, что на острове Магг свалил Джамбо.

– К сожалению, дядя, мы не можем взять вас с собой за пределы Великобритании. Как специалисту по военной подготовке вам цены нет. Не представляю, что бы мы без вас делали. И я не имею права рисковать вами в бою – из-за вашего возраста.

– Разве я намного старше вас, полковник?

– Не намного, полагаю, однако я всю жизнь в армии. Если меня ранят, кто займет мое место? Вы. Я не могу вами рисковать.

– Ничего – я с радостью приму понижение в чине. Может, сделаете меня ротным? Или взводным?

– Нет, дядя. Все дело в вашем возрасте. Смиритесь. Приказ начальника штаба.

Под началом нового бригадного генерала, недавно переведенного из Восьмой армии, Гай короткое время, в связи со смертью Эпторпа, провел в Западной Африке. По этому поводу бригадный генерал выразился следующим образом:

– Не желаю вас больше видеть. Никогда.

С тех пор генерал воевал, долго и успешно, получил орден «За выдающиеся заслуги», однако, несмотря на густую военную пыль, образ Гая не потускнел в его памяти. Эпторп, товарищ по несчастью, такой же «дядя», упокоившийся, как казалось Гаю, на острове Магг, преследовал его в своих кожаных ботинках подобно призраку; поверженный владыка ларца с громами и молниями продолжал шаманить. Когда алебардщик сказал «Смиритесь», Гай понял: это конец.

– Разумеется, вы нам понадобитесь при погрузке на суда. Прово́дите нас – берите отпуск. А там подыщете себе занятие – соответствующее возрасту. Конечно, всегда можно устроиться по квартирно-эксплуатационной части. Или подайте рапорт об откомандировании в резерв офицерского состава. Для военных, находящихся в том же положении, что и вы, предусмотрено достаточно должностей.

Гай взял отпуск и к моменту капитуляции Италии был в Мэтчете. Новость о бегстве короля достигла отряда как раз в день высадки в Салерно. Гай воспрянул; это быстро прошло.

– Похоже, узурпация Пьемонтца[85] закончилась, – сказал Гай своему отцу. – Подумать только, какой ошибкой явились Латеранские соглашения[86]. В свое время он казался лучшим решением. Постой, это когда было? Пятнадцать лет назад? Что такое пятнадцать лет в истории католичества? Вот если бы папы его обнародовали, а потом сказали бы: «Что это? „Рисорджименто“? Гарибальди? Кавур?[87] Савойский дом? Муссолини? Нет, всего-навсего хулиганы из предместий резвятся. Просто одного малыша однажды нарекли Королем Рима, только и всего». Вот какие слова приличествовали бы нынешнему папе.

Мистер Краучбек печально взглянул на сына.

– Мой милый мальчик, – произнес он, – ты несешь несусветную чушь. Церковь – не такая. Ее назначение – в другом.

Отец и сын шли каменистою тропой в гостиницу «Марина». Смеркалось. Старый ретривер мистера Краучбека не прыгал, как бывало, а трусил следом, припадая на одну лапу. Мистер Краучбек тоже сильно сдал – впервые в жизни выказал озабоченность своим здоровьем. Они молчали; Гай – расстроенный отцовой отповедью, мистер Краучбек – озадаченный поднятым Гаем вопросом. Наконец он выдал следующее:

– Конечно, для солдата логично радоваться победе.

– А меня сейчас победы не интересуют, – отвечал Гай.

– Тогда тебе надо оставить военную службу.

– Нет, я хочу воевать. Я хочу в бой. Только мне безразлично, кто победит. Раз мы объявили войну Финляндии…

Гай не закончил фразу. Мистер Краучбек произнес:

– На такие темы не солдатам рассуждать.

Впереди показалась гостиница, и мистер Краучбек добавил:

– По-моему, у меня тон сейчас менторский. Прости, сынок. Нельзя нам ссориться. На беднягу Айво я постоянно злился. Да и на Анджелу тоже. Она доставляла уйму хлопот, особенно когда начала выезжать. А вот на тебя, Гай, я, кажется, по определению не мог рассердиться.

За последние два года Мэтчет претерпел изменения. Подразделение, ради которого очистили «Монте-Розу», ушло столь же быстро, сколь и явилось, и меблированные комнаты пустовали. О краткости периода популярности, постигшего гостиницу, свидетельствовали окна, лишенные штор, да голые полы. Те, кто бегством спасался от бомбежек, вернулись в свои дома. Миссис Тиккеридж переехала поближе к школе Дженнифер. Дни, когда Катберты за каждую комнату могли получить двойную цену, миновали; Катберты с неудовольствием поняли, что постояльцам теперь надо угождать. Конечно, мисс Вейвсур несколько преувеличивала, говоря, что Катберты «пресмыкаются» перед постояльцами, однако мистеру Краучбеку его прежняя гостиная была предложена по прежней цене.

– Нет, премного благодарен, – отвечал мистер Краучбек. – Помните, я обещал снова поселиться у вас после войны. Я так и поступлю, если, конечно, обстановка не слишком изменится в худшую сторону. Мебель моя на складе, и перетаскивать ее с места на место у меня нет ни малейшего желания.

– Ничего страшного, мистер Краучбек, мы сами вашу гостиную обставим.

– Такой, как раньше, она уже не будет. Мне у вас удобно, не волнуйтесь.

Теперь его прежняя рента выплачивалась лишенному сана священнику в качестве недельного содержания.

Катберты же вполне довольствовались размещением родителей, приезжавших навестить сыновей в школу Богородицы-Победительницы; их не отпускало подозрение, что мистер Краучбек, если с ним поссориться, каким-либо образом да перенаправит родителей в другие меблированные комнаты.

* * *

На следующий день Гай уехал. Он явился в казарменный городок алебардщиков и доложил о возвращении из отпуска. Отдыхать ему расхотелось.

Через три дня он получил письмо.

Гостиница «Марина»

Мэтчет

20 сентября 1943

Дорогой мой Гай!

Наш последний разговор не идет у меня из головы. Я сказал слишком много – или слишком мало. Продолжу сейчас.

Конечно, в 1870-е и 80-е годы ни один порядочный католик не одобрял Пьемонтца, точно так же как нынче порядочные французы ненавидят немцев. Их завоевали. И конечно, большинство наших знакомых-католиков продолжают злиться. Однако то не вина Церкви. Господь Бог не становится в позу, не подчеркивает Своего превосходства. Он сохраняет достоинство. Принимает страдания и несправедливости. Он готов простить при первых признаках раскаяния.

Вот ты говорил о Латеранских соглашениях. А подумал ли ты, сколько душ примирились и упокоились с миром в результате этих Соглашений? Сколько детей были воспитаны в вере, в то время как без Соглашений они так и прожили бы всю жизнь в неведении? Впрочем, количественные критерии неуместны. Спасение хотя бы одной души уже есть полная компенсация так называемой «потери лица», сколь бы многократной ни была последняя.

Я пишу так потому, что волнуюсь за тебя и понимаю: жить мне осталось недолго. Вчера был врач; он, кажется, считает, что дела мои плохи.

Как я уже говорил, я за тебя волнуюсь. Ты, когда только попал в армию, буквально воспрянул. Знаю, тебе тяжело оставаться в Англии, в то время как твои товарищи воюют. Но не ропщи.

Зря ты столько лет провел в одиночестве, да еще за границей. Ты хоть думал, чем займешься после войны? В Бруме есть дом, известный среди крестьян как «Флигель». Название неправильное. В реестрах он фигурирует как «Малый особняк». Тебе ведь надо будет где-то жить, а в Кастелло ты вряд ли захочешь вернуться, даже если он уцелеет, что маловероятно, учитывая, с какой интенсивностью бомбят Италию.

Видишь, у меня сейчас все мысли о смерти. Что вполне объясняется моим возрастом и состоянием здоровья.

Твой любящий отец

Дж. Краучбек.

Хук отчалил без Джамбо Троттера, и последний потерял всякую надежду на участие в военных операциях. Он сделался комендантом транзитного лагеря № б Лондонского округа. От коменданта требовались легкий характер, трезвость… да вот, пожалуй, и все, если не считать наличия влиятельных друзей. Джамбо вполне соответствовал заданным критериям. Он перестал злиться на Бена Ричи-Хука. Он смирился с тем фактом, что место его теперь в тылу. В этом смиренье Гаю виделся призрак собственной капитуляции.

Джамбо частенько наведывался с проверками в казармы алебардщиков. Там в конце сентября он и обнаружил безутешного Гая – ныне офицера пассивной ПВО и помощника адъютанта.

– Требуй аудиенции с капитаном-комендантом, – посоветовал Джамбо. – Говори, что со дня на день ждешь известия, однако должен оставаться в Лондоне. Пусть тебя зачислят в резервисты – тогда перебирайся ко мне. Мы с тобой славно заживем – в тесноте, да не в обиде.

И вот Гай перебрался к Джамбо, «в тесноту» транзитного лагеря № 6 Лондонского округа, и несколько дней вникал в обстановку военного «дна». В частности, имелась там приемная (в зоне досягаемости Военного министерства), где ежедневно околачивались разновозрастные офицеры, более не нужные в своих полках и подразделениях.

Имелась и «Директива о человеческих ресурсах» (из высшей инстанции), предписывавшая незамедлительно занять всех и каждого деятельностью, способствующей победе. Гая интервьюировал безногий майор.

– Вы вроде хорошо себя проявили. Не понимаю, почему вас направили в это подразделение. Впервые имею дело с алебардщиком. Итак, ваша вина?

Майор изучил личное дело Гая, отражающее официальные факты его биографии за последние четыре года.

– Возраст, – отвечал Гай.

– Вам тридцать девять, скоро сорок. Да, для вашего звания многовато. Конечно, вы снова будете капитаном. На текущий момент могу предложить только место сторожа в Адене и место кастеляна в больнице для гражданских лиц. Полагаю, ни то ни другое вас не устроит?

– Разумеется, нет.

– Ну, побудьте пока здесь. Может, я что получше подыщу. Только имейте в виду: моим ребятам путные должности не предлагают. Советую вам самому подсуетиться, через знакомых.

И действительно: вечером в начале октября, после третьего по счету разговора с безногим майором (который с нескрываемой издевкой предложил Гаю административную должность в Уэльсе, в школе аэрофотосъемки), Гай повстречал Томми Блэкхауса, и снова в «Беллами». Томми теперь стоял во главе диверсионно-десантного отряда. Он ждал приказа отплыть в Италию с целью повторить высадку в Анцио и потому не распространялся о своих планах. Он только посетовал:

– Зря ты, Гай, ко мне не перешел.

– А сейчас нельзя?

– Нет: слишком поздно.

Гай рассказал о своем затруднительном положении.

– Скверные дела.

– Этот тип из Военного министерства до сих пор проявлял отменную вежливость.

– Ничего: скоро у него терпение кончится. Все на директиве о трудоустройстве просто помешались. Глазом моргнуть не успеешь, как загремишь в какую-нибудь дырищу. Жаль, что я не могу помочь.

Чуть позже Томми добавил:

– Мне тут пришло в голову, куда тебя пока пристроить. У меня в ГУРНО знакомый офицер связи. Одному богу известно, чем он занимается. В любом случае я его с собой беру. Ко мне еще несколько неприкаянных прикреплены, все от ГУРНО. Если хочешь, потолкуй с ними насчет места.

Джамбо на это предложение отреагировал следующим образом:

– Короче говоря, твое подвешенное состояние закончилось.

– Надеюсь.

– Ну, в любом случае можешь здесь жить сколько хочешь. А как тебя в отчетности прикрыть, мы придумаем. Лондонский округ обычно не трясут. Все биржевые маклеры да виноторговцы – из гвардейской пехоты. Вот с кем приятно дело иметь.

Не на такое надеялся Гай, когда в памятное утро четыре года назад стоял над прахом сэра Роджера Уэйбрука.

Книга первая

Государственный меч

1

Среди множества портретов, имеющихся в Вестминстерском аббатстве, лишь один – на нем изображен моряк – пробуждает в зрителе патриотизм. Мужчины эпохи Средневековья сплошь с мечами, вложенными в ножны, пальцы их сцеплены в молитве; мужчины эпохи Здравого смысла облачены в тоги. Лишь капитан Монтегю работы Джона Флаксмена (изваян посмертно) крепко сжимает эфес. Капитул, обремененный задачей спасти иные ценности, и в больших количествах, ограничился тем, что обложил капитана Монтегю мешками с песком и оставил стоять, глядя на нижний неф – так же, бывало, капитан обозревал флот революционной Франции в водах Уэссана в день победы и смерти.

Имя капитана ныне позабыто; его сильно увеличенное изображение (он весьма дороден для своих лет) редко привлекает внимание посетителей. И 29 октября 1943 года отнюдь не его меч заставил англичан выстроиться в колонну по четыре и тащиться из Миллбанка, по Грейт-Колледж-стрит, в тени исчерченной осколками кирпичной стены, на которой весенней ночью один страдающий артритом коммунист-фанатик начертал «ДАЕШЬ ВТОРОЙ ФРОНТ»; тащиться, стало быть, до самой двери под искореженным западным оконным проемом. Английский народ давно сжился с очередями; многие встали в хвост на всякий случай – может, надеялись, что дают сигареты или ботинки, – однако большинство в процессии руководствовались исключительно чувством патриотизма. Разговоров почти не было слышно, смеха не было слышно вовсе.

День выдался хмурый, сырой, туманный и безветренный. Снег еще не выпал. Каждый в очереди прихватил респиратор – бесполезный, по секретному признанию экспертов, против всех видов газов, могущих быть выпущенными врагом, но пока имеющий символическое значение для воюющего народа. Преобладали женщины; периодически глаз отдыхал на военных – британцах, американцах, поляках, голландцах, французах; штатские имели вид жалкий, потрепанный. Некоторые, поскольку настало время обеда, жевали вултонские морковные пирожки; прочие смолили сигареты, скрученные из того, что нашлось на полу в столовой. Бомбежка временно прекратилась; впрочем, бомбоубежища давно стали неотъемлемой частью повседневной жизни лондонцев. Всякий, кто входил в церковь – многие входили впервые, – тотчас замолкал, словно приближался к выставленному для прощания покойнику.

Меч, ради которого люди проделали такой путь, стоял меж двух свечей, на столе, долженствовавшем заменить алтарь. С обеих сторон его охраняли полицейские. Меч изготовили по приказу короля, в качестве дара «защитникам Сталинграда – людям со стальными сердцами». Восьмидесятилетний мастер, ковавший мечи для пяти монархов, ради этого меча поднялся едва ли не с одра; на рукоять пошли серебро, золото, горный хрусталь и эмаль. В год засилья пулеметов системы Стэна то было выдающееся произведение оружейного искусства; его часто выставляли как образчик – то в Ювелирном зале, то в Музее Виктории и Альберта. Кое-кого данное свидетельство выживания старинного ремесла в условиях современных подделок даже и успокаивало. Однако для большинства меч имел иное значение. По радио ежедневно объявляли о великих победах России, в то время как британское наступление в Италии практически застопорилось. Англичане изнывали от благодарности к своим далеким союзникам и благоговели перед мечом – символом собственных эмоций, обильных и неукротимых.

На появление меча откликнулись пресса и Министерство информации. «Таймс» разразилась стихами:

Се! Я узрел меч Сталинграда,

И в душу хлынула отрада.

«О Смертный, преклони колени,

Замри, застынь в благоговенье! —

Казалось, тихо он шептал. —

Я – свет. Я – жизнь. Я поколенья

Объединил и даже Время

Своим величием попрал!»

Редактор колонки светской хроники из «Дейли экспресс» высказался в том смысле, что меч следует отправить в турне по всему Королевству. Кардиф, Бирмингем, Шеффилд, Манчестер, Глазго и Эдинбург отдали ему должное в своих галереях искусств и ратушах. Теперь, по возвращении, меч достиг апофеоза – его выставили подле гробницы святого Эдварда Исповедника и места упокоения английских королей.

Гай Краучбек как раз ехал обедать. На пути его оказалась очередь патриотов. Гая отнюдь не трогал триумф Сталина, которого в народе уже называли запросто – Джо, а то и дядей, как самого Гая или Эпторпа. У нашего героя не возникло позыва вместе со всеми выразить верноподданнические чувства. 29 октября 1943 года имело для него иной смысл и окрашивалось в куда более мрачные тона. То был его сороковой день рождения; отметить Гай решил с Джамбо Троттером, которого и пригласил в ресторан.

Благодаря положению Джамбо Гай теперь с комфортом расположился подле шофера, выделенного Корпусом медсестер «Скорой помощи», – а то пришлось бы добираться на автобусе. Четыре года войны не лишили Джамбо устойчивого иммунитета к ограничениям в излишествах. Тех же принципов придерживался Рубен. В мире недоедающих и голодающих рыбный ресторанчик потчевал, в зависимости от сезона, кольчестерскими устрицами, шотландским лососем, креветками и чаячьими яйцами – деликатесами, изъятыми из меню законом об урезании цен на ресторанные блюда до пяти шиллингов; также подавали икру, получаемую по дипломатическим каналам и одному Рубену известными способами. Самое же удивительное были у Рубена французские сыры – они появлялись нерегулярно, добываемые бесстрашными парашютистами и доставляемые на родину подводными лодками. Еще здесь рекой лилось хорошее вино, запредельно дорогое – в то время как гостиничные погреба были пусты, а виноторговцы слали жалкие бандерольки исключительно старейшим клиентам. Рубен же несколько лет имел небольшую, но надежную клиентуру. Прежде он служил в «Беллами»; на новом месте для членов этого клуба всегда придерживался столик-другой. Одновременно набирала обороты перетасовка клиентов – все чаще в зале преобладали подозрительные личности, называвшие владельца мистером Рубеном и носившие объемистые пачки банкнот в брючных карманах. В общем, ресторан являлся этаким светочем в темном, безнадежно испорченном мире. Кёрсти Килбэнок, не прекращавшая чреватых экспериментов с горчичным порошком и приправами, однажды взмолилась: «Рубен, откройте тайну вашего майонеза». И в ответ услышала: «Помилуйте, миледи, какие тайны – вам всего-то и понадобится, что свежие яйца да оливковое масло».

Гай с Джамбо направились к угловому столику. Гай совсем недавно вернулся из Египта и мог позволить себе шикануть лишь изредка, однако Рубен проявлял похвальную лояльность к примелькавшимся лицам и знакомым фамилиям.

– Не особенно похоже на «Сеньора», – заметил Джамбо, обозрев присутствующих. – Вовсе не похоже, – поправился он, ознакомившись с меню.

Они с Гаем заказали по огромной порции устриц и не успели, объевшиеся, подняться из-за стола, как их места заняла вновь прибывшая пара – Кёрсти Килбэнок и американский военный. Кёрсти, словно играла в «успей усесться», плюхнулась на нагретый Джамбо стул прежде, чем Джамбо снял с гвоздя фуражку.

– Гай, как дела?

– Сорок стукнуло.

– Мы были на обеде в Дорчестере, у Руби, и теперь такие голодные, что вот решили заглянуть сюда и наконец поесть. Вы знакомы с лейтенантом?

– Разумеется. Как поживаете, Лут?

Лейтенанта Пэдфилда знал всякий – даже Гай, который вообще людей чуждался. Лейтенант Пэдфилд был предтечей Великого Альянса. В Лондоне американские военные кишмя кишели. Эти рослые, неуклюжие, дружелюбные, истосковавшиеся по дому молодые люди, казалось, пребывали в беспрестанных поисках, на что бы усесться. Летом они заполонили парки и засидели тротуары вокруг отведенного для них особняка. Им в утешение из трущоб и из-под мостов во множестве выбрались неряшливые и некрасивые юные девицы, а заодно и их мамаши с тетушками; прежде подобная публика не появлялась ни на Мейфэр, ни в Белгравии. Девиц, мамаш и тетушек в открытую тискали как в сумерках, так и при дневном свете и вознаграждали жвачкой, бритвенными лезвиями и прочими дефицитными товарами с военторговских складов. Лейтенант Пэдфилд, впрочем, был человек другой масти; разумеется, выражаясь фигурально, поскольку лицо его, как и лица прочих американских солдат, цветом напоминало мастику. Нет, лейтенант Пэдфилд так же сутулился; так же имел привычку плюхаться на все предметы, более или менее для этой цели подходящие. Однако он вовсе не скучал по родине. Во все то время, что лейтенант Пэдфилд не находился в сидячем положении, он являл собою образчик вечного двигателя; иными словами, он был вездесущ. Лейтенанту Пэдфилду сравнялось двадцать пять; в Англию он попал впервые в жизни, в составе наступательной группы американской армии; в неоднозначном, несмотря ни на что, английском обществе не нашлось бы, кажется, ни уголка, где бы не знали лейтенанта Пэдфилда.

Гай познакомился с ним во время отпуска, когда, с великой неохотой, решил нанести визит своему дядюшке Перегрину. Лут на тот момент пробыл в Англии считаные дни.

– Он принес письмо от человека, что в свое время частенько наведывался в Коуз. Хочет посмотреть мои миниатюры…

На той же неделе зять Гая, Артур Бокс-Бендер, пригласил его отужинать в палате общин. «Нужно что-то предпринять в отношении кое-кого из этих американцев. Они очень интересуются палатой. Пожалуйста, Гай, приходи – мне одному не справиться…» На ужине присутствовали шестеро молодых американских офицеров, и Лут среди них.

Очень скоро лейтенант Пэдфилд пошел на повышение – статус служащего оккупационной армии, к которому следует всячески проявлять доброту, остался в прошлом. Пара-тройка вдов, переживших годы гостеприимства, все еще тщилась устраивать приемы «на уровне». Лейтенанта Пэдфилда неизменно включали в число приглашенных. Пара-тройка молодых замужних дам оспаривали положение хозяйки вечера. Лут знал всех. Он отметился в каждой картинной галерее, в каждой книжной лавке, в каждом клубе, в каждой гостинице. Он также проник в каждый неприступный замок Шотландии, посидел возле койки каждого захворавшего пожилого художника и политика, заглянул в уборную каждой ведущей актрисы и в каждую профессорскую каждого университета. Признательность же свою хозяевам лейтенант Пэдфилд выражал не посредством складских дефицитов, а книгами издательского дома Сильвии Бич[88] и набросками Фюзели[89].

Когда бы Гай ни пришел в парикмахерскую, Лут неизменно оказывался в соседнем кресле. Едва ли не единственным местом, где ни разу еще не видели лейтенанта Пэдфилда, было ГУРНО. Функции Лута в армии, если таковые и имелись, невооруженный глаз не воспринимал. До войны Лут работал в Бостоне, младшим стряпчим крупной юридической компании. Говорили, впрочем, что обязанности Лута и ныне относятся к юриспруденции. Одно из двух: либо американская армия отличалась исключительной законопослушностью, либо с адвокатами наблюдался перебор. Никто не слыхал, чтобы Лут служил в военном суде.

Теперь лейтенант Пэдфилд сообщил:

– Я вчера ездил в Брум.

– В Брум? Вы наш Брум имеете в виду? Каким ветром вас туда занесло?

– У Салли Саквилль-Стратт дочка учится в тамошней школе. Мы ездили посмотреть, как она играет в хоккей. Девочка – капитан «Краучбека». Вы же знаете: школа поделена на два пансиона – «Краучбек» и «Святое семейство». Ведь знаете?

– По-моему, противопоставление неправомерное и чреватое.

– «Краучбек» победил. – Следующая реплика Лута относилась к Рубену. – Так вы будете сегодня у Гленобанов?

– Нет.

– Меч Сталинграда ходили смотреть? Я сразу пошел, еще когда его в Ювелирном зале выставили. По-моему, очень милый жест со стороны вашего короля, только мне одну вещь никто объяснить не может, и вот какую: если меч на перевязи носить, щит герба на ножнах будет вверх ногами.

– Вряд ли Сталин повесит его на перевязь.

– Может, и не повесит. Только странно, как ваш Оружейный колледж этакого ляпа не заметил. Ну, да я вам позже покажу.

– Позже – ключевое слово.

– Однако каков наглец этот янки – к нашему мечу подкапываться, – заметил Джамбо по выходе из ресторана. – А главное-то что? Главное – ошибку не он обнаружил. О ней в «Таймс» письмо было опубликовано, еще пару месяцев назад. Гай, давай я тебя подброшу. Не могу допустить, чтобы ты в свой день рождения общественным транспортом пользовался. А у меня сегодня днем все равно никаких дел нет. Знаешь, я уже года три так славно не обедал. Пожалуй, вздремну чуток.

* * *

Осенью 1943-го Главное управление рискованных наступательных операций уже мало напоминало скромную контору, в которую Гай заходил зимой 1940-го. Три квартиры, с самого начала бывшие в собственности Управления, так за ним и остались – причем эта часть недвижимости имела большое значение, поскольку в квартирах, гудящих как ульи, помещалась возглавляемая Йэном Килбэноком служба общественной информации ВС; впрочем, помещалась она и в энном количестве других квартир от Хэндона до Клэпхема. Группки экспертов, никем не тревожимые, изобретали допинг, карты-невидимки, бесшумную взрывчатку и прочие полезнейшие вещи из категории «мечта школьника». В меблированных комнатах на Эджвейр-роуд вещал на суахили шаман – его служба состояла в насылании порчи на нацистских главарей.

– Знаете, Чарльз, порой мне кажется, что этот чернокожий, как бы это выразиться, в общем, шарлатан, – заметил генерал Вейл майору Олбрайту в минуту откровения. – Слишком уж экзотические ингредиенты для своих снадобий он требует. Впрочем, нам известно, насколько Гитлер суеверен; имеется также достаточно свидетельств, что как раз на суеверных людей чары и действуют.

Даже доктор Гленденинг-Риз, полностью оправившийся после лишений, которые претерпел на острове Магг, получил в Верхнем Норвуде целую команду голодающих добровольцев; члены команды, сплошь отказавшиеся от непосредственного участия в боях по религиозно-этическим соображениям, в ходе экспериментов то и дело попадали в госпиталь. Однако официальной штаб-квартирой считалось кирпичное здание Британского Викторианского общества, построенное в венецианско-готическом стиле, – музей, расчеты на посещаемость которого жителями Бромптона не оправдались. Немногочисленные действительно ценные экспонаты на время войны были вывезены в надежное место. Другие, малотранспортабельные – оставлены на милость бомбардировщиков. Они так и стояли в лабиринте фанерных перегородок, целые и невредимые.

Закуток, отведенный под контору Управления связи сил специального назначения (там теперь подвизался Гай), был больше прочих закутков, однако Гаю приходилось передвигаться бочком, поскольку он делил жизненное пространство с алебастровым мегалозавром, восстановленным по скелету; мощные бока мегалозавра совсем скрывали от посетителей Гаев лебезный столик. На столике имелись три проволочных подноса с надписями «В работе», «Завершенные» и «На рассмотрении»; в день, о котором идет речь, все три были пусты. Также имелись телефон и мозаика-головоломка. В первые дни Гаю помогала секретарша; потом ее отозвали ко вновь принятому специалисту из гражданских. Гай не роптал – он подал жалобу исключительно с целью убить время. Томми говорил, что не представляет круг обязанностей офицера связи; Гай теперь смело мог подписаться под этим заявлением.

Из-за гигантской хищной рептилии выглянул капитан морской пехоты и протянул Гаю папку с грифом «Операция „Тарарам“». Совершенно секретно. Офицеру лично в руки».

– Может, просмотрите и передадите десантникам?

– Я думал, операция «Тарарам» отменена.

– Отложена, – уточнил морской пехотинец. – Подразделение, которое мы обучали, отправлено в Бирму. Но мы продолжаем работать над «Тарарамом».

Целью «Тарарама» было атаковать в Бретани несколько подводных доков, непробиваемых бомбами. Из Штаба пришел не допускающий возражений приказ к немедленным действиям против этих твердынь. «Раз ВВС не в состоянии уничтожить сами субмарины, мы уничтожим их личный состав», – заявил генерал Вейл. Двенадцати морским пехотинцам предписывалось причалить к берегу в бретонской рыбачьей лодке и начать резню.

Между тем последнее распоряжение гласило:

Принимая во внимание сведения изложенные в отчете С/806/ RT/12 а именно что оккупированная Франция снабжается суррогатным дизельным топливом которое легко опознать по запаху выхлопных газов желательно добыть образцы этого топлива сделать их анализ воспроизвести в лабораторных условиях и использовать в ходе операции Тарарам в дополнительном двигателе рыбачьей лодки.

Некто, читавший распоряжение прежде Гая, приписал:

А разве нельзя смешать обычное топливо с суррогатным, чтобы добиться требуемого характерного запаха?

Неизвестный адмирал отрезал:

Было решено (см. предыдущую запись) использовать дополнительный двигатель только при сильном ветре с берега. Полагаю, в данных обстоятельствах риск обнаружения приближается к нулю.

К сему Гай скромно добавил: «Принял к сведению и одобрил капитан Гай Краучбек, и. о. командира бригады УС». И стал протискиваться вдоль шершавого мегалозаврова туловища к выходу, дабы передать бумагу дальше.

У десантников, когда ни приди, царило веселье. Помимо десантников как таковых, в количестве шесть, в помещении имелись паровозный двигатель викторианской эпохи и собрание морских карт. Известие о возобновлении операции «Тарарам» было встречено ехидными аплодисментами. Некоторое время назад генерал Вейл лишился милого прозвища Килька и теперь среди низших чинов, которые в силу своего положения в основном и действовали, фигурировал как Черная Вдова, поскольку все операции, им руководимые, требовали физического уничтожения участников.

По соседству с десантниками, в квартире из тех, что называют студиями, жили трое сержантов ВВС. Здесь имелся подробнейший макет побережья, сделанный по аэрофотосъемке и в точности повторяющий каждый ярд оккупированной Европы. «Студия» была захламлена инструментом и остатками расходного материала, как то: деревяшки, обрезки металла, комья мастики, резина, краски, перья, мочало, алебастр и масла. Почти каждый ингредиент макета издавал характерный резкий запах. Стиль был усвоен демократичный, воскрешающий в памяти, с поправкой на социальный слой, последователей Уильяма Морриса[90]. Двое были ремесленники в летах; третий, гораздо более молодой, потряхивал густыми золотистыми кудрями, которые в армии непременно остригли бы, отзывался на кличку Сьюзи и, подобно своим предшественникам по «Движению искусств и ремесла», исповедовал коммунизм.

В свободное время, коего было в избытке, искусники корпели над штаб-квартирой Британского Викторианского общества. Гай не упускал случая зайти к ним и полюбоваться макетом, который с каждым днем обрастал подробностями. Загляделся он и на этот раз.

– Видели Сталинградский меч? – спросил Сьюзи. – Вот что я называю настоящим искусством. Только, сдается мне, пара-тройка пулеметов пришлась бы русским более кстати.

Сьюзи обращался к высокому седому щеголю, что в небрежной позе навис над ним, раскручивая на черном шнурке монокль. То был сэр Ральф Бромптон, дипломатический агент ГУРНО. Сэр Ральф походил скорее на водевильного персонажа, нежели на крупную военную фигуру.

– Меч позволяет народу самовыразиться, – отвечал сэр Ральф.

Посол в отставке, он всякий день шатался по зданию музея, поскольку сам себе вменил в обязанность «политическое просвещение». Высокая миссия озаряла преклонные лета сэра Ральфа; никакая спешка не омрачала их.

В свое время он вызвал Гая, однако уже после нескольких слов отчаялся найти в нем сочувствие. Теперь сэр Ральф не скрывал досады на то, что Гай застал его со Сьюзи.

– Я только на минутку, – пояснил он, не то в адрес Гая, не то в адрес старшего из сержантов. – Хотел узнать, регулярно ли вам доставляют «Сводку зарубежных новостей».

– Понятия не имею, – отвечал старший из сержантов. – Сэм, нам регулярно доставляют эту, как ее?.. – Рассеянным взглядом он окинул замусоренный верстак. – Мы тут вообще-то мало читаем.

– Зря, – заметил сэр Ральф. – А ведь я особо подчеркивал: «Сводка зарубежных новостей» должна доставляться военнослужащим всех званий. В частности, в последний выпуск вложено много труда. Время от времени надо читать между строк. Я, джентльмены, в невыгодном положении – мне приходится почти все факты, требующие Эзопова языка, излагать буквально черным по белому. А ведь остается целый пласт клише, которые следует подтвердить либо опровергнуть – разумеется, не на основании самих авторитетных источников, но также и не на основании слухов. Необходим компромисс. – При этих словах сэр Ральф взглянул на Гая сквозь монокль, однако беззлобно. Гай прислонился к стене и в окно наблюдал за салютной командой. – Этак поработаешь с мое – поневоле осторожности научишься. После войны она уже не понадобится. А пока, хочешь не хочешь, приходится пробавляться намеками. Хорошо, вкратце перескажу последнюю сводку, специально для вас. Итак: наш друг – Тито, а никак не Михайлович[91]. С малайцами мы здорово просчитались. Да и с китайцами тоже. Чан Кайши – коллаборационист, и тому уже есть доказательства. На реальное сопротивление способны только северные области – иными словами, Россия, при условии, что русских мы вооружим и обучим. Именно они прогонят япошек. Все эти сведения есть в «Сводке», надо только читать внимательно. Так и быть, принесу вам экземплярчик. Сьюзи, не забудьте насчет сегодняшнего вечера. Жаль, что я сам не смогу прийти, но на вас они рассчитывают.

И сэр Ральф удалился, помахивая моноклем.

– Куда это вы с этим стариканом намылились? – спросил Сэм.

– На вечеринку, – отвечал Сьюзи.

– На время затемнения я знаю занятия поинтереснее вечеринок.

– А вот тут старикашка тебе точно фору даст, – произнес третий сержант.

– Судя по разговору, он в душе буржуа, – констатировал Сьюзи. Все внимание его, как в присутствии сэра Ральфа, так и теперь, было сосредоточено на токарном станке. Из-под рук Сьюзи выходили витые колонны, с потрясающей точностью воспроизводившие в миниатюре колонны здания Британского Викторианского общества.

– Я смотрю, макет почти готов, – кивнул Гай старшему из сержантов.

– Скоро закончим, если мешать никто не будет. Никогда ведь не знаешь, в какой момент новых макетов побережья потребуют. А от них удовольствие уж не то.

– Этим летом они должны наконец десантироваться, – встрял Сьюзи. – По крайней мере обещали.

– Лично я ничего никому не обещал, – парировал Сэм, лобзиком выпиливавший из красного дерева крохотные тротуарные плитки.

Гай попрощался с этими счастливыми, трудолюбивыми парнями и по пути в свой закуток заглянул к мистеру Оатсу, специалисту по рентабельности, из штатских.

В ГУРНО вряд ли про кого можно было сказать «человек не на своем месте», однако мистер Оатс, несмотря на заурядную внешность (а возможно, именно по причине заурядной внешности), казался Гаю чем-то сугубо чужеродным. Мистер Оатс был пухлый, молчаливый коротышка; он, единственный среди разнообразно обескураженных коллег, излучал самонадеянность. Коллеги бездумно и усердно перекладывали с места на место папки, болтались по коридорам, интриговали, тянули время и ворчали – мистер Оатс веровал, что стоит на особом, личном пути помощи фронту. Ясностью этого пути, видимо, и объяснялось олимпийское спокойствие мистера Оатса.

– Каков ответ на мой запрос о возвращении мне секретарши?

– Отрицательный, – отрезал мистер Оатс.

– А вот у Килбэнока целых три секретарши.

– Уже нет. Двух я только что отозвал. Есть еще одна, миссис Трой; она прикреплена к Килбэноку официально, хотя основную часть работы, похоже, выполняет вне стен учреждения. На самом деле положение, подобное положению миссис Трой, в нашем Управлении скорее аномалия, нежели норма. На ближайшей конференции по вопросам занятости я непременно подниму этот вопрос.

С момента последнего Гаева посещения в кабинете мистера Оатса появилась внушительная новинка – сложное устройство куда более современной конструкции, нежели музейные экспонаты.

– Что это у вас?

Мистер Оатс улыбнулся едва заметной, но весьма довольной улыбкой.

– Заметили все же! Это моя гордость. Красавец мой. Абсолютное новшество. Только что из Америки. Установка потребовала целых пятьсот шестьдесят человеко-часов. Специалисты – тоже американцы. Второго такого во всей Британии не найти.

– Да, но для чего он?

– Капитан Краучбек, перед вами – электронный персональный селектор.

– А разве у нас есть электронный персонал?

– Электронный персональный селектор годится на все случаи жизни. Допустим, мне нужно найти лейтенант-полковника – пловца на длинные дистанции, адвоката по профессии, имеющего опыт поставок провизии в тропические страны. Так вот, вместо того чтобы напрягать глаза просмотром списков, я просто нажимаю вот эти кнопочки – раз, два, три, четыре, и… – Из недр электронного персонального селектора донеслось жужжание, затем щелчки, какие издают расположенные на курортных набережных автоматы по предсказыванию судьбы, прежде чем выплюнуть билетик. Примерно такой же билетик показался из пасти электронного персонального селектора. – Видите: карточка пустая, – прокомментировал мистер Оатс. – Значит, таких лейтенант-полковников в наших вооруженных силах нет.

– Так я и думал.

– Конечно, я задал слишком экзотические параметры. Попробуем еще раз. – Мистер Оатс достал из корзинки увольнительный билет. – Все по-честному. Меня попросили найти офицера особой части, моложе сорока, с университетским дипломом, который жил в Италии и проходил подготовку в диверсионно-десантном отряде. Один, два, три, четыре, пять – вжик, щелк, щелк, щелк, щелк, щелк. – Вот, получите. На сей раз полное соответствие.

На карточке, которую мистер Оатс держал в руке, было написано: «У/By, капитан Краучбек, Г., к. в. на ТВД, прикр. ГУРНО».

Гай не стал поправлять электронный персональный селектор ни относительно своего возраста, ни относительно степени своей причастности к диверсионно-десантному отряду.

– Кажется, я такой один.

– Верно. Не знаю, для чего это, но, конечно, немедленно отошлю ваши данные куда следует.

2

Тридцати семи лет от роду, шести футов двух дюймов росту, с отличною выправкой, мощного телосложения, изрядно пополневший (и побледневший лицом) со времен эпопеи на Ближнем Востоке, уже с намеками на брыли, в военной форме, при сияющем ремне, с медалью «За заслуги» и значком майора разведвойск, из толпы выделяющийся редко, да и то лишь цветом радужки (розовато-серым), человек, который в группе Хука был известен как старший капрал Людовик, помедлил, охваченный воспоминаниями, в Вестминстерском аббатстве, подле Святой Маргариты.

Именно здесь двенадцать с лишним лет назад он и его товарищи-гвардейцы стояли в почетном карауле – женился один из офицеров. Людовик был тогда капралом. Толпа собралась огромная, шумная и беспорядочная – не то что нынешние толпы, перемещающиеся по Аббатству, – и немудрено: невеста отличалась редкой красотой, а фамилию жениха обыватель знал по газетам и пивным этикеткам.

Гвардейцы выстроились в нефе; потом, пока заполнялась метрическая книга, образовали живой коридор от дверей церкви до автомобиля. Их парадная форма вызывала восторженные возгласы. При первых звуках свадебного марша, исполняемого на органе, гвардейцы обнажили сабли, вскинули их и зафиксировали в положении, для которого нет названия ни в одном строевом уставе. Получилась арка, под которой и прошли супруги. Новобрачная не скупилась на улыбки, снизу вверх благодарно засматривала гвардейцам в глаза. Новобрачный в одной руке держал цилиндр, своих приветствовал поименно. Свадебный поезд сопровождали два лилипута, наряженных в точно такую же форму, как у Людовика (обошлась в целое состояние); за ними следовали подружки невесты, пухленькие простушки, впрочем, свеженькие и премилые. Гвардейцы взяли сабли «на плечо»; меж ними, улыбаясь, проследовали члены королевской семьи, затем родители новобрачных, а там уж и длинная вереница гостей; с последними, практически скрываемые форменными козырьками гвардейцев, смешались журналисты и фотографы, а также жизнерадостные лондонские зеваки.

Именно после этой свадьбы, во дворе дома на Сент-Джеймс (дом в войну разбомбили), под тентом, сэр Ральф Бромптон впервые заговорил с Людовиком. Королевская семья находилась в бальной зале на втором этаже, где новобрачные принимали гостей. С балкона бальной залы к тенту вела временная деревянная лестница (согласно закону о том, что ни один член королевской семьи не может находиться в комнате, где имеется только один вход и, соответственно, только один выход). Гости, поздравив новобрачных, удалялись, понимая, что настоящий праздник начнется не здесь, не в чопорной обстановке, а под сенью. Позднее, при обсуждении вопроса (каковые обсуждения вошли у сэра Ральфа с Людовиком в привычку), ни тот ни другой не могли понять, что конкретно выделяло молодого капрала среди сослуживцев, кроме того факта, что он стоял особняком. Молодой капрал не любил пива; внушительные емкости этого напитка, по фирменному рецепту сваренные для такого случая отцом жениха, отошли в распоряжение почетного караула, соседей, рабочих и старых слуг, которым было выделено место под тентом. Сэр Ральф, ростом не ниже любого кавалериста и почти столь же неотразимый, сколь и любой кавалерист, в своем сером фраке и при широком галстуке, приблизился к веселящимся плебеям и произнес:

– Послушайте моего совета – пейте лучше эль. Шампанское – сущий яд.

Так началось общение, принесшее пышные плоды.

Знакомство Людовика с сэром Ральфом пришлось на период службы сэра Ральфа в Министерстве иностранных дел. Когда настала пора отбыть за границу, сэр Ральф забрал Людовика из армии, к вящему сожалению его товарищей (Людовика как раз произвели в капралы почетного кавалерийского полка, что было очень недурно в столь молодом возрасте). Людовик прожил за границей, в компании сэра Ральфа, пять лет. Во время службы последнего в посольстве Людовик фигурировал как «камердинер», во время отпускных поездок – как «секретарь». Сэр Ральф методично занимался образованием своего протеже – снабжал его книгами по психологии, которые Людовик смаковал, и трудами марксистов по экономике, которые Людовик находил прескучными; покупал ему билеты на концерты и в оперу, а в отпусках водил по соборам и картинным галереям.

Брак продлился недолго. До неприличия скоро последовал развод. Выходило, что новый, просвещенный Людовик – единственный плод этого союза.

* * *

Пробило пять. В пять тридцать Аббатство закрывалось на ночь. Полиция разворачивала стоявших в хвосте: «Леди и джентльмены, вы сегодня уже не успеете. Приходите завтра утром, пораньше». Лондонцы послушно растворялись в сумерках, чтобы пристроиться к какой-нибудь другой очереди.

Майор Людовик прошел прямо к дверям Аббатства, воззрился на полисмена своими глазами цвета свежих устриц и вскинул руку в перчатке, словно в ответ на отсутствовавшее приветствие.

– Минутку, сэр, куда это вы?

– Мне, хм, стало известно, что в Аббатстве выставлен, хм, меч – подарок русским от его величества.

– Вам придется подождать, сэр. Здесь очередь, сэр.

Однако у Людовика имелся про запас и совсем другой тон. Начал Людовик корректно, как офицер с офицером; теперь настало время задействовать навыки, полученные в казармах.

– Все в порядке, дружище. Я, того, на службе, вроде тебя.

Обескураженный полисмен посторонился.

Под своды Аббатства ночь уже пришла. В окна не проникало ни лучика света. Путь указывали две свечи. Паломники, запускаемые группами по двадцать человек, входили шеренгами по четыре, но сразу ломали строй и к мечу двигались уже поодиночке, в затылок. Обряды поклонения были им неизвестны. Каждый просто останавливался подле меча, смотрел, испускал вздох и уступал место следующему. Людовик оказался самым рослым в своей группе. Он и поверх голов прекрасно видел поблескивающий клинок. Фуражку и трость Людовик держал за спиной, щурился. Меч представлял для него особый интерес; когда непосредственно перед ним Людовик попытался помедлить, толпа насела на него молча и недвусмысленно. Нет, к Людовику не применили грубую силу – просто паломники, благодаря обстоятельствам места ставшие субстанцией почти однородной, заявляли права на свою долю абстракции. Впрочем, Людовику было недосуг вдаваться в подробности. Он бегло оглядел лезвие, лаконичный орнамент, ножны, на порядок более вычурные, – и, подхваченный потоком, оказался на улице. Не прошло и пяти минут, как одинокого Людовика снова окутал неумолимый туман.

С сэром Ральфом Людовик договорился на половину шестого. Этих встреч требовали обстоятельства. Связь давно перешла в иное качество, однако стараниями Людовика сохранилась как таковая. Хотя в новом своем высоком статусе Людовик не испытывал денежных затруднений, преимущества этого знакомства годились еще на многое. Всякий раз, приезжая в Лондон, Людовик давал о себе знать сэру Ральфу, и они вместе пили чай. Ужинал сэр Ральф теперь с другими.

Место встречи не изменилось. В свое время сэр Ральф имел дом на Хэновер-террас; о его переезде на Эбери-стрит, в квартиру над магазином (судя по изысканности обстановки, ранее снимаемую студентом-выпускником), знало от силы пятьдесят человек избранных. Эти комнаты стали домом сэру Ральфу; сюда он перевез наименее громоздкую мебель. Захаживало же к нему ничуть не больше – если не меньше – посетителей, чем в старые времена.

Людовик дошел до конца Виктория-стрит (книзу нелепо расширявшейся) и оказался на знакомом крыльце одновременно с сэром Ральфом. Сэр Ральф открыл дверь и пропустил Людовика вперед. У него никогда не случалось недостатка в преданной прислуге.

– Миссис Эмбери, – позвал сэр Ральф. – Миссис Эмбери!

На промежуточной лестничной площадке появилась экономка. Людовика она помнила по иным временам.

– Вот чай, – произнес сэр Ральф. – «Лэпсэнь Сучонг», целых полфунта. Один Господь Бог знает, на каком восточном базаре и на что его сменяли. Хорошая марка. Мне приятель по Департаменту привозит. Изредка. Так что, миссис Эмбери, будем экономить. Впрочем, пожалуй, для майора можно чашечку заварить.

На том сэр Ральф с Людовиком поднялись в гостиную.

– Наверняка хочешь услышать мое мнение о «Pensees».

– А паче того – мнение о них Эверарда Спруса.

– Разумеется, я заслужил небольшую отповедь. Впрочем, готовься: новости утешительные. Эверард от «Pensees» в восторге и хочет опубликовать их в «Спасении». Он также согласен на анонимность публикации. Одно маленькое «но»: Эверарду не нравится название.

– И причина, вероятно, в этом. – Людовик постучал ногтем по эмблеме на лацкане мундира. – Знаете, как наш значок называют? Педик на лаврах.

– Да-да. Очень остроумно. Знакомая игра слов. В случае с Эверардом все куда безобиднее: он просто считает слово «Pensees» устаревшим. Предложил название «Путевые заметки» или что-то аналогичное.

– Согласен. Непринципиально.

– Ничуть. Однако Эверард определенно тобой заинтересовался. Хочет познакомиться. Вообще-то, я уже принял приглашение от твоего лица. На сегодняшний вечер. Увы, не смогу тебя лично представить. Но тебя ждут. Вот адрес. А сейчас у меня другая встреча назначена.

– С этим кудрявым?

– В Управлении он известен как Сьюзи. Нет, не с ним. Он славный мальчик и верен нашему делу, однако для продолжительной секретной работы не в меру горяч. Я его спровадил. А придет ко мне весьма разносторонний молодой американец по фамилии Пэдфилд – офицер, вроде тебя.

Миссис Эмбери принесла чай. Тесная, заставленная мебелью комната сразу наполнилась терпким ароматом.

– К сожалению, из съестного ничего не могу предложить.

– Я в Лондон не объедаться приехал, – произнес Людовик. – Меня на квартире сносно кормят. – Офицерский тон Людовик усвоил от сэра Ральфа, однако с ним наедине применял редко. – Я смотрю, миссис Эмбери нынче не слишком разговорчива.

– Все дело в твоем высоком чине – миссис Эмбери просто не знает, как теперь себя держать. Кстати, чем сегодня занимался?

– Ходил в Аббатство, на меч смотрел.

– Ну конечно. Полагаю, ты, как все, зашел выразить восторг перед победами русских. Прежде ты не разделял моих коммунистических симпатий, не так ли? Помнишь, однажды мы едва не поссорились – на испанской почве?

– На Ближнем Востоке тоже были испанцы – законченные ублюдки. – Людовик внезапно прекратил вспоминать то, что так старался забыть. – Политика тут ни при чем. Просто в «Потоке времени» объявлен конкурс на лучший сонет о мече. Я подумал, надо взглянуть на меч – может, вдохновение снизойдет.

– Боже мой! Главное, Эверарду Спрусу об этом не говори. Боюсь, в его понимании литературные конкурсы «Потока времени» до уровня не дотягивают.

– А мне просто нравится писать, – возразил Людовик. – По-разному и о разном. Это ведь не грех?

– Разумеется, нет. Это литературная жилка. Но все равно, Эверарду не говори. Кстати, вдохновение-то как – снизошло?

– Не совсем. Сонет вряд ли получится. Зато мысли появились. О мечах.

– А ведь меч не с этой целью показывают. То есть не для того, как нынче говорят, чтобы он стал объектом упражнений в изящной словесности. Предполагалось, что индивидуум начнет размышлять о танках, бомбардировщиках и Рабоче-крестьянской армии, которая гонит фашистов.

– А я думал о моем мече, – повторил Людовик упрямо. – Если употреблять правильную терминологию, он вовсе не меч, а сабля. Это мы их мечами называли – мечами почета. С тех пор как я покинул полк, я их и не видел. Когда нас из запаса призвали, мечей уже не было. Слишком они в уходе трудоемки. Завскладом оружия их чуть ли не каждый день полирует. Чтоб ни пятнышка не осталось. Ведь как хорошего офицера видно? А вот как: в сырую погоду он никогда не отдаст приказ: «Сабли в ножны!» Он скажет: «Сабли наголо, спешиться го-товьсь!» Вытаскиваешь клинок левой рукой на шесть дюймов и держишь поближе к холке. Так вода в ножны ни за что не попадет. Не все офицеры это учитывают – только хорошие.

– Очень образно, – отмахнулся сэр Ральф. – Правда, к Сталинградской битве отношения практически не имеет.

Тут Людовик внезапно перешел на офицерский тон:

– В конце концов, вас ведь именно форма в свое время привлекла. Или не помните?

Только читатель афоризмов Людовика, обладающий недюжинной проницательностью, мог понять, что автор во время оно был в душе – или, точнее, в неких закоулках ума, близких к рудиментарным, – романтиком. Большинство тех, что весной 1940 года пошли добровольцами в диверсионно-десантный отряд, руководствовались, помимо желания служить родине, и другими мотивами. Некоторые попросту алкали освобождения от полковой муштры; многие желали производить впечатление на женщин; прочие, до сей поры ведшие жизнь сугубо заурядную, прониклись перспективой возродить собственное достоинство в глазах героев юности – легендарных исторических или вымышленных персонажей, имеющих обыкновение являться во сне выросшим мальчикам. В без пяти минут опубликованной работе Людовика ничто не говорило о его собственном видении себя. Школа в его случае поскупилась на модели рыцарского поведения. На службу в «Блюз», гарантировавшую близость к королю (и пышную экипировку), Людовика толкнула отнюдь не осведомленность по части лошадей и не страсть к последним. Людовик был горожанин. Запах конюшни не вызывал у него воспоминаний о сельской жизни либо об охоте. С сэром Ральфом он горя не знал; если у него и появлялся осознанный позыв к искуплению, выражения этот позыв не находил. И все-таки при первой же возможности Людовик вызвался работать в спецслужбах. Парни, вызвавшиеся одновременно с ним, теперь имели достаточно свободного времени на обдумывание собственных мотивов и самолечение от иллюзий – это время предоставили им различные лагеря военнопленных. Впрочем, времени хватало и у Людовика; правда, его излечению от иллюзий (при условии, что он вообще когда-либо ими страдал) предшествовало бегство с Крита. Были неделя в горах, два дня в пещере, приснопамятная ночь в лодке, вылившаяся в медаль «За заслуги» и офицерский чин, о которых Людовик никогда не говорил. А на вопросы, каковые имели место по возвращении из Африки, отвечал, что практически ничего не помнит (врачи сочувственно кивали: дескать, распространенный случай, после героизма и выносливости, проявленных в экстремальных условиях).

Последние два года жизни у Людовика, как и у Гая, протекли абсолютно бессобытийно.

Людовик был поспешно выписан из госпиталя и сразу отправлен в Соединенное Королевство для прохождения офицерской подготовки. Во время интервью не выказал предпочтения какому-либо роду войск. В механике он не разбирался. Его послали служить в разведкорпус, на тот момент находившийся в стадии формирования и расширения. Людовик посещал курсы, учился читать фотографии, сделанные с воздуха, опознавать врага по форме, вычислять боевой порядок, размечать карты, сопоставлять и резюмировать донесения с поля боя – словом, осваивал базовые навыки. Когда пришла пора распределять курсантов, на комиссию особое впечатление произвела довоенная служба Людовика в кавалерии; решили, что Людовик – прирожденный интендант. В итоге должность ему нашлась вдали от баталий и секретных департаментов, на существование которых лекторы даже намека не подпускали; должность, однако, в засекреченном месте, но таком, где риск рассекретить что-либо для Людовика сводился к нулю. Итак, Людовик стал командиром небольшой части, где мужчины, а порой и женщины, всех возрастов и национальностей, военнослужащие и штатские, в основном под явно вымышленными именами, учились прыгать с парашютом.

Если Людовик когда и мнил себя романтиком, теперь сей образ был наконец дискредитирован.

Утешение, приносимое одинокому Людовику занятиями изящной словесностью, постепенно переросло в священный восторг. Чем дальше Людовик был от общества себе подобных и чем реже слушал человеческую речь, тем настойчивее слова, как напечатанные, так и написанные от руки, вторгались в его сознание. Книги, которые Людовик читал, были книги о словах. Людовик не молился на ночь, однако сны его никогда не омрачались кошмарами, которые память могла бы припасти на темное время суток. Людовику снились слова; он просыпался оттого, что повторял их, будто зубрил словарь. Людовик подсел на английский язык, как на сильнодействующее лекарство.

Нет, не методично – с упоением трудился Людовик над записными книжками, сокращал формулировки, развивал мысли, шлифовал; то и дело обращался к Фаулеру[92], не пренебрегал и Роже[93]; писал и переписывал своим убористым бухгалтерским почерком, заполнял линованные листки, предоставляемые для нужд полка; ни одной живой душе не говорил о своей цели, пока наконец не было у него готово пятьдесят страниц формата тринадцать на семнадцать дюймов, кои он и отослал сэру Ральфу, не мнением его интересуясь, а с настоятельною просьбой найти издателя.

Вторая мировая война была для книжного дела золотым веком в миниатюре. Продавалось абсолютно все; популярность писателя определял один только запас бумаги. Однако издатели не забывали об обязательствах перед старыми клиентами и думали о будущем. Людовиковы «Размышления» не грозили сделаться порогом в плавном потоке регулярно издаваемых пухлых бестселлеров. Авторитетные издательства искали авторов не столько состоявшихся, сколько многообещающих. Сэр Ральф тем не менее отослал рукопись Эверарду Спрусу, основателю и редактору «Спасения», человеку, который не имел видов на будущее, поскольку, вопреки названию своего ежемесячного журнала, полагал, что человеческую расу неминуемо поглотит хаос.

Война способствовала продвижению Спруса; в предшествовавшие ей годы не слишком котировавшийся в кругах сравнительно молодых писателей-социалистов, он взлетел теперь до заоблачных высот. Друзья его если не уехали в Ирландию или в Америку, так вступили в пожарную бригаду[94]. Спрус, напротив, рос над собой – суматошные времена, когда Гай, сидя в «Беллами», изводил бумагу на просьбы о зачислении в действующую армию, для Спруса ознаменовались созданием журнала, посвященного вопросам «спасения истинных ценностей». Министерство информации взяло журнал под крылышко, освободило сотрудников от прочих обязанностей, выделило изрядное количество бумаги и взялось во множестве поставлять свеженькие экземпляры во все страны, открытые для британского торгового флота. «Спасение» даже сбрасывали с самолетов в регионах, находящихся под властью Германии, где с помощью словарей его осваивали партизаны. Некий член палаты общин вздумал посетовать: дескать, насколько лично он понимает, материалы журнала пессимистичны по настрою и никак не связаны с темой стремления к победе; так министр, вдаваясь во все подробности, отвечал, что свободное выражение своего мнения в искусстве есть суть демократии. «Лично я не сомневаюсь, – сказал министр, – и в этом мнении меня убеждают многочисленные отчеты, – что наши союзники и просто сочувствующие нам народы видят надежду уже в самом спасении – (Взрыв смеха.) – в нынешних условиях и в нашей стране периодического издания, абсолютно независимого от официальной линии».

Жил Спрус в изящном доме на Чейн-уок; комфорт ему обеспечивали секретарши числом четыре. Именно в этот дом сэр Ральф и отправил Людовика. Людовик шел пешком. Фонари не горели, из густеющего тумана пахло рекой.

Не то чтобы Людовик вовсе никогда не общался с собратьями по перу. Иные собратья были завсегдатаями дома на Эбери-стрит; с иными Людовик сиживал в кафе на Средиземноморском побережье. Однако в те дни он считался довеском к сэру Ральфу. По большей части собратья его игнорировали, иногда, из вежливости, обращались с каким-нибудь вопросом; нередко изучали с достойным лучшего применения пристрастием и ни на минуту не подозревали, что они с Людовиком – одной крови. Теперь впервые в жизни Людовик имел полное право оказаться среди себе подобных. Он ничуть не волновался; при мысли об изменении собственного статуса – изменении куда более существенном, нежели обретаемое благодаря военному чину, – сердце его полнилось тихой гордостью.

Спрусу было далеко за тридцать. В юности он с переменным успехом эксплуатировал образ энергичного пролетария; теперь же – пожалуй, ненамеренно – выглядел старше своих лет и личным примером проповедовал небрежную элегантность профессора, популярного в студенческой среде. Один приятель, из тех, что вступили в пожарную бригаду, оставил Спрусу на хранение чемодан. Когда приятеля раздавило упавшей трубой, содержимое чемодана (гардероб погибшего) перешло к Спрусу. Сорочки и пижамы фирмы «Шарве» секретарши ему по фигуре подогнали; на подгонку костюмов их квалификации не хватило. Спруса, однако, часто наблюдали за границей в объемистом пальто на меху, в то время как в Англии он, когда температура позволяла, обходился сюртуком. Нынче вечером Спрус был в рубашке тяжелого густо-полосатого шелка, при бабочке и в уклончивых брюках. Секретарш он нарядил по своему образу и подобию, разве что материя на них пошла попроще. Распущенные волосы укрывали каждую девушку подобно плащу; через пятнадцать лет такой стиль в газетах станут ассоциировать с богемой в целом и с колледжем искусств в Челси в частности. Одна девушка была босиком, как бы с целью подчеркнуть свое рабское положение. Вообще, о четырех секретаршах нередко говорили как о «Спрусовом гареме». Секретарши воздавали Спрусу почести, достойные султана; они также отдавали ему свои пайки сливочного масла, мяса и сахара.

Дверь Людовику открыла одна из них. Не спросив его имени, девушка произнесла сквозь завесу волос:

– Да входите же. Незачем шифроваться. Все наверху.

Действительно, на втором этаже, в гостиной, собралось изрядное общество.

– Который здесь мистер Спрус?

– А вы разве не знаете? Вон он, беседует с Суровой Дамой.

Людовик оглядел гостиную. Гостей было человек двадцать. Преобладали женщины; впрочем, ни одну нельзя было назвать изящно одетой. Хозяин выдал себя – устремился к Людовику с сугубо вопросительным выражением лица.

– Я – Людовик, – отрекомендовался Людовик. – Ральф Бромптон сказал, вы меня ждете.

– О да. Только не начинайте, пока мы с вами наедине не останемся. Извините, что у меня такая толпа. Мне тут Министерство информации двоих антифашистов из нейтральных государств навязало – развлекай их, видите ли. Потребовали собрать компанию интересных людей. А легко ли оно, в наше-то время? Вы, случайно, турецким не владеете? Или португальским?

– Нет.

– Жаль. А то эти двое – профессора английской литературы, но по-английски двух слов не свяжут. Пойдите побеседуйте с леди Пердитой.

Спрус подвел Людовика к той самой даме, с которой сам давеча стоял. Дама была в форме уполномоченного местной противовоздушной охраны, на щеках ее красовались пятна копоти. «Действительно суровая», – подумал Людовик, в большей степени о звании, нежели об остроумии маскарада.

– Я был у вас на свадьбе, – произнес Людовик.

– Вы? Разве? У меня на свадьбе никого не было.

– Я имел в виду вашу первую свадьбу.

– Ах вот оно что. Ну конечно, тогда все были.

– Я держал над вашей головой саблю, когда вы выходили из церкви.

– С тех пор немало воды утекло, – вздохнула леди Пердита. – Подумать только, еще сабли были в ходу.

С кувшином и бокалом приблизилась босая секретарша.

– Не желаете ли выпить?

– А что это у вас?

– Больше ничего нет, – поникла секретарша. – А это я сама приготовила. Одна часть южноафриканского шерри и одна часть, хм, напитка под названием «Джин старины Фальстафа».

– Спасибо, я, пожалуй, воздержусь, – отвечал Людовик.

– Сноб, – фыркнула леди Пердита. – Фрэнки, деточка, будьте добры, налейте мне еще.

– Тогда остальным не хватит.

– Будем считать, что я пью порцию этого джентльмена.

Тут вмешался хозяин:

– Пердита, позвольте вам представить доктора Яго из Коимбры. Он немного говорит по-французски.

Людовик остался наедине с секретаршей, которая продолжала прятать глаза. Обращаясь к голым пальцам собственных ног, она произнесла:

– Одно в этих вечеринках хорошо – народ соберется, надышит – и в доме теплее становится. А вы кто?

– Людовик. Мистер Спрус хочет опубликовать один мой труд.

– Ах да, конечно, – кивнула девушка. – Теперь я все о вас знаю. Я тоже вашу рукопись читала. На Эверарда она произвела глубокое впечатление. Как же это он сказал? А, вот: будто Логан Пирсолл Смит[95] написал изложение по Кафке. Вы знакомы с Логаном?

– Лично – нет. Но читал его.

– Вам обязательно нужно познакомиться. Правда, сегодня Логана нет. Он теперь не выходит. Я хочу сказать, как приятно поговорить с настоящим писателем, а не с этими бездельниками, на которых Эверард время тратит (при слове «бездельники» мрачный взгляд был переведен с пальцев ног на противовоздушную форму). Слушайте, а ведь у нас есть виски. Всего одна бутылка, вот и приходится действовать с оглядкой. Идите вон туда, в ту дверь – я вам налью.

За «той дверью» оказался небольшой кабинет, меблированный аскетически, если не сказать скудно. На голом дощатом полу громоздились кипы старых номеров «Спасения»; на не обремененном скатертью столе – рукописи и фотографии; к оконной раме канцелярскими кнопками крепилось черное полотнище. Здесь четыре секретарши, когда не были заняты приготовлением пищи, стоянием в очередях, штопкой да перелицовкой, выполняли роли смотрительниц культурного маяка, чье сияние распространялось от Исландии до Аделаиды; здесь девушка, владевшая навыками машинистки, отвечала на многочисленные письма Спрусовых поклонников, а другая, преуспевшая в орфографии, правила гранки. Здесь же, похоже, секретарши иногда и спали, судя по наличию кушеток, покрытых лишь одеялами, да большого беззубого гребня.

Фрэнки подошла к буфету и достала обещанную бутылку. В те дни циркулировали многочисленные вариации на тему «Старины Фальстафа»; бутылка, которую Фрэнки держала в руках, была не из их числа.

– Непочатая, – похвасталась девушка.

Людовик не любил алкоголя, вдобавок виски имелось у его квартирных хозяев, столь счастливо обретенных, однако принял предложенный стакан с торжественностью, приближающейся к благоговению. То было не просто угощение «из-под полы». Фрэнки посвящала Людовика в таинственную компанию Логана и Кафки. Людовик непременно выберет время и узнает, кто такой Кафка. А пока он заглотнул драгоценный напиток залпом и почти без отвращения.

– Кажется, давненько вы хорошего виски не пили, – заметила Фрэнки. – Вторую порцию пока не предлагаю – боюсь. Может, попозже. Смотря кто еще придет.

– Да, именно это мне и было нужно, – отвечал Людовик. – Только это, – добавил он, подавляя внезапный позыв на рвоту.

3

Дом Килбэноков, находившийся на Итон-террас, напрямую от бомбежек не пострадал: ни одно окно не разбилось, ни один колпак с дымовой трубы не сорвался. И все же четыре года войны не могли не сказаться на некогда веселеньком интерьере. Кёрсти делала что могла, но побелка и обои требовали обновления, а портьеры, ковры и обивка взывали о чистке. Однако, несмотря на неопрятный вид жилища, период относительной нужды (1939 год) был уже пройден Килбэноками. Кёрсти больше не сдавала комнаты внаем. Работу она тоже сменила – из столовой транзитного лагеря перебралась в контору, шифровальщицей; за это неплохо платили. Жалованье Йэна росло по мере увеличения колец на его манжетах; вдобавок после смерти тетки он получил скромное наследство. И что немаловажно, положение Килбэноков в те дни не вызывало ни зависти, ни ненужных вопросов. Из Йэнова фрака Кёрсти сшила себе практичные юбку и жакет. Дети пока оставались в Шотландии, при бабушке, и в Лондон приезжали от случая к случаю.

В тот октябрьский вечер Килбэноки ждали Вирджинию Трой, которая прежде снимала у них комнату, а теперь стала редкой гостьей.

– Сходил бы ты в «Беллами» или еще куда, – сказала Кёрсти. – Судя по тону, Вирджиния хочет поговорить со мной с глазу на глаз.

– О Триммере?

– Наверняка.

– Я вот думаю, не отправить ли Триммера в Америку.

– Так будет лучше всего.

– В Англии Триммер свое дело сделал. Больше из него не выжмешь. Фильм закончен. Би-би-си решила не продлевать контракт на трансляцию «Голоса Триммера» по воскресным вечерам.

– Я так и знала.

– А ведь перспективное было дело. По крайней мере, казалось перспективным. Странно, что не выгорело. Триммера должно быть не только слышно, но и видно. Вдобавок героев и без него хватает, и с более впечатляющими характеристиками.

– По-твоему, в Америке он будет иметь успех?

– Во всяком случае, внесет приятное разнообразие. А то от военных летчиков американцев уже тошнит. Кстати, ты в курсе, что именно Триммер подал королю идею выковать Сталинградский меч? Не напрямую, разумеется. В одной из ключевых сцен – сцене Триммерова приземления – я дал ему кортик и велел размахивать им. Ну да ты вряд ли эти штуки видела. Их Черная Вдова ввел. Тогда сотни три-четыре выпустили. Насколько мне известно, ни один кортик не был задействован в бою. Правда, кортиком пырнули полицейского в Глазго. По большей части кортики проституткам оставляли. Но работа отменная. Ты же знаешь, насколько монарший глаз цепок до деталей экипировки. Король присутствовал на закрытом показе и в первую же секунду заметил кортик. Заказал себе такой же. Так был дан толчок монаршей мысли. А в результате мы имеем то, что имеем, – первый и пока единственный артефакт современной истории.

– Так ты в «Беллами» идешь?

– У Эверарда Спруса вечеринка. Мы приглашены. Пожалуй, загляну к нему.

Тесноватый дом огласился звоном дверного колокольчика.

– Это, наверно, Вирджиния.

Йэн открыл дверь. Вирджиния с отвращением клюнула его в щеку и проследовала наверх.

– Я думала, ты его отошлешь куда-нибудь, – заметила она Кёрсти.

– Я и отсылаю. Давай, Йэн, пошевеливайся – девочкам надо посекретничать.

– Может, вы обе забыли, что я старше по званию?

– Господи, как же мне надоела эта шутка.

– Вирджиния, а почему ты с чемоданом?

– Хочу немножко у вас пожить. Кёрсти, ты не против?

– Ну разве что немножко.

– Только пока Триммер не отчалит. Он сказал, ему велено готовиться к отъезду. Куда – неизвестно, но, слава богу, меня он взять с собой не может.

– А я-то надеялся, – встрял Йэн, – что в конце концов ты проникнешься к Триммеру теплыми чувствами.

– Я старалась. Целых два года.

– Да, ты была умницей. И заслужила отпуск. Ладно, оставлю вас наедине. Вернусь поздно.

По этому поводу ни одна из женщин не выразила сожаления. Йэн спустился во тьму.

– У нас нечего выпить, – произнесла Кёрсти. – Можем пойти куда-нибудь.

– Что, и кофе не найдется?

– Кофе как раз есть.

– Тогда давай дома побудем.

– Съестного тоже негусто. Треска устроит?

– Нет, спасибо, только не треска.

– Ох, Вирджиния, что-то ты мне не нравишься.

– Я сама себе не нравлюсь. Кёрсти, что с людьми случилось? Раньше у меня в Лондоне было полно приятелей. А теперь? Теперь кругом всё незнакомые личности. Я вдруг поняла: с тех пор как погиб мой брат, у меня ни единого родственника не осталось. Представляешь, как это тяжело?

– Боже мой! Мои соболезнования. Я и не слыхала, что твой брат погиб. На самом деле я понятия не имела, что у тебя вообще был брат.

– Его звали Тим. Он был пятью годами младше. Мы никогда не ладили. Он погиб три года назад. У тебя, Кёрсти, и дети есть, и родители живы, и всякой родни в избытке. Тебе не понять, каково это – остаться одной на свете. Правда, у меня мачеха в Швейцарии. Она никогда мое поведение не одобряла. В любом случае сейчас к ней путь заказан. Кёрсти, мне страшно.

– Давай выкладывай.

Из Вирджинии и в лучшие времена признаний клещами вытягивать не приходилось.

– Все дело в деньгах, – начала она. – Я даже не представляла, что значит вовсе не иметь денег. В высшей степени неприятное ощущение. Тим все отписал какой-то девице. Папа мне ничего не оставил. Думал, я и так обеспечена.

– Ничего: наверняка мистер Трой раскошелится. Американцев легко раскрутить на алименты.

– Вот-вот, и я так думала. И управляющий банком с адвокатом то же самое пели. Сначала они были уверены, что дело в проблемах с обменным курсом. Писали Трою не покладая рук. Сначала в вежливой форме. Потом с настоятельными просьбами. Потом стали угрожать. Наконец с полгода назад они наняли нью-йоркского адвоката, чтобы тот вручил Трою повестку. И знаешь, что из этого вышло? Трой со мной развелся.

– Не может быть.

– Может. Все бумаги подписаны и скреплены печатями. Не иначе, ко мне уже и соглядатай приставлен.

– Как это гадко.

– Вполне в духе мистера Троя. Впрочем, мне следовало раньше заподозрить, на что он способен. Мы запросили копии документов – ну, вдруг можно подать хоть какую-нибудь апелляцию. Только это вряд ли. В конце концов, моя верность Трою не была стопроцентной.

– На таковую ему и рассчитывать не следовало.

– Ну вот, теперь мало того что никакого содержания мне не причитается, так у меня еще и кредит превышен, и огромный счет от адвоката. Я всего-то и могла, что продать драгоценности. И я их продала. Эти мерзавцы дали полцены: никто, говорят, нынче брильянтов не покупает.

– И Бренде то же самое сказали.

– А сегодня утром случился пренеприятный казус. Среди моих драгоценностей были серьги, которые мне Огастас подарил. Я о них совсем забыла, случайно нашла, в старой сумке. Более того: несколько лет назад я думала, что потеряла их, обратилась в страховую компанию, и мне выплатили страховку. Получается, я совершила преступление. Нет, страховщики вошли в мое положение – не стали заявлять в полицию. Только теперь я должна вернуть деньги – двести пятьдесят фунтов. Вроде немного, но у меня их нет. Сегодня я пыталась продать манто. Мне сказали, что нынче и мехов никто не покупает. А по-моему, как раз меха должны пользоваться спросом – скоро зима, а уголь в дефиците.

– Я на твое манто давно облизываюсь, – закивала Кёрсти.

– Отдам за двести пятьдесят фунтов.

– А тебе какую максимальную цену предлагали?

– Не поверишь: семьдесят пять фунтов.

– У меня кое-что отложено, – раздумчиво произнесла Кёрсти. – Пожалуй, смогу дать чуть больше семидесяти пяти фунтов.

– Мне нужно больше в три раза.

– У тебя наверняка остались и другие ценные вещи.

– Все мое имущество – в чемодане у тебя в передней.

– Вирджиния, не торопись. У тебя всегда было полно добра. Мы сейчас разберем по пунктам – глядишь, и найдем что-нибудь стоящее. Например, этот твой портсигар, ну, который ты с собой носишь.

– На нем жуткая трещина.

– Но в целом-то вещь хорошая.

– Мистер Трой, Канны, 1936 год.

– Мы обязательно наскребем двести пятьдесят фунтов.

– Ах, Кёрсти, вот кто умеет утешить, так это ты.

И две женщины, у которых «выезды» начались в один и тот же год, а судьбы сложились столь непохоже, две женщины, одна не в меру жизнелюбивая и расточительная, другая не в меру осторожная и экономная, разложили на потертом диване пожитки Вирджинии и, точно старьевщицы, допоздна разглядывали и оценивали остатки прежней роскоши, трофеи, за десять лет собранные прелестницей. Спать они пошли вполне успокоенные, хотя и каждая на свой лад, и удовлетворенные проделанной работой.

4

У Гая было чувство, что он получил настоящий подарок ко дню рождения, едва ли не первый за много лет. Электронный персональный селектор выплюнул карточку с его именем – так выскакивает «предсказание» из курортного автомата, так проявляет себя судьба в более приземленном смысле этого слова, в виде счастливых лотерейных билетов или выигрыша на тотализаторе. Почти забытое радостное возбуждение охватило Гая – то же возбуждение он испытывал в первые дни службы в батальоне алебардщиков, в первые минуты на вражеской земле в Дакаре; когда Гай передавал Болтуну Эпторпову посылочку и когда нарушил длительное молчание в александрийском госпитале, ему так же казалось, что теперь-то и настало освобождение. Эти эпизоды армейской жизни запали Гаю в душу. Они имели место в первые два военных года; Гай давно не ждал возрождения. Теперь забрезжила надежда. На ГУРНО с его броуновским движением свет, оказывается, клином не сошелся.

Гай освободился в шесть. В транзитном лагере он, повинуясь порыву, сделал то, что в последнее время делал крайне редко – переоделся в альтернативную синюю форму. Затем вошел в подземку, где беженцы уже устраивались на ночь, доехал до Грин-Парк-стейшн и миновал пассаж отеля «Ритц». Путь Гая лежал на Сент-Джеймс-стрит, а точнее – в «Беллами». Американские солдаты подпирали стены через равные промежутки и тискали своих девиц; в клубе Гая приветствовал американский солдат иного сорта.

– Добрый вечер, Лут.

– К Эверарду Спрусу на вечеринку идете?

– Меня не приглашали. Вообще-то, я со Спрусом незнаком. А вас разве Гленобаны не ждут?

– К ним я всегда успею. Сначала поужинаю с Ральфом Бромптоном. А к Эверарду надо заглянуть – по дороге.

И Пэдфилд снова принялся за писанину, над которою корпел за столиком возле кассового аппарата. Прежде Гай не видел, чтобы садились за этот столик.

В зале обнаружился Артур Бокс-Бендер.

– Вот, ускользнул из дому. Проветриться захотелось. На Восточном фронте царит оживление.

– Ты сказал – оживление?

– Дождись девятичасовых новостей – сам услышишь. Дядюшка Джо обратил немцев в бегство. И я их понимаю – кому охота оказаться в русском лагере военнопленных?

Слова Бокс-Бендера вызвали у Гая логичный вопрос:

– От Тони новости есть?

Бокс-Бендерово чело омрачилось.

– Да, на прошлой неделе было письмо. Тони по-прежнему юродствует – все равно, мол, постригусь в монахи. Конечно, едва он вернется к нормальной жизни, бзик у него пройдет, но я сильно тревожусь. А вот Анджела не возражает, по крайней мере явно. Она об отце беспокоится.

– Я тоже.

– Сейчас Анджела в Мэтчете. Ты, наверно, знаешь – твой отец больше не работает в школе, что уже хорошо. Ему и браться не следовало, в его-то возрасте. У него же тромб. А от тромба всего можно ожидать.

– Да, я в курсе. Виделся с ним месяц назад. Мне казалось, отец в порядке – до тех пор, пока я письмо от него не получил.

– Главное, ничем тут не поможешь, – вздохнул Бокс-Бендер. – Анджела думает, в случае чего от нее будет реальная польза.

Гай прошел в бар. В баре Йэн Килбэнок сидел в компании пожилого гренадера.

– Вы же знаете, насколько монарший глаз цепок до деталей экипировки, – вещал Килбэнок. – Король заказал себе такой же кортик. Так был дан толчок монаршей мысли в отношении ножевых изделий.

– Это огромный успех.

– Да. И я считаю себя в некотором роде к нему причастным. Добрый вечер, Гай. Как вы думаете, кто только что вытурил меня из собственного дома? Вирджиния.

– Как она?

– В стесненных обстоятельствах. Я, правда, ее всего секунду видел, но дела явно не блеск. Слухи уже давно ходят.

– Давайте я вас угощу, – предложил Гай. – У меня день рождения. Эй, Парсонс, два бокала вина.

Гай не поминал вслух электронный селектор, однако мысль о нем грела его во все время разговора на другие темы. Когда вино было выпито, гренадер сказал:

– Так, значит, тут кое у кого день рождения? Парсонс, три бокала.

Когда подошла Йэнова очередь заказывать, он произнес:

– Как же они цены взвинтили. Бокал шампанского – десять шиллингов, а качество сомнительное. Пойдемте-ка лучше к Эверарду Спрусу – там бесплатно наливают.

– А у Спруса есть шампанское?

– Конечно. Он обожает производить впечатление, а сегодня у него целых два известных иностранца. Приятно время от времени оказаться в кругу штатских. Вы читаете его журнал?

– Нет.

– И я не читаю. Хотя о нем высоко отзываются. Сам Уинстон его читает.

– Не верю.

– Ну, может, лично и не читает. Но в секретариат кабинета министров журнал регулярно приносят. Информация точная.

– Вообще-то, я едва знаком со Спрусом. Лут вроде к нему собирался.

– Значит, и всем можно. Кстати, Лут и такси поймает. Таксисты любят американцев.

Лейтенант Пэдфилд все еще трудился над своими записями. Перо не слушалось лейтенанта: в юности он печатал на машинке, возмужав – по большей части диктовал. Йэн отправил его на Пиккадилли, и буквально через пятнадцать минут такси было поймано.

– Хорошо, что вы тоже едете, – заметил он. – Мне казалось, вы со Спрусом незнакомы.

– Я передумал.

– «Спасение» – знаменательный журнал.

– Да? И что же он знаменует?

– Спасение ценностей.

– По-вашему, я недостаточно осведомлен в данном вопросе?

– Простите, не понял.

– По-вашему, мне следует читать это издание?

– Вы бы нашли его чрезвычайно знаменательным.

На Чейн-уок они прибыли около восьми. Часть гостей, включая нейтральных турка и португальца, к тому времени успели почувствовать дурноту от коктейля Фрэнки и откланяться.

– Вечеринка закончилась, – произнесла одна из секретарш, не Фрэнки; на девушке были веревочные сандалии, а пелена волос, сквозь которую доносился ее голос, отливала синевою, как вороново крыло. – Кажется, Эверард хочет пройтись.

Лейтенант Пэдфилд, как обычно, переплачивал за такси. Несмотря на долгое пребывание в Англии, он путался в обменном курсе, и таксист всеми силами старался запутать его еще больше. Услышав насчет «пройтись», лейтенант воскликнул:

– Господи, так уже восемь? Мне же надо на Эбери-стрит. Если не возражаете, я задействую наше такси.

Йэн с Гаем не возражали – лейтенант уже выполнил свою миссию.

Секретарша – ее звали Конни, – вдохновленная ретирадой Пэдфилда, продолжала уже увереннее:

– У нас и спиртное закончилось.

– Мне обещали шампанское, – сказал Гай.

– Шампанское, – повторила обескураженная Конни – она не знала, кто он такой. Не знала она и остальных, поблескивавших погонами из сырой тьмы, зато знала, что у Спруса действительно припасено несколько бутылок требуемого напитка. – Насчет шампанского распоряжений не поступало.

– Ну так считайте, что они поступили, – отрезал Йэн.

И Конни впустила их и провела наверх.

Несмотря на то что ряды поздних гостей поредели, компания была все еще достаточно внушительная, чтобы наглухо заслонить входную дверь от дальнего угла, где обосновался Людовик. Вот уже две минуты внимание хозяина, за которым он и пришел, принадлежало только ему.

– Сюжет вырисовывался по ходу работы или вы заранее его продумали? – вопрошал Спрус.

– Заранее продумал.

– Посыл не сразу просматривается. Встречаются афоризмы разной степени обобщенности, а также весьма нестандартные наблюдения – лично я считаю их, если можно так выразиться, чрезвычайно тонкими и остроумными. Кстати: они, часом, не клеветнического характера? Еще мне показалось, что через ваш труд красной нитью проходят две поэтические темы. Например, тема Утонувшего Моряка – разве она не отсылает нас к «Бесплодной земле»? Должно быть, вы беспрестанно думали об Элиоте?

– Нет, не об Элиоте, – возразил Людовик. – Его по-другому звали.

– Очень интересно. А еще у вас встречается образ Пещеры. Вероятно, вы прочли немало трудов Фрейда.

– Да нет, так, кое-что. А моя пещера к психологии отношения не имеет.

– Очень, очень интересно. Спонтанное освобождение подсознательного.

В этот момент Конни отделилась от толпы и возникла прямо перед хозяином.

– Эверард, там двое в военной форме спрашивают шампанского.

– Боже праведный! Они не из полиции?

– Один, пожалуй, да. Форма у него какая-то странная – синяя. А второй – летчик. Я их раньше не видела. С ними был американец, но сбежал.

– Занятно. Ты ведь не дала им шампанского?

– Конечно, нет, Эверард.

– Пойду-ка я сам посмотрю, что это за птицы.

В дверях Йэн столкнулся с Суровой Дамой и горячо расцеловал ее в обе чумазые щеки.

– Здесь пить больше нечего, – произнесла Суровая Дама, – а мне пора на пост. Пойдемте со мной, а? Это близко – за углом, и всегда бутылочка найдется.

Сияя улыбкой, приблизился Спрус.

– Извините за опоздание. Я вот Гая привел. Вы помните Гая?

– Еще бы не помнить. То есть да. Вроде, – отвечал Спрус. – А наше мероприятие закончилось. Я вот напоследок решил побеседовать с подающим надежды молодым писателем. Сотрудничество с военными доставляет нам особенное удовольствие. Скажу больше: печатать произведения военных – часть политики нашего журнала.

Основная группа расступилась и явила Людовика, разлакомившегося до всеобщего внимания – и оставшегося при своем аппетите. Возмущение Людовик изливал взглядом – на Спрусову спину.

– Людовик, – произнес Гай.

– Да, именно с этим человеком я говорил. Вы его знаете?

– Он спас мне жизнь, – пояснил Гай.

– Надо же.

– И у меня до сих пор не было возможности выразить ему признательность.

– Ну значит, теперь такая возможность у вас появилась. Только не умыкайте его. Наш разговор как раз принял интереснейший оборот.

– Пожалуй, я пойду с Пердитой.

– Сделайте одолжение.

Раздавшаяся было толпа снова сомкнулась. Гай протиснулся к Людовику и пожал ему руку. В Людовиковых студенистых, как устричная плоть, глазах отразился ужас. Ладонь его обмякла в Гаевой ладони, взгляд устремился мимо.

– Людовик, вы что, меня не помните?

– Какая неожиданность.

– Группа Хука. Крит.

– Да, теперь вспомнил.

– Знаете, а я не терял надежды на встречу. Нам с вами столько нужно обсудить. Мне сказали, что вы мне жизнь спасли. – Людовик молча вскинул руку к медали «За заслуги». Впечатление было, что он в знак раскаяния бьет себя в грудь. – Кажется, вы не слишком рады.

– Это шок, – зачастил Людовик (речь была заучена еще в казармах). – Никак не думал, что встречу вас здесь. Нет, где угодно, только не у мистера Спруса. Только не вас. Только не у него.

Гай уселся на стул, освобожденный Спрусом.

– А я ведь, Людовик, почти не помню, что там на Крите происходило, да и в лодке тоже. Просто провал какой-то.

– Вот и не напрягайте память, – оживился Людовик. – То, что там случилось, лучше забыть.

– Нет, я хочу знать. По-моему, вы просто скромничаете. И вообще, мне интересно. Например, что сталось с майором Хаундом?

– Полагаю, он значится в списках пропавших без вести.

– Он не в плену?

– Извините, мистер… то есть капитан Краучбек. Я теперь человек штатский.

– А где сапер, который лодку спустил? Я был болен, и он тоже. Он даже, кажется, бредил.

– И вы бредили.

– Да. Людовик, вы и сапера спасли?

– Полагаю, он значится в списках утонувших в море.

– Послушайте, – сказал Гай, – вы где обычно ужинаете?

Людовику показалось, что в его пиру взялся распоряжаться призрак Банко.

– Я? – вздрогнул Людовик. – Я дома ужинаю.

И безо всяких там «извините» или «до свидания» в адрес Гая, Спруса или Фрэнки он бросился вниз по лестнице, к дверям, в спасительную тьму.

– Какая муха его укусила? – удивился Спрус. – Вроде трезвый был. Что вы ему сказали?

– Ничего особенного. Спрашивал о прежних временах.

– Вы хорошо его знали?

– Не слишком. В полку Людовик считался странным.

– Он талантливый, – подытожил Спрус. – Может, чем-то даже гений. Очень жаль, что он вот так исчез. Ну что же, вечеринка закончена. Девушки, давайте выпроваживайте гостей, прибирайте тут. А мне пора.

* * *

Оставшиеся часы своего сорокового дня рождения Гай провел в «Беллами» за игрой в слош[96]. По возвращении в транзитный лагерь мысли его были в большей степени о будущем, нежели о прошлом.

В одиннадцать вечера сирены провыли тревогу, не слышимую в «Беллами»; за несколько минут до полуночи – отбой тревоги, также не слышимый в «Беллами».

Вой сирен не доносился и до Вестминстерского аббатства, где безо всякой охраны стоял Сталинградский меч. Двери были заперты, свет не горел. Завтра у ворот снова выстроится очередь, дабы возобновить прерванный акт поклонения.

* * *

В конкурсе, объявленном «Потоком времени», Людовику не повезло. Его сонет даже не удостоился критики. Людовик без конца перечитывал сонет-победитель:

Се – Сталинградский меч, символ готовый,

Сработанный на славу. Кто прозрел,

Как Благо спорно, очертил предел

Для Зла; не понял – новые покровы

Суть ангельски, и ангелов презрел?

Смысл ускользал от Людовика. Этот «кто» – он хороший или плохой? Как он мог одновременно «прозреть» и «не понять»? Людовик сравнивал сонет-победитель со своим предельно прозрачным сонетом:

Да будет этим иссечен мечом

Устав раздора, в ходе коего

Порвалась нить из Лабиринта; о

Судно, что я вел за окоем

И что крушенья не избегло – фал

И киль разбил в щепу девятый вал,

Пока я компас обрести алкал…

Может быть, думал он, эти строки не слишком подходят к случаю. Он, Людовик, не уловил нынешних настроений. Для «Потока времени» его сонет слишком личный. Ничего, для «Спасения» сгодится.

Книга вторая

Fin de ligne[97]

1

Еще и десяти дней не прошло с тех пор, как Вирджиния Трой поселилась в доме Килбэноков, однако Йэн не преминул спросить жену:

– Так когда, говоришь, она съезжает?

– Да пусть себе живет, – отвечала Кёрсти. – Она ведь нам дешево обходится.

– Но и лепту свою не вносит.

– Я не могу выдворить Вирджинию. Она проявляла огромную щедрость, пока была богата.

– С тех пор много времени прошло. Триммера я отослал. Не понимаю, зачем ей у нас торчать; просто не понимаю. Другие девушки всегда платили за постой.

– Может, и она станет платить. Я с ней поговорю.

– Да уж, будь добра. И поскорее.

Однако новость, которую в тот вечер принесла Вирджиния, заставила Кёрсти напрочь забыть об арендной плате, да и обо всем остальном.

– Я только что из адвокатской конторы, – выпалила Вирджиния. – Мне показали весь компромат на меня, ну, на основании которого мистер Трой со мной развелся. В копиях, разумеется. И кто, как ты думаешь, этот компромат собрал?

– Кто?

– Угадай с трех раз.

– Не представляю, кого и подозревать.

– Это мерзавец Лут.

– Не может быть.

– Оказывается, он работает в фирме, в которую обратился мистер Трой. Он и для других клиентов компромат собирает – в свободное от службы время.

– А мы еще его привечали! Теперь ты всем глаза откроешь, что за птица этот Лут, да, Вирджиния?

– Не знаю.

– Но надо же людей предупредить.

– Сами виноваты – зачем его принимают? Меня вот, например, от Лута всегда просто передергивало.

– Подобные открытия, – констатировала Кёрсти, – разрушают веру в Человека.

– Лут – не человек.

– Пожалуй.

– Какое разнообразие – после Триммера-то.

– Ты хочешь сказать, что Триммер – человек?

Вот уже три года Кёрсти с Вирджинией горячо и регулярно обсуждали вопрос принадлежности Триммера к роду Homo Sapiens.

– Неужели ты совсем по нему не скучаешь?

– Нет, у меня сплошь положительные эмоции. Вот уже четвертое утро подряд я просыпаюсь с мыслью: «Слава богу, Триммер уехал».

По прошествии часа с начала задушевного разговора Кёрсти предположила:

– Теперь ты, наверно, нового, гм, партнера станешь подыскивать?

– Пока нет. Если, конечно, я вам тут глаза не намозолила.

– Дорогая, ты вовсе не мозолишь нам глаза. Вот только Йэн…

Но Вирджиния не слушала. Внезапно она сменила тему:

– У вас с Йэном есть семейный доктор?

– Нас пользует один милый старичок по фамилии Путток. Он живет на Слоун-стрит. Особенно хорошо в детских болезнях разбирается.

– А у меня никогда не было доктора, – вздохнула Вирджиния. – В смысле доктора, которого я бы называла своим. Все дело в постоянных переездах и отменном здоровье. Даже вспомнить некого. Вот разве один коротышка в Ньюпорте мне снотворное выписывал, да еще был англичанин в Венеции – настоящее чудовище. Он меня подштопал, когда я упала с лестницы Палаццо Коромбона. А так я все больше к аптекарям обращалась. В Монте-Карло есть настоящий волшебник. Говоришь: болит там-то и там-то, и он дает пилюлю, от которой сразу все проходит. Пожалуй, проконсультируюсь с твоим доктором, который на Слоун-стрит.

– Ты ведь не заболела?

– Нет. Я просто чувствую, что надо сделать, как мистер Трой выражается, ревизию организма.

– В ГУРНО отличный лазарет. Новейшее оборудование, и все бесплатно. Генерал Вейл туда каждый день ходит – ультрафиолетовые ванны принимать. Забыла, как зовут главврача, но он до войны светилом считался.

– Лучше я к Путтоку схожу. Он не дорого берет?

– Кажется, гинею за визит.

– Цена приемлемая.

– Кстати, о деньгах. Вирджиния, помнишь, Бренда и Зита, когда у нас жили, вносили арендную плату?

– Конечно, помню. Вы с Йэном такие милые, что не требуете с меня денег.

– Я рада, что ты у нас поселилась. А вот Йэн… Сегодня он высказался в том смысле, ну, может, тебе будет не так неловко, если ты станешь платить…

– Дорогая, ни малейшей неловкости я не испытываю. Вдобавок у меня нет денег. Так что можешь его успокоить. Скажи, что я разорена.

– Он в курсе.

– Я правда разорена. Почему-то никто не хочет этого понять. Я бы сама поговорила с Йэном, да у тебя лучше получится.

– Ладно, попробую…

2

Процедура армейских назначений пока не могла угнаться за электронным персональным селектором. Первого извещения о том, что он еще может, так или иначе, послужить родине, Гай ждал неделю. Наконец на подносе с надписью «В работе» он обнаружил конверт на свое имя. Конверт содержал предписание явиться на собеседование к офицеру, самому себя обозначившему как Уполномоченный по освобождению Италии. Гай ничуть не удивился, когда узнал, что этот офицер обретается с ним в одном здании, явившись же, обнаружил ничем не примечательного лейтенант-полковника, с которым то и дело сталкивался в коридорах, а в баре, при случае, перебрасывался парой-тройкой фраз.

Освободитель Италии ничем не выдал, что наглядно знает Гая. Выдал же он следующее:

– Entrate е s’accomode.

Звуки, вырвавшиеся из полковничьего рта, ввергли Гая в замешательство: он не понял, на каком языке с ним говорят.

– Проходите и присаживайтесь, – повторил полковник по-английски. – А мне-то докладывали, что вы знаете итальянский.

– Так и есть.

– Похоже, вы его изрядно подзабыли. Ну-ка, скажите что-нибудь по-итальянски.

Гай поспешно, интонируя чуть интенсивнее, чем следовало, произнес:

– Sono piu abituato al dialetto Genovese, ma di solito posso capire e farmi capire dapertutto in Italia fuori Sicilia[98].

Полковник уловил только последнее слово и ляпнул:

– Siciliano lei?[99]

– Ah, no, no, no. – Гай изобразил сугубо итальянский отрицательный жест. – Но visitato Sicilia, poi ho abitato per un bel pezzo sulla costa Ligure. Ho viaggiato in quasi ogni parte dltalia[100].

Полковник перешел на родной язык:

– Вроде годится. Знай вы один сицилийский диалект, проку от вас было бы немного. Будете работать на севере, возможно, в Венеции.

– Li per me tutto andra liscio[101], – отвечал Гай.

– Да, – кивнул полковник. – Понятно. Давайте говорить по-английски. Задание, которое мы решили вам дать, конечно, секретное. Как вы, вероятно, знаете, в настоящее время наступление в Италии приостановлено. До весны существенных шагов не будет. У немцев сейчас силовое преимущество. Некоторые итальяшки вроде на нашей стороне. Сами себя называют партизанами. Судя по всему, принадлежат к ультралевым. В чем ничего плохого, разумеется, нет. Вот хоть сэра Ральфа Бромптона спросите. Мы же намерены внедрить несколько небольших групп, дабы держать Главный штаб в курсе намерений этих партизан и, возможно, снабжать их оружием, конечно, если топография позволит. В каждой группе должен быть офицер разведки и сигнальщик. Мне сказали, что вы прошли подготовку в диверсионно-десантном отряде. Прыгать с парашютом умеете?

– Нет, сэр.

– Значит, будете учиться. Возражений нет?

– Ни малейших.

– Конечно, вы староваты. Впрочем, у нас и постарше есть. Может, вам и не придется самому прыгать. Нами достаточно способов внедрения разработано. Вы, например, на лодке плавали?

Гай подумал о маленькой яхте, что была у него в Санта-Дульчине, а также об эскападе в Дакар и о фантасмагорическом бегстве с Крита и честно ответил:

– Да, сэр.

– Хорошо. Это вам пригодится. Может быть. В свое время мы дадим о себе знать. А пока наш разговор должен оставаться в секрете. Вы ведь в «Беллами» завсегдатай, верно? Имейте в виду: там полно шпионов. Держите язык за зубами.

– Есть, сэр.

– A rivederci, eh?

Гай отдал честь и вышел.

В транзитном лагере его ждала телеграмма от сестры. Анджела сообщала, что отец скончался в Мэтчете, внезапно и без мучений.

3

На каждом железнодорожном вокзале Соединенного Королевства пассажиров встречал плакат: «ВЫ УВЕРЕНЫ, ЧТО ВАША ПОЕЗДКА КРАЙНЕ НЕОБХОДИМА?»

В день похорон Гай с зятем сели на ранний поезд с Паддингтонского вокзала. Народу набилось – не протолкнуться.

На Гае был форменный китель с черной нарукавной повязкой. На Бокс-Бендере – темный костюм с черным галстуком и котелок.

– Как видишь, я не надел цилиндр, – произнес Бокс-Бендер. – По-моему, в военное время цилиндры нелепо выглядят. И вообще, вряд ли много народу соберется. Перегрин позавчера приехал. Придется ему все организационные заботы на себя взвалить. Слушай, ты, случайно, сэндвичей не прихватил?

– Нет.

– Не представляю, где накроют обед. Монашки вряд ли расстараются. Надеюсь, Перегрин с Анджелой зальчик в пабе арендуют.

Свет едва брезжил, когда здание вокзала (окна заклеены крест-накрест) выдохнуло Гая и Бокс-Бендера на перрон вместе с прочими гражданами, уверенными в крайней необходимости своих поездок. В тамбуре толпились моряки – путь их лежал в Плимут. Лампочки над сиденьями не горели. Читать сырые газеты, что Гай и Бокс-Бендер прихватили с собой, не было никакой возможности.

– Всегда глубоко уважал твоего отца, – констатировал Бокс-Бендер. И отключился. Гай за все три часа до Торнтонского железнодорожного узла не сомкнул глаз.

Дядюшка Перегрин в свое время озаботился пустить от станции что-то вроде сугубо местного поезда. Здесь уже ждали мисс Вейвсур, священник из Мэтчета и директор школы Богородицы-Победительницы. Присутствовали, в трауре разной глубины, еще многие; Гай понимал, что должен бы их узнавать, однако не узнавал. Собравшиеся здоровались с ним, бормотали соболезнования; как бы невзначай называли себя – Трешем, Байгод, Энгельфилд, Оранделл, Хорниолд, Джернингем, Дакр – всё представители нонконформистских семейств, близкие и дальние родственники Гая. Их поездка имела крайнюю степень необходимости.

– Fin de ligne, – вздохнула мисс Вейвсур в адрес Гая, так, чтобы он не слышал.

Заупокойную мессу назначили на двенадцать часов дня. Сугубо местный поезд должен был прибыть в Брум в половине двенадцатого – и почти не опоздал.

* * *

В чем в чем, а в местах, где можно помолиться, деревня недостатка не испытывала.

Во времена гонений существовала практика нанимать священников под видом школьных учителей. Мессы регулярно служили в помещичьем доме. Часовенка сохранилась для нечастых паломничеств в честь блаженного Джарвиса Краучбека.

Из станционного дворика видна католическая приходская церковь. Построена она прадедом Гая в начале шестидесятых годов девятнадцатого века, в стиле Пугина и в самом начале деревенской улицы. В конце улицы возвышается церковь средневековой постройки. Неф и алтарь ее используются для англиканских богослужений, а северный придел и прилегающая часть кладбища являются собственностью помещика. Именно на этом участке выкопали могилу для мистера Краучбека; именно в этом приделе, среди многочисленных портретов предков и медных мемориальных дощечек с их славными именами, позднее поставят памятник и ему.

После Акта об эмансипации была воздвигнута стена, отделившая северный придел от остальной церкви. На протяжении жизни целого поколения придел служил для нужд католического прихода. Однако из-за многочисленных памятников прихожане буквально сидели друг у друга на головах. Поэтому Гаев прадед и построил новую церковь (которую Краучбеки называли по старинке «часовней»), а также дом для священника и стал вполне сносно содержать приход. Большая часть жителей Брума – католики; это изолированная община, какие попадаются по всему Ланкаширу и на шотландских островках, разбросанных в Северном море, однако на западе Англии весьма редки. Англиканский приход уже давно объединен с двумя своими соседями. Обслуживает его священник: раз в месяц приезжает на велосипеде и читает проповедь – конечно, только при наличии кворума. В прежнем доме священника устроена больница.

Брум-Холл расположен за железными воротами, подъездная дорожка является продолжением деревенской улицы. Мистер Краучбек любил доказывать, причем аргументы всякий раз приводил разные, что «хороший дом» (под коим он разумел постройку на фундаменте, заложенном в Средние века) должен стоять у дороги, над рекой либо на горе. Брум-Холл и стоял у дороги – у главной дороги в Эксетер – вплоть до восемнадцатого века. А в восемнадцатом веке один сосед, представлявший графство в Палате Общин, получил полномочия искривить дорогу так, чтобы она пролегала через его земли, и учредить новую пошлину в свою пользу. Старая, правильная дорога до сих пор проходит под стенами Брум-Холла; правда, движение на ней вялое. Это неширокий проселок; он как-то незаметно ответвляется от шоссе и перетекает в деревенскую улицу. Далее следует с полмили посыпанной гравием подъездной аллеи, которая снова сужается под сенью живых изгородей, натиск которых худо-бедно сдерживается ежегодным подстриганием.

Монастырь перебрался в Брум со своим капелланом и не замедлил переделать одну из длинных, обшитых панелями галерей в собственную часовню. Как сами монахини, так и их воспитанницы появлялись в приходской церкви лишь по особым случаям. Похороны мистера Краучбека под эту категорию подпадали. Гроб с телом был доставлен из Мэтчета еще накануне и встречен монахинями; они же убрали катафалк, а утром отслужили панихиду. Монастырский капеллан взялся помогать при отпевании.

* * *

На перроне их встречала Анджела, скорбная и торжественная.

– Энджи, а сколько времени займет процедура? – спросил Бокс-Бендер.

– Не больше часа. Отец Гейган хотел прочесть панегирик, но дядя Перегрин его отговорил.

– А поесть нам дадут? А то я в шесть утра из дому вышел.

– Вас ждут у священника. Наверно, там найдется съестное.

– Никто ведь не рассчитывает на мое участие в церемонии? В смысле, мне не подсунут тащить какую-нибудь штуковину, хоругвь например? А то я канона не знаю.

– Не подсунут, – успокоила Анджела. – Сегодня как раз тот случай, когда на тебя, Артур, вообще никто не рассчитывает.

В тесную гостиную пасторского дома успело набиться изрядно народу. Помимо хозяина, дядюшки Перегрина и монастырского капеллана, здесь были четверо священников, причем один в кардинальском пурпуре.

– Епископ не смог приехать. Я уполномочен представлять его преосвященство и выразить соболезнования вашей семье.

Присутствовал также мирянин, в котором Гай узнал отцова стряпчего из Тонтона.

Отец Гейган, хоть сам и постился, радушно предложил гостям виски и пирог. Дядюшка Перегрин оттеснил Гая в угол. Своим старчески безучастным лицом он старательно выражал приличествующую случаю скорбь.

– С этой мемориальной дощечкой, – начал дядюшка, – хлопот не оберешься. Никто ничего делать не хочет – такие уж времена настали. Художники-геральдики как повымерли все. В ризнице, правда, нашлись старые дощечки, но все в плачевном состоянии. В частности, была там дощечка твоего деда, но ее резал Ротмен, которого на кол посадили. Я счел ее неприемлемой. А потом мне повезло – подвернулось то, что готовили для Айво. Работа, правда, несколько топорная – видимо, местных умельцев. Сам-то я за границей был, когда Айво, бедный мальчик, отмучился. Ну так вот, там герб, самый простой, не разделенный на четверти. Пожалуй, в теперешних обстоятельствах на лучшее рассчитывать не приходится. Как по-твоему, Гай, я напрасно ее вытащил?

– Нет, дядя Перегрин, конечно, не напрасно. Ты правильно поступил.

– Ладно, Гай, я тебя пока оставлю. Там приглашенные собираются. Нужно же им показать, где рассаживаться.

Мэтчетский священник заметил Гаю:

– Вряд ли ваш отец задержался в Чистилище.

Тут встрял стряпчий:

– Капитан Краучбек, после церемонии нам с вами нужно будет переговорить.

– Вы, случайно, не оглашение завещания имеете в виду?

– Нет, такое только в викторианских романах происходит. Однако есть моменты, которые все равно придется обсуждать, а в наше время встретиться проблематично.

Артур Бокс-Бендер тщился расположить к себе семейного священника:

– …я, правда, сам не вашей веры, но обязан заметить, что ваш кардинал Хинсли отлично по радио выступил[102]. Сразу видно: в первую очередь он англичанин, и только во вторую – христианин. О наших епископах ничего подобного не скажешь; разве об одном, максимум о двух.

– Я из-за писем света белого не вижу, – произнесла Анджела. – Около тысячи получила, и на все надо ответить.

– И я не меньше получил.

– Как подумаешь, сколько людей, о которых мы даже не слыхали, были папиными друзьями. Я нынешнюю ночь спала в монастыре; сегодня пойду домой. Сестры такие милые. Мать-настоятельница после мессы приглашает всех на кофе. Нам еще со многими надо поговорить. Я и не представляла, что такое количество народу соберется.

Народ прибывал пешком, в автомобилях и в двуколках, запряженных пони. Гай с Анджелой смотрели в окно.

– Феликса я забираю домой, – сказала Анджела. – Пока он в гостинице.

Святые отцы удалились облачаться, дядюшка Перегрин привел главных плакальщиков.

– К аналою, – пояснил он, – прямо и направо.

Путь Анджелы и Гая лежал через садик. Они прошли под шестиугольной дощечкой бедняги Айво. Познаний народного умельца в черчении вполне хватило, чтобы вырезать серебряный с черным крест Краучбеков. Подобный орнамент не встретишь на дверце экипажа – не для того он разработан. Нет, это редкий экспонат в британском арсенале – с такой эмблемой ходили в бой. Анджела и Гай проследовали по нефу, не сводя глаз с катафалка и высоких свечей (воск был небеленый), горевших подле него. Запах пчелиного воска и хризантем – позднее его перебьет запах ладана – в сыром воздухе казался почти тошнотворным.

Краучбеки приступили к строительству церкви, будучи на пике благополучия. В те времена обращение Англии еще не перешло в разряд благочестивых и практически несбыточных чаяний. Поэтому Джарвис и Гермиона, обладатели недвижимости в Санта-Дульчине, не скромничали ни в масштабах, ни в мелочах. На похороны мистера Краучбека народу в церкви собралось как на рождественскую службу. В затянувшийся неурожай от поместья немного осталось; тогда же фермы по дешевке распродали арендаторам. Некоторые успели неоднократно сменить хозяев, однако фермеры, одетые в добротное черное сукно, занимали все же целых три скамьи. В церкви был представлен цвет деревни Брум, а также многочисленные соседи. Лорд-лейтенант[103] сидел на передней скамье слева, рядом с рыцарем Мальтийского ордена. Лейтенанта Пэдфилда окружали англиканский викарий, семейный стряпчий и директор школы Богородицы-Победительницы. На хорах, у органа, расположился монастырский хор. Святые отцы, кроме троих, участвовавших в отпевании, ждали у алтаря. Стараниями дядюшки Перегрина каждый занял подобающее ему место.

Бокс-Бендер отслеживал каждое движение Анджелы и Гая – боялся допустить погрешность в каноне. Он преклонял колена одновременно с ними, садился, когда садились они, снова преклонял колена и снова садился. При появлении из ризницы облаченных в траур святых отцов Бокс-Бендер в очередной раз бухнулся на колени, но забыл осенить себя крестом. Он не веровал. Ему уже случалось бывать на мессе. Он просто не хотел обидеть присутствующих. Вот лорд-лейтенант в соседнем нефе – он тоже не представляет, что надо делать, и намерения у него тоже самые благие.

Сначала «Confiteur»[104] не был слышен даже с передней скамьи. Бокс-Бендер вовремя заметил, что жена и шурин осенили себя крестным знамением. На сей раз он не опростоволосился. Затем сестры запели «Господи, помилуй».

Каждое слово давно знакомой молитвы Гай проецировал на покойного отца.

«In memoria aeterna erit Justus; ab auditione mala non timebit»[105]. Первая строфа идеально подходила к отцу. Отец был «справедливый человек»; не «благоразумный» в общепринятом смысле слова; ни в коем случае не «беспристрастный», а «справедливый» в первоначальном, не обросшем поправками значении, единственно доступном безвестному поэту – или облюбованном более поздними толкователями. Уже не в первый раз Гай задался вопросом, что это за auditio mala, которого не следует бояться. В требнике он нашел бессмысленный прямой перевод – «дурное, достигающее ушей». Неужели фразу следует понимать просто как «мертвые глухи к раздорам живых»? Значит ли это, что клевета не липнет к мертвым? Об отце, думал Гай, мало кто плохо отзывался. Что, если под auditio mala имеются в виду дурные вести? От разного рода дурных вестей отец страдал, как и все люди, может, даже больше. Но не страшился их.

«Не задержался в Чистилище», – сказал духовник мистера Краучбека. Гай, слушая в исполнении монастырского хора «Dies Irae»[106] со всеми его наивными мольбами об отвращении Божественной кары, не сомневался: вместе со святыми сестрами поет и его отец:

Ingemisco, tamquam reus:

Culpa rubet vultus meus

Supplicanti parce, Deus[107].

О да, это его молитва – того, кто всю жизнь прозревал разницу меж добродетелью большинства невинных человеческих существ и слепящей, несказанной Благодатью Господней. «Количественные критерии неуместны», – писал отец. Как человек мыслящий, мистер Краучбек знал: он – честный, щедрый, милосердный, глубоко верующий, то есть, согласно всем канонам своей веры, может не сомневаться в собственном спасении; однако во время молитвы видел себя ни в коей мере не достойным божественной заботы. Для Гая отец был единственным хорошим – без оговорок хорошим – человеком; лучшего Гай не знал.

Для кого из собравшихся в церкви, думал Гай, сегодняшний приезд – дань приличиям, а кто здесь затем, чтобы испросить Господа о свете, долженствующем вечно литься на мистера Краучбека? В конце концов Гай решил, что Благодать Господня есть уже в простом проявлении вежливости; она нисходит и на Артура Бокс-Бендера, косящего по сторонам из страха не соблюсти тот или иной канон; и на прелата, что заменил епископа; и даже на лейтенанта Пэдфилда, проявляющего чудеса вездесущности. «Количественные критерии неуместны».

Гай как мог подавлял искушение еще больше растравить рану самокопанием, пережевать, один за другим, все бесчисленные случаи, выявившие, до какой степени он, Гай, недостоин быть сыном своего отца. Нет, здесь, в церкви, он не за этим. На самоуничижение, которое паче гордыни, у него еще будет время – впереди много, много лет. А теперь, praesente cadavere[108], он, Гай – всего лишь один из стражей; он всего лишь провожает отца на Суд – и к Райским Вратам.

Явилось кадило. Священник затянул «…Tui senim fidelibus, Domine, via mutatur, non tollitur…»[109]. «Изменяется, но не кончается», – мысленно подхватил Гай. О, это великое перемещение – с мэтчетских утесов, где некий старик еще недавно выгуливал Феликса, из церкви, где тот же старик в неизъяснимом порыве преклонял колена после ежедневного причастия – в «приют, уготованный ему на Небесах».

Священник закрыл в требнике префаций и перешел к канону. В тишине, особенно звонкой после колокольного возвещения о возношении Святых Даров, Гай возблагодарил Господа за отца, и мысли его приняли иной оборот: он стал думать о собственной смерти, что дышала ему в затылок во время бегства с Крита, что, возможно, будет дышать ему в затылок теперь, когда он, Гай, распоряжением ничем не примечательного полковника отправляется в Италию.

«Я волнуюсь за тебя», – признался отец. Это письмо, отнюдь не последнее – были и другие auditiones malae, об ухудшающемся здоровье и затянувшейся неполосе, – Гай расценивал как своего рода итог привычке аккуратно, хотя и скупо, доверять мысли бумаге, а бумагу адресовать родному человеку, независимо от его удаленности; привычке, насчитывающей более тридцати лет. Отец волновался не о карьере, финансах либо личной жизни сына – он волновался из-за его очевидной апатии. Возможно, отец и теперь, в таинственном транзитном лагере, ожидая отправки в конечный пункт, к отдохновению и свету, продолжает волноваться.

Гай молился не столько за отца, сколько отцу. Вот уже много лет обязанности свои по уходу за «Садом Души», в частности указание «Предстаньте пред Богом», Гай исполнял с тем же привычным почтением к обычаям, с каким, наверное, расписывался бы в книге почетных гостей в посольстве или резиденции губернатора. Он привык молиться следующим образом: «Боже, я у Тебя ничего не прошу. Если Ты имеешь на меня замысел, вот он я. Вряд ли от меня будет польза, но, если вдруг я на что-нибудь гожусь, подай знак». И все.

Из этого вот «я у Тебя ничего не прошу» и росли ноги его апатии; отец пытался втолковать, в чем здесь пагуба, пытался как при жизни, так и сейчас, оттуда. Пустота годами не отпускала Гая. Она не вступала в противоречие с энтузиазмом, владевшим Гаем во время службы в Полку алебардщиков, – она дополняла этот энтузиазм. Но Богу бурной физической деятельности мало – Богу требуется деятельность душевная. По Его замыслу человеки должны просить.

В тайниках сознания теплилась вера, что где-нибудь, когда-нибудь от него, Гая, все же потребуется нечто, что его вызовут, как повесткой, исполнять предназначенное. «Но, может быть, не меньше служит тот / Высокой воле, кто стоит и ждет»[110]. Себе самому Гай представлялся поденщиком из притчи: вот он с товарищами на рыночной площади ждет, когда же будет работа, и лишь к закату солнца их требуют на виноградник. Наконец они вознаграждены за целый день ожидания, наконец не чувствуют угрызений совести перед другими, что трудились с самого рассвета. Однажды у Гая появится возможность сослужить небольшую службу, службу, для которой годится он один, ради которой Господь создал его. У всякого есть роль в Божественном замысле; всякий незаменим – даже Гай. Нет, какой там героизм; ожидания Гая столь далеко не заходили. Количественные критерии неуместны. Главное – не прозевать, различить свой шанс в сонме чужих шансов. Не исключено, что отец в эту минуту расчищает ему дорогу. «Укажи мне, что надо свершить, и помоги в свершении», – молился Гай.

Артуру Бокс-Бендеру уже случалось бывать на мессе. Святой отец дочитал последнюю проповедь и покинул алтарь – Бокс-Бендер покосился на часы и взял свой котелок. Когда же святой отец, уже в другом облачении, прошел в нескольких футах от Бокс-Бендера, Бокс-Бендер поспешно сунул котелок за спину. Пропели «Отпущение грехов», священник с дьяконом стали обходить катафалк – кропили святой водой, кадили ладаном. Край черной ризы полоснул по почти черному Бокс-Бендерову костюму. Капля святой воды попала ему на левую щеку. Он не отер ее.

Покров откинули, гроб понесли по нефу. Анджела, дядюшка Перегрин и Гай гуськом пошли следом, возглавляя процессию плакальщиков. Бокс-Бендер скромно пристроился за лордом-лейтенантом[111]. Сестры на два голоса пропели «Спаси мя, Господи, от вечной смерти» и направились в обитель. Процессия ползла по деревенской улице из новой церкви в старую. Тишину нарушали только стук подков и звяканье сбруи, да еще телега, везшая гроб, скрипела и взвизгивала. Старую кобылу вел под уздцы управляющий.

День выдался безветренный. Листья падали по одному и по два – каждый, словно в растерянности, куда приземлиться, казалось, полностью положился на центр собственной тяжести, смещенный из-за того, что сам лист успел пожухнуть. Однако, навертевшись и наколебавшись, лист опускался точно под тою веткой, на которой когда-то вылупился из почки. Гай на секунду вспомнил о Людовиковых записках, о «перышке в безвоздушном пространстве», с которым сравнил его Людовик, – и, по контрасту, тут же на память ему пришел давний непогожий ноябрь. Они с мамой тогда загадали, что каждый пойманный на ветру лист гарантирует счастливый день (а может, неделю? или месяц?) и без того счастливого Гаева детства. Они ловили листья в аллее. И только отец наблюдал метаморфозу до конца – из беззаботного мальчика в одинокого капитана алебардщиков, плетущегося за гробом.

Деревенские жители, которым заботы не дали присутствовать при отпевании, топтались теперь на булыжной мостовой и смотрели на похоронную процессию. Те же, что нашли время для мессы, напротив, от процессии отделились и разбрелись по своим делам. На кладбищенском пятачке все равно бы всем места не хватило.

Сестры загодя выстелили края могилы мохом, листьями вечнозеленых растений и хризантемами. Кромка вызывала теперь ассоциации с рождественским венком. Четверо из похоронного бюро отработанным движением опустили гроб; последовали святая вода, кадило, молитвы, безмолвный «Отче наш», «Благословен», снова святая вода, «Из глубины воззвах к Тебе, Господи». Гай, Анджела и дядюшка Перегрин выступили вперед и по очереди окропили могилу. На том все было кончено.

Скорбящие вышли из-за оградки и побрели с кладбища. Зазвучали приглушенные разговоры. Анджела здоровалась с теми, кто не присутствовал на мессе. Дядюшка Перегрин выборочно приглашал на кофе. Уже на улице Гай столкнулся с лейтенантом Пэдфилдом.

– Очень мило, что вы пришли, – сказал он.

– Случай чрезвычайно знаменательный, – откликнулся лейтенант. «И что же он знаменует?» – хотелось спросить Гаю. Однако лейтенант продолжал: – Я сейчас в приемную. Меня мать-настоятельница пригласила.

«С ней-то ты на какой почве сошелся?» – едва не спросил Гай. Ограничился он вежливым:

– Дорогу знаете?

– Конечно.

Лорд-лейтенант не спешил уходить с кладбища, Бокс-Бендер околачивался возле него. Лорд-лейтенант произнес:

– Не смею беспокоить ни вашу супругу, ни племянника. Передайте им мои соболезнования.

Когда же Бокс-Бендер усаживал лорда-лейтенанта в автомобиль, добавил:

– Я всегда очень уважал вашего тестя. Правда, в последние десять лет, кажется, не видел его. Впрочем, и никто не видел. Но мистер Краучбек пользовался в графстве большим почетом.

Похоронная процессия развернулась. Напротив католической церкви и дома священника располагался «флигель», последнее здание на улице. Оштукатуренный фасад и новенькое крыльцо «флигеля» маскировали его солидный возраст. «Флигель» внаем не сдавался. В прошлом он выполнял различные функции; чаще всего – функцию вдовьего дома. Теперь там жил управляющий. Шторы, в ожидании похоронной процессии, были опущены. Здесь вообще царила тишина – улица фактически заканчивалась тупиком, а позади открывался парк. Именно во «флигеле» отец предлагал Гаю закончить свои дни.

Монастырская школа процветала; даже теперь, когда по всей стране самшит и тис забыли о ножницах садовника, а газоны распахивались и засевались чем-нибудь съедобным, при школе и газоны, и живые изгороди содержались в полном порядке.

В Брум-Холле газон у парадного входа охраняет башенка. Далее располагаются два четырехугольных дворика. Задумывались они в средневековом стиле, по сути, оформлены в стиле эпохи Карла I, как в каком-нибудь колледже. И как в большинстве колледжей, имеется здесь внушительная готическая пристройка. Возжелали ее Джарвис и Гермиона, и архитектора привлекли того самого, что строил им церковь. У главного входа, в окружении сестер, поджидала мать-настоятельница. В окнах верхних этажей, а также в окне башни, где когда-то томился в заточении Блаженный Джарвис Краучбек, застыли любопытные девичьи головки, ангельские вперемежку с карикатурными (ни дать ни взять барельеф из старой церкви).

В восемнадцатом веке потолок Большого холла отштукатурили. Джарвис с Гермионой штукатурку удалили, открыв деревянные балки. С дубовых панелей холодно поблескивало оружие из разных стран. Мальчиком Гай любил смотреть на острые грани, дробящие свет, и на округлые дула, свет смягчающие. Потом оружие продали, заодно с мебелью. На панелях теперь красовалось с полдюжины картин на религиозные темы, масштабных и лишенных искры Божией, картин того сорта, что обычно завещают монастырям – девятнадцатый век, гладенькая немецкая мазня, слюнявые благочестивые сцены уравновешиваются сценами гипертрофированных адских мук, всё – тяжелое наследие южного барокко. Над помостом, где панели простирались до самого потолка, имелся экран, как в кинематографе (на его месте прежде во множестве висели портреты Краучбеков), а в углу грудой были свалены стулья с полыми металлическими ножками и столбики для бадминтонной сетки. В этом холле монахини устроили для своих воспитанниц зону отдыха. Зимними вечерами девочки здесь танцевали парами под граммофон; здесь на почве недолюбленности зарождались – и расторгались, отравленные собственническими замашками, – болезненные девичьи дружбы. Здесь каждое лето давали концерт и спектакль (непременно костюмный, причем при выборе пьесы имели значение не только невинность сюжета, но и многочисленность действующих лиц, вкупе гарантировавшие скуку смертную).

Монахини накрыли длинный импровизированный стол, причем расстарались, в пику тяжелым временам. Недостаток продуктов компенсировался фантазией, проявленной при сервировке. Пироги из яичного порошка и скверной муки были украшены орехами и консервированными фруктами – их от щедрот своих ежемесячно присылала дружественная американская община (в те годы такие вот «непрошеные дары» украшали не один скудный стол). Баночную ветчину нарезали в виде трилистника. Старшие ученицы в синих форменных платьях разносили в кофейниках подсахариненный кофе. Бокс-Бендеру хотелось курить; он не знал, можно ли, поразмыслил и решил, что нельзя.

Гай пошел отдавать дань вежливости гостям, прихватив дядюшку Перегрина, знавшего всех и каждого. В основном Гая спрашивали, чем он занимается. «Жду отправки», – отвечал Гай. Многие напоминали о давным-давно позабытых детских казусах. Некоторые удивлялись, что Гай уже вернулся из Кении. Одна дама поинтересовалась здоровьем жены, моментально осознала оплошность и попыталась выпутаться заявлением: «Ой, какая же я глупая. Мне на секунду показалось, что ваша жена – Анджела».

– Анджела и ее муж вон там стоят.

– Да, конечно. Надо же было такое ляпнуть. Теперь я вспомнила. Вы ведь Айво, не так ли?

– Нас часто путали, – смирился Гай.

Наконец он дошел до стряпчего.

– Капитан Краучбек, можем мы переговорить наедине?

– Да, пойдемте отсюда.

Они вышли в мощеный двор. Из окон больше никто не подглядывал – девочек давно разогнали по классным комнатам.

– Утверждение завещания, как правило, требует определенного времени, однако ваш отец, судя по всему, оставил дела практически в идеальном порядке. Он вел тихую жизнь; впрочем, вам, конечно же, известно, что средства его были самые скудные. Когда он сам вступал в права наследства, усадьба была огромная, не то что нынче. Ваш отец продавал землю себе в убыток, зато удачно вложил выручку и ни разу деньги со счета не снимал. Большую часть дохода он жертвовал. Вот об этом-то я и хотел с вами поговорить. Ваш отец заключил немало соглашений – как с организациями, так и с частными лицами. По его смерти соглашения теряют силу. Деньги, что находятся на счете, завещаны поровну вам и вашей сестре пожизненно, а по смерти вашей сестры – ее детям. Конечно, ваши дети, если они у вас появятся, по вашей смерти тоже получат вашу долю. После уплаты налога на наследство останется внушительная сумма. Общий доход, который вы будете делить с сестрой, в последние несколько лет составлял что-то около семи тысяч.

– Не думал, что сумма так велика.

– Ваш отец и семи сотен на себя не потратил. Теперь вопрос вот в чем: как быть с соглашениями? Желаете ли вы и миссис Бокс-Бендер продолжать по ним выплаты? Видите ли, если прекратить выплаты, могут возникнуть серьезные неудобства. Ваш отец фактически содержал несколько человек. Они, насколько мне известно, полностью зависят от этих денег.

– Не могу сказать насчет организаций, – начал Гай, – но насчет частных лиц уверен: сестра согласится их содержать. Я, разумеется, тоже согласен.

– Другого ответа я и не ждал. Мне бы теперь переговорить с миссис Бокс-Бендер.

– О какой сумме идет речь?

– На частных лиц ваш отец тратил не более двух тысяч. Вдобавок многие получатели – весьма преклонных лет и, конечно, недолго будут вас обременять. Еще один момент. У вашего отца в Мэтчете осталась мебель; кажется, ничего ценного. Не знаю, как вы распорядитесь с ней поступить. Кое-что хранится в гостинице, кое-что – на школьном складе. Я бы вам посоветовал распродать мебель местным жителям. Нынче качественную вещь трудно найти. А мебель мистера Краучбека, как вы, несомненно, помните, сделана на совесть. За нее можно неплохие деньги выручить.

Медную кровать, треугольную тумбочку под умывальник, низенький столик для молитвы, кожаный диван, предмет, значащийся в списках как «клубный каминный экран» (тяжеленная медная решетка, обитая турецким ковром), бюро красного дерева, книжный шкаф с любимыми томиками, несколько стульев, табакерку с гербом Нью-колледжа, приобретенную мистером Краучбеком на первом курсе, восхитительное распятие из слоновой кости, фотографии в рамках – все вещи, как и говорил стряпчий, качественные и в отличном состоянии – мистер Краучбек забрал из туалетной и курительной комнат Брум-Холла, чтобы одомашнить свое последнее пристанище. Семейные портреты и несколько ценных безделушек Анджела еще тогда увезла в дом Бокс-Бендера, в Котсволдс. А потом серебро, фарфор и гобелены, кровати с балдахинами, стулья разных исторических периодов, буфеты и трюмо, иллюстрированные рукописи, рыцарские доспехи и звериные чучела в течение шести дней выносили на мощеный двор, выставляли на торги – и растаскивали. Никаких общепризнанных произведений искусства, ничего похожего на коллекцию обладающего чутьем знатока – нет, простое скопление вещей, следствие прежнего избытка средств и заурядности вкуса. Дом с тех пор стоял пустой; жизнь теплилась только в часовне – для часовни смена владельца прошла бесследно, лампа горела по-прежнему, та самая лампа, которую Гермиона в свое время откопала в антикварной лавке на Виа-Бабуино и которая оказалась не слишком антикварной. Говорили, что в часовне Брум-Холла никогда не гасят светильник; фраза звучала метафорически.

Все ранние воспоминания Гая размещались в этих просторных залах; залы были точно главный штаб некоего правящего режима, справедливого, разумного – одним словом, совершенного. Как с типичным штабом ассоциируются звуки пишущей машинки и морзянки, так в память Гая этот разгромленный теперь штаб впечатался стуком лошадиных копыт по мощеному двору и скрежетом грабель по гравию. Однако при слове «главнокомандующий» Гаю представилась бы мать. Он вспоминал расстеленную на ковре газету, на ней россыпью цветочные лепестки – мама сушила их для ароматических смесей. Вот она идет с ним вдоль озера, вертя зонтик от солнца, вот в зимний полдень помогает наклеивать в альбом газетные вырезки. Здесь она и умерла, и дом будто лишился души. Образ отца как человека состоятельного и влиятельного, напротив, Гаева память удержать не могла. Мистер Краучбек, хотя дела его сильно пошатнулись, до самого отъезда из Брум-Холла ревностно исполнял свои обязанности – заседал в совете графства, посещал тюрьмы, больницы и дома скорби, председательствовал в многочисленных обществах, заведовал школами и благотворительными фондами, открывал ярмарки и представления и после целого дня трудов возвращался в дом, полный гостей. Однако же Гай видел его исключительно отшельником, пропахшим псиной и табаком, доживающим век в приморской гостинице. Этому образу он и молился нынче утром.

– Нет, – сказал Гай. – Пусть все вещи остаются в Мэтчете.

Во двор спустился дядюшка Перегрин.

– Гай, пойди попрощайся с матерью-настоятельницей. Нам пора. Поезд через двадцать минут. Экипаж заказать не получилось.

По дороге на станцию мисс Вейвсур села рядом с Гаем.

– Не знаю, – начала она издалека, – может, вы сочтете меня назойливой – или не в меру сентиментальной, – только мне бы очень-очень хотелось иметь какую-нибудь вещицу вашего отца, на память о нем; абсолютно все равно какую. Вы не могли бы выделить что-нибудь?

– Разумеется, мисс Вейвсур. Мне следовало самому об этом подумать. Что именно вам бы хотелось получить? Видите ли, у отца личных вещей было совсем немного.

– Ну, например, – если, конечно, больше никто не претендует на эту вещь, и, право же, не представляю, кто бы мог претендовать, кто бы польстился, – так вот, я говорю о старой табакерке. Вы не против отдать табакерку?

– Да, пожалуйста, забирайте. Только, может, нашлась бы вещь более, гм, личная – книга, например? Или трость?

– Спасибо, но мне хотелось бы именно табакерку, если, конечно, я не слишком назойлива. Мне кажется, табакерки в своем роде – вещи чрезвычайно личные. Наверно, вы сочтете меня глупой…

– Табакерка так табакерка. Берите, раз вам так хочется.

– Ох, спасибо. Не могу выразить, до чего я вам благодарна. Я уезжаю из Мэтчета. Катберты стали ужасно невнимательные, крайне бестактные. Ваш отец одним своим присутствием скрашивал мое пребывание у них в гостинице. Я унесу только запах, такой характерный, такой сугубо личный. Ну да кому я рассказываю.

* * *

Бокс-Бендер в Лондон не вернулся. У него был запас «парламентского» бензина, однако Анджела весь бензин извела на поездку в Брум-Холл. Супруги Бокс-Бендер вместе с ретривером Феликсом отправились в Котсволдс.

В тот вечер Бокс-Бендер сказал жене:

– Твой отец пользовался огромным уважением.

– Эта фраза целый день на все лады звучала, разве нет?

– Ты говорила со стряпчим?

– Говорила.

– И я говорил. Ты вот, к примеру, знала, что у твоего отца столько денег? Разумеется, Энджи, это твои деньги, только теперь они очень кстати пришлись бы. Там о пенсиях речь была. А ты, кстати, не обязана эту практику поддерживать.

– Не обязана, но мы с Гаем решили делать как папа и будем делать как папа.

– А ты не думала, что далеко не все иждивенцы эти деньги заслужили? Надо бы навести справки. В конце концов, твой отец был человек не в меру легковерный. А у нас с каждым годом расходов все больше. Вот вернутся девочки из Америки, то-то головы кругом от счетов пойдут. Гаю-то что? У него ни жены, ни детей. И долю свою он получил, еще когда в Кению собирался. Да кому я рассказываю? У него никаких прав на дополнительные деньги рассчитывать.

– Мы с Гаем будем продолжать выплачивать пенсии.

– Как знаешь, Энджи, как знаешь. Дело твое. Я просто подумал, надо бы прояснить. Ну да ваши иждивенцы все равно рано или поздно перемрут.

4

Во второй раз доктор Путток встретил Вирджинию Трой с особой сердечностью.

– Миссис Трой, я счастлив сообщить вам, что результат положительный.

– То есть я все-таки беременна?

– Вне всякого сомнения. Эти новые тесты чрезвычайно точные.

– Какой ужас.

– Дорогая моя миссис Трой, уверяю вас, причин для беспокойства нет. Да, вам тридцать три года. Конечно, как правило, женщинам рекомендуют впервые испытать счастье материнства несколько раньше, однако состояние вашего здоровья просто великолепное. Лично я никаких осложнений не прогнозирую. Пока ведите свой обычный образ жизни, а ко мне придете через три недели – единственно с целью убедиться, что беременность протекает по плану.

– По какому еще плану? У меня не может быть ребенка.

– Почему? Разве в соответствующее время вы не имели супружеских сношений?

– Вы спрашиваете, был ли у меня секс с мужем? – уточнила Вирджиния.

– Да, да, конечно.

– Я уже четыре года не видела своего мужа.

– Ах вот оно что! Ну, это проблема скорее правовая, нежели медицинская. Или нет: пожалуй, она социальная. В наше время такие случаи не редкость, причем во всех слоях общества. Мужья воюют за границей либо изнывают в лагерях военнопленных; что ж, жен можно понять. Общественное мнение теперь не так сурово – на незаконнорожденных детях больше не лежит клеймо отверженных. Полагаю, вы знаете, кто отец ребенка.

– Еще бы не знать. Он только что уехал. В Америку.

– Вот незадача. Впрочем, я уверен, все наладится. Несмотря ни на что, прогресс в родовспоможении и охране детства движется семимильными шагами. Некоторые считают даже, что этому вопросу уделяется непропорционально много внимания.

– Доктор, вы должны что-нибудь сделать.

– Я? Миссис Трой, я вас не понимаю, – ледяным тоном произнес доктор Путток. – Боюсь, я вынужден просить вас не отнимать больше моего времени – на очереди другие пациенты. У нас, у штатских врачей, нынче ни минуты свободной. Мои наилучшие пожелания леди Килбэнок.

До сих пор Вирджинию из ряда вон выделяло неподражаемое самообладание, с которым она встречала превратности семейной жизни. Какими бы треволнениями ни мучились из-за Вирджинии окружающие, сама она жила точно в оазисе; какие бы самумы с достойным лучшего применения постоянством ни бушевали снаружи, Вирджиния нежилась в собственном хладнокровии. Она сама нашла это место, она мягко, постепенно освобождалась от наследия неустроенного своего детства, уверенно вытесняла его из памяти. С того дня, как Вирджиния обвенчалась с Гаем, и до того дня, как она бросила мистера Троя, да еще целый год после, она вела douceur de vivre[112], совершенно нетипичную для ее эпохи – ничего не искала, принимала все, что шло к ней в руки, и наслаждалась дарами без рефлексии. А потом вокруг нее стали сгущаться тени. Началось все в отравленном туманом Глазго – встречей с Триммером – и усугублялось ежедневно. «Это проклятущая война виновата, – размышляла Вирджиния, спускаясь на Слоун-стрит. – Они хоть сами понимают, что делают? – спрашивала она себя, глядя на людей в военной форме и противогазах. – Какой в этом смысл?»

Она явилась на работу, в контору Йэна Килбэнока, и позвонила к шифровальщикам – Кёрсти.

– Нам нужно увидеться. Давай вместе пообедаем.

– Не могу: я обедаю с одним, ну, в общем…

– Придется тебе его пробросить. Я влипла.

– Что, опять?

– Не опять, а в первый раз. Ты ведь понимаешь, что женщина имеет в виду, когда говорит «я влипла»?

– Нет, Вирджиния, только не это.

– К сожалению, это самое.

– Тогда другое дело. Проброшу. Встретимся в клубе в час.

Офицерский клуб в ГУРНО с виду был мрачнее столовых транзитного лагеря № 6. Проектировали его для иных целей. На стенах размещались фото рационалистов Викторианской эпохи (каждый рационалист оснащен усищами, коком и мантией). Посетителей обслуживали жены и дочери личного состава под началом супруги генерала Вейла, которая распределяла обязанности таким образом, чтобы молоденькие и хорошенькие женщины торчали исключительно на кухне да в кладовой. Миссис Вейл контролировала, среди прочего, кран кофейного бойлера. Если в баре, паче чаяния, появлялась красотка, генеральша тотчас напускала целое облако пара, скрывавшего девушку. Вообще миссис Вейл всеми силами противилась доступу в клуб женщин-военнослужащих, но проиграла эту битву. Зато ей удалось создать практически невыносимые условия – женщины то и дело выслушивали отповеди вроде: «Хватит кофеи гонять. А то сидят тут, столики занимают, когда мужчинам дело делать надо».

Именно этой фразой генеральша выжила Вирджинию и Кёрсти, едва они перешли непосредственно к обсуждению непростой ситуации.

– Но, миссис Вейл, мы же только что сели.

– Чтобы поесть, у вас было достаточно времени. Вот ваш счет.

Ничем не примечательный полковник, он же освободитель Италии, как раз озирался в поисках столика. Он с готовностью занял нагретое Вирджинией место.

– Я бы из этой стервы рагу сделала, – заметила Вирджиния по выходе из клуба.

Они с Кёрсти нашли укромный уголок, где Вирджиния и изложила подробности визита к доктору Путтоку. Кёрсти выслушала и сказала:

– Не волнуйся, дорогая, я сама с ним поговорю. Он во мне души не чает.

– Только не тяни.

– Сегодня же зайду, по дороге с работы. Потом все тебе передам.

* * *

Вирджиния успела на Итон-террас прежде Кёрсти. Она не переоделась в домашнее – она как села, войдя, так и сидела в ожидании.

– Ну, Кёрсти, что он сказал?

– Давай-ка выпьем.

– Плохие новости, да?

– Не то слово. Джин будешь?

– Кёрсти, что он сказал? Он сделает это?

– Сам – нет. Он так пыжился нынче, я даже испугалась. Все, знаешь, высоким штилем, да с пафосом. Пока не узнал, зачем я пришла, был сама любезность. А потом понеслось: профессиональная этика, тяжкое преступление, на которое я вздумала его толкать. Вот вы, говорит, миссис Килбэнок, попросили бы своего стряпчего похитить для вас деньги? А я не растерялась: попросила бы, отвечаю, будь хоть малейший шанс, что стряпчий согласится. Эта фраза немного разрядила обстановку. Я все объяснила насчет тебя, сказала, что финансовое положение твое плачевное. Тогда он говорит: «Сама операция тоже дорого стоит». Выдал себя, короче. Я в ответ: «Давайте, выкладывайте. Вы же знаете – некоторые врачи это практикуют». А он: «Об этом все знают – такие дела в судах разбираются». Доктор Путток, говорю, вот об заклад бьюсь, вы можете пару-тройку врачей назвать, которые до сих пор не попались. Ведь женщины сплошь и рядом за подобными услугами обращаются. Просто так случилось, что ни я, ни Вирджиния прежде справок не наводили. Потом я стала его всячески умасливать, напомнила, как близко к сердцу он мои беременности принимал, какой он непревзойденный гинеколог. Наверно, это было не совсем по теме, зато смягчило нашего доктора Путтока. В конце концов он сказал, что и правда может назвать имя одного человека, который, пожалуй, и взялся бы – но назвать исключительно как друг семьи, ни в коем случае не как врач. Самое интересное, мы с Йэном никогда Путтока другом не считали – он порог нашего дома ни разу бесплатно не переступил, только за гинею. Но я уже не стала к словам цепляться. Давайте, говорю, имя. На бумажке пишите. И вот тут-то, Вирджиния, он меня просто шокировал. Нет, говорит, я продиктую. Я тянусь к листкам, что на столе у него лежат, а он: секундочку, миссис Килбэнок. Ножницами щелк-щелк – и отрезал шапку со своим адресом. А вот теперь, говорит, пишите себе на здоровье. Я, говорит, правда, об этом человеке давно не слыхал, не знаю, практикует он или уже нет. Если ваша, говорит, подруга захочет с ним встретиться, пусть сразу берет сто фунтов наличными. Больше, миссис Килбэнок, я ничего для вас сделать не могу. И помните: я ничего и не делал. Я вообще не в курсе. И подругу вашу в глаза не видел. Представляешь, я так разнервничалась, что еле-еле адрес нацарапала – руки дрожали.

– Но ты все-таки его нацарапала?

Кёрсти вытащила из сумочки клочок бумаги и вручила Вирджинии.

– Брук-стрит? – скривилась Вирджиния. – Я думала, это где-нибудь на Пэддингтон или в Сохо. И телефона нет. Давай этого врача в справочнике поищем.

Они нашли фамилию и адрес, вполне приличный, но, когда попытались позвонить, услышали в трубке «Номер не обслуживается».

– Пойду-ка я к нему прямо сейчас, – сказала Вирджиния. – С сотней фунтов спешить не буду – надо сначала посмотреть, что за птица этот доктор. Может, давай вместе?

– Нет.

– Кёрсти, мне нужна твоя поддержка.

– Извини. Меня от одной мысли трясет. Ни за что.

Итак, Вирджиния пошла одна. На Слоун-сквер такси не водились. До Бонд-стрит Вирджиния доехала подземкой, а там до тихой и престижной когда-то улицы добиралась буквально сквозь строй американских военных. На месте указанного в адресе дома она обнаружила воронку, окаймленную битыми кирпичными стенами и засыпанную штукатуркой. Обычной практикой было оставлять у разбомбленных домов таблички с новыми адресами. Вирджиния пошарила фонариком по обломкам и выяснила адреса фотографа и шляпного салона. Никаких намеков на перемещения нелегального абортария. Не исключено, что безнравственный, преступный врач вместе со всеми своими омерзительными инструментами покоится на дне воронки.

Вирджиния находилась возле гостиницы «Клэридж» и по старой привычке вздумала именно там искать утешения. Едва войдя, она наткнулась на лейтенанта Пэдфилда – он стоял у камина. Вирджиния поспешно отвернулась, якобы не заметила его, и на нетвердых ногах побрела было к Дэйвис-стрит, но по дороге подумала: «Какого черта? Пусть другие чураются старых знакомых, а я не буду», повернула назад и улыбнулась.

– Лут, а я вас и не узнала. Вошла с темной улицы, вы напротив камина – тоже темная тень – ну и вот. Не угостите ли девушку чем-нибудь подкрепляющим силу духа?

– Как раз хотел предложить. Мне, правда, уже пора – к Руби в Дорчестер.

– Так она теперь в Дорчестере[113] живет? А я у нее на вечеринках на Белгрейв-сквер бывала.

– Вам бы к ней зайти. К ней почти никто не заходит, не то что раньше. А между тем Руби – чрезвычайно знаменательная личность. Бездна обаяния. И невероятная память. Вчера она рассказывала о лорде Курзоне и Элинор Глин.

– Не стану вас удерживать, Лут, только что насчет выпить? Мне очень нужно.

– Так вот, вообразите – оба, и лорд Курзон, и Элинор Глин, интересовались оккультизмом.

– Да, Лут, конечно. А сейчас просто закажите мне что-нибудь.

– Я вот лично никогда этим не интересовался, оккультизмом, я хочу сказать, по крайней мере серьезно не интересовался. Я живыми людьми интересуюсь. В смысле, мне интересна Руби, которая многое помнит, а не события, которые она помнит. А вот на днях я был на католическом отпевании в графстве Сомерсет. Присутствовали, с моей точки зрения, чрезвычайно знаменательные люди. Много. А хоронили, кстати, мистера Джарвиса Краучбека. Который из Брума.

– Да, я читала некролог, – кивнула Вирджиния. – Мы с мистером Краучбеком много лет не виделись. Когда-то я была от него в восторге.

– Бездна обаяния, – подтвердил Пэдфилд.

– Лут, вы ведь не знали мистера Краучбека?

– Лично – нет. Только по отзывам. О нем очень хорошо отзывались. Я обрадовался, когда узнал, что мистер Краучбек был такой состоятельный человек.

– Лут, вы его с кем-то спутали. Мистер Краучбек давным-давно разорился.

– В Штатах такое со многими случилось, двенадцать лет назад. Людей просто раздавило. А потом они вернули себе состояние.

– Лут, уверяю вас, мистер Краучбек не из их числа.

– А я другое слышал. Мистер Краучбек никогда не считался разорившимся. Просто так дела обстояли, после Первой мировой – поместье перестало приносить доход. Какой там доход – оно убыточным было. А мистер Краучбек его продал, и не только получил живые деньги, но и избавился от ежегодных расходов на поддержание поместья на плаву. Он не допустил упадка. А если бы мистер Краучбек не продал поместье, оно бы как раз и развалилось. По крайней мере, он так считал. А еще он продал кое-какие ценные вещи – мебель и тому подобное. Получается, что к концу жизни он стал очень состоятельным человеком.

– Ох, Лут, и все-то вы знаете.

– Ну, в общем, да. Мне уже говорили, что это весьма подозрительно.

Вирджиния терпеть не могла недомолвок.

– Лут, мне известно о вашей роли в моем разводе.

– Мистер Трой – давний и весьма ценный клиент нашей фирмы, – отвечал лейтенант Пэдфилд. – Лично против вас я ничего не имею. Бизнес важнее дружбы.

– То есть вы по-прежнему считаете себя моим другом?

– Разумеется.

– Тогда поймайте мне такси.

Что-что, а ловля такси лейтенанту Пэдфилду всегда удавалась. Вирджиния сидела в авто; в свете фар из тумана материализовывались мужчины и женщины, едва не бросались под колеса, отчаянно размахивали банкнотами. На краткий миг Вирджиния испытала чувство превосходства – она в тепле, а другие мечутся по темным улицам. Но в следующий миг мысль о постигшем ее несчастье буквально раздавила Вирджинию, она скорчилась на сиденье и в таком виде подъехала к дому Килбэноков. Кёрсти ждала на крыльце.

– Вот повезло. Не отпускай такси, – сказала она. И лишь потом спросила: – Все в порядке?

– Ничего не в порядке. Я встретила Лута.

– У врача? Нет, Лут – он, конечно, вездесущий, но не до такой же степени.

– Не у врача, а в «Клэридже». Представляешь, он даже не отрицал своего шпионства.

– Ну а с врачом-то как?

– Да никак. Врач погиб при бомбежке.

– Господи! А мы вот что сделаем: спрошу-ка я утром совета у миссис Бристоу – она все знает. – (Миссис Бристоу была поденщица.) – А сейчас мне пора. Еду к старушке Руби.

– У Руби будет Лут.

– Вот заодно и задам ему перцу.

– Он утверждает, что мы по-прежнему друзья. Когда ты вернешься, я буду уже спать.

– Тогда спокойной ночи.

– Спокойной ночи.

Вирджиния вошла в пустой дом. Йэн Килбэнок уже несколько дней был в командировке в Шотландии – таскал приезжих журналистов по тренировочной полосе. Обеденный стол стоял ненакрытый. Вирджиния спустилась в кладовку, нашла полбуханки серого хлеба, маргарин, кусочек субстанции, почему-то именуемой сыром, и съела все это на кухне.

Нет, Вирджиния не роптала. Для нее перемены сами по себе уже служили доказательством, что жизнь продолжается; впрочем, она не давала себе труда облечь эту мысль в слова. Зато за милю темноты от Вирджинии, в гостиничном номере, роптала Руби. Кожа на лбу и вокруг глаз у нее едва не лопалась от неумеренной пластики. Руби озирала компанию у себя за столом и вспоминала блестящее общество, что собиралось у нее на Белгрейв-сквер; собиралось тридцать лет подряд, каждый вечер. Люди всё были влиятельные, знаменитые или многообещающие, наконец, просто красивые. Тридцать лет Руби трудилась над имиджем светской львицы – чего ради? Ради этих вот, как их там? Кто они вообще? Расселись тут, стулья позанимали, сверху электрическая лампа светит. О чем они говорят? «Руби, расскажите нам о Бони де Кастеллане». «Руби, расскажите о Марчезе Касати». «Расскажите о Павловой». Вирджиния, напротив, никогда не стремилась произвести впечатление. Да, она тоже устраивала вечера, притом чрезвычайно успешные, по всей Европе и в Америке, для избранных. Вирджиния не помнила имен своих гостей, многих она даже не знала. Сейчас, в кухне, с куском липкого хлеба, она и не думала противопоставлять прошлое настоящему – вот уже месяц ее терзал ужас перед будущим.

* * *

На следующее утро, едва рассвело, Кёрсти заглянула к Вирджинии.

– Миссис Бристоу явилась. Ишь, ведрами гремит – отсюда слышно. Пойду расспрошу ее. А ты тут побудь.

Теперь Вирджиния проводила за туалетом совсем немного времени – гардероб ее оскудел, у зеркала в приятном беспорядке больше не поблескивали флакончики и не пушились бархатом футлярчики. Уже через несколько минут Вирджиния была готова. Она уселась на кровати и принялась подпиливать сломанный ноготок. За этим занятием и застала ее Кёрсти.

– Ну, вроде все в порядке.

– Миссис Бристоу меня выручит?

– Я не стала ей говорить, что в помощи нуждаешься именно ты. Кажется, она Бренду подозревает, а к Бренде у нее слабость. В общем, миссис Бристоу изрядно прониклась. Не то что доктор Путток. Она знает подходящего человека. Он пользовал ее подруг и родственниц, и они утверждают, что на него можно положиться. А главное, он берет всего двадцать пять фунтов. Только, боюсь, этот человек – иностранец.

– Он беженец?

– Нет, все куда пикантнее. Он – чернокожий.

– Не вижу в этом проблемы.

– А многие видят. Как бы то ни было, вот его адрес. Доктор Аконанда, Блайт-стрит, 14, У2. Это за Эджвейр-роуд.

– Да уж, не Брук-стрит.

– Вдобавок в четыре раза дешевле. Насколько миссис Бристоу известно, телефона у доктора Аконанды нет. Приходить к нему надо пораньше, а то у него обширная практика. Так миссис Бристоу говорит.

Через час Вирджиния стояла на крыльце дома номер четырнадцать. Нет, на Блайт-стрит бомбы не падали. То был район меблированных комнат и дешевых табачных киосков. Казалось бы, детворе здесь кишеть сам бог велел, ан нет: какой-то Пестрый Дудочник всех вывел, до единого – в «безопасные районы» эвакуировал. На Блайт-стрит жили теперь одни старики да нищие. На витринном стекле красовалась надпись «Хирургия». У дверей курила женщина в брюках и с прической, напоминающей чалму.

– Вы не знаете, доктор Аконанда дома?

– Он уехал.

– О господи.

Вирджиния заново пережила вчерашнее отчаяние. Собственно, в душе она и не надеялась на благополучный исход. То была Судьба. Вот уже несколько недель Вирджинию преследовало предчувствие: да, мир обречен, он гибнет в мучениях, захлебывается в крови, и лишь одна-единственная жизнь, ненавистная ей, Вирджинии, и не нужная никому, избегнет общей участи.

– Доктор Аконанда уже год как здесь не работает. Его забрали.

– В тюрьму?!

– Нет, что вы. Доктору Аконанде поручено ответственное задание. Он умный, доктор, хоть и черный как гуталин. Некоторые вещи могут делать только негры, мы, цивилизованные люди, на такое неспособны. Вот, смотрите, где он теперь трудится.

И женщина в брюках указала на дверь, на табличку следующего содержания: «Доктор Аконанда, травник и лицензированный психотерапевт, временно прекращает практику. Посылки и письма отправлять…» Имелся и адрес – через два дома от разбомбленного нелегального абортария.

– Брук-стрит? Бывает же такое, – протянула Вирджиния.

– Да, доктор Аконанда вверх пошел, – закивала женщина в брюках. – Я это к чему? К тому, что порой нужно, чтоб война началась, – только тогда талантливого человека по достоинству оценят.

Вирджиния поймала такси и поехала по новому адресу. Прежде, как выяснилось, это был частный особняк, а теперь его заняли под военное учреждение. В холле Вирджинию остановил сержант.

– Будьте любезны предъявить пропуск.

– Я к доктору Аконанде.

– Предъявите пропуск, пожалуйста.

Вирджиния достала удостоверение личности, выданное ГУРНО.

– Очень хорошо, – одобрил сержант. – Доктор Аконанда на месте, трудится. Его всегда слышно. Проходите.

Откуда-то очень сильно сверху доносились звуки, издавать которые мог только тамтам; доносились и эхом отражались от широкой лестничной площадки. Вирджиния стала подниматься по ступеням. Ей вспомнилась несносная привычка Триммера без конца мурлыкать песенку «Ночь и день». Тамтам, казалось Вирджинии, повторял, обращаясь непосредственно к ней: «Ты, ты, ты». Она приблизилась к двери, представила, до чего жалок будет стук ее собственных хрупких костяшек по контрасту с ритмами джунглей, подергала дверную ручку, обнаружила, что заперто, заметила кнопку звонка и принялась давить на нее. В скважине заскрежетал ключ, и через секунду перед Вирджинией возник низенький, улыбающийся, аккуратно одетый негр далеко не первой молодости. Седеющая бороденка щеголяла колтуном, сам же доктор Аконанда сильно смахивал на мартышку не только общей морщинистостью, но и оттенком глазных белков; впрочем, для Вирджинии этот оттенок ассоциировался исключительно с проникотиненными Триммеровыми пальцами. Из комнаты тянуло запахом специй и гниения. Доктор Аконанда обнажил в улыбке изрядное количество золотых коронок.

– Доброе утро. Входите. Благополучно добрались? Скорпионов принесли?

– Сегодня скорпионов не будет, – отвечала Вирджиния.

– Да входите же.

Вирджиния вошла. Традиционную для казенных домов обстановку оживляли несколько барабанов, раскрашенное скульптурное изображение Святого Сердца, петух, обезглавленный, однако не ощипанный, распятый на столе, словно бабочка для коллекции энтомолога, а также набор человеческих костей, включая череп, медная кобра, явно сделанная в Бенаресе[114], чаши с пеплом и мензурки с притертыми пробками и сомнительным содержимым. Над этим впечатляющим арсеналом висела увеличенная фотография мистера Уинстона Черчилля. Впрочем, в подробности арсенала Вирджиния не вдавалась – ее внимание было приковано к петуху.

– Так вы не из ГУРНО? – сник доктор Аконанда.

– Вообще-то, из ГУРНО. Как вы догадались?

– Мне третий день скорпионов не несут. Майор Олбрайт уверяет, что скорпионы давно отправлены морем из Египта. Объясняю же: без скорпионов мое самое сильнодействующее заклинание никуда не годится.

– Такие уж времена настали: самого нужного не допросишься, – подхватила Вирджиния. – Боюсь, я незнакома с майором Олбрайтом. Я от миссис Бристоу.

– От миссис Бристоу? Не уверен, что имею честь знать…

– Я пришла к вам как к практикующему врачу, – понизила голос Вирджиния. – Миссис Бристоу говорит, вы пользовали нескольких ее подруг. Женщин вроде меня, – продолжала она со своей неисправимой прямотой, – желающих избавиться от ребенка.

– Верно, верно. Очень давно, во времена, которые нынче принято называть мирными, я действительно делал такие операции. Теперь все изменилось. Я на службе правительства. Генералу Вейлу не понравится, если я снова займусь частной практикой. На карту поставлена сама демократия.

Вирджиния перевела взгляд с обезглавленного петуха на прочие орудия доктора Аконанды. Только теперь она заметила томик «Никаких орхидей для мисс Блэндиш»[115].

– Доктор Аконанда, – вкрадчиво начала Вирджиния, – чем вы таким важным заняты, что мою проблему игнорируете?

– Я занят тем, что насылаю на герра фон Риббентропа ночные кошмары. Самые высококачественные ночные кошмары, – ответствовал доктор Аконанда.

* * *

Какие конкретно кошмары мучили в ту ночь Риббентропа, Вирджиния знать не могла. Самой же ей снилось, будто она обезглавлена, связана по рукам и ногам, распростерта на столе и покрыта окровавленными перьями, из чрева же ее доносится «Ты, ты, ты» – доносится неумолимо, хотя и приглушенно.

5

Подразделение Людовика расположилось на просторной реквизированной вилле все еще заброшенного Эссекса. Владельцы, едва завидев, а пуще того, заслышав бульдозеры, что на расстоянии нескольких огороженных полей расчищали площадку под новый аэродром, решили спасаться бегством. Аэродром, правда, планировался небольшим, с одной-единственной взлетно-посадочной полосой да с дюжиной бараков, однако этого было достаточно, чтобы напрочь забыть о вожделенной тишине. Итак, владельцы виллы бежали, оставив практически всю мебель; Людовиковы подчиненные, коим отвели комнаты, задуманные как детские, не нуждались абсолютно ни в чем. Людовик никогда не понимал страсти сэра Ральфа к безделушкам, страсти, которой грешили и многие его сослуживцы. Напротив: кабинет Людовика сильно походил на мэтчетскую гостиную мистера Краучбека, разве только без характерного запаха курительной трубки да ретривера – Людовик не курил и собаки не держал.

В момент вербовки Людовику было сказано: «Кто ваши „клиенты“, куда их направят – вас не касается. Ваша задача – следить, чтобы в течение десяти дней, проведенных с вами, они ни в чем не нуждались. Заодно и вы ни в чем не будете нуждаться. Полагаю, перемена для вас желанная, после испытаний, – тут вербовщик заглянул в личное дело, – что выпали вам на Ближнем Востоке».

Несмотря на все усилия сэра Ральфа Бромптона сделать Людовика сибаритом, в плане вкуса к удобствам и умения их себе обеспечивать до Джамбо Троттера Людовику было еще очень далеко. Персонального денщика он не держал – его обслуживал денщик капитана Фриментла; ремень и ботинки Людовика, впрочем, всегда блестели – он крепко помнил, на чем конкретно у военных пунктик. В подразделении давали спецпаек, ведь «клиенты» активно занимались физическими упражнениями и в большинстве своем страдали неврозами. Людовик ел много и все подряд. Он работал головой, а служебные обязанности от этого занятия не отвлекали. Хозяйственные заботы лежали на капитане; трое офицеров, в мирное время спортсменов, проводили тренировки – этих храбрецов-молодцов Людовик держал в страхе. О своих учениках они знали еще меньше Людовика. Им не были известны даже аббревиатуры департаментов, на которые они работали, и они полагали, причем совершенно справедливо, что стоит им появиться в городе в базарный день, как офицеры контрразведки в штатском станут предлагать им выпивку и вытаскивать из них секретную информацию. По окончании обучения очередной партии «клиентов» они рапортовали об их доблести. Людовик переписывал, а где считал нужным, перефразировал их мнения и пачками отсылал попечителям.

Однажды утром в конце ноября Людовик как раз и занимался этим переписыванием, которое составляло практически единственную его обязанность. На столе громоздились отчеты. «П. Т. адекватен, – читал Людовик, – хотя склонен к нервным расстройствам, причем эта склонность прогрессирует. Его нежелательно допускать к последнему прыжку». «Великолепная физическая подготовка П. Т., – корректировал Людовик, – противоречит его психическому состоянию». Заглянул в Роже, под шапкой «Нюансы психических отклонений» обнаружил целый букет: «трусость; робость; малодушие; подлость; жалкий трус; блудлив как кот, а труслив как заяц; душа в пятки ушла; молодец против овец; труса праздновать; житье дуракам между трусами; подкаблучник». Людовика заинтриговала этимология «подкаблучника». Он открыл словарь на букву «к». «Каблук: возвышение в районе пятки на башмаках, сапогах и т. п.». Не по теме, подумал Людовик. «Молодец против овец» неплохо, только, пожалуй, резковато. Это бы к майору Хаунду больше подошло. Людовик попытался расшифровать «подлость», нашел синонимы «лакейство» и «лизоблюдство», а также цитату «законников велеречивых сонмы»[116].

Людовик прощупывал взглядом столбцы – так старатель ведрами перемывает пустой грунт. Читал подряд, начиная с «каблука». Тут и там, среди «куколей» и «кукельванов», посверкивали самородки. Вот, к примеру, «Кук-на-Литтлтоне»; поначалу Людовик принял слово за название города – оказалось, что это эвфемизм смеси портера с бренди. В баре Людовик практически не появлялся; вообразить его спрашивающим алкоголь, а тем более алкоголь такого сорта, было невозможно. Пожалуй, словцо сгодится для нагоняя: «Фриментл, а вам не кажется, что вчера вы перебрали Кука-на-Литтлтоне?» Нет, лучше так: «Сдается мне, Фриментл, вы зачастили в Кук-на-Литтлтоне». Идем дальше. «Кукиш: крушение надежд, катастрофа, ухмылка злой судьбы…». Так он перелистывал словарь (и был совершенно счастлив), пока не явился капитан с пакетом под грифом «Секретно» и не призвал Людовика к выполнению прямых обязанностей. Людовик поспешно дописал в рапорте: «Не способен исправлять свои ошибки. Нежелательно задействовать в операциях» – и поставил росчерк внизу страницы.

– Благодарю вас, Фриментл, – произнес он. – Можете забрать секретные рапорты и отправить с курьером куда следует. Что вы думаете о новой партии?

– Звезд с неба хватать не будут.

– Законников велеречивых сонмы?

– Сэр?

– Не обращайте внимания.

Каждая партия «клиентов» покидала базу рано утром, чтобы двумя днями позднее, после обеда, быть замененной новой партией. В пересменку постоянный состав, если бывал при деньгах, ездил развеяться в Лондон. Только ведущий инструктор, аскет по убеждениям, в тот день остался на посту. Инструктор предпочитал находиться в максимальной близости от гимнастических тренажеров, во множестве имевшихся на базе. Теперь он отдыхал в пустой столовой, и было от чего отдыхать – целый час он провел на трапеции. Тут-то, в столовой, инструктора и нашел капитан по работе с личным составом. От алкоголя инструктор отказался. Капитан соорудил себе розовый джин, добросовестно записал его на свой счет, выдержал паузу и произнес:

– Вам не кажется, что наш старик в последнее время малость не в себе?

– Я с ним почти не общаюсь.

– Несет какую-то чушь – я его через раз понимаю.

– А вы не забывайте, что он с Крита бежал. Чуть ли не месяц его по волнам носило. Есть от чего с катушек съехать.

– Сегодня он про сонмы что-то плел.

– Может, расстройство на религиозной почве, – предположил инструктор. – У меня так с ним проблем не возникает.

У себя в комнате, наверху, Людовик распечатал пакет со списком «клиентов», долженствовавших прибыть назавтра, и пробежал его глазами. Он всегда так делал. Ибо Людовика мучило одно опасение: ему ни за что не хотелось бы получить под свое начало офицера из Кавалерии. До сих пор знакомых кавалерийских фамилий ему не попадалось; не попалось их и сейчас. Зато была одна фамилия, кою Людовик счел куда более зловещим знаком. В списке, составленном согласно алфавиту, едва ли не первой стояла фамилия «Краучбек», с довеском «капитан алебардщиков».

Однако и ужас, охвативший Людовика, не притупил остроты его мысли. Слово, только что усвоенное из словаря, единственно подходящее к случаю, пронзило мозг, будто молнией: «кукиш». В «кукише» Людовику слышалось и ехидное «Ишь расслабился!», и шипенье из «Врешь, не уйдешь!», к коему само собой просилось «от судьбы».

Вот тебе и отсрочка двухлетняя, думал Людовик; судьба таки настигла, и где – в башне из слоновой кости, в крепости исканий, в доспехах новых форм, кои ему, Людовику, уже почти поддались. Удар под дых, думал Людовик, как обухом по голове, как пыльным мешком, как гром среди ясного неба, как… Он достаточно поднаторел в психологии, чтобы понимать значение слова «травма», чтобы отдавать себе отчет: если выжил в катаклизме и без шрамов обошлось, это еще не гарантия, что эксцессов со здоровьем не случится. Летом 1941-го Людовик попал в передрягу и сам наделал дел, да таких, какие, по убеждению древних, способны разбудить Рок. Впрочем, убеждены в этом были не только древние; большая часть человечества, каждый народ сам по себе, независимо от другого народа, открыл и засвидетельствовал чреватый для смертных союз между темными силами и справедливостью. Кто такой Людовик, задавался вопросом Людовик, чтобы противопоставлять свой жалкий современный скептицизм совокупному опыту рода человеческого?

Людовик раскрыл Фаулера. «Рок: неотвратимая судьба (обычно злая, враждебная), возмездие, разрушение, катастрофа, смерть». Метнулся к Роже – но и Роже не обнадежил: «Немезида: Эвмениды; не давать ранам затянуться; lex talionis[117]; безжалостный, не прощающий, неумолимый, непримиримый, беспощадный». Нет, в то утро Людовиково священное писание утешенья не принесло.

* * *

В то самое время, когда на низменностях Эссекса Людовик размышлял о кознях Немезиды, Кёрсти на Итон-террас сама здорово напугала мужа, без обиняков раскрывши ему причинно-следственные связи.

Йэн вернулся из Шотландии. От журналистов он отвязался на Эдинбургском вокзале, чем высвободил себе вечер и ночь для поездки к матери на Айрширское побережье. Мать жила в доме, более похожем на замок; дом выстроил еще дед Йэна Килбэнока, первый барон. Главное здание реквизировали для какого-то полка; несмотря на скрупулезность, проявленную дедом при выборе строительных материалов, солдаты практически сровняли его с землей. Вдовствующая леди Килбэнок ютилась в пасторском доме, где ее всячески развлекали внуки, Йэновы сыновья, наезжавшие во время каникул. Йэн не был у матери с самого начала войны; радость, с какою мать встретила его, все еще сладко отзывалась в сердце.

В Лондон Килбэнок вернулся утром, однако появляться в конторе до обеда в планы его не входило. В конторе сейчас Вирджиния; вот пусть и помогает сильно поредевшему секретариату справляться с телефонными звонками. Йэн принял ванну (после ночи-то в поезде), побрился, позавтракал, зажег сигару (мать целую коробку дала) и вообще настроился на приятное утро. Но тут явилась Кёрсти – шифровальщики работали посменно, как того требовали условия военного времени. Кёрсти ночь провела в конторе и мечтала сейчас только об одном – о ванне. Она отнюдь не пришла в восторг, когда узнала, что Йэн извел всю горячую воду. С досады Кёрсти выложила новости о затруднительном положении Вирджинии.

Первой реакцией Йэна было:

– Боже правый! Ведь не девочка давно – опытная женщина, огонь и воду прошла!

После этих слов Йэн сделал паузу и веско произнес:

– В нашем доме рожать пусть даже не рассчитывает.

– Не нравится мне ее состояние, – сказала Кёрсти. – Кажется, она растеряла весь свой оптимизм. В стране наверняка полным-полно врачей или, на худой конец, опытных бабок. Уверена: Вирджинии за помощью далеко ходить не надо. А она неудачно сунулась по двум адресам – и руки опустила. Это, говорит, Судьба.

Йэн глубоко затянулся, задался вопросом, почему в Шотландии до сих пор хватает товаров, о которых на юге страны давно забыли, и мысли его относительно Вирджинии приняли совсем иной оборот. Йэн только что вел себя как опереточный злодей, выставляющий за дверь несчастную женщину. На секунду он как бы увидел себя со стороны, в результате чего произнес:

– А о Пэдфилде Вирджиния не думала?

– Разве Пэдфилд и аборты умеет делать?

– Нет, конечно. Я говорю, не думала ли Вирджиния о Пэдфилде как о потенциальном муже? Она должна за кого-нибудь выйти. Все девушки выходят замуж, если аборт делать боятся.

– Мне кажется, Пэдфилда женщины не интересуют.

– Почему тогда он все время с ними? Впрочем, Пэдфилд и правда не подходит. Вирджинии бы найти парня, которого в Бирму направляют. Или в Италию. Знаешь, сколько народу женится накануне отъезда? Сразу объявлять о беременности совсем не обязательно. Муж, когда вернется – если вообще вернется, – вряд ли потребует свидетельство о рождении. Он будет только рад, если навстречу к нему с криком «Папуля!» бросится славный малыш. Такое сплошь и рядом происходит.

Йэн остался молча курить у питающегося газом камина, Кёрсти пошла переодеваться и умываться холодной водой. Когда она вернулась (в юбке и жакете Вирджинии, сшитых году этак в 1939-м), муж все еще проигрывал в уме варианты.

– Кёрсти, а как ты смотришь на Гая Краучбека?

– В каком качестве?

– В качестве мужа для Вирджинии. Его, насколько мне известно, скоро в Италию отправят.

– Фу! Придумаешь тоже! Гай такой хороший.

– А я разве спорю? Мы с ним старые приятели. Но ведь он до сих пор любит Вирджинию. Она мне сама рассказывала: он пытался склонить ее к близости, когда она только вернулась в Лондон. В «Беллами» болтают, что Гай кругленькую сумму в наследство получил. И вообще, сама подумай: они с Вирджинией ведь уже были женаты. Давно, правда. Подкинула бы ты ей эту мыслишку, и пусть себе она, мыслишка, дозревает. Остальное Вирджиния сама сделает. Только ей надо выглядеть сногсшибательно.

– Йэн, меня от тебя просто тошнит.

– Пожалуй, лучше я с ней на работе поговорю, как начальник. Должен же я заботиться о подчиненных.

– Иногда я тебя ненавижу.

– Вирджиния тоже. Ну а твои варианты? За кого, по-твоему, ей следует выйти? В идеале, конечно, это должен быть американец. Одна проблема: судя по количеству резинок, которое за ними, за американцами, остается, они все инстинкты к продолжению рода растеряли.

– Может, Триммера вызвать?

– И несколько месяцев работы коту под хвост? Нет, дорогая, этого я не сделаю, даже ради тебя. Вдобавок Вирджиния Триммера на дух не переносит. Она не пойдет за него, даже если Триммер явится в килте и с оркестром волынщиков. Ты, наверно, забыла – Триммер влюблен в Вирджинию. Потому-то он ей и противен. Он даже мне – мне! – песню пел, якобы о ней. Ну, эту, знаешь, «Ночь и день»: «Бьется сердце, как тамтам в джунглях в час ночной». Кошмар, да и только.

Кёрсти уселась рядом с мужем у камина, в густом табачном облаке – побуждаемая отнюдь не страстью, а сомнительным теплом голубоватого газового пламени.

– Йэн, сходил бы ты в «Беллами», потолковал бы со своими приятелями-пошляками.

– Не хочу нарваться на сотрудников ГУРНО. Официально я еще в Шотландии.

– Ладно, я иду спать. Утомил меня этот разговор.

– Иди, иди, милая. Не сердись, – добавил Йэн. – Если Вирджиния не сможет найти опору в каком-никаком офицере, отправим ее в приют для матерей-одиночек. По крайней мере, для фабричных девчонок такие приюты открыты, я точно знаю. Триммер во время своего промышленного тура один облюбовал – и имел там огромный успех.

– Ты, выходит, можешь представить себе Вирджинию в заведении такого рода?

– Все лучше, чем у нас торчать. Гораздо лучше.

* * *

Проспала Кёрсти недолго. К обеду она уже спустилась – и обнаружила, что соблазн сходить в «Беллами» пересилил мужнино нежелание быть застуканным сослуживцами. В доме осталась только миссис Бристоу – она покончила с делами и теперь с полным правом пила чай и слушала по радио музыкальную программу, призванную повысить производительность труда.

– Вот незадача-то, – закудахтала миссис Бристоу. – Ну да ничего, душенька, – продолжала она, используя обращение, что вошло в обиход во время бомбежек, – есть у меня товарка, так она знает одного доктора, который может пособить вашей знакомке.

– Спасибо, миссис Бристоу.

– Правда, живет он в Канвей-Айленде[118]. Что поделаешь – такое уж нынче времечко, самого необходимого не достать. Так, душенька?

– Увы.

– Ну, тогда до завтрева. Утром адрес принесу.

Про себя Кёрсти сразу отбраковала Канвей-Айленд и укрепилась в правильности первого впечатления, когда через несколько минут раздался телефонный звонок. Звонила Вирджиния, прямо из конторы.

– Канвей-Айленд? Это еще где?

– Полагаю, в Саутенде.

– В Саутенд не потащусь.

– У миссис Бристоу других знакомых врачей нет.

– Канвей-Айленд. Звучит-то как. Впрочем, я не по этому поводу звоню. Скажи, Йэн обо мне знает?

– Думаю, да.

– Это ты ему рассказала?

– Ну… в общем, я.

– Ничего страшного – рассказала и рассказала. Но, видишь ли, несколько минут назад он сделал нечто очень странное. Он пригласил меня пообедать. Как по-твоему, к чему это?

– Теряюсь в догадках.

– Как будто я ему дома и в конторе не примелькалась. Сказал, что у него ко мне конфиденциальный разговор. Думаешь, он хочет обсудить мое положение?

– Пожалуй.

– Ладно, подробности вечером, после работы.

Кёрсти в очередной раз все взвесила. Она была женщина с убеждениями; жаль, муж их не разделял. В конце концов Кёрсти попыталась позвонить Гаю, но из мегалозаврова подбрюшья незнакомый голос отвечал, что капитан Краучбек переведен в другой департамент и связаться с ним никак невозможно.

* * *

Самолет оторвался от земли и едва не снес дымовые трубы. То была устаревшая модель, ныне приспособленная для прыжков с парашютом, и взмыла она в миле от Людовика, чем вывела последнего из ступора, в который он почти вошел. Людовик вскочил из мягкого кресла, метнулся к столу и на первой странице новой записной книжки вывел очередную pensee: «Долгая жизнь – это расплата за медлительность» – и сделал шаг к окну.

Комнаты эти Людовик выбрал потому, что сюда не доносились звуки, характерные для тренировок. Людовиков взгляд скользнул за газон; там, в полуакре от границы со свеженькой травкой, располагалось то, что прежние хозяева с гордостью называли «древесным питомником». Людовик про себя называл питомник «деревьями». «Деревья» походили теперь на отрез панбархата: фон мелкого плетения составляли экземпляры, слишком быстро сбросившие листву; в объемных силуэтах, серо-голубых, золоченых и густо-зеленых (а в этот бессолнечный полдень почти черных), угадывались каменные дубы, тисы и сосны соответственно, соткал же сие великолепие восточный ветер, ветер с моря. Впрочем, вид из окна Людовика не утешил.

Где, спрашивал он себя, где скрываться целых десять дней? Людовику в голову не приходило попросить отпуск – все причитавшиеся ему дни он успел извести, сам же факт его распределения на базу внушал Людовику нездешнее рвение. Джамбо Троттер на его месте измыслил бы не меньше дюжины уважительных причин для внеочередного отпуска. А если бы ни одна не прокатила, попросил бы направить себя на курсы для старших офицеров, память освежить. Людовик, напротив, никогда не искал в армии легких путей. Еще через несколько минут изучения «питомника» ему вспомнилась пословица: «Лист лучше всего прятать на дереве».

Людовик спустился в холл и направился в офицерскую столовую. Там капитан Фриментл все еще переливал из пустого в порожнее в компании ведущего инструктора.

– Сидите, сидите, – замахал руками Людовик – он не привык, чтобы при его появлении подскакивали, выправка виндзорцев и алебардщиков ему претила. – Вот список офицеров, которые завтра прибудут. – Людовик сунул список Фриментлу и, помедлив, продолжал: – Фриментл, скажите, мое имя где-нибудь упоминается?

– Что вы имеете в виду, сэр?

– Я имею в виду, известно ли мое имя офицерам, которых мы обучаем.

– Сэр, обычно в день прибытия вы произносите перед ними речь. Речь начинается так: «Меня зовут Людовик, я здесь главный. Возникнут проблемы – пожалуйста, обращайтесь».

Эту формулировку Людовик действительно перенял у своего более радушного предшественника; вкупе с мрачным взглядом, сопровождавшим приветствие, формулировка до сих пор оказывала желаемое воздействие на «клиентов», сплошь людей сообразительных. Ни один пока не обратился с проблемой.

– Неужели? Я правда так говорю?

– Да, сэр, обычно примерно так.

– Ага! А если я не стану произносить речь, узнают они, кто я такой? Штат базы зафиксирован где-нибудь, я имею в виду, на бумаге? Фигурирует ли мое имя в приказах-инструкциях? Или просто в приказах?

– Думаю, фигурирует, сэр. Проверю.

– На будущее, Фриментл, я бы хотел, чтобы все приказы подписывали вы. «Капитан по работе с личным составом, и. о. коменданта» – в такой форме. И распорядитесь, чтобы все соответствующие бумаги перепечатали без моего имени. Понятно?

– Так точно, сэр.

– А во избежание недоразумений я самоустраняюсь. На неделю, может, дней на десять. Еду пусть приносят мне в кабинет.

– Будет сделано, сэр.

Во взгляде Фриментла отражалась неподдельная тревога.

– Вы, Фриментл, находите мое распоряжение странным? На самом деле это вопрос секретности. Там, наверху, гайки закручивают. Как вам известно, наша база относится к секретным. А в последнее время произошло несколько утечек информации. Сегодня утром мною получен приказ уйти, что называется, в подполье. Вам это может показаться излишним. Я сам того же мнения. Но приказ есть приказ. С сегодняшнего дня я обязан подчиняться. Распорядитесь, чтобы капрал накрыл мне обед наверху.

– Есть, сэр.

Людовик развернулся и через створное окно прошел к «деревьям».

– Ну и что вы на это скажете? – осведомился ведущий инструктор.

– Скажу, что нынче утром ему никаких приказов не поступало. Я сам почту проверил. Под грифом «секретно» был только один пакет – со списком вновь прибывших, мы такие постоянно получаем.

– Мания преследования, – заключил инструктор. – Без вариантов.

Одинокий Людовик бродил меж деревьев. На тропках лежал слой сухих листьев, шишек и сосновых иголок высотою по щиколотку. Начищенные до блеска Людовиковы ботинки сразу потускнели. Наконец ему надоело бродить, и он, избегая попасть в поле зрения возможного наблюдателя из створного окна, шмыгнул к черному ходу. На столе его ждал обед – огромный кусок жареного мяса (недельная норма штатского), груда картофеля и густая остывшая подлива. На десерт имелась некая субстанция, очевидно, задуманная как пудинг. Некоторое время Людовик смотрел на тарелки, не зная, как поступить с содержимым. Звонок не работал; впрочем, если бы и работал, денщиков, обученных по нему являться, коменданту не полагалось. Находиться в непосредственной близости от обильной и безвкусной еды, обонять ее и ждать, чем это кончится, было выше Людовиковых сил. Он снова пошел бродить «в деревьях». То и дело с грохотом взмывали и приземлялись самолеты. Смеркалось. Стало сыро, Людовик озяб. Когда наконец он вернулся в комнату, обед уже унесли. Людовик сел в свое мягкое кресло и так сидел, пока сумерки не дошли до консистенции тьмы.

Послышался стук. Людовик не подал голоса. Капитан Фриментл приоткрыл дверь, полоска света выхватила Людовика, сидящего в кресле с пустыми руками и отсутствующим взглядом.

– Прошу прощения, сэр, – смутился Фриментл. – Мне сказали, вы пошли прогуляться. Вы в порядке?

– В полном порядке, благодарю вас. Почему вы волнуетесь? Я люблю иногда спокойно посидеть и подумать. Наверно, кури я трубку, это выглядело бы более естественно. Как вы считаете, Фриментл, стоит мне купить трубку?

– Я считаю, это дело вкуса, сэр.

– Вы правы. Табачный дым мне крайне неприятен, однако я куплю трубку, если с нею мой образ мыслителя будет казаться вам более законченным.

Капитан Фриментл закрыл за собой дверь, услышал в кабинете щелчок выключателя и поспешил в столовую, где констатировал:

– Старик-то наш совсем рехнулся.

* * *

Сквозь легчайший покров секретности, окутывавший Людовикову виллу, красной нитью проходил приказ не раскрывать «клиентам» ее местоположения. В документах вилла фигурировала как Особый тренировочный центр № 4. Очередная партия являлась к пяти вечера в Отдел контроля за передвижениями на Лондонский вокзал, где проходила перекличку у офицера ВВС без опознавательных знаков, могущих дать представление о его чине, а затем погружалась в автобус и направлялась в Эссекс. Офицера «клиенты» больше не видели до дня отъезда с базы. Его вклад в победу заключался в том, чтобы сопроводить «клиентов» до места в полной темноте, и в том, чтобы удостовериться: ни один не дезертировал и не вступил в сношения с подрывными агентами.

Иммигрантов сия стратагема действительно сбивала с толку – будучи пойманными гестапо, они лепетали нечто маловразумительное о ночной поездке бог знает куда, – однако англичане с легкостью ориентировались на местности.

В назначенный день Гай явился на перекличку и обнаружил еще двенадцать офицеров. Все были рангом не выше капитана; все – много старше худощавых спортсменов из Парашютного полка. Гай оказался самым старшим – между ним и прочими офицерами лежало в среднем пять лет. Его новые товарищи прибыли из разных полков; подобно ему, их отобрали за знание иностранных языков и жажду если не подвига, то хотя бы перемен. Последним выкрикнули имя алебардщика, и Гай узнал своего бывшего подчиненного, Фрэнка де Сузу.

– Дядя! А тебя сюда каким ветром занесло? Ты что же, в этом Дотбойз-холле подвизался?

– Конечно нет. Меня тоже учить будут.

– Ну хоть одна хорошая новость. Не может все быть настолько скверно, как мне доказывали, раз берут старых вояк вроде Гая Краучбека.

Они уселись в хвосте автобуса и целый час, пока ехали на базу, обсуждали последние события из жизни алебардщиков. Полковник Тиккеридж теперь бригадир; Ричи-Хук – генерал-майор.

– Он свое новое назначение терпеть не может, да и пользы от него, прямо скажем, негусто. В полку его не застать – вечно на передовую рвется.

Эрскин командует вторым батальоном; сам де Суза еще несколько недель назад командовал ротой, а потом попросил нового назначения на той почве, что знает по-сербохорватски.

– За ними не заржавеет и к моему состоянию ярлык прицепить, – поделился де Суза. – Пожалуй, назовут его «хроническая усталость от боевых действий». Как бы то ни было, мне перемен хотелось. Четыре года в форме – многовато для человека, по натуре сугубо штатского. Тем более служба уж не та. Из наших в полку три калеки осталось. И дело не в том, что они погибли или там без вести пропали. Был, правда, один случай самоубийства. Хоть режь, не пойму, чего парню не хватало. Из народного ополчения пришел. Целый день смеялся, а вечером в палатке пустил себе пулю в лоб. Оставил письмо для старшины батареи: дескать, надеюсь, хлопот не будет. Нескольких парней серьезно ранило, их по домам отправили. Погиб только Сарум-Смит; остальных временных офицеров перевели одного за другим – больше мы их не видели. Половину старших некомиссованных таки комиссовали по возрасту. Новые молодые джентльмены оказались редкими занудами. В один прекрасный день меня осенило: все изменилось, все, понимаешь? Коренным образом. А в Италии американцы кишмя кишат, пончиков своих требуют, кока-колы да мороженого. Вот я и подумал: я же в Югославии бывал, почему бы этот опыт не задействовать?

– Фрэнк, а что именно тебе известно о Югославии?

– Провел я как-то месяц в Далмации. Славное местечко. Выучил с десяток фраз из разговорника. Впрочем, экзаменаторов мои познания удовлетворили.

Гай в ответ перечислил отсутствие событий собственной жизни и закончил на оптимистической ноте – столкновением с персональным электронным селектором.

– Слушай, а ты в ГУРНО, случайно, сэра Ральфа Бромптона не встречал?

– Как, и ты его знаешь?

– Ну да. Вообще-то, именно сэр Ральф сообщил мне о миссии «Взаимодействие с партизанами».

– Когда ты был в Италии?

– Верно. Мы с сэром Ральфом старые приятели.

– Странно. Я думал, он только с голубыми водится.

– Вовсе не только. То есть ничего подобного, уж мне поверь. На самом деле, – тут де Суза напустил на себя загадочный вид, – я не удивлюсь, если окажется, что в приятелях у сэра Ральфа пол нашего автобуса ходит. Приятелях разной степени приближенности, конечно.

Не успел де Суза договорить, как к нему обернулся явно штатский мужчина в берете и шинели. Мужчина смерил де Сузу мрачным взглядом, де Суза же обратился к нему, явно кого-то пародируя:

– Привет, Гилпин. Когда ты в последний раз смотрел стоящий спектакль?

Гилпин хмыкнул и развернулся, а де Суза с того момента говорил только о театре.

На базе им был оказан неожиданно теплый и отлично организованный прием. Ординарцы только и ждали, чтобы разнести по комнатам багаж вновь прибывших.

– Вы двое – алебардщики, вот я и решил поселить вас вместе, – заявил капитан Фриментл. – Здесь у нас столовая. После ужина введу вас в курс дела. Пока можете промочить горло. Ужин через полчаса.

Гай поднялся в комнату. Де Суза принял близко к сердцу предложение Фриментла. Спускаясь к ужину, Гай уловил собственное имя и застыл на лестнице. Де Суза с Гилпином разговаривали в полной уверенности, что их никто не слышит, причем Гилпин явно делал де Сузе строгий выговор, а де Суза с нетипичным для себя смирением предпринимал попытки оправдаться.

– Краучбек – надежный парень.

– Очень может быть. Только тебе, де Суза, запрещено упоминать имя Бромптона. Думай, с кем разговариваешь. Никому нельзя доверять.

– Да я ж старину Краучбека с тридцать девятого знаю. Мы с ним в один день были к алебардщикам зачислены.

– Ага, а Франко, по слухам, хорошо в гольф играет. И вообще, при чем здесь твои алебардщики? По-моему, ты зарываешься. Привык, понимаешь, у себя в Восьмой армии боевой дух посредством языка демонстрировать.

Наконец де Суза и Гилпин удалились в столовую, куда через минуту проследовал и обескураженный Гай. Теперь, когда де Суза снял шинель, Гай заметил, что он носит ленту с военным крестом.

В тот вечер капитан Фриментл обратился ко вновь прибывшим со следующей речью:

– Я – капитан по работе с личным составом, зовут меня Фриментл. Комендант просил передать, чтобы вы не стеснялись обращаться ко мне в случае, если возникнут затруднения…

Затем Фриментл зачитал приказ-инструкцию, а также распорядок дня и правила техники безопасности.

После Фриментла выступил ведущий инструктор с программой обучения: пять дней теоретической и практической подготовки, пять экзаменационных прыжков с парашютом, время будет зависеть от погодных условий. В том числе инструктор привел статистику несчастных случаев, к слову сказать, ободряющую («Конечно, изредка кто-нибудь да изобразит „римскую свечу“ – ничего не поделаешь. Несколько раз парни запутывались в стропах и совершали неудачное приземление. А в целом прыжки с парашютом куда безопаснее скачек с препятствиями».)

Гаю не доводилось участвовать в скачках с препятствиями, скользнув же взглядом по лицам новых товарищей, он пришел к выводу, что и им, равно как самому инструктору, этот вид спорта знаком только понаслышке.

Спать легли рано.

– В армии всякий курс, – начал де Суза, – все равно что первый день в школе. Сплошное дружелюбие к новичкам. А мы, похоже, в одно из лучших учреждений попали. Ужин был совсем неплох. И программа адекватная. Думаю, нам здесь понравится.

– Фрэнк, а что за птица этот Гилпин?

– Гилпин? Он из Обучающих войск. По-моему, до войны школьным учителем был. Слишком уж педантичный.

– Ну а здесь он что делает?

– То же самое, что и мы с тобой, – ему перемен хотелось.

– Откуда ты его знаешь?

– Я, дядя, кого только не знаю.

– Он из окружения сэра Ральфа?

– Вот это вряд ли. По крайней мере, мне так кажется.

* * *

Два дня отделение «разминалось». Инструктор по физической подготовке проявлял озабоченность на тему Гаева возраста и негодовал, как его вообще взяли на базу.

– Не напрягайтесь, сэр, вам с непривычки вредно. Любой поймет: вы последнее время все больше в конторе горбились. Чуть почувствуете, что с вас довольно, – сразу упражнения прекращайте. К нам джентльмены и не в такой физической форме поступают. Вот в прошлом месяце был один – до того тяжелый, что ему два парашюта требовалось.

На третий день «клиенты» прыгали с высоты в шесть футов и по приземлении катились веретенами. На четвертый высота была уже десять футов, а после обеда всех отправили прыгать с лесов, высотою превосходящих дом. Прыгали в полной парашютной экипировке, привязанными к тросу, который у самой земли спружинивал, не давая хлопнуться всем прикладом. Ведущий инструктор отслеживал, кто медлит перед прыжком, а кто смело бросается вниз.

– Краучбек, молодцом. Хвалю. А вы, Гилпин, мешкаете. Это плохо.

У Гая ныли мышцы, и ему назначили массаж, исполняемый сержантом, которого за его умения специально удерживали на базе. На соседнем аэродроме ночные полеты не проводились – Гай прекрасно спал и в каждый момент времени чувствовал себя удивительно здоровым. В отличие от товарищей, ограниченным пространством базы он не тяготился.

Чуть ли не в первый день де Суза проявил любопытство по поводу личности начальника их маленькой школы:

– Что там этот комендант, он в природе-то существует? Кто-нибудь его видел? Можно подумать, у нас тут Средние века и дикая Азия: визири знай себе оглашают приказы султана-невидимки.

Позже он сообщил:

– Я заметил, по черной лестнице таскают еду. Наверняка наш комендант заперся где-нибудь на верхнем этаже.

– Может, у него запой.

– Не иначе. Плыл я в свое время на родину, так командир оказался запойным пьяницей, вдобавок буйным. Его в каюте заперли, он там всю дорогу и просидел.

Еще чуть позже де Суза выдвинул новое предположение:

– Нет, вряд ли он пьяница. Тарелки от него пустыми забирают. А пьяницы и психи не едят. По крайней мере, наш командир не ел.

– Может, это сиделкина еда.

– А я о чем? Комендант либо пьет, либо просто не в себе, и ему нужен сторож, чтобы он с собой не покончил.

В столовой же де Суза озвучил следующую версию:

– Комендант – человек абсолютно нормальный. Просто его взаперти держат. Это заговор. Комендантов паек сбывают на черном рынке. А вам, джентльмены, не кажется, что нашу базу давно захватило гестапо? Где, по-вашему, парашютисту самое дело приземлиться? Конечно, на парашютной базе. Фрицы всех расстреляли, кроме коменданта. Он им нужен документы подписывать. А мы у них как на ладони. Взять хотя бы инструктора – зачем, спрашивается, он постоянно с фотоаппаратом вокруг нас шныряет? Говорит, это для тренировок нужно, чтобы неправильные позы при прыжках фиксировать и исправлять. А на самом-то деле инструктор наш так называемый досье готовит. Потом снимки в виде микрофильмов через Португалию в гестапо отправят, и будет у фрицев полная портретная галерея. Они любого из нас приберут к рукам, едва наши физиономии увидят. Я вот что думаю, джентльмены: нам надо организовать спасательный отряд. – Тут Гилпин не стерпел – презрительно хмыкнул и покинул помещение. – Серьезный человек, – констатировал де Суза. Гаю в этих словах послышался бесконечно туманный намек на браваду. – А что я говорил? Вдобавок он перед завтрашним прыжком волнуется.

– Я тоже волнуюсь.

– И я, и я, – послышалось из-за столиков.

– Насчет тебя, Гай, не поверю, – возразил де Суза.

– Придется, – солгал Гай. – Меня просто трясет от страха.

Частью аппарата, громоздящегося на лужайке, был самолетный фюзеляж. По бокам имелись металлические сиденья, в полу – отверстие. Для «клиентов» приготовили копию летательной машины, с которой им придется прыгать. Нынче, в последний день тренировок, их натаскивал «офицер-отправитель».

Прозвучал приказ-предупреждение:

– Приближаемся к зоне выброски. Первой паре приготовиться.

От команды отделились двое и сели друг против друга, свесив ноги.

– Первый пошел! – Офицер-отправитель взмахнул рукой.

Первый низвергся на траву, его место занял третий.

– Второй пошел!

Так они прыгали целый день – отрабатывали способность не мешкая подчиняться приказу.

– Думать вам вовсе не надо. Следите за моей рукой. На парашюте есть кольцо, открывается он автоматически. После того как вы прыгнули, ваша забота – держать колени вместе да катиться веретеном, когда земли коснетесь.

Однако тем вечером в столовой витали скверные предчувствия. Де Суза постарался выжать максимум из собственной страшилки под названием «таинственный комендант».

– Я, – вещал де Суза, – заметил лицо в окне. Крупное, отвратительное, мертвенно-бледное лицо. Оно уставилось прямо на меня, а потом исчезло. Наверно, охранники оттащили. То было лицо человека, впавшего в отчаяние. Не удивлюсь, если его держат на наркотиках.

– А что там говорили насчет римских свечек? – перебил Гилпин.

– Римская свечка – это когда парашют не раскрывается и ты падаешь всем прикладом.

– Почему такое происходит?

– Наверно, потому, что парашют неправильно укладывают в сумку.

– А занимаются укладкой парашютов в основном девушки. Попади на конвейер хотя бы одна фашистская шпионка – и сотням, если не тысячам десантников смерть гарантирована. Вычислить такую змею невозможно, сколько римских свечек она подложила – не счесть. Они и «римскими» называются потому, что их фашисты придумали. Нет, я ничего, я готов рисковать. Я не трусливее остальных. Только, по-моему, нелепо вверять жизнь девице с конвейера, беженке какой-нибудь. Может, она польская или украинская шпионка, кто ее знает?

– Да ты, Гилпин, изрядно разнервничался.

– Я всего лишь просчитываю риски.

Подал голос «клиент» из тех, что помоложе:

– Если эти козлы думают, что я трезвый прыгать стану, пусть они… пусть они еще раз подумают.

– Разумеется, вполне возможно, что организацию возглавляет наш комендант, – продолжал де Суза. – Ему к нам нельзя, потому что он английского не знает, только украинский. Зато он выходит по ночам, распаковывает парашюты, а потом заново упаковывает, но так, чтобы они уж не раскрылись. Работа кропотливая, времени занимает много, поэтому комендант отсыпается днем.

На шутку отреагировали довольно вяло.

– Джентльмены, я вас умоляю, – предостерег Гилпин, и все замолчали. Де Суза понял, что расположение аудитории потеряно.

– А знаешь, дядя, – сказал он вечером, когда они с Гаем готовились ко сну, – сдается мне, мы с тобой одни не боимся прыгать, причем за себя не поручусь.

Когда свет всюду погасили, Людовик выбрался из своего логова и побрел к «деревьям». Несколько минут он вдыхал запах сырой листвы, впрочем, не вызывавший приятных воспоминаний, потом вернулся к себе и записал: «Тот, кто слишком интересуется внешним миром, в один прекрасный день может оказаться перед запертыми воротами собственного дома».

То была не совсем свежая pensee. Людовику она попалась в журнале, что сэр Ральф выписывал (и выбрасывал); теперь же всплыла в памяти, вероятно, потому, что в некотором роде отражала ситуацию.

6

Следующее утро выдалось безветренным, с намеками на ясный день – иными словами, погода для прыжков была идеальная.

– Если никакой циклон не объявится, – заметил ведущий инструктор с осторожностью, с какою, из боязни сглазить, говорят о подарке судьбы, – мы с вами, джентльмены, к концу обучения и ночное десантирование совершим.

Он раненько проверил зону выброски, которая представляла собою пустырь в нескольких милях от базы, на предмет маркировки и оснастился рупором для увещевания своих подопечных сделать шаг в пустоту. Команда прибыла на аэродром, где ее, похоже, вовсе не ждали.

– Вот так всегда, – проворчал офицер-отправитель. – У них и дел-то никаких, кроме одного: подготовить для нас площадку, а все равно умудряются до последнего дотянуть.

Дюжина офицеров засела в портативной металлической палатке и стала слушать джаз по радио. Офицер летного состава смотрел, смотрел на них поверх «Дейли миррор», да и вышел.

– А нельзя как-нибудь звук убавить? – взмолился Гай.

Просьбу уважили, однако после короткой передышки из-за двери показалась рука в серо-голубом рукаве, нащупала пимпочку, и децибелы ударили с удвоенной силой.

Через полчаса вернулся офицер-отправитель. Сопровождал его молодой человек, читавший «Дейли миррор».

– Я все уладил, – сказал отправитель. – Готовы, джентльмены?

Теперь офицеры заметили, что офицер летного состава кое-что добавил к своему костюму.

– Вообще-то, наш аппарат еще не прошел плановый техосмотр, – произнес он. – Но мы и без техосмотра обойдемся.

«Клиенты» проследовали по взлетно-посадочной полосе, забрались в видавший виды самолет, экипировались. Офицер-отправитель бегло осмотрел каждого. Вытяжные тросы крепились к стальной балке над трапом. Чрево самолета почти не пропускало свет. Гай сел рядом с Гилпином: его номер был восьмой, Гилпина – седьмой; в таком порядке они прыгали на тренировках.

– Скорей бы уж начинали, – вздохнул Гилпин. Следующую его фразу заглушил рев моторов. Гилпин позеленел лицом.

Пока что о прыжках речи не шло – курсантов просто «катали», дабы они привыкли к условиям полета. Их не собирались десантировать в конкретную зону – самолет делал широкий круг над морем и возвращался на побережье. Из иллюминаторов почти ничего не было видно. Парашютные сумки и ремни давили, жали и резали куда сильнее, чем на земле. «Клиенты» сидели сгорбившись, в темноте и грохоте, и вдыхали запах топлива. Наконец офицер-отправитель с помощью сержанта открыл люк.

– Приближаемся к зоне выброски, – произнес отправитель. – Первой паре приготовиться.

Первым был де Суза. Он скользнул в люк точно по мановению офицерской руки. Его место занял номер три.

– Подождите, – велел отправитель. Между прыжками полагалось выдержать минуту, чтобы самолет успел сманеврировать. Вскоре Гилпин с Гаем оказались лицом к лицу. Под ногами отчаянно вращалась земля. – Вниз не смотреть. Следите за моей рукой, – скомандовал отправитель. Гилпин не поднял глаз. Тогда отправитель рявкнул: – Номер семь, прыгайте!

Однако Гилпин не шевельнулся. Ноги его болтались над бездной, пальцы на кромке отверстия побелели, взгляд был устремлен вниз. Офицер-отправитель дождался, пока машина завершит небольшой круг, и скомандовал в адрес Гая:

– Номер восемь, ваша очередь. Прыгайте.

Гай прыгнул. Он точно окунулся в густой воздух и на секунду потерял сознание. Чувства вернулись уже очищенными от грохота, вони и самолетной тряски. Гая окутал бессолнечный, жидкий ноябрьский свет. Одиночество достигло апогея.

Гай испытал экстаз почти абсолютный. Так земной душе дают вкусить райского блаженства – и тут же отнимают: еще, дескать, не время. Он очутился в locum refrigerii, lucis et pacis[119]. Самолет ревел далеко – так далеко, наверно, будет от Гая в момент смерти крутящийся земной шарик. Гай словно сбросил оковы плоти – костей, мышц и нервов; он парил свободно. Парашютная экипировка, столь раздражавшая в тесном, темном, грохочущем самолетном чреве, теперь, можно сказать, незаметно поддерживала его на весу. Гай был вольный дух; стихия, данная ему для полета, была чиста, как в день Творения.

Экстаз кончился слишком скоро. Гай не завис в воздушном потоке – он падал, и падал стремительно. Его преследовал несносно громкий голос:

– Номер восемь, контролируйте конечности. Следите за стропами. Колени вместе!

Секунду назад Гай владел целым поднебесьем, и вот уже земля ударила его под дых, будто он с лошади упал. Ботинки коснулись тверди, Гай покатился веретеном, как учили. Левое колено пронзила боль, наверно, камень подвернулся. Ошеломленный, едва дыша, Гай полежал с минуту в зарослях осоки, затем, опять же как учили, высвободился из строп. Сделал попытку встать, но его свалила боль в колене. К нему подбежал инструктор.

– Седьмой, молодцом. А, это вы, Краучбек. Что с вами?

– Кажется, колено повредил.

Колено было то же, которое Гай вывихнул в памятный вечер в казарме алебардщиков.

– Ждите тут. Не двигайтесь. Прыжки скоро закончатся, и тогда мы вами займемся.

Самолет снова и снова обрушивался вниз и выдавал очередную партию парашютистов. Вот приземлился Гилпин – поборол все же приступ малодушия. Грузный, неуклюжий, нетипично оживленный, он подошел к Гаю и плюхнулся рядом.

– А оно совсем неплохо, верно, Краучбек?

– Восхитительно, – кивнул Гай.

– Я в первый раз свою очередь пропустил, – поделился Гилпин. – Ума не приложу, что на меня нашло. Видно, все дело в муштре – она мне претит. Никогда не понимал, как можно «инстинктивно, не задумываясь подчиняться командам».

Гаю хотелось спросить, не «подсобил» ли кто Гилпину с люком. Он воздержался, а поскольку Гилпин прыгал последним, об особенностях его поведения узнали только те, кто прочел секретный рапорт.

– Наверно, мы нынче еще по разочку прыгнем, – произнес Гилпин. – Я бы с удовольствием – я теперь совсем готов.

– А я не готов, разрази меня гром, если вру.

* * *

В тот вечер Фриментл докладывал Людовику:

– У нас один несчастный случай. С Краучбеком.

– С Краучбеком? – рассеянно повторил Людовик, будто впервые слышал эту фамилию. – С Краучбеком?

– Это один из алебардщиков, сэр. Мы сразу подозревали, что он для нашего дела староват.

– Да, – отвечал Людовик. – Так вы говорите, он римскую свечку изобразил, или как ее там?

– О нет, сэр. Все не так плохо, сэр. Краучбек, кажется, отделался растяжением связок. – (Людовику удалось скрыть разочарование.) – Мы отправили Краучбека в госпиталь на рентген. Наверно, он там какое-то время проваляется. Вы его навестите?

– Боюсь, что нет. У меня слишком много дел. Позвоните в госпиталь, узнайте, что показал рентген. Пожалуй, потом либо вы, либо кто-нибудь из инструкторов сможете навестить беднягу, проверить, надлежащий ли за ним уход.

Капитану Фриментлу было в мельчайших подробностях известно, сколько именно дел у Людовика и какие это дела. Прежний комендант всегда сам навещал «клиентов» в госпитале и даже присутствовал на их похоронах; впрочем, последние редко имели место.

– Как прикажете, сэр.

– Да, кстати, Фриментл, можете передать капралу, что я нынче ужинаю внизу.

* * *

В тот вечер в столовой было оживленно. Одиннадцать потенциальных десантников совершили по второму прыжку в условиях стопроцентной видимости. Они преодолели страх перед высотой и уже не сомневались: курсы будут пройдены с честью. Теперь они вкушали заслуженный отдых: расслаблялись в креслах и на кушетках, группками по двое-трое громко переживали события дня. Даже Гилпин до известных пределов высунулся из скорлупы.

– Пожалуй, пора признаться: в первый раз вид сверху мне не слишком понравился.

С этими словами Гилпин принял стакан бутылочного пива из рук офицера-отправителя, который утром бесцеремонно спихнул его в пустоту, да еще наступил на пальцы, побелевшие на кромке люка в тщетных попытках пересилить воздушный поток.

Тут-то, подобно ангелу смерти, и явился Людовик. Никто, разумеется, не поверил ни единому слову из домыслов де Сузы, однако, поскольку де Суза их постоянно повторял, причем всякий раз они обрастали новыми подробностями, над окопавшимся в районе чердака комендантом, которого никто не видел и не слышал, сгустилась аура мрачной таинственности; впечатления не рассеяло даже явление Людовика во плоти.

Людовик на несколько дюймов превосходил ростом самого высокого из находившихся в столовой. В то время одного взгляда на военного было достаточно, чтобы определить, из тех ли он счастливчиков, кого отправляют в бой, или же рискует пищеварением и психикой над конторским телефоном. Рыхлый и бледный Людовик, возвышавшийся среди худощавых, румяных от возбуждения молодых людей, вызывал ассоциации не столько с конторой, сколько со склепом. Все, как по команде, замолчали.

– Представьте меня этим джентльменам, – процедил Людовик.

Представлять взялся Фриментл. Людовик методично разражался липким рукопожатием (офицерские ладони были сплошь сухие и горячие) и повторял за Фриментлом фамилии как названия книг, которые не имел намерения даже снимать с полки.

– Сэр, не выпьете ли с нами? – не подумав ляпнул де Суза.

– Нет, нет, – донеслось из глубин невидимого саркофага. – У меня еще много дел. – И Людовик окинул взором притихших «клиентов». – Мне доложили, один офицер вышел из строя. Вас теперь одиннадцать, без запасного, без этого, как его… Фриментл, что удалось выяснить о состоянии здоровья капитана, ммм, капитана…

– Капитана Краучбека, сэр. Новостей пока нет. Рентген назначен на завтра.

– Держите меня в курсе. Здоровье капитана, ммм, как там его, чрезвычайно меня беспокоит. А сейчас, джентльмены, продолжайте отдыхать. Я сверху слышал, у вас тут весело было. Не стесняйтесь. Мое присутствие сугубо неофициальное.

Однако офицеры осушили бокалы и отодвинули их подальше.

Гилпиновы глаза находились на уровне груди Людовика.

– Вы, вероятно, хотите знать, – с неожиданной суровостью произнес Людовик, – за что мне дали медаль.

– Вовсе нет, – смутился Гилпин. – Я вообще не понял, что это такое.

– Это награда за доблесть, которую дают штатским. Лично я получил ее в марше – марше не в привычном смысле слова. Мне дали медаль за бегство от неприятеля.

Будь в интонации Людовика хоть малейший намек на шутку, «клиенты», без сомнения, рассмеялись бы. Но поскольку намека они не услышали, то и застыли в оцепенении. Людовик же достал из кармана, из-под ленты, большие стальные часы.

– Пора ужинать. Фриментл, распорядитесь.

До сих пор на базе было в обычае добрых полчаса шумно и беспорядочно рассаживаться, когда ужин уже подан. Нынче вечером Людовик занял место во главе стола. Ведущий инструктор сел на противоположном конце. Офицеры некоторое время спорили из-за ближайших к нему мест. В результате двоих невезучих вынудили сесть по обе стороны от Людовика.

– Молитву перед едой читаем? – обратился Людовик к сидящему слева.

– Только когда на базе гости, сэр, – отвечал несчастный.

– А сегодня гостей нет. Как раз наоборот. Что мы имеем, джентльмены? Мы имеем отсутствие капитана как там его. «Отсутствие» – антоним к «гостям». Помолимся, поскольку среди нас отсутствует капитан Т. А. Който. Фриментл, вы знаете молитву? Кто-нибудь знает молитву? Слово «молитва», кстати, происходит от слова «молвить». Что ж, придется ужинать безмолвно.

Ужин был превосходный. Гнет Людовикова присутствия никак не повлиял на аппетит молодых офицеров. Разговоры зарождались в районе ведущего инструктора, просачивались до середины стола, однако не достигали «головы», где восседал Людовик. Ел он много, вилку и нож держал цепко, направлял точно («как зубной врач», – позднее съязвит де Суза) и пребывал в одиночестве собственного изготовления, однако столь же плотном и абсолютном, какого утром на секунду достиг в небе Гай. Покончив с едой, Людовик поднялся и, ни слова не говоря, мягко и тяжко ступая, покинул помещение. Как ни странно, его уход практически не поднял упавшего духа. Все вдруг почувствовали, насколько устали, и разошлись по комнатам, едва пробило девять. Де Суза сник более прочих: ему было досадно, что нет Гая и не с кем обсудить зловещее явление Людовика. Про себя он успел окрестить коменданта «майором Дракулой»; мозг его переполняли некрофильские подробности, кои, де Суза знал, Гилпин осудит как проявление мещанского вкуса. Инструкторы и офицеры, прикрепленные к базе, напротив, расходиться не спешили. То была настоящая команда. Держать Людовика в страхе до сих пор не составляло труда. Угроза их собственному комфорту сводилась к минимуму. Теперь, каждый вдруг осознал, головной боли не избежать, не важно, о нелепой случайности идет речь или о чудовищном преступлении (родную базу они ревностно оберегали как от первого, так и от второго).

– А вообще что устав на эту тему говорит? – подал голос ведущий инструктор. – Ну, каковы действия подчиненных, если командир сходит с ума? В смысле, кто кому подает рапорт?

– Может, он еще оклемается.

– Это после сегодняшнего-то?

– Как вы думаете, джентльмены, «клиенты» заметили?

– Еще бы им не заметить. Это ведь не беженцы какие-нибудь.

– Да, но он пока ничего не натворил.

– Когда натворит, поздно будет.

На следующий день погода не ухудшилась, учения продолжались, однако вечером в столовой того оживления уж не царило. Даже самые молодые и сильные «клиенты» жаловались на гематомы и растяжения связок; все окончательно убедились, что сноровка отнюдь не исключает естественного для вида Homo Sapiens нежелания сигать в дырку и распластываться в воздушном потоке. Людовик появился и за обедом, и за ужином; правда, сенсации его появление не произвело. За ужином он поднял всего одну тему, да и ту – в адрес капитана Фриментла.

– Пожалуй, заведу собаку.

– Да, сэр. С собакой веселее.

– Веселая собака мне не нужна.

– Конечно, сэр. Вы хотите, чтобы собака вас охраняла.

– Ничего подобного. – Людовик медленным взором обвел сначала обескураженного капитана Фриментла, затем остальных, от ведущего инструктора до последнего «клиента» (все затихли и напряглись). – Я хочу, чтобы собака меня любила.

Никто не произнес ни слова. Людовику подали острый сыр, что с учетом ситуации в стране выглядело несколько экстравагантно. Людовик набил полный рот, прожевал и сообщил:

– У капитана Клэра был пекинес. – Выдержал паузу и добавил: – Впрочем, откуда вам знать капитана Клэра. Он тоже бежал с Крита – только медаль не получил. – Последовала еще одна пауза. Судя по часам, она заняла несколько секунд; сидящим за столом показалось, что прошло несколько часов. – Достаньте мне любящего пекинеса.

Отдавши приказ, Людовик, словно заранее прискучил обсуждением дела, уже им решенного, встал из-за стола и удалился неожиданно, как и накануне, причем впечатление было, что избранное им животное уже поджидает за дубовой столовской дверью и Людовик сейчас сгребет его в охапку и утащит в страну теней, откуда сам родом.

Людовик закрыл за собой дверь, однако сквозь толстые дубовые панели прекрасно слышался его голос – Людовик пел песенку. О нет, не о собственном трудном детстве. Такую песенку мог бы напевать любящий отец или дядюшка неординарному маленькому мальчику, коему суждено вырасти в Людовика.

Мне папа не хочет щеночка купить,

щеночка купить, щеночка купить,

Мне папа не хочет щено-о-о-чка купить.

Приходится котика очень любить,

ну очень любить, ну очень любить,

Приходится котика о-о-очень любить.

– Не худо бы, – заметил позднее капитану Фриментлу ведущий инструктор, – послушать, что о нашем старике думают «клиенты».

На следующий день дул сильный восточный ветер. До обеда команда ждала сводок погоды. Наконец ведущий инструктор объявил, что прыжки на сегодня отменяются. Капитан Фриментл, который за последние полтора суток совсем извелся по причине явных Людовиковых сдвигов, был рад воспользоваться передышкой для исполнения плана ведущего инструктора.

Выбор его пал на де Сузу.

– Кто-то должен съездить в госпиталь. Не хотите навестить бывшего однополчанина? А на обратном пути поужинаем – тут неподалеку есть трактир, где продукты исключительно с черного рынка. Очень приличное заведение.

Поехали вдвоем, без водителя. Едва вилла исчезла из виду, капитан Фриментл произнес:

– Понимаю, обсуждать старших офицеров – это не по уставу, однако вы производите впечатление здравомыслящего человека, вот я и хотел, неофициально и конфиденциально, вас спросить: не заметили ли вы либо ваши товарищи странностей в поведении коменданта?

– Вы имеете в виду майора Дракулу?

– Я имею в виду майора Людовика. Почему вы назвали его Дракулой?

– Ну, это мы ему такую кличку приклеили. Наверно, потому, что нам не сообщили его настоящее имя. Весьма своеобразный человек. Но он ведь не всегда таким был?

– Не всегда. Странности недавно появились, а в последние дни прогрессируют. Правда, майор Людовик в целом человек малообщительный; этакая, знаете ли, вещь в себе. Но до сих пор придраться в его поведении было не к чему.

– А сейчас есть к чему?

– Вы же видели его вчера и позавчера вечером.

– Да, но я не видел его прежде. У меня имелась своя теория; после ваших слов я понял, что ошибался.

– И что же вы думали о майоре Людовике до моих слов?

– Я думал, что он мертв.

– Я вас не понимаю.

– На Гаити таких называют зомби. Зомби – это мертвец, которого выкапывают из могилы, заставляют работать, а потом закапывают обратно. Я думал, майор Людовик погиб на Крите, или откуда он там бежал. Теперь мне ясна чудовищность моего заблуждения.

Капитан Фриментл глубоко усомнился в правильности выбора конфидента.

– Если бы я знал, что вы все обратите в шутку, де Суза, я бы никогда не заикнулся о майоре Людовике.

– Это была всего лишь гипотеза, – не моргнув глазом отвечал де Суза. – Причем гипотеза, основанная на весьма краткосрочных наблюдениях. Осмелюсь заметить, объяснение до обидного прозаическое – наш майор просто сходит с ума.

– Вы имеете в виду, ему следует показаться психиатру?

– Нет, только не психиатру. С психиатрами хлопот не оберешься. Я бы добыл ему пекинеса и сколь возможно долго прятал бы его от новых людей. Как показывает мой личный опыт, в армии чем ответственнее должность, тем выше вероятность, что ее занимает законченный псих. И знаете, проблем от психов ничуть не больше, чем от адекватных граждан.

– Если вы опять намерены обратить наш разговор в шутку… – нахмурился капитан Фриментл.

– Моя шутка – персонально для Гая Краучбека, – перебил де Суза. – Она ему на пользу пойдет. А то шутки в ВВС – одна другой мрачнее.

Они приблизились к зданию госпиталя, временному и крайне неприглядному. На крыше бился флаг ВВС Великобритании. Сгибаясь в три погибели под ветром, Фриментл с де Сузой поднялись на бетонное крыльцо и вошли.

Под дверью с чашкой чаю и прилипшей к нижней губе сигаретой сидел длинноволосый юноша в форме ВВС.

– Мы хотим навестить капитана Краучбека.

– А вы знаете, в каком он отделении?

– Нет. Мы думали, вы знаете.

– Кто-кто, а я точно не знаю. Вы сказали «капитан»? У нас тут военные не лежат.

– Он вчера прибыл. Его на рентген направили.

– Поищите в рентгенологии.

– А где это?

– Там на стенде все написано, – отвечал летчик.

– Наверно, нет смысла привлекать этого типа к ответственности за дерзость? – предположил капитан Фриментл.

– Разумеется, – отвечал де Суза. – Тем более что в понимании офицера ВВС это и не дерзость вовсе, а обычная манера поведения.

– Надеюсь, вы ошибаетесь.

– Нет, просто шучу.

Госпиталь был не из разряда переполненных, к тому же капитан Фриментл и де Суза подгадали прийти в самое сонное время. Больных уже накормили; предполагалось, что теперь они будут спать. Персонал обедал. В кабинете с табличкой «Рентген» никого не было. Фриментл с де Сузой блуждали по пустым коридорам; звуки их шагов приглушались темной липкой мастикой.

– Да что они, дежурного не оставляют, что ли?

Де Суза увидел табличку «Посетителям вход воспрещен», не замедлил открыть дверь – и обнаружил человека в бреду и в красных укусах. Несчастный тут же взмолился очистить его кровать от воображаемых ядовитых тварей.

– Не иначе, у бедняги дифтерийный столбняк, – предположил де Суза. – Надо в звонок позвонить – может, тогда эти бездельники подумают, что ему стало хуже, и явятся с успокоительным.

Он позвонил в звонок, и действительно, через определенное время явился санитар.

– Мы ищем офицера действующей армии Краучбека.

– Это не Краучбек. У этого дела плохи. А вам тут делать нечего.

Капитан Фриментл и де Суза вышли из палаты, следом вышел санитар и добавил:

– Никогда ни с чем подобным не сталкивался. Бедняга был в Александрии, так ему один шутник передал посылку, якобы «офицеру в собственные руки», чтобы он ее в Лондон доставил. В посылке оказались скорпионы. Скоро они нашли лазейку, и вот результат.

– На какой только риск вы, медики, не идете ради нашего брата. Кстати, как нам найти капитана Краучбека?

– Спросите в регистратуре.

Они нашли и регистратуру, и регистратора.

– Краучбек? Первый раз слышу.

– У вас что же, списка больных нет?

– За кого вы нас принимаете? Конечно, есть.

– Ну так поищите в нем Краучбека. Он только вчера поступил.

– Вчера было не мое дежурство.

– А чье? Где вчерашний дежурный?

– У него выходной.

– Подозрительно похоже на похищение, – произнес де Суза.

– Послушайте, вы двое. Я не знаю, кто вы такие, как проникли в госпиталь и какого черта вам тут надо.

– Плановая проверка безопасности, – не растерялся де Суза. – Составим рапорт и отправим куда следует.

Они вышли из госпиталя. Ветер усилился – говорить стало можно только в автомобиле.

– Послушайте, де Суза, зря вы завели про рапорт и плановую проверку. Как бы теперь у нас неприятностей не было.

– У нас, капитан, их точно не будет. Разве что у вас. Вам должно быть известно, что моя личность строго засекречена. Ладно, где там ваш хваленый черный рынок?

В трактире они нашли убежище от бешеного ветра, однако по части разнообразия меню ему было далеко до заведения Рубена. По сути, трактир отличался от соседних аналогичных заведений лишь более крупными поставками продовольствия, каковые поставки осуществлял личный сержант-интендант капитана Фриментла. Впрочем, ужин оказался приятным уже потому, что не был отравлен Людовиковым присутствием.

– Жаль, что мы так и не нашли Краучбека, – помедлив, произнес капитан Фриментл. – Наверно, его куда-нибудь перенаправили.

– Вы даже не представляете, капитан, сколь широкое распространение в армейской жизни получили каменные мешки. Как по-вашему, может, Краучбек похищен по распоряжению коменданта? Помните, он Краучбеково отсутствие на все лады мусолил? Еще кличку ему дурацкую придумал – капитан Т. А. Който. Да он буквально злорадствовал. – Воображение де Сузы, подхлестнутое изрядным количеством североафриканского вина, пустилось в пляс, будто на конкурсе пресыщенных сценаристов. – Мы вот с вами пошли по пути наименьшего сопротивления – вообразили, будто у коменданта психическое расстройство. Между тем как мы, Фриментл, имеем дело с политикой. Я, еще когда старину Краучбека на вокзале увидел, удивился, потому что людей такого возраста с парашютами баловаться обычно не отправляют. Тут бы мне и заподозрить неладное, да я-то привык думать о Краучбеке как о простом парне, исполнительном и усердном офицере, каким знал его в тридцать девятом году. А ведь за четыре года войны кто хочешь изменится. Я вот лично изменился – на Крите оставил кусок левого уха. Слух от этого куска не зависит, но дефект заметен, и это обидно. Так вот, о чем бишь я. Дядю Краучбека сюда не просто так заслали. Возможно, ему поручено следить за майором Людовиком; не исключено, что это майору Людовику поручено следить за Краучбеком. Как минимум один из них – фашистский шпион, а пожалуй, что и оба. Дядя Краучбек работал в ГУРНО, а ГУРНО – известный рассадник заговоров. Может, вашему Людовику приказ пришел, с печатью и без объяснений: пустите, дескать, такого-то в расход. На днях кто-то заикнулся, что римскую свечку парашютисту обеспечить – раз плюнуть. А Краучбеков номер был уже известен. Наверняка Людовик со своими сообщниками ловушку-то ему и устроил.

Бесхитростный ум капитана Фриментла, также разгоряченный пурпурным, обогащенным железом напитком, тотчас ухватился за теорию де Сузы.

– А знаете, какой первый вопрос задал комендант, когда я доложил ему про несчастный случай с Краучбеком? «Так вы говорите, он римскую свечку изобразил?» – вот какой. Причем заметьте, я ни про какие свечки ни полслова, это он сам. Да еще так спокойно, будто римская свечка – дело самое что ни на есть житейское.

– Потому, Фриментл, что тогда бы все как по маслу прошло. Комендант не знал, на какое время запланировано убийство. Может, на день первого прыжка, а может, на вчерашний день. Легкая травма спасла Краучбеку жизнь – точнее, отсрочила смерть. А теперь они до него добрались. Вряд ли мы с вами, Фриментл, снова увидим нашего товарища по оружию.

К концу ужина заговор, контрзаговор и факт измены родине обросли рельефными деталями и неоспоримыми доказательствами. Капитан Фриментл был человек простой, неискушенный. До войны он занимал скромную должность в страховой компании. В последние три года у Фриментла то и дело появлялась возможность приобщиться политических тайн. Слишком много странных персонажей на доли секунды появлялось в узком поле Фриментлова зрения, чтобы ему ровно ничего не заподозрить о существовании непростого мира интриг и опасностей, простиравшегося далеко за пределы его скромного опыта. Грубо говоря, Фриментл был готов поверить в любой бред. Де Суза смутил его лишь обилием информации, отнюдь не ее экзотичностью.

Позднее, уже по дороге на базу, де Суза предложил принципиально новую версию:

– Послушайте, Фриментл, а вам не кажется, что мы строим предположения с высоты своего возраста? Мы рассуждаем в терминах тридцатых годов. А ведь и у Краучбека, и вашего майора Дракулы период возмужания пришелся на двадцатые годы. Пожалуй, следовало искать не политические мотивы, а любовные. Ваш комендант – личность крайне загадочная; сексуальная жизнь капитана Краучбека тоже всегда вызывала домыслы. Вот я, сколько с ним служил, ни разу не заметил, чтобы он за женщиной ухаживать пытался. Так что исчезновение Краучбека и злорадство коменданта могут быть простым следствием шантажа или, что гораздо лучше, ревности.

– Да почему лучше-то?

Последняя теория была выше понимания капитана Фриментла.

– Потому что романтичней.

– А с чего вы вообще взяли, что комендант причастен к исчезновению Краучбека?

– Это же наша рабочая гипотеза.

– Просто ума не приложу, всерьез вас воспринимать или как.

– Да, с этим сложно. Но не можете же вы не признать, что наша маленькая прогулка доставила вам массу удовольствия и дала пищу для размышлений?

– Пожалуй, действительно дала.

Короче говоря, в тот день на базу возвратился капитан совершенно обескураженный и полностью сбитый с толку. Ему поручили тактично и ненавязчиво выведать у самого здравомыслящего и достойного доверия офицера, не замечал ли он либо его товарищи странностей в поведении коменданта. Он же дал втянуть себя в построение гипотезы о заговоре, а то и об убийстве, мотивы коего кроются на высях международной политики либо в глубинах противоестественной страсти. А в таких вопросах капитан Фриментл разбирался туго.

База казалась пустой. По крайней мере, звуков, кроме завывания ветра в дымоходе, слышно не было. В гараже, правда, обнаружился дежурный. Офицеры, доложил он, включая личный состав базы, за отсутствием учебных заданий пошли спать, кроме майора Людовика, который, еще когда все ждали на аэродроме, взял автомобиль с водителем и уехал, отъезд же свой объяснил, как принято среди командиров, фразой «Меня вызвали на заседание».

– Пойду-ка и я спать, – сказал де Суза. – Спасибо за прогулку.

Капитан по работе с личным составом оглядел чисто прибранный кабинет (новых бумаг на столе с утра не появилось) и тоже приклонил свою перегруженную голову. Африканское вино постепенно нагоняло сон. Капитан задремал. Разбудил его денщик, явившийся устраивать затемнение.

– Виноват, сэр, – среагировал денщик на взъерошенную Фриментлову голову. – Я не знал, что вы здесь.

Сознание медленно возвращалось к капитану Фриментлу.

– Я что, заснул? – пробормотал Фриментл. И сразу вспомнил о важном: – Комендант вернулся?

– Так точно, сэр! – осклабился денщик.

– Ордингли, ты над чем смеешься? – Между начальником и подчиненным давно установились доверительные, сердечные отношения, в то время как майор Людовик пользовался услугами Ордингли, но не его симпатией.

– Над майором, сэр. У него чердак поехал.

– Как ты сказал: чердак?

В разворошенном Фриментловом мозгу завозились обрывки недавнего разговора.

– Чердак? – повторил капитан.

– Так точно, сэр. Майор со щенком возится – щенок у него теперь.

– Майор возится со щенком на чердаке?

– Никак нет, сэр, не на чердаке, а просто со щенком.

– Пожалуй, схожу-ка я сам посмотрю.

– Вы, сэр, верно, сказали бы «умом тронулся», – предположил Ордингли.

Капитан Фриментл прилег всего на минуточку, то есть с минимумом приготовлений. Он только снял ботинки, брюки и френч. Теперь он надел форму и по коридору проследовал на половину майора Людовика. У дверей капитан помедлил. Из комнаты доносилось воркование, каким крестьянки сзывают к кормушке домашнюю птицу. Капитан постучался и вошел.

Пол в комнате майора заполонили блюдечки с молоком, мясным соусом, американскими консервами, вултонской колбасой и прочей снедью – включенной в паек, выдаваемой по карточкам, доступной исключительно на черном рынке. Крохотный пекинес, устроившийся теперь под Людовиковой кроватью в ворохе рваных газет, расплескал и рассыпал все, что мог, – ни одно из предложенных блюд ему, похоже, не понравилось. Пекинес был прелестен – и лупоглаз, как Людовик. Сам же майор стоял на четвереньках перед кроватью, издавая слышные за дверью звуки; если бы не форменные штаны и, благодаря им, не ассоциации с Джамбо Троттером в бильярдной, фигура была бы совсем балаганная, поскольку откляченным задом нарывалась на смачный пинок. Людовик поднял на Фриментла взгляд, излучающий тихое счастье, без намека на замешательство либо неудовольствие, вызванное вторжением. Людовик жаждал со всем светом разделить переполнявший его восторг.

– Только посмотрите на маленького паршивца, – нежно произнес Людовик. – Что я только ему не предлагал – ничего не ест. Я уж заволновался. Думал, он болеет. Хотел врача вызывать. На секунду буквально отвернулся – а этот гаденыш успел уговорить последний номер «Спасения». Каков аппетит! – И сладчайшим, а для капитана Фриментла кровь створаживающим голосом – вероятно, таким в его представлении говорили страстно влюбленные – майор Людовик обратился к щенку: – А что скажет добренький дядя капитан по работе с личным составчиком, когда узнает, что песинька ничего не кушает? А что скажет добренький дядя издатель, когда узнает, что песинька сделал с его умненьким, интеллектуальненьким журнальчиком?

* * *

Гай тем временем лежал на больничной койке, от которой расстояние до Людовика и его «песиньки» было менее мили. Каменные мешки, помянутые де Сузой, действительно регулярно отверзались и поглощали членов вооруженных сил его величества. Так же случилось и с Гаем: его одели во фланелевую пижаму со штампом, на ногу наложили гипс, и Гаю казалось, что он потерял всякие права на свою конечность. Его оставили в палатке наедине с радио, которое заглушало даже беснующийся ветер. Сама же палатка являлась не чем иным, как палатой интенсивной терапии при аэродроме. Сюда Гая перенаправили из госпиталя, где молодой врач сообщил ему, что в лечении он не нуждается («Полежите с месяц, старина, а там мы вашу ногу осмотрим и гипс снимем. Отдых вам впрок пойдет»).

Однако отдых впрок не шел. Других пациентов в палатке не было. Гаю полагался только одиночный санитар; в первый же день, едва удалились накладывавшие гипс, этот юноша присел на кровать и заявил:

– Я – отказник.

– Вас не взяли в действующую армию? – без интереса переспросил Гай.

– Нет, я отказался от службы по убеждениям.

И юноша долго и пространно, под грохот джаза, излагал Гаю эти убеждения. Оказались они не политического и не религиозного, а оккультного свойства; еще Гай понял, что за основу тут взяты параметры Великой Пирамиды.

– Хотите, я вам книжку на эту тему принесу, если, конечно, вас зацепило?

Парень оказался незлой; впрочем, облегчение страданий больного, видимо, также не вязалось с его убеждениями. Гай спросил, нет ли чего-нибудь почитать.

– Как-то раз забрели сюда благотворители с книжками. Кажется, их в шею прогнали. В любом случае такие книжки все равно никто не читает. А своих книжек у нас нету. Приказы по телефону получаем.

– Вы можете избавить меня от этого адского грохота?

– А тут разве грохот?

– Я имею в виду радио.

– А, это. Не, не могу. Так нарочно сделано. Чтоб на весь лагерь слышно было. И вообще, это не прямой эфир, а запись. Да вы скоро привыкнете, замечать перестанете.

– Где моя одежда?

Убежденный отказник рассеянным взглядом обвел палату интенсивной терапии.

– Здесь ее точно нету. Наверно, в госпитале осталась. Это вам к офицеру-администратору надо.

– Как его найти?

– Он раз в неделю делает обход.

– Послушайте, – начал Гай, – мне необходимо выбраться отсюда. Пожалуйста, позвоните в парашютную школу и попросите приехать капитана Фриментла.

– Никак не могу.

– Господи, почему?

– Звонить разрешается только офицеру-администратору. Номер телефона знаете?

– Нет.

– На нет и суда нет.

– Можно мне по крайней мере встретиться с этим администратором?

– Придет он – вот и встретитесь.

В течение целого мучительного дня Гай смотрел на рифленую железную крышу. Над ним вопил, пульсировал, бесновался джаз. Санитар регулярно приносил чай и менял тарелки с несъедобной субстанцией. На вторую ночь решение бежать оформилось окончательно.

Ветер утих. На базе, думал Гай, должно быть, готовятся к пятому прыжку. Предпринимая нечеловеческие усилия, кривясь от боли и цепляясь за спинки пустых коек, Гай доковылял до дверей. В углу стояла практически лысая щетка – предполагалось, что ею санитар подметает полы. Гай воспользовался щеткой как костылем и вышел наконец из палатки. Он быстро сориентировался на местности. Ему требовалось всего-то пройти заасфальтированный дворик до офицерской столовой – расстояние, которого здоровый человек и не заметил бы. Впервые с момента неудачного приземления Гай в полной мере ощутил боль в колене. Уже через пятьдесят шагов он взмок как мышь. Раннее ноябрьское утро дышало промозглостью. Конечно, в полку алебардщиков старания Гая не остались бы незамеченными; здесь никому не было до него дела, никто не стал бы ни останавливать его, ни помогать ему.

Наконец Гай обрушился в кресло.

Два летчика смерили его сонными взглядами, однако появление калеки в пижаме восприняли с тем же безразличием, с каким несколько дней назад встретили мужчину в военной форме, прибывшего с новой партией будущих парашютистов. Гай, стараясь перекричать музыку, обратился к одному из них:

– Я хочу написать письмо.

– Валяйте. Мне это не помешает.

– А есть у вас такие вещи, как лист бумаги и ручка?

– Я ничего подобного не наблюдаю, а вы?

– Что же вы делаете, когда вам надо написать письмо?

– Меня мой старик так учил: никогда, говаривал, ничего бумаге не доверяй.

Летчики по очереди зевнули. Затем один вышел, а новый вошел.

Гай уселся в кресло и стал ждать. Не напрасно: через час прибыла партия парашютистов, на сей раз во главе с капитаном Фриментлом.

Капитан по работе с личным составом успел применить к Гаеву исчезновению пословицу «Утро вечера мудренее», причем применить два раза. Капитан больше не придавал значения де Сузиным «гипотезам», однако аура зловещей загадочности никуда не делась – явление Гая во фланелевой пижаме и чуть ли не верхом на плешивой щетке застало капитана врасплох. Он бочком приблизился к Гаю.

– Слава богу, вы пришли, – выдохнул Гай. До сих пор никто не обращался к капитану Фриментлу с такою теплотой.

– Нужно обсудить пару вопросов с командиром.

– Вы должны помочь мне выбраться отсюда.

За плечами капитана Фриментла было три с лишним года армейской жизни; не успел Гай перечислить свои претензии, как капитан уже испустил вздох облегчения:

– Это не мое дело. По вопросу выписки из госпиталя обращайтесь к главврачу.

– Нет там никакого главврача. Только санитар, и тот неадекватный.

– Неадекватный санитар не годится. Нужна подпись главврача.

Одиннадцать «клиентов» сидели насупившись. Былое оживление потонуло в страхах. Этот последний прыжок они воспринимали как неприятную и ненужную обязанность. Де Суза заметил Гая и приблизился.

– А, дядя! Рад, что ты здоров и бодр.

Гай уже сделал свое дело – послужил музой для изголодавшегося де Сузиного воображения, помог скоротать скучный день. Больше из его персоны ничего выжать было нельзя. Де Суза хотел сейчас только одного – поскорее прыгнуть и вернуться в Лондон, к своей девушке.

– Фрэнк, я с ума схожу.

– Да, – с готовностью закивал де Суза. – Да-да, сходишь.

– Капитан по работе с личным составом говорит, что ничего не может для меня сделать.

– Он и правда не может. Абсолютно ничего. Ну, дружище, я рад, что ты в порядке. Ладно, кажется, нас в самолет зовут.

– Фрэнк, ты помнишь Джамбо Троттера? Мы еще в казарме вместе были?

– Нет. Веришь – не помню, хоть убей.

– Джамбо бы мне помог. Слушай, Фрэнк, пожалуйста, позвони ему, как только в Лондон вернешься. Расскажи, что со мной случилось и где я нахожусь. Сейчас я тебе телефон запишу.

– А вернусь ли я? Вот какой вопрос в настоящий момент занимает меня более всего. Мы подвергаем жизнь опасности всякий раз, когда поднимаемся в самолет – или, точнее, когда покидаем самолет. Может, завтра я буду лежать на соседней койке, без сознания. Может, я и вовсе буду мертв. Говорят, мы сами роем себе могилу – именно так выразился ведущий инструктор, я только цитирую – так вот, если парашют не раскрывается, парашютист взрывает землю ногами и уходит на глубину в пять футов. Остается только с краев лопатами подгрести, разровнять да притоптать. Я Гилпину постоянно напоминаю о возможности такого исхода. «Та нежная земля нежнейший прах таит». В моем случае «некий уголок средь поля на чужбине»[120] будет навеки англо-сефардский.

– Фрэнк, ты позвонишь Джамбо?

– Если выживу, дядя, обязательно позвоню.

Гай проковылял обратно в палатку.

– Вы не замерзли? – осведомился убежденный отказник.

– Замерз. Как собака.

– А я-то думаю, кто мою щетку взял.

Гай, совершенно измученный, лег. Загипсованная нога, кажется, еще никогда так не болела. Вскоре убежденный отказник принес чаю.

– Я тут добыл вам книжек. В кабинете командира эскадрона, – сказал он и шлепнул на тумбочку два истерзанных иллюстрированных журнала, кои – видимо, потому, что издавались по образу и подобию подростковых юмористических журналов, – носили название комиксов; впрочем, если бы не розничная цена, правильнее было бы именовать их «кошмар за пенни», ибо сюжеты были мерзопакостные – и практически не отличались друг от друга.

Приземлился самолет.

– Это парашютисты? – спросил Гай.

– Вот чего не знаю, того не знаю.

– Прошу вас, не в службу, а в дружбу, сходите, выясните, не пострадал ли кто из ребят.

– Думаете, мне дадут такую информацию? Кстати, они и сами не в курсе. Просто сбрасывают парашютистов с верхотуры и летят себе спокойненько на базу. А уж людей или там трупы наземный личный состав собирает.

Гай принялся листать «комиксы» командира эскадрона.

Таково уж было свойство де Сузы – всюду сеять панику.

* * *

Немного нашлось бы обстоятельств, способных тронуть Джамбо сильнее, нежели известие о том, что алебардщик оказался в лапах военно-воздушных сил. Тот, кто не водил с Джамбо короткого знакомства, никогда бы не заподозрил в нем человека быстрой реакции. В случае с Гаем обычный легкий аллюр Джамбо преобразовался в бешеный галоп. Не только сам Джамбо в автомобиле, с водителем и денщиком, но и главный врач транзитного лагеря в своем автомобиле и со своей свитой, да еще карета «скорой помощи» со всей командой поспешили из Лондона в Эссекс. Все верительные грамоты были предъявлены, вольная подписана кем надо; Гаеву одежду забрали из госпиталя, багаж – из учебного центра, а самого Гая – из палаты интенсивной терапии; он возвратился в Лондон, в свою тихую комнату, прежде чем де Суза, Гилпин и прочие «клиенты» расселись в автобусе, который должен был доставить их в «распределительный центр».

* * *

На следующее утро капитан Фриментл явился к коменданту с обычной пачкой секретных рапортов. Людовик сидел за своим дубовым столом, непривычно свободным от бумаг. Соучастник стольких pensee, стол находился теперь в распоряжении маленького пекинеса; «песинька» отдавал должное усилиям развлечь себя посредством шарика для пинг-понга, шнурка и стирательной резинки.

– Как вы его назовете, сэр? – спросил капитан Фриментл подобострастным тоном, каковой обыкновенно провоцировал вспышку гнева. Впрочем, сегодня комендант был настроен куда как дружелюбно.

– Я много думал об этом. Капитан Клэр назвал свою собаку Фридой. Имя «Фрида» исключается по причине несоответствия пола. Я знал одного пса по имени Кавалерист – но то был пес крупный и совсем иного нрава.

– Может, подойдет какое-нибудь китайское имя?

– Нет, только не китайское, – насупился Людовик. – Оно будет напоминать мне о фонде Леди Крипп[121]. – Он с отвращением посмотрел на принесенные капитаном документы. – Опять работа. До чего же надоело. Ладно, оставьте. – Затем нежно переместил щенка в корзинку и проворковал: – Посиди здесь, а папочка пойдет заработает песиньке ням-нямчик.

Капитан Фриментл отдал честь и удалился. Людовик отыскал нужные бланки и приступил к редактированию.

«Де Суза не вызывает нареканий», – прочел Людовик и смело развернул характеристику: «Вышеуказанный офицер завершил курс обучения вполне успешно. Настоятельно рекомендую к задействованию в боевых операциях».

О Гилпине он написал следующее: «Первоначальный страх был преодолен, хотя и с большим трудом. Рекомендую при окончательном решении принять во внимание твердость характера данного офицера».

Гая он намеренно оставил напоследок. Ведущий инструктор дал крайне лаконичную характеристику: «Слишком стар. Боевой дух – на высоте, здоровье – подкачало». Людовик задумался. Приговор, до которого он дозрел, требовал слов хирургически точных. В детстве Людовика основательно натаскали в Священном Писании; он помнил легенду об Урии Хеттеянине[122], правда, в авторизованной версии. Как ни велик был соблазн использовать в pensee архаизмы, Людовик его поборол. «Незначительный несчастный случай, – написал он, – никоим образом не могущий быть отнесен к слабости, нерешительности либо небрежности вышеназванного офицера, помешал ему завершить курс обучения. Однако вышеназванный офицер проявил столь выдающиеся способности, что я рекомендую немедленно, без дальнейших тренировок, задействовать его в боевых операциях».

Людовик сложил рапорты, сделал на каждом пометку «Совершенно секретно», поместил в конверты и вызвал капитана по работе с личным составом.

– Ну вот, папочка покончил с противной работкой, – просюсюкал он в адрес пекинеса. – А ты было подумал, о тебе позабыли, да, мой сладенький? Ты, верно, ревновал папочку к противным солдатишкам, да?

Капитан Фриментл застал Людовика с пекинесом у самого сердца – из-за пазухи виднелась только светлая мохнатая головенка.

– Я определился с именем, – сообщил Людовик. – Вы, возможно, сочтете его слишком распространенным, однако у меня оно вызывает ярчайшие и горчайшие воспоминания. Моего песиньку зовут Фидо.

* * *

Транзитный лагерь, несмотря на все усилия Джамбо обеспечить Гаю привилегированное положение (в последний год Джамбо стал считать Гая почти сверстником; Гай более не казался Джамбо предприимчивым временным офицером – он казался теперь бывалым алебардщиком, жестоко и несправедливо, как и сам Джамбо, разжалованным, сброшенным со счетов), – так вот, транзитный лагерь был далеко не идеальным местом для человека, прикованного к постели. Когда речь шла об уходе ранним утром в ГУРНО или о возвращении поздней ночью из «Беллами» – тогда да, тогда лагерь был в самый раз. Но попробуй поторчи здесь и день и ночь – да не одну ночь, да не простую ночь, а ночь мучительную, бессонную, с пульсирующей болью и мертвым грузом гипса. В первые двое суток Гай уже само отсутствие музыки и навязчивых услуг убежденного отказника почитал за счастье; потом его охватила беспокойная тоска. Джамбо это заметил.

– Тебе надо больше с людьми общаться, – сказал Джамбо. – Здесь по временам довольно кисло. И женщин практически нет. А штатских и вовсе не пускают. Может, тебя кто-нибудь приютит? Выписаться – раз плюнуть.

Гай стал прикидывать. Артур Бокс-Бендер? Точно не обрадуется. Кёрсти Килбэнок? У нее Вирджиния поселилась.

– Никто меня не приютит, – вздохнул Гай.

– Жалко. А давай я записку в твой клуб отправлю? Может, швейцар даст знать твоим приятелям, и они тебя навестят. Кстати, как нынче колено?

Травма не казалась серьезной – что-то хрустнуло, что-то вывернулось не в ту сторону. Состояние Гая было лишь на йоту хуже, чем после памятного вечера у алебардщиков; только теперь он не мог самостоятельно передвигаться и страдал от боли. Икра и лодыжка отекли под гипсом.

– Пожалуй, без этой штуки я чувствовал бы себя лучше.

– А кто ее налепил?

– Один эскулап на авиабазе.

– Мы тебя мигом избавим, – пообещал Джамбо. – Я прямо сейчас пришлю нормального врача.

И действительно, очень скоро с ножницами явился майор медицинского военного корпуса его величества (не обремененный, в силу своей должности, многочисленными обязанностями) и со знанием дела избавил Гая от оков.

– Полагаю, я правильно поступил, – заметил майор по окончании процедуры. – Мне должны были прислать рентгеновские снимки, но, конечно, не прислали. Вам теперь удобнее?

– Еще бы.

– Ну, да это едва ли не самое главное. Пожалуй, прогревания бы тоже не помешали. Пришлю к вам терапевта с лампой.

Реинкарнация Флоранс Найтингейл так и не появилась. Отек икры и лодыжки слегка уменьшился, зато распухло колено. Гая перестала терзать непрерывная боль – теперь его терзали серии жестоких спазмов при всякой попытке пошевелиться. В целом спазмы были предпочтительнее.

Записка к швейцару «Беллами» незамедлительно дала результат – Гая навестил лейтенант Пэдфилд. Он явился утром, когда большая часть мужчин и женщин в Лондоне изображали видимость деятельности, и принес последний номер «Спасения» и статуэтку мистера Гладстона[123], изготовленную в графстве Стаффордшир; принес он также великолепный букет хризантем, правда, не для Гая.

– Вот, еду в Дорчестер, – пояснил Пэдфилд. – Руби вчера ужасно опростоволосилась. Вообразите, один наш генерал – большой поклонник «Питера Пэна». Так Руби пригласила его на ужин, пообещала, что придет сэр Джеймс Барри. Она и меня позвала, добрая душа. Я еще удивился: надо же, Барри до сих пор жив. Разумеется, он давно умер. Мы его час прождали. Наконец Руби позвонила, чтобы несли ужин, а ей говорят: обслуживание номеров прекращено, и вообще, тревогу объявили, вы что, не слышали. Руби лишь вздохнула: «Подумать только, он в бомбоубежище. По-моему, в его возрасте это как минимум нелепо». Короче, мы остались без ужина. Генерал очень расстроился, да и Руби тоже.

– Да, Лут, нелегко вам живется.

– В Нью-Йорке такое сплошь и рядом происходит. По крайней мере, так мне рассказывали. Потому что все секретари, ведающие приемом гостей, сейчас в Вашингтоне. Вот я и подумал, что цветы…

– Отнесите Руби заодно и мистера Гладстона. Очень мило, что вы хотели меня подбодрить, но сами видите – здесь для него нет подходящего места.

– Думаете, он ей понравится? У нее все безделушки из Франции.

– Ее муж состоял в кабинете Асквита[124].

– Верно. Я позабыл. Тогда другое дело. Ну, мне пора. – Лейтенант мешкал в дверях, вертел керамического Гладстона. – Кстати, Гленобаны многократно выразили вам сочувствие.

– Не знаю никаких Гленобанов.

– А еще вам выражал сочувствие ваш дядюшка Перегрин. В высшей степени знаменательная личность. Знаете, я все-таки склонен считать, что мистер Гладстон не совсем впишется в обстановку гостиной Руби.

– Тогда подарите его Гленобанам.

– Разве они придерживаются либеральных взглядов?

– Наверняка. Они же шотландцы.

– Пожалуй, обменяю-ка я его на горца. Был там, в лавочке, премилый керамический горец.

– По-моему, Гленобаны куда больше обрадуются мистеру Гладстону.

– Ну, может.

Наконец лейтенант Пэдфилд ушел совершать акт милосердия, а Гай остался наедине со «Спасением».

То был как раз тот выпуск, над которым изрядно потрудился малыш Фидо. В печать он ушел куда раньше, чем Эверард Спрус получил Людовикову рукопись. Гай вяло перелистывал страницу за страницей. Он сравнивал журнал с «комиксами» командира эскадрона в плане качества рисунков. Сравнение было не в пользу Спрусова детища. Эверард Спрус, ища расположения марксистов, старался не афишировать своего предпочтения творчества Фрагонара творчеству Леже (предпочтения, могущего дискредитировать верного марксиста) путем отрицания всякого интереса к изобразительному искусству и не без оснований заявлял, что в этом безразличии с ним солидарны все трудящиеся. «Посмотрите на Россию», – говаривал Спрус. Однако когда «Спасение» еще только начинало свой путь, еще до альянса с Россией, министр информации заметил, что с тех пор, как Гитлер объявил о своей любви к фигуративной живописи, защита космополитического авангарда стала патриотическим долгом Англии. Спрус без возражений подчинился, и как результат в журнале появилось «художественное приложение», жертв для коего выбирали Конни с Фрэнки. В настоящем выпуске оно тоже имелось – целых десять мелованных страниц заняли волнистые линии. Гай взялся было за статью эмигрировавшего за океан Парснипа[125], в которой прослеживалось духовное родство Кафки и Клее. Ни об одном, ни о другом, ни о третьем выдающемся человеке Гай до сих пор не слышал.

И тут к нему пришел дядюшка Перегрин.

Как и лейтенант Пэдфилд, дядюшка располагал уймой свободного времени. Он ничего не принес племяннику, поскольку считал, что само его внимание уже есть подарок. Дядюшка Перегрин уселся, не выпуская из рук зонтика и мягкой заношенной шляпы, и посмотрел на Гая с укоризною.

– Совсем себя не бережешь, а ведь ты, Гай, теперь глава семьи.

Дядя Перегрин был пятью годами моложе Джарвиса Краучбека, однако выглядел старше покойного брата – будто неудачный и в неправильном месте хранившийся слепок с той же формы.

Лейтенант Пэдфилд, назвав Перегрина Краучбека знаменательной личностью, выразил единственное в своем роде мнение. Действительно, дядюшка Перегрин имел разносторонние интересы, немало прочел и немало поездил по свету, мог подолгу рассуждать на второ- и третьестепенные темы, со знанием дела коллекционировал каминные безделушки, при папском дворе, где служил, появлялся в великолепном облачении – и, однако, был старательно избегаем даже теми, кто разделял его взгляды и вкусы. Он представлял собою образчик непонятного оцепенения – на таком же оцепенении периодически ловил себя Гай; наблюдавшаяся за дядюшкой мрачная напряженность у Айво достигла масштабов безумия – ужас перед этим безумием дышал в затылок Бокс-Бендеру, читавшему сыновние письма из лагеря военнопленных.

В 1915 году, в первый же свой день в Дарданеллах, Перегрин Краучбек заболел дизентерией в тяжелой форме и до конца войны служил адъютантом губернатора колонии, который регулярно, хотя и тщетно, по телеграфу умолял его отозвать. В двадцатые годы Перегрин в качестве почетного атташе был вхож в дипломатические круги. Ральф Бромптон, тогдашний первый секретарь, назначенный в то же самое посольство, вздумал сделать из Перегрина объект для шуток; увы – насмешки отскакивали от неподражаемой Перегриновой флегматичности как от стенки горох; нечего было и пытаться высечь искру из этой студенистой субстанции. Последние десять лет, после девальвации английского фунта, дядя Перегрин жил в Лондоне, в старомодной квартире неподалеку от Вестминстерского аббатства, где по большим праздникам и в соответствующем облачении принимал участие в службах. Пожалуй, любопытному иностранцу вроде лейтенанта Пэдфилда дядюшка Перегрин действительно казался знаменательной личностью. Имя Перегрина Краучбека стало почти нарицательным; такой человек мог родиться только в Англии и только в свою эпоху.

Война дядюшке Перегрину импонировала. Его всегда отличали умеренность и бережливость – теперь под предлогом войны он с готовностью ограничивал себя в пище и вине, носил старую одежду и менял белье раз в неделю. Бомбежки его не страшили. Он злорадствовал, когда сбывалось очередное его мрачное предсказание относительно иностранной политики. Какое-то время дядюшка Перегрин развлекался тем, что пересылал посылки мирным гражданам, оказавшимся на оккупированных территориях, потом нашел занятие, более соответствующее своим склонностям. В разгаре была операция по сбору макулатуры; граждан увещевали освобождать книжные полки, с тем чтобы в стране появилось сырье для листовок и новых выпусков «Спасения». В министерстве не скоро сообразили, что редкие старинные книги выгоднее продавать, чем перерабатывать. Пусть поздно, но комитет все же был сформирован; лица, ответственные за сохранение двухвекового наследия английской литературы, собирались два-три раза в неделю в бывшем школьном спортзале, сопели над распластанными на полу книгами, щупали переплеты, выбирали, оценивали, отправляли на рынок. Кстати сказать, дядюшка Перегрин выделялся среди этих стариков и старух честностью почти нездешней, однако напропалую пользовался своим преимущественным правом на покупку, какое имеют только владельцы киосков на благотворительных ярмарках. Он неизменно просил коллегу назначить цену книге, которую возжелал; если цена оказывалась для него приемлемая, он платил – и удалялся с добычей. Таким образом, скромная дядюшкина библиотека обогатилась томов на двадцать, не более; но то были истинные сокровища, мечта каждого библиофила. Цены же не отличались от цен полуголодных предвоенных лет.

– О том, что ты здесь, мне сказал один мой молодой американский протеже, – продолжал дядюшка Перегрин. – Ты, быть может, помнишь его – мы как-то шли вместе и встретили тебя. Неважное местечко, – добавил он, критическим взглядом окинув Гаеву комнату. – Раньше я о нем не слышал.

Дядюшка в подробностях расспросил про колено и методы его лечения. Кто лечащий врач? Майор Бленкинсоп? Первый раз слышу. Ты уверен, что он разбирается в коленях? Колени, они, знаешь ли, прековарные, гм, части тела. И дядюшка Перегрин заговорил о травме, полученной им много лет назад, на теннисном корте в «Бордигере».

– Мне попался врач, который ничего в коленях не смыслил. С тех пор возврата к прежнему колену уж не было.

Он взял «Спасение», просмотрел иллюстрации, равнодушно прокомментировал «А, современные» и перешел к государственным делам.

– Шокирующие новости с Восточного фронта. Большевики снова наступают. Немцы, кажется, не способны их остановить. По мне, пусть бы лучше японцы Европу захватили – у них хотя бы есть король и какая-никакая религия. Если верить прессе, мы фактически помогаем большевикам. Безумный мир, господа![126]

Под занавес дядюшка Перегрин спохватился:

– Я ведь зачем пришел? Как ты смотришь на то, чтобы пожить у меня, пока не поправишься? Места более чем достаточно. Служит мне по-прежнему миссис Корнер, и, надо сказать, стряпня ее, вопреки всему, даже и разнообразна. Лифт в исправности – нынче немногие могут похвалиться исправным лифтом. А в соборе один голландец, доминиканец – только не подумай, что я в целом одобряю доминиканцев, – так вот, один доминиканец проводит целую серию конференций на тему Рождественского поста – весьма интересных, кстати. Сам увидишь – ему ход войны тоже не по душе. В общем, давай-ка ты перебирайся ко мне. Я по вечерам почти всегда дома, – добавил дядюшка Перегрин, будто перед этим последним аргументом никто, и Гай в том числе, не мог устоять.

Тот факт, что Гай сразу не отказался – иными словами, согласился, – лишь указывал на степень его меланхолии.

Джамбо организовал карету «скорой помощи». Лифт, как и было обещано, поднял Гая в просторную, темную, заставленную мебелью квартиру, а экономка, миссис Корнер, приняла его как израненного в бою героя.

* * *

А поблизости полковник Грейс-Граундлинг-Марчпоул изучал представленный ему на рассмотрение список.

– Краучбек? – произнес он. – Что у нас по Краучбеку?

– Дело Бокс-Бендера.

– Да, помню. И шотландские националисты.

– И священник в Александрии. С тех пор ничего существенного.

– Он мог потерять связь с Центром. Хорошо, что мы в свое время его не арестовали. Если сейчас пустить Краучбека в Италию, он, пожалуй, выведет нас на неофашистскую сеть.

– Да, но уследить за ним в Италии будет не так-то просто. Восьмая армия не располагает средствами обеспечения безопасности.

– Вы правы. Вопрос требует серьезных размышлений. Впрочем, скорее все же «нет», чем «да».

Полковник написал: «Этот офицер не может быть рекомендован для секретной работы в Италии» – и перешел к де Сузе.

– Член коммунистической партии. Имеет вес. То, что надо.

* * *

Комната, в которой Гаю предстояло провести шесть недель и принять важнейшее решение, во время аренды дядюшкой Перегрином редко бывала занята. Окна выходили на кирпичную стену. Обстановку составляла разрозненная мебель из Брум-Холла. Гай лежал на широкой старинной кровати, украшенной медными шишечками. Явился майор Бленкинсоп, рассеянно осмотрел колено.

– Гм, отек почему-то не спадает. Ничем помочь не могу. Держите ногу в подвешенном состоянии.

Молитвами Джамбо, у Гая был изрядный запас джина и виски. Круг его знакомств за последние четыре года расширился. Уже в первые дни Гая навестили несколько человек, Йэн Килбэнок в их числе. Минут двадцать Килбэнок выдавал обрывочные слухи и наконец произнес:

– Айвора Клэра помните?

– Помню.

– В Бирме он примкнул к чиндитам[127]. Странно, правда?

Гай стал думать, при каких обстоятельствах впервые увидел Айвора – в «Боргезе-Гарденс».

– По-моему, ничего странного.

– До Дальнего Востока слухи не скоро доходят. А может, ему наскучили вице-королевские круги.

– Самопожертвование – это не про Айвора. Да и не про кого, в наше-то время. А вот воля к победе у него всегда была.

– По-моему, таскаться по джунглям с кучкой головорезов и есть высшая степень самопожертвования. Кого он там победить думает, не представляю.

– Было время, когда я обожал Айвора.

– Я так до сих пор обожаю. О его крохотном faux pas[128] на Крите все должны были забыть – и забыли. Меня другое удивляет – сейчас-то почему он героем считается?

По уходе Йэна Гай погрузился в размышления об антитезе между самопожертвованием и волей к победе. Ему казалось, антитеза эта имеет прямое, хотя пока и не облеченное в слова, отношение к его собственному состоянию. Гай перечитал отцовское письмо (он теперь держал его в блокноте): «Господь Бог не становится в позу, не подчеркивает Своего превосходства. Он сохраняет достоинство. Принимает страдания и несправедливости… Количественные критерии неуместны».

В это время в Тегеране проходил конгресс[129], посвященный как раз количественным критериям.

7

В конце первой недели декабря, как свидетельствует История, мистер Уинстон Черчилль пригласил мистера Теодора Рузвельта к Сфинксу. Два влиятельнейших пожилых джентльмена, ободренные уверениями своих советников в том, что немцы капитулируют уже зимой, ходили вокруг египетского колосса и в молчании наблюдали, как смягчаются в вечерних тенях растиражированные черты. Некоторое время спустя то же самое солнце зашло в Лондоне, однако не резкие и бескомпромиссные краски пустыни сопровождали лондонский закат – день угас, словно окурок на мокрой мостовой. В этот час дядюшка Перегрин стоял на пороге своего дома, выражая лицом слабое и тщетное мыслительное усилие (усвоенное, вероятно, с лиц лидеров Свободного Мира), и разглядывал женщину, звонившую в колокольчик.

– Я пришла к Гаю Краучбеку, – сказала женщина.

На лестничной клетке было темно. Из холла тянулся бледный луч. Идея затемнения импонировала дядюшке Краучбеку – он соблюдал правила с преувеличенным педантизмом.

– Гай Краучбек вас ждет?

– Нет. Я только недавно узнала, что он здесь. Вы меня не помните? Я Вирджиния.

– Вирджиния?

– Вирджиния Краучбек. Такое имя я носила прежде.

– Ой. Так это вы, значит? – Сбить дядюшку Перегрина с толку было непросто, но порой, когда его вниманию предлагали новый либо необычный факт, ему требовалось определенное время на усвоение. – Ужасная погода. Надеюсь, вы не промокли?

– Нет, я взяла такси.

– И правильно сделали. Извините, что сразу вас не узнал – здесь темно, вдобавок мы с вами мало общались, разве не так? Вы уверены, что Гай захочет вас видеть?

– Совершенно уверена.

Дядюшка Перегрин закрыл входную дверь и констатировал:

– Я был на вашей свадьбе. А после мы разве встречались?

– Один, от силы два раза.

– Вы уехали в Африку. Потом, по слухам, в Америку. А теперь хотите видеть Гая?

– Да, если можно.

– Проходите сюда. Пойду предупрежу его. – Дядюшка Перегрин провел Вирджинию в гостиную. – Здесь вам не будет скучно, – добавил он, будто настраивая ее на затяжное ожидание. – Если, конечно, вы настоящая ценительница.

И закрыл за собой дверь. Он также не забыл закрыть дверь в комнату Гая, прежде чем полушепотом произнести:

– К тебе пришла молодая женщина. Утверждает, что она твоя жена.

– Вирджиния?

– Да, так она назвалась.

– Ну так впусти ее.

– Ты точно этого хочешь?

– Ужасно хочу.

– Возникнут проблемы – звони. Миссис Корнер ушла, но я буду на посту.

– Проблемы какого рода, дядя?

– Любого. Проблемы любого рода. Тебе ли не знать, что за существа эти женщины.

– А сам-то ты знаешь?

Дядюшка Перегрин с минуту раздумывал и наконец признал:

– Не знаю. Определенно не знаю.

Дядюшка Перегрин вышел, впустил к Гаю Вирджинию и оставил супругов наедине.

Ежедневный туалет давно не вызывал у Вирджинии радостной дрожи, нынче же вечером она и вовсе пережила несколько неприятных минут. Кёрсти уехала – у ее сына в школе был праздник по случаю Дня святого Николая, – и Вирджинии пришлось без спросу взять кое-что из вещей, которые она недавно продала Кёрсти. Беременности пока не было заметно; Гай также не видел ни следа многочисленных перипетий, постигших Вирджинию с момента их последней встречи. Вирджиния устремилась к нему, чмокнула в щеку и проворковала:

– Милый! Сколько же мы не виделись!

– С 14 февраля 1940 года.

– Неужели так долго? Ну и память у тебя.

– Просто это был очень важный день в моей жизни. Скверный день. Переломный, если хочешь… Я слышал о тебе. Ты работаешь в конторе Йэна и живешь в его доме.

– И все? А гадкого тебе ничего не рассказывали?

– Рассказывали.

– О Триммере?

– Да. Я слышал эту историю от Килбэнока.

– Килбэнок говорил правду. – Вирджинию передернуло. – Чего только не случается. Впрочем, все кончено. Тяжело же мне далась эта война. Лучше бы я в Америке осталась. Сначала было забавно, но это быстро прошло.

– Я то же самое чувствую, – подхватил Гай. – Только по другому поводу. За последние два года ничего не случилось, будто и нет никакой войны. Тоска.

– Почему ты не приходил ко мне?

– Во время нашей последней встречи я, если помнишь, выставил себя законченным ослом.

– Ты про это. Люди себя еще и не такими ослами выставляют, можешь мне поверить. Я давно забыла.

– Зато я не забыл.

– Глупыш, – пропела Вирджиния.

Она подвинула стул, закурила и стала заботливо расспрашивать Гая о травме.

– Какой ты смелый. Нет, ты правда ужасно смелый. Надо же, ты прыгал с парашютом. Я и находиться-то в самолете боюсь, что уж говорить о прыжках. – Помедлив, Вирджиния произнесла: – Мне очень жаль, что твой отец умер.

– Я до последнего времени думал, он проживет куда дольше.

– Мне бы хотелось еще раз его увидеть. Правда, он бы вряд ли согласился.

– Он больше не приезжал в Лондон.

Вирджиния впервые с момента прихода оглядела мрачную комнату.

– Гай, что ты здесь делаешь? Йэн с Кёрсти сказали, ты теперь богатый.

– Они забегают вперед. Адвокаты еще хлопочут. Хотя да: мое положение, возможно, и правда скоро улучшится.

– А я вконец разорена, – призналась Вирджиния.

– Вот от кого не ожидал.

– Тебя ждет еще много сюрпризов. Я очень изменилась. Чем бы тебя развлечь? Помнишь, как мы играли в пике?

– С тех пор я не играл. Да и карт дядя Перегрин наверняка не держит.

– Хочешь, я завтра принесу колоду?

– А ты и завтра придешь?

– Конечно. То есть если ты не против.

Прежде чем Гай успел ответить, дверь отворилась, и в проеме возник дядюшка Перегрин.

– Я, Гай, только хотел удостовериться, что ты в порядке.

Чего он ожидал? Занесенного над Гаем кинжала? Сцены совращения? Дядюшка смотрел на Гая и Вирджинию испытующе, как смотрели государственные мужи на Сфинкса – не слишком рассчитывая, что Сфинкс начнет вещать, однако смутно подозревая наличие проблем вне своей компетенции. Вторая причина дядюшкиного вторжения была проще – ему хотелось еще раз взглянуть на Вирджинию. Он в целом не привык к таким посетительницам, Вирджиния же представлялась ему фигурой почти библейской. Начитанный, немало поездивший, превосходно информированный, Перегрин Краучбек, однако, был чужим в этом мире. Он не понимал, что Ральф Бромптон смеется над ним; шутки, во время о́но отпускавшиеся Бромптоном (Вирджиния, дескать, и Блудница в Пурпуре, и роковая женщина, повинная в прекращении рода Краучбеков), принимались Перегрином за чистую монету. Нет, ему было не дано прочесть бледный, однако нестираемый автограф упадка, деградации и отчаяния, столь хорошо заметный более острому глазу. Проводив Вирджинию к Гаю, Перегрин и не думал снова браться за книгу. Он стоял у камина и размышлял об увиденном. А вернулся, чтобы убедиться в правильности первого впечатления.

– К сожалению, не могу предложить вам коктейль.

– Какой коктейль, о чем вы говорите.

– У Гая обычно водится джин.

– Был, да весь вышел, – отозвался Гай. – Теперь надо ждать Джамбо.

Дядюшка Перегрин стоял как зачарованный, не в силах сдвинуться с места. Наваждение разрушила сама Вирджиния.

– Мне пора бежать, – сказала она, хотя дел у нее не было никаких. – Но я не надолго прощаюсь. Теперь я знаю, что тебе нужно: карты и джин. Ничего, если за них платить придется?

Дядюшка Перегрин проводил ее до дверей, потом до лифта, потом долго стоял с ней на погруженном во тьму крыльце и смотрел в сырую ночь.

– Я за вас волнуюсь. Взяли бы такси.

– Мне на Итон-террас. Пройдусь, подышу воздухом.

– До Итон-террас далеко. Давайте я вас провожу.

– Не будьте идиотом. – И Вирджиния сделала шаг под дождь. – Завтра увидимся.

До Итон-террас действительно было далеко. Вирджиния шла бодрым шагом, на перекрестках пускала в дело электрический фонарик. Несмотря на отвратительную погоду, в каждом дверном проеме обнималась парочка. Ни Йэн, ни Кёрсти дома еще не было. Вирджиния повесила пальто сушиться, постирала нижнее белье, открыла шкаф, где, она знала, Йэн держит снотворное. Кёрсти в снотворном никогда не нуждалась. Вирджиния проглотила две таблетки и спала как бревно, меж тем как сирены вопили о «беспокоящем налете», впрочем, отдаленном и потому неопасном.

А на Карлайсл-плейс дядюшка Перегрин снова прошел к Гаю.

– Видимо, нынче это обычное дело, когда разведенные супруги остаются в дружеских отношениях, – предположил он.

– Это было так давно, вдобавок в Соединенных Штатах, – отозвался Гай.

– И она там долго жила, верно? Тогда все ясно. Как теперь ее фамилия?

– Трой, кажется. По крайней мере, при нашей последней встрече она была Трой.

– Значит, миссис Трой.

– Да.

– Странная фамилия. Ты уверен, что именно «Трой», а не «Тройт»? С нами по соседству живет семья Тройт.

– Нет, точно Трой. Я запомнил по аналогии с Еленой Троянской.

– Ах вот как! – воскликнул дядюшка Перегрин. – Ну конечно. В точку. Елена Троянская! Замечательная в своем роде женщина. Кстати, что она имела в виду, когда говорила о плате за джин и карты? Разве она не богата?

– В данный момент скорее бедна.

– Какая жалость. А с виду не скажешь. По крайней мере, я бы не сказал.

На следующий вечер Вирджиния обратилась к дядюшке Перегрину по имени; он сдержался и проследовал за ней к Гаю. Пронаблюдал, как она распаковывает корзинку, достает джин, бальзам и колоду игральных карт. Дядюшка Перегрин настоял на том, чтобы самому заплатить Вирджинии; казалось, эта сделка доставляет ему специфическое удовольствие. Он прошел в буфетную и принес бокалы. Сам дядюшка ни пить, ни играть не стал, зато не сводил глаз с Гая и Вирджинии, будто перед ним разворачивалось захватывающее действо. Когда наконец он оставил их наедине, Вирджиния произнесла:

– Нет, ну что за душка. Почему мы раньше с ним не общались?

Вирджиния стала приходить ежедневно, то на полчаса, то на пару часов; ее визиты очень органично вписались в бессобытийное Гаево существование, и вот он уже предвкушал их, ждал, радовался. Вирджиния вела себя в точности как всякая заботливая жена, навещающая прикованного к постели мужа. Наедине они с Гаем оставались редко – дядюшка Перегрин взял на себя хлопотную роль добросовестной дуэньи. В воскресенье Вирджиния пришла с утра и, пользуясь дядюшкиным отсутствием (он был в соборе), спросила:

– Ты уже решил, что станешь делать, когда война кончится?

– Нет. По-моему, строить планы рановато.

– Говорят, немцы капитулируют где-нибудь к концу зимы.

– Не верю. Но даже если и так, капитуляция Германии спровоцирует уйму других проблем.

– Ох, Гай, ну и пессимист же ты. Запомни: лучшее всегда впереди. Если бы я в это не верила, я бы и жить не смогла. Кстати, какое состояние ты унаследовал?

– Отец оставил что-то около двухсот тысяч фунтов.

– Боже праведный!

– Половина причитается Анджеле, треть – правительству. Несколько лет нам придется выплачивать содержание папиным протеже. Еще деньги с аренды Брум-Холла – сотни три, наверно.

– И каков чистый доход?

– Две тысячи, но сразу столько не будет.

– Скажем так, не мечта скупердяя.

– Далеко не мечта.

– Однако лучше, чем рыбьим хвостом по физиономии получить. Плюс кое-что у тебя было. Кстати, есть же еще дядюшка Перегрин и его капитал. Он тебе достанется?

– Не знаю. Наверно, дядя уже все завещал детям Анджелы.

– Ну, это можно изменить, – подытожила Вирджиния.

В тот день к обеду был фазан. Миссис Корнер, до сих пор никак не комментировавшая своего отношения к визитам Вирджинии, накрыла обеденный стол на два прибора. Гай ел в постели, рискуя опрокинуть поднос, в то время как Вирджиния с дядюшкой Перегрином засиделись наедине в столовой.

На десятый день дядюшка Перегрин не возвращался домой до семи часов. Вирджиния уже уходила, когда он возник на пороге. Дядюшкин взгляд выдавал наличие очередной светлой мысли.

– Мы сегодня не виделись, – произнес дядюшка.

– Мне вас не хватало.

– Я подумал, возможно, по счастливому стечению обстоятельств, вы свободны нынче вечером. Если это так, я бы хотел сводить вас куда-нибудь.

– Я свободна как ветер, – отвечала Вирджиния. – Очень мило с вашей стороны.

– Куда бы вам хотелось? К сожалению, я нечасто хожу по ресторанам и не слишком разбираюсь. Правда, есть один рыбный ресторанчик напротив вокзала «Виктория» – там я почти свой.

– Можно пойти к Рубену, – предложила Вирджиния.

– Не уверен, что знаю, где это.

– На Рубеновом заведении ты разоришься, – подал голос Гай.

– Неужели, – промямлил дядюшка, устрашившись нарушения правил хорошего тона. – Я бы воздержался от обсуждения подобных тем в присутствии моей гостьи.

– А чем плоха тема? – пропела Вирджиния. – Гай совершенно прав. Я просто назвала самый уютный ресторан, вот и все.

– Местечко, о котором я говорил, тоже очень уютное. А еще оно всегда поражало меня как воплощение умеренности.

– Умеренности? Боже мой! Кажется, я ни разу в жизни не была в заведении, где поклоняются умеренности. Какая прелесть.

– Вдобавок, если уж ты позволил себе коснуться низкой темы, – тут дядюшка Перегрин взглянул на племянника с укоризною, – замечу, что это заведение не из разряда дешевых.

– Ну так что же мы стоим? Пойдемте скорее! – воскликнула Вирджиния.

Гай проводил их взглядом. Пара была нелепая, однако, помимо усмешки, вызвала у Гая раздражение. Если Вирджиния нынче свободна как ветер, значит ее место подле него, думал Гай.

В ресторан они пошли пешком. Было темно и сыро. Вирджиния взяла дядюшку Перегрина под руку. На перекрестках и поворотах он, в соответствии с некими пронафталиненными правилами, пытался стать по другую сторону от Вирджинии, с тем чтобы предполагаемый удар автомобиля пришелся на него, однако Вирджиния не ослабляла хватку. Вскоре они нашли рыбную лавку и поднялись по боковой лестнице в ресторан. Далекая от пафоса обстановка, рассчитанная на публику понимающую, Вирджинию не впечатлила. Зала, длинная, скудно меблированная и освещенная лампами под розовыми абажурами в стиле короля Эдуарда, уходила во тьму. Перегрин Краучбек уронил свои видавшие виды пальто и шляпу на руки ископаемого швейцара, вручил ему зонт и, запинаясь, произнес:

– Полагаю, вы желаете, гм, что называется, вымыть руки, и вообще прихорошиться, так вот, дамская комната, если не ошибаюсь, наверху.

– Спасибо, не желаю, – отрезала Вирджиния и, пока они шли к столику, добавила: – Перегрин, вы когда-нибудь приглашали девушек на ужин?

– Разумеется.

– Кого именно? И когда?

– С тех пор прошло немало времени, – уклонился дядюшка Перегрин.

Они заказали устриц и тюрбо. Вирджиния заявила, что хочет портера. И начала разговор:

– Перегрин, почему вы не были женаты?

– Потому что я младший сын. В мое время младшие сыновья не женились.

– Чушь. Я знаю уйму женатых младших сыновей.

– Землевладельцы считали такие поступки вольнодумством, если, конечно, в невестах не ходила богатая наследница. Младшему сыну наследства не полагалось, разве что деревенька какая-нибудь, которую следовало возвратить семье, иными словами, племянникам – товарищам по несчастью, если можно так выразиться. Младшие сыновья необходимы на случай, если глава семьи умрет молодым. А в Первую мировую от них и подавно была сплошная польза. Пожалуй, мы, Краучбеки, в определенном смысле несколько старомодны.

– Вам когда-нибудь хотелось жениться?

– Вообще-то нет.

Прямые, сугубо личные вопросы Вирджинии ничуть не раздражали дядюшку Перегрина – он от природы был невозмутим. До сих пор никто, сколько ему помнилось, не выказывал такого интереса к его особе. Новые ощущения дядюшке Перегрину нравились; он не захотел прекратить эксперимент, даже когда Вирджиния стала настырнее.

– Зато у вас, наверно, хватало любовных приключений?

– Бог с вами, все как у всех.

– Но вы ведь не голубой.

– Как вы сказали – голубой?

– Я имела в виду, вы ведь не гомосексуалист?

И даже это заявление не вызвало дядюшкиного замешательства. Он от силы пару раз слышал слово «гомосексуалист» от мужчин и ни разу от женщин. Однако в прямоте Вирджинии было нечто детское, внушающее симпатию.

– Боже сохрани. Кстати, к вашему сведению, это слово пришло к нам из греческого, а вовсе не из латыни, как некоторые ошибочно полагают.

– Я знала, что вы правильной ориентации. Это сразу видно. Я просто хотела вас подразнить.

– На эту тему меня еще никто не дразнил. Водил я знакомство с одним дипломатом, о котором болтали, что он гомосексуалист. Чего только не наговорят про человека. А он, между прочим, до посла дослужился. Будь он действительно гомосексуалистом, разве бы его выдвинули на такой пост? Наверно, на дурные мысли окружающих наводили тщеславие и щегольство моего знакомого.

– Перегрин, вы хоть раз были в постели с женщиной?

– Да, – без запинки отвечал дядюшка Перегрин. – И не один, а целых два раза. Правда, я обычно об этом не распространяюсь.

– А вы распространитесь.

– Первый раз это случилось, когда мне было двадцать, второй – когда мне было сорок пять. Особого удовольствия я не получил.

– Расскажите о ваших женщинах.

– Речь идет об одной и той же женщине.

В последние несколько лет непринужденный смех Вирджинии, смех, который прежде был едва ли не главным ее оружием, слышался нечасто. Она откинулась на спинку стула и расхохоталась; звонкий, непосредственный, веселый и чуточку издевательский, ее смех нарушил чинную тишину ресторанчика. На Вирджинию стали оборачиваться; все лица выражали симпатию и зависть. Вирджиния подалась вперед и судорожно схватила дядюшкину руку. Не в силах слова вымолвить, она тискала его костлявые пальцы, пока наконец не выдохлась. И тут дядюшка Перегрин ухмыльнулся. Прежде он никогда не имел успеха. В свое время он бывал на вечеринках; там смеялись, почти так же, как Вирджиния. Перегрин Краучбек не смеялся. Сейчас он тоже толком не понял, чем заслужил награду, но остался ею чрезвычайно доволен.

– О Перегрин, – со своей неподражаемой прямотой выдохнула Вирджиния, – вы прелесть.

Дядюшка Перегрин не убоялся испортить триумф пространным рассуждением.

– Знаю, многие мужчины только и делают, что заводят интрижки, – начал он. – У некоторых это в крови. Без женщин им жизнь не мила. Но есть и другие – и их тоже хватает, хотя вы, Вирджиния, осмелюсь предположить, с такими не сталкивались – так вот, этим-то любовных приключений как раз не надо, однако они считают, раз другие повесничают, значит и они должны. И вот бедолаги чуть ли не весь свой век домогаются женской любви, без которой на самом деле прекрасно могут обойтись. А сейчас я вам кое-что скажу – наверняка для вас оно в новинку будет. Мужчина, пока молод, повесничает напропалую; потом достигает моего возраста и обнаруживает, что больше не хочет крутить романы, да и не может, если уж на то пошло. И вот вместо того, чтобы радоваться заслуженному отдыху, что он делает? Он начинает горстями глотать пилюли, которые должны пробудить интерес к противоположному полу. Я об этом в клубе слышал.

– В «Беллами»?

– Да. Вообще-то, я нечасто в клуб хожу, разве только газетку почитать. Очень уж там шумно стало. Меня внесли в список, когда я был еще юношей, вот я и плачу с тех пор взносы, сам не знаю зачем. У меня и приятелей-то там нет. Так вот, недавно я слышал разговор двух джентльменов примерно моего возраста – они обсуждали, какой врач скорее и эффективнее поможет вновь обрести аппетит к любовным утехам. Оказывается, существует целый комплекс дорогостоящих процедур. В голове не укладывается, верно?

– Я знавала одного человека по имени Огастас. Он то же самое делал.

– Вот как? И он вам об этом рассказывал? Невероятно.

– По-моему, это не предосудительнее предобеденной прогулки.

– Нет, предосудительнее. Потому что это Неправильно.

– Неправильно с точки зрения вашей религии?

– Конечно – с какой еще точки зрения тот или иной поступок может считаться неправильным? – вопросил дядюшка Перегрин (в глазах светилась неподдельная наивность) и продолжал рассуждения о проблеме полов: – Тут еще один аспект присутствует. Достаточно взглянуть на мужчин, измотанных женским вниманием, и станет ясно: смысла в этом немного.

Но Вирджиния уже не слушала. Она принялась сооружать в тарелке миниатюрную пагоду из устричных раковин. Не поднимая взора, Вирджиния произнесла:

– Я вот подумываю, не принять ли католичество.

Мы уже говорили, что привести дядюшку Перегрина в замешательство было непросто; исключение следует сделать для внезапного приступа досады, который постиг его при словах Вирджинии. Один из признанных плюсов безбрачия – это право беседовать с привлекательной женщиной о капризах плоти; говорить без обиняков, называть вещи своими именами. Дядюшка Перегрин прежде не имел такой возможности; сейчас он получал огромное удовольствие. А Вирджиния взяла да и опустила нож гильотины.

– Вот как! – опешил дядюшка. – Зачем?

– Разве вам не кажется, что это было бы правильно?

– Смотря какие цели вы преследуете.

– Разве это не было бы правильно вне зависимости от целей?

Официант, прежде чем забрать у Вирджинии тарелку, с неудовольствием разрушил устричный храм.

– Разве вступление в католичество – уже само по себе не хороший поступок? – не отставала Вирджиния. – Что ж вы замолчали? Я вас шокировала? Чем? Католичество называют религией грешников; по крайней мере, я на эту тему немало слышала.

– Я ничего подобного не говорил, – открестился дядюшка Перегрин.

Официант принес тюрбо.

– Разумеется, если вы не хотите это обсуждать…

– Я недостаточно подкован в данном вопросе, – отрезал Тайный Камергер, Рыцарь Набожности, Краса и Гордость Монархического Ордена Святого Иоанна Иерусалимского. – Лично для меня словосочетание «новообращенный католик» – это почти оксюморон.

– Оставьте ваш снобизм! Вспомните о леди Плессингтон. Она ли не столп?

– С Элоизой Плессингтон я всегда остерегался касаться темы религии. И вообще, Элоиза приняла католичество, когда вышла за католика.

– Именно.

– А вы, дорогуша, когда выходили за Гая, католичества не приняли.

– По-вашему, в противном случае для нас с Гаем все могло быть иначе?

Некоторое время дядюшка Перегрин мысленно противопоставлял собственную, на теоретических знаниях основанную, веру в божественную милость и результаты собственных же наблюдений за мужчинами и женщинами, которых знавал; наблюдений отстраненных и потому беспристрастных. Противопоставления вылились в неновое «Я недостаточно подкован в данном вопросе».

Повисло молчание. Дядюшка Перегрин весьма расстроился, что разговор принял именно такой оборот; Вирджиния прикидывала, как бы дать очередной толчок в этом направлении. Они съели тюрбо. Кофе был подан прежде, чем убраны тарелки. В те дни обслуга всячески старалась намекнуть, что нечего рассиживаться за столиками. Наконец Вирджиния произнесла:

– Видите ли, Перегрин, я очень надеюсь на вашу поддержку в одном моем начинании. Я немало поездила по свету, повеселилась – пора и честь знать. Вот подумываю, не вернуться ли к мужу.

– К мистеру Трою?

– Нет, что вы. К Гаю. В конце концов, именно Гай – мой настоящий муж, разве нет? Отсюда и мое желание принять католичество. Ведь Католическая церковь не признает разводов. Наверно, нам придется пойти в какое-никакое учреждение, как-нибудь снова зарегистрироваться, но на самом-то деле в глазах Господа мы уже женаты – по крайней мере так Гай сказал.

– Когда – вот сейчас?

– Нет, с тех пор прошло сколько-то времени.

– Думаете, он хочет снова быть с вами?

– Скоро захочет, голову даю на отсечение.

– Что ж, – молвил дядюшка Перегрин, – тогда другое дело. – Взгляд его выражал мировую скорбь. – Значит, вы приходили, чтобы на Гая посмотреть?

– Конечно. А вы что подумали?.. Боже мой, Перегрин, неужто вы решили, что у меня виды на вашу особу?

– Эта мысль меня посещала.

– То есть вы рассчитывали, что сможете по третьему разу… – Вирджиния употребила глагол, тогда еще непечатный, который, впрочем, вопреки своей вневременной непристойности, нимало не покоробил дядюшку Перегрина. Напротив – из уст Вирджинии он прозвучал для дядюшки сладкою музыкой. Новый приступ смеха был на подходе – Вирджиния казалась особенно озорной и дьявольски привлекательной.

– Пожалуй, что и рассчитывал.

– Но ведь это было бы Неправильно, разве нет?

– В высшей степени Неправильно. Не то чтобы я лелеял мечту, однако отделаться от нее не мог, даже когда книгами своими тешился. Вирджиния, переезжайте ко мне, живите в комнате Гая. Вряд ли у миссис Корнер возникнут возражения. В конце концов, вы моя племянница.

Вирджиния снова расхохоталась. Кажется, никогда еще ее смех не звучал столь маняще.

– Душка Перегрин. Вы, видно, думаете: «Ничего, я не внакладе – зато на пилюлях сэкономлю». Ну, на тех, что ваши приятели из «Беллами» горстями глотают.

– Если вы снова будете женой Гая – конечно, – с рыцарской любезностью отвечал дядюшка Перегрин.

– Как мило с вашей стороны. Вы ведь мой смех на свой счет не принимаете?

– Ни в коем случае.

– Как только захотите попробовать, я к вашим услугам.

Улыбка сползла с постного, морщинистого Перегринова лица.

– Нет, тогда уж будет не то. Теперь, после того как вы вслух предложили, мне неловко.

– Господи, неужели я все испортила?

– К сожалению. У меня ведь дальше невинных фантазий дело бы не пошло. А вы так обыденно о таинствах говорите. Я уж размечтался, как вы поселитесь в моем доме. Просто будете рядом – ничего более.

– Да, но мне-то нужен муж, – возразила Вирджиния. – А вы эту перспективу даже не рассматриваете.

– Все равно это невозможно.

– Опять из-за вашей веры?

– Разумеется.

– Значит, остановлюсь на Гае. Теперь вы понимаете, почему я хочу принять католичество? Потому что тогда Гай не отвертится.

– Отвертится, если цель себе поставит.

– Вы ведь знаете Гая. Не поставит он себе никакую цель.

– На самом деле я почти не знаю своего племянника, – не без брюзгливости отвечал дядюшка Перегрин.

– Но вы ведь мне поможете? Когда до дела дойдет, скажете Гаю, что это его долг?

– Вряд ли Гай станет со мной советоваться.

– А вдруг станет? И потом, надо же будет еще Анджелу обработать.

– Нет, голубушка моя, – отрезал Перегрин Краучбек. – От меня вы помощи не дождетесь.

Таким образом, вечер не оправдал ни ожиданий Вирджинии, ни ожиданий дядюшки Перегрина. Дядюшка проводил Вирджинию до дверей дома Килбэноков. Она поцеловала его на прощание – впервые за все время. Он приподнял шляпу (жест остался незамеченным в темноте), расплатился с таксистом и поплелся домой, где обнаружил Гая за книгой.

– Хорошо время провел? – спросил Гай.

– В этом ресторане всегда хорошо, насколько вообще может быть хорошо в наши дни. Ужин обошелся в два с лишним фунта, – добавил дядюшка – он еще не оправился после надругательства над своей бережливостью.

– Вообще-то, я имел в виду, понравилось ли тебе.

– И да и нет. Пожалуй, скорее нет.

– Мне показалось, что Вирджиния в большом затруднении.

– И да и нет. Пожалуй, скорее да. Она без конца смеялась.

– Так это же добрый знак.

– И да и нет. Гай, я должен тебя предупредить. У этой девушки имеются Виды.

– На тебя, дядя?

– На тебя.

– Ты уверен?

– Она сама сказала.

– И ты решил, что надо и меня просветить?

– В нынешних обстоятельствах – да.

– А почему не «и да и нет»?

– Потому что просто да.

* * *

Еще на дипломатической службе сэр Ральф Бромптон научился уклоняться от скучных обязанностей и увеличивать собственный вес путем проникновения в сферы, строго говоря, к нему никакого отношения не имеющие. В условиях тотальной войны межведомственные границы расплылись, и сэр Ральф мог практически беспрепятственно кочевать из конторы в контору и из комитета в комитет. Руководство ГУРНО и в мыслях не допускало, чтобы какое-нибудь постановление было принято без него. Чиновники, занятые высокими материями, с готовностью уполномочивали сэра Ральфа слушать и говорить от их имени, а потом докладывать им, что происходит в мире их непосредственных подчиненных, в сферах не столь, но все же достаточно высоких, чтобы наворотить дел.

Более всего сэра Ральфа заботило Освобождение. Где бы ни бывала обнаружена попытка покушения на целостность христианского мира (обнаруживали ее, после долгих поисков, сотрудники сфер, малость не дотягивающих до Кабинетных и Штабных высот), там вскорости объявлялся и сэр Ральф.

Однажды утром, незадолго до Рождества, в конторе, вполне независимой от ГУРНО, сэр Ральф Бромптон вел непринужденный разговор на тему взаимодействия с балканскими террористами. Человеку, с которым и на территории которого беседовал сэр Ральф, звание бригадира присвоили весьма неожиданно, путем публикации соответствующего извещения в армейском бюллетене. Обязанности его были столь же расплывчаты, сколь и обязанности сэра Ральфа, и для краткости назывались координированием. На протяжении своей карьеры сэр Ральф периодически обнаруживал отдельных своих коллег, а позднее и подчиненных, завербованными секретными службами. Неизвестные личности, явно не военные, предъявляли удостоверения и пользовались диппортфелем и шифровальной. Сэр Ральф с блеском игнорировал их деятельность. Теперь, вновь призванный с заслуженного отдыха, он находил странное удовольствие в том, чего прежде чурался. Сэр Ральф с бригадиром добирались до вершины разными путями; пути их ни разу не пересеклись. На сэре Ральфе красовался твидовый пиджак в елочку (зимою в Лондоне в мирное время сэр Ральф ни за что бы его не надел), черные штиблеты поблескивали на его узких стопах. Он сидел, закинув ногу на ногу, и курил турецкую сигарету. Бригадир свою форму купил готовой. Пуговицы начистить не озаботился. Носил пояс из ткани. Пухлый торс его не украшала ни единая ленточка. Вставные челюсти явно не привыкли держать курительную трубку. Сэра Ральфа и бригадира связывала всего одна ниточка, бесцветная, зато прочная – общие политические симпатии.

– Как хорошо, что теперь Освобождение Балкан контролируется отсюда, а не из Каира.

– И не говорите. Эти эмигранты-роялисты практически развалили нашу структуру на Ближнем Востоке. Надежных людей раз-два и обчелся. Остальным придется искать более подходящее занятие.

– В Исландию их направим?

– Исландия идеально подойдет.

Принесли списки претендентов на участие в Миссии Взаимодействия.

– На де Сузу отличная характеристика из парашютной школы.

– Да. Как вы думаете, может, не стоит такими ценными кадрами с самолетов разбрасываться? Он бы нам здесь пригодился.

– Не волнуйтесь, не разбросаемся. Де Суза отлично справится. Так, с Гилпином мы просчитались. Посмотрите, что про него пишут. Вот его-то и будем использовать здесь, пока штаб в Италии не создадим.

– Если мы забросим наших парней в Италию, как их там контролировать? Над ними другие командиры будут. Нас, конечно, признали на высшем уровне, однако нам по-прежнему приходится работать исключительно с младшими офицерами. А нам нужны сторонники среди обычных солдат, числящихся в том или ином полку, и на второстепенных постах. Смотрите, капитана Краучбека вычеркнули. А я ведь его знаю. И по-моему, он идеально нам подходит – католик средних лет, политической деятельностью никогда не занимался, алебардщик, хороший послужной список, отличный рапорт из парашютной школы.

– Вероятно, Краучбек ненадежен.

– Почему?

– Кто же вам открытым текстом напишет почему? Пишут просто: не годен для работы на севере Италии.

– Падок на женщин?

– Вряд ли.

Повисла пауза, во время которой сэр Ральф размышлял о тупости и самодовольстве служб безопасности. Поразмыслив, он уточнил:

– Краучбек не годен только для севера Италии?

– Так сказано в рапорте.

– Значит, если заслать его на Балканы, возражений у секретных служб не возникнет?

– Судя по рапорту, не возникнет.

– По-моему, Краучбек с де Сузой смогут неплохо работать в паре.

* * *

Много лет подряд Рождество нагоняло тоску на Перегрина Краучбека и ему подобных. В низших классах холостяков, к примеру, вовсе нет – разве что такие, которые посвятили себя религиозному служению либо погрязли в пороках. Перегрин был холостяк по натуре – календарь не мог похвалиться днем, менее приятным для Перегрина, чем праздник Рождества Христова. Перегрин-дитя, то есть непосредственный получатель подарков и поглотитель питательных и практически безвкусных яств, ждал Рождества и радовался ему. Однако дитя развилось – если, конечно, к Перегринову своеобразию можно применить слово «развитие» – в юношу. В ранней молодости, когда центр праздника в Брум-Холле сместился на племянницу и племянников Перегрина, он стал искать убежища за границей. После Первой мировой войны в осиротевшую семью вошел Артур Бокс-Бендер; Айво умер, зато теперь в детской резвились дети Бокс-Бендера. Постепенно Брум-Холл опустел, рождественские семейные сборища отошли в прошлое. Дядюшка Перегрин по этому поводу не роптал. Однако между Первой и Второй мировыми, в год не слишком давний и вполне восстановимый по книге посетителей (казавшийся, впрочем, теперь глубокою древностью), у дядюшки Перегрина вошло в привычку и даже стало традицией отмечать Рождество с дальней родственницей матери, дамой старше его, по фамилии Скроуп-Уэлд, жившей в сельской, как ни странно для промышленного Стаффордшира, местности. Дом был просторный; радушие, проявленное к дядюшке Перегрину в его первый приезд, чрезмерное; одним нелюбимым холостяком средних лет больше, одним меньше – значения для хозяев не имело, с духом двадцатых вразрез не шло. Кстати, Перегрина Краучбека сразу прозвали «старым Краучем», несмотря на его молодость, по сравнению с хозяевами. В большинстве английских домов одинокий родственник традиционно считается частью рождественского убранства.

Мистер и миссис Скроуп-Уэлд умерли, места стариков заняли сын и невестка; сократилось число слуг и число гостей, но на Рождество неизменно подавали дядюшку Перегрина. В 1939 году значительную часть дома выделили под детский приют; Скроуп-Уэлд был со своим полком за границей; его жена осталась с тремя детьми, четырьмя комнатами и няней. Однако Перегрин Краучбек получил приглашение – и принял его. «Просто есть традиции, которые следует соблюдать, несмотря ни на что, – сказала миссис Скроуп-Уэлд. – Война – не повод забыть о милосердии».

История повторилась в 1940-м, 1941-м и 1942-м. Дети стали возмущаться в открытую.

– Мама, выходит, дядя Перри будет портить нам Рождество каждый раз, пока не умрет?

– Да, зайка. Он был добрый друг твоей бабушки, к тому же родня. Если мы его не пригласим, он очень-очень огорчится.

– А по-моему, он и у нас очень огорчается.

– Рождество, милый, часто наводит пожилых людей на грустные мысли. Дядюшка Перегрин вас всех обожает.

– Меня он точно не обожает.

– И меня.

– И меня.

– Он нам хоть наследство оставит?

– Франсес, как тебе не стыдно такие вопросы задавать? Конечно, не оставит.

– Все равно, я хочу, чтоб он поскорее умер.

Перегрин же, покидая Лондон всякий раз на следующий день после Дня подарков, думал: «Вот, и в этом году долг почти выполнен. Они ужасно огорчатся, если я не приеду».

Эта же мысль посетила дядюшку и в 1943-м. Он тянул до последнего. В переполненный поезд сел в сочельник. Дядюшка Перегрин прежде всегда привозил на гостинец страсбургский пирог. Теперь в магазинах было пусто. Пришлось взять увесистый, красочный викторианский альбом, спасенный от участи выводка листовок.

В тот вечер они, как всегда, посетили мессу. Непосредственно в Рождество, по заведенному обычаю, пошли в библиотеку, которая теперь служила общей комнатой для «помощников». Хозяйка растрогалась при виде веточек падуба, размещенных на книжных полках и за картинными рамами. Прежде чем сесть за праздничный стол, они выпили с «помощниками» шерри. К обеду была индейка, незаконно содержавшаяся на продуктовом пайке вместо подножного корма.

– Неудобно есть индейку в столь узком кругу, – как бы оправдываясь, заметила миссис Скроуп-Уэлд. – А что делать? С «помощниками» поделиться – так их слишком много. А вторую откормить у нас возможности не было.

Дети ели до отвала. Перегрин с няней едва притронулись к преступной птице. В тот вечер для «эвакуированных» в холле была елка. Назавтра дядюшка Перегрин, как обычно, отправился на мессу. Он шел пешком, по слякоти, выдыхая пар в зябкое утро. Миссис Скроуп-Уэлд нужно было проследить за дойкой и вплотную заняться завтраком. Одна из «помощниц» успела в церковь раньше Перегрина Краучбека. Возвращались они вместе. Женщина сказала:

– Наверно, следующее Рождество я буду уже не здесь справлять.

– Вы надеетесь на это?

– Ну, всякий надеется, что наконец мир подпишут. А я просто имела в виду, что не представляю, где буду находиться и что делать на следующее Рождество. Я, видите ли, как-то свыклась с войной.

Позднее Перегрин долго выгуливал по слякоти свою хозяйку. Миссис Скроуп-Уэлд произнесла:

– Знаете, о том, как мы в прежние годы справляли Рождество, только ваше присутствие и напоминает. Славно, что вы всегда к нам приезжаете. Очень трогательная преданность. Тем более что дорога нынче такая утомительная. Как вы думаете, скоро все пойдет по-старому?

– О нет, – отвечал Перегрин Краучбек. – По-старому никогда не пойдет.

* * *

Тем временем Гай с Вирджинией были в Лондоне. Вдвоем. Вирджиния произнесла:

– Слава богу, ГУРНО не имеет глупой привычки справлять Рождество отдельно для сотрудников.

– В Полку алебардщиков нас заставляли ходить на мессу с сержантами, а сержанты пытались нас напоить. А в некоторых полках, говорят, офицерам за ужином приходится прислуживать солдатам.

– Да, я фотографии видела. Что, Перегрин уехал?

– Он всегда на Рождество уезжает. К одним и тем же людям. Он тебе что-нибудь подарил?

– Ничегошеньки. Я еще думала: подарит – не подарит. Наверно, просто не придумал, какой подарок будет уместен. После нашего с ним рыбного ужина Перегрин как-то охладел.

– Мне он сказал, что у тебя Виды.

– На него?

– На меня.

– Ну да, ну Виды, – не стала отпираться Вирджиния. – Зато у Перегрина были виды на меня.

– Серьезно?

– Какое там «серьезно»! У вас, у Краучбеков, одна проблема – вашему роду пришел декаданс.

– Декаданс, Вирджиния, прийти не может. Ты, верно, хотела сказать – конец? Надо называть вещи своими именами.

– Нет, я хотела сказать «декаданс» – звучит не так фатально. А тебе все бы ошибки искать. Перегрин вот тоже мне чуть ли не целую лекцию прочитал на тему, из латыни или из греческого слово «гомосексуалист».

– Ты что же, с ним о гомосексуалистах говорила? Зачем? Но ты хотя бы не считаешь его гомосексуалистом?

– Не считаю. Просто, по-моему, вы, Краучбеки, все до одного слишком рафинированные, потому и в постели как ледышки.

– Одно из другого не вытекает. Вспомни хоть Тулуз-Лотрека.

– Черт возьми, Гай, до чего же ты строптивый – никак тебя не укротить.

Разговор сильно смахивал на тяжеловеснейший диалог из тяжеловеснейшей салонной пьесы. И Гаю, и Вирджинии было не по себе.

– Вы вымираете. Скоро Краучбеков вовсе не останется, – продолжала Вирджиния. – Говорят, даже сын Анджелы хочет постричься в монахи. И почему вы, Краучбеки, так редко и кисло…тесь? – Вирджиния опять употребила непечатное слово, причем не имея в виду никого обидеть.

– Насчет остальных не скажу. А я… Просто для меня это должно быть по любви. А я больше не могу любить.

– Даже меня?

– Даже тебя, Вирджиния. Я думал, ты сама догадалась.

– Поди тут догадайся, когда еще совсем недавно столько народу с ума по мне сходило. Кстати, ты, Гай, тоже ведь сходил – тогда, в «Клэридже»?

– Любовь тут ни при чем, – отвечал Гай. – Хочешь – верь, хочешь – нет, а во всем виноваты алебардщики.

– Кажется, я тебя поняла.

Вирджиния сидела подле Гаевой кровати, смотрела ему в лицо. Между ними был плетеный столик-поднос, на котором они играли в пике. Вирджиния запустила руку – легкую, ласкающую руку – Гаю под одеяло. Гай отпрянул, и боль от этого внезапного инстинктивного движения исказила его лицо.

– Нет, – констатировала Вирджиния. – Огонь желанья не горит.

– Мне жаль.

– Не очень-то девушке приятно, когда ей этакие рожи корчат.

– Это из-за колена. Я же сказал, что мне жаль! – Гаю действительно было жаль так унижать некогда любимую женщину.

Впрочем, чрезмерной обидчивости за Вирджинией не водилось. Это в последние годы она хлебнула горя, но золотой запас успеха и оптимизма еще отнюдь не был истощен. В Англии едва ли не каждая женщина думала, что стоит кончиться войне, и жизнь войдет в привычное русло. Под «привычным руслом» миссис Скроуп-Уэлд из Стаффордшира, к примеру, разумела, что муж будет при ней и что в доме будут жить только они, никаких «эвакуированных». Кроме того, она рассчитывала на полагавшиеся ей раньше приятные мелочи, как то: полные кладовка и погреб; камеристка (которая будет заодно прибираться в спальне, чинить белье и шить на всю семью); дворецкий; ливрейный лакей (который будет рубить дрова и таскать их в кухню); надежная, без «взглядов», кухарка, которая станет учить судомойку стряпать несложные блюда; практически невидимые горничные для уборки дома; человек на конюшне; два – в саду; нет, миссис Скроуп-Уэлд не суждено было более вкусить этих благ. Так и для Вирджинии «привычное русло» означало власть и удовольствие; главным образом удовольствие, и непременно разделенное. Власть привлекать и очаровывать, способность дарить наслаждение были для Вирджинии по-прежнему частью естественного порядка вещей, почему-то нарушенного. «Привычное русло» теперь забито, засорено злостным образом. Массовые перемещения людей, неизвестно откуда, куда и зачем; разорение и голод, заброшенные усадьбы и разрушенные дома, затонувшие корабли, издевательства над узниками и их умерщвление мешали Вирджинии, как раньше, задействовать свои чары для того, чтобы обналичивать чеки, покупать новые платья, тешить кожу привычными кремами, путешествовать с комфортом, когда и куда заблагорассудится, а также самой выбирать себе мужчину и наслаждаться им. Перерыв явно затянулся, и логического объяснения тому Вирджиния не видела. Ладно, скоро все утрясется, а пока…

– А как Перегрин охарактеризовал мои Виды?

– Никак. Просто помянул их.

– Как ты думаешь, что он хотел сказать? Что ты вообще думаешь обо мне?

– Я думаю, ты несчастна, тебе негде приклонить голову, в данный момент ты не влюблена и впервые в жизни страшишься будущего.

– А к тебе разве ничего из перечисленного не относится?

– Разница между нами в том, что все мои мысли – о прошлом.

Вирджиния ухватилась за самый важный, в ее понимании, пункт:

– Гай, ведь и ты сейчас ни в кого не влюблен?

– Нет.

– Вдобавок ты явно доволен, что я к тебе прихожу. Признайся же. Мы с тобой просто как два голубка.

– Ты права, я очень радуюсь каждому твоему приходу.

– И я, как ни крути, твоя жена. Этого ничто не изменит, верно?

– Верно.

– Я ведь не говорю, что у тебя по отношению ко мне долг, – заключила Вирджиния со своей неподражаемой прямотой.

– Нет, Вирджиния. Ты едва ли можешь такое утверждать.

– Однажды ты решил, что у меня по отношению к тебе долг. Помнишь, в тот вечер в «Клэридже»?

– Я ведь уже объяснял. У меня была увольнительная и новая форма – вот я и вообразил, что жизнь тоже новая. Все из-за войны.

– А разве не из-за войны я сегодня здесь? Я думала своим присутствием тебе маленький рождественский подарок сделать.

– Ничего подобного ты не думала.

Вирджиния запела песенку их с Гаем юности, о сломанной кукле. Внезапно оба они расхохотались.

– Это нехорошо, Джинни, – сказал Гай. – Мне жаль, что у тебя жизнь не заладилась. Ты знаешь, мое материальное положение теперь несколько лучше, чем прежде. Я буду рад помогать тебе, пока ты не найдешь более подходящего мужчину.

– Гай, ну что за гадости ты говоришь! Совсем на тебя не похоже. Ты злой стал.

– Я не злой, я просто границы наших отношений установил. Помогу материально, а на чувства не рассчитывай.

И тогда Вирджиния произнесла:

– Деньги погоды не сделают. Гай, я должна тебе кое-что сказать. Поверь, я сказала бы это, даже если бы наш разговор принял прямо противоположное направление. Вспомни: разве я когда-нибудь дурачила тебя? Пользовалась тобой?

И она рассказала, что ждет ребенка от Триммера, – рассказала сжато, почти грубо, не пытаясь оправдаться и не рассчитывая на сочувствие.

* * *

Йэн и Кёрсти Килбэнок вернулись из Шотландии в ночь Избиения младенцев. Йэн сразу поехал в контору, Кёрсти – домой. Дома миссис Бристоу курила сигарету и слушала радио.

– Все в порядке?

– Миссис Трой ушла.

– Куда?

– Не сказала. Верно, у ней наладилось. Она вчера утром вещи упаковала, а мне дала фунт. Вот и думай теперь, будет ли еще, или это и есть вся награда за мои труды. Я еле удержалась, чтоб не сказать ей: ваши, мол, чаевые нынче ничего не стоят. В том смысле, что мы все должны помогать друг другу, как по радио говорят. Ежели миссис Трой хотела благодарность выразить, пятифунтовик больше бы подошел. Я еще ей чемоданы на крыльцо снесла. Ну да ладно, в конце концов, она долго жила за границей, что с нее возьмешь? Ой, чуть не забыла. Вот что она просила передать.

И миссис Бристоу протянула Кёрсти письмо.

Душа моя,

мне очень неловко, что я не могу задержаться до твоего возвращения и проститься с тобой по-человечески. Впрочем, не сомневаюсь, вы с Йэном рады будете наконец от меня избавиться.

Ты вела себя воистину как ангел. Я в вечном долгу перед тобой и Йэном. Давай в ближайшее время встретимся, и я тебе все-все расскажу. Для Йэна я оставила подарок – пустяк, конечно, но ты же знаешь, как трудно нынче раздобыть путную вещь.

С любовью,

Вирджиния.

– Миссис Бристоу, а больше миссис Трой ничего не оставила?

– Только две книжки. Они наверху, в столовой, на столе лежат.

На столе Кёрсти обнаружила «Горация», изданного Джоном Пайном. Кёрсти не относила себя к библиофилам, однако ей случалось посещать букинистические лавки и аукционы, и она умела отличить действительно ценный экземпляр от не слишком ценного. Кёрсти сочла, что подарок для Йэна, как и чаевые для миссис Бристоу, следовало оставить более приличный – или не оставлять вовсе. На самом деле нарядные томики были единственной собственностью Вирджинии не из категории личных вещей первой необходимости, запоздалым и нелепым рождественским подарком дядюшки Перегрина.

Кёрсти вернулась в кухню.

– Миссис Трой оставила новый адрес?

– Она недалече будет жить. Я, правда, не расслышала, куда она таксисту ехать велела, но точно не на вокзал.

Тайна вскоре была раскрыта. Позвонил Йэн.

– Хорошие новости – мы избавились от Вирджинии.

– Я в курсе, – отвечала Кёрсти.

– Она устроилась как нельзя лучше. Я знал, у Вирджинии голова на месте, кто-кто, а она не пропадет. Она сделала именно то, что следовало, – нашла мужа.

– Мы его знаем?

– Знаем. Вирджиния выбрала единственно правильного человека – Гая.

– Не может быть.

– Еще как может. Она сейчас в конторе. Только что вручила мне официальное уведомление, что бросает службу и будет теперь домохозяйкой.

– Йэн, она не вправе так с Гаем поступать.

– Они зарегистрируют брак, как только Гай встанет на ноги.

– Он, должно быть, с ума сошел.

– Тоже мне новость. Немудрено, с такой-то наследственностью. Взять хотя бы его брата.

У Кёрсти были свои, сугубо шотландские представления о том, что правильно, а что нет, и представления эти, подобно гранитному плато, еле-еле прикрывал тонкий слой наносной почвы. Даже жизнь в Лондоне, причем с Йэном, не до конца атрофировала ее восприимчивость к поруганию морали. Шокированная Кёрсти испытывала отнюдь не поверхностные толчки – нет, ее постигало сейсмическое смещение пластов. Правда, такое с нею случалось нечасто. Повесив телефонную трубку, Кёрсти несколько минут сидела без движения, мрачно глядя прямо перед собой. А потом бросилась на Карлайсл-плейс.

– Доброе утро, миледи, – с порога заулыбалась миссис Корнер (вот же прислуга обращение понимает, не то что миссис Бристоу – от той, кроме фамильярного «душенька», ничего не дождешься). – Вы, конечно же, пришли навестить капитана Гая. Вы уже слышали новость?

– Слышала.

– А знаете, миледи, что я вам скажу? Я ничуть не удивилась, ну вот ни капельки. Я знала, что так оно и будет. Все хорошо, что хорошо кончается. Сами подумайте: что бы там ни было меж ними, а они муж и жена, и им сам Бог велел соединиться. Она уже переехала, живет в комнате под галереей, и с работы уволилась, чтоб ходить за капитаном Гаем, покуда он не поправится.

Не дослушав, Кёрсти устремилась к Гаевой двери.

– Он будет рад вас видеть, – подоспела миссис Корнер. – У капитана Гая по утрам обычно нет посетителей.

– Привет, Кёрсти, – сказал Гай. – Как хорошо, что ты пришла. Наверно, уже слышала, что у меня жизнь изменилась?

Кёрсти не стала садиться – она ждала, пока выйдет миссис Корнер.

– Гай, – произнесла она, – я на минутку заскочила, по пути на работу. Не могла не заскочить. Мы с тобой сто лет знакомы; правда, не скажу, что ты для меня открытая книга. Просто так вышло, что ты – единственный из приятелей Йэна, который мне по нраву. Ты, наверно, думаешь, это не мое дело, только я должна тебя предупредить. – И Кёрсти выложила всё о Вирджинии.

– Милая Кёрсти, неужели ты полагала, будто я не в курсе?

– Вирджиния тебе призналась?

– Конечно.

– И ты женишься на ней, хотя она?..

– Не «хотя», а «потому что».

– Идиот несчастный. – В голосе Кёрсти слышалась смесь досады с жалостью, смесь, приправленная чем-то очень похожим на любовь. – Рыцаря изображаешь. Нашел, тоже мне, Прекрасную даму. Неужели ты не видишь, что рыцари давно перевелись, а скорее, их вовсе никогда не было? По-твоему, Вирджиния, которая огонь, воду и медные трубы прошла, по определению может быть «девицей в беде»?

– Она действительно в беде.

– Она сильная.

– А тебе не приходило в голову, что у сильных и чувства сильнее, в том числе чувство боли?

– Перестань, Гай! Тебе сорок лет. В твои годы в странствующего рыцаря играть – это, извини, просто смешно. Йэн вообще думает, что ты сумасшедший. В прямом смысле слова. Вот хоть одно здравое соображение приведи, зачем тебе это надо.

Гай внимательно смотрел на Кёрсти. Вопрос был для него не нов. Несколько дней назад его уже об этом спрашивали, и он ответил. «Странствующие рыцари, – сказал тогда Гай, – ездили по белу свету и искали, какой бы подвиг совершить. Я за собой не то что подвига – доброго или хотя бы бескорыстного поступка не припомню. А все потому, что не дал себе труда поискать нуждающихся в помощи. И вот, совершенно неожиданно, мне представилась возможность; американцы, наверно, сказали бы, что это „выходит за рамки чувства долга“. Согласен: мое поведение нехарактерно для офицера и джентльмена; надо мной, скорее всего, станут смеяться в „Беллами“».

Кёрсти же Гай сказал следующее:

– Конечно, Вирджиния сильная. Она бы и без меня выжила. Своим поступком я ее не изменю. Все это мне известно. Только, видишь ли, есть и еще одна, – Гай хотел сказать «душа», потом сообразил, что для непоколебимой шотландки Кёрсти это слово – звук пустой, – есть и еще одна жизнь, которую нужно принять в расчет. Сама подумай, что может статься с нежеланным ребенком, рожденным в сорок четвертом году?

– Это не твое дело.

– Нет, теперь мое. Меня попросили о помощи, и с этой минуты дело стало моим.

– Милый Гай, знаешь, сколько в мире нежеланных детей? Половина населения Европы – бездомные, либо беженцы, либо военнопленные. Один спасенный ребенок – капля в море.

– Ни для беженцев, ни для военнопленных я ничего сделать не в силах. Я могу спасти только одного ребенка. На самом деле только я и могу. Я для Вирджинии – последняя надежда. У меня выбора нет, неужели ты не понимаешь?

– Где уж мне. Йэн прав – ты рехнулся.

И Кёрсти ушла. Она и сразу была на взводе, а теперь просто кипела от праведного гнева.

Зря я взялся объяснять, досадовал на себя Гай. Разве не сказал мудрый человек: «Все различия – чисто теологические»? И Гай снова стал читать отцовское письмо: «Количественные критерии неуместны. Спасение хотя бы одной души уже есть полная компенсация так называемой „потери лица“, сколь бы многократной ни была последняя».

Книга третья

Стремление к смерти

1

«Дакота» летел над морем, затем сделал вираж в сторону побережья. Пассажиры, англичане и американцы, все как один вялые, апатичные, все мужеского пола, принадлежащие ко всем возможным родам войск и сплошь низшие чины, корчились на металлических скамейках – бедняг нещадно болтало. Полет над Северной Африкой и Гибралтаром проходил тяжело и постоянно прерывался никем не объясняемыми посадками. Уже давно пробило полдень, а люди с рассвета маковой росинки во рту не держали. В Англии Гай прыгал с самолета другой модели. Из тех, кто погрузился в самолет вместе с Гаем, до Бари не долетел ни один. Гай сидел скрючившись, смотрел в иллюминатор. На долю секунды мелькнул цветущий миндаль, целый сад – близился март, самое время цветения. Вскоре Гай был уже на земле, в компании вещмешка и ранца, и рапортовал о прибытии.

По инструкции он должен был немедленно рапортовать в Штаб Британской миссии антифашистских сил Национального освобождения (в данном случае освобождения Адриатики).

Гая встречали. В тени мрачного здания новой части города, где разместилась его организация, поджидал джип. Ничто не напоминало об Италии, которую Гай знал и любил, – об Италии, куда мальчиком он приезжал на каникулы и где позднее, раздавленный, опустошенный, нашел убежище.

Часовой гостеприимства не проявил:

– Сэр, ваш пропуск действителен только для внутренних войск. Здесь он не годится.

Гай и правда сохранил пропуск из ГУРНО.

– Ничего не знаю, сэр.

– У меня приказ рапортовать бригадиру Кейпу.

– Его сегодня нет. Придется вам подождать и побеседовать с офицером безопасности. Эй, Рон! – позвал часовой. – Доложи капитану Гилпину, что здесь один офицер имеет донесение для бригадира.

Несколько минут Гай простоял в темном коридоре. Здание строилось в дофашистскую эпоху, в традиционном стиле, вокруг затененного внутреннего дворика. Широкая каменная лестница с почти плоскими ступенями вела вверх, в темноту – стеклянная крыша разбилась, стекло заменили просмоленной бумагой.

– Теперь свет должен бы все время поступать, а вот не поступает, – констатировал часовой.

Наконец из полумрака явился Гилпин.

– Слушаю вас. Чем могу помочь?

– Гилпин, ты меня разве не помнишь? Мы вместе в парашютной школе учились. Там еще де Суза был.

– Де Суза на задании. Чего конкретно вы хотите?

Гай предъявил наряд на перевозку.

– Никогда таких не видел.

– Вы ведь не воображаете, что документ поддельный?

– Мне должны были прислать копию. И я ничего не воображаю. А меры предосторожности соблюдать нам по инструкции положено. – В полумраке коридора Гилпин принялся вертеть наряд так и эдак, вторично его перечитал. И снова пошел в атаку. – Не очень-то вы к нам спешили.

– Верно: в пути случались задержки. Вы здесь главный?

– Я не из старшего офицерского состава, если вы это имели в виду. Надо мной майор – алебардщик, как и вы. – На слове «алебардщик» Гилпин только что не усмехнулся, будто хотел отмежеваться от родного полка. – Не знаю, чем он занимается. Должность у него – офицер генерального штаба-2 (по координированию). Полагаю, в определенном смысле он здесь главный, когда бригадир в отлучке.

– Могу я видеть его?

– Это ваш багаж?

– Да.

– Вам придется оставить вещи здесь.

– Думаете, я горел желанием тащить их с собой?

– Капрал, присмотрите за вещами, – распорядился Гилпин, явно не из беспокойства за их сохранность, а из опасения – вдруг у Гая в вещмешке взрывчатка? И добавил: – Вы правильно сделали, что не пропустили этого офицера. Хвалю. Теперь можете отправить его к ОГШ-2 (по координированию). – И, не сказав Гаю более ни слова, Гилпин удалился.

Часовой номер два проводил Гая к мезонину. Война длилась уже четыре с половиной года; за это время Гаю каких только приемов не оказывали. Он уже ничему не удивлялся, в том числе и периодическим встречам с совершенно незнакомыми офицерами, которые почему-то радовались ему как родному.

– Итак, – произнес незнакомый офицер, – мы с вами, конечно же, пересекались. Полагаю, вы удивлены больше моего. Я вашу фамилию в документах видел. Мы вас которую неделю ждем.

– Гилпин точно не ждет.

– Гилпину мы стараемся по возможности бумаги не показывать. Что весьма непросто.

В эту секунду, словно символически, голая лампочка на потолке засветилась, мигнула и разгорелась что твой алмаз.

– Я смотрю, вы до сих пор в майорах ходите, – сказал Гай.

– Да, черт возьми. Чуть ли не год был лейтенант-полковником. Потом бригаду реорганизовали. Работы для меня не стало. Вот и пришлось сюда перебраться.

Лампочка, опять не без умысла, мигнула, вспыхнула и погасла.

– Никак работу станции не наладят, – объяснил майор, хотя мог бы и не объяснять. – Электричество то есть, то нету.

Далее разговор проходил в условиях переменной видимости, будто во время летней грозы.

– Вам известно, какова ваша задача?

– Нет.

– Я тоже не знал, когда меня сюда направили. Я и сейчас не знаю. А местечко вполне себе. Кейп – славный малый. Недавно из госпиталя – получил ранение под Салерно. Для него боевые действия закончились. Завтра он вас в курс дела введет. А сегодня он на конференции в Казерте, вместе с Джо Каттермоулом. Джо у нас с приветом, вроде до войны что-то в университете преподавал. Музицировать любит – аж страшно. Зато работает как вол. Все на себя взвалил – и с моих плеч, и с Кейповых. Гилпин – зануда; впрочем, вы уже убедились. Его только Джо и выдерживает. Джо – он вообще всех любит, даже югославов. На редкость добрый. Всегда и подстрахует, и на дежурстве подменит.

Они еще долго говорили об алебардщиках, о подвигах и крахе Ричи-Хука, о потерях и пополнениях, о новых призывах, перегруппировках, реорганизациях и перетасовках, в результате которых полк стал уж не тот. Свет разгорался, мерк и гас; Гай давно улавливал из всего произносимого лишь имена, имеющие отношение к его юности. Наконец анонимный майор вспомнил о насущных потребностях Гая и забронировал для него номер в офицерской гостинице. Электричество в очередной раз приказало долго жить, и тьма в кабинете сделалась почти осязаемой – за окнами село солнце. Явился денщик с керосиновой лампой.

– Пора вам заселяться, – сказал майор. – Я лично прослежу. А потом вместе поужинаем.

* * *

– Сейчас я вас запишу, – произнес майор на пороге клуба. Гай скосил глаза на подпись – столь неразборчивых ему еще не доводилось видеть. Впрочем, Гай, вступив в клуб посредством такой подписи, и сам косвенно содействовал анонимности. – Будете в Бари – заходите. В любое время.

– Я прочел название – «Клуб для старшего офицерского состава».

– А, пустяки. Наш клуб – для всякого, привычного к изрядному беспорядку. В гостинице по вечерам полно медсестер королевы Александры. Вообще-то, с женщинами здесь туго, – продолжал майор по пути в клубную. Здание было новое и весьма странной планировки. Его строили как семинарию для абиссинских униатов, перемещенных в Рим сразу после того, как Италия обломала зубы на Эфиопской империи. Основные комнаты имели сводчатые потолки, повторяющие контуры традиционных хижин и храмов. – К местным не подступишься. Впрочем, знающие люди говорят, там и смотреть-то не на что. И вот, подумайте, американцев им подавай. Конечно, американцы любую цену заплатить готовы и не привередничают. Есть, правда, несколько секретарш и шифровальщиц, но их давно застолбили. Если повезет, закрутите с какой-нибудь медсестричкой. У них два вечера в неделю свободны. Кейп вот закрутил. Девушка, правда, не первой молодости, зато и не ломака. Конечно, парням, которые в госпитале лежат, сподручнее. Джо вот лежал, после Югославии, только, кажется, случаем не воспользовался. А я довольствуюсь в основном летчицами – они здесь иногда приземляются, по пути в Фоджу. Такую чушь про Италию несут.

– Кто – летчицы?

– Нет. Я имею в виду людей, которые там отродясь не бывали. Романтика, ха! Такой же бардак, что и в Англии. И неизбежные пайки.

– А ресторанов тут нет?

– Есть, но туда не попасть. Итальяшкам в этом городе поживиться нечем, разве только объедками со стола Солдат его величества.

– Что, и вина нет?

– Какое-то местное красное. Некоторые пьют, и ничего.

– Зато, наверно, рыбы много?

– Рыба для итальяшек. Тот еще продукт, судя по запаху.

Радостное возбуждение, переживаемое Гаем за границей после двух военных лет в Англии, мигнуло и погасло, как штабная лампочка.

– Может, хоть лавки остались? – понадеялся Гай. – Говорят, в Апулии отличные вещи продаются.

– Ничегошеньки, дружище, там не продается.

Официант из штатских подал два розовых джина. Гай по-итальянски спросил оливок. Официант отвечал по-английски и с презрением:

– Никаких оливок для старшего офицерского состава.

И принес американский арахис.

Под голубым куполом, где темнокожие бородатые бурсаки некогда вгрызались в Священное Писание, теперь кишели военные всех родов войск и знаков отличия. В них Гаю виделось собственное недавнее прошлое и вероятное будущее. Так уже было – в Саутсенде, в транзитном лагере, в привокзальной гостинице Глазго; Гай, раз унизившись резервом, обрек себя на дежавю; раз погрязнув в резерве, потерял всякие шансы выкарабкаться.

– Эй, дружище, – подал голос майор, – выше нос. Что не так? По дому скучаете?

– Я скучаю по Италии, – отозвался Гай.

– Ничего, привыкнете, – отреагировал майор. Слова Гая он счел заумной остротой.

Они прошли в бывшую трапезную. Если бы Гая действительно одолевала тоска по Лондону военного времени, здесь, в трапезной, он бы утешился уже при виде лейтенанта Пэдфилда, ужинающего в компании троих британцев. В Лондоне лейтенант не мелькал с самого Рождества.

– Добрый вечер, Лут. Вы-то что здесь делаете?

– Давайте я к вам попозже подойду?

– Вы что же, знакомы с этим янки? – удивился майор.

– Ну да.

– И чем он занимается?

– Это только ему известно.

– В последнее время он от нашего Джо Каттермоула не отходит. Не знаю, кто его нынче в клуб протащил. Вообще-то, мы стараемся проявлять к янки дружелюбие – служба есть служба, сами понимаете. Но еще и в увольнительных с ними нянчиться – это чересчур. У них и без нас есть где поразвлечься.

– Лут – гений коммуникабельности.

– Как-как вы его назвали?

– Лут. На американском сленге это значит «лейтенант».

– Да? Я не знал. Придумают же.

На ужин, как Гая и предупреждали, ни одного аппетитного, благоухающего итальянскими пряностями блюда не подали; правда, Гай с благодарностью пил «местное красное»; кстати, прескверное. Впрочем, в Лондоне в последние два месяца не было и такого, тем более по такой сносной цене. Майор обошелся без алкоголя. Он в подробностях поведал Гаю о своих последней и предпоследней летчицах. Незначительные различия не стоили отдельного упоминания. Вскоре явился лейтенант Пэдфилд с портсигаром.

– Мне одному не справиться, – пояснил он. – По-моему, они ничего. Во всяком случае, не со склада. Мне их наш министр в Алжире презентовал.

– Но женщина – ха! – только женщина, тогда как сигара – искусство[130], – заметил майор.

– Ой, вспомнил, – воскликнул лейтенант Пэдфилд. – Гай, я же вас с Вирджинией так и не поздравил. Читал в «Таймс», когда в Алжире был, у четы Ститч. Прекрасная новость.

– Спасибо.

Майор алебардщиков, поскольку принял предложенную сигару, отрезал кончик и даже закурил, теперь чувствовал себя обязанным сказать:

– Присаживайтесь. Мы незнакомы, но я видел вас с Джо Каттермоулом.

– О да. Джо очень помогает мне в работе.

– Если я спрошу, в чем состоит ваша работа, это не будет противоречить нормам секретности?

– Ни в коей мере. Я занимаюсь оперой. Мы с Джо пытаемся сделать так, чтобы в Италии снова открылись оперы.

– Надо же.

– Опера, должен вам сказать, это кратчайший и вернейший путь к итальянскому сердцу. С оркестрами хлопот не возникает. А вот певцы, кажется, все с немцами ушли. – Лейтенант Пэдфилд рассказал о нескольких оперных домах оккупированной Италии: одни были разбомблены, другие почти не пострадали. Бари, например, и вовсе остался невредим. – А сейчас извините, меня ждут в моей компании, – произнес лейтенант, вставая.

Майор некоторое время мешкал, наконец решился задать личный вопрос:

– Насколько я понял из сказанного этим лейтенантом, вы только что из-под венца?

– Да.

– Вот не повезло – сразу за границу забросили. В смысле, я, наверно, вас обидел, когда о местном рынке продажной любви распространялся?

– Ничего: моя жена неревнива.

– Да вы что? А моей стоит только повод дать, хотя мы целых одиннадцать лет женаты. – Некоторое время прошло в размышлениях о внушительности срока, благословенного нечастыми и бурными встречами. – Во всяком случае, я так думаю, – добавил майор. – Последовала еще одна пауза. – Уже и забыл, когда жену последний раз видел. Пожалуй, – подытожил он, обуянный нездешнею меланхолией, которую Гай привык считать свойственной только себе самому, – пожалуй, теперь и моей жене все равно.

Они вернулись в клубную. Майор от собственной гипотезы буквально сник и сразу спросил виски. И сделал попытку забыть о тщетности интрижек с летчицами:

– Как вы думаете, капитан, этот тип действительно оперой занят? Вот что он имел в виду под «кратчайшим и вернейшим путем к итальянскому сердцу»? Мы разгромили этих ублюдков. С чего – и о чем – им петь? Вот не верю, что янки, какими бы слезливыми они ни были, озаботились, как бы итальяшек развлечь. Оперные дома – просто прикрытие, попомните мое слово. Стоит только оставить службу в полку, сразу сталкиваешься с кучей подозрительных вещей, о которых раньше ни сном ни духом. А уж этот город все рекорды побил.

* * *

В Лондоне тем временем разыгрывалась прелестнейшая, уютнейшая сценка. Вирджиния шила приданое. Страсть к шитью осталась у нее со школьных лет; страсти этой, бесполезной и даже нелепой в свете лет последующих, Вирджиния была обязана многими счастливыми часами. В Кении, например, она из вечера в вечер трудилась над стеганым одеялом; правда, так его и не закончила. Дядюшка Перегрин выборочно читал вслух из романа Энтони Троллопа «Можно ли ее простить?». Внезапно Вирджиния произнесла:

– А знаете, я закончила ученье.

– Какое ученье?

– Ну, для перехода в католичество. Каноник Уэлд говорит, что готов крестить меня в любое время.

– Ему виднее, – скривился дядюшка Перегрин.

– Оказывается, все так просто, – продолжала Вирджиния. – Не понимаю, зачем романисты столько шуму из-за этого поднимают. По-моему, люди, которые якобы веру потеряли, – выдумка. Теперь все ясно как божий день. Странно, почему мне раньше никто не объяснил. В смысле, это же очевидно, стоит только задуматься. Верно, Перегрин?

– Для меня – да, – отвечал дядюшка Перегрин.

– Пожалуйста, будьте моим крестным отцом. Это вовсе не означает, что с вас подарок. По крайней мере, дорогой подарок. – Игла так и мелькала в изящных ручках Вирджинии. – Ведь именно вы, Перегрин, ввели меня в лоно Святой Церкви. Ну да вы знаете.

– Я? Господи, я-то здесь при чем?

– Как «при чем»? Вы такой душка. Этого оказалось достаточно. Кстати, вы рады, что я у вас живу?

– Конечно, милая Вирджиния.

– Я подумала, пожалуй, и рожать буду здесь.

– Что? В этой квартире?

– Ну да. А вы против?

– Но вам же здесь будет, гм, неудобно.

– Только не мне. По-моему, здесь будет совсем по-домашнему.

– По-домашнему, – повторил ошеломленный Перегрин. – По-домашнему.

– И вы заодно станете крестным отцом ребенка. Только, уж извините, если родится мальчик, я бы не давала ему имя Перегрин. Гай наверняка захочет назвать его Джарвисом, и вы, конечно, тоже. Да?

* * *

А Людовик писал. С середины декабря он неизменно выдавал три тысячи слов в день; общее количество перевалило за сто тысяч. Прежняя его манера словосложения изменилась. Фаулер и Роже пылились без дела. Людовик более не чувствовал потребности подбирать единственно правильное слово – все слова были правильные. Людовиково перо исторгало их подобно рогу изобилия. Он не делал пауз в словах и не перечитывал написанного. Ум его целиком занимала поставленная задача. Он уж был не Людовик – нет, в него вселилось нечто, а он, безвольный, словно секретарь, лишь содействовал – чему? Людовик не задавал вопросов. Он просто писал. Книга его увеличивалась в размерах подобно маленькому Триммеру, что рос во чреве Вирджинии без ее содействия.

* * *

В Бари каждый спал и видел, как бы наняться обслуживать оккупантов. Офицерскую гостиницу осаждали целые семейства, столь многочисленные, что члены их сами путались в степенях родства. В вестибюле, например, с рассвета до заката маячили подпираемые швабрами шестеро едва живых патриархов. Гай миновал их на следующее по прибытии утро; патриархи бросили работу, но, едва за Гаем закрылась входная дверь, принялись стирать с линолеума следы его подошв.

Гай прошел в давешнюю контору. В утреннем свете здание совершенно преобразилось. Внутренний дворик, Гай увидел теперь, когда-то располагал фонтаном; возможно, в один прекрасный день фонтан снова зазвенит, заиграет на солнце. Среди жесткой травы разевал пасть каменный тритон, последний жалкий потомок великих предков. Часовой нынче был занят беседой с курьером и вовсе не обратил на Гая внимания. На лестнице Гай столкнулся с Гилпином.

– Почему посторонние на территории?

– Я не посторонний – меня сюда направили. Или не помните?

– У вас нет пропуска. Сколько можно повторять этим лоботрясам, что офицерская форма ничего не значит? Ваше присутствие здесь идет вразрез с инструкциями.

– Где можно получить пропуск?

– У меня.

– Ну так выпишите – тогда и проблем не будет.

– Нужно три ваших фотографии.

– У меня их нет.

– Нет фотографий – нет пропуска.

В эту секунду сверху раздался голос:

– Гилпин, что у вас происходит?

– Офицер без пропуска, сэр.

– Кто таков?

– Капитан Краучбек.

– Ну так выдайте ему пропуск, и пусть ко мне зайдет.

Голос принадлежал бригадиру Кейпу. Через секунду на лестничной клетке Кейп явился во плоти. Был он хром и худощав, носил значки уланского полка. На Гаево приветствие отвечал:

– У Гилпина не забалуешь. День и ночь о деле радеет. Жаль, что меня вчера не было. В настоящий момент не могу вас принять – ко мне тут югославы с жалобой явились. Лучше обратитесь к Каттермоулу, пускай вас в курс дела введет. Там посмотрим, куда вас определить.

Майор Каттермоул, ровесник Гая, высокий, сутулый, изнуренный, совершенно не похожий на военного, с блаженною улыбкой, свойственной персонажам Сурбарана, жил в соседней с Кейпом комнате.

– Баллиол-колледж, с 1921-го по 1924-й, – произнес он.

– Верно. Вы тоже там учились?

– Вряд ли вы меня помните. Я вел очень тихую жизнь. А вас я видел в пижонской компании.

– Никогда пижоном не был.

– Ну а впечатление именно такое складывалось, по крайней мере у меня. Вы со Слиггером дружили. Слиггер всегда ко мне хорошо относился, но я в его компанию не входил. Я вообще ни в одну компанию не входил – все больше работал. Обстоятельства вынуждали.

– А, вы, кажется, в Союзе спикером были?

– Пробовал. Не особенно получалось. Так вас, выходит, в Югославию направили?

– Меня? В Югославию?

– Ну, раз вы здесь, значит, в Югославию. Как же я вам завидую. Меня после Нового года сюда привезли и назад не пускают. По состоянию здоровья. Попал с отрядом под Шестую наступательную. Вот где кровавая баня была. Партизанам пришлось меня нести. На руках. Две недели по горам, да с этаким грузом, представляете? Но партизаны раненых не бросают – им известно, как с ранеными поступит враг. В нашей колонне сражались семидесятилетние старики и пятнадцатилетние девчонки. Привал на несколько часов, а потом опять командуют «покрит» – то есть «вперед». Моим университетским коллегам такое и не снилось. Всех осликов мы в первую же неделю съели. А под конец питались корой и кореньями. Но мы с честью выдержали испытание, дошли, и самолет забрал всех раненых, меня в том числе. А вам ведь пришлось бежать с Крита, верно?

– Да. Откуда вы знаете?

– В досье прочитал. Нам сюда на каждого досье присылают. Ну, так не мне вам рассказывать, что это за штука – истощение. У вас галлюцинации были?

– Были.

– И у меня были. Однако вы практически выздоровели, не то что я. Говорят, я для боевых действий уже никогда пригоден не буду. Застрял в конторе, счастливчиков инструктирую. Ну, давайте приступим.

Майор Каттермоул развернул настенную карту.

– Положение постоянно меняется, – констатировал он, за официальным лицемерием пряча прежнее почти наивное дружелюбие. – Стараемся, конечно, чтобы максимально соответствовало.

И двадцать минут комментировал изображенное на карте: это, дескать, «освобожденные территории», это маршрут такой-то бригады, это маршрут бригады другой; вот штаб дивизии, а вот – штаб общевойсковой. Всю внушительную, сложносочиненную кампанию с планами окружений и контратак Каттермоул уложил в несколько кратких, точных фраз.

– Я и не представлял, что масштаб столь велик, – изумился Гай.

– И в этом вы не одиноки. Никто не поймет важности нашего дела, пока в Лондоне торчит изгнанное роялистское правительство. В ходе партизанского движения уничтожено в три раза больше врагов, чем в ходе всей итальянской кампании. Кроме армейской группы фон Вейча, имеются пять или шесть дивизий четников и усташей. Впрочем, вряд ли вы слышали эти названия. Четники и усташи – предатели, из своих же, из сербов с хорватами. Болгары – тоже. Да тут врагов минимум полмиллиона.

– Похоже, партизан хватает, – заметил Гай, исходя из многочисленных формирований, отмеченных на карте.

– Да, – отвечал майор Каттермоул, – несомненно. Разумеется, не все подразделения задействованы. Нет смысла задействовать людей больше, чем мы способны экипировать. А у нас туго со всем, за что ни возьмись – и с артиллерией, и с транспортом, и с самолетами, и с танками. Да что там – вооружаться приходилось чем бог послал, трофеями в смысле. Подумайте, еще совсем недавно Михайловичу переправляли оружие из Каира, а он его против своих же использовал. Сейчас легче. По-прежнему многого не хватает; с другой стороны, попробуйте-ка всех снабдить, по всему фронту. Русские наконец-то отслюнили подкрепление, с генералом во главе. Вы даже не представляете, что это значит для партизан. И никто не представляет, пока сам не увидит. Я вот объясняю нашим офицерам связи. Югославы нас считают союзниками, это верно; зато русским они в рот смотрят. Исторически так сложилось – ну, да вы не хуже моего осведомлены насчет панславизма. А он пышным цветом цветет, как при царе. Однажды мы под бомбежку на переправе попали, а паренек, один из тех, что меня на носилках нес, мальчик совсем, студент Загребского университета, и обронил, обыденно так, спокойно: «Ничего, пусть бомбы падают – России меньше достанется». Мы для них чужаки. Они принимают нашу помощь, однако не видят причин испытывать благодарность. Это ведь они воюют и гибнут. Некоторые наши не слишком искушенные солдаты путаются, считают, это дела политические. Уверен, вы так заблуждаться не будете, но все равно моя обязанность инструктировать вас наравне с остальными. В военное время не до политики; тут играет роль любовь к стране и к родственным народам – а партизаны знают, что мы из другой страны, и по крови им неблизки. Отсюда и недопонимание.

Тут в комнату заглянул бригадир Кейп.

– Джо, можно вас на минуточку?

– Штудируйте карту, – сказал майор Каттермоул Гаю. – Желательно выучить наизусть. Я скоро буду.

Гай поднаторел в штудировании карт. Он делал как было велено и задавался вопросом, в какой конкретно квадрат забросит его военная судьба.

В соседней комнате Кейп сидел за столом и возмущенно смотрел на золотые карманные часы с крышкой. На часах была выгравирована корона; имелась также надпись.

– Вам, Джо, несомненно, все известно про эту вещь?

– Да. Это я велел майору Кернику передать ее вам.

– А он не пожалел пафоса.

– Можете предъявить ему обвинение?

– А что прикажете делать?

– Отправьте отчет в Лондон.

– И надо же было такому случиться, как раз когда югославы наконец начали нам доверять.

– Вот пронюхают, что в Лондоне эмигрировавшее правительство, – сразу как начали, так и перестанут. А правильно поведем себя – будет повод его не признать.

– Полагаю, золото настоящее?

– Самое что ни на есть.

– Значит, это не будет политическим шагом?

– Не с нашей стороны. Это именно то, что задумывалось изначально, – часы, подарок из Лондона Михайловичу как военному министру. Вывез их один серб, якобы направлявшийся к партизанам. По счастью, в Алжире он напился и похвастал часами перед моим знакомым молодым американцем, случившимся на пути. Американец предупредил меня, и партизаны взяли серба тепленьким, не успел он приехать.

– Так он за океан потом собирался? Я уж думаю, а не говорят ли часы о том, что между людьми Тито и людьми Михайловича налажена связь?

– Только через врагов.

– Черт, – выругался Кейп и повторил: – Черт. Лучше бы этот серб довез часы до места, чем мне теперь смекать, зачем они и откуда. Кстати, что сталось с сербом?

– Пущен в расход.

– Да, не этому меня в военной академии учили, – вздохнул Кейп.

* * *

Майор Каттермоул вернулся к Гаю.

– Извините. Текучка, знаете ли. Впрочем, я все сказал. Зайдите к бригадиру, он освободился. Он вас просветит, куда и когда вы направитесь. Осмелюсь предположить, тому, что с вами вскорости случится, цены нет. В партизанском отряде вас ожидает настоящее откровение.

Майор Каттермоул о враге говорил с холодной профессиональной неприязнью – так, должно быть, хирург рассматривает опухоль, операбельную, хотя и злокачественную. Когда же речь заходила о товарищах по оружию, в тоне майора Каттермоула слышалось чувство куда более возвышенное, нежели простая преданность, однако не имевшее конкретного адресата; майоровы речи ассоциировались с высоким барокко, тоже изображающим любовь – большую, чистую и безадресную.

– Офицеры и рядовые, – торжественно начал майор, – питаются из общего котла и живут в одинаковых условиях. Включая женщин. Вы удивитесь, но женщины служат наравне со своими товарищами-мужчинами. Иногда они даже спать ложатся под одним одеялом – для тепла, а не для блуда. Они вроде как совсем забыли, что они разнополые, – все их мысли и чувства принадлежат освобождению родины. Ах, боже мой, что за девушки эти партизанки! Вы таких никогда не видели и больше никогда и нигде не увидите. Мне один военврач сказал, что у большинства партизанок даже месячные прекращаются. Некоторые едва ли не школьницами сбежали из дому, от своих родителей-буржуа, потому что те сотрудничали с врагом. Я наблюдал беспримерное мужество; если бы я о таком читал, пусть даже в классических текстах, в подлинных хрониках, – не поверил бы и наполовину. Да вот хотя бы: многие раненые девушки отказываются от анестезии, даже когда лекарства есть. Не дрогнув, переносят мучительные операции; иногда, вообразите, поют под ножом хирурга, чтобы доказать: они не слабее мужчин. Ну да вы сами убедитесь. Партизанский отряд вы покинете совершенно другим человеком.

Семью годами ранее Дж. Каттермоул из колледжа Всех Святых опубликовал «Исследование некоторых чрезмерностей в эмпирических концепциях», работу, в соответствующих кругах известную как «Каттермоуловы излишки» и нередко называемую «конструктивной». За прошедшие семь лет Каттермоул стал совершенно другим человеком.

В дверях снова появилась голова бригадира Кейпа.

– Краучбек, зайдите ко мне.

Гай зашел.

– Рад вам. Вы у нас уже третий алебардщик. А мне тут привередничать не приходится. Полагаю, вы знакомы с Фрэнком де Сузой. В настоящий момент он на задании. Мне доложили, что вечер вы провели с ОГШ-2. Кстати, почему вы не носите значок парашютиста?

– Я не окончил курс, сэр.

– Вот как! Я думал, вы с квалификацией. Ну что за время такое – нигде порядку не добьешься. Ладно, у нас теперь есть паратройка местечек, где можно десантироваться. По-сербохорватски свободно говорите?

– Вообще не говорю. На собеседовании меня только насчет итальянского спрашивали.

– Как ни странно, здесь ваш итальянский – не преимущество. Были у нас парни с итальянским. Одни вроде ладили с партизанами. Других отослали за «некорректное поведение». Югославы предпочитают своих переводчиков – тогда им понятно, что и кому наши говорят. Такие подозрительные, ужас. Впрочем, у них на то достаточно причин. Вы, конечно, уже слышали пассаж Джо Каттермоула. Но Каттермоул – он романтик. Теперь я вам картину нарисую, причем в принципиально иной гамме. А впрочем, помните: Джо Каттермоул – отличный парень. Он никому не рассказывает, как он себя в отряде проявил. Великолепно, доложу я вам, просто великолепно. Югославы его любят, а ведь вообще-то они к нам, британцам, с неприязнью относятся. А Джо любит югославов, что уж совсем ни в какие ворота. Однако к его рассказам следует относиться с долей скептицизма. Джо, наверно, уже похвастался, что партизаны приперли к стенке полмиллиона человек? Вообще-то, ситуация несколько иная. Немцев только две вещи интересуют: связи с Грецией и защита фланга от союзников на Адриатике. Имеются сведения, что этим летом немцы намерены вывести войска из Греции. Надо, чтобы ничто им не помешало на пути. В Югославии им больше ничего не светит. Когда итальянцы сникли, на Балканский полуостров фрицам осталось только облизываться. О Суэцком канале уже и речи не идет. Зато они боятся крупномасштабного англо-американского продвижения к Вене. Американцам, конечно, хочется высадиться в Кот д’Азюре. Однако пока остается опасность, что они десантируются на Адриатике, немцам, хочешь не хочешь, надо держать войска в Югославии, а югославы же не все время друг друга истребляют, периодически и с немцами воюют; это-то им и не по нраву. А наша миссия – делать так, чтобы югославская блоха кусалась, да побольнее, по крайней мере насколько средства, что нам на экипировку выделены, позволяют. Кстати, под «наступательной операцией» партизаны разумеют немецкую наступательную операцию. Всякий раз, когда они особенно досадят немцам, немцы берутся их прореживать. Всех уничтожить пока не получается. И похоже, никогда не получится. И еще, Краучбек, помните: мы солдаты, а не политики. Наша задача – делать все возможное, чтобы ослабить врага. Мы не должны допустить, чтобы после войны в Югославии хозяйничали немцы. Какое правительство югославы себе выберут, как жить будут – не наша головная боль, а сугубо югославская. Не лезьте в политику; чурайтесь политики. Это – первое правило. Перед тем как вас зашлют на задание, я с вами еще поговорю. Пока не могу сообщить, куда и когда вы отправитесь. А Бари – совсем недурное местечко. Каждый день отчитывайтесь ОГШ-2. Ну, отдыхайте, пока можно.

* * *

Редкий иностранец доезжал до Бари – что во времена крестоносцев, что в эпоху падения Муссолини, что в промежутке. Редкий путешественник, даже из самых дотошных, исследовал Апулийское побережье. А между тем Бари располагает полным набором достопримечательностей: имеется здесь и «старый город» с норманнской застройкой, и мощи святого Николая в серебряной раке, и просторный «новый город» со всеми благами цивилизации. И тем не менее Бари веками игнорировали все, кроме итальянских торговцев. Вот и Гай здесь прежде не был.

Позднее Бари все же выделился, довольно неожиданным образом, – его стали чтить как единственный населенный пункт, который во время Второй мировой войны пострадал от газов. В первые дни оккупации в бухте взорвалось судно, начиненное ипритом. Яд распределился по докам. Горожане жаловались на боль в горле, резь в глазах и волдыри на коже. Им сказали, что Апулию постигла кратковременная эпидемия неизвестной, но несмертельной болезни. Не впервой, подумали апулийцы.

Теперь, в начале зимы 1944 года, Бари вновь, как в Средние века, радостно переживал переполох, связанный с нашествием иностранных военных. Улицы заполонили союзники в увольнительной; у многих на френчах были эмблемы, весьма кстати изображающие меч крестоносца. В госпиталях множились раненые. Сотрудники бессчетных служб занимали новые, изрытые осколками здания – этакие памятники Самоуправлению. В загаженной бухте глаз теперь радовали разнокалиберные суда. Бари, конечно, не мог тягаться с Неаполем, с этой чудовищной импровизированной фабрикой войны. Городская преступность была представлена главным образом мальчишками; впрочем, по качеству она не уступала преступности крупных населенных пунктов. На редком автомобиле наблюдался флажок – показатель, что везут не абы кого. На редкой из окрестных вилл обитал офицер рангом выше бригадира. Фоджа притягивала высшие чины ВВС. Ничего значительного в Бари не происходило, однако были запущенные здания, занятые балканскими и сионистскими эмиссарами; встречался изредка меланхоличный английский офицер, исполнявший обязанности диск-жокея (слово появится еще не скоро, обязанности же состояли в том, чтобы обеспечивать войска мелодиями, по мнению правительства, войскам приятными). Попадался, в окруженье книг, офицер шотландский, мнящий внедрить уважение к английской культуре во всякого, кто владеет английским языком. Трудились в этих зданиях также издатели мультиязычных газет пропагандистского профиля; агенты конкурирующих разведслужб; группа русских, в задачу которой входило клеить на американские консервные банки этикетки с жирною кириллицею, сообщающей, что консервы изготовлены в СССР (дальнейшая судьба консервов – быть сброшенными с американских самолетов на осажденные партизанские отряды); итальянцы же постигали премудрости местного демократического самоуправления. Союзники недавно затруднили их наступление тем, что разрушили Монте-Кассино, однако расплачивалась за это кощунство пехота, на передовой. И уж конечно, сей факт отнюдь не волновал миролюбивых и чуждых амбиций офицеров, что с радостью селились в Бари.

Они, эти офицеры, – молодые, небрежничающие, и пожилые, застегнутые на все пуговицы, – образовали свой мирок, надежно защищенный от обязанностей ответственных лиц, а значит, и от головной боли, сопряженной с обязанностями. Похожие военные других званий попадались временами на затененных улицах – то были шоферы, ординарцы, полицейские, конторские служащие, лакеи и часовые.

В этом чистилище Гай промаялся более недели. Февраль кончился, настал март. Из Италии Гай уехал четыре с половиной года назад. Перед отъездом он прощался с крестоносцем, которого местные называли il santo inglese[131]. Гай положил руку на меч, которому так и не довелось покарать ни единого язычника. Гай носил медаль с шеи своего брата Джарвиса, подкошенного снайпером во Фландрии. В сердце шевелилось отчаяние – то же самое, что заставило Айво, другого брата, в прямом смысле уморить себя голодом. Получасовая потасовка на берегу близ Дакара да постыдное бегство с Крита – вот и вся Гаева война.

Каждый день он рапортовал в штаб.

– Новостей пока нет, – отвечали ему. – В последние дни связь плавает. ВВС не начнут действовать, пока не прояснят обстановку.

«Отдыхайте, пока можно», – посоветовал бригадир Кейп. Ричи-Хук никогда бы ничего подобного не сказал. В Бари была тишь да гладь.

Гай, словно какой-нибудь турист, бродил по древнему центру города. Коротал время в клубе и в гостинице. Встречался со старыми знакомыми и заводил новых; по следу шли безделье, амикошонство и тщета.

Лейтенант Пэдфилд отсутствовал недолго и явился в компании крупного и увенчанного лаврами английского композитора, неизвестно с какою целью импортированного Управлением ООН по оказанию помощи и восстановлению. На Пасху они повезли Гая смотреть пещерный город, где потомки афинских поселенцев до сих пор жили независимо от цивилизации. Неподалеку обнаружился крохотный древний городок, где итальянское семейство нелегально держало ресторан. С бумажными деньгами итальянцы не связывались, а брали бензином, сигаретами и лекарствами, взамен же предлагали свежую рыбу, приготовленную на оливковом масле, с чесноком и белыми трюфелями.

Лейтенант Пэдфилд припарковался на площади перед запертой церковью. Там уже наблюдалось несколько служебных автомобилей, а в ресторане с видом на бухту – изрядное количество англичан и американцев, среди них бригадир Кейп со своей покладистой медсестрой.

– Я вас не видел, – предупредил бригадир, – а вы не видели меня.

Не тут-то было: медсестра оказалась в теме, изрядно знала про композитора и после обеда потребовала, чтобы ее представили. Все пятеро пошли прогуляться по набережной, Гай с бригадиром на шаг впереди остальных. Ни наступающие, ни отступающие войска не внесли изменений в городской пейзаж. Горожане предавались сиесте. Тишайшее Адриатическое море лизало древние камни, в бухте дремали лодки. Гай выразился в том смысле, что война будто на другом материке; прозвучало банально.

Бригадир пребывал в лирическом настроении. Он плотно поел; впереди ждали иные удовольствия.

– А, война. В Сэндхерсте о войне вообще не говорили. Конечно, нам военное дело преподавали – на школьном уровне, как латынь или географию, чтобы письменный экзамен сдать. С действительностью ничего общего. Я, например, пошел в армию, потому что люблю лошадей, а сам четыре года проторчал в вонючем грохочущем танке. У меня пара медалей да изувеченная нога. А хочется мне только покоя. Заметьте: покоя, а не мира. Война совсем неплоха, пока бой не начнется. Спорить готов: через пять лет мира мы станем вспоминать проведенные в Бари дни как лучшие в жизни.

Внезапно подал голос музыкант:

– Краучбеком владеет стремление к смерти.

– Вами владеет стремление к смерти? – с явным неодобрением переспросил бригадир.

– Разве? – удивился Гай.

– Я это сразу понял, как только вас увидел, – гнул свое музыкант. – Конечно, вслух бы не сказал, не будь наш Пэдфилд так щедр в отношении вина.

– Стремление к смерти, – повторил бригадир. – Скверно звучит. Бетти, нам пора.

И, взявши медсестру за руку, похромал к площади. Гай отдал честь, как было принято в полку алебардщиков. Лейтенант коснулся фуражки в знак не то благословения, не то прощания. Музыкант отвесил медсестре поклон.

А потом встал лицом к морю и изобразил легкую самопародию. Руки его взлетели, словно перед невидимым оркестром, и он продекламировал:

– Стремление к смерти. Стремление к смерти. В такой-то день, подумать только.

* * *

Два дня спустя в ответ на Гаев рапорт бригадир осведомился:

– Ну что, умирать не расхотелось? Нынче вечером вас доставят в Хорватию. Подробности узнаете у Джо.

Перед десантированием Гай не делал никаких приготовлений материального характера. Зато он пошел в старый город – там была ветхая церковь в романском стиле. Святой отец выслушивал исповедующихся. Гай встал в очередь. Признание не сразу сорвалось с его уст.

– Падре, я хочу умереть.

– Да, сын мой. Как часто смущает тебя сие желание?

– Практически постоянно.

Смутная фигура за перегородкой подалась ближе к исповедующемуся.

– Что-что, сын мой, ты хочешь сделать?

– Умереть.

– Ага. Ты уже пытался покончить с собой?

– Нет.

– В таком случае за что ты коришь себя? Желанием умереть нынче никого не удивить. Пожалуй, оно даже похвально. Ты ведь не предавался отчаянию?

– Нет, падре. Мой грех – самонадеянность. Ибо я не готов к смерти.

– Это не грех. Это чистой воды сомнения да колебания. Покайся же во всех грехах, еще не получивших отпущения.

Отпустивши Гаю грехи, святой отец задал вопрос куда более насущный:

– Сын мой, ты иностранец?

– Да.

– А не разживусь ли я у тебя парой-тройкой сигареток?

* * *

Едва ли не в то же самое время в Вестминстерском аббатстве впервые исповедовалась Вирджиния. Она выложила все: подробно, в хронологической последовательности, без попыток найти себе оправдание. Перечисление отнюдь не похвальных поступков, совершаемых практически всю сознательную жизнь, заняло от силы пять минут.

– Благодарю тебя, дочь моя, за столь смиренное признание, – похвалил святой отец.

Грехи были отпущены – с теми же словами, что услышал в свой адрес Гай. И прощение даровано той же степени. Когда Вирджиния преклонила колена в приделе и начала свою исповедь, во чреве ее шевельнулся маленький Триммер. Дома она продолжила шить ему приданое.

В тот вечер Вирджиния снова заговорила с дядюшкой Перегрином об исповеди:

– Не понимаю, зачем из-за этого столько шуму поднимают. Все так просто. Но какое, однако, облегчение чувствовать, что больше мне ни в чем серьезном исповедоваться не надо будет, до самой смерти.

Дядюшка Перегрин обошелся без комментариев. Он не умел распознавать движения души – и не обольщался, что умеет. Дядюшка Перегрин избегал задумываться над словами и поступками окружающих, равно как и искать в них скрытого смысла, поскольку после подобных поисков оказывался всегда в еще более глухом тупике, нежели до. Вопросы такого рода должны находиться в высшей компетенции, справедливо полагал дядюшка.

2

На лесистые горы и черноземные долины Северной Хорватии обрушилось щедрое лето. Мосты были сожжены, железные дороги разобраны до самой одноколейки, когда-то соединявшей Бигой с Загребом. Главная дорога Балканского полуострова вела на восток. По ней день и ночь двигались немецкие грузовики – никто их не задерживал; обочины были засижены немецкими гарнизонами, только и ждавшими приказа отступать. А здесь, на островке «освобожденной территории» площадью двадцать на десять миль, крестьяне обрабатывали поля, как сто и двести лет назад, и зависели лишь от партизанских реквизиций; святые отцы служили мессы и зависели лишь от партизанской полиции безопасности, представители коей, развалившись на задней скамье, вслушивались в мессу – нет ли политической пропаганды. В первые дни хорватской независимости усташи сожгли мечеть в мусульманской деревне. В самом Бигое та же банда, состоящая из венгров, взорвала православный храм и осквернила кладбище. А здесь, на Севере, было почти тихо. Итальянцы отступили; за ними подались усташи; партизаны спустились с гор и установили свой порядок. Через линию фронта переходили крохотные, истерзанные группки. Продовольствия не хватало, но голода как такового не наблюдалось. Крестьян обложили податью, но грабежей никто себе не позволял. Партизаны чтили закон; расположение населения было для них вопросом принципиальным.

Буржуа ушли из Бигоя вслед за немецкими войсками. Лавки на главной улице длиной в один квартал либо пустовали, либо использовались для размещения партизан. Деревянные тротуары безжалостно пустили на дрова. И все равно в городе видны были приметы империи Габсбургов. Здесь имелись горячие источники, и в конце девятнадцатого века Бигой считался курортом, приличным во всех отношениях. В купальню по-прежнему поступала горячая вода. Два престарелых садовника по-прежнему пестовали клумбы. Партизанские биваки располагались меж петляющих по склону дорожек (каждая – с «видом»), останков скамей и бювета, где некогда собирались со стаканчиками пациенты. Многочисленные окрестные виллы, опрометчиво брошенные хозяевами, теперь экспроприировались партизанами для целей разнообразных, но сплошь благородных. На самой большой вилле засела русская миссия.

В двух милях от города лежало плоское, как блин, пастбище, ныне приспособленное под аэродром. Ответственность за него несли четверо английских летчиков. Занимали они одну сторону четырехугольного двора, окруженного бревенчатыми строениями, куда входил и фермерский дом. Военная миссия располагалась напротив, за импровизированной ширмою в виде навозной кучи. И о четверых англичанах, и о военной миссии неустанно заботились три черногорские солдатские вдовы; охраняли их часовые из партизан, а развлекал «переводчик» по фамилии Бакич, в тридцатые годы высланный из Нью-Йорка по политическим соображениям. Обе миссии имели рацию, по коей связывались с несколькими своими штабами. У Гая в подчинении были двое – сержант-сигнальщик и денщик.

Офицер, на место которого был направлен Гай, впал в черную меланхолию и нуждался в медицинской помощи; его забрал тот же самолет, что привез Гая. Пока девушки выгружали припасы, Гай успел переговорить со своим предшественником. Во все десять минут разговора над ними вспыхивали сигнальные ракеты.

– Эти так называемые товарищи – кучка упрямых ублюдков, – поделился офицер. – Не оставляйте образцы сигналов на виду. Бакич все прочитывает. И не говорите при нем ничего, для чужих ушей не предназначенного.

Командир эскадрильи заметил, что этот офицер в последнее время «всем до смерти надоел. Страдает манией преследования, если хотите мое мнение знать. Кто только его к нам прислал».

Джо Каттермоул основательно проинструктировал Гая насчет его обязанностей. Последние были необременительны. Нынче самолеты приземляются почти каждую неделю, помимо припасов, доставляют неопознанных славян в военной форме, каковые славяне по приземлении словно испаряются, чтобы примкнуть к своим товарищам. Самолеты забирают тяжело раненных партизан и летчиков-союзников, которые «дотянули до нашего аэродрома из Германии или Италии» на своих раскуроченных бомбардировщиках. Случаются также «выбросы»: на парашютах сбрасывают бензин и оружие, а не столь уязвимые товары – одежду и провиант – швыряют просто так, мешками, на кого бог пошлет. Отслеживать эти действия и входит в задачу командира эскадрильи. Командир эскадрильи назначает время вылетов. Командир эскадрильи указывает место посадки. Обязанностью Гая было передавать рапорты о военной ситуации. Получалось, что он всецело зависит от партизанского «главного штаба». Сей орган, помимо старого сплитского адвоката, пышно именуемого Министром внутренних дел, включал Генерала и Комиссара, ветеранов Интернациональной бригады в Испании, а также заместителя командира, офицера регулярной Королевской югославской армии. Был у них и свой переводчик, преподаватель, если верить ему, английского языка из Загребского университета; впрочем, говорил он действительно бегло. Всякая бумага проходила поочередно через этих ответственных лиц; на деревню совершались набеги; был перехвачен фашистский груз боеприпасов. «Главный штаб» главным образом вел счет партизанским отрядам, что продвигались по окрестностям Бигоя и добровольно вливались в «Армию Хорватии». Им вечно не хватало чего-нибудь насущного, и Гай их снабжал. Таким образом, Генерал с Комиссаром искали – и находили – среднее арифметическое между двумя повторяющимися в шахматном порядке утверждениями: что партизаны голодают и холодают и что партизаны создали огромную, эффективную современную армию. Разность затрат и пополнения приближалась к нулю.

В «главном штабе» функционировали, как на подбор, сплошные «совы». Утром они спали. Днем ели, курили и били баклуши, а раскачивались лишь к заходу солнца. У них была телефонная связь с аэродромом. Раз или два в неделю телефон звонил, Бакич брал трубку и через секунду докладывал: «Нас срочно требуют к Генералу». Тогда они с Гаем долго спотыкались по колеям – путь их лежал на совещание, проходившее то при керосиновой лампе, то при голой электрической лампочке, мигавшей и гаснувшей столь же часто, что и ее родственница из Бари. Зачитывали бесконечный список необходимого; иногда это было оборудование на целый госпиталь – названия лекарств и инструментов множились в Гаевой голове, на шифровку и ее передачу уходило несколько дней; иногда требовались полевая артиллерия, легкие танки, пишущие машинки; особенная нужда была в собственном самолете. Обсуждать списки Гай даже не пытался. Он только напоминал, что в Италии союзники тоже воюют. Обещал в точности передать требования. Потом, у себя, он вносил коррективы, чтобы требования хотя бы производили впечатление разумных. Реакция всякий раз была непредсказуемая. То сбрасывали старинные ружья, захваченные в Абиссинии, то сапоги – ровно половину от заявленного в шифровке количества пар. Временами союзников прорывало – тогда всю ночь с неба сыпались пулеметы, амуниция, канистры с бензином, консервы, носки и популярные издания в дешевых переплетах. Партизаны составляли точный список полученного, опять же отправлявшийся Гаем в штаб. Ни разу не пропало ни единой мелочи. Расхождение между требуемым и доставляемым лишало Гая ощущения, заведомо слабого, что он приносит хоть какую-то пользу. Сердечно или официально станут относиться к Гаю в перерыве между «выбросами», целиком зависело от размеров самого свежего из них. Однажды, после очередного «джекпота», Гаю поднесли стакан сливовицы.

В середине апреля появилась новая головная боль.

Гай только что позавтракал и зубрил сербохорватский словарь, которым его предусмотрительно снабдили, и тут явился Бакич.

– На улице евреи пришли.

– Какие евреи?

– Они там два часа стоять, может, больше. Я велел ждать.

– Что им надо?

– Они же евреи. Евреям, по-моему, всегда чего-нибудь надо. Этим надо британский капитан. Я велел ждать.

– Пригласите их.

– Их сюда нельзя. Их не меньше сотни.

Гай вышел сам – и обнаружил толпу. Толпа занимала весь двор и еще аллею. В глаза Гаю бросилось несколько человек детей, но преобладали траченные временем лица. Эти люди казались слишком старыми для родителей, а может, их изменили многочисленные лишения. В Бигое все, кроме крестьянок, ходили в лохмотьях, в то время как партизаны держали полковых цирюльников и с достоинством носили свою потрепанную форму. Евреи же, в длиннополых остатках прежнего благополучия, являли собою зрелище гротескное. Лица их почти утратили отпечаток избранного народа. Попадались, конечно, стопроцентные семиты, но большинство были белокурые, курносые и скуластые потомки славян, принявшие иудейскую веру через много лет после Рассеяния. Пожалуй, редкий из стоявших перед Гаем поклонялся теперь своему Богу так, как завещали предки.

При Гаевом появлении перешептывания стихли. Вперед вышли трое – моложавая женщина, приятнее и опрятнее прочих, и два согбенных старца. Женщина спросила, говорит ли Гай по-итальянски, и в ответ на его кивок представила своих товарищей – бакалейщика из Мостара и стряпчего из Загреба, – а сама представилась жительницей Фьюме, женою венгерского инженера.

Бакич затараторил на сербохорватском. Трое уполномоченных беспомощно замолчали.

– Я сказать эти люди, – пояснил Бакич Гаю, – лучше им говорить на славянский язык. Я буду переводить.

– Я знаю только немецкий и итальянский, – сникла женщина.

– Будем говорить по-итальянски, – отрезал Гай. – Всех вас я не могу пригласить в помещение. Синьора, заходите вы и ваши спутники. Остальные пусть подождут на улице.

Бакич нахмурился. Толпа зароптала. Наконец трое уполномоченных, неловко и часто кланяясь, тщательно вытерли ноги в видавших виды ботинках, прежде чем ступить на скрипучий дощатый пол Гаева обиталища.

– Бакич, вы мне не понадобитесь.

Шпион вышел строить евреев. Вскоре все они были вытеснены со двора и сбиты в кучу в аллее.

У Гая в приемной имелось только два стула. Он сел сам и предложил сесть женщине. Старики встали плечом к плечу за ее спиной и принялись суфлировать. Между собой они говорили на смеси немецкого с сербохорватским; стряпчий знал по-итальянски – немного, но вполне достаточно, чтобы внимательно слушать женщину и каждые две секунды перебивать ее. Бакалейщик уставился в пол и, казалось, не проявлял интереса к происходящему. Его уполномочили, потому что он был человек уважаемый и пользовался доверием у своих. Он владел целой сетью магазинов во всех боснийских деревнях.

С внезапною горячностью женщина, мадам Каний, тряхнула головой, будто отмахнулась от советчиков. Там, под дверью, говорила она, собрались те, что выжили в итальянском концентрационном лагере на острове Раб. Большинство – югославы, но есть и беженцы из Центральной Европы, она сама в их числе. Она с мужем в 1939-м собиралась в Австралию, и документы были в порядке; мужу предложили работу в Брисбене. Но тут началась война.

После бегства короля усташи принялись уничтожать евреев. Итальянцы их согнали, точно скот, и вывезли на остров в Адриатическом море. Потом итальянцы капитулировали, несколько недель побережье удерживали партизаны. Они переправили евреев на Большую землю, всех, кто казался пригодным для квалифицированного труда, мобилизовали, остальных заперли. Мужа мадам Каний взяли в армейский штаб электриком. Потом пришли немцы; партизаны сбежали, прихватив с собой евреев. И вот они здесь, в Бигое; их сто восемь человек, и они, можно сказать, голодают.

– Ну, поздравляю со счастливым спасением, – произнес Гай.

Мадам Каний бросила на него быстрый взгляд – не издевается ли, поняла, что не издевается, и продолжала смотреть, теперь уже печально и вопросительно.

– В конце концов, – добавил Гай, – вы теперь среди друзей.

– Да, – кивнула мадам Каний. Ей было не до иронизирования. – Мы слышали, что британцы и американцы – друзья партизан. Значит, это правда?

– Разумеется, правда. А почему, вы думаете, я здесь служу?

– Значит, британцы с американцами не собираются захватывать страну? Все говорят, что собираются.

– Первый раз слышу.

– Но ведь известно, что Черчилль – друг евреев.

– Простите, синьора, я не понимаю, при чем здесь евреи.

– При том, что мы – евреи. Нас сто восемь человек.

– Ну а чего вы от меня хотите?

– Мы хотим в Италию. У нас там родня, не у всех, конечно. В Бари есть организация. У меня и моего мужа готовы документы для выезда в Брисбен. Просто переправьте нас в Италию, и все. Здесь находиться невозможно. Зиму никому из нас не пережить. Самолеты почти каждую ночь летают, мы же слышим. Мы бы поместились в три самолета, больше нам не надо. У нас даже вещей нет.

– Синьора, эти самолеты доставляют боеприпасы и провиант, необходимые для фронта, а забирают раненых и связных. Понимаю, вам тяжело, но ведь не вам одним. Потерпите немного. Немцев мы гоним. Надеюсь, к Рождеству Загреб будет освобожден.

– Значит, на партизан и пожаловаться нельзя?

– Только не мне. Выпейте лучше по чашке какао. И на том расстанемся – у меня много дел.

Гай подошел к окну и отдал распоряжение. Пока денщик возился с какао, раскрыл рот стряпчий.

– Лучше бы мы на острове остались, – произнес он по-английски.

Внезапно все трое затараторили одновременно, на немыслимой смеси языков, о своих домах, о вещах, что были украдены, о том, что они ели до войны и что едят сейчас. Будь поблизости Черчилль, немедленно отправил бы их в Италию.

– Если бы не партизаны, – заметил Гай, – вы бы попали в лапы к нацистам.

Однако слово «нацисты» не произвело должного впечатления. Евреи только плечами передернули.

Явилась вдова с какао и жестянкой печенья.

– Угощайтесь, – произнес Гай.

– Сколько печений можно взять?

– Ну, два или три.

Собравши волю в кулак и косясь на остальных – не опозорились ли, не проявили ли жадность – каждый взял по три печенья. Бакалейщик шепнул что-то на ухо мадам Каний, она перевела:

– Он спрашивает, не позволите ли вы ему взять еще одно печенье, для друга?

Бакалейщик прихлебывал какао и шмыгал носом: в свое время он его мешками продавал, да и печенье тоже.

Евреи собрались уходить. Мадам Каний сделала последнюю попытку разжалобить Гая.

– Может, посмотрите, в каких условиях мы вынуждены жить?

– Извините, синьора, в мои обязанности это не входит. Я – офицер связи, только и всего.

Евреи долго и униженно благодарили за какао, наконец вышли. Гай слышал, как они спорили во дворе. Похоже, бакалейщик со стряпчим считали, что мадам Каний не справилась с возложенной на нее миссией. Потом Бакич их выставил. Толпа плотнее окружила уполномоченных и двинулась прочь по аллее. Упреки тонули в оправданиях, оправдания звучали как упреки.

* * *

В мае было знойно, как летом. Гай всякий день гулял по парку. Парк, как ни странно, остался практически невредим. Партизаны за ним даже ухаживали: вероятно, по наущению министра внутренних дел разбили на главном газоне новую клумбу в виде пятиконечной звезды. В парке имелись также прихотливые дорожки, экземпляры редких деревьев, скульптуры, эстрада для оркестра, пруд с карпами и экзотическими утками, украшенные орнаментом клетки – прежний миниатюрный зверинец. Теперь в одной клетке садовники держали кроликов, в другой – домашнюю птицу, в третьей – рыжую белку. Партизан в парке не водилось. Оборванные, развязные девчонки в военной форме, в бинтах, увешанные медалями, обоймами и ручными гранатами, которых Гай постоянно видел на улицах, девчонки, рука в руке распевающие патриотические песни, чурались парка, где еще недавно хромали ревматики со своими зонтиками от солнца и любовными романами в бумажных переплетах. Может, партизан в парк просто не пускали.

Помимо Гая, в парке гуляла только мадам Каний. Гай отделывался от нее кивком.

Никаких контактов со штатскими, гласило первое правило Миссии.

* * *

В мае же Гай заметил, что «главный штаб» изрядно напуган. Генерал с Комиссаром почти заискивали перед Гаем. Ему сказали, что продвижение на фронте застопорилось. Из Бари больше ничего не требовали. В парке развели костер и уничтожили прорву бумаг. Гаю опять поднесли стакан сливовицы. Докапываться до причин этого нового всплеска дружелюбия не приходилось – из Бари уже сообщили, что войска Тито рассеяны на острове Хвар немецкими парашютистами и что сам Тито со своими людьми, а также британская, американская и русская миссии самолетами эвакуированы в Италию. Гай прикидывал, известно ли об этом Генералу. Прошло две недели. Гаю сообщили, что Тито устроил штаб под защитой союзников на острове Вис. Генерал с Комиссаром взяли в отношении Гая прежний тон. Именно в этот, второй период охлаждения пришла шифровка: «Исследовательская группа Управления ООН по оказанию помощи и восстановлению требует подробные отчеты о перемещенных лицах. Докладывайте обо всех во вверенном вам квадрате». Словосочетание, казалось бы, ключевое для текущего десятилетия, поставило Гая в тупик.

– Кто такие перемещенные лица? – спросил он командира эскадрильи.

– А мы, по-вашему, не перемещенные?

В штаб Гай передал: «Поясните относительно перемещенных лиц». Просьбу уважили: «Дружественные народы изгнанные врагом». «Сто восемь евреев», – отчитался Гай.

На следующий день пришло распоряжение: «Уточните детали фамилии гражданство условия проживания евреев».

Бакич, кривясь, признался, что ему известно, где размещены евреи, – в школе возле разрушенного православного храма. Помещение было темное, потому что разбитые оконные стекла заменили досками и кусками жести, найденными в окрестных развалинах. Какая бы то ни было мебель отсутствовала. Люди натаскали тряпья и соломы и устроили себе нечто вроде гнезд, где и лежали дни напролет. При появлении Гая с Бакичем не менее дюжины смутных фигур поднялись на ноги и по стенкам выползли из своих углов. Одни вскидывали кулаки в знак приветствия, другие тискали жалкие пожитки. Бакич вызвал одного несчастного и наскоро и грубо расспросил на сербохорватском.

– Он говорит, остальные пойти за дровами. Один больной. Что им сказать?

– Скажите, что американцы в Италии хотят им помочь. Я пришел, чтобы составить список необходимых вещей.

Гаевы слова возымели действие сказочной живой воды. Гай тотчас был окружен; страждущие подтягивались изо всех углов, и вскоре не менее тридцати человек на разные голоса отчаянно требовали всего подряд, бессистемно выкрикивали названия предметов: швейная игла, лампа, сливочное масло, мыло, подушка; многие забывались, рассчитывали улететь в Тель-Авив и в Нью-Йорк, узнать о судьбе сестры, последний раз виденной в Бухаресте, лечь в больницу.

– Видите – им каждому свое надо, а ведь тут их даже половины нет, – высказался Бакич.

Минут двадцать Гай держался. У него началось удушье. Наконец он прохрипел:

– Мы видели достаточно. В таком шуме ничего не разберешь. Сначала им самим надо определиться, а уж потом посмотрим, что можно сделать. Пусть составят список. Хорошо бы найти ту венгерку, что итальянский знает. Пусть будет у них за главную.

Бакич задал несколько вопросов и доложил:

– Она не здесь живет. Ее муж работает электрик, и у них свой дом в парке.

– Ну так пойдемте ее поищем.

Они вышли из здания школы. Воздух был свежий, светило солнце, слышались жизнеутверждающие военные песни. Гай вдохнул полной грудью. Очень высоко в небе, очевидно, из Фоджи куда-нибудь к востоку от Вены, в идеальном боевом порядке пронеслась эскадрилья бомбардировщиков.

– Вон опять летят, – произнес Гай. – Не хотел бы я среди мишеней оказаться.

В его обязанности входило впечатлять партизан могуществом союзников, а заодно пугать разорением и резней, производимыми на отдаленных полях сражений; союзники, был уполномочен вещать Гай, в один прекрасный день осчастливят братьев своих меньших, так что пускай те не думают, что о них позабыли. И Гай привел Бакичу некоторые статистические данные о сверхмощных фугасных бомбах и квадратно-гнездовых бомбежках.

Выяснилось, что чета Каний живет в сарайчике, который некогда использовался для пересадки растений. От гуляющих сарайчик был скрыт густым кустарником. Единственная комната, земляной пол, кровать, стол да голая электрическая лампочка по контрасту со скученностью в здании школы казались нездешней роскошью. Гай, впрочем, в тот день внутреннего убранства не увидел – мадам Каний во дворе вешала белье, сразу повела его прочь от сарайчика, сказавши, что там муж отдыхает.

– Он всю ночь работал, только к обеду освободился. На станции авария была.

– Знаю, – кивнул Гай. – Самому пришлось отправляться спать в девять часов, потому что свет отключили.

– У них там электричество постоянно ломается. Оборудование старое. Муж не может достать нормального топлива. Провода все погнили. А Генерал ничего знать не хочет, винит во всем моего мужа. Его чуть ли не каждую ночь из постели вытаскивают то одно, то другое чинить.

Гай отослал Бакича и заговорил об Управлении ООН по оказанию помощи и восстановлению. Мадам Каний реагировала не так бурно, как несчастные в здании школы, – она была моложе, лучше питалась и потому не слишком тешила себя надеждами. Сразу спросила:

– Ну и что они для нас могут? И как? И вообще, оно им надо? Мы – пустое место, вы сами на это намекали. Обратились бы вы к Комиссару. Иначе он подумает, что у нас тут замысел зреет. Мы не вправе ничего ни сделать, ни помощь принять без разрешения Комиссара. Вы нам только проблем добавите.

– Вы можете по крайней мере составить список самого необходимого.

– Можем, если Комиссар даст добро. Моего мужа уже спрашивали, зачем я к вам ходила. Он очень расстроился. Генерал ведь уже было начал ему доверять. А теперь они думают, что он связан с британцами, а тут еще свет погас прямо во время важного совещания, ну, вчера. Во всех отношениях лучше будет, если вы станете действовать через Комиссара. Знаю я их. На них мой муж работает.

– Но ведь вы с мужем на особом, привилегированном положении.

– А вы думали, я из-за этого положения о своем народе забыла и помочь ему не хочу?

Гай действительно так думал. Теперь он молча взглянул на мадам Каний, устыдился и солгал:

– Нет.

– А ведь это самый естественный ход мыслей, – грустно заметила мадам Каний. – Говорят, страдания делают людей альтруистами. Так действительно бывает, хоть и редко.

В тот вечер Гая вызвали в «главный штаб». Все были в сборе, даже министр внутренних дел; взгляды не предвещали ничего хорошего. Гаю казалось, что он стоит под трибуналом, а не присутствует на совещании союзников. Вместо Бакича привлекли молодого переводчика, Бакич же мрачно маячил в тени.

Гай ничуть не удивился бы, если бы его оставили стоять, однако заместитель командира поднялся, передал над столом стул для Гая, а сам встал рядом с переводчиком.

Электростанция, работу которой тщился наладить Каний, снова испытывала трудности. Единственная керосиновая лампа освещала плоские лица и круглые бритые головы. Гай был старший из собравшихся, однако его лицо по сравнению с дублеными лицами югославов казалось чуть ли не юным. Все курили трофейные македонские сигареты, под потолком клубился дым. Заместитель командира предложил сигарету и Гаю, Гай отказался.

Министр внутренних дел носил короткую бороду, совсем седую, глаза имел глубоко посаженные, с нависшими веками, полусонные. Он не понимал, зачем присутствует на совещании. Он не понимал, что вообще делает в Бигое. В Сплите он недолго практиковал, по большей части жульничал; перед войной попробовал себя в антисербских интригах, загремел в итальянскую тюрьму, был выпущен партизанами в ходе поспешного «освобождения» побережья и подхвачен ими при отступлении. Ему предоставили комнату, паек и странный титул «министр внутренних дел». Зачем? Почему?

– Генерал хочет знать, зачем вы сегодня ходили к евреям, – произнес переводчик.

– Я действовал в рамках своих полномочий.

– Генерал не понимает, какое отношение евреи имеют к военной миссии.

Гай попытался объяснить цели и задачи организации под названием УООНПОПВ. Многого он о ней не знал, к членам, с которыми доводилось общаться, уважения не испытывал, но задействовал все свое красноречие. Генерал с Комиссаром посовещались. Последовал новый вопрос:

– Комиссар хочет знать, если эти меры будут иметь место после войны, чем УООНПОПВ сейчас занимается?

Гай принялся толковать о важности планирования. В УООНПОПВ должны быть данные о том, сколько посевного зерна, материалов для строительства мостов, подвижных составов и прочего понадобится опустошенным, только-только поднимающимся с колен государствам.

– Комиссар не понимает, какое отношение к этому имеют евреи.

Гай заговорил о миллионах перемещенных лиц по всей Европе – лиц, которых нужно вернуть домой.

– Комиссар говорит, это вопросы внутренней политики.

– И строительство мостов тоже.

– Комиссар говорит, строительство мостов – дело хорошее.

– Помогать перемещенным лицам тоже хорошее дело.

Комиссар с Генералом снова посовещались.

– Генерал говорит, по всем вопросам, связанным с внутренней политикой, надо обращаться к министру внутренних дел.

– Передайте ему, я очень сожалею, что действовал неправильно. Я просто не хотел взваливать на министра лишние проблемы. Мое начальство задало мне вопрос. Я постарался ответить как можно яснее. Могу я сейчас обратиться к министру внутренних дел с просьбой предоставить мне поименный список евреев?

– Генерал доволен, что вы понимаете, насколько неправильно действовали.

– Так предоставит мне министр внутренних дел поименный список?

– Генерал не понимает, зачем вам список.

Спор пошел по второму кругу и занял еще час. В конце концов терпение Гая лопнуло.

– Иными словами, мне нужно доложить, что вы отказываетесь от всякого сотрудничества с Управлением ООН по оказанию помощи и восстановлению?

– Нет, не отказываемся. Мы готовы сотрудничать по всем насущным вопросам.

– А по вопросу евреев?

– По вопросу евреев должно решать Центральное правительство – важный он или нет.

К ночи совещание закончилось. По дороге домой Бакич заметил:

– Они из вас душу вынуть. Дались вам эти евреи.

– У меня приказ, – отвечал Гай.

Перед тем как лечь спать, он передал в штаб:

Состояние евреев бедственное близкое к отчаянному. Местные власти отказываются сотрудничать. Надеюсь на высшие инстанции.

Наутро пришла нешифрованная телеграмма следующего содержания:

П/302/В Личное сообщение для Краучбека. Начало сообщения Сегодня Вирджиния устрашилась темени сыном оба порядке Конец сообщения. Уведомляем для передачи принимаются личные сообщения только особой важности Гилпин за бригадира.

– Уточните слово «устрашилась», – велел Гай сигнальщику.

Три дня спустя пришла новая телеграмма:

Личное сообщение для Краучбека. Касательно П/302/В вместо устрашилась читать разрешилась. Данное сообщение не представляет особой важности для передачи. См. предыдущее сообщение Гилпин за бригадира.

– Уточните слово «темени», – распорядился Гай.

Еще через несколько дней он прочел следующее:

Вместо темени читать бремени. Мои поздравления Кейп.

– Отправьте нешифрованное сообщение «Резиденция Краучбека Карлайсл-плейс Лондон: рад, что оба в порядке. Вторая часть сообщения лично для бригадира Кейпа: спасибо за поздравление».

* * *

Вирджиния родила четвертого июня, в день, когда все союзные армии вошли в Рим.

– Это знак, – веско произнес дядюшка Перегрин.

Пифийствовал он в разговоре с племянником, Артуром Бокс-Бендером; разговор происходил в «Беллами», куда дядюшка ретировался от врача, сиделки и своей племянницы Анджелы.

В клубе уже который день было пустовато. Молодежь перебралась на юг – все ждали, когда можно будет пересечь Канал. Среди старшего поколения членов приподнятых настроений не наблюдалось – члены практически абстрагировались от угрозы вторжения. Неписаное правило, по силе много превосходящее правила «секретности», запрещало обсуждать эту тему.

Бокс-Бендер отнюдь не радовался рождению племянника. Женитьба Гая расстроила его планы. Бокс-Бендер считал месяцы беременности. Вся история представлялась ему возрастным помрачением, которое слишком дорого обошлось Гаю, но его собственным детям в итоге обойдется еще дороже.

– Знак чего? – съязвил Бокс-Бендер. – Думаете, мальчик станет папой римским?

– Эта мысль меня не посещала. Последние два поколения Краучбеков дали Англии непростительно мало святых отцов. В любом случае я до его миропомазания не доживу. А ведь вы, Артур, интересное предположение выдвинули. Приятно представлять себе англичанина, да еще Краучбека, в кресле Петра. Скорее всего, это событие произойдет на рубеже веков – тем более символично. Как, однако, Вирджиния подсуетилась принять католичество – буквально за пару месяцев спроворила. Благочестия негусто, зато сплетен хоть отбавляй. Святые отцы от нее без ума. Постоянно визиты наносят – небось ко мне так никогда не бегали. Вирджиния умеет их рассмешить. А им, кажется, это умение больше по нраву, чем усердный труд. Хотя она им хлопот почти не доставила. Конечно, куда приятнее таких, как Вирджиния, обращать, нежели дам вроде Элоизы Плессингтон.

– Совершенно с вами согласен, – скривился Бокс-Бендер.

– Анджела от нее буквально не отходит. Вы, конечно, все знаете о деторождении. А я вот даже не представлял, что это такое. Вообще-то, я об этом и не задумывался – мне казалось, женщина просто ложится в постель, какое-то время у нее болит живот, она стонет, а потом появляется ребенок. А выясняется, все гораздо сложнее.

– Всякий раз, когда Анджела рожала, я старался из дому слинять.

– А у меня, знаете ли, прямо интерес проснулся. Правда, к концу я тоже сбежал, но начало – начало меня удивило. И даже расстроило.

– Уверен, что вас, Перегрин, расстроить невозможно.

– Пожалуй. Видимо, «расстроить» – неподходящее слово.

* * *

Кабинеты ГУРНО обезлюдели. Самые одиозные фигуры – африканский шаман с травоедом – остались, но ряды топографов и бойцов поредели. Приближалась наступательная операция «Сюзерен», рискованная и крупномасштабная; она задвинула прочие операции на задний план, свела их значение почти к нулю.

Черная Вдова Вейл устроил не то что бы холокост, но глубокую ссылку на самое дно безвестности, каковое дно имело место в архиве; потеснил неугодных в горы бумаг, каждая из которых содержала детальное обсуждение того или иного отчаянного предприятия, непременно под экзотическим названием; в свое время каждое прошло горячие дебаты и подверглось многочисленным поправкам; попытки вернуть бумагам молодость были заведомо тщетны.

Йэн Килбэнок понял, что звезда его близка к закату и с этим надо смириться. Он и смирился и, смирившись, стал хлопотать о месте специального корреспондента в Нормандии. Нормандия – это недалеко; опять же, там сейчас все главные события разворачиваются; правда, и желающих немало. В глаза Йэну взглянула необходимость определиться с профессией. Его краткая практика в качестве корреспондента на скачках современным требованиям не отвечала. Пришла пора, думал Йэн, заявить о себе как о человеке серьезном. Скоро откроются безграничные возможности для тех, от кого можно получить информацию о войне из первых рук, – откроются и уж до конца Йэновой жизни не закроются.

Предложили Адриатику. Йэн думал. Предложили Бирму. Йэн отказался. Из отчетов было ясно, что места для него нет. Зато, пожалуй, найдется место для Триммера.

– Все, о чем сообщает Триммер, яйца выеденного не стоит, сэр, – доложил Йэн генералу Вейлу.

– Где он сейчас?

– В Сан-Франциско. Всю страну проехал. Провалился, где только мог. Впрочем, это не его вина. Он просто опоздал. У американцев теперь свои герои. Вдобавок вам известно, что у них слабо развито классовое сознание. Триммер в Штатах – не знамение пролетариата, а типичный британский офицер.

– А что, они волос Триммеровых не видели? Я не в смысле, как волосы подстрижены, а в смысле, как они растут. Что, для американцев и это – не признак пролетария?

– Они таких тонкостей не понимают. Нет, сэр, в Штатах Триммер не преуспел, а в Канаде еще хуже будет. По-моему, надо его дальше на запад слать. Вдобавок именно сейчас Триммеру по ряду причин нельзя возвращаться в Англию. Назову их семейными обстоятельствами, если вам угодно.

– У нас тут головная боль похлеще – генерал Ричи-Хук. Успел поскандалить с Монти[132], теперь ему скучно, вот он шефу и досаждает. Не понимаю, почему мы должны за него ответственность нести. Да и за Триммера тоже.

– Как думаете, в тандеме они смогли бы вербовать верноподданных индусов?

– Вряд ли.

– И я того же мнения. Во всяком случае, Ричи-Хук не смог бы. Его только пусти – индусы из верноподданных сразу во враждебных превратятся.

– Есть еще Австралия.

– Для Триммера Австралия хуже Америки.

– Бога ради, сами как-нибудь с ним разберитесь. Меня от вашего Триммера уже тошнит.

Генерал Вейл, так же как и Килбэнок, чуял закат, близкий и неминуемый. В свое время он приложил руку к дьеппскому кошмару – отправил на верную смерть несколько тысяч канадцев. Участвовал в разработке других операций, более масштабных и ни к чему не приведших. Теперь генерал Вейл оказался там, откуда стартовал в «лихую годину», но возможности его наломать дров приближались к нулю. Занимал он тот же кабинет, имел ту же обслугу, что и в годы экспансии. Только легионов своих лишился.

* * *

На Людовиковой базе тоже царило затишье. Остался капитан по работе с личным составом, а инструкторов всех отозвали. Новых «клиентов» не было и в помине. Однако Людовик не скучал.

Он нанял машинистку из Шотландии. Выбор пал на нее потому, что прочие машинистки, предлагавшие свои услуги «Литературному приложению» к «Таймс», казались Людовику недостаточно удаленными от линии фронта. Всю зиму, еженедельно, Людовик отсылал своей машинистке очередную порцию рукописи и получал два распечатанных экземпляра в двух конвертах. Каждое получение машинистка подтверждала почтовой карточкой; случился, правда, четырехдневный перерыв, во время которого Людовик страдал коликами на нервной почве. В то время посылки воровали напропалую, однако Людовиково произведение избегло сей участи. К началу июня на столе коменданта авиабазы лежали две стопки, прошнурованные и в картонных обложках. «Фидо, место!» – скомандовал Людовик, и уселся читать последнюю главу – не с целью исправить опечатки, ибо почерк у него был разборчивый, а машинистка была опытная и аккуратная; не с целью отшлифовать стиль либо внести коррективы в сюжет, ибо Людовик считал свой роман совершенством (каковым, в определенном смысле, роман и являлся). Нет, цель была – чистое, без примесей, наслаждение своею работой.

Поклонники «Pensees» (коих насчитывалось немало) в этом произведении не распознали бы руку своего кумира. Людовик разразился на сей раз высокою драмой, почти сагой о роковой любви, имевшей место в дипломатической среде предыдущего десятилетия (в ход пошел опыт юности). Персонажи, каждый в своем контексте, были поданы с точки зрения Людовика прежнего, занимавшего двусмысленное положение при сэре Ральфе Бромптоне. Действительность меркла пред ними. Безупречной подтасовке событий, искусной выделке сюжетной линии позавидовал бы сам Шекспир. Диалоги были непредставимы в устах человеческого существа; эротические сцены вогнали бы в краску читателей обоего пола и всех возрастов. Однако ни стиль, ни сюжет отнюдь не являлись старомодными – Людовик просто не знал, что полдюжины английских литераторов с ужасом отвели взор от военных лишений, зареклись прогнозировать последствия по наступлении мира и, не откладывая в долгий ящик, каждый сам по себе, в глубокой тайне друг от друга, от Эверарда Спруса и от Конни с Фрэнки, писали либо готовились писать книги, сюжеты которых уведут читателя с военной дороги в благоухающие сады недавнего прошлого, преображенные и расцвеченные лживою памятью и расстроенным воображением. Людовик, один-одинешенек сидя на авиабазе, попал в струю.

Впрочем, произведение, несмотря на прихотливый сюжет и многослойные метафоры, получилось отнюдь не оптимистическое. Меланхолия, раз заведясь, пропитывала страницу за страницей; каданс же в ней захлебывался.

Постольку, поскольку в принципе представлялось возможным отыскать прототипы персонажей в реальности, главная героиня олицетворяла самого автора. Леди Мармадьюк Трансепт (это имя Людовик дал ей в приступе опрометчивости) была вторая жена лорда Мармадьюка. Лорд Мармадьюк был посол. Леди Мармадьюк была хороша собой, умна, обречена; холодна лишь к лорду Мармадьюку; амбициозна во всем, кроме его профессионального успеха. Короче, леди Мармадьюк была сука, если подобное определение уместно по отношению к даме столь много приукрашенной. Людовик с самого начала знал, что в последней главе героиня его умрет. Убийство никак не планировал. В процессе словосложения нередко задавался вопросом, едва ли не праздным, каков будет конец леди Мармадьюк. Персонажи фиглярничали; завороженный Людовик наблюдал из партера.

Прочитав последнюю страницу, Людовик понял: вся книга – не более чем приготовление к смерти леди Мармадьюк, смерти замедленной, растянутой во времени. Так убивают быков на корриде. Но с быками обходятся жестоко. Людовик боялся, что его героиня заблудится в пещере либо окажется в открытом море, в жалкой шлюпке; химеры рассеивались с рассветом. Леди Мармадьюк, как принято было в счастливом девятнадцатом веке, просто тихо угасла от малоизученной, немучительной болезни. Под Людовиковой тяжелою рукой она слабела, чахла, худела до прозрачности; драгоценные кольца соскальзывали с аристократических пальцев и терялись в складках роскошного покрывала, падали с шезлонга; на заднем плане последний луч румянил живописно заснеженные вершины. Людовик долго не мог определиться с названием – ему хотелось аллюзии на какую-нибудь недавно прочитанную заумь. Теперь он решительно, большими буквами вывел на первой странице: «СТРЕМЛЕНИЕ К СМЕРТИ».

Фидо в своей корзинке угадал настроение хозяина, нарушил приказ это настроение разделять, прыгнул к Людовику на толстые ляжки. Людовик не согнал его. Бледные, выпуклые собачьи глаза – еще более бледные и выпуклые, чем Людовиковы, – излучали бесконечное обожание.

* * *

– Ужасно хочется узнать, – сказала Кёрсти, – что было между Гаем и Вирджинией, когда она поселилась на Карлайсл-плейс. В конце концов, прежде чем у нее исчезла талия, прошло не меньше месяца.

– Я таких вопросов ей задавать не стану, уволь, – отвечал Йэн.

– Я, пожалуй, тоже не рискну. Правда, мы вроде все выяснили – ведь нет ничего хуже недомолвок, – а холодок тем не менее остался.

– Тогда откуда такое любопытство?

– Только не говори, что тебе самому не любопытно.

– У меня с Вирджинией уже несколько лет натянутые отношения.

– Кто был в тот вечер?

– Да полное собрание. Пердита притащила Эверарда Спруса. Явилась женщина – я ее впервые видел – по имени леди Плессингтон, да еще священник. Все веселились, кроме повитухи, которая тщетно пыталась продемонстрировать новорожденного. Вирджиния смотреть на него не может. В романе или фильме ребенок обязательно повлиял бы на ее нрав. В жизни не влияет. Ты замечала, что Вирджиния всегда говорит «ребенок» и никогда – «мой сын»? В то время как повитуха для нее – Дженни. До родов, кстати, Дженни была «сестрой Дженкинс». А теперь они прямо подружки. Старый Перегрин называет ребенка не иначе как Джарвис. Его уже крестили – католики с этим всегда торопятся, один бог знает почему. Когда Перегрин справляется о Джарвисе, Вирджиния некоторое время смотрит непонимающе, потом переспрашивает: «А, вы ребенка имеете в виду? Позовите Дженни, она знает».

* * *

Ребенку Вирджинии минуло десять дней; все новости сводились к высадке союзников; сомнительное спокойствие, окутавшее было Лондон, испарилось. Стали появляться «летающие бомбы», эти карикатуры на тяжелые бомбардировщики; они жужжали не выше дымовых труб, внезапно замолкали, исчезали из поля зрения и тихо сбрасывали свой страшный груз. День и ночь с не поддающимися вычислениям интервалами они орудовали над британской столицей. Налеты эти мало общего имели со сражениями в начале войны, с драматизмом атаки и обороны, с разрушениями, от которых дрожала земля, и открытым огнем, с сигналом «Отбой воздушной тревоги», сопровождаемым вздохами облегчения. Теперь ни один вражеский солдат жизнью не рисковал. Бомбежки были безличны, как чума; казалось, на город совершили нашествие огромные ядовитые насекомые. Завсегдатаи «Беллами», как, впрочем, и всех остальных заведений, воспрянули духом, когда клуб «Тёртл» охватило пламя, а маршал авиации Бич нашел убежище под бильярдным столом. Теперь лица помрачнели. Шум не проникал за стены бара, зато высокие окна столовой (заклеенные крест-накрест) выходили на Сент-Джеймс-стрит. От окон не отрывали взглядов; тарахтенье мотоцикла встречала мертвая тишина. Швейцар Джоб по-прежнему стоял у дверей как вкопанный, однако его невозмутимость теперь требовала более частых поощрений. Члены клуба, не обремененные служебными обязанностями, из Лондона ретировались. Элдерберри и Бокс-Бендер решили, что пора заняться делами в своих избирательных округах.

Генерал Вейл предпринял беспримерное перемещение в бомбоубежище. Последнее было снабжено телефонной связью, вентиляцией, влетело в кругленькую сумму и еще ни разу не использовалось. Неписаное правило для сотрудников ГУРНО гласило: «Не обращайте внимания на сигналы воздушной тревоги». Теперь генерал Вейл перетащил сюда кровать и коротал под землею не только ночи, но и дни.

– Вы неважно выглядите, сэр, если позволите, сэр, – заметил Йэн Килбэнок.

– По правде говоря, Йэн, я и чувствую себя неважно. У меня за два года ни дня отпуска не было.

У старика нервы сдали, решил Йэн. Смело можно его кинуть.

– Сэр, – начал он, – я, с вашего разрешения, подумываю о месте за границей.

– Йэн, и вы туда же? Ну и где вы хотите работать? И кем?

– Сэр Ральф Бромптон считает, что вполне реально отправить меня военным корреспондентом на Адриатику.

– Он-то какое к этому отношение имеет? – простонал Вейл. – С каких вообще пор Бромптон ведает военными назначениями?

– У него там связи, сэр. Наверное.

Генерал Вейл обвел Йэна унылым, непонимающим взором. Три года назад, два года назад, даже полгода назад реакцией на такие слова была бы вспышка гнева. Теперь генерал лишь испустил тяжкий вздох, оглядел шершавые бетонные стены своего убежища, молчаливый телефон на столе. Генерал чувствовал себя (а знай он строфу, так, пожалуй, и процитировал бы) прекрасным и беспомощным ангелом, вотще тревожащим пустоту пресветлыми крылами[133].

– Что я здесь делаю? – вопросил генерал. – Зачем прячусь, если хочу только одного – умереть?

* * *

– Анджела, – произнесла Вирджиния, – тебе, пожалуй, тоже лучше уйти. Я теперь прекрасно сама справлюсь. Мне уже и сестра Дженни не нужна. И не могла бы ты взять ребенка? Пусть его старушка няня растит.

– Она, наверно, будет очень рада, – отвечала Анджела Бокс-Бендер, в сомнениях, но готовая к аргументам. – Одно плохо – у нас попросту нет для тебя комнаты.

– Я-то как раз переезжать не собираюсь. Если детская опустеет, Перегрину понадобится мое общество и общество миссис Корнер. А уж миссис Корнер от радости до потолка прыгать станет. (Между экономкой и сиделкой установилась типичная неискоренимая вражда.)

– Ах, Вирджиния, как это благородно с твоей стороны. Если ты действительно считаешь, что так лучше для Джарвиса…

– Я действительно считаю, что так лучше для… для Джарвиса.

На том и порешили. Вирджиния осталась с комфортом восстанавливать силы. Над головой гудели бомбардировщики, и при каждом характерном звуке Вирджиния думала: «Сейчас? Правда сейчас? Неужели сейчас?»

3

Забывчивость англичан по отношению к сербским друзьям (когда-то названным премьер-министром «обретшими души») была зафиксирована в мире высокой политики – и постепенно замята. Короля в изгнании убедили распустить советников и назначить более сговорчивых преемников. Нового министра британское судно доставило на остров Вис для совещания с Тито, засевшим в горах. Русские настоятельно рекомендовали Иосипу Брозу Тито проявить чудеса гостеприимства. Англичане и американцы приманкою имели официальное признание партизан и более существенную помощь. Встречи «на высшем уровне» назначались на ближайшее будущее. В незапланированные побочные продукты этой интриги затесалось благо в чистом виде – и в гомеопатических дозах.

Евреи не шли у Гая из головы. Его терзали упреки мадам Каний, а пуще – сострадание, чувство из той же категории, что Гай испытывал к Вирджинии и ее ребенку, только на тон бледнее, чувство, что в мире ненависти и лишений ему, Гаю, дарована возможность одним скромным поступком искупить грехи эпохи. Поэтому Гай так радовался новой шифровке: «Центр в целом одобряет эвакуацию евреев Отправьте сначала двоих следующим рейсом еще двоих по вопросам обращайтесь в УООНПОПВ».

С этою шифровкой он отправился к министру внутренних дел. Министр лежал в постели, прихлебывая слабый чай.

– Он болен и ничего не знать, – пояснил Бакич. – Лучше говорить с Комиссаром.

Комиссар подтвердил получение аналогичных инструкций.

– Предлагаю отправить супругов Каний, – сказал Гай.

– Комиссар спрашивать, почему именно Каний.

– Потому что от них больше толку.

– Чего-чего?

– Потому что супруги Каний производят впечатление людей ответственных.

– Комиссар спрашивает, за что ответственных.

– Они лучше других смогут объяснить ситуацию.

Комиссар с Бакичем долго совещались.

– Нет, Каниев он не отправит.

– Почему?

– Потому что у Кания полно работы с электричеством.

В результате в Бари отправились бакалейщик со стряпчим, те, что вместе с мадам Каний приходили к Гаю. Гай проводил их. Самолета пришлось ждать долго. Бакалейщик со стряпчим, совершенно дезориентированные, за все время ни на секунду не выпустили из рук узелков с пожитками. Лишь когда самолет приземлился и костры осветили дорогу к трапу, оба еврея разрыдались.

Впрочем, в тот вечер Гай был слишком занят прибывшими пассажирами, чтобы умиляться либо рефлектировать по поводу пассажиров отбывающих.

О важных персонах Гая не предупредили. Что происходит нечто из ряда вон выходящее, он понял, когда из темноты, всегда предварявшей разжигание костров на аэродроме, появилась целая группа встречающих, среди них Генерал с Комиссаром. Огонь зажгли, и Гай с удивлением разглядел еще и недавних затворников – представителей русской миссии. Самолет приземлился, дверь открылась, и на трап ступили шестеро в британской военной форме – ступили и тут же были приняты в распростертые объятия партизан, и ими уведены.

Командир эскадрильи принялся руководить разгрузкой. Припасов оказалось негусто, и те главным образом для Британской миссии – продукты, почта и бензин в канистрах.

– Что мне с этим делать? – спросил Гай у пилота.

– Ждите. Сейчас еще джип выгрузят.

– Для меня?

– Нет, для вашего майора.

– Разве у меня есть майор?

– Вы что, не в курсе? Шифровка была – едет майор. Фамилий мне никогда не сообщают. С майором свита.

Добровольцы из партизан опустили трап и со всеми предосторожностями скатили на землю автомобиль. Гай отступил к своим евреям и смотрел как завороженный. Внезапно выкрикнули по-английски, без акцента:

– Гай Краучбек здесь?

– Фрэнк де Суза, – узнал Гай.

– Что, не ждали? Наверно, завтра утром распоряжение будет. Нас в последнюю минуту отправить решили.

– Кого это «вас»?

– Потом объясню. Боюсь, дядя, превратности войны таковы, что ты оказываешься под моим началом. Будь умником и следи за складами, идет? А мне еще надо с главным штабом переговорить и с Президиумом.

– С кем?

– Так и знал, что ты удивишься. Завтра все тебе расскажу. Бигой, чтоб ты знал, должен стать очень модным курортом. А мы, дядя, историю делаем. Погоди, у меня в саквояже подарок для Генерала. Ну, чтобы скрепить антифашистскую солидарность.

Де Суза навис над грудой чемоданов, ослабил пару веревок. Через секунду в каждой руке у него оказалось по бутылке.

– Распорядись, чтобы их упаковали и перенесли в отведенную мне комнату.

И де Суза пошел к своей свите, разбредшейся было по летному полю.

– Ну, – произнес пилот, – давайте запускайте пассажиров.

На борт подняли двоих раненых партизан, затем – команду американского бомбардировщика, которая неделю назад десантировалась и была направлена в штаб к командиру эскадрильи. Американцы отнюдь не радовались столь скорому возвращению к своим обязанностям. Согласно уставу, останься они на оккупированной территории еще несколько недель – были бы репатриированы в Штаты. Именно этот пункт побудил их организовать чреватый парашютный выброс и угробить дорогостоящий, лишь слегка помятый самолет.

Последними садились евреи. Гай на прощание протянул им руку, так они ее облобызали.

Как всегда во время ночных вторжений, при Гае были сержант с денщиком. Явление джипа их потрясло. Гай оставил их на аэродроме, а сам пошел к себе на квартиру. Июльские звезды, крупные и частые, унизывали свод от горизонта до горизонта. Дома Гай сообщил вдовам о прибытии де Сузы. Через стенку от него пустовала комната; вдовы, несмотря на то что уже пробило полночь, взялись прибираться, с готовностью, без нытья, довольные, что одним мужчиной будет теперь больше.

Вскоре во двор въехал джип. Вдовы выбежали на крыльцо и рты пораскрывали от восторга. Солдаты произвели разгрузку, затащили провиант и канистры в кладовую, а багаж де Сузы – в приготовленную для него комнату. Президиум, чем бы он ни был, Гая не интересовал. Он радовался, что де Суза приехал; еще больше он радовался, что его евреи отбыли.

– Почта, сэр, – доложил денщик.

– Утром отнесете майору де Сузе. Он теперь примет командование.

– Да, нам звонили из штаба. Два письма лично для вас, сэр.

Гай взял хлипкие полупрозрачные конвертики, бывшие тогда единственным средством связи, один – от Вирджинии, другой – от Анджелы.

Весточка от Вирджинии была без даты, однако явно написана не менее шести недель назад.

Умница Перегрин уверяет, что ему удалось отправить для тебя телеграмму о Рождении. Надеюсь, ты ее получил. С этими телеграммами нынче никогда не знаешь. Как бы то ни было, ребенок родился, я чувствую себя отлично, и все со мной буквально носятся, особенно Анджела. Сестра Дженнингс – я зову ее просто Дженни – говорит, что ребенок на редкость здоровый. Я иногда дразню Дженни Сарой Гамп, ну, той, диккенсовской, что любила к бутылочке джина приложиться. Дженни спокойно воспринимает, остальным не нравится. А по-моему, удачная шутка – кого и дразнить, как не повитух. Ребенка уже крестили. Крестной матерью была Элоиза Плессингтон. Она теперь моя лучшая подруга, хочешь – верь, хочешь – нет. Вообще, с тех пор, как ты уехал, у меня появилась уйма друзей. Можно сказать, я постоянно вращаюсь в обществе. Один интеллектуал, который, по его словам, тебя знает, звать его Эверард, фамилию не помню, принес мне от Рубена копченого лосося. И ЛИМОН! Где только Рубен такие продукты берет? Тут явно не без волшебства. Надеюсь, ты, где бы ни находился, доволен своим назначением и постепенно забываешь, до чего мерзко сейчас в Лондоне. Йэн обмолвился, что тебя можно навестить. Как? Очень жду. В.

Анджела писала месяцем позже:

У меня ужасные новости. Наверно, следовало попытаться отправить телеграмму, но Артур сказал, смысла нет, ведь ты все равно ничего сделать не смог бы. В общем, я вроде тебя подготовила. Узнай же. Вирджиния погибла. Вместе с Перегрином и миссис Корнер. В дом на Карлайсл-плейс угодила бомба. Они ведь бросают не целясь, куда попало. Это было вчера утром, в десять часов. Джарвис цел и невредим, он со мной. Все трое умерли мгновенно. От Перегриновой «коллекции» ничего не осталось. Именно Вирджиния решила отдать Джарвиса мне, говорила, так для него лучше будет. Думаю, нам удастся перевезти Вирджинию и Перегрина в Брум и похоронить как положено, хотя это непросто. Я заказала по ним мессу, на сегодняшнее утро. Через несколько дней в Лондоне отслужат еще одну мессу, для друзей. Видишь, Гай, я не пытаюсь тебя утешить. Скажу только, что теперь молюсь о тебе еще чаще и горячее, чем прежде. Тебе нелегко пришлось. Я уж думала, твоя жизнь налаживается. В любом случае, у тебя остался Джарвис. Как жаль, что папа не дожил, не узнал о нем. Как жаль, что ты не видел Вирджинию в последние месяцы. Она была, как всегда, мила, приветлива и смешлива, но и перемена наметилась. Я даже начала понимать, почему ты любил Вирджинию, и сама ее почти полюбила. Раньше твое отношение к ней у меня в голове не укладывалось.

Артур говорит – и я с ним согласна, – что тебе здесь делать нечего. Наверно, тебе дали бы отпуск, если бы ты попросил, но ты, полагаю, предпочтешь продолжать службу, в чем бы она ни заключалась.

Известие не слишком тронуло Гая, во всяком случае меньше, чем приезд Фрэнка де Сузы с джипом и «Президиумом», и гораздо меньше, чем отлет его подопечных евреев. Ответ на вопрос, столь насущный для Кёрсти Килбэнок (и прочих Гаевых знакомых), – что происходило между ним и Вирджинией во время недолгого совместного проживания в квартире дядюшки Перегрина, – был предельно прост. По возвращении из мэрии Гай на одной ноге запрыгнул в лифт и через несколько минут уже лежал в постели. Вирджиния тоже забралась под одеяло, применила несколько беспроигрышных приемов, быстро приноровилась к Гаевым ограниченным возможностям. Вирджиния, если сама выбирала мужчину, на ласку не скупилась; так было и в этот раз. Ни страсти, ни смущения не возникло меж ними – Гай с Вирджинией вернулись к тусклым, взаимоуступчатым радостям брака, кои имели место еще несколько недель, пока восстанавливалось колено; параллельно заживала рана более абстрактного характера. В результате Гаева гордость осталась, вместо язвы, с почти гладким шрамом; пожалуй, такой результат Вирджиния на интуитивном уровне и предполагала. Январь выдался сладкий без тягучести; в январе завершилось давно начатое, а отнюдь не началось новое. Гая признали годным к строевой службе, выдали подорожную; у него было ощущение, что он выписался из госпиталя, где его основательно подлечили, что он покидает место, о котором будет вспоминать с благодарностью, но куда ни в коем случае не захочет вернуться. Он даже не сказал Фрэнку о смерти Вирджинии – ни сразу, ни после.

Фрэнк пришел к нему на рассвете, в сопровождении двоих партизан, с которыми оживленно говорил по-сербохорватски. Гай ждал, не ложился и незаметно задремал. На стук он подскочил и принялся показывать Фрэнку свою квартиру. Вдовы предлагали поесть, но Фрэнк отрезал:

– Я полтора суток без сна. Вот отосплюсь, дядя, много чего порасскажу.

Вскинул кулак (жест предназначался партизанам) и захлопнул дверь в свою комнату.

Солнце встало, на ферме все пришло в движение. У партизан была смена караула. Во дворе брились служащие из британской миссии. Бакич завтракал отдельно, на кухонном крыльце. Церковный колокол прозвонил три раза, последовала пауза, затем повтор. Гай ходил в церковь исключительно по воскресеньям. На воскресную службу обыкновенно собирались крестьяне. Проповедь (для Гая практически тарабарщина – сербохорватский продвигался у него туго) всегда длилась полчаса. Старый священник поднялся на кафедру, Гай вышел, а партизанская полиция как один человек подалась вперед, будто ни слова не желая пропустить. По окончании литургии Гай вернулся. Партизаны успели уйти – таинства их не интересовали.

Теперь колокол прозвонил Гаю об обязанностях по отношению к жене.

– Сержант, – произнес Гай, – у нас провиант лишний имеется?

– Со вчерашнего вечера – завались.

– Я хотел отнести что-нибудь съестное в деревню – подарок нужно сделать.

– Может, майора спросим, а, сэр? Есть же приказ – ничего не давать местным.

– Да, вы правы.

Гай пошел через двор к авиаторам – авиаторы приказы меньше праздновали. Сам командир эскадрильи занимался бартером в деревне и почти не скрывал своих действий. Изрядная коллекция образчиков хорватского народного искусства только и ждала отправки в Англию, к жене командира.

– Берите что нужно, дружище.

Гай положил в ранец банку говяжьей тушенки и несколько плиток шоколада и побрел к церкви.

Старик-священник подметал голый каменный пол в пресвитерии. Гаево лицо ему успело примелькаться, однако он никогда не вступал с Гаем в разговор, ибо привык ждать подвоха от людей в военной форме.

Гай поздоровался и выложил на стол свои подношения. Священник сначала опешил, потом принялся благодарить по-сербохорватски.

– Facilius loqui latine. Hoc est pro Missa. Uxor mea mortua est, – произнес Гай.

Священник кивнул:

– Nomen?

Гай написал имя Вирджинии заглавными буквами, вырвал из блокнота листок. Священник надел очки. В голосе его слышалось недоверие:

– Non es partisan?

– Miles Anglicus sum.

– Catholicus?

– Catholicus.

– Et uxor tua?

– Catholica.

Действительно, звучало неправдоподобно. Священник снова взглянул на продукты, перевел взгляд на листок бумаги, затем на Гаеву форму – для него она не отличалась от формы партизан. Наконец решился:

– Cras. Нога septem.

И показал семь пальцев.

– Gratias.

– Gratias tibi. Dominus tecum[134].

По выходе из пресвитерии Гай направился в примыкающую церковь, здание столь неуловимо древнее, что лишь специалист мог надеяться установить его реальный возраст. Без сомнения, церковь стояла здесь с незапамятных времен. Без сомнения, до дней Гая сохранились фрагменты того, первого строения. В промежутке, занявшем несколько столетий, церковь была неоднократно обновлена, отштукатурена, задарена, разграблена, оставлена в мерзости запустения и возвращена к жизни. В бытность Бигоя модным курортом на церковь обрушилось – и растянулось на несколько сезонов – умеренно щедрое покровительство. Теперь церковь переживала нейтральный период. Коленопреклоненная крестьянка в национальном костюме простирала руки пред алтарем – конечно же, молилась за процветание общины. Обнаружилось несколько скамей; стульев не было. Гай тоже преклонил колена и стал просить милости для Вирджинии, а заодно и для себя. Несмотря на то что его учили молитвам чуть ли не с пеленок, Гай при необходимости взмолиться о конкретном неизменно испытывал затруднения. Просить для Вирджинии блаженства бессмысленно, думал Гай, – и просил покоя; он обращался к Господу привычною скороговоркой, как старушка, которой, кроме как любимому коту, слова молвить некому.

Минут пять Гай не поднимал глаз от алтаря. Собрался уходить – и увидел Бакича. Бакич, оказывается, все время напряженно смотрел ему в спину. Купель была не только пуста, но и суха. У двери Гай снова преклонил колена и наконец вышел. Сияло солнце. Бакич словно прирос к плечу.

– Бакич, вы что?

– Я думал, может, вы хотеть поговорить.

– Когда я молюсь, мне переводчик не требуется, – сказал Гай. А через секунду подумал: так ли? действительно не требуется?

Тела Вирджинии, дядюшки Перегрина и миссис Корнер извлекли из-под завалов неповрежденными и опознаваемыми, однако Артур Бокс-Бендер априори не снес затяжных бюрократических процедур, сопряженных с отправкою их в Брум (миссис Корнер тоже оказалась оттуда родом). В результате всех троих похоронили над рекой в Мортлейке, где еще в прошлом веке был куплен земельный участок, до сих пор не нашедший практического применения. На могилу падала тень надгробия сэра Бёртона, установленного безутешною вдовой. Неделю спустя в соборе прозвучал реквием. Эверард Спрус не сподобился отметиться ни на похоронах, ни на мессе, зато зачитал Фрэнки с Конни список присутствовавших и там, и там.

Лично он познакомился с Вирджинией за несколько недель до ее смерти, однако давно и не без удовольствия следил за нею по газетам. Как и многие «левые», Спрус прилежно прочитывал светскую хронику, причем извинял свое пристрастие фразой, что врага надо знать в лицо. Позднее, когда звезда «левых» клонилась к закату, Спрус оказался на дружеской ноге с некоторыми представителями класса праздных и распущенных угнетателей, например со старушкой Руби – к ней он наезжал в Дорчестер. А много лет спустя, когда у Спруса дошло до мемуаров, в последних ему удалось создать впечатление, будто он был вхож к угнетателям и во времена их расцвета. Спрус уже отнес Вирджинию к разряду старинных и полезных друзей.

– Кто все эти люди? – спросила Конни. – Какое нам до них дело? О миссис Краучбек я только одно знаю: вы ей столько копченого лосося отдали, что нам бы на неделю хватило.

– Притом мы этого лосося даже не попробовали, – подхватила Фрэнки.

– А еще вы отослали ей лимон, – добавила Конни.

Из-за бомбежек многое расстроилось и в редакции «Спасения». Две секретарши уехали в деревню. Конни и Фрэнки остались, но куда делась их покорность? Бомбардировщики летели с юго-востока, были отчетливо видны в небе над рекою. Девушек не отпускало ощущение, что все пилоты метят в дом на Чейн-роу. Постоянное отслеживание самолетов почти не оставляло времени на благоговение перед Спрусом и на служение Спрусу. Сам Спрус чем дальше, тем чаще практиковал по отношению к Конни с Фрэнки наставнический тон, извиняемый отчасти его собственной нервозностью. Спрус вел себя как директор школы, уловивший флюиды вольнодумства.

Теперь он заговорил подчеркнуто веско:

– Вирджиния Трой замыкает ряд женских образов уходящего двадцатилетия. Их тени бесплотною чредой мелькнули меж двух войн. Одновременно с Вирджинией Трой испустила последний вздох вечная женственность как таковая.

Спрус взял с полки книгу и прочел:

– «Она пересекает грязную улицу, ноги ставит с брезгливою точностью, словно провела невидимую посторонним линию, словно балансирует на лезвии ножа над бог знает какою пропастью. Со стороны же мнится, что не идет она, а плывет, слегка пружинит при каждом шаге, и подол ее летнего платья – белого, с черным цветочным рисунком, – развевается в ритме упругой ходьбы». Спорить готов, ни одна из вас не знает, кто это написал. Небось скажете сейчас, что Майкл Арлен.

– Я не скажу, – отозвалась Конни. – Я ни о каком Арлене не слышала.

– Неужели ты не слышала об Айрис Сторм, об этой «стыдливой нимфоманке» в костюме охотницы? «Я для мужчин что гостиница» – вот ее слова. Ваш покорный слуга читал «Зеленую шляпу» еще в школе – она к запрещенной литературе относилась. До сих пор каждый раз, когда перечитываю, отзвуки первого впечатления слышу. Что юность без такой вот макулатуры? А вы, конечно, и о Скотте Фицджеральде ни сном ни духом?

– Может, это Омар Хайям написал? – предположила Фрэнки.

– Нет. Пассаж, который я прочел, принадлежит, хотите – верьте, хотите – нет, перу Олдоса Хаксли. Написан в 1922 году. Героиню зовут миссис Вайвиш[135]. Хемингуэй опошлил этот образ в своей леди Брет[136], однако типаж сохранился – как в книгах, так и в жизни. Вирджиния была последней из утонченных, обреченных, обсуждаемых и осуждаемых; мы слышали только отзвуки их голосов, а голос Вирджинии звучал громче, ибо она на целое поколение моложе своих прекрасных сестер. Подобные ей больше никогда не появятся ни в литературе, ни во плоти. Я рад, что знал ее.

Конни с Фрэнки обменялись взглядами, могущими быть расцененными как взаимный сигнал к бунту.

– А вот сейчас вы, наверно, скажете: «изложница разбилась», – пошла в атаку Конни.

– Если бы хотел, сказал бы, – с раздражением ответил Спрус. – Только законченные посредственности боятся клише.

От такой отповеди Конни разрыдалась. Фрэнки на провокацию не поддалась.

– Утонченная, обреченная, осуждаемая, да еще от голоса один отзвук остался – больше смахивает на героиню этого кошмарного «Стремления к смерти», что майор Людовик написал.

Завыла очередная бомба; все молча переждали, пока она упадет.

Бомба падать не торопилась – она понервировала еще и Элоизу Плессингтон с Анджелой Бокс-Бендер, сидевших в тесноватой Элоизиной гостиной. Обеим женщинам казалось, что самолет выплюнул свой страшный груз непосредственно над их головами. Они оборвали разговор на полуслове и не смели вздохнуть, пока не услышали взрыв – на расстоянии многих улиц.

– Неприятно в таком признаваться, – молвила Элоиза, – только я всякий раз молюсь: «Господи, пожалуйста, не дай ей упасть на меня».

– Все так молятся.

– Но, Анджела, ведь, по сути, моя молитва означает: «Господи, пусть бомба упадет на кого-нибудь другого».

– Совсем не обязательно. Бомба может упасть на Хэмпстедскую пустошь, к примеру.

– Мы, Анджела, должны вот как молиться: «Господи, не дай этой бомбе упасть ни на меня, ни на другого человека».

– Элоиза, не говори ерунды.

Ровесницы Элоиза и Анджела дружили с девичества. Чарльз Плессингтон был из категории молодых людей, годившихся Анджеле в мужья. Как и она, Чарльз происходил из нонконформистского дворянского семейства, однако Анджела спутала планы свах из «Уайзмен-клаб» тем, что предпочла Бокс-Бендера, Протестанта и плебея. За Чарльза вышла Элоиза – и стала не просто католичкой, а очень деятельной католичкой. Ее сыновья давно выросли и удачно женились; единственную головную боль составляла дочь, Доминика, двадцати пяти лет – она пыталась найти себя в монашестве, поняла, что затворническая жизнь не по ней, и теперь водила трактор на ферме. Эта деятельность не могла не изменить внешности и манер Доминики. Прежде она была застенчива и едва ли не сверх меры женственна; под влиянием трактора сделалась шумлива, стала носить штаны, ходила чумазая и изъяснялась на жаргоне скотопригонного двора.

– О чем бишь мы?

– О Вирджинии.

– Да, верно. За прошедшую зиму и весну я очень привязалась к ней, но, знаешь, Анджела, вряд ли ее смерть можно считать трагедией в чистом виде. Бомбы ведь не просто так падают – их направляет божественное провидение. Господь простит мне эти мысли, только я с самого начала не верила, что перемена, произошедшая в Вирджинии, долго продлится. Господь прибрал Вирджинию именно на этом жизненном этапе, чтобы обеспечить ей царствие небесное. Не сразу, конечно.

– Ее нельзя было не любить.

– Гай очень переживает?

– Трудно сказать. Тут вообще дело темное. Вирджиния забеременела прежде, чем они с Гаем вторично зарегистрировали брак.

– Я это подозревала.

– На самом деле я почти не знаю родного брата. Он столько лет жил за границей. Я всегда воображала, будто Гай излечился от своего чувства к Вирджинии.

– В последнее время они производили впечатление счастливой пары.

– Вирджиния, если хотела, любого могла осчастливить.

– Что теперь станется с моим крестником?

– Да ничего. Буду его растить. Правда, Артуру не нравится, что он у нас живет.

– Я все чаще думаю, не усыновить ли ребенка, – произнесла Элоиза. – Сиротка-беженец подошел бы. Видишь ли, когда столько людей не имеют где голову приклонить, пустая детская просто как немой укор. Опять же, Доминика, даст бог, отвлечется от скотного двора.

– Насколько я поняла, ты хочешь усыновить Джарвиса?

– Не совсем так. Я не хочу усыновлять его официально, то есть давать ему свою фамилию, и все такое прочее. Я бы хотела просто взять Джарвиса на воспитание, пока Гай не вернется и не сможет сам заниматься сыном. Что скажешь?

– Ты такая добрая, Элоиза. У Артура гора с плеч свалится. Конечно, надо еще спросить Гая.

– Но ведь никто не будет против, если Джарвис в ожидании папиного ответа погостит у своей крестной?

– Конечно, никто. Джарвис – чудесный малыш. Не понимаю, почему он Артура так раздражает.

– Еще одна бомба. Сил больше нет.

– Молись вот так: «Господи, пусть она вообще не разорвется».

Но бомба разорвалась. Правда, довольно далеко от Вестминстера, на уже разрушенной и почти необитаемой улице.

* * *

– Ты читала «Стремление к смерти»? – спросил Спрус.

– Только отрывки. Обычный бульварный роман.

– Бульварный? Да он в два раза длиннее «Улисса». Нынче у редкого издателя бумаги достаточно найдется такое опубликовать. Я вчера ночью читал. Почти половину осилил. Из-за этих чертовых бомб спать не могу. В Людовиковом «Стремлении к смерти» определенно что-то есть.

– Что-то скверное.

– Еще какое скверное; я бы сказал, редкостная гадость. Не удивлюсь, если роман побьет все рекорды продаж.

– От автора афоризмов мы такого не ожидали.

– И ведь что интересно, – продолжал Спрус, – практически ни один монстр бульварщины изначально в таковые не метил. Как правило, эти господа в юности над венками сонетов корпят. Возьми хоть Холла Кейна, протеже Россетти. Или молодого Хью Уолпола, который пытался подражать самому Генри Джеймсу. Дороти Сейерс сочиняла религиозные стихи. Нет, никто не ставит себе цель писать бульварщину. А те, что ставят, успеха не добиваются.

– Опять бомба летит.

Бомба была та же самая, что заставила Элоизу с Анджелой подкорректировать молитву. Спрус и Фрэнки не молились. Они просто отошли подальше от окна.

* * *

Фрэнк де Суза установил распорядок дня, аналогичный партизанскому, – по утрам спал, по ночам совещался. В первый день де Суза вышел только к обеду.

– Отличная квартира, – заметил он. – А то где только жить не приходилось. В Боснии, например, мне пещеру предоставили. Только надо над ней еще поработать, чтобы совсем удобно стало. К нам едет серьезная делегация. Ты не против озаботиться устройством? Генерала с Комиссаром я еще вчера посвятил в суть дела. Они будут рады помочь.

– Может, и меня посвятишь?

– Как же, как же – посвечу. Фонариком. Наконец все пойдет по-нашему. Во-первых, Президиум – это новое правительство – ну, министры образования, культуры, транспорта – короче, тот еще народ. Официальная версия: Президиум – временный, фактически собран для одного отдельно взятого дела, и так далее, и тому подобное, и ждет окончательного решения плебисцита. Вряд ли ты вчера вечером их заметил – так, наскребли по сусекам на Висе, в Черногории да в Бари. Двое – для мебели, пришлось их взять по уговору с сербами, что в Лондоне засели. Реальная власть, конечно, останется за партизанскими вожаками. У Президиума квота на иностранцев. А сейчас я тебе военную тайну открою. Пока только Генерал с Комиссаром в курсе. Еще пару дней от Президиума это надо скрывать. Слушай. Тито в Италии. Он – почетный гость в штабе союзников в Казерте. Исходя из того, что я выудил у Джо Каттермоула, в программе – встреча Тито с Уинстоном. Если встреча состоится, он его сделает.

– Кто кого сделает?

– Тито сделает Уинстона. Без вариантов. Старика готовят к встрече с гарибальдийцем. Он и не подозревает, что Тито – опытнейший политик.

– А разве сам Уинстон Черчилль – не опытнейший политик?

– Уинстон – оратор и знаток парламентской практики, дядя, чтоб ты знал. А это совсем не то. Наша задача сейчас – приноровиться к янки. Некоторые из них все еще опасаются левых. Не президент, конечно, а военные. Мы, правда, убедили их, что на данном этапе войны только один вопрос имеет значение: кто будет сражаться? Проверили парней Михайловича – приказали им взорвать мост к конкретному сроку. Так они не почесались. Очень ответных мер боятся. Мы вот не боимся и никогда не боялись. Чем больше гадостей делают нацисты, чем больше ненависти вызывают, тем для нас лучше. Так что Михайлович, считай, вне игры. А янки не торопятся верить данным нашей разведки – все бы им своими глазами увидеть. Вот и решили прислать сюда генерала, чтоб лично доложил, как ожесточенно партизаны сражаются.

– Насколько мне известно, об ожесточенной борьбе речь не идет.

– Пойдет, как только янки появятся. Вот увидишь.

Гай помолчал.

– Больше всего меня волнует проблема беженцев.

– А, ты о евреях. Читал твой отчет.

– Двое улетели прошлой ночью. Надеюсь, в Бари им помогут.

– Даже не сомневайся. У сионистов с УООНПОПВ свои связи, и фонды имеются, и отдел в штабе союзников. Так что можешь умыть руки.

– Ты говоришь как партизан.

– Я, дядя, и есть партизан. Наши задачи шире, а цели глобальнее. Нам не до сектантов. Я ведь и сам еврей, да в Президиуме евреев три человека, причем самых нужных. В Америке евреи до сих пор использовались для антифашистской пропаганды, и весьма успешно. Настало время забыть, кто еврей, а кто нет, и делить людей по другому признаку – на фашистов и антифашистов. А то недолго дойти до призыва Окинлека к разжиганию шотландского национализма.

– К католикам я этот принцип применить не могу.

– А ты постарайся, дядя, постарайся.

На следующее утро, к семи, Гай отправился в церковь. В церкви дежурили двое партизан. Священника, облаченного в черную ризу, с алтаря было не слышно. Партизаны следили за Гаем. Пока Гай причащался, они пыхтели ему в оба уха. Автоматы системы Стэна болтались у них на плечах. Убедившись, что передана всего-навсего просфора, партизаны вернулись на свои места, оттуда пронаблюдали, как Гай молится за Вирджинию, и проводили его в штаб миссии.

В тот же день за обедом де Суза спросил:

– Дядя, что там у тебя с попом происходит?

– Ничего: просто я утром ходил к мессе.

– Ой ли? Кому другому расскажи. Ты, к твоему сведению, сильно расстроил Комиссара. Вчера вечером на тебя поступила официальная жалоба. Обвиняешься в некорректном поведении. Есть свидетели, как ты вчера передавал попу продукты.

– Ну, передавал.

– И записку.

– Это была поминальная записка – там только имя умершей.

– Поп то же самое долдонит. Пришлось его допросить. Старикану повезло, что его не арестовали, если не сказать хуже. Но тебя-то, тебя-то как угораздило такого дурака свалять? Поп показал клочок бумаги с твоим посланием. Там только твоя фамилия, больше ничего.

– Это фамилия родственницы.

– По-твоему, Комиссар станет разбираться, родственница это или не родственница? Он решил, что поп взялся шифровки передавать. В пресвитерии обыск устроили. Правда, ничего криминального не нашли, только шоколад. Его, конечно, изъяли. Но вы с попом остаетесь под подозрением. Ты, дядя, должен бы понимать, какая ситуация нынче сложилась. Если бы не наши американские гости, партизаны немало дров наломали бы. Пришлось подчеркнуть, что генерал не только о боях рапорты отсылает – его также спросят, как обстоят дела в Бигое. А ведь Бигой сейчас – столица, хоть и временная. Подумайте, говорю: вот генерал пойдет в церковь, а она закрыта, а почему? – потому что священника увезли не будем уточнять куда. Так ведь он, генерал, говорю, вполне может вбить себе в голову, что демократия-то в Югославии насаждается совсем не либеральная, как они там, в Штатах, запланировали. Партизаны в конце концов вняли, но у них, заметь, имеются особые средства убеждения. Они ребята серьезные. Ради бога, больше ничего подобного не делай. Как я вчера сказал, наши задачи шире, а цели глобальнее. Нам не до сектантов.

– Разве коммунисты – секта?

– Нет, – сказал де Суза. Начал было дальше распространяться, замолчал. Еще раз, с подчеркнутой уверенностью, повторил свое «нет».

* * *

Сражение, готовящееся для американского генерала, задумывалось как штурм небольшого блокгауза милях в двадцати к западу от Бигоя. Блокгауз – ближайший «вражеский» пост – располагался на второстепенной дороге, ведущей к морю. Немцами там и не пахло. Гарнизон состоял из кучки хорватских националистов, в задачу которых входило патрулировать смутные границы «освобожденной» территории и разыскивать часовых для охраны мостов. То были не свирепые усташи, а миролюбивые домобраны – местные ополченцы. Блокгауз представлялся во всех отношениях подходящим объектом для показательной операции, вдобавок имел место в долине, на фоне лесистых склонов, будто нарочно для удобства зрителей.

Лобовая атака в дневное время, заметил Генерал, для партизан нетипична.

– Нам потребуется поддержка с воздуха.

Де Суза отправил длинную шифровку. Мерилом нового престижа партизан стало согласие ВВС выделить на обработку столь незначительной мишени целых два бомбардировщика. Штурм поручили двум бригадам Армии национального освобождения. В каждой было по сто человек.

– Пожалуй, – произнес де Суза, – назовем их ротами. Бригадиры ведь не будут возражать, если мы их на пару дней понизим до капитанов?

– В Народной антифашистской армии, – подтвердил Комиссар, – за чинами гоняться не принято.

Генерал проявил куда меньше энтузиазма.

– Наши люди завоевывают звания в боях, – заметил он. – А бригады столь сильно потеряли в численности, во-первых, потому, что нашим людям свойственно самопожертвование, а во-вторых, потому, что союзники не спешили поставлять нам оружие.

– Лично я, – закивал де Суза, – все прекрасно понимаю. Но сейчас нам необходимо подумать о том, как слова «бригадир» и «бригада» – даже две бригады – отразятся на восприятии наших высоких гостей и наблюдателей. Они ведь и журналистов пришлют. В прессе появится репортаж о событиях в Югославии глазами очевидцев. Нехорошо, если весь мир станет читать о двух бригадах, задействованных против одной роты.

– Вопрос подлежит обсуждению, – сказал Комиссар.

– Предлагаю, – завел де Суза новую песню, – бригадиров оставить бригадирами, а бригады называть ударными группами. Это должно произвести впечатление. «Уцелевшие в Шестой наступательной операции» – каково звучит? По-моему, неплохо.

Генерал с Комиссаром приняли бы практически любой де Сузин совет. Они доверяли де Сузе; те же самые слова из уст Гая или даже бригадира Кейпа подверглись бы сомнениям и подозрениям, не говоря уже об устах генерала Александера или мистера Уинстона Черчилля.

Совещания эти проводились всегда на сербохорватском без переводчика; Гая на них не допускали. Не сообщили ему и о переговорах в Бари. Все уведомления приходили де Сузе в виде шифровок. Де Суза просыпался ближе к полудню и прежде, чем выбраться из постели, читал шифровки и писал ответы. На Гая были возложены бытовые приготовления к визиту важных гостей. Как де Суза и предсказывал, партизаны проявляли редкую сговорчивость. Они рассекретили склады добра, набранного из домов беглой буржуазии. Добро воплощалось главным образом в немецкой мебели – кошмарного современного дизайна, зато внушительной и надежной. Мебель перетаскивали крепкие партизанские девушки. Комнаты на бывшей ферме преобразились; Гая это преображение вгоняло в депрессию, вдовы торжествовали – летали по дому, вооруженные тряпками и полиролью, с благоговением жриц наводили лоск. Министра внутренних дел понизили до церемониймейстера. Он посулил Vin d’Honneur[137] и концерт.

– Он хотеть знать, – начал Бакич, – англо-американский антифашистский песня. Ему надо слова и музыка, тогда девушки их учат.

– Я не знаю антифашистских песен, – отвечал Гай.

– Он хотеть знать, какие песня вы учить ваши солдаты.

– Мы солдат песням не учим. Они иногда поют о выпивке, например «Давай выкатывай бочонок» или «Доведите, братцы, до дому».

– Он говорит, таких песня не надо. Такие у нас тоже есть. Были при фашистах. Теперь не то. Он говорит, Комиссар велел учить американские песни в честь американский генерал.

– Все американские песни – о любви.

– Он говорит, любовь для антифашист не годится.

Позднее высунул нос де Суза. В руках у него была пачка шифровок.

– Дядя, у меня для тебя сюрприз. Наши тоже шлют офицера-наблюдателя. Оказывается, это правило такое в Казерте – чтобы особо важные персоны передвигались парами. Янки будет всего на одну звездочку выше нашего товарища. Наберись терпения. Увидишь, кого нам отслюнят. Небось не пожалуешься. В общем, дядя, жди нечаянной радости.

4

Первый день в Бари Йэн Килбэнок провел практически так же, как Гай. Килбэнока проинструктировали Джо Каттермоул и бригадир Кейп. О предстоящем сражении ничего не было сказано, зато на успехи партизан, на провал четников Михайловича, на всепоглощающий патриотизм нового правительства и на личные качества маршала Тито, дожидающегося встречи с британским премьером на Капри, красок не пожалели.

Йэна первого из журналистов пустили в Югославию. Перед Каттермоулом за него поручился сэр Ральф Бромптон – не как лицо ответственное, а как человек без предрассудков. Кейп втайне веровал, что пэрство и членство в «Беллами» сами по себе уже являются гарантами надежности. Йэн выслушал все, что ему имели сообщить, задал несколько умных вопросов и подстраховался следующим комментарием:

– По-видимому, работа займет немало времени. Слать репортажи нет смысла. Если вы не против, я осмотрюсь, поговорю с людьми, а по возвращении напишу ряд статей.

Йэн работал над имиджем типичного политического репортера конца тридцатых, так сказать, вкладывал в будущее.

На ужин в клуб Йэн пошел с майором алебардщиков. В отличие от Гая он не постеснялся уточнить:

– Извините, я не расслышал вашу фамилию.

– Марчпоул. Грейс-Граундлинг-Марчпоул, если полностью. Да вы наверняка знаете моего брата. В Лондоне он большая шишка.

– Не слыхал.

– Мой брат – шишка засекреченная. Сам-то я обычный винтик. Ну, как там Лондон?

Йэн рассказал про бомбежки.

– Моему брату это не понравится, – заметил майор алебардщиков.

В разгар ужина явился бригадир Кейп. Он вел пожилого человека с нашивками генерал-майора, худого, серого с лица и будто штык проглотившего. Единственный глаз его был тускл, он еле шаркал по полу, припадая на одну ногу, а чтобы усесться, ему пришлось опереться на спинку стула изувеченной рукою.

– Боже правый! – ахнул Йэн. – Из мертвых восстал!

С этим человеком, любителем жестоких шуток, амбициозным, непредсказуемым и рьяным, в декабре 1941-го Йэн плыл на яхте «Клеопатра» на остров Магг; этого человека он всеми силами пытался избегать.

– Бен Ричи-Хук, – произнес майор Марчпоул. – Один из самых волевых наших командиров. Герой. Правда, мне от него толку было мало. Мы прекратили общаться.

– Чем он теперь занимается?

– Он – отработанный материал, – ответил майор. – Думали, думали, куда бы его определить, и никакой должности, кроме наблюдателя на вторых ролях, второй скрипки, так сказать, не нашли. Ричи-Хук завтра вечером поедет с вами.

* * *

Лица, собравшиеся на летном поле на следующий вечер, официальной версией своего сбора имели визит к новому Президиуму. С момента поднятия вопроса – и принятия решения о независимом наблюдателе – Президиум изрядно разросся вширь.

Возглавлял его по-прежнему американский генерал Шпиц. Лицо генерал имел круглое и суровое, каску – на вырост. Торс увивали пластиковые ремни и отягощали автомат с винтовкой и ранец с вещмешком. К генералу были приставлены адъютант наружности не столь воинственной – этого выбрали за свободное владение сербохорватским языком – и личный генеральский фотограф, юный, шустрый и субтильный; генерал называл его мистером Снейффелом. Ричи-Хук вырядился в шорты, рубаху цвета хаки и фуражку с красной кокардой. Скудный багаж таскал за ним все тот же Докинс, денщик из алебардщиков, как и хозяин, изрядно побитый военной жизнью; Докинс, что прислуживал Ричи-Хуку еще в Саутенде и в Пенкирке, в Центральной Африке и в пустыне – словом, всюду, где Ричи-Хук прошагал военным маршем; марши раз от разу теряли в масштабности, скорости и доблести, впереди, совсем близко, маячил вечный привал. Не обошлось и без лейтенанта Пэдфилда с композитором; на последнего возлагали надежды в плане подготовки партизанского концерта. Движение «Свободная Франция» тоже выделило представителя. Самолет укомплектовывали еще три личности американского, британского и югославского происхождения. Гилпин принес сводку для Каттермоула, наблюдатель ВВС готовился отчитаться о заявленном сотрудничестве пилотов самолетов-бомбардировщиков. Он, да двое генералов, да еще, может, Гилпин, были в курсе обещанного штурма.

Командор от ВВС обозрел своих пассажиров. Американский генерал велел Снейффелу запечатлеть его с командором, и Ричи-Хука заодно, если ему угодно («Генерал, снимочек на память!»). Ричи-Хук обвел недоуменным взором жалкую фигурку, на корточках застывшую у генеральских ног, перед фотоаппаратом, скрипнул ухмылкой:

– Нет уж, увольте. От моей физии, чего доброго, фотоаппарат крякнет.

Лейтенант Пэдфилд отдал честь генералу Шпицу.

– Сэр, полагаю, вы незнакомы с присутствующим здесь сэром Олмериком Гриффитсом. Сэр Гриффитс – чрезвычайно знаменательный оркестровый композитор, как вам, без сомнения, известно.

– Давайте его сюда, – сориентировался генерал. – Гриффитс, станьте рядом со мной.

Сверкнула вспышка.

– Прежде чем фотографировать на летном поле, надо справку о прохождении проверки благонадежности предъявить, – процедил Гилпин.

Йэн решил покороче сойтись с фотографом, чтобы получить негативы – пригодятся для иллюстрирования книги.

С последним солнечным лучом они поднялись по трапу в порядке возрастания чина (первым шел денщик-алебардщик, замыкать процессию, после продолжительных изъявлений взаимного уважения, выпало генералу Шпицу). Самолет по военным временам был роскошный – в нем имелись настоящие кресла. По периметру потолка замигали лампочки. Люк закрылся. Лампочки погасли. Наступила кромешная тьма. Иллюминаторы были закрашены. Шум моторов вынуждал пассажиров к молчанию. Йэн, который нарочно сел рядом с фотографом, мечтал о запретной сигарете и тщился заснуть. Он не привык засыпать так рано. Йэну не удалось сменить рубашку; днем она промокла от пота, теперь зябко липла к телу. Прихватить пальто он не додумался. День прошел впустую. Сначала они с Пэдфилдом и Гриффитсом слонялись по старому городу, потом обедали в клубе. На летное поле им приказали явиться за два часа до того, как в них могла произойти хоть какая-то нужда. Йэн не поужинал и на ужин уже не надеялся. Так он злился, мучился голодными спазмами и ежился, пока через час не заснул.

Самолет летел над Адриатическим морем и побережьем Далмации, оккупированным и потому лишенным огней. Пассажиры проснулись оттого, что зажглись лампочки по периметру потолка, и американский генерал, которому больше нравилось в кабине, вернулся на свое место в хвосте и провозгласил:

– Ну вот мы и прибыли.

Все потянулись за вещами. Фотограф прижал к груди фотоаппарат. Скорость изменилась; Йэн почувствовал, что самолет стремительно снижается. Вот накренился, вот почти перевернулся. Шум моторов едва не оглушил их. Самолет рванул вверх почти под прямым углом – пассажиров вдавило в кресла; не менее внезапно направление сменилось на прямо противоположное – пассажиров бросило вперед. Последнее, что запомнил Йэн, был Снейффелов вопль. Потом дверца в его память захлопнулась.

* * *

Вокруг Йэна бушевал огонь. Это Лондон, подумал Йэн; клуб «Тёртл» горит. Только когда Сент-Джеймс-стрит успели кукурузой засеять? Словно в тумане, передвигались люди; узнать их мешали контрастные отсветы, бросаемые пожаром. Йэн, однако, уловил нечто примелькавшееся.

– Лут, – воскликнул он, – вы-то что здесь делаете? – И добавил: – Джоб говорит, сточные канавы полны вина.

– Неужели? – отвечал неизменно вежливый лейтенант Пэдфилд.

Раздался новый голос, командирский и с более выраженным американским акцентом:

– Все выбрались?

Приблизилась, сверкая единственным глазом, еще одна фигура.

– Эй, – рявкнул Ричи-Хук, – это вас угораздило нашу колымагу уронить?

Голова была как после стоматологического наркоза. Туман нехотя рассеивался. Йэн разглядел, что под «колымагой» Ричи-Хук разумеет самолет; шасси у него оторваны, брюхо пропахало глубокую борозду, нос в огне, пролитое горючее пылающими струйками течет по фюзеляжу, совсем как вино из тёртловских погребов. Йэн вспомнил, что вылетел из Бари на самолете и что направлялся в Югославию.

И тут же перед ним вырос изможденный Ричи-Хук, и снова зловеще засверкал его единственный глаз.

– Это вы пилот? Откуда у вас руки растут? Чем вы вообще думаете? – Казалось, встряска, из-за которой товарищи Ричи-Хука впали в прострацию, только освежила собственные Ричи-Хуковы мозги. – Вы арестованы! – проревел он. На секунду даже пожар забыл бушевать.

– Все на месте? – выкрикнул американский генерал.

От смутной группы отделился человек, бегом бросился к обреченному самолету и через люк нырнул в его чрево.

– Какого черта? Что этот идиот надумал? Эй! Назад! Вы арестованы! – разорялся Ричи-Хук.

Йэн уже почти отдавал себе отчет в происходящем. Да, он по-прежнему был словно во сне, но во сне, очень похожем на явь.

– Словно игра в крокет из «Алисы в Стране чудес», – услышал Йэн собственные слова, обращенные к Пэдфилду.

– Какой героизм, какое благородство, – с чувством произнес лейтенант.

Арестованный Ричи-Хуком герой выпрыгнул из люка и вытащил нечто на первый взгляд неодушевленное, громоздкое, цилиндрическое; зашатался под тяжестью, свалил свою ношу на землю и принялся катать ее.

– Господи, да это же Докинс, – воскликнул Ричи-Хук. – Докинс, что с тобой, мать твою?

– Штаны горят, – отрапортовал очнувшийся Докинс. – Разрешите снять, сэр! – Дождаться приказа Докинс не смог – он спустил штаны, повозился с застежками на лодыжках и сделал несколько великолепных футбольных пассов. Штаны остались дотлевать на расстоянии ярда. Докинс, в рубахе, френче и ботинках, с недоумением обозревал собственные голые ноги. – Славно ляжки поджарились, сэр.

– В самолете еще кто-нибудь остался? – спросил американский генерал.

– Да, сэр. Наверное, сэр. Они не подавали признаков жизни, сэр. Там слишком жарко, сэр, невозможно проверить, кто живой, кто нет. Я должен был вынести ранец генерала, сэр.

– Вы ранены?

– Да, сэр. Наверное, сэр. Только мне совсем не больно.

– У вас шок, – заключил генерал. – Боль вы почувствуете позднее.

Пламя успело охватить хвостовую часть.

– Чтоб больше никаких спасательных операций, – произнес генерал Шпиц. Впрочем, ни у кого и в мыслях не было лезть в самолет. – Кого мы потеряли? – обратился генерал к своему адъютанту. – Выяснить и доложить.

– Олмерика нет, – подал голос Пэдфилд.

– Как мы вообще выбрались? – спросил Йэн.

– Это все генерал, наш генерал Шпиц. Он оба люка открыл прежде, чем остальные сообразили, в чем дело.

– Наверно, спецподготовку прошел.

Гилпин громко жаловался на обожженные пальцы. На него не обращали внимания. Происшествие не нарушило привычной дисциплины. Изредка слышалось слово-другое, и только. Шок как будто изолировал каждого от всех и всех от каждого. Кто-то произнес: «Интересно, куда нас угораздило рухнуть». Ответа не последовало.

– Значит, это не вы проявили преступную халатность? – обратился к Йэну Ричи-Хук.

– Нет, сэр, я – журналист, сэр.

– Вот как! Я думал, вы пилот. Ладно, разрешаю не считать себя арестованным. Но в дальнейшем проявляйте осмотрительность. Второй раз со мной такое. А первый раз было в Африке.

Генералы стали плечом к плечу.

– Вы молодчина, – заметил Ричи-Хук. – Сообразили дверь открыть. Сам-то я тормознул. Не сразу понял, что стряслось. Если бы не вы, так бы, может, в самолете и сгорел.

Явился адъютант с докладом генералу Шпицу:

– Вся команда погибла, сэр.

– Ха, – оживился Ричи-Хук. – Поделом же им.

– Из наших шестерых недосчитался, – продолжал адъютант. – Боюсь, Снейффел в их числе.

– Ах, какая жалость, – покачал головой генерал Шпиц. – Славный был мальчик.

– И музыкант погиб, этот, штатский.

– Скверно, очень скверно.

– И французский офицер связи.

Но генерал Шпиц дальше слушать не стал. С момента катастрофы, казалось, целая эпоха минула. Генерал Шпиц взглянул на часы.

– Восемь минут. Скоро нас должны забрать.

Самолет рухнул на пастбище. На заднем плане колосилась кукуруза, высокая, золотая в отблесках пламени – хоть сейчас под серп. Внезапно густые стебли раздались, и по одному стали появляться представители принимающей стороны – партизаны и члены Британской миссии. Последовали приветствия и расспросы. Йэн потерял всякий интерес к происходящему. Он вдруг поймал себя на жуткой зевоте, уселся на землю, ткнулся лбом в колени и сидел так, пока не стихли встревоженные голоса и отрывистый перевод.

Очередной огромный провал во времени, длиною, судя по часам, в две минуты, был нарушен вопросом:

– Вы ранены?

– Кажется, нет.

– Идти можете?

– Вроде могу. Только я лучше здесь посижу.

– Вставайте. Это недалеко.

Кто-то помог Йэну подняться на ноги. Без намека на удивление Йэн узнал Гая. Сколько Йэну помнилось, Гай жил за границей. Что-то надо было ему сказать. Йэн и сказал:

– Мои соболезнования по поводу Вирджинии.

– Спасибо. У вас были вещи?

– Были, да сгорели. Надо же, так по-глупому попасть. Никогда не доверял ВВС, с тех пор как они меня приняли. Всякий, кто меня принимает, точно ненормальный.

– Вы уверены, что вас по голове ничем не ударило? – спросил Гай.

– Не уверен. Наверно, мне просто надо поспать.

Выживших осмотрел врач из партизан. Ни у кого, кроме Докинса и Гилпина, видимых повреждений не обнаружилось. Про Гилпиновы обожженные пальцы врач сказал «Пустяки». Докинсовы ожоги успели превратиться в практически сплошной волдырь, распространяющийся на голени и бедра. Докинс их прокалывал, словно чужие, не меняясь в лице, и приговаривал:

– Чудно́е дело! Плеснешь кипятку на палец – и пляшешь что твой Панч. А свари тебя в масле, как язычника какого, – бровью не поведешь.

Врач дал Докинсу морфию, и две партизанки унесли его на носилках.

Маленький отряд поплелся по пробору, проложенному в кукурузе. Под ногами плясали тени. На краю поля рос большой каштан.

– Это у меня контузия или вы тоже видите? – спросил Йэн.

В ветвях копошилось, бормотало нечто похожее на мартышку. То был Снейффел со своим фотоаппаратом.

– Вот кадры так кадры! Да тут сенсацией пахнет!

* * *

На следующее утро Йэн проснулся с полным набором симптомов удавшейся вечеринки; симптомы были Йэну почти внове, поскольку зрелость его прошла под знаком трезвости. А тут, как в юности, он не помнил, кто уложил его в постель. И, как в юности, этот «кто» явился ни свет ни заря.

– Как вы себя чувствуете? – спросил Гай.

– Отвратительно.

– Тут доктор делает обход. Хотите, он и вас осмотрит?

– Не хочу.

– Завтрак принести?

– Ни в коем случае.

Йэна оставили в покое. Окна были закрыты ставнями. Свет игольчатыми полосками проникал сквозь отверстия в петлях. Под окнами кудахтали куры. Йэн лежал без движения. Дверь снова отворилась; в комнату вошел некто, открыл ставни и окна. На краткий миг, прежде чем зажмуриться от нестерпимого света, Йэн увидел, что вошла женщина в мужской военной форме, с красным крестом на рукаве и с чемоданчиком, в котором перезвякивались орудия пыток. Женщина откинула Йэново одеяло и потянулась к его предплечью.

– Какого черта? Что вы делаете?

Женщина выпустила из шприца струйку неопознанной жидкости.

– Проваливайте, – простонал Йэн.

Женщина толкнула Йэна в грудь. Он выбил шприц из ее пальцев.

– Бакич! Бакич! – закричала женщина, и Бакич тотчас явился, и женщина горячо заговорила с ним на непонятном языке.

– Она медсестра, – пояснил Бакич по-английски. – Хотеть сделать вам укол.

– От чего?

– От столбняка. Она говорит, она всем делать уколы от столбняка.

– Передайте, пусть убирается к черту.

– Она говорит, вы иголки испугались. А вот партизаны ничего не боятся.

– Пусть уйдет.

Медсестра приняла вид оскорбленной добродетели (если эпитет женского рода был в принципе к ней применим), порывистым движением (скомканным по причине тесного френча) вскочила и пулей, отягощенною кирзачами, вылетела из комнаты. Снова явился Гай.

– Извините, дружище. Я ее все утро отслеживал, чтобы вам не докучала. Пробралась, видно, пока я с генералом разговаривал.

– Гай, это вы меня вчера в постель укладывали?

– Только содействовал. Вы не производили впечатления пострадавшего. Казались в полном порядке.

– Порядок нарушен.

– Хотите побыть один?

– Да.

Но побыть одному не получилось. Не успел Йэн впасть в состояние, обыкновенно предшествующее сну, как на ноги к нему взгромоздилось нечто вроде собаки или разъевшегося кота. Йэн открыл глаза. На постели сидел Снейффел.

– Так вы, значит, тоже наш брат газетчик? Ну тогда валяйте, пишите репортаж. Я только что с пожарища. Адская жара до сих пор, не подойти. Пять трупов, не считая летчиков. Лейтенант Пэдфилд убивается по английскому музыканту. А чего убиваться? Добро бы он на концерт летел. Абсолютно никаких причин. Когда тела извлекут, то-то пышные похороны устроят. Сегодня все какие-то дерганые. Кроме меня. Наверно, потому что у меня вес бараний. Партизаны думали перенести сражение, но генерал Шпиц хочет, чтобы все было согласно плану. Сражение пройдет завтра, как и задумывали, генерал составит рапорт, мои фотографии его проиллюстрируют. А знаете что? Давайте вместе порасспросим партизан о том о сем. Генеральский переводчик жив. Правда, ему нынче неважно, но слушать и говорить он в состоянии.

Йэн со скрипом встал, оделся и приступил к работе военного корреспондента.

* * *

Техническая сторона ночной катастрофы так и осталась загадкою. Гай нес привычный дозор на краю летного поля, слышал, как сыплет жаргонизмами по рации командир эскадрильи, видел, как девушки бегают меж бочонков с дегтем, освещают посадочную полосу для самолета. Видел Гай и сам самолет, идущий на снижение (зрелище было ему не в новинку), затем понял, что самолет миновал свою цель, взвился вверх вспугнутым фазаном и рухнул в полумиле от аэродрома как подстреленный. «Тут им и славу поют», – подытожил де Суза. На обломки выплеснулось пламя. И вдруг из люков одна за другой стали появляться темные, неузнаваемые, заторможенные фигуры. Как во сне, они сгруппировались вокруг самолета. Гай бросился к месту происшествия. Потом он исправно исполнял свои обязанности – распределял выживших по комнатам и разыскивал замену утраченному оборудованию.

Партизаны к авиакатастрофам привыкли. И даже вошли во вкус. Они не преминули отметить вслух, что в крушении целиком и полностью повинна англо-американская сторона; однако отметили сей факт с редким участием. На предмет серьезности, с какою союзники якобы относятся к войне, партизаны никогда не обольщались. Этим последним крушением союзники в определенном смысле погладили партизан по шерстке.

Де Суза занялся шифровками, и распорядок дня группы наблюдателей лег на Гаевы плечи. Адъютанта генерала Шпица постиг запоздалый симптом контузии в виде заикания; адъютант также жаловался на боль в спине. Гилпин щеголял повязками уже на обеих руках – от него толку ждать не приходилось. Лучше всех перенесли катастрофу генералы; генерал Шпиц хорохорился и проявлял деловитость, Ричи-Хук словно заново родился. Впрочем, Гай и не видел Ричи-Хука в худшие времена. Сейчас Ричи-Хук был совсем таким, каким помнился Гаю.

Алебардщик Докинс заметил:

– Для генерала это что живой водицы хлебнуть. Он стал аккурат как прежде. Утром славную взбучку мне устроил за то, что я приказ не выполнил – вещи его из самолета не вынес.

Докинсу единственному требовался постельный режим; после многих лет на службе у Ричи-Хука он отнюдь не роптал по поводу заслуженного безделья. Не дрогнув, позволил вколоть себе противостолбнячную сыворотку и стал всячески пользоваться услужливостью сержанта из миссии, доставлявшего виски, сигареты и новости.

Бывший министр внутренних дел с неохотою отменил Vin d’Honneur и концерт. Впрочем, в плане остались дружеские встречи Генерала с наблюдателями, посвященные обсуждению предстоящего штурма. После одной из таких встреч Ричи-Хук отвел Гая в сторонку и произнес:

– Организуйте-ка мне беседу с типом, у которого фамилия на «ич» оканчивается.

– Сэр, у них у всех фамилии на «ич» оканчиваются.

– Я говорю о храбром юноше, которого здесь называют бригадиром. Он будет штурмом командовать.

Гай сообразил, что Ричи-Хук имеет в виду свирепого молодого черногорца. Действительно, между ним и генералом прослеживалось определенное сходство, поскольку «храбрый юноша» также имел всего один глаз и полторы руки.

Гай устроил встречу и оставил героев наедине с комиссарским переводчиком. Ричи-Хук вернулся в превосходном расположении духа.

– Этот Ич – настоящий боец. Не трепло, и вещи своими именами называет. Как по-вашему, его россказни – правда?

– По-моему, нет, сэр.

– И я так думаю. Я тоже малость приврал; вряд ли переводчик понял. Ну да зато мы редкой дряни напились – кстати, она тоже на «ич» оканчивается – что за язык такой! – и расстались приятелями. Я напросился участвовать в штурме. Нашим не говорите. У Ича в машине место только для одного пассажира. Выезжаем нынче ночью – надо провести рекогносцировку, людей для атаки построить.

– Видите ли, сэр, – начал Гай, – штурм во многих отношениях, как бы это сказать, не совсем настоящий. Он специально для генерала Шпица.

– Не учите ученого, Краучбек. Я и без вас просек, когда услышал от Ича слово «сделка». У нас с Ичем полное взаимопонимание. Показуха чистой воды, вот что завтра произойдет. Вроде маневров. У нас тоже были маневры, помните? И мы от них удовольствие получали, верно?

Гай подумал о затяжных учениях под затяжными дождями в Саутенде, Пенкирке и на острове Хой.

– Так точно, сэр. Золотое было времечко.

– Строго между нами, Краучбек: для меня это последний шанс наяву услышать команду «Огонь». А Ич, он всегда там, где всего жарче.

* * *

На следующее утро, ровно в восемь, генерал Шпиц и его адъютант, представители британской миссии и партизанские вожаки, Йэн и Снейффел собрались возле автомобилей разных марок, которые югославы все лето прятали в лесу вместе с прочим добром. Гай извинился перед генералом Шпицем за Ричи-Хука, генерал просто ответил:

– Ладно, тут и без него народу хватает.

Колонна продвигалась словно по акварели прошлого века, прелести открыточной, тонов – приглушенно-охристых. С карнизов почти игрушечных домиков свешивались низки жгучего перца. Крестьянки в полях порою приветливо махали проезжающим, порою прикрывали лица платками. Явной разницы между «освобожденной» территорией и территорией, стонущей под пятою захватчиков, не наблюдалось. Йэн, например, даже не сообразил, что колонна минула зыбкую границу.

– Будто на охоту едем, – произнес он. – А лошадей к месту сбора заранее отправили.

Менее чем через час в поле зрения появился блокгауз. Место было выбрано в пятистах ярдах от него, в зарослях, чтобы наблюдатели наблюдали с комфортом. Партизаны уехали затемно и теперь, должно быть, уже заняли позиции вокруг объекта.

– Пойду посмотрю на них, – сказал Снейффел.

– А я здесь побуду, – отозвался Йэн. Его все еще мутило.

Генерал Шпиц в огромный бинокль обозревал поле будущего боя. Определение «блокгауз» не совсем соответствовало действительности. Перед генералом была небольшая, но очень прочная крепость, построенная не ранее чем в позапрошлом веке и являвшаяся частью укреплений, долженствовавших защитить христианский мир от турецких набегов.

– Теперь понятно, зачем им поддержка с воздуха, – заметил генерал Шпиц. – Отсюда же ничего не видно. В любом случае мы добились эффекта неожиданности.

– На самом деле, – шепнул Гаю де Суза, – у нас не все по плану идет. Одна бригада заблудилась. Впрочем, они могут и вовремя появиться. Не говори союзникам.

– Я думал, в немецком блокгаузе обстановка более оживленная, – гнул свое генерал Шпиц. – Они там что, уснули?

– Это же домобраны, – пояснил комиссарский переводчик. – Лентяи, каких свет не видывал.

– Домобраны? Это еще кто такие?

– Фашистские приспешники.

– Вот как! В Бари у меня сложилось впечатление, что мы будем сражаться с немцами. Полагаю, впрочем, что это одно и то же.

Солнце было уже высоко, однако наблюдатели в своих кустах зябко поеживались. Поддержки с воздуха ждали к десяти. При появлении самолетов пехота должна была начать атаку.

В половине десятого снизу донеслись выстрелы. Партизанский Генерал напрягся.

– Что там у них происходит? – спросил генерал Шпиц.

Послали гонца. Пальба закончилась прежде, чем он вернулся. Донесение выслушали, и переводчик сообщил генералу Шпицу, что «все нормально, стреляли по ошибке».

– Ну вот, теперь эффекта неожиданности не получится.

Де Суза, который слышал донесение гонца и понял его, наклонился к Гаю.

– Это вторая бригада нашлась. А первая бригада приняла их за врагов и открыла стрельбу. Раненых нет, но, как справедливо заметил представитель наших союзников, эффекта неожиданности теперь не получится.

В долине все пришло в движение. Следующие четверть часа раздавались одиночные и как будто беспорядочные выстрелы – то с парапета блокгауза, то из засады. Ровно в десять, когда минутная стрелка затейливых генеральских часов замерла аккурат во лбу циферблата, послышался надсадный вой. В синем небе появились два самолета и один за другим спикировали. Первый сбросил по очереди две бомбы; они не попали в блокгауз, зато угодили в лесок, откуда еще не все атакующие выступили. Пилот второго самолета целил точнее. Обе его бомбы рухнули на кирпичную кладку. Взметнулось облако пыли и осколков. Самолеты сделали круг. Гай, у которого из памяти не шли критские пикирующие бомбардировщики, преследовавшие пехоту, ждал, что они вот-вот вернутся. Однако они исчезли из пределов видимости и слышимости.

Летчик, приставленный к наблюдателям, произнес Гаю в самое ухо:

– Отличная работа. И прилетели вовремя, и цель поразили точно.

– Это что, всё? – спросил Гай.

– Всё. Теперь пусть солдаты постараются.

Тишина воцарилась в долине. И свои, и чужие ждали возвращения самолетов. Пыль осела, и те, кто занял позицию на склоне холма и имел бинокль, увидели две внушительные дыры в массивных стенах блокгауза. Отдельные партизаны перезаряжали винтовки. Самолеты не показывались. Наблюдатель от ВВС принялся объяснять Шпицу, какое сложное было задание и как успешно оно выполнено. Комиссар с Генералом ожесточенно спорили на своем языке. Прибежал гонец из засады.

– Штурм, – сообщил генералу Шпицу переводчик, – придется отложить. Немцы получили предупреждение, и теперь сюда движется колонна броневиков.

– И что в таких случаях делают партизаны?

– Перед колонной броневиков партизаны применяют тактику рассеивания. В этом секрет наших великих и многочисленных побед.

– Ну что, дядя, – произнес де Суза, – пожалуй, самое время озаботиться хлебом для наших гостей. Зрелища им уже были, хватит.

Однако де Суза ошибся. Едва наблюдатели повернули к своим автомобилям, Йэн воскликнул:

– Смотрите!

Из кустов, что росли под стенами блокгауза, появились – и двинулись по открытой местности – двое. Гай вспомнил давний инструктаж: «На расстоянии в двести ярдов отчетливо видны все части тела. На расстоянии в триста ярдов лицо смазывается. В четыреста – лица вовсе не видно. В шестьсот – вместо головы точка, вместо туловища спичка». Гай взял бинокль – и узнал нелепую пару. Первым шел Ричи-Хук. Бешеной жестикуляцией он тщился повести в атаку солдат, расползавшихся, что тараканы. Неловкою, медленной рысью Ричи-Хук приближался к свежему пролому в стене. Ричи-Хук не догадывался оглянуться и посмотреть, идет ли кто за ним. А шел за ним только Снейффел, шел торопливо, вприпрыжку, едва поспевал, точно Ричи-Хук был принцем эпохи Возрождения, а Снейффел – его терьером или любимым карликом, которому одному позволено путаться под августейшими ногами. Снейффел и путался, припадал к земле, передвигался перебежками, маленький, юркий, словно посланный во искушение снайперам, засевшим на стенах. Первая пуля поразила Ричи-Хука, когда до стен оставалось не более двадцати ярдов. Ричи-Хук выполнил поворот вокруг своей оси, упал на колени, поднялся и похромал дальше, на штурм. Его пальцы уже коснулись стены, стали нащупывать выступы, и тут залп сверху свалил его, заставил распластаться на земле, у фундамента. Снейффел задержался возле тела ровно столько времени, сколько понадобилось, чтобы запечатлеть позу Ричи-Хука, затем бросился бежать, защитники же блокгауза были настолько ошарашены, что не стреляли, покуда Снейффел не влился в отступающие партизанские ряды.

Немецкий патруль – никакая не колонна броневиков, как докладывали разведчики, а всего два автомобиля, вызванные по телефону при первых выстрелах, – проехал мимо блокгауза. Немцы увидели проломы в стенах и бездыханного Ричи-Хука. Однако с дороги не свернули. В лесок, куда угодили первые две бомбы, была направлена группа домобранов. Домобраны нашли тела четверых партизан и дотлевающий сухостой. Озадаченный немецкий капитан составил рапорт, который долго (ровно столько, сколько существовал Балканский фронт) циркулировал по соответствующим картотекам разведки, обрастая протоколами, ставящими под сомнение все капитаном изложенное. У Клаузевица[138], к примеру, нет ни одного упоминания о штурме укрепленного блокгауза британским генерал-майором, сопровождаемым, по разным версиям, то ребенком, то лилипутом. Здесь не без тайного умысла, дружно решила германская разведка; впрочем, разгадать сей умысел так и не удалось. Возможно, тело вовсе не Ричи-Хуково – на Ричи-Хука имелось полное досье, – а какого-нибудь героя-добровольца. А сам Ричи-Хук приберегается для секретной операции. По всей «крепости под названием Европа» были разосланы распоряжения проявлять бдительность к одноглазым.

* * *

Бигойское утро лейтенанта Пэдфилда отнюдь не отличалось приятностью. Лейтенант мало того что остался в обществе Гилпина, так еще и евреи прознали, что в городе американец, отправили делегацию и до полудня изводили лейтенанта вопросами, что УООНПОПВ предпринимает для облегчения их участи. Лейтенант языками не владел. Бакич ругался. Бодрость лейтенантова духа, отчасти подрастерянная во время авиакатастрофы, грозилась и вовсе истаять. Неудивительно, что лейтенант как родным обрадовался досрочно вернувшимся наблюдателям.

Смерть Ричи-Хука сгустила тон событий минувшего дня с фиаско до трагедии. Материалов для взаимных обвинений было предостаточно, однако теперь даже Комиссар не решался рта раскрыть.

Снейффел ликовал: сенсационного материала – на добрых полдюжины страниц иллюстрированного еженедельника, полный отчет с места событий в кадрах, и в каких кадрах!

Йэн сохранял мрачное достоинство.

– Вы, Лут, немного потеряли. Впрочем, поставленная цель достигнута. Генерал Шпиц больше не сомневается, что партизаны делом заняты и вообще поднаторели в специфической тактике. В какой-то момент Шпиц было разочаровался, но тут подоспел Ричи-Хук. Понятно же, он не головой – он сердцем решал. А вообще, странное дело. За всю войну я только дважды в боевых операциях участвовал. И обе явили классические примеры героизма. Вот признайтесь, вы бы никогда не подумали, что у Триммера с Ричи-Хуком очень много общего?

Миссию извещения алебардщика Докинса о смерти хозяина Гай взял на себя.

Покрытый волдырями Докинс с выражением скорби не переборщил.

– Значит, такая его судьба, – произнес он и добавил с благоговейным трепетом перед мудростью Провидения: – Не обгори я, не валяйся в госпитале, наверняка бы погиб вместе с ним. В последние три года, сэр, он прямо-таки лез в самое пекло, и меня тащил. Буквально нарывался. Вы ж помните, сэр, он был человек прямой, вокруг да около ходить не любил, а мне так открытым текстом не разговаривал: Докинс, говорит, экая досада, что эти ублюдки мажут все время. Не хочу домой возвращаться. Понятно: ему – одно, мне – другое. У меня жена с детишками, да и моложе я на двадцать лет. Конечно, сэр, я бы с моим генералом в огонь и в воду, честное слово. Это ж мой долг, и потом, таких людей, как он, сейчас и нету. Так что хорошо, что оно так получилось, со всех сторон хорошо. Только не знаю, что с его вещами делать. Надо бы, наверно, на базу отправить. Ваш денщик не посодействует, когда за нами пришлют? Позор, что мы не можем похоронить генерала со всеми почестями. Впрочем, он всегда говорил, фрицы что надо сделают. Набожностью не отличался. Сдается мне, он был бы доволен, если б на могиле простая плита лежала с надписью: «Генерал-майор Ричи-Хук», и годы жизни. Такой был человек.

Партизаны вырыли братскую могилу для жертв авиакатастрофы. Им очень хотелось проявить себя с лучшей стороны – они даже предложили позвать деревенского священника, однако, поскольку о вероисповедании покойных известно ничего не было (за исключением сэра Олмерика Гриффитса, который, по словами Пэдфилда, происходил из методистов, но отличался скептицизмом), пришлось им, покойным, довольствоваться несколькими орудийными залпами да потугами партизанского горниста.

Позднее ВВС организовали дневной вылет под прикрытием с целью забрать генерала Шпица и прочих наблюдателей. Гай с де Сузой их проводили, вернулись к себе на квартиру – и обнаружили, что девушки-партизанки перетаскивают «буржуйскую» мебель обратно на склад.

– Ну-с, дядя, – усмехнулся де Суза, – князья ушли, мятеж потух[139]. Как развлекаться теперь будем?

Для двоих офицеров связи работы не было – разве для одного, и то если по сусекам поскрести. Генерал Шпиц постарался – запрашиваемые припасы доставлялись теперь едва ли не каждую ночь, и в избытке. Отслеживал «выбросы» командир эскадрильи, подбирали добро партизаны, Гай с де Сузой наблюдали за процессом. В последние недели августа и первые недели сентября Комиссар с Генералом не только не выражали недовольства, но и проявляли дружелюбие. Де Суза возил Гая на джипе по «освобожденной» территории, показывал партизанские лагеря.

– По-моему, – произнес Гай, – у них наконец есть все, что нужно. Если они планируют наступательную операцию, сейчас самое время.

– В Хорватии, дядя, никаких наступательных операций не будет, – возразил де Суза. – Ты, верно, заметил: мы экипируем войска – и сразу же выводим. Они направляются в Черногорию и в Боснию. Будут сидеть у немцев на хвосте, и в Сербию так войдут, а там уж их четники сменят. Сейчас это очень важно. Бигой свое дело сделал. Здесь останется ровно столько военных, сколько нужно для защиты от местных фашистов. Чую, и мне недолго в Бигое торчать. Один-то зиму выдержишь, а, дядя? Имей в виду: как снег ляжет, от взлетно-посадочной полосы толку не будет.

– Я хочу помочь евреям.

– А, ну да. У тебя же есть евреи. Ладно, составлю шифровку.

В ответ де Суза получил следующее: «План хорошо продуман Эвакуируйте всех евреев пока не выпал снег».

– Ну что, дядя, теперь тебе веселее стало?

Шла третья неделя сентября. В середине четвертой недели де Суза явился в гостиную с подшивкой шифровок и сказал:

– Я, дядя, нынче вечером улетаю. Вызвали в Бари. Если что понадобится, только свистни.

– Не мог бы ты напомнить им про моих евреев?

– Знаешь, дядя, я уже сомневаюсь, не грех ли тебя одного оставлять. У тебя же идея фикс. Надеюсь, в психушку не загремишь, как твой предшественник.

Еще до ужина де Суза выдал:

– Пожалуй, надо тебя в курс дела ввести. Слушай. Тито покинул остров Вис и намерен присоединиться к русским. Можно было бы, конечно, больше уважения проявить. Он же никому слова не сказал. Просто взял да и свалил, пока люди спали. Кажется, некоторым нашим ребятам это сильно не по нраву. А Уинстону и подавно. Я тебе говорил, Тито Уинстона окучивал. Вот Уинстон и вообразил, что и на Тито его неземное очарование действует, как на британских лейбористов в сороковом подействовало. Раскатал губу, что в Далмации будут британцы десантироваться, а в Белграде засядет милейшее временное правительство. А не вышло. Отныне любая помощь в адрес Тито поступает от России и Болгарии.

– Так югославы же болгар на дух не переносят.

– Прошедшее время здесь уместнее, дядя. Ты, я смотрю, в современной политической ситуации не больше смыслишь, чем бедняга Уинстон. Болгары, как наш премьер мог бы выразиться, «обрели свои души». Зима вряд ли забойная будет, по крайней мере для тебя. И у англичан, и у американцев интерес почти пропал и до масштабов последних месяцев точно не восстановится. Может, миссии и вовсе закроют, причем еще до Рождества.

– Вот интересно, как мы отсюда выбираться будем?

– А я, дядя, джип тебе оставлю. Через Сплит поедешь.

Гай вдруг подумал, что Фрэнк де Суза ему никогда не нравился.

В Бари был офицер, ведавший образованием. Он прислал Гаю огромную стопку американских иллюстрированных журналов, еще довоенных. Время в начале октября тянулось невыносимо; Гай читал, читал медленно, ничего не пропуская – так корпит над Библией протестантская нянюшка.

Дни проходили за днями, распоряжений из главного штаба все не поступало. Бакич, как выяснилось, до пеших прогулок был не охотник. Гай пробовал бродить проселками, сейчас, осенью, еще более акварельными и открыточными; на приличном расстоянии от него всегда ковылял соглядатай. Церковь закрыли, священник исчез. В пресвитерии водворились трое членов Президиума.

– А где священник? – спросил Гай у Бакича.

– Его перевели в другое место. Деревня маленькая, ему там более спокойно. Он старый. Здесь слишком большой приход для такой старый человек.

Подарок подгадал прямо к сорок первому Гаеву дню рождения. Шифровка гласила: «Принимайте специальный рейс Завтра ночью 29-го будут три самолета марки Дакота Отправьте всех евреев».

Гай чуть ли не вприпрыжку побежал к Комиссару, который, как и прежде, успел получить подтверждение из собственного авторитетного источника и теперь дал Гаю свое мрачное «добро».

Изголодавшееся в одиночестве Гаево воображение подсунуло картинку: Гай – не Гай, ему предназначена роль историческая. С этою картинкой в голове (и с Бакичем) Гай шел в здание школы, объявить евреям о скором Исходе. О нет, он – не Гай, он – сам Моисей, он выведет свой народ из рабства.

Гай не слишком хорошо знал Ветхий Завет. Тростник без влаги[140], неопалимая купина и казни Египетские в его детских воспоминаниях нередко путались с сюжетами братьев Гримм и Андерсена, однако образ Моисея сказочные герои никогда не заслоняли – Моисей был виден Гаю четко, то высекающим воду из скалы близ римского «Гранд-отеля», то величаво вручающим скрижали в церкви Святого Петра «В веригах». В тот день наставленные Вирджинией рога сияли не хуже рогов[141] Моисея, нисходящего из синайской тучи.

Но нет, исход евреев из Бигоя не сопровождался никаким божественным посредничеством. Море пред ними не расступилось, колесниц не поглотило. Гаю сообщили, что дальнейшее его содействие неуместно. Для проверки евреев по списку и досмотра их пожитков была выделена группа партизан. В сумерках евреи вышли из своего гетто и строем проследовали на летное поле. Гай стоял за углом, почти прятался. К ночи всякий раз выпадал туман; от дурных предчувствий Гая потряхивало. Озноб усилился при приближении безмолвной, едва ли не призрачной процессии. Нескольким евреям удалось выпросить у крестьян тачки – в них везли самых старых и немощных. Большинство плелись пешком, изможденные до такой степени, что и жалкая тяжесть убогих узелков сгибала их в три погибели.

К десяти вечера туман лежал на земле столь густо, что Гай с командиром эскадрильи едва нашли дорогу. Евреи сидели на насыпи, дремали.

– Самолеты полетят? – спросил Гай у командира эскадрильи.

– За последние два часа туман стал хоть ложкой ешь.

– Значит, они и приземлиться не смогут?

– Однозначно нет. Пойду распоряжусь об отмене.

Ждать Гаю было невмоготу. Он вернулся к себе, лег; заснуть не получилось. Через несколько часов Гай снова вышел и стоял на перекрестке, в тумане, пока измученные люди не проследовали обратно в город.

За следующие три недели сценарий повторялся дважды, с нарастающей неумолимостью. Во второй раз уже и костры развели, и самолеты кружили над аэродромом – кружили, кружили да и развернулись на запад. В тот вечер Гай молился так: «Господи, прошу Тебя, дай им улететь. Ты ведь такие чудеса уже творил. Пошли нам ветер. Господи, просто пошли нам ветер». Но шум моторов скоро растаял, а евреи, успевшие свыкнуться со своей участью, закопошились, снялись с мест и побрели туда, откуда пришли.

На той же неделе случился первый серьезный снегопад. Стало ясно: до весны самолетов не будет.

Гай отчаялся; он не знал, что в Бари не дремлют иные силы. Вскоре поступила шифровка: «Ждите вскорости специальный выброс для евреев тчк Объясните партизанскому штабу что припасы исключительно повтор исключительно для распределения среди евреев».

С этой шифровкой Гай явился к Генералу.

– О каких припасах идет речь?

– Полагаю, о продовольствии, теплой одежде и лекарствах.

– Я четвертый месяц прошу для своих людей продовольствия, одежды и лекарств. В Третьем отряде люди босые ходят. В госпитале без анестезии оперируют. На прошлой неделе пришлось две позиции оставить, потому что есть нечего было.

– Да, я знаю. Я постоянно шлю запросы.

– Почему для евреев еда и одежда нашлась, а для моих парней – нет?

– Не могу сказать. Я хотел выяснить, гарантируете ли вы, что припасы пойдут по назначению.

– Видно будет.

Гай отправил ответ: «Смею заметить настоящей ситуации необдуманно выделять евреев тчк Постараюсь обеспечить евреям соразмерную долю от общего гуманитарного груза», и получил шифровку следующего содержания: «Гуманитарный груз для евреев доставят три самолета тчк Ждите с 23:00 числа 21-го тчк Данный груз не военный от частного лица тчк Распределяйте согласно предыдущего распоряжения».

Днем двадцать первого числа к Гаю явился командир эскадрильи.

– Что происходит? Мне товарищ из отдела распределения только что сорок бочек наговорил про сегодняшний выброс. Хочет удержать весь груз до распоряжений из вышестоящих инстанций. Вообще-то он адекватный. Раньше был. По крайней мере, я не видел, чтобы его так заносило. Пускай, кричит, в присутствии министра внутренних дел все проверят, опишут и объединенный караул приставят. Никогда такого бреда не слышал. Верно, в Бари, как обычно, в политические игры играют.

В ту ночь добро с неба так и сыпалось, хоть и на парашютах, но со свистом, что твои бомбы. Подбирали его юные антифашисты. Складывали на тележки, свозили в амбар возле генеральского штаба и там запирали. В соответствии с законами военного времени.

* * *

В Белград вошли русские, болгары и партизаны. По этому поводу Президиум объявил в Бигое всеобщее ликование. Концерт и Vin d’Honneur, отложенные из-за траура, теперь были проведены с особою торжественностью. Высочайшим распоряжением в церкви, открытой по такому случаю и оснащенной новым святым отцом, добытым в ходе партизанской экспансии в Далмацию, отслужили благодарственный молебен. С наступлением темноты вступил в свои права антифашистский хор. Антифашистская театральная труппа разразилась живою картиной Освобождения. Вино и сливовица лились как из рога изобилия; Гай через переводчика выразил скупую благодарность за то, что был поднят тост за Уинстона Черчилля. На следующий день, вероятно, по инерции – Гай никак не мог вычислить закономерность в проявлении партизанского великодушия – евреи получили свою гуманитарную помощь.

Явился Бакич и с порога обрадовал:

– К вам опять евреи.

Гай вышел во двор. Там действительно толпились его подопечные. Гаю показалось, что он на ярмарке – до того балаганный вид был у евреев, как мужчин, так и женщин, облаченных, вместо прежних обносков, в шинели, подшлемники и вязаные шерстяные перчатки. Из Белграда поступил приказ, распределение гуманитарки, паче чаяния, состоялось, и счастливые адресаты собрались благодарить Гая. Делегаты на сей раз были другие – бакалейщик со стряпчим давно вернулись в землю обетованную, мадам Каний по собственным соображениям осталась в тени. Вперед выступил старик, говорил долго. Бакич был предельно лаконичен:

– Он сказать, что они очень довольны.

В течение следующих нескольких дней евреями владела прискорбная гордыня. Им казалось, проклятие снято. Они попадались на каждом шагу; волочили по снегу полы шинелей, топали огромными сапогами, размахивали руками в новых перчатках. Сияли лица, наконец отмытые мылом, урчали животы, набитые тушенкой и сухофруктами. Евреи сами были как благодарственный псалом. И вдруг исчезли.

– Куда они подевались?

– Наверно, их отправили в другое место, – невозмутимо отвечал Бакич.

– Почему?

– Они раздражали людей.

– Кого именно?

– Партизан, которые не иметь ни шинель, ни сапоги. Они ходили ругаться с Комиссаром, Комиссар вчера ночью выслать евреев.

В тот день у Гая было дело к Комиссару. Уже собираясь уходить, Гай сказал:

– Я смотрю, евреев выслали.

Молодой переводчик, умница, отреагировал, не спросившись своего начальника:

– Дом, где жили евреи, затребовало Министерство сельского хозяйства. Евреям предоставлено новое жилище, в нескольких милях от города.

Комиссар поинтересовался, о чем разговор, выслушал объяснения, хмыкнул, встал. Гай отдал честь. Беседа была окончена. На лестнице Гая догнал переводчик.

– Я по еврейскому вопросу, капитан Краучбек. Евреев пришлось выслать. Наши ребята не могли взять в толк, почему их поставили в особые условия. У нас девушки-партизанки чуть ли не сутками работают, а им ни сапог, ни шинелей не шлют. Как прикажете объяснять, почему эти старики, которые к достижению нашей цели никаких усилий не прилагают, получили столько новой одежды?

– Наверно, следовало сказать, что причина – в старости этих людей и в отсутствии у них какой бы то ни было цели. Неудобства молодых энтузиастов с их нуждою несравнимы.

– А еще, капитан Краучбек, они и тут успели бизнес развернуть. Вообразите, обменивали вещи, которые им прислали. У меня у самого родители евреи, я этот народ как облупленный знаю. Их куда ни отправь, всюду торговать будут.

– И что в этом плохого?

– То, что война идет. А они торгуют. Нашли время.

– Ладно, не будем спорить. Надеюсь, они приличное жилье получили.

– Они получили то, чего заслуживают.

* * *

Лишившись листвы, городской сад как-то скукожился. От забора до забора тянулись засыпанные снегом газоны, пустые клумбы; дорожки никто не чистил, об их наличии можно было догадываться по следам сапог. Каждый день Гай приходил в сад с горстью ломаных печеньев и кормил белку. Зверек воровато брал угощение с ладони, тотчас отскакивал, изображал рытье тайника и возвращался за новой порцией; умиляясь на него, Гай заметил мадам Каний. Она шла по тропе с вязанкой хвороста; она сгибалась под тяжестью и потому увидела Гая, только приблизившись.

Гай как раз получил шифровку о собственном отозвании. Организация находилась в процессе переименования и переформировки. Гаю надлежало вылететь в Бари, как только позволят погодные условия. В Белград, полагал он, уже сообщили, что капитан Краучбек теперь persona non grata.

Гай приветливо поздоровался с мадам Каний.

– Давайте я понесу ваш хворост.

– Спасибо, не надо. Вдруг кто увидит.

– Нет, давайте. Вам тяжело.

Мадам Каний огляделась. В саду было пустынно. Она позволила Гаю взвалить на себя вязанку и нести до самого сарайчика.

– Значит, вас с прочими не выслали?

– Нет; мой муж – ценный специалист.

– А шинель вы почему не носите?

– Ношу, но только дома, по вечерам. Из-за этих шинелей да сапог все нас возненавидели, даже те, кто прежде жалел.

– У партизан вроде дисциплина на уровне. Они ведь не нападают на вас? Не проявляют насилия?

– Нет, проблема не в них. Проблема в крестьянах. Партизаны их боятся. Потом они, конечно, с крестьянами по-свойски поквитаются, но пока зависят от них в смысле продуктов. А наши люди обмен устроили. Крестьяне давали нам иголки, нитки, бритвы – ну, это же дефицит, нигде не достать. Деньги нынче никому не нужны. Крестьянам выгоднее меняться с нашими, чем получать бумажки от партизан. Вот из-за чего все началось.

– А куда остальных отправили?

Мадам Каний произнесла название, для Гая – звук пустой.

– Так вы об этом городишке и не слышали? Двадцать миль отсюда. Дурное место. Там немцы с усташами лагерь держали. Согнали туда евреев, цыган, коммунистов да роялистов – канал рыть. А потом, перед уходом, убили всех, кто на работах не загнулся, а таких немного было. Ну вот, а теперь партизаны решили, чем баракам пустовать…

Они добрались до сарайчика, Гай вошел и сгрузил хворост в углу, у печки. В первый и в последний раз он переступил порог этого жилища. Успел отметить жалкие потуги на уют – и вышел.

– Синьора, вы только надежды не теряйте. Меня отзывают в Бари. Я уеду, как только погода позволит. А в Бари, клянусь, я всех на ноги подниму. У вас там много друзей, я им расскажу, как вы мучаетесь. Мы вытащим вас отсюда. Вытащим, не сомневайтесь.

Они стояли на крохотном пятачке перед дверью, пятачке, ежедневно очищаемом мадам Каний от снега. За голыми кустами безуспешно прятался Бакич.

– Ну вот вам и шпион, – констатировала мадам Каний.

– Подумаешь. Какой от него вред?

– Вам, может, и никакого – вы уезжаете. Одно время я мечтала: только бы уехать, вот будет счастье. Это, наверно, у моего народа в крови. Все бы нам, иудеям, спасаться от зла. Кое-кто рассчитывает обрести новую родину в Палестине. Большинство не строит планов дальше Италии – море бы пересечь, как при Исходе, и ладно. А теперь я думаю: а существует ли она, земля, где нет зла? Чего уж проще – сказать, что войны хотели одни нацисты. Нет, коммунистам она тоже была на руку. Единственный способ прийти к власти. Да и евреи многие рассчитывали отомстить немцам, ускорить создание национального государства. Мне кажется, воля к войне, стремление к смерти зародились одновременно во всем мире. Даже порядочные люди считают, что через войну утолят свою личную гордыню. Будто можно доказать, что ты – мужчина, если убить несколько человек. Или если тебя самого убьют. Хотят лишениями и болью искупить многие годы эгоизма и лени. Якобы перед смертельной опасностью все равны, никаких привилегий нет. Знала я итальянцев – правда, немного, – которые именно так думали. А в Англии – в Англии были такие?

– Да простит меня Господь, – сказал Гай. – Были. Я таким был.

5

Крестовый поход Гая Краучбека, поход, в который он отправился от гробницы сэра Роджера, был завершен. Его жизнь в качестве алебардщика закончилась. Гай чеканил шаг на плацу перед казармой, брал воображаемые крепости, а во что все вылилось? В одну тщетную попытку помочь ближнему. В Бигое он ни с кем не попрощался, если не считать официального заявления в главный штаб. Денщик и сержант-сигнальщик ехали с ним. Напоследок Гай через денщика передал мадам Каний всю стопку иллюстрированных американских журналов. Вдовы получили то его имущество, на которое не позарился командир эскадрильи. Расплакались. Командир эскадрильи выразил надежду, что его тоже скоро отзовут.

Дорога к Адриатическому морю была свободна от неприятеля и вполне преодолима на джипе. Вела она через Лику, где камня на камне не осталось, к благодатному побережью. Через сорок восемь часов после выезда Гай с денщиком и сержантом-сигнальщиком были у стен Диолектианова дворца в Сплите. Там обнаружилось британское судно, команду которого не пускали на берег. На судно были нацелены партизанские береговые орудия. Ситуация произвела на сержанта впечатление большее, нежели все, прежде виденное в Югославии.

– Ну и кто бы подумал, что наш флот станет такое терпеть? Верно, сэр? Не иначе, здесь политика замешана.

В Сплите служил британский офицер связи; он направил Гая в Дубровник, где располагалась британская воинская часть, небольшая, главным образом состоящая из артиллерии; часть туда определили – и забыли о ней. Гаю предстояло выполнять функции офицера связи между этой частью и партизанами.

В его обязанности входило выслушивать от командира партизан жалобы на «некорректное поведение» британцев и передавать их озадаченному бригадиру, не желавшему расстаться с убеждением, что он здесь, вообще-то, союзник. Также Гай фиксировал запросы относительно провизии и обмундирования – контраст между превосходно обеспеченными завоевателями и оборванными полуголодными партизанами не укрылся от глаз горожан – и принимал тайных визитеров из гражданских разных национальностей, желавших числиться среди перемещенных лиц. В первый же день Гай отправил шифровку: «Ситуация перемещенными лицами окрестностях Бигоя плачевная» и получил ответ: «Ответственные лица уведомлены». Гай регулярно отправлял списки беженцев, однако уведомлений о получении больше не было.

В середине февраля британцев отозвали. Гай был в составе передового отряда. Его высадили в Бриндизи. В Бари он оказался ровно год спустя после того, как впервые туда приехал. Снова цвел миндаль. Гай доложил о прибытии майору Марчпоулу. Они снова вместе ужинали в клубе.

– Тут все давно на чемоданах сидят, – сообщил майор. – Постараюсь подольше задержаться. Бригадир уже уехал. Теперь Джо Каттермоул за него. Вас хоть сию минуту отправят в Англию.

Именно от Каттермоула Гай узнал, что бигойские евреи все-таки спасены. Колонну новеньких грузовиков марки «Форд», с конвоем, обеспечила одна частная благотворительная организация из Штатов. Евреи были доставлены в Триест, провезены по заснеженной Хорватии и переправлены в Италию. Грузовики пришлось подарить партизанам. Воистину, словно Красное море чудесным образом раздалось, словно явился сухой путь меж высоких, как стены, волн.

Гаю дали разрешение навестить евреев. Они снова оказались за колючей проволокой, в каменистой долине близ Лечче, только теперь к ним присоединили четыре-пять сотен собранных по тюрьмам и тайникам. Все были старые, отчаявшиеся; все носили армейские шинели и подшлемники.

– Не вижу смысла их тут держать, – заметил комендант. – Мы их кормим, лечим, крышу над головой им дали. А что мы еще можем? Кому они вообще нужны? Сионистов молодежь интересует, а не эта рухлядь. Полагаю, здесь они все и умрут.

– Они ни в чем не нуждаются?

– Нуждаются. И ноют постоянно. С другой стороны, как же им не ныть? Отвратительное место, врагу не пожелаю застрять.

– Меня особенно интересуют супруги Каний.

Комендант пробежал глазами список.

– Никаких Каниев нет.

– Вот и хорошо. Может, они уже в Австралию плывут.

– Не может. Я здесь не первый день. Никто еще отсюда не уплывал, дружище.

– Вас не очень затруднит выяснить, где супруги Каний? Их знают все, кого из Бигоя вывезли.

Комендант отправил переводчика выяснять, а сам повел Гая под навес, который именовал офицерской столовой, и они вместе выпили. Вскоре явился переводчик.

– Все верно, сэр. Супруги Каний из Бигоя не уезжали. У них возникли проблемы с властями. Их в тюрьму посадили.

– Можно, я с вашим переводчиком схожу и поподробнее выясню? – попросил Гай.

– Валяйте, дружище. Только не слишком ли много шуму, так сказать, из ничего? Не понимаю, какая разница – парой больше, парой меньше?

В гетто Гая многие узнали, окружили, засыпали жалобами и просьбами. О Каниях удалось выяснить только, что партизанская полиция ссадила их прямо с грузовика, когда уже и мотор работал.

Гай снова пошел к майору Марчпоулу.

– Нет, дружище, югославов нервировать нам сейчас совсем некстати. Они и так нас ни разу не подвели. И вообще, война в этом краю закончилась. Какой смысл вывозить людей? Мы, наоборот, людей ввозим, нам забот хватает.

Марчпоул, сам о том не подозревая, решал в этот момент судьбу офицеров-роялистов.

Последние свои дни в Бари Гай провел за повторным посещением канцелярий, в которых начинал освободительную деятельность. Однако теперь ему отнюдь не радовались. Сионисты, например, едва поняли, что Гай не имеет предложить запрещенного оружия на продажу, сразу к нему охладели. Судьбою четы Каний они вовсе не прониклись – ведь чета Каний нацеливалась на Австралию, а не на Сион.

– Наша задача – создать Государство, – объяснили Гаю. – Там все иудеи смогут спастись. А вы нас второстепенными вопросами отвлекаете.

Гай встретил старого знакомца из ВВС, еще со времен Александрии; у того была квартирка в Посиллипо, он предложил Гаю погостить. Сыграл свою роль элемент везения – в последний момент Гаем заменили более важную персону.

Накануне вылета в Неаполь Гай нарвался на Гилпина.

– Вы обязаны вернуть пропуск.

– К сожалению, я его потерял.

– Тогда у вас будут проблемы с вылетом.

– Только не у меня. Мой друг заведует очередностью полетов.

Гилпин нахмурился.

– Слышал, вы делали запрос относительно супругов Каний.

– Да, меня интересует их судьба.

– Еще бы она вас не интересовала. Я сразу понял, как прочитал: Фрэнк де Суза тут ни с какого боку.

– Что прочитали?

– Секретное донесение. Миссис Каний была любовницей британского офицера связи.

– Бред.

– Его видели выходившим из ее дома, когда муж был на службе. Вообще эти Кании – темные личности. Муж, например, саботировал работу электростанции. А в доме у них нашли целую кипу американской контрреволюционной литературы. Эта грязная связь на всю Миссию тень бросала. Ваше счастье, что Кейп передал полномочия Джо прежде, чем рапорт поступил. А то бы вас точно привлекли. А Джо – он мстительностью не отличается. Вызвал вас от греха, и дело с концом. Но имейте в виду: отдельные перемещенные лица в списках, которые вы из Дубровника слали, на очень плохом счету. Так-то.

– Что сталось с Каниями?

– А как вы думаете? Их судил Народный суд. Не сомневайтесь: они понесли заслуженное наказание.

Всего однажды за всю армейскую службу Гаю хотелось ударить своего товарища-офицера – Триммера, в Саутсенде. Сейчас искушение было сильнее, однако Гай успел только пальцы стиснуть, даже кулак не занес, как его охватило осознание полной тщеты. Он развернулся и вышел.

На следующий день Гай был уже в Посиллипо.

– Для парня, который дома вот-вот окажется, ты мог бы и повеселее глядеть, – заметил приятель, ведающий очередностью полетов – и сменил тему: через его руки прошло слишком много парней, которых на родине ждали проблемы куда более острые, нежели все превратности военной службы, вместе взятые.

Эпилог

Триумф Британии

В 1951 году правительство приняло постановление отпраздновать приход нового десятилетия, сулившего мир и довольство. На южном берегу Темзы выросли чудовищные конструкции, со всею торжественностью был заложен фундаментный камень Национального театра, однако энтузиазм британцев, сильно стесненных в средствах, отнюдь не бил ключом, и туристы (те, что при долларах) спешили на Континент, где власти, несмотря на аналогичный исторический контекст, более преуспели в наведении порядка и поднятия духа народных масс.

Имели место несколько частных торжеств. Два из них проходили в Лондоне в один и тот же июньский вечер.

Томми Блэкхаус вернулся в Англию в мае. В отставку он ушел с полным иконостасом на мундире, с молоденькой хорошенькой женой и в чине генерал-майора. За последние годы Томми здорово продвинулся – каждый новый пост был значительнее и ответственнее предыдущего. В протекции Томми не нуждался вовсе, досады на себя со стороны обойденных чинами сослуживцев не вызывал. Впрочем, первое изо всех подразделений, которыми Томми командовал, всегда было ближе его сердцу. В «Беллами» он наткнулся на Берти – и предложил устроить ужин в честь старых вояк. Адъютант Берти в целом идею одобрил, но оговорился:

– Это же надо все организовать. Хлопот не оберешься.

Хлопоты, как всегда, достались Томми.

Офицеры, с которыми Томми нес службу на острове Магг, почему-то не рассеялись по свету, в отличие от офицеров из других подразделений; Томми легко отыскал почти всех. Большинство вместе сидели в тюрьме. Лаксмору удалось бежать. Айвор Клэр полгода провел в Бирме с чиндитами, хорошо себя проявил, заработал орден «За выдающиеся заслуги» и почетное ранение, несовместимое со строевой службой. Теперь Клэр постоянно торчал в «Беллами». О недолгом его бесчестье давно не говорили; еще немного, и оно должно было кануть в Лету.

– Сэр, вы всех намерены пригласить? – спросил Берти.

– Всех, кого найду. Не помнишь, как фамилия старого алебардщика? Джамбо, а дальше? Ладно, спросим едока водорослей. Впрочем, Джамбо вряд ли придет. Да, Гая Краучбека надо пригласить.

– А Триммера?

– Обязательно.

Но Триммер исчез. Сколько Томми ни изощрялся в поисках, ему даже следов Триммеровых обнаружить не удалось. Говорили, что Триммер уплыл в Южную Африку. Впрочем, наверняка никто не знал. В конце концов отыскались пятнадцать человек, считая с Гаем.

Второе торжество частично оплачивалось Артуром Бокс-Бендером. Место в парламенте он потерял еще в 1945 году. В Лондон наведывался теперь нечасто, однако в этот июньский вечер вынужден был внести свою долю в финансирование скромного танцевального вечера в честь своей восемнадцатилетней дочери и ее друга. Вечер устроили в гостинице. Часа два Бокс-Бендер провел подле Анджелы, раскланиваясь с бесперспективными юношами, своими гостями. Некоторые были во фраках, взятых напрокат; большинство имели наглость явиться в смокингах и ненакрахмаленных сорочках. Бокс-Бендер и его товарищ по устроению вечеринки расстарались, отыскали самое дешевое шампанское. Мучимый жаждой, Бокс-Бендер прошел по Пиккадилли, свернул на Сент-Джеймс. Оказалось, материальное подтверждение существования лучших дней нынче есть только в «Беллами».

Элдерберри торчал в холле наедине с «Мемуарами» маршала авиации Бича. Как и Бокс-Бендер, Элдерберри потерял место в парламенте. Его удачливый оппонент Гилпин популярностью не пользовался, зато успешно делал карьеру – дослужился уже до замминистра. Дом у Элдерберри был только в Лондоне. А занятия в Лондоне больше не было. Дни и вечера он коротал в «Беллами», в одном и том же кресле.

Бокс-Бендеровой крахмальной манишке достался неодобрительный взгляд.

– До сих пор светские рауты посещаешь?

– Пришлось устроить вечер в честь дочери.

– А, так ты сам и оплачивал? Тогда другое дело. Мне нравилось, когда меня приглашали. Больше никуда не приглашают.

– Наша вечеринка тебе вряд ли бы по вкусу пришлась.

– Вполне с тобой согласен. Только раньше меня всегда на ужины звали – то в посольство, то еще куда. Впрочем, кому я рассказываю. Конечно, там в основном чушь несли, зато можно было вечер скоротать. А здесь тихо, как в могиле.

Характеристику тотчас опровергли остатки десантного отряда, прогрохотавшие вниз по лестнице в бильярдную.

Гай задержался поздороваться с зятем.

– Я тебя на танцевальный вечер не пригласил, – произнес Бокс-Бендер. – Он у нас скромный, только для молодежи. Ты бы все равно не пошел. И вообще, я не знал, что ты в Лондон перебрался.

– Я не перебирался. Я к стряпчему приехал. Мы Кастелло продаем.

– Вот славная новость. Интересно, кто же это нынче недвижимость в Италии покупает? Наверно, американцы.

– Вовсе нет. Покупатель – наш соотечественник, которому жизнь в Англии не по карману. Зовут его Людовик.

– Людовик?

– Автор «Стремления к смерти». Ты, верно, слыхал об этой книге.

– Кажется, Анджела ее читала. Говорила, чушь несусветная.

– Ну, чушь не чушь, а в Америке миллион экземпляров разошелся. А теперь еще и фильм сняли. Я с Людовиком служил одно время.

– Так он здесь?

– Нет. Людовик другое общество предпочитает.

– Кастелло – подходящее место для литератора. А ты молодчина, что покупателя нашел.

– На самом деле это не я нашел, а один парень, мы во время войны с ним пересекались. Да ты его знать должен. Американец, по фамилии Пэдфилд. Он когда-то из «Беллами» не вылезал. А теперь при Людовике. Доверенное лицо.

– Пэдфилд, говоришь? Нет, не припоминаю. А как дела в Бруме?

– Спасибо, хорошо.

– Доминика и дети здоровы?

– Здоровы.

– Ферма доход приносит?

– Приносит. Пока.

– А моя вот убыточная. Ну, передавай привет семейству.

Раздался голос:

– Гай, партийку в слош?

– Иду, Берти, – откликнулся Гай.

По уходе Гая Элдерберри не преминул спросить:

– Это твой шурин? Как располнел. Слушай, а не с ним во время войны что-то скверное случилось?

– Его жена погибла при бомбежке.

– Точно. Вспомнил теперь. Так он снова женился?

– Да. Это первый его разумный поступок. Он женился на Доминике Плессингтон, Элоизиной дочке. Элоиза нянчилась с ребенком, пока Гай был за границей. Доминика очень к нему привязалась. Им с Гаем самое дело было обвенчаться. Верно, Элоиза немало трудов приложила, чтобы у детей сладилось. Теперь у Гая с Доминикой уже своих мальчишек двое. Доминика в свободное от размножения время заправляет фермой в Бруме. Сами они в Малом особняке поселились. И неплохо живут. Дядя Анджелы, Перегрин, кое-что оставил Гаеву старшему сыну. Даже не кое-что, а кругленькую сумму.

Элдерберри припомнил, что у Бокс-Бендера проблемы с собственным сыном. Только из-за чего? Бокс-Бендер-младший развелся? Влез в долги? Нет, случай не настолько банальный. Ах вот что – он же в монахи постригся. Элдерберри проявил нехарактерную для себя деликатность – не стал справляться о сыне Бокс-Бендера. Уточнил всего-навсего:

– Значит, у Гая жизнь наладилась?

– Да, – с заметною толикой досады в голосе подтвердил Бокс-Бендер. – Для него все обернулось как нельзя лучше.

1961

Примечания

1

Во время Абиссинского кризиса (1935–1936, другое название – Вторая итало-эфиопская война) министром иностранных дел Великобритании был Энтони Иден (1897–1977). Именно его устами Британия выражала неодобрение действий Муссолини. Фамилия Иден по-английски означает «Эдем, рай». – Здесь и далее примеч. перев.

2

Гостиница «Солнце» (ит.).

3

Святой англичанин (ит.).

4

Благословите, отец, ибо я согрешил… (лат.)

5

Слава Иисусу Христу.

6

И ныне, и присно, и во веки веков (лат.).

7

Господи, я недостоин (лат.).

8

Лесли Исаак Хор-Белиша (1894–1957) – британский государственный деятель, занимал разные посты. Был министром транспорта, а с 1937 по 1940 г. – военным министром. Модернизировал армию. В частности, облегчил быт солдат. Предложил упрощенную схему продвижения по карьерной лестнице и задействование младшего офицерского состава предпенсионного возраста. Из последнего обстоятельства вытекала отсрочка отставки, что вызвало определенное недовольство. Настаивал на объявлении войны Германии. В силу еврейского происхождения многие считали, что войну Хор-Белиша хочет объявить исключительно для того, чтобы спасти евреев, населяющих Европу. В январе 1940 г. его вынудили уйти в отставку.

9

Англо-ашантийские войны (всего их было семь) – войны между Англией и Федерацией Ашанти (на территории современной Ганы), которые велись на протяжении всего XIX столетия. В результате Ашанти стала английской колонией.

10

Ассоциация зрелищных мероприятий для военнослужащих. Основана Бэзилом Дином. Нанимала театральные коллективы и устраивала бесплатные спектакли.

11

Неточная цитата из стихотворения Редьярда Киплинга «Заповедь».

12

Старинная английская песня «Roast Beef of Old England», написана Генри Филдингом. Здесь цитируется в переводе Д. Файнберг.

13

Уильям Шекспир. Гамлет, акт I, сцена 5. Перевод М. Лозинского.

14

Филиппы – город во Фракии. В трагедии Шекспира «Юлий Цезарь» призрак Юлия является Бруту и предвещает встречу у Филипп, где Брут и его сообщники будут повержены.

15

Школа для мальчиков, где царит палочная дисциплина (из романа Чарльза Диккенса «Николас Никльби»).

16

ДВО (VAD) – добровольческий вспомогательный отряд. Во время Первой и Второй мировых войн такие отряды набирались в помощь военнообязанным медицинским сестрам.

17

Прах еси и в прах возвратишься (лат.). (Быт. 3: 19)

18

День святого Иосифа совпадает с Пепельной средой, первым днем Великого поста. Праздник зародился на Сицилии. В обмен на хороший дождь сицилийцы пообещали своему покровителю святому Иосифу устроить пир для бедняков и обещание выполнили. В этот день мясные блюда запрещены, а хлеб и пироги часто пекут в форме рыбы.

19

Танкер «Альтмарк» – немецкое вспомогательное судно, сопровождавшее и дозаправлявшее тяжелый крейсер «Адмирал граф Шпее». После гибели крейсера направлялся из Южной Атлантики на родину, имея на борту около 300 пленных – членов команд потопленных «Шпее» судов. В феврале 1940 г. в территориальных водах Норвегии «Альтмарк» был захвачен британцами, пленные освобождены. Недостаточное, по мнению Гитлера, сопротивление нейтральной Норвегии британцам побудило главу Германии начать подготовку операции по захвату Норвегии.

20

Юнона Лихорадочная (лат.). Названа так из-за праздника, отмечавшегося в Древнем Риме в начале февраля, когда по улицам ходили обнаженные молодые люди и бичами из волчьей кожи хлестали женщин, полагая, что этим избавляют их от бесплодия.

21

Цитата из рассказа Гилберта Кита Честертона «Знак сломанного меча», входящего в сборник «Простодушие отца Брауна».

22

Автор цитирует «Горацианскую оду на возвращение Кромвеля из Ирландии» Эндрю Марвелла. «Он» – король Карл I, пойманный Кромвелем. Речь идет о поведении Карла I на плахе. Цитата дана в переводе М. Фрейдкина.

23

В Страстной четверг священник после Причастия переносит Святые Дары в т. н. «темницу», иначе – алтарь выставления, т. е. алтарь, расположенный либо в часовне, либо на боковом алтаре. Обычай отсылает к тем временам, когда в церквях еще не было дарохранительниц; также призван напоминать об аресте Христа и заключении Его в темницу. На следующий день, в Страстную пятницу, Святые Дары после богослужения, после того как прихожане причастятся, переносят обратно на боковой алтарь, убранный в виде гроба, в который был положен Христос.

24

Имеется в виду голливудский фильм 1948 г. о восстании 1745 г., возглавляемом Чарльзом Эдвардом Стюартом (Красавчиком принцем Чарли). Главную роль сыграл Дэвид Найвен (1910–1983). Из романа «Меч почета» (1965) – сокращенной версии настоящей трилогии – Ивлин Во выбросил этот пассаж, ибо вспомнил, что в 1940 г. Гай Краучбек не мог думать о фильме, снятом в 1948 г.

25

Здесь автор потакает собственным предубеждениям. Немало людей искусства бежали из Центральной Европы от фашистского режима. Многие попали в лагеря для интернированных, откуда были впоследствии освобождены для строительных и прочих работ. Ивлин Во не питал к ним симпатии, вероятно, отчасти потому, что сомневался в их пригодности для физического труда. Следует заметить, что в 1940 г. интернированных еще не задействовали на строительстве, по крайней мере масштабно.

26

Джон Раскин (иначе произносится Рёскин) (1819–1900) – английский писатель, художник, теоретик искусства, литературный критик, поэт. Полагал, что физическим трудом должны заниматься все поголовно. С целью доказать свою правоту собрал группу студентов (в их числе был Оскар Уайльд) и с ними начал строительство дороги к Ферри-Хинкси (в окрестностях Оксфорда). Строительство застопорилось где-то на середине.

27

В данном пассаже Ивлин Во пародирует стиль авторов патриотической приключенческой литературы эпохи «становления Империи», популярной среди мальчиков-подростков в начале XX в. Подобный пассаж легко мог принадлежать перу П. К. Рена или А. Э. В. Мейсона.

28

«Азенкур» – дредноут, был построен для Бразилии в 1910 г., в январе 1914-го перешел в собственность Турции, в августе 1914-го, в связи с началом Первой мировой войны, был реквизирован Британским адмиралтейством.

29

Уильям Эдмунд Айронсайд (1880–1959) – британский фельдмаршал, барон. Командовал войсками Антанты в Архангельске, был главой британской военной миссии в Венгрии, служил в Исмидских войсках (Иран), в Северо-персидских войсках, был генералом-квартирмейстером Индийской армии. 4 сентября 1939 г. назначен начальником Имперского генерального штаба, в мае 1940-го заменен генералом Джоном Диллом, в 1941-м отправлен в запас с пожалованием баронского титула.

30

Бернард Чарльз Тоулвир Пэджет (1887–1961) – британский военный деятель, генерал, участник Первой и Второй мировых войн. В 1939–1940 гг. – командир 18-й дивизии, которая вошла в состав Британских экспедиционных сил в Норвегии, захваченной Германией за два весенних месяца 1940 г.

31

Джон Бойнтон Пристли (1894–1984) – английский романист, эссеист, драматург, театральный режиссер. В своих произведениях осуждал социальную несправедливость, порицал материальный интерес, прославлял в человеке духовное начало.

32

Черчилль сменил на этом посту Невилла Чемберлена 10 мая 1940 г. Последнего вынудили к отставке из-за поражения в Норвегии, вызванного, по общему мнению народа и парламента, неразберихой и нерешительностью.

33

Имеется в виду одно из самых известных стихотворений Р. Киплинга, «Recessional». Автор просит Господа помиловать англичан за то, что, создавая Империю, они забыли Его, ради Которого Империя и создавалась. Последняя строфа в переводе Е. Кистеровой звучит так:

За душу, что, оставив страх,

Лишь дым и сталь опорой мнит,

На прахе строит – дерзкий прах —

И град свой без тебя хранит;

Льет бред речей потоком вод —

Помилуй, Боже, Свой народ!

34

Черчилль одним из первых потребовал признания Израиля.

35

Черчилль действительно был дружен с Максом Бивербруком, британским финансистом, политическим деятелем и издателем газет.

36

Дэвид Ллойд Джордж (1863–1945) – британский политический деятель. В период англо-бурской войны выступал против политики Великобритании. Автор знаменитого «народного» бюджета, принятого в 1910 г. В 1911 г. провел закон о государственном страховании, дававший право на обеспечение по болезни и нетрудоспособности, а также закон о страховании по безработице. Оба закона были подвергнуты резкой критике, однако весьма помогли Англии в нелегкие послевоенные годы.

37

Именно в оазисе Сива (территория современного Египта, впадина Каттара, площадь 50 на 20 км) жрецами были подтверждены давние догадки Александра Македонского относительно собственного божественного происхождения.

38

Имеется в виду сражение при Копенгагене 2 апреля 1801 г. Полагая, что эскадре Горацио Нельсона не выстоять под огнем противника, главнокомандующий адмирал Паркер решил разделить с ним позор поражения и со своего судна подал сигнал отступать. Нельсон же, приложив подзорную трубу к слепому своему глазу, сказал: «Не вижу никаких сигналов. Усильте огонь». Через час сражение было им выиграно.

39

Немецкие войска взяли Булонь 25 мая 1940 г.

40

Имеется в виду Джордж Брайан Браммель (1778–1837) – главный законодатель мод своего времени, который ввел понятие «денди». Именно Браммеля имел в виду Пушкин в строчке «Как денди лондонский одет». Был помешан на одежде, наделал на родине огромных долгов и бежал от долговой тюрьмы на континент. Несколько лет нищенствовал в Кале. Умер в богадельне, сумасшедший и совершенно опустившийся.

41

Знаменитая скульптура Огюста Родена «Граждане Кале». Установлена в 1924 г. Изображает шестерых самых уважаемых горожан, которые по требованию английского короля Эдуарда III должны были принести себя в жертву ради спасения осажденного Кале. Растроганная видом добровольцев, английская королева Филиппа вымолила у супруга помилование для несчастных.

42

Легкая смерть (лат.).

43

Речь идет о Дюнкеркской операции – эвакуации из района Дюнкерка (Франция) британских, французских и бельгийских войск в период с 26 мая по 4 июня 1940 г. В результате прорыва немецких танковых соединений 20 мая 1940 г. к Абвилю войска первой группы армий союзников оказались отрезанными и прижатыми к морю. Британское командование еще 20 мая приняло решение об эвакуации своих войск, не известив об этом союзников. Эвакуация была облегчена тем, что 24 мая Гитлер одобрил приказ об остановке немецких танковых групп. Одной из причин этого «стоп-приказа» считается расчет Гитлера на то, что деморализованные британские солдаты, вернувшись на родину, вызовут чувство страха и растерянности в народе, что побудит британское правительство к капитуляции.

44

Пистолет «люгер» («парабеллум») был разработан в 1900 г. Георгом Люгером для вооружения германской армии. Во время Второй мировой войны оставался основным оружием офицеров вермахта.

45

В августе 1940 г. Италия оккупировала Британский Сомалиленд. Впрочем, уже к маю 1941 г. Британия вернула свою колонию.

46

В Дакаре были сосредоточены значительные военные силы, которые после капитуляции Франции перешли в подчинение Германии. В сентябре 1940 г. британское правительство решило провести в Дакаре десантную операцию под названием «Угроза» с целью доставить на берег Шарля де Голля, не признавшего перемирия с Германией. При поддержке британских властей была создана организация «Свободная Франция». Планировалось, что Дакар станет опорным пунктом французского Сопротивления, а жители французской колонии перейдут на сторону де Голля, восстав против марионеточного правительства Филиппа Петена. Однако парламентеров 23 сентября взяли под арест, а по британским кораблям с берега был открыт огонь. На следующий день разгорелось сражение, и британцы отступили, ничего не добившись.

47

Стой! Кто идет? (фр.)

48

Речь идет о Фритауне, столице Сьерра-Леоне.

49

Генри Скоби – главный герой романа Грэма Грина «Суть дела». Сам Грин, сотрудничая с британской разведывательной службой, действительно служил на таможне во Фритауне.

50

Падре Рэнк – герой романа «Суть дела», на причастие к которому ведет Скоби жена, знающая о связи мужа с другой женщиной. Скоби вынужден причащаться, не покаявшись (ибо не может лгать Богу, что готов бросить свою возлюбленную), и тем самым совершает смертный грех. Это обстоятельство в совокупности с прочими позднее приводит Скоби к самоубийству.

51

Суахили распространен в Центральной и Восточной Африке, а отнюдь не в Западной.

52

Йэн Хэй – псевдоним генерал-майора Джона Хэя Бейта (1876–1952) – романиста и драматурга, шотландца по происхождению, героя Первой мировой войны. Его произведения были популярны благодаря остроумным диалогам. Писал киносценарии, в том числе к фильмам Альфреда Хичкока.

53

Сэр Джон Мур (1761–1809) – английский генерал. Погиб в сражении в испанском городе Ла-Корунья и в полночь наскоро захоронен товарищами там же. На его смерть Чарльз Вольф (1791–1823) написал хрестоматийное стихотворение, имеющееся и в переводе И. И. Козлова (1825): «Не бил барабан перед смутным полком, / Когда мы вождя хоронили…».

54

Артур Уэсли, герцог Веллингтон (1769–1852) – английский полководец, государственный деятель и дипломат. Дожил до глубокой старости и похоронен с почестями в соборе Святого Павла.

55

«Vice Versa» – «Наоборот». Самый старый журнал о лесбийской любви.

56

Спорран – кожаная сумка мехом наружу, часть традиционного шотландского костюма.

57

Светлый город (фр.).

58

Добрый вечер, мосье (фр.).

59

Сию минуту, мосье (фр.).

60

Немного устали, не правда ли? (фр.)

61

Trim по-английски «стрижка, подрезка».

62

С точки зрения вечности (лат.).

63

Изысканное вино (ит.).

64

Корова сбежала! (ит.)

65

Несчастье! Скотина проклятая! Корова сбежала! (ит.)

66

Союзная военная администрация на оккупированных территориях.

67

Персонаж пьесы по мотивам сказок об Аладдине.

68

Отборные части (фр.).

69

Извините, отец. Есть ли здесь священник, говорящий по-английски или по-итальянски? (фр.)

70

По-французски (фр.).

71

Я исповедуюсь и по-французски, если это необходимо. Но предпочел бы на английском, если возможно (фр.).

72

Вон там (фр.).

73

Корова убежала! (ит.)

74

Ах, дорогая мадам, сегодня вы похожи на кинозвезду (фр.).

75

Уверена, что вы нашли ее не в Египте (фр.).

76

Какая забавная корзинка, дорогая мадам (фр.).

77

Это гениально, мадам (фр.).

78

Несомненно, ее возлюбленный (фр.).

79

Подземная корова? Или корова из метро? (фр.)

80

«Интимная комедия» Ноэла Коуарда.

81

Грязные боши! (фр.)

82

Спасайся кто может (фр.).

83

Вот он, этот беглый капитан (ит.).

84

Уже не капитан, синьора, лейтенант (ит.).

85

Пьемонтец – последний король Италии из Савойского дома, правившего в Пьемонте, представитель которого занял королевский престол объединенной Италии в 1870 г. и лишил папу светской власти, т. е. узурпировал его права.

86

Латеранские соглашения – система договоров между Итальянским государством и Святым престолом. Подписаны 11 февраля 1929 г. кардиналом Пьетро Гаспарри и премьер-министром Италии Б. Муссолини, действовавшим от имени короля Виктора Эммануила III. Ратифицированы в мае того же года нижней палатой итальянского парламента, полностью состоявшей из членов фашистской партии. Признают католицизм единственной государственной религией Италии; признают светский суверенитет Святого престола, включая международные дела; предусматривают за Ватиканом статус суверенной территории (Град Ватикан), управляемой Святым престолом.

87

Камилло Бенсо Кавур (1810–1861) – граф, государственный деятель и дипломат Пьемонта и Италии эпохи ее воссоединения, идеолог и лидер обуржуазившегося дворянства и умеренно-либеральной монархической буржуазии. Основал газету «Рисорджименто» – орган умеренно либерального движения. С 1852 по 1861 г. (с перерывом в 1859-м) был премьер-министром Пьемонта. Внутренняя политика Кавура была направлена на преобразование в буржуазном духе экономической и политической структуры Пьемонта. Правительство Кавура провело ряд антиклерикальных мер (преобразование церковного законодательства, упразднение религиозных орденов и отчуждение их имущества).

88

Сильвия Бич (1887–1962) – американская писательница, издатель, владелица книжного магазина, одна из крупнейших литературных фигур Парижа в период между Первой и Второй мировыми войнами. В частности, первой опубликовала роман Дж. Джойса «Улисс» (1922). Дружила с Э. Хемингуэем, Э. Паундом, Г. Стайн, П. Валери и многими другими писателями и поэтами. Отказ продать немецкому офицеру последний экземпляр «Поминок по Финнегану» Джойса (1941) стоил ей закрытия книжного магазина и шести месяцев лагеря.

89

Генри Фюзели (1741–1825) – швейцарский и английский живописец, график, историк и теоретик искусства. Иллюстрировал У. Шекспира и У. Блейка. Считается одним из главных новаторов живописи рубежа XVIII–XIX вв., а его творчество, наряду с творчеством Блейка, – ранним проявлением романтизма в английском искусстве.

90

Уильям Моррис (William Morris, 1834–1896) – английский поэт, художник, социалист, яркий представитель второго поколения прерафаэлитов, основатель «Движения искусств и ремесел», участники которого считали, что эстетически продуманная среда обитания человека должна способствовать совершенствованию общества в интересах и производителей, и потребителей. В 1861 г. Моррис основал фирму по производству предметов декоративно-прикладного искусства, сам ткал, окрашивал нити, печатал на печатном станке книги в собственном издательстве, где весь процесс производства был ручным. Известен также как автор романа-утопии «Вести ниоткуда, или Эпоха спокойствия», в котором вывел идеал всей своей жизни – человека, преобразившего мир своим трудом. Считал, что стимулом к работе должна быть единственно жажда творчества.

91

Драголюб Михайлович (1893–1946) – бывший полковник Королевской армии Югославии, один из лидеров монархистов-четников, воевавших одновременно против усташей (хорватских фашистов) под командованием А. Павелича и партизан-коммунистов под командованием Иосипа Броза Тито. На Михайловича делало ставку югославское правительство в изгнании, находившееся в Лондоне.

92

Генри Уотсон Фаулер (1858–1933) – английский лексикограф, автор «Словаря живого английского языка», впервые опубликованного в 1926 г. и выдержавшего множество переизданий.

93

Питер Марк Роже (1779–1869) – английский лексикограф, автор словаря «Сокровищница английских слов и выражений» (первое издание в 1852 г.).

94

Автор намекает на крупные литературные фигуры своего времени. У. X. Оден и Кристофер Ишервуд в 1939-м уехали в Штаты, Джон Бетджемен с 1941 по 1943-й занимал должность пресс-атташе Британского правительства в Дублине, а Стивен Спендер вступил в Запасную пожарную бригаду.

95

Логан Пирсолл Смит (1865–1946) – известный эссеист, автор многочисленных афоризмов.

96

Слош – разновидность бильярда, когда задействованы все цветные шары, за исключением красных, и игрок, бьющий по белому шару, может сделать карамболь или загнать шар в лузу. В слош играли азартные и не слишком опытные игроки.

97

Последний из рода (фр.).

98

Я больше привык к генуэзскому диалекту, хотя вообще-то понимаю итальянскую речь и могу изъясниться всюду, кроме Сицилии.

99

Так вы – сицилиец?

100

Я был на Сицилии, затем довольно долго жил на Лигурийском побережье. Я объездил почти всю Италию.

101

Там я буду себя чувствовать как рыба в воде.

102

В 1943 г. папа заявил главе венгерского правительства: «Несмотря на существующий режим, огромное большинство русского народа осталось более христианским, чем отравленная душа немецкого народа. Немцы в своем поведении утратили всякую связь с христианством, способствовав появлению к себе тотального недоверия. До тех пор, пока эта нечеловеческая тенденция сохраняется, Церковь не видит никаких возможностей вступать в переговоры с участниками войны». Однако примерно в то же время, т. е. время Сталинградской битвы, из Лондона раздался голос кардинала Артура Хинсли: «По распоряжению папы мы каждый день публично молимся за Россию. То, что русский народ сейчас героически защищает свою страну от осквернителей, усиливает горячность наших молитв» (данные из Национального архива в Вашингтоне).

103

Начальник местного ополчения в английских графствах.

104

«Исповедуюсь» (лат.) – начало католической покаянной молитвы.

105

И свет непрестанный пусть светит им; в память вечную воздается справедливо; да не услышат ничего дурного (лат.).

106

День Гнева (лат.).

107

Я, виновный, со стоном взываю к Тебе:

Лицо мое заливает краска стыда.

Боже, пощади же молящегося.

108

В присутствии трупа (лат.).

109

В тексте опечатка. «Via mutatur» следует читать как «vita mutatur». Фраза переводится так: «Ибо, Господи, жизнь верующих изменяется, но не отнимается».

110

Заключительная строфа сонета Дж. Мильтона «О своей слепоте», перевод С. Я. Маршака.

111

По канону Бокс-Бендер, как зять покойного, а значит, член семьи Краучбеков, должен был стоять рядом с шурином, женой и их дядей. Он пристраивается за лордом-лейтенантом, самой значимой персоной в графстве, исключительно из снобизма.

112

Сладкая жизнь (фр.).

113

Дорчестерская гостиница, открытая в 1931 г., была построена из железобетона. Во время войны многие состоятельные англичане переселились туда в надежде, что конструкция выдержит любую бомбежку. К счастью, ни одна бомба в здание не попала.

114

Район в Индии, славящийся изделиями из бронзы. Ныне – Варанаси.

115

Детективный роман Джеймса Хедли Чейза (1900–1985), написанный в 1939 г.

116

Из трактата Абрахама Фронса (1558–1633) «Юридическая логика».

117

Закон воздаяния (лат.).

118

Город в эстуарии р. Темза графства Эссекс.

119

Фраза из католической мессы об усопших. Полностью звучит так: «Locum refrigerii, lucis et pacis dona eis Domine» («Дай им, Господи, место отдохновения, света и покоя»).

120

Обе цитаты – из сонета Руперта Брука «Солдат». Перевод Вл. Сирина.

121

Леди Крипп – супруга Стаффорда Криппа, известного лейбориста и посла Великобритании в СССР в предвоенные годы. Перед войной возглавляла Фонд помощи борющемуся Китаю.

122

Урия Хеттеянин – муж красавицы Вирсавии, отправленный царем Давидом, согрешившим с нею, в бой на верную смерть. После геройской гибели Урии Давид взял Вирсавию в жены.

123

Уильям Юарт Гладстон (1809–1898) четыре раза избирался премьер-министром Великобритании. Его образ пользовался особой популярностью среди народных умельцев.

124

Герберт Генри Асквит (1852–1928) – премьер-министр Великобритании, с 1908-го по 1916-й лидер Либеральной партии.

125

Парснип наряду с Пимпернеллем – сквозные персонажи Ивлина Во. Под ними, носителями духа тридцатых в английской литературе, автор разумеет У. Х. Одена и К. Ишервуда соответственно.

126

Название комедии Томаса Миддлтона (1580–1627), известной узкому кругу интеллектуалов.

127

Чиндиты – так называемые колонны дальнего вторжения, сформированные британским командованием для подрывной работы в районах Бирмы, захваченных японцами.

128

Ложный шаг (фр.).

129

Имеется в виду Тегеранский конгресс (28 ноября – 1 декабря 1943), на котором Черчилль, Рузвельт и Сталин обсуждали дальнейший ход войны, в частности территориальные притязания.

130

Майор цитирует стихотворение Киплинга «Обрученный». Перевод И. Виноградова.

131

Святой англичанин (ит.).

132

Фельдмаршал сэр Бернард Монтгомери (1887–1976) участвовал в операции «Сюзерен» и командовал британскими войсками, освобождавшими северо-запад Франции. Победа над Роммелем в ноябре 1942-го принесла ему любовь британского народа. Жадный до славы, фельдмаршал не возражал против прозвища Монти.

133

Так Мэтью Арнольд писал о П. Б. Шелли.

134

Гай объясняет, что ему проще говорить на латыни, что его жена погибла и он хочет, чтобы по ней отслужили панихиду. Он – английский солдат, а никакой не партизан, они с женой оба католики. Священник сообщает, что отслужит панихиду завтра, в семь часов, и на прощание произносит: «Да пребудет с тобою Господь».

135

Речь о романе «Шутовской хоровод».

136

На самом деле фамилия указанной героини романа «Фиеста» («И восходит солнце») пишется с двумя «т» – леди Бретт Эшли.

137

Прием в честь (фр.).

138

Карл фон Клаузевиц (1780–1831) – прусский генерал, автор книги «О войне», изданной посмертно и имевшей огромный резонанс.

139

Де Суза цитирует «Гимн отпуста» («Recessional») Киплинга, перевод Е. Кистеровой.

140

Цитата из Ветхого Завета (Иов. 8: 11–13):

11. Поднимется ли тростник без влаги? Растет ли камыш без воды?

12. Еще он в свежести своей и не срезан, а прежде всякой травы засыхает.

13. Таковы пути всех забывающих Бога, и надежда лицемера погибнет…

141

Моисей и другие пророки традиционно изображаются с рогами – символом величия.

Content

Ивлин Во
Офицеры и джентльмены

Вооруженные люди

Пролог Меч почета

1

2

3

Книга первая Эпторп достославный

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

Книга вторая Эпторп неистовый

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

Книга третья Жертвоприношение Эпторпа

1

2

3

4

5

6

7

8

Офицеры и джентльмены

Книга первая Счастливые воины

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

Интерлюдия

Книга вторая Место в общей картине

1

2

3

4

5

6

7

Эпилог

Безоговорочная капитуляция

Пролог Годы лишений

Книга первая Государственный меч

1

2

3

4

Книга вторая Fin de ligne

1

2

3

4

5

6

7

Книга третья Стремление к смерти

1

2

3

4

5

Эпилог Триумф Британии

Примечания