Трейси Вульф

Желание

Tracy Wolff

COVET

© Татищева Е., перевод на русский язык, 2022

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

* * *

Посвящаю моему отцу с благодарностью за то, что он поощрял меня развивать воображение и заставил поверить, что я могу достичь всего, чего пожелаю.

Посвящаю моей матери с благодарностью за то, что она продолжала поддерживать и любить меня, несмотря ни на что.

Примечание автора

В этой книге описываются панические атаки, смерть и насилие, психологические пытки и заточение, а также содержится сексуальный контент. Надеюсь, что мне удалось обойтись с этими элементами осторожно, но, если вы считаете подобные темы тяжелыми, пожалуйста, примите это к сведению.

Глава 0. Жизнь после смерти

Это должно было произойти не так.

Как и все вообще. Впрочем, разве в этом году в моей жизнь было хоть что-то, что происходило бы по плану? С той самой минуты, когда я приехала в Кэтмир, столь многое оказалось вне моего контроля. Так почему сегодняшний день и этот момент должны чем-то отличаться от всего прочего?

Я заканчиваю натягивать на себя лосины и поправляю юбку. Затем надеваю любимые черные сапоги и достаю из шкафа любимый черный блейзер.

Руки немного дрожат – честно говоря, немного дрожит все мое тело, – когда я просовываю их в рукава. Но, думаю, это естественно, ведь за последние двенадцать месяцев я уже в третий раз иду на похороны. Легче со временем не становится.

Прошло пять дней с тех пор, как я выиграла состязание.

Прошло пять дней с тех пор, как Коул разорвал узы сопряжения между Джексоном и мной и едва не уничтожил нас обоих.

Пять дней с тех пор, как я едва не погибла… и пять дней с тех пор, как погиб Зевьер.

Меня мутит, к горлу подступает тошнота, и секунду мне кажется, что сейчас меня вырвет.

Я начинаю глубоко дышать – вдыхаю через нос, выдыхаю через рот, – чтобы подавить тошноту и унять панику. На это уходит несколько минут, но в конце концов и тошнота, и паника утихают в достаточной мере, чтобы я избавилась от ощущения, будто на груди у меня припаркована забитая под завязку грузовая фура.

Это не большая победа, но это уже кое-что.

Я делаю еще один глубокий вдох, застегивая латунные пуговицы блейзера, затем смотрю на себя в зеркало, чтобы удостовериться, что у меня пристойный вид. Да, так оно и есть… если вы готовы вольно толковать понятие «пристойный».

Мои карие глаза потускнели, кожа стала бледной. А мои нелепые кудряшки выбиваются из узла, в который я ценой немалых усилий сумела их собрать. Конечно, ведь горе не красит.

Хорошо хотя бы, что синяки, которые я заработала во время участия в Лударес, начали бледнеть и их первоначальный черно-фиолетовый цвет сменился неровным желто-лиловым, который синякам свойственно принимать перед тем, как они окончательно исчезнут. И мне немного легче от того, что Коул наконец-то исчерпал чашу терпения моего дяди и тот его исключил. Было бы неплохо, если бы в Техасской школе для сверхъестественных существ с преступными наклонностями, куда его отправили, ему пришлось столкнуться с еще худшим задирой, чем он сам… чтобы ему отплатили той же монетой.

Открывается дверь ванной, и в комнату входит моя двоюродная сестра Мэйси в халате и с полотенцем на голове. Мне хочется поторопить ее – ведь через двадцать минут нам нужно быть в актовом зале, где состоится прощание с Зевьером, – но я не могу этого сделать. Только не сейчас, когда у нее такой вид, будто ей больно даже дышать.

Я слишком хорошо знаю, каково ей сейчас.

И вместо того чтобы поторопить мою кузину, я жду, чтобы она что-нибудь сказала, но по пути к своей кровати, на которую я положила ее парадную школьную форму, она не издает ни звука. Мне тяжело видеть ее такой, и я знаю – ее синяки болят не меньше моих, только у нее они не на теле, а в душе.

С моего первого дня в Кэтмире Мэйси была весела и неугомонна, ее беззаботный нрав согревал мою душу рядом с мрачностью Джексона, ее энтузиазм был особенно заразителен рядом с сарказмом Хадсона, она была олицетворением радости, она дарила мне утешение в горе. Но теперь… теперь из ее жизни исчезли малейшие отблески света. Как и из моей.

– Тебе помочь? – спрашиваю я наконец, видя, что она продолжает смотреть на свою форму с таким видом, будто никогда не видела ее прежде.

Когда она поворачивается ко мне, ее взгляд кажется затравленным, голубые глаза пусты.

– Не знаю, почему я так… – Она делает паузу и прочищает горло, пытаясь избавиться от хрипоты, вызванной долгим молчанием, и подавить печаль, сдавившую горло. – Я почти не знала…

На этот раз ее голос срывается, руки сжимаются в кулаки, на глазах выступают слезы.

– Не надо, – говорю я, крепко обняв ее, потому что знаю, каково это – изводить себя из-за того, что ты не можешь изменить, из-за того, что ты осталась жить после того, как те, кого ты любишь, погибли. – Не пытайся умалить свои чувства к нему только потому, что ты знала его не так уж долго. Важно не то, насколько долго ты знаешь человека, а то, насколько хорошо ты смогла его узнать.

Она содрогается, из ее груди вырывается судорожный всхлип, и я обнимаю ее еще крепче, пытаясь забрать хотя бы частицу ее боли, хотя бы крупицу ее печали. Я пытаюсь сделать для нее то, что она делала для меня, когда я только приехала в Кэтмир.

Она обнимает меня так же крепко, как и я ее, и слезы текут и текут по ее лицу.

– Мне его не хватает, – наконец выдавливает она из себя. – Ох, как же мне его не хватает.

– Я знаю, – успокаиваю я ее, растирая ее спину. – Я знаю.

Она плачет навзрыд, ее плечи вздрагивают, тело дрожит, дыхание то и дело пресекается, и это продолжается несколько бесконечных, томительных минут. У меня разрывается сердце – из-за Мэйси, из-за Зевьера, из-за всего того, что привело нас к этому моменту, – и я едва сдерживаюсь, чтобы не заплакать вместе с ней. Но сейчас черед Мэйси… а я должна заботиться о ней.

Наконец она отстраняется. Вытирает свои мокрые щеки. Смотрит на меня с улыбкой, которая не доходит до ее глаз.

– Нам пора идти, – шепчет она, в последний раз проводя ладонями по лицу. – Я не хочу опоздать на прощание с ним.

– Как скажешь. – Я улыбаюсь ей в ответ, затем отхожу в сторону и отворачиваюсь, чтобы она могла спокойно одеться.

Когда несколько минут спустя я поворачиваюсь к ней снова, у меня вырывается потрясенный вздох. Не потому, что Мэйси с помощью чар высушила и уложила свои волосы – к этому я уже привыкла, – а потому, что теперь они не ярко-розовые, а черные, как смоль.

– Это было неправильно, – бормочет она, поправляя их. – Ярко-розовый – это не очень-то траурный цвет.

Я понимаю, что она права, но все равно скорблю о последних крупицах, остававшихся от моей прежней, жизнерадостной и солнечной кузины. В последнее время мы все столько всего потеряли, и я не знаю, сколько еще мы способны вынести.

– Смотрятся они хорошо, – говорю я ей, потому что так оно и есть. Но этому не приходится удивляться – Мэйси смотрелась бы хорошо, даже если бы она сбрила волосы или они бы горели, а ни того ни другого с ними не произошло. Правда, с таким цветом волос она кажется еще более нежной, еще более хрупкой.

– Но чувствую я себя совсем не хорошо, – отвечает моя кузина. Она уже надевает стильные туфли на низком каблуке и продевает сережки в бесчисленные дырочки в своих ушах. И опять пускает в ход волшебные чары – на сей раз чтобы избавить свои глаза от красноты и припухлости, вызванных слезами.

Теперь ее плечи расправлены, зубы сжаты, глаза печальны, но ясны.

– Давай сделаем это. – Даже ее голос тверд, и эта непреклонность заставляет меня сдвинуться с места и направиться к двери.

Я беру свой телефон, чтобы написать остальным, что мы уже выходим, но, открыв дверь, я вижу, что в этом нет нужды. Они все стоят в коридоре, ожидая нас. Флинт, Иден, Мекай, Лука, Джексон… и Хадсон. Одни травмированы больше, другие меньше, но у всех измученный вид – как и у нас с Мэйси, – и у меня теплеет на душе.

Дела обстоят хуже некуда – мне ли этого не знать, – но одно не изменилось. Эти семеро никогда не оставят меня в беде, а я не оставлю их.

Мои глаза встречаются с холодными темными глазами Джексона, и я не могу не признаться себе, что, хотя кое-что не изменилось, все остальное изменилось навсегда.

И я понятия не имею, что мне с этим делать.

Глава 1. Кто твоя пара?

Три недели спустя…

– Умоляю тебя. – Мэйси бросается на свою кровать, накрытую радужным стеганым одеялом, и смотрит на меня с мольбой в глазах. Я так рада видеть, что она наконец-то снова почти улыбается – впервые после прощания с Зевьером, – что невольно и сама улыбаюсь. Не в полную силу, но и это уже кое-что. – Ради всего святого, пожа-а-а-алуйста, избавь этих парней от мучений.

– Это будет нелегко, – отвечаю я, уронив свой рюкзак на пол рядом с письменным столом и тоже плюхаясь на кровать. – Ведь в этих их мучениях виновата не я.

– Это вранье, причем колоссальное. – Моя кузина фыркает, затем приподнимает голову ровно настолько, чтобы я смогла увидеть, как она картинно закатывает глаза. – Именно ты – и притом на все сто пятьдесят процентов – виновата в том, что все последние три недели и Джексон, и Хадсон хандрят, тоскливо слоняясь по школе.

– По-моему, у Джексона и Хадсона есть масса причин хандрить и тоскливо слоняться по школе, и только половина этих причин связана со мной, – говорю я… и тут же начинаю жалеть о своих словах.

Не потому, что это неправда, а потому, что теперь я вынуждена смотреть, как чуть заметный румянец, окрасивший было щеки Мэйси, постепенно исчезает. Сейчас она так не похожа на ту девушку, с которой я встретилась в ноябре, трудно поверить в то, что это на самом деле один и тот же человек. Ее волосы так и не обрели свой прежний веселый цвет, и хотя смоляной оттенок, который она придала им в день прощания с Зевьером, подходит к цвету ее кожи и ее голубым глазам, он совершенно не отражает ее внутренней сути. Он имеет отношение разве что к охватившей ее печали.

Я начинаю извиняться, но Мэйси поворачивается ко мне лицом и прет, как танк:

– Я хорошо знаю, как выглядит несчастный вампир, а сейчас поблизости бродят целых два таких вампира. И, к твоему сведению, их смертоносность и их трагический настрой – это весьма взрывоопасная смесь, я напоминаю тебе об этом на тот случай, если ты еще не заметила этого сама.

– Да заметила я, заметила. – Мне приходится иметь дело с этой смесью уже почти четыре недели, и у меня все время такое чувство, будто я играю в русскую рулетку, и на кон в этой игре поставлено не что иное, как счастье остальных.

К тому же, поскольку вселенной никак не надоест измываться надо мной… похоже, Мэйси ошиблась, когда сказала мне, что Хадсон уже успел закончить школу, когда Джексон убил его. Выходит, что нет, он был близок к этому, но у него оказалось недостаточно баллов, поскольку он обучался у частных учителей вместо того, чтобы учиться в Кэтмире все четыре года. Мэйси была на несколько лет младше него, так что она пропустила эту информацию мимо ушей – да и что она вообще могла знать? Ведь после его смерти никто в школе не произносил его имя. Так или иначе, теперь, куда бы я ни пошла, он был тут как тут. Как и Джексон. Оба они одновременно и составляют часть нашей компании и нет. Оба следят за мной глазами, в которых как будто ничего нет, но в глубине таится множество противоречивых чувств. Оба ожидают, что я скажу или сделаю… что-то.

– Я до сих пор не понимаю, как я оказалась сопряжена с Хадсоном, – бесцветным голосом говорю я. – Я думала, для возникновения уз сопряжения нужно этого хотеть или хотя бы быть не против. Разве это не так?

Мэйси улыбается.

– Очевидно, что ты испытываешь к нему какие-то чувства.

Я закатываю глаза.

– Благодарность. Я испытываю к нему благодарность. И я уверена, что этого совершенно недостаточно, чтобы с кем-то замутить.

– Выходит… – В глазах Мэйси пляшут веселые огоньки. – Выходит, ты все-таки подумывала о том, чтобы замутить с Хадсоном, да?

Я кидаю в свою кузину маленькую декоративную подушку, но она с легкостью уворачивается и смеется:

– Ну я знаю только то, что почти все в нашей школе готовы пойти на убийство, чтобы найти себе хотя бы одну пару. А ты после своего приезда умудрилась отхватить не одного, а двух суженых, две пары, что вообще не лезет ни в какие ворота.

Мэйси поддразнивает меня, стараясь разрядить обстановку, развеселить меня, но из этого ничего не выходит.

Хадсон часто сидит с нами в кафетерии и на уроках. Хотя большая часть Ордена и Флинт продолжают настороженно следить за ним, он каким-то образом сумел завоевать симпатию моей кузины, причем для этого хватило задорной улыбки и одного ванильного латте.

Собственно говоря, она одна из немногих, кто винит Джексона в разрыве наших с ним уз сопряжения, и она не скрывает, что она на стороне Хадсона. Я не могу не гадать, поддерживает ли она его потому, что считает, что он для меня наилучший вариант, или же просто потому, что он не Джексон – тот парень, который настоял на схватке с Неубиваемым Зверем, которая привела к гибели Зевьера.

Как бы то ни было, в одном она права: рано или поздно мне придется что-то со всем этим делать.

Однако до сих пор я тянула, откладывала решение… хотя бы до того момента, когда у меня появится какой-то план. Почти все время после прощания с Зевьером я только и делала, что пыталась придумать, как исправить ситуацию – как наладить отношения между Джексоном и мной, между Джексоном и Хадсоном, между Хадсоном и мной, – но ничего не придумала. Земля подо мной превратилась в зыбучий песок, и от моих крыльев не так много проку, как можно бы было ожидать… ведь мне необходимо время от времени приземляться, а всякий раз, когда я делаю это, почва уходит у меня из-под ног.

Должно быть, Мэйси чувствует мое смятение, потому что она садится на своей кровати и от ее веселья не остается и следа.

– Да, я понимаю, что сейчас тебе приходится несладко, – продолжает она. – Я просто подначивала тебя по поводу этих двоих парней. Ты делаешь все, что можешь.

– А что, если я не знаю, что делать? – Эти слова вырываются у меня сами собой. – Я только-только начала привыкать к тому, что я горгулья, а теперь мне придется что-то делать еще и с тем, что я завоевала себе место в Круге Погибели и Безнадеги и буду коронована, когда закончу школу.

– Круг Погибели и Безнадеги? – повторяет Мэйси, удивленно смеясь.

– После чего меня наверняка заточат в башню, или обезглавят, или устроят мне какую-нибудь еще столь же фатальную развлекуху. – Я говорю это шутливым тоном, но отнюдь не шучу. Я не испытываю оптимизма относительно моего членства в совете сверхъестественных существ, который возглавляют Джексон и Хадсон… или относительно всего того, что с этим связано. Я имею в виду подковерную борьбу, навыки выживания в ней, а также мое сопряжение с Хадсоном вместо моего настоящего бойфренда в этом дивном новом мире, в котором я оказалась.

– Я по-прежнему люблю Джексона. Я не могу изменить свои чувства. – Я тяжело вздыхаю. – Но мне также невыносима мысль о том, чтобы причинить боль Хадсону, – меня убивает взгляд, которым он смотрит за обедом на меня и своего брата.

Все это кошмар, с которым невозможно смириться, к тому же после своей встречи со смертью я почти не могу спать, так что теперь мне совсем паршиво. Но как я могу расслабиться, если всякий раз, закрыв глаза, чувствую, как зубы Сайруса вонзаются в мою шею и как невыносимая боль от его вечного укуса распространяется по моему телу? Или вспоминаю, как Хадсон укладывает меня в неглубокую могилу и хоронит заживо (я все еще не готова спросить у него, откуда он узнал, что надо делать). Или хуже того – и да, это действительно еще хуже, – снова вижу лицо Джексона в тот миг, когда Хадсон сказал ему, что я теперь его пара.

Эти воспоминания так мучительны, что мне хочется одного – убежать и спрятаться.

– Брось, все будет хорошо, – говорит Мэйси. Ее голос звучит неуверенно, в глазах читаются участие и тревога.

– Возможно, «хорошо» – это слишком сильное слово. – Я переворачиваюсь на спину и уставляюсь в потолок, но почти не вижу его. Вместо этого я вижу их глаза.

Две пары глаз, одни темные, другие светлые.

Они оба ждут чего-то, но я не знаю, как им это дать, они оба хотят получить ответ, а я ни малейшего понятия не имею, как его можно найти.

Я знаю, что чувствую. Я люблю Джексона.

А Хадсон, ну тут дело обстоит сложнее. Это не любовь, и боюсь, это не тот ответ, который он хочет услышать. Однако, когда он рядом, мой пульс учащается – правда, это неудивительно, ведь он объективно великолепен. К нему потянуло бы любую девушку в здравом уме. К тому же теперь между нами узы сопряжения, что заставляет меня чувствовать то, чего в действительности нет. Во всяком случае, я хочу, чтобы этого не было.

После всего, что он для меня сделал, после того как между нами, как я теперь понимаю, возникли некие узы, которые мы создали за недели, проведенные вместе, я не хочу его разочаровывать, говоря, что он для меня только друг.

Я опять испускаю тяжелый вздох. С чего я взяла, что Хадсону вообще хочется быть сопряженным со мной? Быть может, он, как и я, зол на вселенную за то, что она поставила нас в это щекотливое положение.

Мэйси тоже вздыхает, слезает со своей кровати и садится в изножье моей.

– Прости. Я вовсе не собиралась на тебя давить.

– Я расстроилась не из-за этого. Просто… – Я замолкаю, не зная, как облечь в слова смятение, мучающее меня.

– Это из-за всего, что произошло, да? – подсказывает она, и я киваю, потому что все это чертовски сложно переварить.

Между нами повисает молчание, долгое и неловкое. Я жду, когда Мэйси сдастся, вернется на свою кровать и забудет этот отстойный разговор, но она не сдвигается с места. Вместо этого она прислоняется к стене и смотрит на меня со спокойным терпением, что совсем на нее не похоже.

Не знаю, что так действует на меня: это молчание, ее взгляд или потребность излить душу, которая нарастала во мне весь день, но в конце концов напряжение доходит до такой точки, что я выпаливаю правду, которую скрывала от всех – даже от самой себя:

– Я правда думаю, что мне не под силу это сделать.

Я точно не знаю, какой именно реакции на мое признание я ожидала от кузины: за долю секунды в моем мозгу проносятся все варианты, от горячего сочувствия до слов «возьми себя в руки», произнесенных резким тоном, связанным не со мной, а с тем, что у нее самой дела тоже идут из рук вон плохо.

Но в конце концов она делает то, чего я от нее никак не ожидала. Она разражается смехом.

– Да ладно тебе. Я бы начала беспокоиться, если бы ты и впрямь возомнила, будто можешь справиться с этим в одиночку.

– Правда? – Я растеряна. И, возможно, немного оскорблена – неужели она в самом деле считает меня такой неумехой? Пусть сама я и знаю, что я не в себе, но это вовсе не значит, что мне хочется, чтобы об этом узнали все. – Почему?

– Потому что ты не одна, и тебе совсем не обязательно выплывать в одиночку. Вот для чего я здесь, рядом с тобой. Вот для чего рядом с тобой все наши – особенно это относится к твоим бойфрендам.

Я щурю глаза, услышав, как она употребляет это слово во множественном числе и притом делает это с нажимом.

– К моему бойфренду, – поправляю я ее. – У меня один бойфренд, а не два. – Я поднимаю указательный палец, чтобы она точно меня поняла. – Один, ясно?

– А, ну да. Один. Само собой. – Мэйси бросает на меня лукавый взгляд. – Тогда давай внесем ясность. Кого из этих двух вампиров ты имеешь в виду?

Глава 2. Мои несчастные узы

– Ты невыносима, – говорю я. – Но ты не будешь против, если мы сосредоточимся на том, что действительно важно? На окончании старшей школы?

После того как я потеряла своих родителей, сменила школу и пропустила три с половиной месяца, пребывая в облике, более всего напоминающем каменную водосточную трубу, я ужасно отстала, и моя перспектива закончить выпускной класс под вопросом. Если я не смогу завершить работу над всеми внеклассными проектами, которые мне накидали учителя, и сдать все выпускные экзамены, в следующем году мне придется опять пойти в двенадцатый класс. А это совершенно неприемлемо, как бы Мэйси ни хотела, чтобы я провела в Кэтмире еще один год. Если уж Хадсон может наверстать часы, которые он пропустил потому, что был мертв, то, черт побери, догнать остальных смогу и я.

– Ты же понимаешь, почему я на самом деле прячу голову в песок? – спрашиваю я. – Потому что мне не по силам одновременно выполнять эту чертову уйму заданий и пытаться придумать, что мне делать с Сайрусом, с Кругом и с…

– С твоей парой? – Мэйси невесело улыбается и вскидывает руку прежде, чем я успеваю запротестовать. – Извини, не удержалась. Но ты права, и, как бы мне ни хотелось, чтобы все сложилось иначе, ты, похоже, намерена закончить школу именно в этом году. – Она подходит к своему письменному столу и берет ноутбук. – А раз так, то, поскольку я взяла на себя роль твоей лучшей подруги, мне надо постараться, чтобы так и произошло. Тебе же скоро надо будет сделать презентацию по магической истории, которую ведет доктор Веракрус, да? Я слышала, как об этом говорили другие двенадцатиклассники.

– Да. – Я киваю. – Все должны были выбрать одну из тем, которые обсуждали на уроках в этом году, и представить по ней десятистраничный доклад. По словам доктора Веракрус, это нужно для того, чтобы мы смогли глубже изучить разные периоды магической истории, но, по-моему, она просто хочет помучить нас.

Мэйси снова забирается на свою кровать и печатает что-то на ноутбуке.

– Я знаю, какой темой тебе надо заняться. Тебе она подойдет!

– В самом деле? – спрашиваю я, садясь.

– Да, – отвечает она. – Вы же обсуждали на ваших уроках узы сопряжения, не так ли? Именно поэтому мне так не терпится начать изучать этот предмет. А ты живой пример того, о чем на уроках вам не говорили.

Я качаю головой.

– К сожалению, как раз эту лекцию я пропустила, но Флинт объяснил мне, что быть сопряженной более чем с одним человеком возможно. Так что я не одна такая.

Мэйси перестает печатать и смотрит на меня, изогнув бровь.

– Да, но ты единственный человек, у которого узы сопряжения разорвала не смерть, а что-то еще.

– Значит, такого больше ни с кем не бывало? – Мое сердце начинает часто биться. – В самом деле? – В это трудно поверить, и как же это ужасно. Если такого никогда не бывало, то как же мы сможем это исправить? Что нам теперь делать? И почему, почему, почему это случилось именно с Джексоном и мной?

– Да, ни с кем, – подтверждает Мэйси. – Узы сопряжения никогда не разрываются, Грейс. Они просто не могут разорваться – это закон природы или что-то вроде того. – Она замолкает и смотрит на свои руки, лежащие на клавиатуре ноутбука. – Вот только твои каким-то образом разорвались.

Как будто мне надо об этом напоминать.

Как будто сама я этого не знаю.

Как будто я не почувствовала, как они разорвались – с такой силой, которая чуть было не расколола меня пополам, которая чуть было не уничтожила меня… и Джексона тоже.

– Никогда? – Наверное, я все-таки чего-то не расслышала. Не может быть, чтобы я была единственной, с кем это произошло.

– Никогда, – повторяет Мэйси, произнося каждый слог и глядя на меня с таким видом, будто у меня вдруг выросло три головы. – Не «вроде бы никогда», Грейс, не «почти никогда», а никогда-никогда. Никогда в истории наших видов. Узы сопряжения нельзя разорвать ничем, кроме смерти. – Она мотает головой. – Никогда-никогда.

– Ладно, ладно, я тебя поняла. – Я примирительно качаю головой. – Узы сопряжения не разрываются. Вот только те узы, которые связывали меня и Джексона, все-таки разорвались, хотя мы оба живы, так что…

– Да, – хмурясь, соглашается она. – Так что это территория, на которую еще никто не ступал и которую еще только предстоит изучить. Поэтому неудивительно, что тебе кажется, что ты не в себе. Тебе действительно крепко досталось.

– Надо же, а я и не знала. – Я делаю вид, будто выдергиваю из своего сердца воображаемый кинжал.

Но Мэйси только строит мне рожи.

– Ты понимаешь, о чем я.

– Понимаю, – соглашаюсь я. – Но в этой истории есть одна нестыковка. Я думаю о ней уже много дней, и из-за этой нестыковки мне не верится, что такого действительно никогда не бывало. Я…

– Говорю тебе, никогда, – перебивает она меня, для пущей убедительности размахивая руками. – Вообще никогда.

Я поднимаю руку, делая ей знак замолчать.

– Но если это правда, если узы сопряжения и впрямь никогда не рвутся, то откуда же взялось заклинание, которое разорвало мои? И каким образом Кровопускательница смогла узнать его?

Глава 3. Сохраняйте спокойствие и крылго

– Послушай, ты, случайно, не знаешь, что у нас сегодня на ужин? – спрашиваю я Мэйси, когда мы идем в кафетерий, шагая по коридору, освещенному светом канделябров в форме драконов. Мы обе зверски проголодались, потратив последние три часа на изучение темы уз сопряжения – хотя нам так и не удалось найти ни одного упоминания ни о существах, чьи узы оказались разорваны при их жизни, ни о заклинании, способном это сотворить. – Я забыла посмотреть меню.

– Что бы это ни было, это наверняка какая-нибудь гадость. – Мэйси гадливо кривится и вздыхает. – Ведь сейчас та самая среда.

– Та самая среда? – Наверное, мне следовало бы знать, что она имеет в виду, ведь я как-никак завтракаю, обедаю и ужинаю в здешнем кафетерии уже много недель подряд, но дело в том, что я постоянно погружена в раздумья. Неплохо уже, если я хотя бы не забываю надеть школьную форму, что уж говорить о меню… Если не считать четвергов, когда подают вафли. Эти дивные вафли я не забуду никогда.

Мэйси косится на меня, когда мы начинаем спускаться по лестнице.

– В общем, так – я предлагаю тебе взять замороженный йогурт и, возможно, булочку, если ты любишь риск.

– Замороженный йогурт? Ты это серьезно? Неужели все так плохо? Ведь ведьмы, работающие на школьной кухне, готовят так, что пальчики оближешь. – Что могло вызвать у моей кузины такое отвращение? Глаз тритона? Лапка жабы?

– Да, ведьмы готовят что надо, – соглашается она. – Но одну среду в месяц ужин готовят не они, потому что им надо уйти пораньше ради крылго. И сегодня как раз такой день.

– Крылго? Что это? – спрашиваю я, не зная, что и думать. Мое воображение рисует мне ведьм с огромными черными крыльями, летающих над крышей нашего замка. Но разве я могла такое пропустить?

Мэйси явно шокирована моим невежеством.

– Это что-то вроде бинго для ведьм и ведьмаков. Я жду не дождусь, когда стану достаточно взрослой, чтобы тоже играть в эту игру.

– Достаточно взрослой? – Я начинаю ломать голову, пытаясь представить себе, в какую версию бинго могут играть наши кухонные ведьмы, если она годится только для взрослых.

– Да! – Мэйси сияет. – Это похоже на бинго, но всякий раз, когда выкрикивают один из номеров в твоей карточке, нужно выпить одно из тех зелий, которые они подают в этот вечер. Одни зелья могут заставить тебя исполнить танец маленьких утят, другие могут вывернуть твою одежду наизнанку… А в прошлом месяце они сварили напиток, который заставлял людей ходить по комнате, рыча, как тираннозавры.

Она смеется.

– Так что если в конце концов ты заполняешь всю свою карточку и выигрываешь, то ты это заслужила. Наши кухонные ведьмы буквально помешаны на этой игре, хотя победительницей всегда выходит Марджори, ведь она у нас звезда. А потом начинается еще одно представление, потому что Серафина и Фелисити принимаются обвинять ее в том, что она заколдовала шары…

– Заколдовала шары? Интересно, чьи? – спрашивает возникший за нашими спинами Флинт. Как и всегда, на его красивом лице играет широкая улыбка, янтарные глаза лукаво блестят. – Я спрашиваю только потому, что это наверняка против правил.

– Хотя бы ты не начинай, – говорит Мэйси, ухмыляясь и качая головой. – Я говорила о крылго и о том, как наши кухонные ведьмы лезут из кожи вон…

– Крылго? – Он останавливается как вкопанный на нижней ступеньке лестницы, и беззаботная улыбка на его лице сменяется гримасой ужаса. – Скажите мне, что это не сегодня.

Мэйси вздыхает.

– Если бы.

– Знаете что? По-моему, мне не так уж хочется есть. – Флинт начинает отступать. – Думаю, я…

– Ну нет. Так легко тебе не отделаться. – Мэйси берет его под руку и тянет вперед. – Если мы все должны страдать, то изволь и ты.

Флинт недовольно ворчит, но Мэйси тащит его в кафетерий, несмотря на то, что она с ним полностью согласна.

Они оба продолжают ныть, пока я наконец не говорю:

– Да ладно, не может же это и вправду быть так плохо. Я знавала такие школьные кафетерии, где замороженный йогурт было не сыскать днем с огнем даже в лучшие дни – и ничего, жива.

– Еще как может, – отвечает Мэйси.

– Да-а, это такая дрянь, – сообщает мне Флинт.

– Но почему? Кто готовит ужин, когда ведьмы играют в крылго?

Они оба смотрят на меня с ужасом в глазах и хором отвечают:

– Вампиры.

Глава 4. Эта чертова кровавая среда

– Вампиры? – Мне становится немного неуютно, когда я думаю о том, чем питаются Джексон и Хадсон.

– Они родимые, – с гадливой гримасой говорит Флинт. – Я никогда не пойму, почему Фостер поручает приготовление ужина именно вампирам, когда ведьмы отчаливают для своих игр.

– А кому еще? – спрашивает Мекай, подойдя к нам со спины. – Драконам? На поджаренных маршмеллоу долго не протянешь.

– Маршмеллоу – это хотя бы еда, – ответствует Флинт, картинным жестом открывая одну из дверей кафетерия и пропуская меня вперед.

– Кровяной пудинг – это тоже еда, – огрызается Мекай. – По крайней мере, мне так говорили.

– Кровяной пудинг? – Я начинаю нервничать. Я понятия не имею, что это такое, но звучит жутковато.

Флинт бросает на Мекая самодовольный взгляд.

– А что бы ты сейчас сказала о маршмеллоу, поджаренных на драконьем огне, Грейс?

– Я бы сказала, что это неплохой ужин, если добавить к ним пачку вишневых Pop-Tarts. – Я оглядываюсь по сторонам, надеясь увидеть столик с закусками, оставшимися после завтрака и обеда. Но его нигде нет – впрочем, на ужине его и не бывает.

– Честное слово, будет не так уж плохо, – уверяет нас Мекай, подталкивая нашу троицу к очереди.

– Как же получилось, что, проучившись в Кэтмире столько времени, я ничего не слышала о вечерах игры в крылго? – спрашиваю я, пока одна часть моего сознания пытается вспомнить все известные мне блюда, в состав которых входит кровь – и их, если честно, набирается немного. Тем временем другая часть моего сознания заставляет меня искать глазами Джексона… или Хадсона.

Не знаю, что я испытываю – беспокойство или облегчение, – когда мне не удается найти ни того ни другого.

– Это потому, что прежде ты никогда не ходила в кафетерий столько недель подряд, – объясняет Мэйси. – И, по-моему, когда такая среда была в прошлый раз, Джексон угощал тебя такос в библиотеке.

У меня не укладывается в голове, что это происходило всего месяц назад. С тех пор столько всего изменилось, что у меня такое чувство, будто это было несколько месяцев назад. А может, даже не месяцев, а лет.

– Хотелось бы мне сейчас полакомиться такос в библиотеке, – ворчит Флинт и, взяв два подноса, протягивает их Мэйси и мне.

Мэйси берет поднос и вздыхает.

– И мне тоже.

– Не слушай их, – говорит мне Мекай. – Это не так уж и плохо.

– Сам ты не ешь нормальную еду, так что права голоса у тебя нет, – отзывается Флинт.

Мекай только смеется в ответ.

– В этом ты прав. Я схожу, возьму себе попить, а потом подыщу нам стол. – Он подмигивает Мэйси и направляется к большим оранжевым холодильникам, стоящим в глубине зала.

Очередь к фуршетным столам оказывается короче, чем обычно, и движется довольно быстро, так что через пару минут мы уже стоим перед ними. Обычно они ломятся от блюд, но сегодня выбор скуден. И ничего из того, что нам предлагают, не вызывает у меня энтузиазма.

Тут нет даже салатов, на их месте стоит громадный котел с супом, в котором плавают овощи, а также какие-то загадочные темно-коричневые кубики.

– Что это за штуки? – шепчу я Мэйси, когда мы проходим мимо нескольких взрослых вампиров – включая Мэриз, которая улыбается мне и приветливо машет рукой.

Я машу в ответ, но продолжаю продвигаться к столам.

– Это коагулированная кровь, – шепчет Мэйси.

Мы проходим мимо кровяной колбасы – ее я узнаю сразу, поскольку видела немало британских кулинарных шоу. И справедливости ради надо признать, что есть масса людей, которые любят ее. Но что до меня самой… не знаю. От всей этой истории с вампирской стряпней мне как-то не по себе. Откуда нам знать, что они используют только кровь животных, ведь некоторые из здешних учителей-вампиров придерживаются старых взглядов?

От этой мысли меня начинает подташнивать. Но тут я вижу гору оладий и испытываю несказанное облегчение, хотя, по идее, оладьи полагается есть на завтрак, а не на ужин. Однако моя радость длится недолго – подойдя поближе, я вижу, что это не простые оладьи: у них странный красновато-фиолетовый цвет.

– Только не говорите мне, что они добавили кровь и в оладьи, – выдавливаю из себя я.

– Еще как добавили, – отвечает Мэйси.

– Это такой шведский рецепт, – добавляет Флинт. – Называется Blodplättar. И надо сказать, вкус у них довольно неплохой. – Он кладет несколько оладий на свою тарелку.

Вампиры внимательно наблюдают за очередью к столам, и я беру одну оладью. Они наверняка старались, готовя этот ужин, и мне совсем не хочется их обижать. К тому же там дальше есть замороженные йогурты…

Полив оладью сиропом и наполнив миску смесью ванильного и шоколадного йогуртов и всеми сладкими подливками и посыпками, которые мне удается в нее уместить, я иду вслед за Флинтом и Мэйси через забитый народом зал, пробираясь к столу, который Мекай выбрал для нас. К нему уже присоединились Иден и Гвен, и я не могу удержаться от ухмылки, увидев надпись на новом фиолетовом худи Иден: «Копите сокровища».

Она видит мою улыбку и подмигивает, затем протягивает руку и утаскивает вишенку с замороженного йогурта Мэйси.

Моя кузина смеется.

– Я знала, что ты ее утащишь. – Она берет ложкой вторую вишню. – Поэтому я взяла еще одну.

Иден с быстротой молнии выхватывает у нее и вторую ягоду.

– Пора бы тебе уже понять, что нельзя доверять дракону хранение твоих сокровищ.

– Эй, перестань! – Мэйси дуется, а мы, остальные, смеемся. Я перекладываю ложкой пару вишен из моей собственной миски на ее йогурт – у меня их много, штук шесть. Если пребывание в Кэтмире меня чему-то и научило, так это тому, что нужно быть готовой ко всему.

– Ты самая лучшая из кузин. – Мэйси расплывается в улыбке, и до меня доходит, что это первая по-настоящему лучезарная улыбка, которую я вижу на ее лице после того, как погиб Зевьер. Я вздыхаю с облегчением – хотя до того, чтобы она ощутила себя по-настоящему счастливой, еще далеко, есть хотя бы какая-то позитивная динамика.

Вокруг меня течет беседа, говорят о научных проектах, о выпускных экзаменах, перемывают кости одноклассникам, с которыми я не знакома, а я тем временем поглощаю свой замороженный йогурт. Я пытаюсь следить за ходом разговора, но это нелегко, потому что я не перестаю искать глазами Джексона и Хадсона. Я понимаю, что это нелепо – ведь еще полчаса назад в моей комнате я утверждала, что мне некогда беспокоиться о них, а теперь я не могу перестать оглядывать зал в поисках одного из них, а может быть, и их обоих.

Но я ничего не могу с собой поделать. Мне не под силу включать и выключать свои чувства. Я люблю Джексона. Я дружу с Хадсоном. Я беспокоюсь о них обоих, и мне необходимо знать, что с ними все в порядке, особенно учитывая тот факт, что у меня не было возможности поговорить ни с тем ни с другим обо всем, что происходит.

Когда от замороженного йогурта в моей миске остается половина, в зале вдруг воцаряется тишина, и я чувствую, как по затылку бегают мурашки. Я поднимаю глаза, замечаю, что все вокруг смотрят на что-то за моей спиной, и понимаю – даже еще не обернувшись, – кого я увижу там.

Глава 5. Тупик

Мэйси, которая уже повернулась, чтобы выяснить, почему все вдруг умолкли, тыкает меня локтем в бок и, почти не разжимая губ, шепчет:

– Джексон.

Я киваю, чтобы показать ей, что я ее услышала, но не шевелюсь. Дыхание замирает, и я чувствую, как по моей спине бегают мурашки – стало быть, он подходит ко мне все ближе… и все его внимание сосредоточено на мне одной.

Мэйси тихо присвистывает, и это говорит мне все, что мне надо знать о его настроении. В последние недели она ведет себя с Джексоном довольно непринужденно – дружеские чувства способствуют раскованности, – но это не значит, что она забыла, насколько он опасен. Настороженность читается сейчас на лицах всех, кто сидит вокруг, она чувствуется в их позах – каждый замер, словно ожидая, что Джексон вот-вот нанесет удар… и каждый надеется, что этот удар обрушится не на его шею.

Даже Флинт позабыл и про свои оладьи, и про свой разговор с Иден о выпускном экзамене по физике полетов и смотрит сейчас мимо меня. Взгляд его одновременно и насторожен и дерзок, и именно беспокойство за Флинта – за то, что он может учинить, – заставляет меня повернуться, пока все вокруг не полетело в тартарары.

Я нисколько не удивляюсь, увидев Джексона за моей спиной. Но удивляюсь тому, как близко он стоит. Несколько недель назад стоило ему оказаться в такой близости от меня – на расстоянии нескольких дюймов, – как во всем моем теле начиналась свистопляска. А теперь есть только это ощущение мурашек, бегающих по спине, и я бы не сказала, что это приятное чувство.

Вчера после ужина он пригласил меня в свою башню, чтобы позаниматься вместе, но я не смогла пойти, поскольку о том же самом меня попросил и Хадсон. Я испытываю досаду и бессильную злость, думая о произошедшей после этого заварушке – похоже, ни один из братьев Вега не дорос до понимания того, что можно прекрасно заниматься и втроем.

Дело кончилось тем, что я пошла заниматься в свою комнату одна. И так ничего и не выучила, поскольку меня распирало от злости на них обоих.

Сегодня я отправила Джексону два сообщения, а он даже не соизволил ответить. Я знаю, ему не по вкусу моя дружба с Хадсоном – но он должен понимать, что это только дружба, и больше ничего. По-видимому, я не могу выбирать, с кем меня свяжут узы сопряжения, но я много раз показывала Джексону, что люблю только его.

И поэтому меня так злит его сегодняшний игнор.

Похоже, его отношение ко мне и сейчас не изменилось, во всяком случае, в эту минуту его темные глаза холодны, как ночь.

Как вершина Динейли в январе.

Он молчит, я тоже, и это длится целую вечность. Тишина повисает между нами и вокруг нас, пока из-за спины Джексона наконец не выходит Лука и не спрашивает:

– Вы не против, если мы сядем с вами?

И тут до меня доходит, что здесь весь Орден. Я привыкла сидеть в кафетерии в обществе Джексона и Мекая – это происходит несколько раз в неделю, но чтобы к нам присоединялись все друзья – такое случается нечасто. Но теперь они передо мной – Лука, Байрон, Рафаэль, Лайам, они все выстроились за Джексоном, словно готовясь к атаке.

– Само собой. – Я показываю на свободные стулья вокруг нашего стола, но Лука спрашивает не меня. Его взгляд устремлен на Флинта, который отвечает ему таким же пристальным взглядом, причем на его коричневых щеках играет чуть заметный румянец.

Ничего себе, такого я не ожидала.

Я смотрю на Иден и вижу, что она наблюдает за всем этим так же внимательно, как и я сама, и улыбается. Может быть, я ошиблась, когда на игровой арене перед турниром Лударес решила, что Флинт влюблен в Джексона? Может быть, он имел в виду Луку? Или Лука – это тот самый другой парень, о котором он говорил? После того нашего разговора Флинт больше не заговаривал о своих сердечных делах, а самой мне казалось неправильным расспрашивать его.

Но кого бы он ни имел в виду в тот день, сейчас очевидно, что Лука нравится ему. А Луке нравится он.

Флинт кивает, и Лука садится рядом с ним. Прежде чем я успеваю подумать о том, где сядет Джексон, Мэйси придвигает свой стул ближе к Иден, так что рядом со мной образуется пустое пространство. Джексон благодарно кивает ей и сразу же, отодвинув стул от соседнего стола, садится рядом со мной.

Мое сердце подпрыгивает, когда его бедро касается моего, он чуть заметно улыбается и, скосив глаза, бросает на меня пристальный взгляд. Затем очень медленно и очень нарочито делает это опять.

На сей раз мое дыхание пресекается, потому что это Джексон. Мой Джексон. И хотя после того, как я выиграла Лударес, наши отношения так и не стали прежними, хотя я так растеряна, что почти не могу думать, я все так же хочу его. Все так же люблю его.

– Как прошел твой день? – тихо спрашивает он.

Я качаю головой, когда осознаю всю недостаточность моих оценок и то, что перед мной маячит перспектива остаться на второй год.

– Так плохо, что я не хочу об этом говорить.

Я не говорю ему, что из-за того, что он не ответил на мои сообщения, мой день стал еще хуже. Впрочем, по его глазам я вижу, что он и так это знает. И что вся эта каша нравится ему не больше, чем мне.

– А как… – Мой голос срывается, и я, прочистив горло, начинаю опять: – А как насчет тебя? Как прошел твой день?

Он скорчивает гримасу и с такой силой зарывается пальцами в свои шелковистые черные волосы, что становится виден шрам, змеящийся по его левой щеке. Эту рану нанесла ему королева вампиров Далила – его мать – за то, что он убил ее первенца. Который теперь восстал из мертвых. И стал моей парой, хотя я все так же люблю моего прежнего суженого, мою прежнюю пару, чьи узы сопряжения со мной, по идее, ничто и никогда не могло разорвать.

От этой мысли у меня начинает болеть голова.

Куда до всего этого сюжетам мыльных опер. Мне было бы не под силу выдумать такое, как бы я ни старалась.

– Все так же, – отвечает он наконец.

– Так я и думала.

Больше он ничего не говорит, и я тоже. Вокруг звучит оживленная болтовня, но я не могу придумать ничего, чтобы прервать его каменное молчание. Мне странно чувствовать себя с Джексоном так неловко, ведь прежде мы с ним могли часами разговаривать на любые темы.

Мне тошно от этого, особенно когда я вижу, как непринужденно ведут себя остальные. Иден и Мекай, смеясь, болтают, Мэйси и Рафаэль тоже. Байрон и Лайам целиком поглощены беседой, а Флинт и Лука… Флинт и Лука определенно флиртуют, в то время как мы с Джексоном едва можем смотреть друг на друга.

Я начинаю отламывать ложкой еще один кусок своего замороженного йогурта, но, прежде чем поднести его ко рту, понимаю, что у меня пропал аппетит. Я кладу его обратно в миску и решаю: к черту. Если все так стремно, что я не могу есть, можно с тем же успехом отправиться в библиотеку.

Должно быть, Джексон чувствует мою нервозность, потому что, как только я собираюсь встать, он накрывает рукой мою ладонь. Это так знакомо, так хорошо, что я автоматически поворачиваю руку так, чтобы сплести мои пальцы с его пальцами, хотя все еще злюсь на него.

Он целует мои пальцы, затем перемещает наши сцепленные руки под стол, и меня пробирает дрожь. В такие моменты, когда мы касаемся друг друга, мне начинает казаться, что, быть может, у нас все-таки есть шанс. Быть может, все не так страшно, как кажется. Быть может, у нас еще есть надежда.

Я уверена, что он сейчас чувствует то же, что и я – это видно по пожатию его руки. И по тому, что он не спешит нарушить это наше непринужденное молчание – можно подумать, что он, как и я, боится испортить этот момент. Так что мы просто сидим, слушая разговоры вокруг нас. И это срабатывает, во всяком случае на какое-то время.

И тут это происходит – и каждый нерв в моем теле напрягается до предела.

Мне нет нужды оборачиваться, чтобы понять, что в кафетерий только что вошел Хадсон – однако рука Джексона крепко сжимает мою, и это подтверждает то, что я уже поняла.

Глава 6. Повесть о двух вегах

Проходит секунда, и все замечают его, причем одновременно. Каждый из наших застывает, будто затаив дыхание, и переводит взгляд с Джексона на меня и обратно. Это делают все, кроме Мэйси, которая машет рукой так, будто пытается в буран привлечь внимание летчика, пилотирующего самолет. А потом она освобождает место для второго брата Вега, придвинув свой стул так близко к Иден, что почти оказывается у нее на коленях.

Хадсон бормочет «спасибо» и, быстро придвинув стул, со стуком ставит свой поднос рядом с Мэйси. На нем красуются три куска чизкейка, а также его обычный высокий стакан с кровью.

Мэйси улыбается еще шире, беря одну из тарелок.

– О-о-о, тебе не стоило так напрягаться.

– Я слышал, что сегодня кухонные ведьмы ушли играть в крылго, вот и подумал, что чизкейк, оставшийся с обеда, тебе не повредит, – говорит ей Хадсон, но его глаза ни на секунду не отрываются от моих, если не считать того момента, когда он замечает, что и Джексон, и я опустили одну руку под стол. И, хотя я и понимаю, что он не видит, что мы касаемся друг друга, у меня возникает такое чувство, будто он застукал меня за чем-то дурным. Похоже, Джексон чувствует мою внезапную неловкость, поскольку он отпускает мою ладонь и кладет обе руки на стол.

Хадсон ничего не говорит ни мне, ни ему. Вместо этого он поворачивается к моей кузине, будто вообще не обратил внимания на то, что мы с Джексоном держались за руки, и спрашивает:

– Кто-нибудь хочет сыграть в шахматы?

В последнее время он и Мэйси играют в шахматы пару раз в неделю. Думаю, в первый раз он попросил ее сыграть с ним, чтобы отвлечь ее от мыслей о Зевьере, а она согласилась, потому что, по ее мнению, было неправильно, что все сторонились его. Но недавно я заметила, что она гуглит шахматные стратегии, когда думает, что я на нее не смотрю, так что она действительно начала получать удовольствие от их дружбы.

– А как же, – отвечает она, жуя чизкейк. – Вот увидишь, скоро я надеру тебе задницу.

– Сначала тебе придется запомнить, как ходить конем, – парирует он.

– Но это же сложно.

– Да-а, намно-о-го сложней, чем шашки, – поддразнивает ее Иден, утаскивая кусок ее чизкейка.

– Я серьезно, – дуется Мэйси. – Ведь каждая фигура ходит по-своему.

– Я поиграю с тобой, Мэйси, – кричит Мекай, сидящий в конце стола. – Хадсон тут не единственный стратег.

– Да, но я единственный, у кого имеется собственный шахматный столик.

Иден фыркает.

– Вряд ли это повод для хвастовства, Destructo Boy.

– Ты просто завидуешь мне, Lightning Girl[1].

– Ты попал в точку. – Она улыбается. – Мне тоже хочется одним взмахом взрывать все к чертям.

Он поднимает бровь.

– То есть ты этого не умеешь?

Она только смеется в ответ.

– Эй, Хадсон, угости и меня, чувак, – кричит Флинт с другого конца стола.

Хадсон бросает взгляд на Мэйси, она пожимает плечами, и он толкает одну из тарелок с чизкейком в сторону Флинта.

Флинт кивает и благодарит, прежде чем запихнуть в рот огромный кусок. Лука нежно улыбается ему, потом показывает на книгу, которую Хадсон положил на стол рядом со своим подносом.

– Что ты читаешь? – спрашивает он.

Хадсон поднимает книгу.

– «Урок перед смертью».

– А не поздновато ли? – говорит Флинт, и после паузы, когда все испуганно замолкают, следует дружный смех. Причем веселее всех хохочет Хадсон.

Мне хочется сказать ему что-нибудь – я читала эту книгу в одиннадцатом классе и в восторге от нее, – но было бы странно вклиниваться в разговор, который явно не подразумевает моего участия. Хадсон уже поговорил со всеми за нашим столом – кроме Джексона и меня. И я чувствую себя чертовски неловко.

Беседа продолжается, все так же обходя нас двоих стороной. Всякий раз, когда Флинт говорит что-то смешное, взгляд Хадсона встречается с моим, как будто он хочет поделиться со мной этой шуткой… но затем он отводит глаза, словно считая, что теперь мы не должны этого делать. Мне от этого тошно, как и от странной неловкости, которая возникла между нами и продолжает нарастать. Хадсон не делал ничего, чтобы заставить меня чувствовать себя виноватой из-за моей любви к его брату – собственно говоря, дело обстоит как раз наоборот. Но тот факт, что теперь мы с ним сопряжены (и тот факт, что прежде я была сопряжена с Джексоном), висит между нами в воздухе, как бомба, готовая взорваться.

А тут еще Рафаэль и Лайам, сверлящие его глазами, потому что не желают отпустить прошлое, и Флинт, ведущий себя то так, то эдак в зависимости от своего быстро меняющегося настроения, так что, думаю, Хадсон предпочел бы сейчас находиться где угодно, но только не здесь. Но он продолжает возвращаться, каждый день. Он старается, старается каждый день, потому что хочет, чтобы между нами не было неловкости.

В отличие от меня, которая даже не разговаривает с ним, когда рядом находится Джексон.

Внезапно я чувствую, что не могу больше все это терпеть, и говорю, не обращаясь ни к кому конкретно, что мне надо идти заниматься.

Видит бог, в последние дни у меня и впрямь нет времени, чтобы сидеть сложа руки.

Но когда я отодвигаюсь от стола, Джексон тоже отодвигает свой стул.

– Я могу с тобой поговорить? – спрашивает он.

Мне хочется рассмеяться, хочется спросить его, что он может мне сказать, если последние десять минут только и делал, что избегал разговоров.

Но я этого не делаю.

Вместо этого я киваю и, стараясь не встречаться глазами с Хадсоном, изображаю на лице улыбку, которая – и я это понимаю – выглядит фальшиво. А Джексон просто поворачивается и идет к двери.

Я иду за ним – как же иначе? Потому что я пойду с Джексоном куда угодно. И потому что я не могу не прислушаться к теплящейся надежде на то, что он наконец окажется готов подумать вместе со мной о том, как можно все исправить.

Глава 7. Кажется, я не поняла этой шутки

Я ожидаю, что Джексон остановится сразу за дверью кафетерия и скажет то, что хочет сказать, но не тут-то было. Мне не следует забывать, что он не из тех, кто не любит публичность. Поэтому, когда он выходит в коридор, пропустив вперед меня и придержав дверь, я решаю, что сейчас мы пойдем в его башню.

Но вместо того чтобы начать подниматься по лестнице, ведущей в его башню, он ведет меня к моей комнате.

Ком в горле вызывает у меня ощущение, будто я смотрю фильм категории «Б», только вместо того, чтобы называться «Помидор, который съел Кливленд», он называется «Печаль, которая поглотила девушку, горгулью и целую гору». Мы всегда ходим в его башню – чтобы серьезно поговорить, чтобы оттянуться, чтобы целоваться. И когда я вижу, что он направляется не туда, это говорит мне о содержании нашего предстоящего разговора все, что мне требуется знать.

Когда мы добираемся до моей комнаты, я открываю дверь и вхожу, ожидая, что Джексон последует за мной. Но вместо этого он стоит по ту сторону шторки из бус, которую повесила моя кузина, и на его измученном, но прекрасном лице написана нерешительность – впервые за долгое время.

– Ты же знаешь, что я всегда рада видеть тебя в моей комнате. – Я выдавливаю эти слова из моего сжавшегося горла, стараясь не показать, что меня душат слезы. – Ничего не изменилось.

– Все изменилось, – парирует он.

– Да, – признаю я, хотя все во мне хочет сказать «нет». – Пожалуй.

Мое дыхание становится прерывистым, потому что на мою грудь ложится громадный камень – не потому, что я горгулья, а потому, что во мне нарастает паника, – и я отворачиваюсь от него и пытаюсь вдохнуть, скрывая свое состояние.

Но Джексон знает меня лучше, чем мне бы хотелось, и вот он уже стоит передо мной и, крепко держа меня за руки, говорит:

– Дыши вместе со мной, Грейс.

Но я не могу. Не могу вдохнуть. Не могу говорить. А могу только стоять и задыхаться. Ощущение такое, будто пол уходит из-под ног, а стены смыкаются. Будто мое собственное тело обратилось против меня и желает уничтожить, как и те внешние силы, с которыми я уже устала сражаться.

– Вдох… – Он делает глубокий вдох и на секунду задерживает дыхание. – И выдох. – Он выдыхает, медленно, спокойно. Когда я не делаю ничего, а только смотрю на него безумными глазами, пожатие его рук становится еще крепче. – Давай, Грейс. Вдох… – Он делает еще один вдох.

Тот вдох, который вслед за ним делаю я, совсем не похож на тот, который сделал Джексон – он не глубок и не спокоен. Наверное, со стороны это выглядит так, будто я подавилась кровяной оладьей – но это все-таки вдох. В мои легкие начинает поступать кислород.

– Вот так, – говорит он и начинает растирать мои руки и плечи. Это должно успокаивать – и так оно и есть, – но вместе с тем это мучительно, потому что сейчас ощущения у меня не такие, какими они должны быть. Не такие, какими они были раньше, когда меня касался Джексон, мой Джексон.

Это происходит не сразу, но в конце концов я справляюсь с панической атакой. Когда она проходит, когда я наконец вновь обретаю способность нормально дышать, я прижимаюсь лбом к груди Джексона. Его руки непроизвольно обнимают меня, и вскоре мои руки тоже обвиваются вокруг его талии.

Не знаю, как долго мы стоим так, держа друг друга в объятиях и в то же время отпуская. Это так больно, больнее, чем я могла себе представлить.

– Прости меня, Грейс, – говорит он, наконец перестав меня обнимать. – Мне так жаль.

Мне хочется прильнуть к нему, хочется прижиматься к его телу так долго, как только возможно, но я сдерживаю себя.

– Это не твоя вина, – тихо бормочу я.

– Я говорю не об этой панической атаке – хотя я сожалею и о ней. – Он запускает руку в свои волосы, и впервые за сегодняшний вечер я ясно вижу все его лицо. Он выглядит ужасно – он потерян, изможден, и видно, что его терзает такая же душевная боль, как и меня. А может быть, и того хуже.

– Я прошу у тебя прощения за все вообще, за все, что произошло. Если бы я мог стереть этот неосторожный поступок, этот единственный момент эгоизма и наивности, я бы сделал это не раздумывая. Но я не могу, и теперь… – На сей раз его дыхание становится неровным. – И теперь случилось все это, и я ничего не могу поделать.

– Мы с этим справимся. Просто нужно время…

– Все не так просто. – Он качает головой, на его челюсти двигаются желваки. – Может быть, мы справимся, а может быть, и нет. Но посмотри на себя, Грейс – это мучает тебя, вызывает у тебя панические атаки.

Он судорожно сглатывает.

– Я мучаю тебя, хотя я никогда этого не хотел.

– Так не мучай меня. – Теперь уже я обнимаю его первой. – Не делай этого. Пожалуйста.

– Это уже произошло, вот что я пытаюсь тебе сказать. То, что мы чувствуем сейчас… это всего лишь фантомная боль, как бывает после потери руки или ноги. Боль осталась, но там уже ничего нет. И больше не будет… во всяком случае, если мы будем продолжать в том же духе.

– Значит, вот так ты смотришь на наши отношения? – Меня словно бьет тяжелая кувалда. – Для тебя это нечто такое, что было важно в прошлом?

– Ты все для меня, Грейс. С того самого мгновения, как я увидел тебя в первый раз. Но из этого ничего не выйдет. Это причиняет слишком сильную боль нам обоим.

– Это причиняет боль сейчас, но мы же не обязаны с этим мириться. Да, наши узы сопряжения были разорваны, но это значит, что и мои узы сопряжения с Хадсоном могут разорваться…

– Неужели ты думаешь, что это то, чего я хочу? Я прожил двести лет, но это самая мучительная боль, которую я когда-либо испытывал в жизни. Неужели ты думаешь, что я мог бы пожелать тебе такую муку? Или Хадсону? – Его речь становится невнятной, и он мотает головой. Прочищает горло. Делает глубокий вдох и медленно выдыхает, прежде чем продолжить: – Каждый раз, видя нас вместе… он страдает. Я это знаю.

Я качаю головой.

– Ты ошибаешься, Джексон. Я же тебе говорила – мы с ним просто друзья, и Хадсона это устраивает.

– Ты не видишь, каким он становится, когда ты уходишь, – настаивает Джексон. – Один раз я убил своего брата, потому что был глуп и самонадеян и считал, что поступаю правильно – что другого выхода нет. Но я не стану делать этого опять. Не стану причинять боль ни ему, ни тебе.

– А как насчет тебя самого? – спрашиваю я, чувствуя, как мою душу терзает мука. – Что будет с тобой?

– Это не важно…

– Это важно! – возражаю я. – Это важно для меня.

– Во всем этом виноват я, Грейс. Я тот самый идиот, который зарядил пистолет, а потом выбросил этот заряженный пистолет в мусор. И то, что меня подстрелили – это только моя вина.

– Значит, это все? – спрашиваю я, сделав судорожный вдох. – Мы с тобой расстаемся, и у меня даже нет права голоса?

– У тебя было право голоса, Грейс, и ты выбрала… – Его голос срывается, оставляя призрак того, что он собирался сказать, висеть между нами.

– Но я не выбирала! – Я пытаюсь объяснить, но мои слова перемежаются всхлипами. – Я не люблю его, Джексон. Не так, как я люблю тебя.

– Это придет, – говорит он, и я знаю, как тяжело ему даются эти слова. – Узы сопряжения могут возникнуть, когда люди видят друг друга в самый первый раз, еще до того, как они узнают имена друг друга. Так случилось и с нами. Но магия знает, что они уже связаны. Ты просто должна верить. Как должен был верить и я сам, пока у меня еще была такая возможность.

Я отвожу взгляд, опускаю его – лишь бы не смотреть на Джексона. У меня разрывается сердце. Но вместо того чтобы отступить, он приподнимает мой подбородок, так что я вынуждена посмотреть в его темные безутешные глаза.

– Прости, что я не держался за наши отношения изо всех сил. – Его голос звучит хрипло, почти неузнаваемо. – Я сделал бы все, чтобы избавить тебя от этого. Сделал бы все, чтобы вернуть мою суженую, мою пару.

Я хочу сказать ему, что я здесь, что я всегда буду рядом – но мы оба знаем, что это не так. Пропасть между нами продолжает расширяться, и боюсь, что настанет день, когда ни один из нас не сможет ее перепрыгнуть.

К моим глазам подступают слезы, и я начинаю неистово моргать, чтобы не дать ему увидеть, как я плачу. Чтобы ни ему, ни мне не стало еще хуже. И вместо того чтобы зарыдать, чего мне очень хочется, я делаю то единственное, что могу придумать, чтобы нам обоим стало хоть немного легче.

– Ты так и не закончил ту шутку, – шепчу я. – В чем ее соль?

Он непонимающе смотрит на меня. Возможно, он не может поверить, что в такую минуту я готова говорить о подобной ерунде. Но в моих отношениях с Джексоном было столько всяких эмоций – и положительных, и отрицательных, – что я не хочу заканчивать их на минорной ноте.

И заставив себя улыбнуться шире, продолжаю:

– Так что сказал пират, когда ему стукнуло восемьдесят?

– Ах, это. – Его смех звучит бесцветно, но это все-таки смех, так что я считаю это своей победой. Особенно когда он отвечает: – Он сказал, глядя на своих собратьев: «Черт бы побрал этих бесят».

Я уставляюсь на него, затем качаю головой.

– Ничего себе.

– Эта шутка не стоила твоих ожиданий, правда?

В его словах есть подтекст, но сейчас у меня нет сил разгадывать его, так что я сосредотачиваюсь на шутке.

– Да, она слабенькая.

– Знаю.

Его улыбка едва заметна, но она есть, и я ловлю себя на том, что мне хочется удержать ее, хотя бы ненадолго. Наверное, поэтому я качаю головой и говорю:

– О-о-очень слабенькая.

Он выгибает одну бровь, и у меня немного дрожат коленки, хотя теперь у них уже нет такого права.

– Ты думаешь, у тебя получилось бы лучше?

– Я знаю, что у меня получается лучше. Почему Золушка не сильна в спорте?

Он качает головой.

– Не знаю. Почему?

Я начинаю отвечать:

– Потому что она…

Но Джексон прерывает меня прежде, чем я успеваю дойти до кульминации. Его губы приникают к моим, и в этом поцелуе я чувствую всю силу затаенного горя, отчаяния и нашей потребности друг в друге, которые все тлеют между ним и мной.

У меня перехватывает дыхание, я тянусь к нему, желая зарыться пальцами в его волосы – в последний раз. Но он уже исчез, и только стук захлопнувшейся двери напоминает о том, что он тут был.

По крайней мере до тех пор, пока по моим щекам не начинают течь безмолвные, неудержимые слезы.

Глава 8. Призракам не нужны грузовые такси, как и моему багажу

Всю неделю после того, как Джексон порвал со мной, я выходила из своей комнаты только затем, чтобы сходить на урок или в кафетерий, используя все возможные предлоги, чтобы оставаться там. Не хочу случайно встретиться с ним, ведь всякий раз, когда я вижу его в коридоре даже мельком, меня пронзает невыносимая боль.

В последнее время члены Ордена перестали ходить в кафетерий – надо думать, таким образом Джексон пытается дать мне прийти в себя. Я благодарна ему, хотя это и причиняет мне боль.

Я также начала избегать Хадсона, хотя и понимаю, что это отдает трусостью, ведь он только и делает, что старается быть мне другом. Но я не могу выкинуть из головы слова Джексона о том, каким делается лицо его брата, когда я поворачиваюсь, чтобы уйти.

Не знаю, правда это или нет, но знаю, что я не готова с этим разбираться. Лучше уж продолжать прятаться, пока я наконец не смогу думать о братьях Вега, не желая при этом свернуться в клубок и заплакать.

Хорошо уже и то, что сегодня утром я впервые за эту неделю не рыдала в душе. Вряд ли это значит, что я в порядке, но это все же дает мне силы сделать то, что я должна была сделать еще несколько дней назад – покинуть безопасные пределы комнаты и отправиться в библиотеку. Мне надо сдать проект по физике полетов уже через несколько дней, а я еще не закончила работу над ним.

Я жду до десяти часов вечера, надеясь, что в такой поздний час полки библиотеки окажутся в моем единоличном распоряжении и никто не будет мне мешать. Теперь все в школе знают о драме, разворачивающейся между братьями Вега и мной, но вряд ли новость о моем расставании с Джексоном уже успела стать достоянием общественности.

Сам он явно не сказал никому ни слова, и я тоже.

У меня мелькает мысль о том, чтобы перейти в ипостась горгульи – я даже дотрагиваюсь до блестящей платиновой нити в глубине меня. Но полет над дикими лесами и горами Аляски не поможет мне избавиться от мук, ведь когда мое тело превращается в камень, это вовсе не значит, что то же самое происходит и с моим сердцем.

Я переодеваюсь в спортивные брюки и самую линялую и удобную футболку с изображением One Direction, хватаю с пола рюкзак и выхожу за дверь.

Но, судя по всему, вселенной надоело просто пассивно парить мне мозги, и она решила начать действовать, потому что, едва войдя в библиотеку, я вижу Хадсона, который сидит у окна, уткнувшись в книгу Хелен Прежан «Мертвец идет».

Это немного слишком, но, похоже, Хадсон любит театральность в выборе книг. Может, подойти и поговорить? Но сейчас я не в том состоянии, чтобы мериться с ним остроумием. К тому же на нем с тем же успехом могла висеть невидимая табличка: «ПОСТОРОННИМ ВХОД ВОСПРЕЩЕН». Прерывать его было бы… невежливо. Он не делает никаких попыток хотя бы посмотреть на меня.

Будь на его месте кто-то другой, я бы решила, что он просто не заметил меня. Но Хадсон – вампир с самыми острыми слухом, зрением, обонянием и осязанием на планете. Он не может не знать, что я здесь. Я уже чувствую, как между нами протягивается невидимая нить, соединяющая нас на каком-то глубинном уровне.

Может, все-таки подойти и поздороваться? Ведь он как-никак спас мою жизнь, хотя ради этого ему пришлось сразиться с его гнусным отцом… не говоря уже о том, что теперь он вынужден носить магический браслет, не позволяющий ему пользоваться волшебной силой вплоть до выпуска из школы.

Но в конце концов я трушу и так и не подхожу к нему. Да, мы видели друг друга в школе и сидели за одним столом после того, как оказались сопряжены, но между нами всегда имелся буфер. Мы ни разу не оставались наедине после тех минут перед Испытанием, когда я сотворила чары, чтобы позволить ему освободиться и оказаться наконец вне моей головы. И, судя по тому, что он все время сторонится меня – даже когда рядом находятся наши друзья, – ему так же, как и мне, не хочется, чтобы мы остались наедине.

В конце концов я иду к столу, стоящему в другом конце библиотеки, решив – как всегда – увильнуть.

С твердым намерением не обращать внимания ни на него, ни на мое израненное сердце, я сажусь на стул и достаю свой ноутбук. И подключаюсь к библиотечной сети, чтобы воспользоваться одной из тех баз данных, доступ к которой можно получить только из этого помещения. Не проходит и пяти минут, как я начинаю работать над своим проектом по аэродинамике полетов на тему различий между крыльями горгулий и драконов.

Исследований по горгульям почти нет – что неудивительно, если учесть, что Неубиваемый Зверь уже много веков сидит на цепи, и за последнюю тысячу лет единственной известной горгульей стала я сама. С другой стороны, я могу исследовать саму себя, а значит, кое-что у меня все-таки есть.

Вскоре я погружаюсь в процесс и провожу почти два часа за учебой под выбранный наугад плейлист на Spotify. Но когда начинает звучать песня Bad в исполнении Джеймса Бэя, я начисто забываю о статье, которую читаю, и возвращаюсь в свой собственный персональный ад.

Мои руки дрожат, пока слова песни разрывают меня, словно взрывы гранат. Джеймс Бэй поет об отношениях, которые разбились, так что их уже не склеить, и каждое его слово жжет мою душу, как огонь.

Я вынимаю из ушей наушники, как будто они раскалены, и так яростно отодвигаю от стола свой стул, что едва не опрокидываюсь на спину. Придя в себя, я не могу не заметить, что Хадсон пялится на меня с противоположной стороны библиотеки.

Наши взгляды встречаются, и, хотя чертовы наушники лежат на столе, я все еще слышу эту песню. Мое дыхание пресекается, руки начинают дрожать, а на глазах опять выступают слезы.

Я отчаянно стучу по экрану телефона, пытаясь положить этому конец, но, видимо, я случайно нажала на кнопку громкой связи, и теперь песня вырвалась на свободу.

Меня будто парализует. Черт, черт, черт.

Внезапно красивые тонкие пальцы Хадсона сжимают мою руку, и все замирает… кроме этой глупой песни. И моего еще более глупого сердца.

Глава 9. Я и те-кого-нельзя-называть

Хадсон не говорит ни слова, вынимая телефон из моих судорожно сжатых пальцев. И так же молча выключает песню, так что библиотека вновь погружается в благословенную тишину.

Он продолжает молчать и тогда, когда снова вкладывает телефон в мои дрожащие руки. Но его холодные пальцы касаются моих, и мое уже и без того измученное сердце начинает колотиться изо всех сил.

Его глаза, блестящие и такие дерзкие, несколько мучительных мгновений не отрываются от моих. Его губы начинают чуть заметно шевелиться, и я уверена, что сейчас он что-то скажет, наконец нарушив молчание, которое висит между нами уже много дней.

Но он ничего не говорит. Вместо этого он поворачивается и идет к своему столу. И я не могу больше этого терпеть – этого молчания, повисшего между нами, словно сердце, забывшее, что оно может биться.

– Хадсон! – Как и та песня, мой чересчур громкий голос гулко отдается в зале, который сейчас, к счастью, почти пуст.

Он поворачивается, с царственным видом подняв одну бровь, его руки засунуты в карманы его строгих черных брюк, и я не могу сдержать улыбку. Только Хадсон Вега с его британской прической помпадур и самодовольной ухмылкой мог надеть классические брюки и белую рубашку, отправившись в библиотеку в такой поздний час.

Его единственной уступкой стали закатанные рукава баснословно дорогой дизайнерской рубашки, обнажающие безупречно вылепленные предплечья – и я не могу не признать, что он выглядит чертовски привлекательно. Потому что он Хадсон, и разве может быть иначе?

До меня доходит, что я пялюсь на него, примерно тогда же, когда я осознаю, что он пялится на меня. Я сглатываю, пытаясь подавить вдруг охватившую меня нервозность. Откуда она вообще взялась?

Это Хадсон, который несколько месяцев обитал в моей голове.

Хадсон, который спас мою жизнь и при этом едва не уничтожил весь мир.

Хадсон, который каким-то образом – несмотря ни на что – стал моим другом… а теперь и моей парой.

Это слово, «пара», все так же висит между нами. И заставляет меня нервничать, когда я едва заметно улыбаюсь и говорю:

– Спасибо.

В его взгляде отражается легкая насмешка, но он не произносит ничего из того, что – я это вижу – ему хочется сказать. Вместо этого он просто кивает, словно говоря «не за что», и, повернувшись, идет прочь.

И тут у меня вскипает кровь. Как прикажете это понимать? Джексон не хочет быть со мной, потому что, по его мнению, Хадсон страдает, а Хадсон не может просто поговорить со мной даже тогда, когда я в таком расшатанном состоянии из-за этой чертовой песни. Я понимаю, что их отношения сложны – что все это сложно, – но мне надоело, что из-за их ссор страдаю я. Я хочу сказать – каким надо быть человеком, чтобы дать своему другу пропасть на целую неделю и даже не попытаться узнать, почему это произошло?

Ну уж нет, с меня хватит. Я бросаю телефон на стол и бегу вслед за ним.

– Ты это серьезно? – кричу я, глядя сзади на его широкие плечи.

Он шагает быстро, его длинные ноги лучше приспособлены для ходьбы, чем мои, но злость придает мне дополнительную скорость, и я нагоняю его прежде, чем он успевает снова сесть на стул.

– О чем ты? – спрашивает он, настороженно глядя на меня.

– Ты так мне ничего и не скажешь?

Я уперла руки в бока и едва удерживаюсь от искушения топнуть ногой. В глубине души я понимаю, что сейчас зла на весь мир, на вселенную за то, что она сотворила со мной. За то, что она отняла у меня Джексона, а затем и мою дружбу с Хадсоном. Я пыталась справиться со своим горем с тех самых пор, как все это произошло, но неделю назад Джексон лишил меня возможности остаться на этапе отрицания, за которое я отчаянно цеплялась после разрыва наших уз сопряжения. Так что, похоже, теперь я переживаю второй этап – гнев. И меня нисколько не смущает то, что я направляю его на Хадсона, хотя он ни в чем не виноват.

– А что я, по-твоему, должен сказать? – Из-за его британского акцента его слова кажутся мне еще холоднее.

Я раздраженно всплескиваю руками.

– Не знаю. Что-нибудь. Что угодно.

Он долго смотрит мне в глаза, и я уже начинаю думать, что сейчас он откажется говорить, но затем его губы изгибаются в той мерзкой самодовольной ухмылке, которая так бесила в то время, когда он жил в моей голове, и он замечает:

– У тебя в брюках дырка.

– Что? Я не… – Я опускаю взгляд и вижу, что на моих брюках не просто большая дыра, а что она к тому же расположена в таком месте, что сквозь нее видна верхняя часть моего бедра. И мои трусики. – Это твоих рук дело?

Теперь он поднимает обе брови.

– Что именно?

Я показываю на мои брюки.

– Эта дыра. Что же еще?

– Да, да, это сделал я, – отвечает он с совершенно серьезным лицом. – Я использовал свою сверхспособность по разрыванию ткани, чтобы проделать дыру в паховой области твоих штанов. Но как ты догадалась? – Он поднимает руку с магическим браслетом и машет ею перед моим лицом.

– Извини. – У меня вспыхивают щеки. – Я не имела в виду…

– Еще как имела. – Он смотрит мне прямо в глаза. – Но зато теперь я знаю, что на тебе надето мое любимое белье.

Мой смущенный румянец становится еще гуще, когда до меня доходит, о чем он говорит – о том, что на мне сейчас надеты те самые черные кружевные трусики, которые он подцепил носком своего ботинка в школьной прачечной несколько недель назад, хотя у меня такое чувство, будто с тех пор прошел целый год.

– Ты действительно смотришь сейчас на мои трусики?

– Я смотрю на тебя, – отвечает он. – И если при этом я могу видеть твои трусики, то это скорее твоя вина, чем моя.

– У меня это в голове не укладывается. – Мое смущение уступает место досаде. – Ты игнорируешь меня столько дней, а теперь, когда я наконец удостоилась твоего внимания, это все, о чем ты хочешь поговорить?

– Во-первых, по-моему, это ты игнорировала меня, а не я тебя, тебе так не кажется? Во-вторых, прошу прощения, но на какую тему ты хотела поговорить? Дай догадаюсь. – Он делает вид, будто разглядывает свои ногти. – Ах да! Как там поживает старина Джексон?

Будь на его месте кто-то другой, я бы сейчас извинялась за то, что так долго избегала его. Я бы обратила накладку с дыркой и трусиками в шутку и объяснила, что злюсь я не на него, а вообще. Но с Хадсоном бывает иногда так трудно, особенно когда мне кажется, что он намеренно выводит меня из себя.

– Может, тебе лучше спросить об этом у него самого? Если ты, конечно, вообще способен перестать упиваться жалостью к себе.

Он замирает.

– Значит, по-твоему, я упиваюсь жалостью к себе? – Видно, что он обижен – и оскорблен.

Ну и пусть, ведь я и сама чувствую себя оскорбленной.

– Ну не знаю. Не поговорить ли нам о твоем выборе книг? – Я бросаю взгляд на открытую книгу, которую он оставил на столе, когда поспешил мне на помощь.

На секунду в его голубых глазах вспыхивает огонь. Затем он так же быстро гаснет и сменяется его прежним выражением, как бы говорящим: «как же вы все меня достали», и мне кажется, что я вот-вот закричу.

Да, я знаю, что таков механизм его психологической защиты, которым он пользуется, чтобы не давать другим подходить к нему слишком близко. Но мне казалось, что после того дня, когда я победила в Испытании, придуманном его отцом, мы с ним оставили такие вещи позади.

– Мне просто захотелось почитать что-нибудь легкое.

– Это ты о книге, рассказывающей историю заключенного, который за свои преступления приговорен к смерти? Что, Достоевский, по-твоему, уже не катит?

– Он слишком уж жизнерадостен.

Я фыркаю и смеюсь, потому что ничего не могу с собой поделать. В этом весь Хадсон – как еще он мог отреагировать на эту книгу, возможно, самую депрессивную из когда-либо написанных книг? И от моей злости не остается и следа, напрягшиеся плечи расслабляются.

Но он не присоединяется к моему смеху. И даже не улыбается. Правда, теперь в его глазах появился блеск, которого прежде в них не было. Он смотрит поверх моего плеча на стол, за которым я сидела последние два часа.

– Над чем ты так усердно трудишься?

– Над моим проектом по физике полетов. – Я морщусь. – Мне надо получить хотя бы оценку «хорошо», чтобы иметь шанс сдать зачет по этому предмету.

– Тогда я не буду мешать тебе работать, – говорит Хадсон с небрежным кивком, который задевает меня больше, чем я готова признать.

– Неужели ты не можешь поговорить со мной хотя бы десять минут? – спрашиваю я. Мне тошно слышать жалобные нотки, звучащие в моем голосе, но я ничего не могу с собой поделать. Не сегодня, не здесь и уж точно не в разговоре с ним.

Он молчит долго. И даже не дышит. Затем наконец вздыхает и говорит:

– О чем нам говорить, Грейс? Ты же избегала меня не без причины. – Его голос тих, и впервые я вижу на его лице усталость… и боль.

Но не он один чувствует себя усталым, и уж точно не он один испытывает сейчас душевную боль. Возможно, поэтому я даю полную волю своему сарказму, когда отвечаю:

– Ну не знаю. Как насчет того, что мы…

– Что? – перебивает меня он и смотрит на меня хищным взглядом, от которого меня пронзает тревога. – Что мы такое, Грейс?

– Друзья, – шепчу я.

– Так вот как ты это называешь? – Он усмехается. – Друзья?

– И… – Я пытаюсь дать ему тот ответ, которого он ждет, но мой рот застыл, как аляскинская тундра.

Я облизываю губы, сглатываю. Затем выдавливаю из себя те слова, которых он ждет. Те слова, которые висели между нами с той самой минуты, когда я вошла в библиотеку, хотя он упрямо делал вид, что не замечает меня.

– Мы сопряжены, – шепчу я.

– Да, мы сопряжены. И это полный облом.

Глава 10. Опыт новых уз

Я вздрагиваю.

– Я не знаю, что это, – отвечаю я так честно, как только могу.

Он сощуривает глаза, и во второй раз за сегодняшний вечер я напоминаю себе, что он не просто тот парень, который несколько недель обитал в моей голове, а затем спас мне жизнь. Он также опасный хищник. Не то чтобы я боялась его… но он определенно представляет опасность.

Особенно когда рычит:

– Не играй со мной, Грейс. Мы оба знаем, что ты любишь моего брата.

Это правда. Я люблю Джексона. Но я этого не говорю. Не знаю, почему я этого не говорю – возможно, по той же причине, по которой я не сообщаю ему, что на прошлой неделе Джексон порвал со мной. Потому что скоро он узнает об этом, и, когда это случится, я не хочу выглядеть жалкой.

Обычно мне нет дела до того, что обо мне думают другие. Но он не просто один из этих других, он Хадсон, и все мое существо восстает при мысли о том, что он будет жалеть меня. Что бы ни представляли собой наши отношения, они основаны на признании крутости друг друга и взаимном уважении. И я не могу вынести мысли о том, что он будет думать, будто мне нужна его жалость.

Не знаю, почему это так важно для меня, и, честно говоря, у меня нет сил на то, чтобы анализировать свое психическое состояние, пытаясь узнать ответ на этот вопрос. Эта неделя и так была тяжелой, так что копание в себе в поисках каких-то там психологических открытий мне сейчас совершенно ни к чему.

А потому вместо того, чтобы обсуждать мои отношения с Джексоном, я кивком показываю на громадную стопку книг на его столе.

– Ну так чем же ты занимался в последние дни, если, конечно, не считать чтения всяких «легких» и духоподъемных книг? – Я понимаю, что это резкая смена темы разговора, но надеюсь, что он будет не против.

Во всяком случае, до тех пор, пока он не смотрит на меня с самодовольной ухмылкой и не отвечает:

– Узами сопряжения.

Ну хорошо, возможно, Джексон был бы лучшей темой для беседы. В этом весь Хадсон – вечно ему надо тыкать тебя носом в то, что ты не хочешь обсуждать.

Разумеется, он сделал это нарочно – чтобы отпугнуть меня, заставить сбежать. Я знаю Хадсона и понимаю, что именно это у него на уме. Я вижу это по его глазам. Я знаю, как он думает – не зря же я провела несколько месяцев, терпя его присутствие в моей голове. Но понимание того, что он пытается заставить меня испугаться и убежать, только укрепляет мою решимость не отступать, какой щекотливой ни была бы тема, которую он предложил. И не делать того, чего он ожидает.

Поэтому вместо того, чтобы сбежать к моей безобидной работе по физике полетов в противоположный конец библиотеки, я плюхаюсь за его стол и осведомляюсь:

– Ну и что ты узнал о них?

И вот оно в глубине его глаз. Удивление, да. Но также и уважение, то уважение, которое он всегда испытывал ко мне, которое всегда проявлял, как бы ни были остры наши разногласия.

– В основном я пытался понять, каким образом они работают, – отвечает он, садясь на стул с противоположной стороны стола.

Интересный выбор, если учесть, что он нереально крутой вампир, а я «всего лишь» горгулья. Но мне очевидно, что он опасается меня. Это видно по тому, как он кривит рот, как держится и как старается глядеть на что угодно, только не на меня.

Но он тоже не идет на попятную, и я пытаюсь понять, не руководствуется ли он теми же мотивами, что и я.

– Я думала, что все знают, как работают узы сопряжения, – замечаю я.

– Выходит, что нет. – Он начинает барабанить пальцами по столу, явно нервничая, чего прежде я за ним не замечала. – Нам известны основные моменты – например, то, что они возникают, когда люди впервые касаются друг друга, но, похоже, это далеко не все, иначе мы не оказались бы в нынешней ситуации.

– Это же не всегда происходит именно так, верно? Я хочу сказать, что наши узы сопряжения возникли не тогда, когда мы впервые коснулись друг друга.

– Да, они возникли именно тогда, – тихо говорит он. – Просто ты этого не почувствовала.

– А ты почувствовал? – Я потрясена. – В самом деле?

– Да. – В его тоне нет сарказма, как и во взгляде, которым он смотрит на меня, ожидая моей реакции.

– Когда это случилось? Как? – Мне в голову приходит ужасная мысль. – Мы что, были сопряжены в те месяцы, которые провели вместе? – Те самые, которые мне все больше и больше хочется вспомнить.

– Нет. – Он качает головой. – Хотя сопряжение духовно, действовать оно начинает в физическом плане, а в то время ни ты, ни я не имели тел.

Понятно. Если вы оказываетесь заперты вместе в духовном плане, этого недостаточно для того, чтобы вы стали сопряжены.

– В таком случае когда это произошло?

Теперь он пристально смотрит на меня, и в его взгляде есть нечто такое, от чего кожа начинает гореть и у меня опять пересыхает во рту.

– Это случилось на арене для Лударес. Ты тогда была немного занята, поскольку тебе грозила смерть, но я почувствовал это сразу.

У меня округляются глаза: теперь я многое понимаю, включая причину, по которой Хадсон сокрушил кости своего отца в пыль, а затем силой мысли разрушил весь стадион. Пару недель назад я слышала, как Мэйси спросила его, зачем он уничтожил арену, а он ответил, что сделал это для того, чтобы ни с кем больше не произошло того, что произошло со мной. Но теперь, когда я понимаю, что он знал, что я его пара, и думал при этом, что я умираю у него на руках… Странно, что от школы вообще хоть что-то осталось.

– Мне жаль, что тебе пришлось узнать об этом таким образом, – говорю я ему, потому что это не его вина – и не моя. И не вина Джексона, что бы он там ни думал. Это просто факт. И чем скорее мы примем его, тем скорее поймем, чего именно мы хотим. И что нам делать, чтобы это получить. – Должно быть, это было ужасно.

– Это было не особенно приятно, – отвечает он, скривив рот.

– Ты расстроен? – шепотом спрашиваю я.

Поначалу мне кажется, что он не ответит – он упорно не смотрит на меня, и это внезапное молчание с каждой секундой становится все более и более неловким.

В обычных обстоятельствах я бы просто обронила несколько непринужденных слов, чтобы разрядить обстановку, но вместо этого я заставляю себя закрыть глаза на неловкость этого момента и задаю Хадсону вопрос, который мучает меня уже несколько недель. И который я всегда боялась задать.

– Скажи, что именно происходило между нами в те месяцы, когда мы были заперты вместе?

Глава 11. Плохие парни – это самые лучшие парни

Его глаза темнеют, и в их синих глубинах я вижу что-то невыразимое. Какое-то смятение. Что-то страдальческое. Что-то… беспомощное. Мне странно думать так о Хадсоне. И еще более странно осознавать, что, возможно, в каком-то смысле в этом виновата я.

Но прежде чем мне удается уложить в голове ту боль, которую я вижу, и придумать, что сказать, к нам подходит паренек помладше. Не знаю, из какого он класса, из девятого или из десятого, но очевидно, что ему меньше шестнадцати лет. И что он человековолк.

Это необязательно делает его плохим. Тот факт, что Коул и его подручные были засранцами, вовсе не означает, что плох любой человековолк – за примером далеко ходить не надо, взять хотя бы Зевьера. Но вряд ли я сейчас в силах начать выяснять, кто этот паренек и каковы его намерения. Ведь мое сердце громом отдается в груди, и я чувствую себя ужасно беззащитной.

Видимо, Хадсон чувствует себя так же, как и я – или хотя бы понимает, что чувствую я, – потому что он тотчас же вскакивает со стула. Более того, он сосредотачивает все свое внимание на человековолке и впивается в него таким хищным взглядом, что у того округляются глаза. Он останавливается как вкопанный еще до того, как Хадсон рычит:

– Сейчас ты уйдешь отсюда.

– Сейчас я уйду отсюда, – лепечет человековолк и начинает торопливо удаляться. Я ожидала, что он повернется и убежит, но я забыла, как хорошо у здешних обитателей развит инстинкт самосохранения. Человековолк ни на секунду не спускает глаз с Хадсона, пока не добирается до двери библиотеки. И даже там он отворачивается только на миг, чтобы найти дверную ручку.

Открыв дверь, он убегает с такой быстротой, будто за ним гонится свора адских псов. Интересно, что же такого он узрел в глазах Хадсона, что заставило его ретироваться так быстро, даже не попытавшись затеять спор?

Но когда Хадсон поворачивается ко мне, в его взгляде уже ничего нет. Ни угрозы, ни гнева. А также ничего из того, что я видела в его глазах несколько минут назад.

Вместо этого передо мной чистая гладь, прозрачная, как оконное стекло, и подобно стеклу, лишенная глубины.

– Я думала, ты не можешь пользоваться своей волшебной силой, – замечаю я, когда он снова садится на стул.

Он бросает на меня взгляд, в котором читаются удивление и досада.

– Ты что, забыла, что я вампир?

– Что? Значит ли это, что твою магическую силу вообще нельзя подавить? – И тут меня осеняет. – Или ты просто убедил дядю Финна в том, что он ее подавил?

– Зачем мне это?

– А почему бы нет? – парирую я. – Среди моих знакомых не так уж много тех, кто готов позволить вот так просто лишить их способностей, если они могут их сохранить.

– Но я не принадлежу к большинству. Как ты могла заметить, моя магическая сила такова, что жить с ней не так уж просто. Если бы я мог избавиться от нее, я сделал бы это не раздумывая.

– Я тебе не верю. – Досада на его лице сменяется возмущением, но я не сдаю назад. Вместо этого я пожимаю плечами и продолжаю: – Извини, но я не верю, и все. Ты обладаешь слишком большой силой, чтобы просто взять и отказаться от нее. Не забывай, что мне отлично известно, насколько она огромна.

Он вскидывает бровь.

– А тебе никогда не приходило в голову, что именно потому, что моя сила так велика, я и желаю от нее отказаться?

– Если честно, то нет. По-моему, ты не принадлежишь к такому типу людей.

– Какому?

– Ну, сам знаешь – к типу филантропов, готовых жертвовать собой, спасая мир. – Я округляю глаза. – К тому же если ты в самом деле отказался от своего легендарного дара убеждения, то как же тебе удалось заставить этого человековолка так быстро сбежать?

– Я тебе уже говорил. – Его лицо и голос полны самодовольства. – Я же вампир.

– Я понятия не имею, что ты хочешь этим сказать. – Но мои вспотевшие ладони говорят об обратном.

– А то, что этот зеленый человековолк отлично знает, что такой вампир, как я, может в два счета оторвать ему руки, если пожелает, и что для этого мне не нужна моя волшебная сила.

Он выглядит настолько довольным собой, что я не могу его не подколоть.

– Да ну? Ты в самом деле считаешь себя таким большим и нагоняющим такой страх?

Он моргает, уставившись на меня, как будто не может поверить, что я впрямь смеюсь над ним. Или даже более того, флиртую с ним. Но сама я испытываю еще большее потрясение, когда до меня доходит, что именно этим я сейчас и занимаюсь.

Хотела бы я знать, что на меня нашло. Я бы погрешила против истины, если бы сказала, что от того, как Хадсон рыкнул на этого человековолка, меня не бросило в дрожь. Причем не в такую, которую можно было бы назвать неприятной. Похоже, я из тех, кому могут нравиться разные типы парней.

Но это все равно ничего не значит, кроме того, что и в ипостаси человека, и в ипостаси горгульи я умею распознавать и ценить силу духа. Разве не так? Хадсон мой друг. А люблю я Джексона, и неважно, что мы с ним расстались. Любое взаимное влечение, возникающее между Хадсоном и мной, может объясняться только узами сопряжения и больше ничем.

Я знаю, каким мощным было мое влечение к Джексону, притом с самого начала – еще до того, как я узнала его, не говоря уже о том, чтобы влюбиться. Так есть ли основание думать, что с Хадсоном все будет по-другому?

От одной этой мысли я начинаю немного психовать.

К тому же Хадсон так и не ответил на тот вопрос, который я задала ему перед тем, как появился человековолк, так что я по-прежнему понятия не имею, что происходило между нами в те три с половиной месяца и что он чувствует ко мне, не говоря уже о том, что он думает о нашем сопряжении. И эта неопределенность нагоняет на меня страх.

– Вот именно, страх, – говорит Хадсон так внезапно, что у меня мелькает мысль, что он читает мои мысли. Но тут он обнажает свои клыки, и до меня доходит, что это ответ на мое предыдущее замечание.

Поскольку от вида его клыков меня тоже бросает в дрожь, я начинаю осознавать, что у меня, видимо, проблема, и серьезная, и это еще до того, как он спрашивает:

– Что именно ты хочешь узнать о тех месяцах?

– Меня интересует любая информация. – Я делаю глубокий вдох, надеясь угомонить неистовый стук сердца. – То, что ты можешь вспомнить.

– Я помню все, Грейс.

Глава 12. Вечные метания чистого разума

– Все? – повторяю я, немного потрясенная этим признанием.

Он подается вперед и снова говорит:

– Все. – Слово это больше похоже на рык.

И я едва не проглатываю язык.

Глубоко внутри просыпается и настораживается моя горгулья, и я чувствую, как мне передается ее каменная невозмутимость. Я заставляю ее успокоиться, уверив, что со мной все в порядке, хотя в эту минуту так и не кажется.

– Я помню, каково было просыпаться и наблюдать твои неизменные бодрость и оптимизм, – хрипло говорит он. – Я был уверен, что мы так и умрем, запертые там, но ты была убеждена, что мы спасемся. Ты отказывалась думать иначе.

– В самом деле? – В последнее время мне совсем не свойствен такой безбрежный оптимизм.

– О да. Ты все время рассказывала мне о всяких местах, которые ты покажешь мне, когда мы освободимся. Наверное, ты считала, что, если я смогу увидеть все места на планете, которые можно любить, я перестану быть порочным.

– О чем ты? – Это звучит так, будто я скорее ставлю его слова под сомнение, чем задаю ему вопрос, и, возможно, так оно и есть. Потому что сейчас я могу думать только об одном: как тяжело ему пришлось, когда мы наконец вернулись. Сначала я вообще не осознавала, что он рядом, а осознав его присутствие, обрушила на него все мыслимые подозрения.

– Например, о городке Коронадо, где ты любила бывать, живя в Сан-Диего. Ты садилась на паром и проводила всю вторую половину дня, бродя по местным картинным галереям, а затем заходила в маленькое кафе на углу, чтобы выпить чашку чая и съесть пару печений размером с твою ладонь.

О боже. Я уже несколько месяцев не вспоминала об этом месте, и вот теперь Хадсон напомнил мне о нем, и я снова вижу его так ясно. И почти ощущаю вкус шоколадной крошки в печенье.

– А что это было за печенье? – спрашиваю я, хотя мне и так очевидно, что он говорит правду.

– Одно шоколадное с шоколадной крошкой, – отвечает он, улыбаясь, и это первая настоящая улыбка, которую я вижу на его лице за долгое время. Одна из тех немногих настоящих улыбок, которые мне вообще доводилось у него видеть. Она озаряет и его лицо, и все вокруг. И, если честно, меня саму… особенно меня саму.

И поскольку от этой мысли – от этого чувства – мне становится не по себе, я спрашиваю:

– А как насчет второго печенья?

Я никогда никому не рассказывала об этом, так что, надо думать, могу быть спокойна.

Но улыбка Хадсона становится только шире.

– Оно овсяное с изюмом, и по правде говоря, оно тебе не очень по вкусу. Но это любимые печенья мисс Велмы, а никто никогда не заказывает их у нее. Она говорила, что перестанет их печь, но ты видела, что это расстраивает ее, и начала заказывать по одному такому печенью всякий раз, когда приходила в ее кафе, чтобы дать ей повод продолжать их печь.

Я ахаю.

– Я никогда никому не рассказывала про овсяные печенья мисс Велмы.

Его глаза встречаются с моими.

– Ты рассказала про них мне.

Я уже несколько месяцев не думала о мисс Велме. Живя в Сан-Диего, я заходила к ней по меньшей мере раз в неделю, но потом мои родители погибли, я расклеилась и так больше к ней и не зашла. И даже не попрощалась с ней перед тем, как улететь на Аляску.

Мы с ней дружили, что кажется нелепым, если учесть, что она была просто хозяйкой кафе, которая продавала мне печенье, но мы правда дружили. Иногда я сидела в ее маленьком заведении и говорила с ней часами. Она стала для меня бабушкой, которой у меня никогда не было, а я худо-бедно заменяла ей ее внучат, которые жили на другом конце страны. А затем я просто взяла и исчезла. У меня падает сердце, когда я думаю об этом – думаю о ней и том, как она гадает, куда я делась.

Но поскольку в последнее время на меня и без того свалилась куча огорчений, я заставляю себя забыть про свои сожаления и спрашиваю:

– А что еще ты помнишь?

На секунду мне кажется, что он примется давить на меня или, того хуже, начнет рассказывать какую-нибудь историю о моих родителях, которую услышал от меня и которую мне сейчас не вынести. Но он, как всегда, видит больше, чем следовало бы. И уж точно больше, чем мне бы хотелось.

Вместо того чтобы заговорить о чем-то сентиментальном, трогательном или грустном, он закатывает глаза и говорит:

– Я помню, как ты стояла надо мной каждое утро в семь часов и требовала, чтобы я проснулся и начал действовать. Ты настаивала на том, чтобы что-то делать, несмотря на то что мы ничего не могли.

Я чуть заметно улыбаюсь, услышав нотки легкого раздражения в его словах.

– Тогда чем же мы занимались? Я хочу сказать – помимо обмена историями.

Следует долгая пауза, затем отвечает:

– Разножками.

Это совсем не тот ответ, которого я ожидала.

– Разножками? В самом деле?

– Мы проделывали тысячи и тысячи разножек. – На его лице написана невероятная скука.

– Но как такое возможно? Я хочу сказать, у нас же не было настоящих тел, не так ли?

– Ты сотрясала все вокруг, когда совершала прыжок. Это было так неловко, но…

– О господи, скажи, что я не все это время оставалась камнем, – перебиваю его я.

– А как же. Я пытался уговорить тебя заняться каким-нибудь менее шумным спортом – например, стрельбой по тарелочкам или танцами в деревянных башмаках – но ты стояла на своем. Разножки – и все тут. – Он пожимает плечами, как бы говоря: ну что я мог поделать? – после чего наконец разражается смехом, который так долго пытался сдержать. – Нет, ты была в своем человеческом обличье, но весь этот марафон разножек… – Он подмигивает мне.

– Но я терпеть не могу разножки. Я их просто ненавижу.

– Как и я. Теперь. Но ты же знаешь, что говорят о ненависти, не так ли, Грейс? – Он откидывается на спинку своего стула и смотрит на меня таким пламенным взглядом, что его жара, пожалуй, было бы достаточно, чтобы распрямить мои курчавые волосы. – Это просто другая сторона…

– Я в это не верю. – Я обрываю его прежде, чем он успевает закончить старую поговорку о том, что ненависть и любовь – это всего лишь две стороны одной медали. Не потому, что я действительно этому не верю, как я сказала, а потому, что какая-то часть меня верит. И потому, что сладить со всем этим сейчас я не могу.

Хадсон не пытается вывести меня на чистую воду, за что я ему очень благодарна. Но он и не оставляет эту тему. Он остается сидеть, обхватив рукой спинку соседнего стула и вытянув под столом свои длинные ноги, и смотрит на меня.

Мне следовало бы уйти – и я хочу уйти, – но в его взгляде есть нечто такое, что заставляет меня продолжать сидеть на месте, как будто я пригвождена к своему стулу, и чувствовать, как трепещет мое сердце.

С каждой секундой я все больше и больше ощущаю себя не в своей тарелке и в конце концов чувствую, что больше не могу. Я не готова с этим разбираться. Ни с чем из всего этого. И я отодвигаю свой стул от стола и говорю:

– Мне надо идти…

– Ты хочешь узнать, что еще я помню? – перебивает меня Хадсон.

Да, я хочу узнать все, что он помнит, хочу узнать, о чем я рассказала ему, чтобы увериться, что я не сболтнула лишнего, чтобы удостовериться, что я не дала ему в руки рычаг, который позволил бы ему уничтожить меня. А еще я хочу узнать все, что рассказал мне он.

Я хочу узнать про маленького мальчика, у которого отняли его брата. Хочу узнать про его отца, который обращался с ним, как с дрессированным тюленем, и использовал его как оружие. Хочу узнать про его мать, которая предпочитала не замечать тех ужасных вещей, которые творили с ее сыном, но которая затем, не раздумывая, разодрала лицо Джексона, оставив на его щеке шрам за то, что он уничтожил своего старшего брата.

– О, какую же затейливую паутину ты пытаешься сплести…

– Убирайся из моей головы! – рявкаю я, вперив в него сердитый взгляд. – Как ты вообще можешь…

– Не обязательно владеть телепатией, чтобы понять, о чем ты думаешь, Грейс. Это написано у тебя на лице.

– Да, хорошо, мне надо идти.

– А я только разогрелся. – Когда я встаю, он тоже встает, и у него снова делается насмешливый тон. – Да ладно, Грейс. Неужели тебе не хочется узнать, что я подумал о том красном платье, в котором ты ходила на школьный бал? Или о том купальнике, который ты один раз надела на пляж в Мишн-Бич?

– Купальник? – верещу я, и мои щеки вспыхивают, когда до меня доходит, о каком купальнике он толкует. О том малюсеньком, крошечном бикини. Хезер купила его на распродаже в местном магазине для сёрфингистов и на спор предложила мне надеть его. В других обстоятельствах я бы не рискнула этого сделать, но она обвинила меня в том, что я косная, что я застряла в своей зоне комфорта и что я трусиха.

– Помнишь, лиловый со стрингами? Он был очень… – Он рисует в воздухе два крохотных треугольника. – Геометричным.

Он дразнит меня, и я это понимаю, но в его глазах виден не только смех. В них есть что-то темное, что-то опасное, в их глубинах таится едва различимая страсть.

Я облизываю внезапно пересохшие губы и с трудом выдавливаю из себя слова, несмотря на ком в горле:

– Я в самом деле рассказала тебе все, да?

Он поднимает бровь.

– Как я вообще могу знать ответ на этот вопрос?

Он прав, но я зашла уже слишком далеко, чтобы это признать.

– Если ты видел тот купальник, то ты видел и…

Больше он ничего не говорит и уж точно не спешит удовлетворить мое любопытство. Не знаю, что это: одолжение или просто еще один способ помучить меня. Потому что теперь в его глазах уже явно читается пыл, и у меня вдруг возникает такое чувство, будто моя кровь одновременно и стынет и кипит. Я не знаю, что мне делать, что говорить – возможно, на несколько секунд я даже забываю дышать, – но затем Хадсон моргает, и страсть гаснет в его глазах так же быстро, как вспыхнула. Так быстро, что я начинаю сомневаться – может, мне это только померещилось?

Особенно когда он самодовольно улыбается и говорит:

– Не беспокойся, Грейс. Я уверен, что у тебя еще осталось множество секретов.

– А вот я не так уж в этом уверена. – Я заставляю себя изобразить на лице самодовольную ухмылку. – Что весьма хреново, поскольку, насколько я помню, я никогда не видела тебя ни в чем, кроме этих твоих тряпок от «Армани», с помощью которых ты защищаешь себя. – Я небрежно машу рукой, показывая на его рубашку и брюки.

Он опускает взгляд, смотрит на себя и спрашивает:

– А что, по-твоему, не так с моей одеждой?

– Да нет, все так, – отвечаю я, и так оно и есть, потому что никто – никто от слова совсем – не выглядит в брюках от «Армани» более сексуально, чем этот вампир, стоящий передо мной. Правда, ему я этого не скажу. Он и так слишком много о себе воображает. К тому же признать это было бы равносильно тому, чтобы сделать поворот куда-то, куда я, быть может, и не хочу, невзирая ни на какие узы сопряжения.

Его глаза грозно щурятся.

– Знаешь, ты можешь говорить это сколько угодно, но выражение на твоем лице говорит о чем-то совсем, совсем другом.

– Да ну? – Теперь уже я поднимаю бровь, подавшись к нему немного ближе. – О чем именно оно говорит?

Поначалу мне кажется, что он не ответит. Но затем я вижу, как что-то внутри него меняется. Вижу, как что-то в нем растворяется, пока осторожность, которой он, как щитом, заслонялся все последние недели, не уступает место такому безрассудству, которого я от него не ожидала.

– Оно говорит, что что бы ни происходило между нами те четыре месяца, это не имеет значения. Оно говорит, что ты всегда будешь хотеть Джексона. Оно говорит… – Он замолкает и подается вперед, пока наши лица не оказываются всего в нескольких дюймах друг от друга и мое сердце не начинает биться, как обезумевшая птица. – Что ты не успокоишься, пока не разорвешь узы нашего сопряжения.

Глава 13. Асоциальный инфлюенсер

– А ты этого хочешь? – шепчу я, слыша, как в моих ушах шумит кровь. – Ты хочешь их разорвать?

Он опять откидывается на спинку своего стула и спрашивает:

– А это сделало бы тебя счастливой?

Его вопрос пробуждает что-то в моей душе, что-то такое, с чем я не готова встретиться лицом к лицу, и я прибегаю к злости, которая в моих отношениях с ним всегда упрощала дело.

– Как я могу быть счастливой, если ты даже не делаешь вид, будто ты говоришь мне правду?

– Я всегда говорю тебе правду, – огрызается он. – Просто ты обычно бываешь слишком упряма, чтобы верить в нее.

– Это я-то упряма? – говорю я, не веря своим ушам. – Я? Это же ты не желаешь дать мне прямой ответ.

– Я дал тебе достаточно ответов. Просто они тебе не нравятся.

– Ты прав. Они мне не нравятся, потому что они уклончивы. Я задала тебе простой вопрос, а ты не можешь даже…

– В том вопросе, который ты мне сейчас задала, нет ничего простого, и, если бы ты так упорно не прятала голову в песок, ты бы это понимала. – В глубине его глаз пылает гнев, и на этот раз, когда он обнажает клыки, это по-настоящему страшно. Страшно не потому, что я его боюсь – мне никогда в голову бы не пришло, что он может обидеть меня, – а потому, что теперь я понимаю, как неопределенность, нависшая над узами нашего сопряжения, действует на него.

К тому же его слова слишком близки к истине, и моя злость проходит. Но не потому, что я не права насчет его ухода от ответа, поскольку я права. А потому, что в чем-то прав и он. А это значит, что правда, видимо, находится где-то посередине.

И потому, что я это понимаю, я делаю глубокий вдох и медленный выдох.

И крепко сжимаю его руку.

И шепчу:

– Ты прав.

Его напряженные плечи расслабляются, и его ярость уходит так же легко, как и моя. Он тоже сжимает мою руку, и его пальцы переплетаются с моими, хотя лицо его остается все таким же настороженным.

– Почему мне кажется, что ты пытаешься усыпить меня, внушить мне ложное чувство безопасности?

Я уныло смотрю на него.

– Наверное, потому же, почему мне все время кажется, что ты пытаешься водить меня за нос.

– И почему же?

Часть меня не хочет отвечать на этот вопрос, но это та самая часть, которая сожалеет, что я вообще завела этот разговор. Однако именно я его завела, и именно я обвинила Хадсона в том, что он не честен со мной. А раз так, то мне нужно исправить дело, несмотря на то, что, сказав ему правду, я поставлю себя в чертовски неловкое положение.

– Я боюсь, – наконец-то признаю я, глядя на что угодно, только не на его красивое лицо.

– Боишься? – В его голосе звучит потрясение. – Ты боишься меня?

– Да, тебя! – Я смотрю ему в глаза. – Кого же еще? И Джексона. Меня пугает вся эта ситуация. Как же может быть иначе? Это хаос, и как бы все это ни повернулось, кто-то обязательно пострадает.

– Грейс, неужели ты не видишь, что именно этого я и пытаюсь избежать? – Он качает головой. – Я не хочу причинить тебе боль.

– Вот и не причиняй. Просто будь со мной честен, и я тоже буду честна с тобой.

– Честность – это еще не гарантия того, что ты не пострадаешь, – тихо говорит он.

И тут меня осеняет. Хадсон пребывает в таком же смятении, как и я.

В таком же смятении, как и Джексон.

Не понимаю, почему это не дошло до меня раньше. Вероятно, потому, что он всегда кажется таким уверенным в своих силах, в своей способности контролировать процесс, неизменно знающим, что надо делать в любой ситуации.

Правда, нынешняя ситуация отличается от всех других, о такой ситуации никто из тех, кого я знаю, не слышал никогда. Мне начинает надоедать вечно выступать в роли подопытного кролика, с которым что-то происходит впервые.

Я стала первым человеком, поступившим в Кэтмир.

Я первая горгулья, родившаяся за последнюю тысячу лет.

Я первая, кто за многие и многие века сумел отвоевать себе место в Круге.

И первая, чьи узы сопряжения были разорваны… и почти сразу же заменены другими.

В романах, написанных в жанре фэнтези, обретение человеком своей пары всегда подается как нечто чудесное, но думаю, авторы, пишущие о таких вещах, не бывали ни с кем сопряжены. Иначе они бы знали, как вся эта ситуация напрягает, пугает и подавляет.

Они бы знали, что не существует волшебной палочки, с помощью которой можно было бы заставить такие отношения работать. Или придать им легкость и непринужденность. Или хотя бы сделать их такими, какими ты хочешь их видеть.

Часть меня хочет сбежать, хочет сделать то, в чем меня обвинял Хадсон, то есть спрятать голову в песок, пока вся эта ситуация не рассосется сама собой или не перестанет иметь значение.

Но Хадсон наблюдает за мной, он ждет моего ответа. И надо иметь в виду, что он и Джексон бессмертны – и сама я тоже весьма близка к тому, чтобы жить вечно. А значит, эта ситуация не рассосется, пока я ею не займусь.

Поэтому, вместо того чтобы сбежать или спрятаться в отчаянной попытке уберечься, я гляжу на Хадсона и говорю ему ту единственную правду, которую знаю:

– Ты прав. Честность не может уберечь нас от страданий. – Произнося эти слова, я вспоминаю свой разговор с Джексоном неделю назад. Это был самый открытый, самый честный, самый сокрушительный разговор в моей жизни, и по его итогам нам обоим пришлось страдать. – Но это все-таки гарантия того, что мы будем понимать друг друга. А это, по-моему, единственное, на что можно надеяться.

Я вижу, что мои слова поражают Хадсона подобно удару. И тут мне становится ясно, что я должна открыть ему всю правду, какой бы уязвимой, незащищенной и ущербной это ни заставило меня почувствовать.

А потому я делаю глубокий вдох, медленно считаю про себя до пяти и выпаливаю:

– Мы с Джексоном расстались.

Глава 14. Разговор с камнем

У Хадсона округляются глаза, бледнеет лицо.

– Вы расстались? – повторяет он, будто не может поверить в то, что слышит.

Я вглядываюсь в его лицо, пытаясь понять, что он сейчас думает, что чувствует, но единственная эмоция, которую я успеваю различить, это изумление, затем его лицо делается непроницаемым.

Что, в общем-то, не должно меня удивлять. Я всегда считала, что Джексон хорошо умеет скрывать свои чувства – если не считать вызванных им землетрясений, – но Хадсон в этом плане не уступает самым искусным игрокам в покер.

Однако несмотря на то, что я это уже знаю, я не могу не испытывать волнения, когда он поднимает на меня подчеркнуто спокойный взгляд. Наверное, поэтому я и начинаю запинаться, когда пытаюсь объясниться.

– Мы решили взять паузу, чтобы… в общем, он поднял эту тему, так что, пожалуй, можно сказать, что это решил он… но мы поговорили и подумали, что пауза могла бы…

Чем больше я жую сопли, тем более каменным становится лицо Хадсона, пока я не заставляю себя перестать мямлить и сделать вдох. Сделав это, я считаю от десяти до одного, и, когда наконец начинаю мыслить связно, делаю еще одну попытку.

– Он сказал, что неправильно… Все страдали… и все, ну все стало не… – Я замолкаю, не зная, что еще сказать.

– Стало не таким, как было прежде? – договаривает он. – Да, узы сопряжения, свалившиеся на одного из партнеров из ниоткуда, могут подействовать таким образом на влюбленную пару.

– Дело не только в узах сопряжения. Мы…

– Дело именно в них, – перебивает меня Хадсон. – Нет смысла делать вид, будто это не так, иначе мы все будем выглядеть как малые дети. Вы расстались из-за меня, и это именно то, чего я пытался избежать.

– Поэтому ты и не оставался со мной наедине – ни в кафетерии за обедом, ни где-то еще?

Он пожимает плечами.

– Однако это все-таки произошло.

– Мы с Джексоном расстались, потому что в последнее время все между нами кажется каким-то не таким, – возражаю я. – Без уз сопряжения все не так. Это не из-за тебя. Это из-за Коула и этого чертова заклинания Кровопускательницы. – Я стискиваю его руку. – Честное слово.

Какое-то время Хадсон смотрит на меня, но ничего не говорит. Вместо этого он чуть заметно качает головой и начинает собирать свои ручки и блокнот.

– Что ты делаешь? – спрашиваю я. – Неужели ты собираешься сейчас просто взять и уйти, так ничего и не сказав? Опять?

– Библиотека закрывается, – отвечает он, кивая кому-то за моей спиной. – Собери вещи, и я провожу тебя до твоей комнаты.

– Ты не обязан этого делать. – Я пячусь от него, полная смятения и обиды. Я думала, что честность поможет – ведь мы только что согласились с тем, что именно она нам и нужна, – однако теперь он ведет себя так, будто боится подхватить от меня какую-то заразную болезнь, если между нами состоится настоящий разговор.

– Я знаю, что не обязан, но я тебя провожу. – Он выходит из-за стола, впервые с тех пор, как мы начали говорить, и идет рядом, когда я направляюсь к своему столу.

– Я вполне могу сама дойти до своей комнаты, – снова пытаюсь я, уже более настойчиво.

– Грейс. – Он произносит мое имя устало, как будто все связанное со мной требует от него напряжения. Это выводит меня из себя еще до того, как он продолжает: – Мы избежим ссоры, если я признаю, что ты вполне способна успешно сделать все, за что бы ни взялась? Но я все равно намерен проводить тебя до твоей комнаты.

– Почему я должна позволять тебе проводить меня, если мне очевидно, что ты не желаешь иметь со мной никаких дел?

Он испускает нарочито тяжелый вздох, в котором звучит досада.

– Я хочу одного – спокойно закончить наш разговор, пока я буду провожать тебя до твоей комнаты. – Его четкий британский выговор превращает слова в маленькие острые стрелы, бьющие точно в цель. – Это для тебя достаточно очевидно или мне нужно выразиться более конкретно?

Я собираю принадлежности в рюкзак и сердито смотрю на него. Он тоже смотрит на меня и что-то бормочет себе под нос, я догадываюсь, что он ворчит о том, как я ему надоела. Что ж, это понятно. Я знаю, что выражала свои эмоции слишком открыто, но я стараюсь взять их под контроль. Пусть я расшатана, но это не дает ему права разговаривать со мной, как с ребенком. Если он не хочет, чтобы я и впрямь начала вести себя как ребенок.

Это заманчивая мысль. Да, вероятно, она неправильна, но настолько заманчивая, что я не могу устоять.

Я останавливаюсь, складываю руки на груди и обращаюсь в камень.

Самое приятное в моей ипостаси горгульи то, что я могу становиться статуей, не утрачивая способности воспринимать происходящее – и потому сейчас я вижу, как у Хадсона делаются большие глаза и буквально отвисает челюсть. Возможность наблюдать, как Хадсон теряет дар речи, вполне искупает невозможность дать ему достойный ответ.

Особенно когда он наконец закрывает рот, но при этом не забывает обнажить клыки. Хотя непонятно, что он собирается с ними делать – ведь ему потребуется серьезная помощь дантиста, если он попытается укусить меня в моем нынешнем обличье.

Библиотекарь Амка подходит к нам с явной опаской, словно не знает, хочется ли ей встревать. Я ее не виню. Разумеется, на моей памяти это не первая стычка между учениками, обладающими магической силой, а ведь я нахожусь здесь всего несколько месяцев. Я даже представить себе не могу, сколько таких стычек видела она.

Хадсон что-то говорит ей, но я понятия не имею, что именно, поскольку это звучит так, будто звук проходит через пятнадцатифутовую толщу воды. Она отвечает ему, и, видимо, это совсем не то, что ему хотелось бы услышать, потому что гнев на его лице сменяется чем-то похожим на страх.

Для него это необычно – в последний раз я видела на его лице страх, когда его отец укусил меня, – и, когда он поворачивается ко мне и начинает взволнованно говорить, я решаю, что, возможно, мне пора вернуться в мою человеческую ипостась. Ведь я хотела только преподать ему урок, чтобы отучить его смотреть на меня свысока, а не беспокоить его.

Я закрываю глаза и тянусь внутрь себя, ища платиновую нить, с помощью которой я могу менять обличье, но при этом мои пальцы касаются другой нити. Это та самая изумрудно-зеленая нить, которую я впервые заметила в школьной прачечной, после чего внутренний голос шепнул мне, что лучше ее не трогать. Но сейчас у меня нет времени об этом думать, поскольку все мое внимание принадлежит другой нити – ярко-синей и светящейся. Она искрит, и искры разлетаются во все стороны.

Не надо быть гением, чтобы понять, что это и есть наши узы сопряжения. Это стало ясно, как только Хадсон объявил, что я его пара, – и, оправившись от шока, я первым делом начала искать эту нить. Найти ее оказалось легко – ведь только она так ярко светилась в тот момент.

Тогда она светилась в последний раз. Я проверяла ее каждый день, так что я в этом уверена. Но теперь она светится, переливается, и единственное, что приходит мне в голову, это…

Я резко втягиваю в себя воздух, и все мое тело напрягается от тревоги, потому что я вдруг чувствую Хадсона глубоко внутри меня.

Но не так, как прежде, когда мы могли слышать друг друга ясно. Я не знаю, что он говорит, как не знала этого секунду назад, когда он пытался докричаться до меня сквозь камень. Но я чувствую его – теплого, сильного и возбужденного. А от его прежней отстраненности не осталось и следа.

И это заставляет меня торопливо схватиться за платиновую нить. Одно дело – преподать ему урок, чтобы он не был таким придурком, и совсем другое – пугать его.

Едва я опять превращаюсь в человека, Хадсон заключает меня в объятие, полное невероятного облегчения и вместе с тем невероятно интимное.

– В чем дело? – спрашивает он, отстранившись и гладя меня по рукам, как будто не может поверить, что я снова из плоти и крови – или проверяет, не пострадала ли я. – Почему ты сменила обличье?

– Потому что ты вел себя как придурок, и мне надоело слушать весь этот бред, вот я и превратилась в камень.

У него опять отвисает челюсть, а Амка только качает головой, усмехаясь. Хадсон сверлит меня сердитым взглядом, даже не глядя на нее, и она, подмигнув, показывает мне поднятый большой палец. Похоже, не только я считаю, что парней надо ставить на место, если они ведут себя как заносчивые придурки.

Я успеваю подумать, что с Джексоном я никогда бы не повела себя так, когда Хадсон рычит:

– Твое превращение в камень – это самое инфантильное использование магической силы, о котором я когда-либо слышал. – Он опять обнажает клыки, и я не могу решить почему: потому что пытается меня напугать или потому, что он настолько взбешен, что не может контролировать себя.

В конце концов я решаю, что это не важно, что я могу отплатить ему той же монетой. Поэтому я заканчиваю складывать свои вещи в рюкзак и подаюсь вперед, так что наши лица оказываются всего в дюйме друг от друга.

– Нет, самым инфантильным использованием моих сверхъестественных способностей стало бы обращение в камень тебя.

Затем я похлопываю его по плечу – одновременно подбадривая и угрожая – и шествую мимо. Машу Амке, идя к двери и давая Хадсону возможность выбрать что-то одно: либо накручивать себя, предаваясь злости, либо проглотить свою гордость и догнать меня.

Я бы погрешила против истины, если бы сказала, что мне не хочется, чтобы он выбрал второе.

Глава 15. Маленькое соревнование между узами

Я уже прошла половину пути до лестницы, почти убедив себя в том, что он позволил своей злости взять верх, когда Хадсон догоняет меня.

Я прислушиваюсь, оглядываюсь, ища его глазами, но он движется так быстро и так бесшумно, что, когда он со спины хватает мое запястье и разворачивает меня к себе, это становится для меня полной неожиданностью. Пожатие его руки мягко, несмотря на то, что я даже не успеваю сообразить, что происходит, когда вдруг оказываюсь лицом к лицу с наполовину раздраженным, наполовину удивленным вампиром.

В отличие от меня, Хадсон отлично понимает, что делает, когда теснит меня, прижимая спиной к стене, увешанной старинными гобеленами.

Я думаю, что, может быть, стоило бы вырвать руку, но, видимо, он смекает, что у меня на уме, потому что сжимает мое запястье чуть крепче – не так крепко, чтобы причинить боль, но достаточно, чтобы я почувствовала холодное пожатие его пальцев на нежной коже внутренней стороны запястья.

– Ты думаешь, ты одна способна использовать свои способности безответственно? – спрашивает он, и в его тоне звучит высокомерие, которое действует мне на нервы… и в то же время заставляет мое дыхание пресечься.

Сколько заезженных штампов. Парень ведет себя как придурок. Девушка дает ему достойный отпор. Парень бьет себя кулаком в грудь, и девушка попадает под действие его чар.

Ну нет, благодарю покорно. Битья себя кулаком в грудь недостаточно для того, чтобы я взяла под козырек – каким бы привлекательным и креативным ни был парень, который это делает.

И я говорю самым скучающим тоном:

– По-моему, ты заявил мне, что тебе нет нужды пускать в ход свою магическую силу. Ведь ты у нас вампир.

– Это было замечание, а не заявление о намерениях, – отвечает он, придвинувшись ко мне так близко, что я чувствую на своем ухе его жаркое дыхание.

По моему телу пробегает дрожь, вызванная отнюдь не испугом, и я пытаюсь отодвинуться, чтобы его рот оказался подальше от моей кожи – не потому, что мне не нравятся ощущения от его близости, а потому, что я боюсь, как бы они не пришлись мне слишком уж по вкусу.

– Надо же, какой облом, – говорю я ему, отодвинувшись наконец на достаточное расстояние. – А мне так хотелось еще раз посмотреть на то, как ты взрываешь все вокруг.

Он делается серьезным, и проказливый блеск уходит из его глаз.

– А я-то как старался, чтобы этого не произошло.

В его голосе звучит обычная для него насмешка, но теперь я уже достаточно хорошо его знаю, чтобы расслышать искренность, которую скрывает этот сарказм.

Она обходит психологический щит, которым я прикрывалась весь этот вечер, и я невольно выпаливаю:

– Да, я тоже.

Его плечи никнут, и на секунду у него делается такой убитый вид, какого я у него еще не наблюдала.

– Это полный швах, Грейс.

– Да уж, – соглашаюсь я, и тут он прижимает свой лоб к моему. Это интимный момент – и у меня мелькает мысль, что надо бы отстраниться. Но «интимный» не обязательно означает «носящий сексуальный характер». У нас с ним было много интимных моментов – ведь он как-никак несколько недель жил в моей голове. И я говорю себе, что это просто еще один такой момент.

К тому же, думаю, сейчас я нуждаюсь в его поддержке не меньше, а может быть, и больше, чем он в моей.

И я делаю то единственное, что могу сделать в этой ситуации, единственное, что кажется мне правильным. Я высвобождаю свое запястье и обнимаю его. Возможно, вселенная и подложила нам огромную свинью, сопрягши нас, но в эту минуту мы просто двое друзей, пытающиеся отдышаться посреди всей этой полной жопы.

По крайней мере, так я себе говорю.

Эти объятия длятся всего минуту, но ее достаточно для того, чтобы я запомнила, каково это – чувствовать, как его длинное гибкое тело касается моего.

Достаточно для того, чтобы ощутить быстрое-быстрое биение его сердца под моими руками.

И более чем достаточно для того, чтобы я…

– Я чувствовала тебя, – говорю я ему, когда он наконец делает шаг назад. – Когда была камнем. Я чувствовала тебя благодаря узам нашего сопряжения. Ты пытался достучаться до меня.

И в его глазах вдруг снова зажигается раздражение – и что-то еще, что-то такое, чему я не могу дать названия.

– Я подумал, что с тобой что-то стряслось, раз ты все никак не превратишься из статуи обратно в человека. Или что кто-то тебя заколдовал. Вот я и испугался. – Его взгляд ясно говорит мне, чтобы я больше не проделывала таких штук.

– Просто мне здорово не понравилось то, как ты со мной говорил. Я тебе не ребенок, и будь добр, не веди себя со мной так, будто я несмышленая малявка.

Кажется, я слышу скрип его зубов, но в конце концов он только кивает и соглашается:

– Ты права. Я прошу прощения.

Его признание своей неправоты настолько ошеломляет меня, что я говорю:

– А мне-то казалось, что я разговариваю с Хадсоном Вегой.

– Ладно, проехали, – бормочет он и продолжает путь к моей комнате.

Я иду следом, благодарная ему за то, что он всегда старается шагать достаточно медленно для того, чтобы мне не приходилось напрягаться, стараясь не отстать от него.

– Значит, ты в самом деле использовал узы нашего сопряжения, пытаясь достучаться до меня? – спрашиваю я, когда мы заворачиваем за угол.

Видно, что ему не очень-то приятно говорить на эту тему, и, возможно, мне следовало бы оставить ее, но как я смогу узнать принцип действия уз сопряжения, если не буду задавать вопросы? На уроках магии о таких вещах не говорят, и мне не приходило в голову спрашивать о них, пока не случилось то, что случилось.

– Я отправлял тебе энергию по нити этих уз точно так же, как это сделала ты после Испытания. – Он пристально смотрит на меня. – Ты не можешь этого не помнить. Это было, когда ты едва не умерла.

– Да, после того, как меня укусил твой отец. А что еще я могла сделать – умереть, забрав с собой всю твою магическую силу?

– Ну не знаю. Может, тебе следовало положиться на меня, поверить, что я не дам тебе умереть? – В его голосе звучит такое раздражение, что я едва не прыскаю со смеху. И не делаю этого только потому, что знаю: это вызвало бы у него еще большую злость.

– Я верила тебе, – говорю я ему, когда мы наконец доходим до подножия лестницы. – Как верю и теперь.

Его взгляд обжигает меня, и это еще до того, как он берет меня за руку, мягко сжимает ее и отпускает.

– Значит, ты видела узы нашего сопряжения? – спрашивает он, когда мы поднимаемся на мой этаж.

– Я вижу их каждый день, – отвечаю я. – Но сегодня они выглядели по-другому – светились и искрили. – Я снова смотрю на ярко-синюю нить и обнаруживаю, что искр больше нет, но свечение осталось.

– Думаю, искры были вызваны тем, что с помощью наших уз я пытался достучаться до тебя.

– Да, я тоже так подумала.

– А больше ты ничего не заметила? – спрашивает он, когда мы входим в длинный коридор, ведущий к моей комнате.

– А что еще я должна была заметить?

Он откашливается и, глядя прямо перед собой, говорит:

– Например, то, что они отличаются от тех уз, которыми ты была сопряжена с Джексоном.

– Хадсон, ты это серьезно? Тебе хочется сравнить узы? – спрашиваю я тоном, говорящим, что, по моему мнению, он пытается сравнить нечто совершенно иное.

– Я не это хотел сказать! Но я читал про узы сопряжения, и все, что я смог узнать, ведет к одному и тому же выводу.

– И к какому же?

– Их нельзя разорвать. Ни с помощью магии, ни по чьей-то воле. Разорвать их может только смерть, а…

– А иногда даже ей это не под силу, – договариваю я. – Да знаю я, знаю. Точно такую же речь выдала мне Мэйси.

– Да, но Коул разорвал узы твоего сопряжения с Джексоном…

– Это мне известно. – Теперь уже в моем тоне слышится легкий сарказм. – Ведь я как-никак тоже была там, позволь тебе об этом напомнить.

– Я знаю, Грейс. – Он вздыхает. – И я вспомнил об этом не потому, что хочу причинить тебе боль. Но те, кто писал книги на эту тему, не могли одинаково ошибиться. И это навело меня на одну мысль.

– О том, откуда Кровопускательница знает то заклинание, которое их разорвало? – спрашиваю я.

На его лице отражается удивление – не знаю от чего: от того ли, что я тоже задаюсь этим вопросом, или от того, что я то и дело перебиваю его.

Но одно я знаю точно – меня напрягает тот факт, что он пустился в рассуждения об узах сопряжения, и особенно о том, как их можно разорвать. Мне невдомек, почему меня это напрягает, но так оно и есть, а потому я продолжаю переть, как танк.

– Если их нельзя разорвать, то каким же образом у какой-то старой вампирши, живущей в пещере, могло оказаться под рукой заклинание, позволяющее проделать то, чего никто никогда не делал?

– Вот именно. А еще… – Он делает паузу, будто ему надо приготовиться к тому, что он собирается выдать – или к моей реакции на его слова.

При этой мысли я расправляю плечи и начинаю ждать удара, хотя и знаю, что он будет не физическим.

– Ты помнишь, как выглядели узы твоего сопряжения с Джексоном? – спрашивает он. – Я видел их только один раз, в прачечной, и тогда я не придал этому значения, потому что не знал…

– Не знал чего? – У меня падает сердце.

Он вздыхает.

– Не знал, как должны выглядеть узы сопряжения.

– О чем ты? – Мой голос срывается.

– Нет, я не говорю, что вы с ним не были сопряжены по-настоящему. – Хадсон кладет руку мне на плечо. – Я хочу сказать, что с узами твоего сопряжения с Джексоном было что-то не так. Не знаю, в том ли было дело, что заклинание уже начало действовать, или в том, что…

– В том, что с ними всегда было что-то не так? – договариваю я.

– Да, – нехотя отвечает он. – Они были двухцветными, Грейс. Там было два цвета: зеленый… и черный.

Выходит, я правильно сделала, что приготовилась к удару, потому что в моем животе вдруг разверзается пустота, голова начинает кружиться, и в ней крутится одна-единственная мысль.

Если с узами моего сопряжения с Джексоном всегда было что-то не так… то, возможно, их уже никогда не удастся восстановить.

Глава 16. Ты можешь убежать, но не можешь спрятаться

– Мне надо идти, – мямлю я и иду вперед по коридору, надеясь, что Хадсон просто даст мне уйти. Мне совершенно не улыбается и дальше копаться в себе.

Думаю, до этой минуты я продолжала надеяться, что ситуацию еще можно исправить. Что мы с Джексоном сможем снова быть вместе. Всю эту неделю я горевала об утрате наших уз сопряжения, но, несмотря на наш разрыв, не переставала думать, что мы найдем способ все наладить. Вот дура.

Мне следовало сразу понять, что магическая вселенная наверняка приготовила для меня еще одну подлянку.

Остается надеяться, что Хадсон позволит мне самой добраться до моей комнаты, чтобы я смогла без помех оплакать потерю всего того, что было между Джексоном и мной.

Но Хадсон, похоже, не просекает фишку, поскольку продолжает идти рядом. Ну конечно. С какой радости ему вдруг начинать делать то, чего хочу от него я?

Мои руки дрожат, я пытаюсь сдержать слезы, которые выдадут меня с головой, и жду, когда он спросит, в чем дело, или, хуже того, поинтересуется, все ли со мной в порядке. Но он не спрашивает, а просто шагает молча, затем наконец прерывает молчание:

– Я понимаю, что эта новость стала для тебя шоком, Грейс. Но в самом деле, неужели ты так уж удивлена тем, что малыш Джекси не сумел справиться даже с такой штукой, как узы сопряжения?

Я останавливаюсь и поворачиваюсь к нему, чувствуя, как отчаяние, грозившее поглотить меня целиком, моментально сменяется яростью.

– Ты серьезно? Неужели у тебя совсем нет сострадания?

Он опять напускает на себя скучающий вид.

– Я же вампир. Сострадание – это не по нашей части.

Я щурю глаза.

– Если ты будешь продолжать в том же духе, я обращу тебя в груду камней.

– У-у-у, как я испугался. – Он картинно взмахивает руками, изображая панику. – О, погоди. Это мы уже проходили.

И я вдруг понимаю, насколько дурацким получается этот разговор, и моя злость испаряется.

Однако Хадсону это, похоже, невдомек, поскольку вид у него оскорбленный – вернее, я так думаю, пока не заглядываю в его глаза и не вижу в их глубине удовлетворение. И до меня доходит еще кое-что.

Хадсон затеял это нарочно. Он знал, что я убита горем, знал, что я прилагаю все силы, чтобы не разреветься прямо здесь, посреди коридора. И донимал он меня не потому, что он говнюк, а потому, что он старался быть милым, хотя он наверняка скорее бы умер, чем признался в этом.

Он делает это не в первый раз и, вероятно, не в последний. Но, может быть, когда-нибудь я все-таки перестану на это клевать. Может быть.

А может, и нет.

Потому что что-то во всем этом, в этих наших обменах колкостями, в нашей грызне иногда бывает ужасно похоже на… на любовную игру.

От этой мысли мне делается еще больше не по себе. Потому что любовная игра многогранна, она дарит радость и приятно щекочет нервы, но в конечном итоге она обычно приводит к чему-то иному, к чему-то важному, а я понятия не имею, как я к этому отношусь. Ведь прошла всего лишь неделя с тех пор, как Джексон разбил мое сердце… и всего лишь считаные минуты с того момента, когда я узнала, что исправить это нельзя.

Мы наконец доходим до моей комнаты, но прежде чем мне удается скрыться за дверью, бросив через плечо: «спасибо за странный вечер», Хадсон останавливает меня.

– С тобой все в порядке? – спрашивает он, подняв брови и преграждая мне путь рукой, упертой в косяк.

– Да, – отвечаю я, хотя я совсем не уверена, что это так, ведь внутри меня творятся такие странные вещи. Я даже представить себе не могла, что буду вот так реагировать на Хадсона. Может, он и моя пара, но он также и мой друг, однако весь этот момент и эта его поза определенно выглядят не по-дружески.

– Мне надо идти к себе, – говорю я, досадуя на то, что у меня пресекается дыхание. И еще больше на то, что в ответ у него расширяются зрачки… вот только это не совсем досада.

– Хорошо. – Он делает шаг в сторону. – Но дай мне знать, когда тебе действительно захочется получить ответы.

– Какие ответы?

– Ответы на те вопросы, которые ты задаешь. Ты не можешь прятаться всю дорогу, Грейс.

Это так близко к тому, о чем я уже думала, к тому, что я говорила Мэйси, что меня опять охватывает злость.

– Я не какая-нибудь слабачка, – говорю я. – Я вполне способна справиться с трудностями.

– Ты способна справиться с чем угодно. Никто в этом не сомневается – а если сомневается, то он дурак, ведь ты уже доказывала это, и не раз. Ты самый потрясающий человек, которого я когда-либо знал.

Хадсон никогда не говорит того, чего не думает, наверное, именно поэтому его слова так действуют на меня. Но прежде чем я успеваю придумать ответ, он добавляет:

– Однако у тебя есть склонность уходить от конфликта, если это возможно.

– А что плохого в том, что я не хочу ссор? – спрашиваю я.

– Ничего. Но плохо продолжать прятаться, пока проблемы не становятся такими большими, что игнорировать их уже нельзя. Это что-то вроде того, как некоторые люди поступают со счетами – они складывают их в ящик, потому что не хотят платить. И продолжают набивать и набивать этот ящик, так что в конце концов новые счета перестают в него влезать – и к этому времени их жизнь уже пошла наперекосяк. Да, дела могут идти плохо, и поначалу кажется, что легкого решения нет, но потом, если ты слишком долго тянешь, из всех возможных вариантов у тебя остаются только те, которые тяжелее всего.

Его слова задевают меня за живое. Наверняка он говорит об узах нашего сопряжения. Он так и не сказал, какие именно данные он искал в библиотеке, но теперь я вдруг въезжаю. До сих пор я не позволяла себе задумываться над тем, как Хадсон может относиться к нашему сопряжению, или спрашивать об этом у него самого. Я была не готова ни к одному из возможных ответов – ни к тому, что он рад этому сопряжению, ни к тому, что он сожалеет о нем. Но пока я прятала голову в песок, Хадсон продолжал действовать.

– Ты сказал, что сегодня вечером изучал информацию об узах сопряжения, – шепчу я, чувствуя, как сильно бьется сердце. – А что именно ты пытался выяснить?

Несколько секунд он смотрит мне в глаза, затем отвечает:

– Каким образом их можно разорвать.

Глава 17. Противоречивые сигналы

Три часа спустя я все так же смотрю на потолок над моей кроватью, думая о словах Хадсона насчет того, что я всякий раз стараюсь уходить от конфликтов.

Я хочу, чтобы он был неправ, правда, хочу. Но чем дольше я лежу на ярко-розовом стеганом одеяле, которое мне не нравится – и никогда не нравилось, – тем больше мне кажется, что он прав. Особенно когда, перевернувшись на живот, я утыкаюсь лицом в ярко-розовую декоративную подушку.

Я делаю глубокий вдох.

И впервые позволяю тем вопросам, которые я игнорировала несколько месяцев, заполнить мою голову, подобно рою рассерженных пчел.

Каким образом Лия узнала, что я пара Джексона, еще до того, как я услышала о таком месте, как Кэтмир? До того, как мы с Джексоном коснулись друг друга? Ведь считается, что узы сопряжения возникают только после такого соприкосновения? Если уж на то пошло, то как она могла узнать, где меня искать?

Каким образом я смогла унести Хадсона из нашего мира и оказаться запертой вместе с ним в каком-то другом измерении? И почему там узы моего сопряжения с Джексоном исчезли?

Почему узы моего сопряжения с Джексоном были двух цветов, а не одного, почему они представляли собой переплетение зеленого и черного вместо того, чтобы иметь один цвет, четкий и яркий?

Откуда Кровопускательница узнала, как их можно разорвать? Как она поняла, что их вообще можно разорвать, если прежде никто этого не делал?

Как получилось, что в конце концов я оказалась сопряжена с Хадсоном? Одно дело обнаружить, что твои узы сопряжения разорваны – хотя считается, что это невозможно. И совсем другое – в тот же самый день получить новые узы сопряжения, узы сопряжения с другим человеком, ведь такое, по идее, еще более невозможно, не так ли?

Чувствуя, как во мне поднимается волна паники – такая знакомая, – я злюсь на Хадсона за то, что он заставил меня заглянуть в себя. Это было нечестно – ведь сам-то он понятия не имеет, каково это – терпеть панические атаки.

Нельзя сказать, что я вообще никогда не задумывалась над этими вопросами. Разумеется, я думала о них – много раз. И всякий раз тут же запирала их в стальной ящик. Но можно ли меня за это винить? Я готова на все, лишь бы избежать панической атаки. Утратить контроль над собой настолько, что я не могу управлять даже своим собственным дыханием, – это ужасно. Хорошо, ладно, возможно, мой способ борьбы с этими атаками и ущербен, но это не значит, что кто-то имеет право осуждать меня, и уж подавно такого права нет у Хадсона, которому из всего спектра эмоций доступен один только сарказм.

К тому же что бы я стала делать с ответами на эти вопросы, если бы даже смогла их получить? Разве это что-нибудь изменило бы? Или же это, наоборот, только все осложнит? Если за последние полгода я что-то и узнала, то это сводится вот к чему – всякий раз, когда я начинаю думать, что дела идут хорошо, всякий раз, когда мне кажется, что я решила какую-то проблему, на меня обрушивается новая проблема, еще более трудная, чем предыдущая.

Да что Хадсон вообще может знать о моей жизни? Я начинаю раздувать в себе праведный гнев, и весь он направлен на Хадсона.

После гибели моих родителей прошло всего полгода – полгода. К тому же более половины этого времени я провела в камне в обществе Хадсона. Но и за оставшиеся два месяца на меня свалилось столько напастей, что, не переживи я их все сама, я бы не смогла себе представить, что такое возможно.

Не хочу драматизировать, но после всего этого стоит ли удивляться тому, что теперь панические атаки случаются у меня по два раза на дню?

После гибели моих родителей я переехала в край, находящийся в тысячах миль от моего дома. Я нашла свою пару, узнала, что я горгулья, обзавелась изрядным количеством врагов, с боем завоевала себе место в совете, о существовании которого я еще недавно даже не подозревала, обнаружила, что единственное другое существо моего вида сидит на цепи в пещере, в которой я, ко всему прочему, еще и потеряла одного из своих друзей, затем я лишилась своей пары, едва не умерла от укуса одного из своих новообретенных врагов – и нашла себе новую пару. И все это происходило, пока я пыталась закончить старшую школу.

Хадсон может сколько угодно рассказывать, что я прячусь от своих проблем, но не лучше ли посмотреть на это с моей точки зрения? По-моему, проблемы находят меня сами, и совершенно не важно, прячусь я от них или нет.

Но тут я начинаю думать о том, что Хадсон сказал про ящик, в который засовывают счета, пока он не наполняется до отказа. Начинаю думать о гибели Зевьера, о том, что Джексон порвал со мной, о Коуле, которому, как я надеюсь, приходится сейчас несладко. О том, что Хадсону настолько не хочется быть сопряженным со мной, что по вечерам он ищет информацию о том, как можно было бы разорвать узы нашего сопряжения.

Последнее заставляет меня задуматься. И проглотить мой праведный гнев.

Из-за моего страха Хадсон был вынужден пытаться решить наши с ним проблемы в одиночку. Может быть, я не могу найти решение всех вопросов, но я могу попытаться отыскать ответ по крайней мере на один из них.

Но с какого начать?

И тут я начинаю думать о Кровопускательнице. И думаю долго и о ней, и о том заклинании, которое она откуда-то узнала и дала Джексону, чтобы он разорвал узы нашего сопряжения.

Если кто-то был готов пойти на такое – на то, чтобы нанести урон узам моего сопряжения с Джексоном… то что еще этот человек может сделать со мной? С Джексоном? С Хадсоном? И внезапно все эти вопросы вызывают у меня не паническую атаку, а злость. Если она знала, как разлучить Джексона и меня… то она обязана дать нам такое заклинание, которое все исправит. А также ответы на вопросы.

– Ты все время ворочаешься, – сонно говорит Мэйси. – Что случилось?

– Извини. Я не хотела тебя разбудить.

– Не парься. Теперь я вообще плохо сплю. – Слышится шуршание одеяла, затем загорается ночник с радужным абажуром. – В чем дело? Я заметила, что в последнее время ты почти не общаешься с Джексоном… Да и с Хадсоном, если уж на то пошло.

Я делаю глубокий вдох и срываю с раны пластырь.

– На прошлой неделе Джексон расстался со мной.

Мэйси ничего не говорит, а просто лежит в полумраке несколько минут, и я слышу ее ровное дыхание. Она не спрашивает меня, почему я не сказала ей об этом раньше, и за это я люблю ее еще больше. Затем она поворачивается ко мне, смотрит мне в глаза и говорит только одно:

– Мне так жаль.

Я качаю головой, пытаясь сдержать слезы. Я не могу говорить об этом сейчас. Я слишком измучена, чтобы вести разговор по душам с моей кузиной. И она, видимо, чувствует это, поскольку спрашивает:

– Ты собираешься что-то с этим делать?

Да, собираюсь, и в моей голове начинает брезжить мысль.

– Как ты думаешь, я могла бы как-то договориться о встрече с Кровопускательницей?

– С Кровопускательницей? – В голосе Мэйси звучит удивление, но она, видимо, быстро понимает, что у меня на уме, поскольку добавляет: – Не знаю насчет «договориться», но уверена, что ты могла бы убедить Джексона доставить тебя к ней.

– А что, если он не согласится? Я понятия не имею, как мне попасть туда без его помощи.

– Он доставит тебя туда. – В ее голосе звучит куда больше уверенности, чем есть у меня после того разговора с Хадсоном. – Ведь узы вашего сопряжения важны не только для тебя, но и для него.

– На прошлой неделе я бы согласилась с тобой, но теперь… – Я думаю о холодности в его глазах, когда он говорил о разрыве. – Теперь я уже не так в этом уверена.

– Ну а я уверена настолько, что моей уверенности хватит и на тебя, и на него. Напиши ему и попроси доставить тебя туда в эти выходные. Она обязана дать вам объяснение.

По-моему, она обязана сделать для нас намного больше, ведь это ее заклинание разрушило мою жизнь. Впрочем, возможно, только мою…

Я поворачиваюсь на бок и беру свой телефон. Но вместо того, чтобы написать Джексону, я пишу Хадсону.

Я: Привет, ты не хочешь кое-куда прогуляться со мной на этих выходных?

Ответа нет, и до меня доходит, что час поздний; вероятно, он уже лег спать. Но тут на экране появляются три точки, означающие, что он пишет ответ, и я ничего не могу с собой поделать – мое сердце начинает биться быстрее.

Хадсон: Кое-куда – это куда?

Я улыбаюсь. Ну конечно. Только так он и мог ответить.

Я: А это важно?

Хадсон: Если ты задумала совершить государственный переворот в какой-нибудь небольшой стране, то да. Если ты хочешь поваляться на снегу, то нет.

Я: Извини. Никакого переворота.

Я: Я хочу встретиться с Кровопускательницей.

Нет ответа. Я заставляю себя смотреть на экран, пока на нем опять не возникают три точки.

Хадсон: Я сейчас свободен…

Ну, конечно. Весьма оскорбительно, что ему настолько не терпится разорвать узы нашего сопряжения, что он ради этого готов бросить все.

Я: В субботу.

Хадсон: Или сейчас.

Я посылаю ему эмодзи, где человечек закатывает глаза.

Я: Я не передумаю.

Я: Я приглашу и Джексона.

Хадсон: Может, ты все-таки просто поваляешься в снегу?

Я не могу удержаться от смеха.

Я: Увидимся на уроке.

Хадсон: Как сказал Достоевский, «страдание и боль обязательны для широкого сознания и глубокого сердца».

Я: Мне казалось, что «Преступление и наказание» для тебя чересчур легкое чтение.

Хадсон: Похоже, сейчас у меня прилив оптимизма.

Я: Спокойной ночи.

Хадсон: Спокойной ночи, Грейс.

Я держу телефон в руке еще несколько секунд, чтобы посмотреть, не напишет ли Хадсон что-то еще. Когда он этого не делает, я начинаю думать о том, чтобы написать Джексону и поставить его в известность, но затем решаю, что смогу просто поговорить с ним завтра на уроке. Отправить парню сообщение через неделю после того, как он бросил тебя, слишком похоже на акт отчаяния, особенно после полуночи.

– Судя по твоей улыбке, он согласился, – говорит Мэйси.

Она думает, что я писала Джексону. Я понимаю, что мне следовало бы поправить ее, но, по правде говоря, сейчас я не нахожу в себе сил объяснять ей, что не только Джексон, но и Хадсон хочет порвать со мной.

Глава 18. Среди равных

Мы с Мэйси просыпаемся за десять минут до того, как звенит звонок на урок.

Мэйси это нипочем, она просто наводит красоту с помощью чар – и все, она уже готова, а вот мне пипец. Обычно мне нравится быть горгульей, но надо признать, что иногда мне здорово мешает тот факт, что на меня не действуют никакие магические чары… ведь это значит, что я вынуждена умываться ледяной водой, поскольку у меня нет времени ждать, пока она нагреется до приемлемой температуры.

– Хватит, Грейс, пошли! – кричит Мэйси, стоя у двери, и мне хочется послать ее к черту. Но не ее вина, что она не может придать мне пристойный вид с помощью своих чар – она пыталась, и не раз. Не виновата она и в том, что выглядит на все сто, в то время как я смотрюсь как жертва какого-нибудь чудовища из ужастика про монстров.

– Иду, иду, – говорю я, закинув на плечо рюкзак и быстро схватив из ящика письменного стола лиловую резинку для волос. Выходя в коридор, я стягиваю волосы в конский хвост и радуюсь тому, что мы вышли прежде, чем я успела посмотреть на себя в зеркало. Тем более что я уверена – я нацепила ту самую тенниску, которую бросила на дно моего стенного гардероба на прошлой неделе, когда убедилась, что мне не удалось отстирать с нее пятно.

Фантастика.

Потому что только одна вещь может быть хуже, чем войти в комнату, полную монстров, выглядя так, будто ты только что встала с кровати. Это войти в комнату, полную монстров, выглядя так, будто ты вообще не ложилась спать.

Они чувствуют твою слабость.

Мы с Мэйси вместе сбегаем по лестнице, затем, добравшись до первого этажа, расходимся. У нее сейчас урок актерского мастерства в одном из флигелей, а мне предстоит урок этики силы. Это шестинедельный семинар, обязательный для выпускников – думаю, потому, что, по мнению дяди Финна, нельзя выпускать в мир кучу сверхъестественных существ, обладающих немалой магической силой, не дав им представления о том, что такое хорошо и что такое плохо.

Это интересный предмет и единственный, в котором я делаю успехи, поскольку не пропускала уроков, но я все равно иду на него со страхом. Этот курс ведет блестящая преподавательница, но она та еще стерва. К тому же ее кабинет – это самое жуткое из всех помещений Кэтмира, а это о чем-то говорит, если учесть, что подземелья под нашим замком полны человеческих костей.

Я уже тысячу раз спрашивала, для каких целей это помещение использовалось прежде, но мне так никто и не ответил. Думаю, это потому, что они щадят мои чувства, но неизвестность только распаляет мое воображение… и отнюдь не в хорошем смысле этого слова. Откуда на камнях могли взяться эти пятна сажи и следы когтей? Тем более на нескольких уровнях здесь есть остатки того, что смахивает на вделанные в стены железные кандалы…

Быстро взглянув на свой телефон, я вижу, что до звонка осталась всего одна минута – под звонком я подразумеваю мелодию припева новой любимой песни дяди Финна – Bury a Friend[2] Билли Айлиш. Потому что она здорово создает атмосферу. Мэйси этот мотив выводит из себя. Что до меня, то после двенадцати лет обычных скучных школьных звонков это кажется мне приятным разнообразием.

Класс, где проводятся занятия по этике силы, отделен от остальной части замка длинным извилистым коридором, и я пускаюсь бежать по нему – отчасти потому, что опаздываю, а отчасти потому, что мне ужасно не хочется болтаться здесь одной.

В нем нет ничего такого, что наводило бы страх, но, проходя по нему, я всякий раз чувствую, как мороз бежит по коже, и не потому, что я на холодной Аляске, а потому, что в этой части школы что-то не так. Очень, очень не так.

Разумеется, ведь этот коридор ведет туда, где несколько веков назад – я в этом уверена – находилась камера пыток, так что это жуткое чувство не должно меня удивлять.

В конце концов коридор заканчивается, хотя я знаю, что я уже опоздала. Я останавливаюсь всего лишь на секунду, чтобы привести мысли в порядок – и пригладить волосы. Ведь этот класс наводит такую жуть не только из-за своей истории. То, что находится внутри него, тоже напрягает меня.

Именно поэтому, несмотря на то, что уже звучит мелодия звонка на урок, я мешкаю и делаю несколько глубоких вдохов прежде, чем наконец прошмыгнуть в большой круглый кабинет. Опустив голову, я направляюсь к одному из свободных столов в заднем ряду, но не успеваю я сделать и двух шагов, как слышу громовой голос учителя:

– Добро пожаловать, мисс Фостер. Так приятно, что вы явились на наш урок.

– Простите за опоздание, мисс Вираго, мне очень жаль. – Я хочу сказать ей, что это не повторится, но я учусь в Кэтмире достаточно долго, чтобы понимать, что лучше не давать таких обещаний. Особенно самой стервозной из всех здешних учителей.

– Мне тоже. – Она произносит эти слова отрывисто, злобно, будто каждое из них – ее враг. – Подойдите ко мне после урока, чтобы получить задание для наверстывания того, что вы пропустили.

Того, что я пропустила? Я оглядываюсь по сторонам, пытаясь понять, что я могла пропустить за десять секунд, но, похоже, никто еще не начал даже делать заметки. Мисс Вираго замечает, что я осматриваю класс, глаза ее зло сужаются, и она шагает вперед, сердито стуча каблуками.

– У вас какая-то проблема, мисс Фостер?

– Вовсе нет…

– Тогда, быть может, вы хотите нам объяснить, каким образом первый принцип Ролза можно применить к…

– Простите, что перебиваю, мэм, – говорит Хадсон умиротворяющим и… кажется, прямо-таки ангельским тоном. – Но не могли бы вы повторить, как бы Кант отнесся к магическим пыткам? Я не совсем понимаю его категорический императив…

Она испускает тяжелый вздох.

– Категорический императив не настолько труден для понимания, мистер Вега. Во всяком случае, если вы слушали меня внимательно.

– Я знаю. Простите. Но, по правде говоря, я нахожу трудной всю философию Канта. – В его тоне нет ни капли сарказма, он сладок как никогда.

– Что ж, тогда вам, вероятно, также следует подойти ко мне после урока. Вы и мисс Фостер можете провести предстоящие выходные, работая вместе над заданием, которое дает дополнительные баллы.

– Я…

Слышится громкий треск, и половинка переломившейся ручки Джексона, пролетев полкласса, ударяется о кафедру мисс Вираго и катится к ее ногам.

Она устремляет на Джексона и Флинта презрительный взгляд, и Флинт, да благословит его бог, разражается смехом. Хохочет, как гиена.

Потому-то я и ненавижу эти чертовы уроки, несмотря на то, что сам предмет мне интересен. И дело не только в том, что у нас кошмарный препод, но и в том, что каким-то образом я стала частью самого невезучего четырехугольника в истории.

И это еще до того, как мисс Вираго объявляет, что весь этот урок мы будем работать над разными этическими проблемами в группах – а затем ехидно улыбается и говорит:

– И вот еще что. Мисс Фостер, мистер Вега, второй мистер Вега и мистер Монтгомери, вы четверо будете сегодня отвечать первыми.

Глава 19. Печаль любит одиночество

– Неужели ты не мог придержать язык? – говорит Джексон, когда мы четверо сдвигаем наши столы.

– И это говорит ребенок, бросивший в учительницу ручку? – парирует Хадсон.

– Я ее не бросал. Я… – Он замолкает, видимо, поняв, что его оправдания не катят.

– Как ты, Грейс? – Флинт улыбается.

– Хорошо. – Если не считать того, что следующие полтора часа мне придется провести в персональном аду. – А что?

– Ничего. – Он пожимает плечами. – Я просто подумал, что ты…

– Что выгляжу я не очень? – спрашиваю я. – Да, у меня была не самая лучшая ночь.

Джексон сердито смотрит на него.

– Она выглядит хорошо.

– Я и не говорил, что это не так, – отвечает Флинт.

– С тобой все в порядке? – тихо спрашивает Хадсон. – У тебя что-то случилось после того, как я ушел?

– Ты провела с ним ночь? – Голос Джексона лишен эмоций, но не глаза, которыми он смотрит на меня.

– Вечер, – говорю я. – Мы провели вечер в…

– Надо же. – Он переводит взгляд на Хадсона. – Да, играть на чувствах расстроенной девушки – это класс.

– Погоди! – вмешиваюсь я. – Никто не играет на моих чувствах…

– Возможно, тебе просто не следовало расстраивать ее, – перебивает меня Хадсон. – Тогда ты бы смог провести с ней всю ночь.

– Вечер! – поправляю его я, видя, как Джексон сжимает опущенный кулак.

– Так как, по-вашему, ко всей этой истории отнесся бы Кант? – встревает Флинт, взмахнув рукой, и смотрит то на Хадсона, то на Джексона, как будто следя за теннисной партией.

– Ты что, обдолбался? – спрашиваю я.

– Да ладно, должен же кто-то заниматься заданием, – парирует он. – Я просто пытаюсь внести свой вклад.

– Усугубляя ситуацию? – Я сердито смотрю на него.

– Пытаясь снова сосредоточиться на философах, которые писали об этике, – отвечает он с таким постным видом, что я удивляюсь – где его нимб?

– Тебе не терпелось пойти к нему? – спрашивает Джексон.

– Если под «пойти к нему» ты имеешь в виду случайную встречу в библиотеке, то да, – говорю я, даже не пытаясь скрыть, насколько оскорблена.

– Знаешь, – поясняет Хадсон, – это такое большое помещение с книгами. О, погоди, тебе вообще известно, что такое книга?

– Мне нужна другая группа, – замечаю я, не обращаясь ни к кому конкретно.

– Я присоединяюсь к твоей группе, – сообщает Флинт.

– Ты и так уже в моей группе, – отвечаю я сквозь зубы. – Суть новой группы не в этом.

Он изображает обиду.

– Да ладно, я же единственный в нашей группе, кто делает хоть что-то.

– Да ну? И что же ты сделал?

Он быстро придвигает ко мне свой блокнот. Он провел в середине страницы черту и на одной стороне написал: Кант, а на другой – Хадсон. Под именем Канта красуется карикатура на Джексона с рогами и хвостом.

Хадсон наклоняется над работой Флинта и улыбается.

– Очень похожий портрет, – говорит он Флинту, и тот поднимает руку, чтобы ударить его кулаком о кулак.

– Как вы думаете, что сказали бы Кант и Кьеркегор о том, что вы обсуждаете на уроке ваши личные проблемы? – спрашивает мисс Вираго, и ее голос усиливает напряжение, окутавшее нас.

Только этого нам не хватало – чтобы она совала свой нос в наши дела и еще больше усугубляла ситуацию. Я не хочу оправдываться перед этой женщиной, но поскольку на своих партнеров я положиться не могу – любой из них может все испортить, – я понимаю, что должна попытаться.

Однако прежде чем мне удается придумать ответ, Хадсон говорит:

– Я уверен, что Кьеркегор подумал бы, что мы смотрим на них субъективно.

Джексон закатывает глаза, Флинт опускает голову, чтобы спрятать ухмылку, а я, не удержавшись, прыскаю со смеху и тут же закрываю рот и нос рукой, пытаясь скрыть этот факт.

Но уже поздно. Мисс Вираго кипит от злости и даже не пытается этого скрыть.

– Все, с меня хватит! – шипит она, глядя на Хадсона и меня. – Вы оба, подойдите к моему столу!

Черт. Плакала единственная хорошая оценка, которая у меня могла быть.

Извини, одними губами произносит Хадсон, когда я беру со стола ручку и блокнот.

Я пожимаю плечами. Он не виноват в том, что я сглупила и рассмеялась.

Хадсон идет за учителем, но тут Джексон берет меня за руку и тихо спрашивает:

– Хочешь, я вытащу тебя из этой передряги?

Мне так приятно касаться его, что проходит несколько секунд, прежде чем до меня доходят его слова. Но, уяснив их смысл, я качаю головой.

То есть мне, разумеется, хотелось бы, чтобы он вытащил меня из этой передряги, ведь у меня нет времени делать дополнительное задание, которым мисс Вираго собирается нагрузить Хадсона и меня. Но мне тошно сознавать, что люди опять начали бояться Джексона, и видеть, как они сторонятся его. И этот страх станет больше, если я позволю ему использовать свое влияние, чтобы избавить меня от неприятностей.

Я благодарно улыбаюсь ему за предложение помощи, но проблеск теплоты, мелькнувший было в его взгляде, уже погас, и он смотрит на меня глазами, которые становятся все холоднее.

Я опускаю взгляд, задетая безразличием, которым дышит сейчас весь его облик. Я знаю, что мы с ним разошлись, но неужели это значит, что он может просто взять и выключить свои чувства ко мне? Что ему и впрямь больше нет до меня дела?

Как он может? Я сопряжена с другим, но я по-прежнему люблю именно его. Да, внутри меня есть какие-то непонятные эмоции, связанные с Хадсоном, но дело в узах моего сопряжения, а не во мне самой.

Я, Грейс Фостер, девушка, живущая внутри горгульи, все так же люблю Джексона. Я чувствую это, когда смотрю на него, когда он касается меня. Как же он может не чувствовать того же?

Это невозможно, решаю я, пока мисс Вираго резко говорит с Хадсоном и мной и дает нам то дополнительное задание, о котором она упоминала в начале урока. Джексон прячет свои чувства ко мне за этой ужасной стеной холодности, но это вовсе не значит, что никаких чувств нет.

Когда мы встретимся с Кровопускательницей, когда найдем способ разорвать узы моего сопряжения с Хадсоном, все встанет на свои места. Должно встать.

Потому что иначе я не знаю, что может произойти… с каждым из нас.

Глава 20. Ты остался в дураках

Уроки следуют один за другим, уроки и работа, уроки и работа, пока меня не охватывает острое желание плюнуть и послать все на хрен. Так что, когда мне приходит сообщение от Флинта с предложением полетать вместе, меня так и подмывает принять его. Я не летала уже больше недели, и мне очень хочется размять крылья.

Однако сбежать от всей этой домашней работы будет совершенно безответственно с моей стороны, а потом я отстану еще больше. Одно дело, когда идешь ко дну из-за обстоятельств, и совсем другое, когда принимаешь неправильные решения, которые тянут тебя вниз. Осталось чуть меньше двух месяцев до окончания школы, и для того, чтобы окончить ее, я готова сделать все – даже выполнить жуткие объемы домашних заданий по философии.

Я: Извини, не могу. Тону в домашке по этике.

В ответ Флинт присылает мне гифку с плачущим маленьким мальчиком – а я шлю ему гифку с маленькой девочкой, плачущей еще безутешнее.

Флинт: Грызи гранит науки, Новенькая.

Я: Постарайся не столкнуться с горой, Дракон.

Он посылает мне гифку с бумажным самолетиком, который разбивается и сгорает. Ну еще бы.

Хотя части меня ужасно хочется продолжить сидеть в комнате, обмениваясь гифками с Флинтом, это не поможет мне закончить работу над этим заданием. Я кладу телефон в передний карман рюкзака, затем быстро снимаю школьную форму и переодеваюсь в черные спортивные брюки и футболку с надписью «Скандально известная РБГ»[3], которую моя мать подарила мне на семнадцатый день рождения.

Взяв яблоко и банку «Доктора Пеппера», я выхожу в коридор и иду в комнату для занятий, находящуюся на втором этаже, где я должна встретиться с Хадсоном. Но не успеваю я дойти и до середины коридора, как из своей комнаты вылетает Мекай и врезается в меня.

– О черт! – Он хватает меня за плечи, не дав мне удариться о стену – рискованно оказаться на пути вампира, которому срочно куда-то попасть. – Извини, Грейс, я тебя не заметил.

– А уж подумала, что ты хотел сломать мне пару ребер, – шучу я.

– И оказаться в черных списках обоих братьев Вега? – Он делает вид, что его передергивает от страха, но его теплые карие глаза смеются, когда он прикалывается: – У меня и так только-только шея пришла в норму.

Я закатываю глаза.

– Ну, да, как же, тебе ведь надо опасаться Джексона и Хадсона.

– Если я ушибу тебя, то да, надо, – говорит он, и, хотя улыбается, тон его становится намного серьезнее. – И ты тоже должна быть осторожной, Грейс.

– Я стараюсь быть осторожной. Но, если ты сам не заметил, чертовски трудно понять, что они оба думают в тот или иной момент.

– Джексон любит тебя.

– В самом деле? – Я качаю головой. – В последние дни я не так уж в этом уверена.

– Он страдает.

– Я тоже. Но всякий раз, когда я пытаюсь с ним поговорить, это только усугубляет дело. Он обращается со мной так, будто… – Я вздыхаю, не зная, что я хочу сказать. Вернее, не зная, хочу ли я это говорить.

Но Мекая не останавливают такие тонкости.

– Так, будто ты уже ушла к другому?

Мои плечи никнут.

– Да.

Он отводит глаза, и его молчание, кажется, продолжается целую вечность. Но когда его взгляд наконец встречается с моим, он абсолютно серьезен.

– Тебе стоило бы подумать о том, почему он так ведет себя.

Я хочу сказать, что именно об этом я и говорю – я не знаю, почему. Но прежде чем я успеваю открыть рот, он обвивает рукой мои плечи и говорит:

– Все устаканится. Надо просто подождать.

Я хочу обвинить его в том, что он только и делает, что уходит от ответа, но он бросает на меня сочувственный взгляд и быстро удаляется в сторону, противоположную той, в которую направляюсь я сама.

Чертовы вампиры. Никогда не знаешь, как они себя поведут.

Я не отказалась бы от своей ипостаси горгульи, что бы мне ни предложили взамен – разве что если бы мне пообещали вернуть к жизни моих родителей, – но я погрешила бы против истины, если бы сказала, что никогда не думала о том, насколько проще была моя жизнь до того, как я узнала, что вампиры существуют. До моего знакомства с двумя самыми привлекательными, упрямыми и несговорчивыми вампирами на свете.

Однако я не могу не думать о том, что Мекай сказал мне об осторожности в отношениях с Джексоном и Хадсоном. И я понимаю, что это необходимо, правда понимаю. Потому что какая-то крохотная часть меня боится, что прежде чем все это закончится, мы уничтожим друг друга.

Может быть, поэтому я и достаю телефон и пишу Джексону.

Я: Как мумия начинает письмо?

Минуту я жду его ответа, а когда не получаю его, иду в сторону комнаты для занятий. К Хадсону.

Его там нет, чего, вероятно, следовало ожидать, поскольку я явилась на десять минут раньше. Наверное, дело в том, что я настолько привыкла к его присутствию в моей голове, что ожидаю, что он всегда будет находиться там же, где и я. Это глупо, и мне определенно нужно избавиться от этой привычки.

Я устраиваюсь за единственным свободным столом и, грызя яблоко, нахожу информацию об этических воззрениях Платона, Сократа и Аристотеля. Этих философов выбрала мисс Вираго – похоже, она питает слабость к мыслителям Древней Греции, – а мы должны рассмотреть какую-то этическую проблему через призму учений этих трех философов и решить, кто из них прав.

У меня есть пара идей, и я записываю их, когда в комнату наконец входит Хадсон.

– Извини, – говорит он, усевшись напротив меня. – Я не ожидал увидеть тебя здесь так рано.

– Мы же договорились встретиться именно в это время, разве нет? – Я поднимаю глаза, с улыбкой гляжу на него, затем возвращаюсь к своим заметкам. Мне не хочется потерять мысль.

– Да, в это. Просто… – Он замолкает.

– Что? – спрашиваю я.

Он качает головой.

– Не важно.

Я опять поднимаю взгляд и вижу, что он смотрит на меня странно, так странно, что я откладываю ручку и гляжу ему в глаза.

– В чем дело? – спрашиваю я. – Ты нормально себя чувствуешь?

– Да, конечно. – Но, похоже, мой вопрос ошарашил его, хотя я не могу взять в толк, почему.

– Ты уверен? – спрашиваю я, когда он ничего не добавляет к сказанному, что совершенно на него не похоже. Видит бог, он никогда не лез за словом в карман. Но после такого тяжелого дня я не в том настроении, чтобы пытаться угадать, что с ним не так, а потому я просто вскидываю брови и опять спрашиваю: – В чем дело?

– Ни в чем. – Его тон стал резче, и я чувствую облегчение. Я знаю, как вести себя с этим Хадсоном. Что касается другого, более мягкого… то я без понятия. – А что?

– Не знаю. Ты какой-то… чудной.

– Чудной? – Он высокомерно поднимает бровь. – Я никогда не бываю чудным.

И я хихикаю. Это тот Хадсон, который мне знаком.

– Не бери в голову. Давай примемся за работу.

– За этим мы сюда и пришли. – Он достает свои ноутбук и блокнот. – У тебя есть какие-то идеи насчет вопроса?

Я излагаю ему мои идеи, и после нескольких минут обсуждения мы решаем взяться за эффект бабочки – этично ли менять что-то во времени из благих побуждений, если тебе известно, что это приведет к последствиям, которые могут быть не такими уж благими?

Хадсон берет на себя Сократа, я Аристотеля, а Платона мы решаем разделить пополам.

Я нахожу статью, посвященную сочинению Аристотеля «О душе», и начинаю записывать в блокноте цитаты, которые мы могли бы использовать. Это довольно интересная вещь, и я увлекаюсь настолько, что почти не обращаю внимания, когда Хадсон прочищает горло и неожиданно говорит:

– Мне еще никто никогда не задавал этот вопрос.

Я занята коспектом, так что даже не поднимаю глаз, когда спрашиваю:

– Какой вопрос?

– Нормально ли я себя чувствую.

Сперва его ответ не доходит до моего сознания, а когда доходит, мозг вдруг выключается и просто перестает работать на секунду или две.

Но затем я поднимаю глаза, вижу Хадсона – вижу искренность, написанную на его лице, глаза, глубокие как океан, и на секунду перестаю дышать. Не только из-за того, как он смотрит на меня, а из-за того, что я наконец осознаю смысл его слов.

Это осознание заряжает воздух между нами, заставляет мое сердце биться слишком быстро, а волосы на затылке – встать дыбом. Я не могу оторвать свой взгляд от его глаз. И могу делать только одно – тонуть в их бездонных глубинах.

– Никто? – выдавливаю я из себя.

Он качает головой, самоуничижительно пожимает плечами и в один миг сокрушает меня.

Я всегда знала, что у него была ужасная жизнь. Я видела некоторые ее моменты, догадывалась о том, о чем он не говорил, и даже познакомилась с мерзкими людьми, которые называют себя его родителями. Но раньше я не осознавала – во всяком случае так ясно, как теперь, – что за его двухсотлетнюю жизнь рядом с ним никогда не было человека, которому он был бы небезразличен. Которому было бы дело до него самого, а не до того, что он может делать или что от него можно получить.

Это ужасное открытие, ужасное и надрывающее сердце.

– Не надо. – Его голос звучит хрипло.

– Не надо что? – спрашиваю я, чувствуя, что у меня еще сильнее сдавило горло.

– Не жалей меня. Я сказал тебе не для того, чтобы ты меня жалела. – Видно, что ему не по себе, но он не отводит глаз. Как и я сама.

Я просто не могу.

– Это не жалость, – наконец шепчу я. – Я бы никогда не стала тебя жалеть.

В его глазах мелькает нечто похожее на горечь.

– Потому что я монстр?

– Потому что ты состоялся. – Повинуясь порыву, я беру его за руку, и, когда касаюсь его кожи, меня окатывает жаром. – Потому что ты лучше них. Потому что, что бы они ни делали, им не удалось тебя сломить.

Его рука сжимает мою, его пальцы переплетаются с моими. И мы сидим, держась за руки.

Это приятнее, чем я ожидала, и уж точно приятнее, чем следовало бы, так что я не отстраняюсь. И он тоже. И на минуту все исчезает: остальные ученики, сидящие вокруг, задание, на которое у нас обоих нет времени, тот факт, что все в этой ситуации не так.

Все это испаряется, остаемся только мы и эта связь между нами, не имеющая отношения к узам нашего сопряжения, а только к нам, к нам двоим.

По крайней мере до тех пор, пока мой телефон, лежащий рядом на столе, не начинает вибрировать от сообщения, раскалывая установившийся между нами хрупкий мир.

Хадсон отводит взгляд первым и переводит его на мой вибрирующий телефон. И момент уходит.

– Мне надо идти, – говорит мне Хадсон, высвободив свою руку из моей и отодвинувшись от стола.

– Но мы же не закончили…

– У нас есть неделя. Мы можем поработать над этим заданием в воскресенье. – Его тон отрывист, и он уже собирает свои вещи в рюкзак.

– Да, но я освободила для этого весь вечер. Я думала…

– Через несколько часов закроется библиотека, а мне надо искать информацию об узах сопряжения. Вчера вечером я прочитал кое-какие интересные вещи, и я хочу продолжить изучать эту тему, пока все факты еще свежи в моей памяти.

– Какие вещи? – спрашиваю я, совершенно сбитая с толку его холодным тоном.

– Это касается людей, которые пытались разорвать их прежде. – Он поворачивается и уходит, ни разу не оглянувшись.

Мое сердце бухает в ушах. Почему меня так больно ранит это новое подтверждение того, что ему не терпится разорвать наши узы?

Что ж… ладно. Он может делать что хочет. Но почему он сделал это сейчас, когда нам нужно работать над этим дурацким заданием?

А пошло оно все на хрен. Я встаю и тоже начинаю складывать вещи в рюкзак. Если Хадсон может работать над чем-то другим, то это могу делать и я. Ведь до окончания учебного года мне необходимо сделать чертову уйму проектов.

И только взяв со стола телефон, я вспоминаю, что кто-то прислал мне сообщение. Я смотрю на экран, предполагая, что это Мэйси, или дядя Финн, или Хезер, с которой я не разговаривала уже пару дней. Но оказывается, что это не они.

Сообщение прислал мне Джексон.

И он написал ответ на мою шутку.

Глава 21. Мне тошно от того, что ты сделал с этим местом

Джексон: Мне не хватает моего сердца.

Джексон: И всех остальных органов?

Я тыкаю в телефон, спеша поскорее разблокировать его, хотя понимаю, что спешить глупо. Джексон заставил меня ждать больше часа, но это не важно. Важно только то, что он ответил мне. Может быть, он все-таки не испытывает ко мне ненависти.

Я: Нет, мумия начала письмо со слов: «я совсем замотался».

Я думаю, что он не ответит мне еще час – если ответит вообще. Но оказывается, что я ошибалась – он отвечает сразу, пока я застегиваю молнию на рюкзаке.

Джексон: У тебя получается все хуже

Я: Не все шутки золото

Джексон: Похоже на то

Он не очень-то приветлив, но и не игнорирует меня. Приняв это за добрый знак, я решаю рискнуть.

Я: Ты можешь встретиться со мной на несколько минут?

Я: Я хочу поговорить

Проходит несколько томительных секунд, прежде чем я наконец получаю его ответ.

Джексон: Да. Я в башне. Приходи

В этом ответе не чувствуется особого энтузиазма, но это больше того, на что я надеялась, так что я расцениваю это как победу. И почти бегу к двери, торопливо сообщая ему, что скоро буду.

Перескакивая через ступеньки, я взбегаю по лестнице, ведущей в башню. Из-за этого, добравшись до верха, я задыхаюсь, но это пустяки. Наверняка есть какой-то способ наладить отношения с Джексоном и сделать это так, чтобы не ранить Хадсона. Он должен существовать, и я уверена, что все здесь сводится к тому, чтобы задать Кровопускательнице несколько важных вопросов и потребовать ответов.

Я трачу пару секунд на то, чтобы отдышаться, прежде чем войти в гостиную. И останавливаюсь как вкопанная, когда вижу ее. Она стала совсем другой.

Раньше тут стояла удобная мебель, множество книжных полок, свечи и мелкие безделушки. На стенах висели картины, на полу высились стопки книг и стоял шкаф, полный батончиков мюсли, печенья и шоколадок для меня.

Это была моя любимая комната во всем замке, где я могла устроиться в кресле с книгой, лакомством и парнем, которого люблю. Что еще нужно девушке?

Но комната, которую я так любила, исчезла. Теперь здесь все дышит безнадегой, причем до такой степени, что ничего подобного я не наблюдала с тех самых пор, когда Лия попыталась принести меня в жертву.

Книги исчезли, мебель тоже, а в единственной оставшейся картине – подлинном холсте Моне – прямо посередине зияет огромная дыра. Место мебели заняли тренажеры. Куча тренажеров. Середина комнаты занята скамейкой для жима лежа с кучей блинов на штанге. В углу установлена огромная боксерская груша, которую Джексон вовсю использует, судя по осыпающимся стенам с обеих сторон. У стены стоит беговая дорожка, а у окна велотренажер.

Эта комната совсем не похожа на Джексона – и все внутри меня в ужасе дрожит, когда я оглядываю новую обстановку.

Дело не в том, что тренажеры – это так уж плохо, хотя обычно Джексону хватает той физической нагрузки, которую он получает во время своих длительных пробежек по здешней глуши. А в том, что эта комната, которая всегда казалась мне окном в душу Джексона, теперь выпотрошена. Здесь ничего не осталось от того парня, которого я люблю, ничего не осталось от того, что он собой представляет и что важно для него. И от этого мне тошно.

Мне тошно. Мне тошно Мне тошно.

Должно быть, я издаю какой-то звук, а может быть, Джексон просто догадывается, что к этому времени я уже должна была появиться – так или иначе, дверь его спальни распахивается. На мгновение я вижу ее, прежде чем он закрывает дверь, и она выглядит такой же пустой, как эта гостиная. Ни ударной установки в углу, ни стопок книг. Ничего, кроме его кровати с черным стеганым пуховым одеялом и черным бельем.

Я хочу спросить его, что здесь произошло, но тут вижу в его руке большую спортивную сумку, и все остальное вылетает из моей головы.

– Куда ты идешь? – резко спрашиваю я.

Услышав нотки воинственности в моем тоне, он поднимает бровь, но не отвечает. А просто ставит свою черную – ну, конечно – сумку на пол на лестничной площадке и спрашивает:

– О чем ты хотела со мной поговорить?

– Ты не ответил на мой вопрос.

Теперь поднимаются уже обе его брови, и он складывает руки на груди.

– А ты не ответила на мой.

Я не отвечаю, мой взгляд прикован к сумке, стоящей на полу. Может быть, это наивно, если учесть, что мы сделали перерыв в отношениях, но я все равно не могу поверить, что Джексон собирался покинуть Кэтмир, чтобы отправиться один бог знает куда – и притом с сумкой, – и даже не планировал сообщить об этом мне.

– Я что, должна была завтра проснуться и обнаружить, что ты исчез? – спрашиваю я, и мне становится тошно от того, каким слабым голосом я это говорю.

– Не драматизируй, Грейс. – Его тон холоден как лед. – Я же уезжаю не навсегда.

– А откуда я могла это узнать? – Я раскидываю руки, словно желая охватить эту комнату, и медленно кружусь на месте. – Как я вообще могу что-то знать о тебе теперь?

– Не знаю. – В его глазах вспыхивает гнев. – Возможно, если бы ты проводила меньше времени с Хадсоном, ты бы понимала, что происходит с кем-то еще.

У меня перехватывает дыхание.

– Это несправедливо. Я пытаюсь наверстать упущенное, чтобы закончить школу. И ты это знаешь.

– Ты права. Я это знаю. – Он закрывает глаза, и, когда открывает их, в них уже нет гнева, но нет и никаких других эмоций. Я невольно думаю, что это похоже на первый момент нашего знакомства, когда его глаза тоже ничего не выражали. – Прости.

Он жестом приглашает меня сесть, и я вижу, как до него доходит, что теперь здесь негде сесть. У него делается усталый вид, затем он запускает пальцы в свои волосы и тихо спрашивает:

– Что тебе было нужно?

– Завтра я встречаюсь с Кровопускательницей…

– С Кровопускательницей? – В его голосе слышится тревога. – Зачем?

– Мы с Хадсоном надеемся, что она сможет разорвать узы нашего сопряжения. Мы хотим, чтобы ты отправился с нами.

Он бросает на меня скептический взгляд.

– Хадсон хочет, чтобы я отправился с вами?

– Я хочу, чтобы ты отправился с нами. Мне нет дела до того, чего хочет Хадсон.

Джексон пристально смотрит на меня, ища что-то в моем лице. Но, когда я начинаю думать, что убедила его, что он согласится отправиться с нами, он говорит:

– Ты должна просто забить на это, Грейс. Забить на меня.

– Я не могу. – Мне нечего сказать, поэтому я жду. И надеюсь, он чувствует себя так же.

Но он только качает головой.

– У меня уже есть планы.

– Планы. – Я смотрю на его сумку.

Он вздыхает.

– Эти выходные я должен провести при Дворе вампиров.

– При Дворе вампиров? – Вот уж чего я совершенно не ожидала, особенно после всего, что произошло во время турнира Лударес.

– Надо приглядывать за Сайрусом после того, что отмочил Хадсон. Пусть мой отец и не воспитывал меня, но я достаточно хорошо его знаю, чтобы понимать, что он не собирается просто забыть то, что произошло на той арене.

– Мы все это понимаем. Но при чем тут это? Как это вообще связано с твоим визитом домой?

– Я беру с собой весь Орден. Мы надеемся, что общими усилиями нам удастся выяснить, что он затевает.

– Я думала, что он планирует развязать войну, – говорю я. – Об этом говорят все.

– Ты же не думаешь, что Сайрус просто возьмет и явится в сопровождении армии своих верных человековолков и обращенных вампиров?

Я думаю обо всем, что слышала после турнира – не только от Джексона и Хадсона, но и от дяди Финна, и Мэйси, и Флинта… в общем, от всех.

– Мне казалось, что именно к этому мы и готовимся.

– Так оно и есть. Но он не станет атаковать в лоб. Пока нет. Ведь тогда ему пришлось бы иметь дело с Хадсоном, тобой и мной, а также со множеством других сильных сверхъестественных существ.

– Тогда что же он, по-твоему, задумал? – спрашиваю я, хотя я не уверена, что мне хочется знать ответ.

– Он попытается одним выстрелом убить двух зайцев. – От выражения его лица у меня по коже бегут мурашки. – Если ты думаешь, что он собирается забить на то, что Хадсон сотворил с ним на арене, то ты явно не понимаешь, насколько огромно его эго. А каков лучший способ прищучить Хадсона и, возможно, уравнять шансы на победу в предстоящей войне? Правильно – уничтожить его пару.

– Меня? – верещу я. – Ты думаешь, он хочет добраться до меня?

– Не думаю, а знаю, – говорит он, и его голос звучит так убийственно, что я невольно отступаю назад, хотя и знаю, что Джексон никогда не причинит мне вреда. – Но я этого не допущу.

На этот раз, когда наши взгляды встречаются, в его глазах есть нечто такое, чего в них не было прежде. Что-то необузданное, настоящее и мощное. И я понимаю, что я все еще ему дорога. Хотя бы немного.

Возможно, он и не хочет этого, но так оно и есть. Более того, он полон решимости позаботиться обо мне – позаботиться по-своему, – а это означает, что он собирается самоустраниться, чтобы мы с Хадсоном могли быть вместе, и в то же время защитить меня от этого социопата, своего отца.

У меня болит сердце за него, за нас – за то, что было и что не сбылось. За то, что все еще может сбыться, если мы все сумеем разыграть наши карты правильно.

И, поскольку я знаю, что мне его не отговорить, я обнимаю его и шепчу:

– Будь осторожен.

Он обнимает меня, пока я вдыхаю и выдыхаю: один раз, два, три, затем отстраняется.

– Мне пора. Меня ждет Орден.

Взяв свою спортивную сумку, он спускается по лестнице. Я следую за ним. Мне нужно столько всего ему сказать. И есть столько всего, что я больше не вправе ему говорить. Все это жжет мне язык, но в конце концов я решаю сказать только одно:

– Пожалуйста, Джексон, не делай глупостей.

Он поворачивается, чтобы посмотреть на меня, и в этот миг я вижу в его глазах все: любовь, ненависть, горе, радость. И боль. Всю его боль. И все же он улыбается мне своей кривой улыбкой, в которую я влюбилась много месяцев назад. И шепчет:

– Я уверен, что я их уже сделал.

Я закрываю глаза, чувствуя, как у меня снова разрывается сердце, а когда открываю их, его уже нет.

Я спускаюсь по лестнице, иду в мою комнату, и мне кажется, что это был последний раз, когда Джексон посмотрел на меня, будто я что-то для него значу. Как и все вообще.

Глава 22. Жажда странствий

Мой будильник звонит в четыре часа, но я уже успела встать и изучаю карту Аляски. К сожалению, на ней не обозначено крестиком точное местонахождение пещеры Кровопускательницы, так что мне придется искать дорогу по памяти, что мне совсем не улыбается, ведь в прошлый раз Джексон доставил нас туда, а я участвовала в этом только в качестве пассажира.

Я рассчитывала, что он будет нас направлять, но из этого ничего не выйдет, ведь он сейчас в Лондоне. А поскольку Хадсон никогда не бывал там, так сказать, физически, находясь в своем собственном теле, мне придется полагаться на свою память и на эту вот карту, чтобы снова отыскать пещеру Кровопускательницы. Проще простого.

Я знаю, что до этой пещеры несколько сотен миль и что вначале мы двигались на северо-восток, но потом где-то сделали поворот. Вот бы вспомнить, где именно… и сколько времени у нас ушло на дорогу.

Мой телефон вибрирует, и я беру его, готовая написать Хадсону, чтобы он не вставал, поскольку мы не тронемся в путь, пока я не смогу решить эту проблему. Но сообщение не от Хадсона.

Джексон: Напиши мне, если вы заблудитесь

Он также прислал кучу снимков из Google Earth и прочертил красную линию, обозначающую маршрут, по которому мы должны двигаться по горам и тающему снегу. На последнем снимке он изобразил большой красный косой крест там, где должна находиться пещера Кровопускательницы, и сопроводил его инструкциями относительно того, как снять защитные заклинания.

Я: Спасибо, спасибо, СПАСИБО

Джексон: Не делай глупостей

Я: Я их уже сделала.

Я трачу пару минут на то, чтобы перенести маршрут на бумажную карту на тот случай, если мой телефон разрядится, пока мы будем переноситься по здешним диким местам. Затем я начинаю одеваться, и это, как всегда, целое действо.

Сейчас апрель, так что температура, слава богу, по большей части бывает выше нуля[4] – но не намного. А значит, мне надо надеть колготки, лосины, лыжные штаны, несколько слоев рубашек и носков, а также толстый ярко-розовый пуховик. Я подумывала о том, чтобы заказать новый, но решила, что не стоит – ведь это может обидеть Мэйси. А она и без того страдает.

Взяв свой рюкзак – тоже ярко-розовый и тоже подаренный мне Мэйси, – я засовываю в него несколько бутылок воды, пару батончиков мюсли и пачек смеси из орехов и сухофруктов. После чего укладываю большой термос с кровью, который накануне взяла в кафетерии для Хадсона.

Я знаю, что он, возможно, смог бы подкрепиться в пещере Кровопускательницы, но, когда эти двое встретились в прошлый раз, они не очень-то понравились друг другу, так что я не уверена ни в том, что она угостит его, ни в том, что он примет ее угощение. Поэтому термос с кровью кажется мне наилучшим вариантом, если я не собираюсь предлагать Хадсону собственную кровь.

От этой мысли меня пробирает легкая дрожь. Я не могу понять, приятная это дрожь или нет, но я погрешила бы против истины, если бы сказала, что не помню тот вечер, когда Хадсон провел по моему горлу воображаемым клыком. В то время я испытала ужас, но теперь… теперь это кажется мне куда более интригующим, чем тогда.

Я уверена, что дело просто в узах сопряжения, которые действуют, как положено таким узам. Но я не могу не гадать, что бы почувствовала при этом. Нет, не может быть, чтобы мои ощущения оказались такими же яркими, как с Джексоном – я не могу представить себе ничего более яркого, – но это не значит, что я не испытываю любопытства.

Когда я застегиваю молнию рюкзака, слышится тихий стук в дверь, который вырывает меня из моих неподобающих размышлений о Хадсоне. Мэйси знает, куда я направляюсь, так что мне не нужно писать ей сообщение, к тому же она наконец-то смогла крепко заснуть, так что я стараюсь выйти из комнаты как можно более беззвучно.

Хадсон стоит в коридоре с рюкзаком на плече, очень похожим на мой собственный – если не считать того, что он темно-синий и от «Армани». Что не удивляет меня. Вся его экипировка от «Армани», кроме зимних ботинок, предназначенных специально для Аляски. Но если бы дом «Армани» производил и их, на нем наверняка были бы сейчас именно такие ботинки.

– Тебя что-то взволновало? – спрашивает он, когда мы начинаем идти по коридору.

– Нет, с чего ты взял?

– Да так. Просто щеки у тебя сейчас такого же цвета, как и твой пуховик.

От этих слов я краснею еще гуще – в основном потому, что боюсь, что мои предыдущие мысли написаны у меня на лице. Хорошо, что телепатия не входит в число сверхъестественных способностей, которыми обладает Хадсон.

– Я не… Это не… – Я заставляю себя перестать мямлить, затем делаю глубокий вдох и пытаюсь опять. – Просто я… делала зарядку. Мои щеки всегда краснеют, когда я даю себе физическую нагрузку.

Он бросает на меня странный взгляд.

– Разве мы сейчас не получим более чем достаточно физических нагрузок?

– Э-э, да. – Мне хочется удариться головой об стену, но от этого все стало бы только хуже. Я всегда знала, что не умею врать, но, похоже, в том, что касается вранья, я менее талантлива, чем хотелось бы. Однако теперь пути назад нет. – Я просто хотела немного размяться, вот и все.

– Размяться? – повторяет он с абсолютно серьезным выражением лица. – Ага, как же. Тебе не кажется, что это ты слишком вольно обращаешься с истиной?

Мне нечего на это сказать, поэтому я меняю тему и бросаю через плечо:

– Так ты идешь или нет?

– Разве мы не будем ждать принца Джексона? – Он смотрит в сторону башни.

– Перестань, это некрасиво, – говорю я. – У него были другие планы на эти выходные, так что мы идем без него.

– Другие планы? – Хадсон поднимает бровь. – Что для него может быть важнее, чем эта маленькая прогулка?

– Он летит в Лондон…

– Ты шутишь? – Его британский акцент становится в сто раз заметнее, чем минуту назад. – Это что, сраная шутка? О чем он думает? Дебил несчастный…

Я кладу ладонь на его предплечье и жду, когда его яростный взгляд встретится с моим.

– Он опасается того, что планирует Сайрус. Для нас обоих.

– Я тоже опасаюсь, но я же не бегу в логово Сайруса, как какой-нибудь чертов болван, не так ли? – Он зол и впервые на моей памяти шагает так быстро, что мне приходится почти бежать, чтобы не отставать.

– Он мнит, будто он такой умный, черт бы его побрал, что он идет далеко впереди всех остальных. Но он не догоняет. Сайрус знает, что он опасен. Хоть он ему и сын, Сайрус убьет его при первой возможности. – Хадсон роется в своем рюкзаке, достает телефон.

– Конечно, он догоняет. Поэтому-то он полетел в Лондон – и взял с собой весь Орден.

Хадсон делает паузу, касаясь экрана большими пальцами.

– Он взял с собой их всех? Мекая? Луку? Лайама? Байрона и Рафаэля?

– Да, всех. – Я кладу руку на предплечье Хадсона и с изумлением обнаруживаю, что он едва заметно дрожит. – Я тоже беспокоюсь за него, но я с ним говорила. Он отлично понимает, что его ждет.

– Он не понимает ни черта. – Взгляд Хадсона стал ледяным. – Но теперь я уже ничего не могу с этим поделать, не так ли?

Тем не менее он быстро отправляет несколько текстовых сообщений. Вряд ли Джексон ответит ему – он сейчас в раздрае, – но, как ни странно, он сразу же получает ответ.

– Что он написал? – спрашиваю я.

– Я общаюсь не с ним. – Он опять набирает текст.

– О чем ты? Я думала…

– Я хотел получить ответ, так что написал Мекаю. – Он видит вопрос в моих глазах и кивает. – Ты права. Он клянется, что прикрывает спину Джексона – и что они отлично понимают, что делают.

– Ты ему веришь? – спрашиваю я, всматриваясь в его лицо.

– Я не могу сказать, что я ему не верю. – Он убирает свой телефон и застегивает молнию рюкзака.

Я делаю глубокий вдох и медленный выдох.

– Думаю, мне придется удовольствоваться этим.

– Что-то будет, – говорит он и идет к лестнице, не произнося больше ни слова.

Мы продолжаем молчать, пока не оказываемся снаружи.

– Я забыл спросить. Ты же знаешь, куда мы направляемся, не так ли?

– Джексон отправил мне координаты. Маршрут есть у меня в телефоне. И на бумажной карте.

Он улыбается.

– Тогда чего мы ждем?

– Ничего, абсолютно ничего, – отзываюсь я, затем тянусь вглубь себя и берусь за свою платиновую нить.

Глава 23. Живи и дай полетать

Хадсон издает совершенно не свойственный ему восторженный вопль, когда я принимаю обличье горгульи и взлетаю. Насколько же круче летать самой, чем когда меня несет Джексон.

Я подлетаю на несколько футов, затем кричу Хадсону:

– Эй, копуша, ты идешь?

– Я просто давал тебе фору, – отвечает он с чересчур притягательной улыбкой, – поскольку понял, что она может тебе понадобиться.

– Она может мне понадобиться? – Я бросаю на него оскорбленный взгляд. – Тот, кто последним спустится с этой горы, проиграет.

– Да ну? – спрашивает он, и я впервые замечаю, что он забыл о своей так называемой форе и просто не отстает от меня. Он не переносится, а просто бежит, очень, очень быстро. – Проиграет что именно? А если поконкретнее, то что при этом выиграю я?

– Ты это серьезно? Вы слишком уверены в своих силах, мистер Вега, – кричу я ему сверху. И ускоряюсь, чтобы показать ему, что я вовсе не такой слабый соперник, как он думает.

Но ему хватает одной секунды, чтобы догнать меня.

– Просто скажите мне честно, мисс Фостер. – Он улыбается и одним махом перепрыгивает через гигантский валун. – Что именно я выиграю?

Я смеюсь, затем делаю сальто и ухожу в глубокое быстрое пике. И не останавливаюсь, пока не повисаю в нескольких футах от его головы – впереди и над ним.

– Проигравшему придется выполнить дополнительное задание по этике в одиночку.

Он вздергивает бровь.

– Это не совсем то, о чем думал я, но обойдемся и этим, – говорит он. И, чтобы выпендриться, перепрыгивает через меня. – Пока.

В тоне, которым он произносит это свое «пока», есть нечто такое, от чего у меня все трепещет внутри. Но прежде чем я успеваю сделать попытку понять, что это значит, он посылает мне воздушный поцелуй… и переходит в режим полноценного переноса. Читер.

Я лечу вслед за ним, взлетаю над верхушками деревьев. И выжимаю из своих крыльев такую скорость, на которую они только способны.

Внизу Хадсон мчится между деревьями, перепрыгивает через сугробы, стремительно сбегает с зазубренных скал. Я не отстаю от него, но это труднее, чем я думала. Я знаю, что вампиры умеют двигаться быстро – я видела, как это делают Джексон и Мекай, – но быстрота Хадсона – это что-то.

Хотя мне и нелегко не отставать от него, я наслаждаюсь каждой секундой этой гонки. На Аляску наконец-то приходит весна, и хотя температуры здесь все еще низки, природа вокруг нас оживает. И она великолепна.

Многие из здешних деревьев вечнозеленые, но когда мы приближаемся к подножию горы, где снег уже начинает таять, я вижу проклюнувшиеся зеленые побеги. Сверху я могу видеть далеко, и там, где снег стаял, на берегах просыпающихся озер уже цветут полевые цветы.

Бесстрашные и красивые, они усеивают землю, расцвечивая ее розовым и желтым, лиловым и голубым. Части меня хочется остановиться и понюхать эти цветы – я не видела цветов с тех самых пор, как в начале ноября покинула Сан-Диего, – но если я сделаю это, то точно проиграю гонку. А проигрывать я не хочу. Не только потому, что мне совсем не улыбается в одиночку корпеть над этим чертовым заданием по этике, но и потому, что проигрыш Хадсону уязвил бы мою гордость. Не потому, что мне так не хочется проиграть вампиру вообще, а потому, что я не хочу проиграть именно ему. Я не затем с самого начала нашего знакомства постоянно старалась иметь над ним перевес, чтобы дать ему побить меня теперь, в нашем первом настоящем соревновании. Нет уж, ни за что. Цветы подождут.

Мы уже спустились почти к самому подножию горы, и Хадсон пропал из виду, скрывшись в купе деревьев далеко внизу. Поначалу я не очень-то беспокоюсь – трудно разглядеть человека в еловом лесу, особенно если ты летишь над ним.

Но идут минуты, а я все никак не могу различить между елками его ярко-синюю куртку, и это начинает нервировать меня. Очень и очень.

Не потому, что я думаю, что он обогнал меня (хотя, когда речь заходит о Хадсоне, такое опасение имеет право на существование), а потому, что это Аляска, черт побери. Здесь, в этих глухих диких местах, может случиться что угодно.

Стоит ослабить внимание на одну секунду, и ты окажешься на дне ущелья с сотрясением мозга или сложным переломом, и там тебя попытается съесть медведь или стая волков.

Или на тебя может накинуться рассерженный лось, решивший испробовать на тебе свои рога.

Или тебя может проткнуть гигантская сосулька, когда ты сделаешь поворот… этот перечень опасностей все продолжается и продолжается, с каждой секундой становясь все более и более иррациональным. Правда, надо признать, что самый опасный хищник здесь – это Хадсон, хотя на этой горе и полно свирепых диких зверей, и я уверена, что справиться с ними ему не составит труда.

Но мне все равно хочется поскорее увидеть его вновь. Хочется удостовериться, что он в порядке – и что он не свернул куда-то не туда. Ведь если он в самом деле свернул не туда, то сейчас уже мог преодолеть половину расстояния до Канады или до Северного полюса – и тогда мы не попадем в пещеру Кровопускательницы.

Именно эта мысль, а не беспокойство за Хадсона, заставляет меня снизиться, чтобы лучше видеть то, что происходит между деревьями – во всяком случае, так я себе говорю. Но его по-прежнему не видно.

Моя тревога нарастает, она огромна, как те исполинские валуны, через которые Хадсон перескакивает с самого начала нашего пути, и я готовлюсь снизиться еще сильнее, к верхушкам елей. Можно написать ему на телефон и посмотреть, ответит ли он. Связь здесь не очень, но мы сейчас находимся не так уж далеко от Национального парка Динейли, значит, может быть…

Я истошно кричу, когда что-то непонятное врезается мне в бок, и я, крутясь, лечу к земле.

Глава 24. Красавица и все чудовища

За ту долю секунды, пока мой крик эхом отдается от заснеженных гор, я успеваю подумать о медведях, пумах, волках и рысях, прежде чем до меня доходит, что меня держит пара сильных (очень сильных) рук. И что мой штопор явно носит управляемый характер.

Хадсон. Нет, он не попал в беду, он просто прятался от меня. Придурок.

– Отпусти меня! – визжу я и изо всех сил бью его кулаком в плечо.

Если бы я сейчас была в моей человеческой ипостаси, Хадсон бы только посмеялся над моим ударом, но теперь, когда я горгулья, мой каменный кулак бьет куда ощутимее, и Хадсон крякает от боли. Однако не ослабляет своей хватки. От слова «совсем».

– Что ты делаешь? – кричу я, когда мы наконец перестаем вращаться.

– Ловлю попутку, – отвечает он с лукавой улыбкой, одновременно и чрезвычайно обаятельной и чрезвычайно подозрительной.

– То есть мухлюешь? – парирую я.

– Думаю, все зависит от точки зрения. – Его жаркое дыхание обдает мое ухо, и меня охватывают самые разные ощущения. Ощущения, которые я не имею права испытывать, когда речь идет о брате парня, которого я люблю, хотя мы с ним и расстались.

– Поскольку это ты пытаешься прокатиться на мне, а не я на тебе, думается, значение имеет только моя точка зрения, – бормочу я. Но перестаю вырываться из его хватки. Не потому, что я сдалась, а потому, что это единственный способ усыпить его бдительность. Как только наши ноги коснутся земли, он даже не поймет, что это я приложила его.

Вот только мы так и не касаемся земли. Вместо этого Хадсон сажает нас на верхнюю ветку одного из самых высоких кедров.

– Перестань сопротивляться, – говорит он, когда мы устраиваемся на ветке. – Не то мы оба полетим вниз – а горгульи куда хрупче вампиров.

– Если ты хочешь, чтобы я перестала сопротивляться, отпусти меня, – отвечаю я, борясь с ним и готовясь, если понадобится, двинуть ему.

– Ладно. – Он отпускает меня, и вполне предсказуемо я начинаю падать с ветки.

Ни он, ни я еще долго не забудем того факта, что я взвизгиваю и хватаюсь за него – я не забуду, поскольку это подтверждает его правоту, а он – поскольку ни за что не позволит мне об этом забыть.

Теперь мы стоим лицом к лицу так близко, что, можно сказать, дышим одним воздухом – что не особенно хорошо. Должно быть, Хадсон чувствует то же самое, потому что делает шаг назад. Но на сей раз продолжает крепко держать меня одной рукой, чтобы я не шаталась.

Удерживать равновесие, стоя на ветке дерева, нелегко даже в лучшие времена, а если ты состоишь из камня, то и подавно. Поэтому я говорю себе: к черту, сейчас не время быть горгульей, – тянусь внутрь себя и берусь за платиновую нить.

Несколько секунд – и я снова превращаюсь в человека, так что теперь мне куда легче сохранять равновесие. Настолько легче, что я даже отхожу от Хадсона на пару шагов, пока не касаюсь спиной ствола.

Сейчас я впервые могу рассмотреть Хадсона как следует после того, как он уцепился за меня. И смотрится он… хорошо. По-настоящему хорошо со своими темно-русыми волосами, которые треплет ветер. Опять же благодаря ветру порозовели его щеки, которые обычно бледны. Свой вклад вносит и его широкая улыбка, а также беззаботность в глазах, которой я никогда не видела в них прежде.

Я не знаю, вызваны ли эти перемены тем, что мы находимся на свежем воздухе, и тем, что сейчас мы впервые за долгое время можем немного оттянуться, или тем, что скоро он сможет наконец-то избавиться от меня.

– Эй, куда ты подевалась? – спрашивает он, и беззаботность уходит из его глаз.

– Я просто думала. – Я улыбаюсь, хотя сейчас мне намного труднее это делать, чем всего несколько секунд назад.

Он сдвигает брови.

– О чем?

У меня нет ответа на этот вопрос, по крайней мере, такого, который я хочу сообщить ему. Поэтому, окинув его взглядом, я говорю единственную вещь, которую могу придумать.

– Наверное, я просто-напросто гадаю, почему сейчас ты держишь одну руку за спиной, если тебе ничто не мешало цепляться за меня обеими руками, когда ты уволок меня вниз.

– Ах, это. – Его щеки заливает еще более яркий румянец.

Я подозрительно щурюсь, готовясь снова превратиться в горгулью при первом намеке на то, что он собирается устроить новую диверсию. Но тут он достает руку из-за спины, и я вижу букетик полевых цветов всех цветов радуги.

Он протягивает его мне с чуть заметной улыбкой и настороженностью в глазах. И я таю.

– Ты нарвал эти цветы для меня? – потрясенно выговариваю я, с энтузиазмом протянув руку, чтобы взять их.

– Они напомнили мне тебя, – говорит он. И не без иронии добавляет: – Особенно те из них, которые окрашены в ярко-розовый цвет.

Но я так ошеломлена его жестом – никто никогда не рвал для меня цветов, – что не реагирую на вызов, хотя провокация очевидна. Вместо этого я утыкаюсь лицом в букет и вдыхаю ароматы весны после долгой, долгой зимы.

Ничто в моей жизни не пахло так хорошо.

– Они изумительны, – говорю я и вижу, что неуверенность исчезает из его лица. И порывисто обнимаю его. – Огромное спасибо, – шепчу я ему на ухо. – Я от них в восторге – еще ничего не вызывало у меня такого восторга.

– В самом деле? – спрашивает он, немного отстранившись, чтобы лучше видеть мое лицо.

– В самом деле, – отвечаю я.

Он улыбается.

– Хорошо. – Внезапно его глаза широко раскрываются, и он притягивает меня к себе еще ближе и разворачивает.

– Что…

– Посмотри! – шепчет он и показывает на что-то в широкой ложбине, на краю которой мы находимся.

Я смотрю туда и ахаю, потому что там, всего футах в тридцати от нас, вижу громадную бурую медведицу и двух медвежат. Медведица лежит на солнышке, глядя на то, как ее детеныши борются и кувыркаются друг через друга.

Они дергают друг друга за уши и кусают за хвосты, но ни на секунду не выпускают когти, вместе катаясь по земле. И я с восторгом обнаруживаю, что медвежьи объятия – это класс.

Хадсон смеется, когда один из медвежат спотыкается об упавшее дерево и катится по склону неглубокой ложбины, а за ним кувырком летит и его брат. Когда они вылезают из нее не сразу, предпочтя вместо этого резвиться на ее скользких скалистых склонах, медведица раздраженно рычит и подходит к краю ложбины, чтобы посмотреть, что делают там ее детеныши.

Медвежата быстро вылезают, услышав ее рык, и все втроем вразвалку уходят.

– Это было… – Хадсон замолкает и качает головой.

– Невероятно? Впечатляюще? Потрясающе? – договариваю я.

Я не знаю, сколько времени мы стоим здесь, любуясь умопомрачительным видом заснеженных гор и каньона, полного полевых цветов.

Достаточно долго, чтобы медведи наконец скрылись из виду.

Достаточно долго, чтобы через каньон, пользуясь сильным порывом ветра, перелетел белоголовый орел.

И достаточно долго, чтобы я почувствовала длинное твердое тело Хадсона, прижимающееся к моей спине, и его пальцы, легко придерживающие меня за талию, чтобы не дать мне упасть.

Когда и орел скрывается из виду, Хадсон медленно отстраняется от меня. Я хочу запротестовать, хочу схватить его за руки и удержать его рядом хотя бы еще на несколько минут. Еще хоть какое-то время. Есть нечто такое покойное в том, чтобы стоять здесь, можно сказать, на вершине мира, и обозревать эту землю, на которую нога человека не ступала уже несколько веков – может быть, даже никогда.

Это вселяет трепет, но также смиряет дух. И напоминает мне о том, что сколь бы серьезны ни были мои проблемы, в общем ходе событий они всего лишь песчинка. Мир долго существовал до того, как я родилась, и будет продолжать существовать, сколько бы ни продлилось наше бессмертие, Хадсона и мое… конечно, если изменение климата не уничтожит его.

– Нам надо продолжить путь, – говорит он, и я бы погрешила против истины, если бы сказала, что мне не нравится его нежелание уходить, такое же сильное, как моя собственная неохота.

– Я знаю, – со вздохом соглашаюсь я и отдаю ему цветы. – Ты не мог бы засунуть их в боковой карман моего рюкзака? Я не хочу, чтобы они выпали, когда я буду лететь.

Он ничего не говорит, но видно, что он доволен. Он застегивает молнию кармана так, что снаружи остаются только головки цветов. Но потом берет несколько и вынимает их.

Я хочу спросить, что он собирается с ними делать, но слова замирают у меня на языке, когда он подается вперед и осторожно вплетает цветы в мои растрепанные ветром кудри, выбившиеся из-под шапки.

– Как они смотрятся? – спрашиваю я, склонив голову набок, чтобы он мог лучше рассмотреть цветы в моих волосах.

– Прекрасно, – отзывается он, но при этом смотрит не на цветы. Он глядит на меня… и каким-то образом это делает все одновременно и лучше и хуже.

Глава 25. Следуй по дороге, пропитанной кровью

Остаток нашего путешествия в пещеру Кровопускательницы обходится без происшествий. Приближается буря – это чувствуется в воздухе, поэтому мы движемся быстро и больше не делаем остановок.

На лету я сверяюсь с указаниями Джексона, и, как я и ожидала, все сходится. А значит, мы добираемся до пещеры Кровопускательницы быстрее, чем я думала вначале, и вот уже стоим на обледеневшей земле прямо над ее логовом, и я ем батончик с мюсли, а Хадсон пьет кровь из термоса. Может, нам лучше подождать, не пытаться войти сразу? Сейчас еще только полдень, и, возможно, она дремлет… или обедает свежей кровью.

От этой мысли к горлу подкатывает легкая тошнота, мне становится не по себе, но таков уж теперь мой мир – тем более если учесть, что узы сопряжения связали меня с двумя вампирами, а раз так, то мне надо привыкнуть ко всему этому, к тому, что вампиры пьют кровь. А если не привыкнуть, то хотя бы научиться относиться к этому спокойнее и не переживать всякий раз, когда я думаю о том, что их жертвами становятся люди.

– Вход расположен здесь, – кричит Хадсон, показывая на небольшое отверстие у подножия горы. К счастью, из-за того, что снег тает, оно уже не скрыто за гигантским сугробом, как в тот раз, когда я явилась сюда с Джексоном, а раз так, теперь его намного легче обнаружить и, что еще важнее, стало намного легче попасть внутрь.

Я подхожу туда, где стоит Хадсон, затем наклоняюсь, чтобы войти.

– Ты готов? – бросаю я через плечо.

Но Хадсон обхватывает меня рукой и удерживает на месте.

– Ты забыла про защитные заклятья. Если мы их не снимем, они поджарят нас живьем.

Меня пронзает ужас, когда я понимаю, что он прав. Я протягиваю ему мой телефон и говорю:

– Джексон прислал мне инструкции, как их снять.

Он проделывает несколько замысловатых пассов в воздухе, затем берет меня за руку.

– Пойдем. Давай покончим с этим делом.

Он тянет меня за собой, и мы входим в пещеру. Он продолжает держать меня за руку, мы идем по скользкой, круто уходящей вниз тропе, которая в конце концов приведет нас в холл Кровопускательницы. Я ожидаю, что путь к старой вампирше окажется таким же долгим, трудным и жутким, как в первый раз, но на сей раз все получается иначе.

Потому что, едва сделав первый поворот, мы видим ее перед собой; ее зеленые глаза горят, брови сдвинуты, на лице недовольная гримаса.

Глава 26. Почему у тебя не третья положительная?

– Возможно, нейтрализуя эти заклятья, я был не так ловок, как думал, – как бы в сторону говорит Хадсон и становится так, чтобы заслонить меня. Мне следовало бы разозлиться на него – как-никак я горгулья и вполне могу за себя постоять.

Правда, Кровопускательница – самая древняя и самая сильная вампирша на земле. И, надо думать, ей не понадобится вся ее сила, чтобы пустить мне кровь… или разорвать меня на куски.

Так что на сей раз я решаю не обижаться на то, что он загородил меня собой. Тем более что, оказавшись за ним, я могу прикрывать его спину – так, на тот случай, если она вдруг захочет разорвать на куски не меня, а его.

– Заклятья ты снял безупречно, и ты это знаешь, – рявкает Кровопускательница. – Это наводит меня на мысль о том, что тебе помог Джексон, разгласив мои секреты. – Судя по ее тону, у Джексона будут большие неприятности, если она узнает, что так и есть.

Я хочу защитить Джексона, но Хадсон опережает меня… и лжет.

– Вы в самом деле думаете, что мне требовалась помощь моего младшего братца, чтобы преодолеть несколько убогих заклятий?

Ее зеленые глаза, острые, как лучи лазера, встречаются с его глазами, и сейчас она нисколько не похожа на ту милую бабулю, за которую я ошибочно приняла ее в прошлый раз, – напротив, по ней видно, что она беспощадный хищник.

– Эти убогие заклятья настолько сильны, что сильнее не бывает.

Хадсон и бровью не ведет.

– Упс, – говорит он.

У меня душа уходит в пятки, но Кровопускательница не двигается с места. Несколько секунд мне кажется, что она не дышит. Она просто наклоняет голову набок и смотрит на него так, будто он насекомое в окуляре микроскопа и она подумывает о том, чтобы оторвать ему крылышки.

Или о том, как он будет смотреться, вися над ее ведром, в которое стекает кровь.

– Как интересно, что вы готовы лгать мне, мистер Вега. – Она щурится, не сводя глаз с Хадсона. – Очень интересно.

Когда я уже начинаю думать, что «Мертвец идет» – это нечто большее, чем название книги, она переводит свой горящий взгляд на меня. И меня охватывает еще больший страх.

– Грейс, моя дорогая. Мне так приятно видеть тебя снова. – Ни от меня, ни от Хадсона не укрывается, что она делает едва уловимое ударение на слове «тебя».

– Подойди ко мне, чтобы я могла посмотреть на тебя, дитя мое. Мы слишком долго не виделись. – Она протягивает мне руку.

У меня такое чувство, будто мой рот полон ваты, а в мозгу вертятся многочисленные предостережения Джексона о том, что я никогда, никогда не должна касаться ее, что она терпеть не может прикосновений.

– Это было шесть недель назад, – невозмутимо говорит ей Хадсон и преграждает мне путь, когда я пытаюсь выйти из-за его спины.

– Как я и говорила. Слишком долго. – Она продолжает улыбаться, продолжает протягивать руку. Но теперь по ее глазам видно, что она не потерпит ослушания.

Это скверное начало визита, особенно теперь, когда я надеюсь уговорить ее помочь нам. Но почему она вдруг захотела коснуться меня? Может, это хитрость? Или испытание? Что ж, если это испытание, решаю я, то я сделаю все, чтобы его пройти. Потому что этот визит слишком важен.

Я обхожу Хадсона, делаю глубокий вдох и беру руку Кровопускательницы.

Я успеваю заметить завихрения в зеленых глазах, когда касаюсь ее руки; затем застываю, когда она обнимает меня, как будто я ее родственница, с которой она давно потеряла связь. Я так растеряна – ведь это совсем не похоже на те отношения, которые сложились между нами в прошлый раз, – но тут Хадсон издает рык, и до меня доходит, что это представление предназначено не для меня. А для него. Отчасти это похвальба, отчасти угроза и на все сто процентов месть.

– По-моему, я предупреждала тебя, что этот брат Вега опасен, – шепчет она мне. И хотя ее голос тих, я знаю – она хочет, чтобы Хадсон слышал ее.

И она не ошибается.

– Да, предупреждали, – отвечаю я, когда она отпускает меня. – Но с тех пор произошли кое-какие события.

– События. – В ее глазах вспыхивает интерес. – А это события как-то связаны с тем фактом, что мой Джексон сейчас не с тобой?

Хадсон фыркает – не знаю, из-за того ли, что я использовала слово «события», или из-за того, что, упомянув Джексона, она назвала его своим. Но я благодарю небо, когда Хадсон ничего не говорит… и когда в ответ на его грубость она всего-навсего поднимает бровь. Правда, у меня нет точного представления о том, что она может сделать с ним, но я бы не удивилась, если бы она сокрушила его, или как там это называется, когда такой могучий вампир, как она, пускает в ход свою силу.

– Да, – быстро отвечаю я, прежде чем Хадсон успевает сказать что-нибудь такое, что выведет его из равновесия.

Она смотрит то на меня, то на него, как будто рассматривает варианты своих действий. Затем наконец вздыхает и поворачивается в сторону глубин своей пещеры.

– Что ж, думаю, тогда вам лучше зайти.

Она идет по крутому скользкому спуску, ведущему в холл, и мы с Хадсоном, переглянувшись, идем за ней.

Я беспокоюсь, как бы Кровопускательница не поскользнулась и не сломала себе бедро или что-нибудь еще. Самой мне ужасно трудно пробираться по этой скользкой крутой тропе, а ведь я намного моложе нее. Но, видимо, она ходит здесь чаще, чем я думала, потому что она ни разу не замедляет шаг – даже в самых опасных местах.

Однако я все равно вздыхаю с облегчением, когда мы наконец доходим до того уровня этой пещеры, где находятся ее апартаменты. Мы проходим через дверной проем, который я помню, и я напрягаюсь, готовясь к тому, что увижу. Потому что трупы людей, из которых в ведра стекает кровь, до сих пор иногда снятся мне в кошмарах, и мне совсем не улыбается опять увидеть это зрелище.

Я говорю себе не смотреть, когда мы входим в холл и идем к ее апартаментам, но не могу удержаться. И когда смотрю… О боже.

Я ничего не говорю, но, должно быть, издаю какой-то звук, потому что и Хадсон, и Кровопускательница поворачиваются и смотрят на меня – он с тревогой, а она с острым интересом.

– Я не ждала гостей, – спокойно замечает она, ведя нас мимо двух трупов, висящих головами вниз на крюках в углу. Их горла перерезаны, и из них в два больших ведра стекает кровь.

Ее слова не есть извинение, и я это понимаю. Ведь сама я тоже ни у кого не прошу прощения, когда покупаю в магазине куриную грудку. Так почему в этом случае дело должно обстоять иначе? Ну, скажем, потому, что погибли два человека. А мне в обычных обстоятельствах – то есть никогда – не приходится видеть свою пищу в таком первозданном виде.

К горлу подступает тошнота.

Хадсон делает несколько шагов и оказывается между трупами и мной, а его рука ложится на мою поясницу – надо думать, так он пытается успокоить меня. Однако этот жест только усиливает мою нервозность, ведь Кровопускательница зорко наблюдает за нами обоими. И все же я не отстраняюсь.

Мы проходим мимо ведер – к моему ужасу, почти полных, – и Кровопускательница машет рукой, отпирая дверь, ведущую из прихожей в основную часть ее апартаментов.

– Садитесь, – приглашает она, показав на черный диван, стоящий перед камином с иллюзией ревущего огня. – Я сейчас вернусь.

Мы с Хадсоном садимся, и я не могу не заметить, что она все здесь отделала заново. Когда я была здесь в прошлый раз, диван имел теплый золотистый цвет спелой пшеницы, и перед ним стояли два кресла с подголовниками, темно-красные, как маки на картине, которая висела над камином. Теперь же все в этой комнате черное и серое с белыми штрихами. Даже картины на стене выдержанны в черно-серой гамме всего с несколькими красными пятнами.

– Мне нравится то, что вы сделали с этим местом, – замечает Хадсон. – Такой шик… в духе серийного убийцы.

Я с силой пинаю его, но он изображает полнейшую невинность – если не считать проказливого блеска в его глазах.

Когда он наконец пересаживается с дивана на черное кресло-качалку, стоящее напротив, Кровопускательница возвращается с хрустальным бокалом, полным жидкости, которая, как я предполагаю, есть не что иное, как кровь. Мне кажется, что меня вот-вот стошнит. Это странно – ведь в школе я постоянно вижу, как вампиры пьют кровь. Так почему сейчас все иначе?

Наверное, потому, что вампиры в Кэтмире пьют кровь животных. И эти животные не висят на крюках в углу кафетерия, пока они угощаются…

Какое-то время она молчит и только смотрит на нас поверх своего бокала. Я чувствую себя как та мышь в «Короле-льве», с которой играет Шрам, позволяя ей пробегать между его когтями, и все зрители понимают, что он держит в лапах ее жизнь.

Но тут она моргает, и у нее снова делается вид маленькой безобидной бабули. Особенно когда она улыбается и говорит:

– Хорошо, мои дорогие. Расскажите мне все.

Глава 27. Нас связала ложь

– Грейс – моя пара, – выпаливает Хадсон, пока я ломаю голову, пытаясь решить, с чего начать.

– В самом деле? – Похоже, Кровопускательница не очень-то удивлена, что вызывает у меня тревогу – по крайней мере до тех пор, пока она не спрашивает: – Почему ты так решил?

Я понимаю, что она ему не верит.

Он вскидывает бровь.

– Узы сопряжения, которые связывают нас теперь, – это убедительное доказательство.

В ее глазах вспыхивает удивление, но тут же гаснет. Она невозмутимо смотрит на меня, и я гадаю: что же удивило ее? То, что теперь мы с Хадсоном сопряжены? Или то, что он не желает расшаркиваться перед ней и вместо этого обращается с ней как равный?

Я уверена, что людей, ведущих себя так, не много – точнее, их нет совсем. Даже Джексон, которого она вырастила, относится к ней с почтением и, быть может, с толикой страха. А Хадсон нет. Не знаю, значит ли это, что он безрассуден или же он и в самом деле так же силен, как она.

– Как именно это работает? – спрашивает Кровопускательница, попивая кровь. – Учитывая тот факт, что я точно знаю – узы сопряжения связывают Грейс с Джексоном.

– Вы дали ему заклинание, чтобы он их разорвал, – говорит Хадсон.

– Да? – Она делает глоток из своего бокала. – Что-то я не припомню…

– Уверен, что в вашем возрасте вы уже много чего не помните, – замечает Хадсон. – Но попытайтесь вспомнить хотя бы это.

– Выбирай слова, когда ты говоришь со мной, – рявкает она и резко подается вперед, похожая в эту минуту на атакующую кобру. Но затем, словно спохватившись, откидывается назад со спокойной улыбкой. И продолжает: – Или ты присоединишься к этим двоим незадачливым туристам, из которых я сливаю кровь.

Хадсон зевает. Действительно зевает, и теперь я думаю, что он не столько смел, сколько безрассуден, очень, очень безрассуден.

Что касается Кровопускательницы, то я уверена, что сейчас она пытается решить, слить из него кровь или приготовить из него фламбе.

– Если я действительно дала ему это заклинание, как ты утверждаешь…

– О, вы это сделали, – перебивает ее Хадсон.

– Если. Я. Это. Сделала. – В ее голосе звучат стальные нотки. – В таком случае не следует ли тебе просто сказать мне спасибо? – спрашивает она, прищурив глаза. – Если учесть, что ты от этого выиграл.

– Вы думаете, что я должен вас поблагодарить? – шипит Хадсон. – За то, что вы испоганили нашу жизнь? За то, что вы уничтожили моего брата…

– Если он решил использовать это заклинание, то вряд ли можно сказать, что он уничтожен.

– Он не использовал его, – говорю я ей, пытаясь не обращать внимания на чувства, которые вызвали у меня слова Хадсона. Я знаю, что все испоганено донельзя. Знаю, что он не хочет быть сопряженным со мной, как этого не хочу и я, но, когда я слышу, как он это говорит – как будто сопряжение со мной самая худшая вещь в его жизни, – это ранит меня больнее, чем я ожидала.

– Это сделал другой человек, – объясняет Хадсон. – Но дело не в этом, не так ли? Я хочу узнать вот что – как вы вообще узнали заклинание, способное разорвать узы сопряжения.

– А почему это должно иметь значение? Если только… – Она пристально смотрит на нас, и теперь в ее глазах уже ясно виден расчет, ничем не прикрытый холодный расчет. – Если только вы здесь не потому, что вы хотите разорвать также и ваши узы.

– Да, мы хотим именно этого, – говорю я ей, прежде чем Хадсон успевает что-то сказать – отчасти потому, что мне не хочется разозлить ее и испоганить все еще больше, отчасти потому, что я не хочу опять слушать его речи о том, как ужасны узы нашего сопряжения. – А еще мы хотим найти способ восстановить узы сопряжения между Джексоном и мной.

– Неужели? – Кровопускательница насмешливо смотрит на Хадсона. – Неужели ты действительно этого хочешь? Восстановить узы сопряжения Грейс и Джексона, чтобы на них красовался милый славный бантик?

Я смотрю то на нее, то на него, и по комнате разливается множество скрытых эмоций. Я ощущаю себя несмышленым ребенком, потому что не могу понять ни одного из них.

– Я хочу, чтобы Грейс и мой брат были счастливы, – говорит он сквозь стиснутые зубы.

– И ты думаешь, что этого можно добиться, починив узы их сопряжения? – Она отпивает еще крови, глядя на него поверх краев своего бокала.

– Раньше они были счастливы, – выдавливает из себя он.

– Да, были, – соглашается она. – Но если они по-настоящему любят друг друга, то не все ли равно, есть ли вообще такие узы или нет?

– Это не все равно, если речь идет о тех узах сопряжения, которые связывают ее со мной.

– Простите, – вступаю в разговор я отнюдь не мягким тоном. – Но не могли бы вы включить и меня в вашу беседу? Ведь речь идет о моей жизни.

– Конечно, Грейс. – Взгляд Кровопускательницы сладок и полон великодушия. – Чего хочешь ты, моя дорогая?

Мне приходится призвать на помощь все мое самообладание, чтобы не запинаться, когда на меня смотрят эти глаза, пронзительные, как лазеры. Будь осторожна в своих желаниях и все такое… Но в конце концов я умудряюсь взять себя в руки и говорю:

– Я хочу снова быть сопряженной с Джексоном. – Произнося это, я стараюсь не смотреть на Хадсона.

Кровопускательница долго всматривается в меня, словно пытаясь определить, насколько правдивы мои слова. Но в конце концов она только грустно улыбается мне и качает головой.

– Что ж, тогда, как мне ни жаль, вы проделали путь сюда зря. Я не могу разорвать узы твоего сопряжения с Хадсоном и совершенно точно не могу восстановить те узы, которые связывали тебя и Джексона.

– Почему? – спрашиваю я. – Ведь однажды вы это сделали…

– Потому, Грейс, дорогая, что есть такие вещи, которые, если они оказались разорваны, восстановить уже нельзя. – Она сочувственно улыбается. – Я знала, как можно разорвать узы между Джексоном и тобой, только потому, что их создала я сама.

Глава 28. Сегодняшний прогноз: глубокая заморозка

Мое сердце гулко бухает в груди.

– О чем вы? Как это – вы создали их?

– Значит, вот что с ними было не так, – перебивает Хадсон, и в глазах его я вижу ужас. – Я знал, что они выглядят странно: зеленая нить, скрученная с черной. Просто я… – Он мотает головой, будто пытается вытрясти из нее туман. – Я и подумать не мог, что это потому, что они вообще не должны были существовать.

Кровопускательница пожимает плечами.

– Те, у кого есть магическая сила, мало думают о моральном долге, о том, что они что-то там должны или не должны.

– И очень зря, – говорю я, чувствуя, как вся боль, весь страх и вся печаль последних недель вскипают во мне, бурлят, пока мне не начинает казаться, что сейчас меня разнесет на куски.

– Полно, Грейс. – На сей раз, когда она улыбается, я вижу кончики ее острых, как бритва, клыков. – Ведь у тебя и самой есть немалая магическая сила. Как и у твоей… – она небрежно машет рукой, – пары. Не станешь же ты говорить, что никогда не пользуешься ею, чтобы помочь тем, кто тебе дорог?

– Черт возьми, каким же образом вы, по-вашему, смогли помочь хоть кому-то из тех, кого коснулась эта ситуация? – резко спрашивает Хадсон. – Вы только все испоганили. – Он опять заговорил с сильным британским акцентом.

– Я говорила не с тобой. – Ее голос холоднее, чем окружающий нас лед.

– Зато я точно говорил именно с вами. Каким же надо быть чудовищем, чтобы возомнить себя богом и играть жизнями четырех людей…

– Четырех? – недоуменно перебиваю я.

Он свирепо сверлит взглядом Кровопускательницу, обращается только к ней и, похоже, так поглощен этим занятием, что даже не смотрит на меня.

– Неужели вам никогда не приходило в голову, что где-то у Джексона есть настоящая пара? А он даже не станет ее искать, потому что сопряжен с Грейс.

Его слова бьют, как камни, и я забываю, как дышать. Как думать. Как существовать. О боже! Не может быть, что это происходит.

Кровопускательница впервые на моей памяти впадает в ярость. Эта ярость, чистая, абсолютная, извергается из нее, когда она тычет в Хадсона пальцем.

– Ты беспокоишься о воображаемой паре Джексона? – спрашивает она. – Или о себе самом?

– В этом-то и проблема, когда речь идет о людях, злоупотребляющих своей магической силой, – рявкает он. – Им не нравится думать о том, что они натворили. И они терпеть не могут, когда кто-то указывает им на это.

– Не кажется ли тебе, что с твоей стороны это ханжество, ведь ты как-никак сын Сайруса Веги? – Теперь она уже полностью обнажила свои клыки.

Как и Хадсон.

– Именно потому, что я его сын, я и могу распознать злоупотребление магической силой, – парирует он и так грозно вскидывает руки, что у меня мелькает мысль: не собирается ли он придушить ее?

Кровопускательница вздыхает и опять небрежно машет рукой. И на сей раз Хадсон застывает. По-настоящему застывает, как при мгновенной заморозке, с оскалом на лице, прищуренными глазами и поднятыми руками.

– Что вы сделали? – кричу я, и в моем голосе невольно слышится обвинение. – Что вы сделали с ним?

– С ним все в порядке, – заверяет она. – Это было бы не так, если бы он продолжил свои речи, так что на самом деле я оказала ему услугу.

Я не знаю, что на это вообще можно сказать, поэтому просто спрашиваю:

– Но в конечном итоге вы разморозите его?

– Разумеется. – Она морщится. – Поверь мне, у меня нет ни малейшего желания загромождать мое жилище статуей Хадсона Веги.

– Он не статуя. Он…

– Я знаю, что он такое. И это нагоняет на меня скуку. – Она показывает на кресло, стоящее рядом с ней. – А вот с тобой я поговорю с удовольствием. Подойди ко мне.

Уж лучше сесть рядом с голодным медведем, чем с ней, думаю я, но выбора у меня нет. К тому же место, где я сижу сейчас, не менее опасно, раз уж она смогла заморозить Хадсона, всего лишь взмахнув рукой.

Я не хочу ее злить, чтобы она не заморозила и меня, и потому осторожно опускаюсь в кресло-качалку, стоящее рядом с ней.

– Что ты обо всем этом думаешь, Грейс? – спрашивает она, когда я сажусь.

– Я не знаю, что думаю. – Я не свожу глаз с Хадсона, беспокоясь за него и мысленно приказывая ему разморозиться. Не так ли себя чувствовали Джексон, Мэйси и дядя Финн в те месяцы, когда я была заточена в камне? Интересно, не испытывали ли они тогда такую же беспомощность, такой же всепоглощающий страх? Он заморожен всего около трех с половиной минут, а я уже сама не своя. Я даже представить себе не могу, как они выдерживали это целых три с половиной месяца.

– Я помню, как впервые увидела узы моего сопряжения с Джексоном. – Я думаю о том вечере в школьной прачечной, о зелено-черной нити, так сильно отличающейся от остальных. – Тогда я не поняла, что с ними что-то не так, но теперь я могу сказать, что они были не похожи на все остальные нити, которые есть у меня внутри. Это особенно ясно мне теперь, когда я увидела мои узы сопряжения с Хадсоном.

– В самом деле? – Когда я упоминаю узы моего сопряжения с Хадсоном, она вздыхает. – Неужели ты не могла сделать выбор получше?

– По-моему, у меня не было выбора, – отвечаю я. – Это не зависело от меня.

– А что ты об этом думаешь?

– Мне хочется оторвать кому-нибудь голову. – Это тоже вырывается у меня само собой прежде, чем я успеваю подумать, и я сдаю назад: – Разумеется, не вам. Просто я…

– Не пытайся смягчать свои чувства, Грейс. Их надо честно признавать. И использовать.

– Как это сделали вы? – спрашиваю я.

Кровопускательница отвечает не сразу. Вместо этого она пристально смотрит на меня – долго, целую вечность, – затем вздыхает.

– Я хочу рассказать тебе одну историю.

– Хорошо, – говорю я, как будто у меня есть выбор.

– Это началось до твоего рождения. Задолго до твоего рождения, но сейчас мы сосредоточимся на более недавнем прошлом.

Она медленно отпивает из своего бокала, затем ставит его на журнальный столик.

– Девятнадцать лет назад ко мне обратился ковен ведьм – это было в разгар самой сильной снежной бури из всех, которые Аляска видела за последние пятьдесят лет. Они были охвачены ужасом и отчаянием. И тревогой за судьбу своего ковена и за судьбы мира, как мира людей, так и мира сверхъестественных существ.

Теперь она неотрывно смотрит на огонь, и вид у нее такой несчастный, какого я за ней прежде не замечала.

– И чего они хотели? – спрашиваю я, когда она замолкает.

– Им была нужна помощь. Они хотели найти способ вернуть горгулий. Прошло более тысячи лет с тех пор, как на свет появилась последняя из них, и без того равновесия, которое несли с собой горгульи, мир сверхъестественных существ катился в тартарары.

– Но была же и другая горгулья. Неубиваемый зверь.

– Значит, ты это поняла. – Она улыбается. – Умница.

– Я слышу его в моей голове. Когда мне грозит опасность, он разговаривает со мной.

– Он разговаривает с тобой? – Она опять сосредотачивается на мне, и в ее глазах вспыхивает пугающий огонек. – И что же он говорит?

– Он предостерегает меня. Разумеется, он разговаривает со мной не все время, а только тогда, когда мне грозит опасность. Он говорит мне, чтобы я чего-то не делала или кому-то не доверяла.

– В самом деле? – Она изгибает бровь. – Ты очень везучая девушка, Грейс.

– Знаю, – говорю я, хотя сейчас я не чувствую себя такой уж везучей – впрочем, я уже очень, очень давно не чувствовала, что мне везет.

– Ко мне явились несколько ведьм и ведьмаков из этого ковена – включая твоего отца. Я поговорила с ними, а также с твоей матерью, которая, хотя и не была ведьмой, но – я это чувствовала – являлась носительницей волшебства. И я сразу же поняла, что позднее ты станешь для нас крайне важна.

– Из-за того, что я горгулья? – спрашиваю я и чувствую, что у меня сдавило горло. Не знаю почему – потому, что она говорит о моих родителях, или потому, что она наконец рассказывает мне обо мне самой, – хотя у меня такое чувство, будто она морочит мне голову. Как будто я явилась к какой-то гадалке-шарлатанке, которая говорит людям то, что они хотят слышать.

Когда я перебиваю ее, она цокает языком, но продолжает:

– Из-за того, что ты есть на самом деле.

Глава 29. Не бабушка, а гроссмейстер

Я ожидаю, что она скажет что-то еще, но она ничего не говорит, и я шепчу:

– Я не понимаю, что это значит.

Ее улыбка безмятежна.

– Не беспокойся – ты поймешь.

– Но при чем тут Джексон? И мое сопряжение с ним?

– Я согласилась помочь тем ведьмам и ведьмакам, но попросила их об ответной услуге. – Она тяжело вздыхает.

У меня холодеет кровь.

– Я не понимаю. О какой услуге?

– Та девочка, которая, как я пообещала им, должна будет родиться, та горгулья, которую они так отчаянно хотели получить и которая будет иметь огромную магическую силу, должна была стать парой моего Джексона… если она захочет.

– Вы хотите сказать – пока я не найду свою настоящую пару. – Я с трудом выдавливаю это из себя, меня охватывает ужас, и я невольно перевожу взгляд на Хадсона.

– Нет, тебе было суждено сопряжение с Джексоном – до тех пор, пока ты не коснешься и не отвергнешь его. – Она улыбается. – Но ты не отвергла это сопряжение, не так ли?

Ее слова плавают в моей голове в поисках суши.

– Значит ли это, что до нашей встречи Джексон тоже не мог быть сопряжен ни с кем другим?

Она поднимает брови.

– Конечно, дорогая. Как еще я могла сделать так, чтобы у тебя был шанс на сопряжение с моим Джексоном? Из этого бы ничего не вышло, если бы до вашей встречи он уже был сопряжен с кем-то еще.

Боже. Мне становится не по себе. Если я была права и тот парень, о котором говорил Флинт, тот, в кого Флинт был влюблен всю жизнь, это в самом деле Джексон… Это значит, что все это время, пока у Флинта разрывалось сердце, пока он думал, что Джексон не хочет выбрать его, все было совсем не так – Джексон просто не мог сделать такой выбор. Из-за меня.

Я обхватываю себя руками, стены гостиной смыкаются вокруг, я делаю неглубокий вдох.

– Значит, все это была подделка, туфта? Мои чувства к Джексону были ненастоящими?

– А тебе эти чувства кажутся поддельными? – спрашивает она и, наклонившись, похлопывает меня по руке.

Я думаю о его глазах, о его улыбке. О его прикосновениях. И стеснение в моей груди ослабевает.

– Нет. Нет, они не казались мне поддельными. Совсем.

– Потому что они не были поддельными. – Она пожимает плечами. – Ты же знаешь правила сопряжения…

– Вы нарушили все правила!

– Нет. – Она многозначительно поднимает палец. – Я обошла несколько правил, но я их не нарушала. Я создала узы вашего сопряжения, но, если бы ты не была открыта для них – если бы Джексон не был открыт для них, – вы двое никогда бы не оказались сопряжены и были бы свободны найти свои истинные пары. Так что все просто.

Мне это не кажется простым. И тут меня пронзает новая мысль, новая и ужасная.

– А что, если бы мы так и не встретились? Значит ли это, что тогда Джексон всю свою жизнь оставался бы один?

– Этого бы не произошло. Я прибегла к древней магии, сделав так, чтобы подобное притягивалось к подобному. Эта магия неудержимо влекла тебя в Кэтмир к Джексону с самого твоего рождения. – Я вижу в ее зеленых глазах что-то, напоминающее доброту.

Я закрываю лицо руками и пытаюсь сдержать слезы. Но я не стану плакать – не здесь и определенно не сейчас. Я не доставлю ей такого удовольствия.

– Грейс. – Ее рука застывает над моим предплечьем, как будто она хочет опять коснуться меня, и ее взгляд сейчас куда мягче, чем когда-либо прежде.

Но ни от того ни от другого мне не легче.

Я встаю с кресла и иду к Хадсону. Может, мне удастся убедить ее разморозить его, раз уж она немного смягчилась? Но сначала у меня вырывается вопрос, который мучает меня с того самого момента, когда она призналась, что создала узы сопряжения между Джексоном и мной.

– Я не понимаю одного – зачем вы сделали это. Нет, я говорю не о себе, мне понятно, что для них я была просто ценным ресурсом, а для вас козырем в переговорах. Но Джексон? Как же он? Вы вырастили его, воспитали его. Он любит вас. Так зачем же вы сделали с ним то, что могло причинить ему боль?

– А ты помнишь, каким был Джексон, когда ты познакомилась с ним? – спрашивает Кровопускательница.

Я вспоминаю его холодные черные глаза.

– А при чем тут это?

– Он замкнулся в себе давно, задолго до твоего рождения. Возможно, я была слишком жесткой, воспитывая его, возможно, дело было в этих двух людях, его биологических родителях. Не знаю, не знаю. И я подумала, что, дав ему пару, смогу отчасти исправить это. И это было не только ради него. Ты должна была стать последней горгульей на земле, то бедное существо в пещере не в счет… – Она делает паузу, чтобы прочистить горло и допить бокал. – Я знала, что тебе понадобится его защита. Что тебе будут нужны Кэтмир и все то, что тебе сможет дать Финн.

Она смотрит мне в глаза и добавляет:

– Я сделала это ради вас обоих, Грейс. Потому что вы были нужны друг другу.

Какая-та часть меня слышит в ее словах правду. Я вспоминаю мой первый день в Кэтмире, когда я была так растеряна и испытывала такую боль. Когда я поняла, что Джексон такой же, как я.

Она сказала, что мне была нужна защита Кэтмира – значит ли это, что Кровопускательница рассказала обо мне Лии, зная, что та убьет моих родителей и что я попаду в Кэтмир?

Это ужасное подозрение, от него у меня закипает кровь и по коже бегают мурашки, но затем до меня доходит, что ей не было нужды это делать. Если в конце концов магическая сила наших уз в самом деле должна была свести нас вместе.

Я поворачиваюсь и вижу Хадсона, его идеально красивое лицо застыло. У меня мелькает мысль: а что, если сопряжение было нам суждено с самого начала? Что, если в другом мире, таком, где тысячелетние вампиры не могут творить все, что им угодно, мы были предназначены друг для друга?

Я тру свою грудь и, честное слово, чувствую, как еще одна трещина рассекает мое и без того уже израненное сердце.

Я протягиваю руку к Хадсону, желая получить успокоение – утешение – от прикосновения к его коже, хотя бы на секунду. Но едва мои пальцы касаются его пальцев, происходит нечто чудесное.

Он хватает мою руку, сжимает ее, моргая и смаргивая действие чар, которые обездвиживали его последние пятнадцать минут.

Глава 30. Кому нужно правдоподобие, если есть возможность все отрицать?

Я уставляюсь на Хадсона – потрясенная тем, что он как-то вышел из того транса, в который его погрузила Кровопускательница. Я оглядываюсь, чтобы посмотреть, не она ли решила освободить его, но, похоже, она так же удивлена, как и я сама.

Она быстро стирает удивление со своего лица, и я спешу встать между Хадсоном и ней. Я ожидаю, что после того, что она сотворила, он попробует накинуться на нее, и остановить его можно, только преградив ему путь. Потому что при всем моем невежестве одно я знаю точно – Хадсон никогда ни за что не нападет на нее, если будет знать, что при этом могу пострадать и я. А раз так, то, может быть, у меня будет возможность как-то исправить дело до того, как все окончательно полетит в тартарары.

Но Хадсон совсем не так взбешен, как я ожидала. Да, он раздражен, но он был раздражен и до того, как она заморозила его, и я полагала, что, пробыв пятнадцать минут статуей, он будет вне себя. Однако вместо этого он смотрит на нас с таким видом, будто ожидает ответа на какой-то вопрос.

Я опять оглядываюсь на Кровопускательницу, и на сей раз она улыбается мне улыбкой доброй бабули.

– Он ничего не помнит, дорогая.

– Не помню чего? – спрашивает Хадсон, глядя то на нее, то на меня.

Мне надо ему сказать – он имеет право знать, что сейчас произошло, – но, если я скажу, начнется светопреставление. Так что я решаю, что пока ему лучше оставаться в неведении.

– Ничего, – отвечаю я.

Я расскажу ему позднее, когда мы очутимся далеко от этой пещеры и он не сможет попытаться напасть на Кровопускательницу. Он будет в ярости, но он это переживет. И слава богу, что он все же не разозлил ее настолько, чтобы она решила сделать его своей жевательной игрушкой.

Это беспроигрышная ситуация – никто не проиграл, и никто не умрет.

Да, я знаю, мои критерии беспроигрышной ситуации здорово снизились после того, как я стала учиться в Кэтмире, но сейчас не время об этом думать.

– Мне все равно, что вам надо для этого сделать, – говорит Кровопускательнице Хадсон, – но вы должны разорвать узы сопряжения, связывающие меня и Грейс.

Она устремляет на него вопросительный взгляд.

– Мне показалось, что ты только что критиковал меня за то, что я возомнила себя богом.

– А вы заявляли, что, если у тебя есть сила и власть, ими невозможно не злоупотреблять, – парирует он. – Так что давайте. Злоупотребите своей силой и вытащите нас из этой жопы.

На мгновение мне кажется, что сейчас Кровопускательница не выдержит и взорвется, поэтому мне очень хочется оттащить Хадсона в угол и настоять на том, чтобы он перестал испытывать ее терпение. То есть я знаю, что он не слышал нашего с ней разговора, но все же. Он ведет себя так, будто желает, чтобы она набросилась на него.

Или так, будто ему очень, очень хочется разорвать узы нашего сопряжения.

Эта мысль поражает меня, словно валун, катящийся с горы. До нашего прибытия сюда я знала, что Хадсон не хочет быть моей парой, что он считает все это некой космической шуткой. Но теперь, когда мне стало известно, что ему, вероятно, всегда было суждено быть моей настоящей парой, это кажется мне чем-то вроде удара под дых.

– Тебе надо научиться меня уважать, – говорит она, буравя его злым взглядом.

– Дайте мне что-то такое, что можно уважать, и я буду готов, – парирует он, устремив на нее такой же злой взгляд.

Я едва не пригибаюсь. А вдруг она сейчас сокрушит его?

Но вместо того чтобы разорвать его на куски, пустив в ход свою тысячелетнюю силу, Кровопускательница берет свой бокал, скользящей походкой идет к небольшому бару, сделанному изо льда и расположенному на противоположном конце гостиной. И очень медленно, очень аккуратно налив себе еще крови, пьет.

Когда она опять поворачивается к нам, пламя в ее глазах притушено, хотя губы плотно сжаты, а плечи напряжены.

– Итак, – тихо говорит она и снова смотрит на нас с видом грозной кошки, играющей с маленькой мышкой.

Жуть.

– Вы действительно хотите разорвать узы вашего сопряжения?

Я уже сомневаюсь, наполовину из-за того, что она мне сказала, наполовину потому, что инстинкт самосохранения внутри меня буквально кричит поскорее убираться отсюда.

Но Хадсон полностью «за» и говорит:

– За этим мы и явились сюда. Джексон и Грейс не заслуживают такого.

– А чего заслуживаешь ты сам? – В ее устах этот вопрос звучит как угроза.

– Я знаю чего, – отвечает он. – Но большое вам спасибо за вашу заботу.

Она чуть заметно пожимает плечами и гримасничает, словно говоря: «твое сумасшествие – это не моя проблема». И говорит:

– Быть может, есть один способ разорвать эти узы.

– И какой же? – спрашивает Хадсон.

– Корона.

– Что? – спрашиваю я, но Хадсон, похоже, знает, о чем она толкует, поскольку меняется в лице.

– Ее не существует, – отвечает он.

– Разумеется, она существует. – Она опускает взгляд, рассматривает свои ногти. – Просто она ненадолго пропала.

– Ее не существует, – повторяет Хадсон.

Но я не так уж уверена, что он прав, – судя по виду Кровопускательницы, она не блефует. Совсем.

– Тебе это сказал Сайрус? – спрашивает она. – Он не смог ей завладеть, поэтому он и не хочет, чтобы другие знали, что она существует.

По-моему, это очень похоже на Сайруса, и я вижу, что Хадсон тоже так думает, поскольку он перестает спорить. Он не готов начать задавать ей вопросы об этой самой Короне, но больше не возражает. По его меркам это почти капитуляция.

– А что может сделать эта ваша Корона? – спрашиваю я, по-прежнему ничего не понимая.

– Считается, что Корона дает тому, кто ее носит, безграничную силу, – сухо говорит Хадсон.

– И все? – спрашиваю я. – Всего-навсего еще большую силу?

– Выражение «всего-навсего» здесь неприменимо, – замечает Кровопускательница. – Эта сила беспримерна. Некоторые говорят, что она дает тому, кто носит ее, способность повелевать Семью Кругами.

– Погодите. Кругами? Наподобие того совета, в котором мы теперь вроде бы должны состоять? – Я показываю на Хадсона.

– В котором должна состоять ты, – поправляет он меня.

– Да, вместе с моей парой.

Он отводит глаза. Черт, черт. Почему-то эта ситуация становится все хуже, и я все время болтаю лишнее.

– Значит, их семь? – спрашиваю я.

– Конечно, дитя мое. Не думала же ты, что в мире есть только пять видов сверхъестественных существ. Просто по воле случая ты принадлежишь к этому Кругу.

Я понятия не имею, что мне следует на это сказать. Она еще только начала, а я уже чувствую себя как эмодзи с взрывающимся мозгом.

– А кто состоит в других Кругах?

– А разве это имеет значение? – язвит Хадсон.

Кровопускательница не удостаивает его ответом.

– Феи, русалки, эльфы, суккубы – и многие другие.

– Суккубы, – повторяю я. – Эльфы. Просто бродящие по миру и не лезущие в чужие дела.

– Ну как раз эльфы очень даже лезут в чужие дела, – замечает Хадсон. – Они везде суют свой нос.

Я ожидала от него чего-то другого, но ладно, проехали.

– И эта самая Корона повелевает ими всеми?

– Корона приносит в мир равновесие. Долгое время в руках сверхъестественных существ было сосредоточено слишком много силы, поэтому была создана Корона, чтобы обеспечить баланс. Но где существует такая сила, там всегда есть и алчность. Желание получить власть над всеми и вся.

Она медленно пьет кровь.

– Тысячу лет назад Сайрус попытался завладеть Короной.

– Ну еще бы, – бормочет Хадсон.

– Она исчезла вместе с тем, кто ее носил, и с тех пор Сайрус ищет ее. Отыщи Корону, и, возможно, ты найдешь способ разорвать узы вашего сопряжения и восстановить узы сопряжения Грейс и Джексона.

Глава 31. Мне нужно отлучиться

– Давайте уточним, – говорю я. – Ее никто не видел уже тысячу лет, люди по всему миру – в том числе сам король вампиров – ищут ее, а вы думаете, что мы с Хадсоном можем ее найти?

– Я не говорила, что считаю, что вы можете ее найти. Я сказала, что это, вероятно, единственные способ разорвать узы вашего сопряжения. – Она возвращается к своему креслу и садится. – Извините, мои старые кости устают, если я слишком долго стою.

Я этому не верю и, бросив взгляд на Хадсона, убеждаюсь, что этому не верит и он. Но ни он, ни я не говорим об этом, только не теперь, когда она продолжает свой рассказ.

– Но если бы вы решили, что хотите ее поискать, я бы на вашем месте начала поиски с того единственного создания, которое может о ней что-то знать. И поскольку вы с ним уже встречались, возможно, у вас есть шанс убедить его поговорить с вами.

– Кто это? – спрашиваю я, ломая голову. Кого она имеет в виду? Даже Хадсон подался вперед, и видно, что ответ интересует его не меньше, чем меня.

– Ты хочешь сказать, что не знаешь? – Она изгибает бровь. – Неубиваемый Зверь, кто же еще? Некоторые говорят, что поэтому-то его и посадили на цепь… чтобы никто не узнал, куда он спрятал Корону.

– Неубиваемый Зверь? – повторяю я, чувствуя, как быстро бьется мое сердце. – Я вам уже сказала, он разговаривает со мной. Вы думаете, что я могла бы просто спросить его и он бы ответил?

– Я думаю, что он слишком не в себе, чтобы толковать о чем-то, кроме самых простых вещей. А что об этом думаешь ты?

Я думаю о том, что происходило в пещере, и о том, что он говорит со мной, используя только самые короткие фразы. А еще о том, как он пытался отдать мне свое сердце.

– Думаю, он ничего не помнит.

– Тогда у вас есть только один вариант. Вы должны превратить его в человека – он пробыл в ипостаси горгульи так долго, что это, вероятно, свело его с ума.

– Погодите, разве такое возможно? – спрашиваю я, потому что, по-моему, кто-то должен был мне об этом сказать. Что-то вроде «если ты пробудешь горгульей слишком долго, это может произойти и с тобой». Да, мне определенно следовало об этом узнать.

– Для этого должны пройти века, Грейс, – вмешивается Хадсон, впервые за долгое время. – Чтобы такое случилось с тобой, ты должна будешь пробыть в ипостаси горгульи несколько веков.

– Откуда ты знаешь?

– Я изучаю горгулий уже несколько недель. – Он закатывает глаза. – Или ты думаешь, что я допустил бы, чтобы ты выпутывалась сама, если бы оказалось, что что-то в этой истории может причинить тебе вред?

Разумеется, нет. Хадсон, конечно, взбалмошен, но он бы ни за что не допустил, чтобы кому-то из тех, кто ему дорог, пришлось выпутываться из передряг в одиночку.

Я улыбаюсь ему, и на секунду мне кажется, что сейчас я увижу его ответную улыбку. Но он переводит взгляд на Кровопускательницу и спрашивает:

– И каким же образом мы сможем превратить его в человека?

Она пристально смотрит на Хадсона.

– Вы должны его освободить. Это его цепи не дают ему превратиться в человека. Разбейте их, и он вернет себе человеческое обличье.

– Мы уже пытались их разбить, и у нас ничего не вышло, – говорю я. – Вампир, дракон, ведьма, горгулья… – Я показываю на себя. – Никому из нас не удалось это сделать.

– Это потому, что они заколдованы.

– Заколдованы? – Хадсон всплескивает руками. – Вы что, морочите нам головы? Хотите отправить нас искать ветра в поле, чтобы мы отстали от вас?

– Хадсон… – Я кладу руку ему на плечо, чтобы успокоить его, но он сбрасывает ее.

– Нет, Грейс, ни за что! У нее есть куча всяких правил, и с каждой секундой эти правила становятся все более и более абсурдными. Вы не можете разорвать эти узы. Вернее, да, можете, но для этого вам понадобится Корона. О нет, никто не знает, где эта Корона. Хотя погодите, кто-то знает. Но от него вы не можете этого узнать. Довольно, все это чушь, и она это знает.

– Может, и так, – шепчу я. – А может, и нет. Может быть, нам все-таки надо хотя бы попытаться.

– Это действительно так важно для тебя? – спрашивает он, и злость уходит из его глаз – а вместе с ней и любые другие эмоции.

Я не знаю, как ответить на этот вопрос, и потому ухожу от ответа.

– Мы не обязаны принимать решение прямо в эту минуту. Мы можем просто выслушать ее и решить позднее.

Похоже, ему хочется продолжить спор, но в конце концов он просто вздыхает и машет рукой, как бы говоря «проехали».

– А как можно разбить эти заколдованные цепи? – спрашиваю я, хотя я не менее ошеломлена, чем Хадсон. А может быть, и больше.

Кровопускательница смотрит то на меня, то на него, словно пытаясь понять, говорить нам или нет. Но в конце концов вздыхает и говорит:

– Я знаю только одно – вам надо найти Кузнеца, который изготовил эти цепи. Вообще-то, – она улыбается Хадсону, – это тот же самый Кузнец, который выковал браслет, который ты сейчас носишь. Он сделал несколько заколдованных браслетов, которые затем были подарены Кэтмиру. Если вы хотите разбить цепи Неубиваемого Зверя, вам надо его отыскать.

– А как мы сможем найти этого Кузнеца? – спрашивает Хадсон.

– Честно? – Она качает головой. – Понятия не имею.

Глава 32. Разговорами сыт не будешь

Больше нам ничего не удается у нее узнать – либо потому, что ей больше нечего нам сказать, либо потому, что она что-то скрывает от нас, хотя я не понимаю, зачем. Когда речь идет о ней, ничего нельзя знать наверняка.

Она предлагает нам провести ночь у нее, поскольку, когда мы доберемся до Кэтмира, будет уже очень поздно, но, по мне, лучше уж встретиться лицом к лицу с ночными зверями Аляски, чем провести хотя бы одну лишнюю минуту в ее ледяной пещере.

К счастью, возвращение в Кэтмир проходит без происшествий. Буря, казавшаяся неизбежной, кажется, прошла стороной. Из хищных зверей нам встречаются только волки, но и тех рычание Хадсона быстро заставляет бежать. К тому же я могу летать, а они нет, что здорово облегчает дело.

Один раз мы делаем короткую передышку, и я говорю Хадсону, что Кровопускательница заморозила его (что ему, разумеется, совсем не по вкусу), и сообщаю то, что она рассказала мне о ковене и узах сопряжения, и о том, что Джексона и меня влекло друг к другу. Хадсон слушает меня, молча вглядываясь в темноту, пока мы идем по лесу – и мне кажется, что это лучше, чем я могла ожидать.

Во всяком случае, до тех пор, пока он не рычит:

– Гребаная кровососка. – И этим все сказано. Тем более что я знаю: он говорит о чем-то куда большем, чем то, что она вампир.

Мы опять пускаемся в путь.

К тому времени, как мы добираемся до школы, я измучена, умираю с голоду и хочу одного – принять горячий душ, поесть и лечь в кровать. Но одновременно в моем мозгу роятся тысячи разных мыслей. Сегодня суббота, значит, Мэйси тусуется с другими ведьмами, а я не хочу оставаться одна. Потому что не могу заставить себя не думать о Джексоне, Хадсоне, Сайрусе и Неубиваемом Звере.

Я думаю об этом звере, пока Хадсон ведет меня по коридору к моей комнате. Я пообещала ему, что вернусь и освобожу его, и я хочу это сделать – я должна это сделать. Вот только я не знаю, действительно ли этот Кузнец, кем бы он ни был, знает, как это можно сделать. И захочет ли. Если Кровопускательница права, если это он изготовил те цепи, то с какой стати он может захотеть их снять?

И каким же гнусным должен быть человек, чтобы сотворить такое?

Я говорю это Хадсону, но он только качает головой.

– Мне никогда не понять, почему люди принимают те решения, которые принимают, – отвечает он. – Как они могут быть настолько безразличны к таким понятиям, как добро и зло. Или как они могут просто соглашаться со злом, когда они выигрывают от него или когда ему слишком трудно противостоять.

Я думаю о его отце, обо всем том, что творили Сайрус и все его приспешники. А затем о том, что Хадсон сделал, пытаясь остановить своего отца, – и о той цене, которую ему пришлось за это заплатить.

– Простого ответа тут нет, верно? – говорю я и вздыхаю.

– Я не уверен, что ответ вообще существует, – отвечает он.

Мы стоим перед дверью моей комнаты, ощущая неловкость, и я не знаю, что делать. Я вижу, что Хадсон тоже этого не знает, потому что руки он засунул в карманы, и его взгляд, обычно прямой, устремлен куда угодно, только не на меня.

И тут у меня урчит в животе. Громко.

– Ты голодная? – Он вдруг улыбается.

– Эй, полеты сжигают кучу калорий! – Я гримасничаю.

Он кивком показывает на дверь моей комнаты.

– У тебя там есть какая-то еда?

– Ага. Я возьму батончик с мюсли…

– Сегодня ты съела уже три батончика с мюсли. – Он прислоняется плечом к стене. – Тебе не кажется, что пора подкрепиться чем-то по-настоящему питательным?

– Ага, только кафетерий закрыт, так что же ты предлагаешь? – Я кривлюсь. – И, пожалуйста, не говори мне, что ты предложишь мне термос с кровью.

Сперва мне кажется, что он не ответит, но тут он говорит:

– Я предлагаю тебе принять душ.

– Ты хочешь сказать, что от меня воняет? – Я резко вдыхаю, изображая возмущение.

– Я хочу сказать, что ты дрожишь. Душ тебя согреет. – Он натягивает мою шапку мне на глаза.

– Эй, ты что? – У меня уходит всего секунда, чтобы стянуть шапку с глаз, но, когда я стягиваю ее, он уже находится на другом конце коридора.

– Хадсон… – зову его я, затем останавливаю себя. Потому что понятия не имею, что хочу ему сказать.

Видимо, он это понимает, поскольку улыбается и машет мне двумя пальцами, прежде чем скрыться из виду. А я вхожу в мою комнату.

Мэйси тут, разумеется, нет, хотя она оставила два печенья с шоколадной крошкой на тарелке рядом с моей кроватью. Может, просто съесть их и нырнуть под одеяло? Но Хадсон прав, я дрожу. К тому же у меня ноют плечи – вероятно, из-за того, что я пролетела сегодня сотни миль при почти нулевой температуре.

Судя по всему, долгие полеты нипочем Флинту и Иден – только этих двух драконов я знаю достаточно хорошо, чтобы спрашивать, – но я другое дело, у меня потом все болит. Наверное, мои мышцы спины не были рассчитаны на то, чтобы выдерживать вес крыльев, не говоря уже обо всем весе моего тела на протяжении тех длительных полетов, которые мне пришлось совершить в последние недели.

Но это же не навсегда, не так ли? Ведь чем больше ты нагружаешь свои мышцы, тем они становятся крепче.

Я быстро принимаю душ, затем надеваю пижаму. Печенья, затем серия «Баффи – истребительницы вампиров» – что тут скажешь, после моих усилий по примирению Хадсона и Кровопускательницы этот сериал – самое то. Теперь можно лечь в кровать.

Мне надо заняться домашними заданиями. Черт, мне надо сделать хоть что-то, а не лежать на кровати, думая о том, что, возможно, мои родители погибли именно потому, что меня надо было доставить в Кэтмир, к Джексону. Значит ли это, что мы были всего лишь пешками на шахматной доске Кровопускательницы? Или в игры играл кто-то другой? Мне необходимо это понять, необходимо знать, кто мои враги, но сейчас я слишком устала.

К тому же если мне сейчас и надо с чем-то бороться, то с моим собственным сердцем, которое так неистово бьется с тех пор, как я узнала, что Джексон не должен был стать моей парой – что ею должен был стать Хадсон. Я старалась считать Хадсона только своим другом, потому что мне казалось, что по отношению к Джексону будет нечестно смотреть на него по-другому. Но теперь мне кажется, что нечестно по отношению к Хадсону считать Джексона чем-то большим, чем мой бывший бойфренд. Ну до тех пор, пока я не напоминаю себе, как сильно Хадсон не хочет быть сопряженным со мной. Я с усилием сглатываю.

Вот поэтому я предпочитаю взять себя в руки, большое вам спасибо. Мое сердце бешено колотится в груди, к горлу подступает тошнота, и у меня уходит не менее пяти минут, чтобы заставить себя дышать спокойно и ровно.

В конце концов я добираюсь до кровати, но едва я накрываюсь одеялом и кладу на колени ноутбук, раздается стук в дверь. Мне хочется проигнорировать его, но, прежде чем я успеваю что-то решить, слышится голос Хадсона:

– Ну Грейс. Я же знаю, что ты там.

– В чем дело… – начинаю я, открыв дверь.

Я осекаюсь, увидев, что он держит в руках поднос из кафетерия с горячим сэндвичем с сыром, порезанными фруктами и банкой «Доктора Пеппера». – Где ты взял все это? – спрашиваю я, отступив, чтобы он мог войти.

Он смотрит на меня так, будто не верит своим ушам.

– Я это приготовил. Это же очевидно. – Он ставит поднос на мою кровать, затем садится в изножье… как будто ему там самое место.

Впрочем, когда он обитал в моей голове, именно изножье моей кровати и пятачок у окна были самыми излюбленными его местами, чтобы обращаться ко мне со страстными речами.

– Ты умеешь делать горячие сэндвичи с сыром? Ты? – спрашиваю я, садясь с другой стороны от подноса.

– Что? – Он явно оскорблен. – По-твоему, если я вампир, то не умею делать сэндвичи?

– Ну… по-моему, это не тот навык, который может тебе пригодиться.

Несколько долгих секунд он ничего не говорит, только пристально смотрит на меня своими бездонными глазами. Но в конце концов отвечает:

– У меня, знаешь ли, есть пара, которая наполовину человек. К тому же, – добавляет он, пожав плечами, – есть такая штука, как Ю-Туб.

Между нами повисает неловкое молчание, и я правда не знаю, что мне на это сказать. Того, что надо сказать, набралось так много, что я понятия не имею, с чего начать, – и я слишком измучена, чтобы пытаться.

Поэтому я, подобно страусу, прячу голову в песок и сосредоточиваюсь на тех его словах, которые вызывают меньше вопросов.

– Ты посмотрел в Ю-Тубе, как делать горячий сэндвич с сыром?

Он поднимает бровь.

– А что, тебя это напрягает?

– Нет. Я просто… – Я замолкаю, не зная, что хочу сказать.

– Просто что?

– Просто хочу сказать тебе спасибо. – Это не совсем то, что я имею в виду – но пока что и это сойдет. – Я тебе благодарна.

– Не стоит благодарности. – Он наклоняется ко мне, и одну чумовую секунду мне кажется, что сейчас он поцелует меня. Во мне сразу же звонит сигнал тревоги, и я напрягаюсь – хотя не знаю, от чего, от страха или от желания.

Я хочу что-то сказать, но затем у меня словно сдавливает горло, пресекается дыхание – когда плечо Хадсона касается моей руки.

О. Мой. Бог. Он в самом деле собирается…

Но тут он опять садится в изножье кровати… держа в руках мой ноутбук.

– Хочешь посмотреть что-нибудь?

Какая же я дура.

Он вовсе не пытался меня поцеловать. А просто хотел взять мой компьютер. Вот только… вот только взгляд, которым он смотрит на меня, говорит, что речь идет о чем-то большем. Как и быстрое, отчаянное биение моего сердца.

Глава 33. Нетфликс и напряжение

– Конечно. – Все равно теперь я вряд ли смогу заснуть. К тому же, возможно, Хадсон тоже не хочет быть сейчас один.

– Какие будут предложения? – спрашивает он, вскинув брови с таким видом, будто ожидал чего-то большего, чем односложный утвердительный ответ.

Я пожимаю плечами.

– Я собиралась посмотреть «Баффи».

– «Баффи»? – Он явно понятия не имеет, о чем идет речь.

– Истребительницу вампиров. – Я потрясена. Я знаю, это старый сериал, но ведь сам он намного, намного старше. Как Хадсон мог не слышать о нем?

– Какая прелесть, – говорит он, закатывая глаза. – Ты не против, если я наложу на этот вариант вето и выберу что-то другое?

Я великодушно соглашаюсь и показываю на экран.

– Валяй.

Он бегло просматривает стриминговые сервисы и останавливается на Disney Plus – чего я никак от него не ожидала.

– Дай угадаю, – поддразниваю его я. – «Корпорация монстров»?

Он искоса смотрит на меня.

– Вообще-то мне больше нравится «Красавица и чудовище».

Я пытаюсь придумать, что сказать – что-нибудь несерьезное, дерзкое, – но Хадсон опережает меня, нажав на кнопку «Воспроизведение». Однако вместо диснеевской сказки на экране появляются титры «Звездных войн».

– «Империя наносит ответный удар»? – с удивлением спрашиваю я.

Он пожимает плечами.

– Этот фильм не зря считается классикой. – Он кивком показывает на поднос, к которому я еще не притронулась. – Поешь. Это тебе необходимо.

Словно в ответ на его слова, у меня опять урчит в животе. И я делаю, как он предлагает, и откусываю кусок горячего сэндвича с сыром. Затем спрашиваю:

– А что именно ты смотрел на Ю-Тубе? Кулинарное шоу Гордона Рэмзи?

– Мы, британцы, должны держаться вместе. – Он настороженно смотрит на меня. – А что? Сэндвич невкусный?

– Напротив, он великолепен. – Я откусываю еще один кусок и едва не стону от восторга. – Возможно, это самая вкусная вещь, которую я ела с тех пор, как… – Я осекаюсь, вдруг осознав, что собиралась сказать. – С тех пор, как погибла моя мать.

Видимо, Хадсон это понимает и потому оставляет эту тему. И, прислонившись к стене, кивком указывает на экран.

– Это одна из моих любимых частей.

– Из-за снега? – спрашиваю я, потому что очень, очень давно не видела этот фильм.

Он холодно смотрит на меня.

– Да, потому что в моей жизни это такое редкое явление, что я испытываю потребность наслаждаться им, наблюдая его на экране.

– Надо же. – Я гримасничаю. – Кто помочился в твой стаканчик с кровью?

Какое-то время он пристально глядит на меня, затем говорит:

– Я понятия не имею, что это может значить. И я уверен, что не хочу этого знать.

– Это просто такое смешное выражение. Знаешь, когда кто-то злится на людей без причины, ему говорят: «Кто помочился в твои кукурузные хлопья?» Но ты не ешь кукурузных хлопьев, так что… – Я вздыхаю. – Я только порчу все, не так ли?

– Ну, может быть, чуть-чуть. – Он качает головой. – Люди такие странные.

– Извини, но то же самое можно сказать и о вампирах.

Он делает вид, будто оскорблен в лучших чувствах.

– Вампиры совершенно нормальны, чего и вам желаем.

– Ага, как же. Как будто мы только что не побывали у вампирши, которая сливала в ведра кровь людей. А теперь ты собираешься доставать меня из-за того, что я неудачно выразилась?

– Да, сливание крови – это жуть. – Он содрогается. – Сам я предпочитаю пить из… – Он застывает, как будто он только что осознал, что он говорит и кому. И изображает очень, очень, очень большой интерес к тому, что происходит на экране.

Ну нет, я не позволю ему так легко отделаться, тем более что вампиров чертовски трудно заставить говорить о том, чем они питаются… во всяком случае, это всегда было трудно для меня.

– Значит, тебе нравится пить кровь… непосредственно?

Он смотрит на меня, как будто думает о том, что стоит, а чего не стоит мне говорить, затем пожимает плечами.

– Тебе же нравится есть горячую пищу, не так ли?

– А, ну да. Конечно. – До меня не доходит, что я глажу чувствительную кожу своего горла, пока я не замечаю, что Хадсон смотрит на мои пальцы взглядом, который не имеет никакого отношения к еде и в котором читается нечто такое, о чем мы оба не говорим. Совсем.

Этот взгляд заставляет меня заерзать, и на секунду у меня мелькает мысль: интересно, каково это – почувствовать его клыки на моей коже? Я смущаюсь, избегаю смотреть на него и стараюсь выкинуть эти мысли из головы.

Следующие несколько минут мы молча смотрим фильм, но теперь в воздухе разлито напряжение, наводящее меня на разные мысли – включая мысль о том, что мы с Хадсоном сопряжены.

Но также о том, что прежде я была сопряжена с Джексоном.

От одной этой мысли я смущенно ежусь.

– В чем дело? – спрашивает Хадсон.

Поскольку я не готова сказать ему, что только что долго представляла себе его клыки на моем горле, я говорю о второй вещи, которую никак не могу выбросить из головы, как бы ни старалась.

– Я не могу поверить, что мои родители заключили сделку с Кровопускательницей. Что они могли ей сказать? «Конечно, о чем речь, сопрягите мою нерожденную дочь с вампиром. Если я получу то, чего хочу, то я «за». Что в этом такого». – Я пожимаю плечами. – Это должно было их остановить. И они даже не потрудились рассказать мне обо всем. Они просто…

Я замолкаю, потому что закончить эту фразу можно, только сказав, что они погибли до того, как сообщили мне… то есть если они вообще собирались это делать.

– Ты злишься? – тихо спрашивает Хадсон.

– Не знаю. Я… – Я вздыхаю, затем зарываюсь пальцами в свои все еще влажные кудри. – Я просто устала. Очень устала. Какой смысл злиться на них? Они мертвы, и мои нынешние чувства не могут изменить этот факт, так что… – Я делаю долгий выдох. – Я просто очень хочу знать, о чем они думали. Почему они считали, что можно вот так лишить меня права выбора?

– В этом-то и дело, не так ли? Они не лишали тебя права выбора. – Он берет ноутбук и ставит фильм на паузу, после чего опять поворачивается ко мне. – Во всяком случае, я уверен, что они смотрели на это иначе.

– Они выбрали мне пару…

– Да, но это бы не сработало, если бы ты не была готова это воспринять. Они бы могли использовать всю магию, которая есть в мире, но если бы ты не захотела Джексона, из этого бы ничего не вышло. Ты выбрала его, поэтому он и стал твоей парой. Они были частью нашего мира. Они знали, как это работает. В худшем случае – или в лучшем случае, это зависит от точки зрения – ты должна была познакомиться с Джексоном, влюбиться в него, выбрать его и только затем узнать, что он твоя пара. Если бы ты не выбрала его, ни ты, ни он ничего бы не узнали. Вероятно, они считали, что это беспроигрышная ситуация, что в ней выигрывают все.

Я обдумываю его слова, пока не прихожу к выводу, что он может быть прав. А если он неправ, то я притворюсь перед самим собой, что он прав, потому что мне нельзя злиться на моих родителей, ведь сейчас на меня столько всего навалилось, столько событий, столько чувств. Но, проигрывая его слова в своей голове, я невольно осознаю еще одну вещь.

– Это случилось и с нами? – непроизвольно вырывается у меня. – Ты выбрал меня?

Едва я произношу эти слова, как мне становится так неловко, что я хочу заползти под кровать. Я смотрю на замерший экран, затаив дыхание и ожидая его реакции.

Что еще хуже, Хадсон отвечает не сразу. Но он не смотрит на ноутбук. Он смотрит на меня – и я чувствую на себе его тяжелый взгляд, хотя не смею даже взглянуть на него.

Молчание становится все более и более неловким, но он по-прежнему не отвечает. И продолжает за мной наблюдать. Это ужасно, я больше не могу это терпеть и, повернувшись, готовлюсь сказать ему, чтобы он забыл мои слова.

Но когда наши взгляды встречаются, он чуть заметно улыбается и говорит:

– Как я могу не хотеть быть сопряженным с моим лучшим другом? Я знал, что ты невероятна, с самого первого дня нашего знакомства.

Боже. Облегчение, охватившее меня, столь огромно, что еще немного – и у меня начнет кружиться голова. Что в каком-то смысле нелепо, совершенно нелепо. Но мне все равно, потому что я не чувствую себя униженной. А также потому что…

Хадсон выбрал меня на том поле. Он выбрал меня на той поляне. И это важно.

Возможно, он не любит меня, возможно, он никогда не полюбит меня – возможно, я никогда не полюблю его. Но я бы погрешила против истины, если бы стала отрицать, что между нами есть нечто. Я чувствовала это много раз – начиная с того странного момента, когда он все еще был заперт в моей голове и мне вдруг показалось, что я ощущаю его клыки на моей шее, и кончая той минутой, когда он потянулся за моим компьютером. Он подарил мне цветы. Он помог мне научиться пользоваться моей магической силой. Он защищал меня перед Кровопускательницей.

Он никогда не терял веры в меня.

Не говоря уже об очевидном – он очень хорош собой.

Да, тут определенно есть нечто. И этот парень, этот великолепный парень никогда не был любим, и никто никогда его не выбирал.

Разве мой долг перед ним – перед нами обоими – не состоит в том, чтобы хотя бы попытаться сделать так, чтобы между нами все наладилось? Может быть, так оно и будет, а может, нет. Но он важен для меня. Он очень важен для меня, и, возможно, мне нужно понять, что к чему, до того, как я начну заниматься чем-то еще.

Возможно, Джексон был прав, и мне просто нужно верить, что магия знает, что делает.

Я прочищаю горло, сглатываю, убираю за ухо упавшую прядь и тереблю одеяло. Мне нельзя становиться уязвимой и попадать в такие ситуации, в которых меня могло бы разорвать на куски.

Поэтому вместо того, чтобы просто высказать то, что не выходит у меня из головы, я начинаю немного медленнее, немного осторожнее.

– А что, если… – Я делаю выдох и с трудом выдавливаю слова из своего сдавленного горла: – Что, если мы не станем заниматься поисками этой самой Короны?

Брови Хадсона идут вверх.

– Тебе не хочется получить Корону?

– Я хочу освободить Неубиваемого Зверя. Я обещала ему, что мы сделаем это, и мы должны выполнить это обещание. Но… возможно, после того как это будет сделано, Корона будет нам уже не нужна?

Секунду мне кажется, что Хадсон перестал дышать. Его зрачки так расширились, что его глаза кажутся почти черными, от радужек остались только тоненькие голубые ободки. Но затем он прочищает горло и спрашивает:

– Ты хочешь именно этого?

– Думаю, да. – Я сглатываю. – А ты сам?

Он чуть заметно улыбается, и я впервые замечаю крошечную ямочку на его левой щеке. Благодаря ей он кажется более уязвимым, менее закрытым, и я погрешила бы против истины, скажи я, что у меня не затрепетало сердце при мысли, что я вижу то, чего не может увидеть никто другой.

И это еще до того, как он говорит:

– О да.

Затем подается вперед, и теперь уже определенно не за ноутбуком. Он смотрит мне в глаза, его губы чуть приоткрыты, и он медленно, медленно, медленно…

Мое сердце так стучит в груди, что я уверена – он может слышать его. Когда Джексон поцеловал меня в первый раз, я так этого желала. Но теперь, когда я представляю себе, как губы Хадсона прикоснутся к моим, мне кажется, что это, быть может, будет почти что слишком.

– Э-э-э, я могу задать вопрос?

Хадсон замирает всего в нескольких дюймах от моих губ, ласково глядя в мои глаза.

– Все что угодно.

Я сглатываю. В его ответе звучит такое доверие, что мне хочется податься вперед и поцеловать его самой. Но какая-то часть меня знает – с ним это будет чем-то куда большим, чем поцелуй. Куда большим, чем физический контакт. И, вероятно, большим, чем то, к чему готовы он и я. Поэтому я делаю глубокий вдох – и ударяю по тормозам.

– Не можем ли мы… не можем ли мы действовать не спеша?

Он моргает.

– Не спеша?

– Да, я… – Я делаю выдох. – Я не понимаю, что я такое. – Более того, я не понимаю, что это такое, а знаю только, что это очень, очень страшно.

Он улыбается и гладит пальцем мою щеку. Затем шепчет:

– Конечно, Грейс.

Но, когда он начинает отодвигаться, я осознаю, что моя просьба была ошибкой. Потому что хуже, чем поцелуй, к которому я не готова, может быть только одно – его отсутствие. И я просто тянусь к нему, сжимаю в кулаках его рубашку и притягиваю его к себе снова.

Хадсон рычит, мягкость в его глазах уступает место хищному блеску, одна его рука погружается в мои кудри, другая обвивает мою спину и прижимает меня к его твердой груди. Мои руки зарываются в его шелковистые волосы, и мне кажется, что я умру, если он не…

Внезапно раздается стук в дверь – громкий, настойчивый, – и мы отрываемся друг от друга так быстро, что Хадсону приходится опять схватить меня, чтобы не дать мне упасть с кровати на пол.

Глава 34. А ты думала, что у тебя психологические проблемы из-за отношений с отцом

Хадсон вопросительно смотрит на меня, но я только пожимаю плечами, и он встает, чтобы открыть дверь. Но не успевает он сделать один шаг, как дверь распахивается, и я понимаю, что по ту сторону стоит Джексон… вместе со всем Орденом.

И вид у них отнюдь не радостный.

– Джексон, что случилось? – спрашиваю я, соскочив с кровати.

Но прежде, чем я успеваю приблизиться к нему, он поворачивается к своему брату.

– У нас проблема, – говорит он ему.

Хадсон смотрит на него настороженно, и я его не виню. Теплота, которую я обычно вижу в его глазах, исчезла, на ее место пришла холодность, к которой я не привыкла. И которая заставляет меня искать глазами свитер.

Это совсем не приятное чувство – особенно когда я даю им разрешение войти и моя маленькая спальня оказывается занята семью вампирами. И не абы какими. Семью очень крупными, очень недовольными вампирами, которые все до единого выглядят так, будто они готовы чуть что пустить кровь.

– Что стряслось? – спрашивает Хадсон, хотя вид у него такой, будто он готовится к удару – то ли к удару от вести, которую принес Джексон, то ли к столкновению с его кулаком.

– Мы только что вернулись, побывав при Дворе вампиров.

– И что? – Хадсон говорит это, растягивая слоги.

Все взоры обращаются к Джексону, но он больше ничего не говорит. А просто подходит к окну и смотрит в ночь.

Я недоуменно гляжу на Мекая, который, похоже, хочет что-то сказать Джексону, но в последнюю минуту меняет свое решение. Вместо этого он переводит взгляд на Хадсона и говорит:

– Сайрус созвал тайное собрание Круга и издал приказ о твоем немедленном аресте, предположительно за преступления, совершенные в отношении тех учеников, которых ты убедил убить друг друга. И, хотя он не может арестовать тебя в Кэтмире, стоит тебе покинуть кампус, как ты станешь законной добычей для Стражи.

– Стражи? – повторяю я, и меня охватывает ужас. Мы провели за пределами кампуса целый день. Если бы нас нашли, Хадсона бы арестовали? Вернее, попытались бы – поскольку я не могу себе представить, чтобы он подчинился. – Кто они, эта Стража?

– Никто, – отвечает Хадсон, небрежно махнув рукой.

– Нет, они не никто. – Голос Джексона холоднее, чем пещера Кровопускательницы. – Это что-то вроде сверхъестественной полиции, руководимой Кругом, которая появилась после исчезновения горгулий, чтобы вершить правосудие, они ловят тех, кто заподозрен в преступлениях, и сажают их в тюрьму.

Это звучит совершенно ужасно. Но…

– Погоди. Почему прямо в тюрьму? Разве не должно быть суда или чего-то в этом духе? – спрашиваю я.

Семеро вампиров многозначительно переглядываются, явно оставив меня за бортом. Я собираюсь кинуть ему предъяву, но тут Хадсон отвечает:

– Этериум – это не обычная тюрьма.

Ну конечно. Когда в этом мире было что-то нормальным? Ведь это так прозаично. Я поворачиваюсь к Джексону и сразу перехожу к сути дела.

– А что особенного в этой тюрьме?

Но очевидно, что ему так же, как и Хадсону, не хочется мне отвечать, несмотря на холодность, которую он продолжает излучать.

– Мекай? – Я сверлю его взглядом, ясно означающим, что ему лучше начать говорить.

И хотя еще несколько месяцев назад он, быть может, посмеялся бы над таким взглядом, сейчас он спешит включиться.

– Эта тюрьма проклята, Грейс. Там есть девять уровней… ада… их задача – доказать невиновность или добиться исправления. Говорят, что эта тюрьма знает твои грехи и отпустит тебя на волю, когда ты полностью раскаешься.

– А как эта тюрьма признает узника… раскаявшимся? – Я с трудом выдавливаю эти слова из своего сжавшегося горла.

– Она пытает тебя. Всеми мыслимыми способами в соответствии с твоими грехами. Око за око, и все такое. Большинство узников сходят с ума, если остаются там слишком долго. Считается, что такая участь хуже смерти. Туда отправляют только самых отпетых преступников.

Пытки. Сумасшествие. Фантастика. Я делаю долгий выдох, когда на меня обрушивается ужасная правда.

– И такую участь уготовил Хадсону его собственный отец? – Удивительное в этом вопросе только одно – мое удивление по поводу того, что мне вообще пришлось его задать. – Но если этот ордер на арест был выдан Кругом, то почему в голосовании не участвовала я? Как это могло сойти Сайрусу с рук?

– Это потому, что он король вампиров, – говорит Лука. – Он неприкосновенен.

– Ну а я королева горгулий, на тот случай, если кто-то об этом забыл! – говорю я, после чего в комнате повисает гробовая тишина.

Они все смотрят на меня с разными оттенками удивления или уважения, но мне наплевать, что они думают обо мне. Ведь на кону стоит жизнь Хадсона – и его душевное здоровье.

Я качаю головой и перевожу взгляд на Хадсона, пытаясь понять, что он думает, что чувствует, но его лицо бесстрастно.

– Наверняка как король и королева Двора горгулий мы имеем право голоса, разве нет?

– Ты еще не королева, – тихо-тихо говорит Джексон.

Я изумленно уставляюсь на него.

– Что…

– Строго говоря, до коронации ты не королева. А значит, Хадсон как твоя пара тоже еще не король горгулий. Так что он законная добыча. – На его челюсти ходят желваки. – Вы оба законная добыча.

– Я? Я же ничего не делала Сайрусу. – Ну если не считать того, что я утерла ему нос.

– Вот поэтому-то ордер на арест и выдан не на тебя, – говорит Мекай. – Но Сайрус не наивен, и ему известно, что обычно тем, кто сопряжен, бывает слишком тяжело находиться в разлуке. А раз так, то… он рассчитывает, что ты решишь остаться с Хадсоном и вместе с ним отправиться в тюрьму за преступления, которые он совершил.

Я опять перевожу взгляд на Хадсона, и не надо быть телепатом, чтобы понять, о чем он думает – он ни за что не допустит, чтобы за его преступления расплачивалась я.

– Стало быть, если нас посадят в тюрьму до коронации, то королевы и короля горгулий не будет, – заключаю я. – И расстановка сил в Круге останется неизменной.

– Вот именно, – соглашается Хадсон.

Меня пронзает страх – отчасти потому, что мне не хочется, чтобы Хадсон или я оказались в тюрьме или погибли, а отчасти потому, что я все яснее понимаю, что мы не властны ни над чем. Никто из нас не контролирует вообще ничего. Вся власть находится в руках Сайруса.

– Значит, мы должны что-то придумать, – говорит Мекай. – Ты будешь оставаться в безопасности еще несколько недель, до окончания школы, но после этого сезон охоты на тебя будет открыт. Должен же быть какой-то способ остановить это до того.

– Как же не быть, – откликается Хадсон, насмешливо скривив губы. – Я сделаю то, что мне следовало сделать еще на том поле, и прикончу Сайруса.

– И проведешь остаток своих дней в тюрьме за убийство? – спрашиваю я, уперев руки в бока. – Ты не можешь этого сделать.

Он не отвечает, и тут мой страх перерастает в невыразимый ужас. Потому что его взгляд говорит мне все. Так или иначе Хадсон положит конец угрозам своего отца… угрозам мне… или погибнет, пытаясь это сделать.

От одной мысли о том, что я могу его потерять, у меня начинают дрожать руки, а сердце бьется слишком быстро. Должен быть другой путь. Должен быть. Не можем же мы просто…

И тут меня осеняет.

– А как насчет Короны? – шепчу я.

Глава 35. Великанофобия

– Короны? – На лице Мекая отражается недоумение. – Ты не получишь ее, пока не состоится коронация, которая произойдет после окончания школы.

– Я говорю не о той короне, которую я получу, став королевой горгулий. А о той, о которой нам сегодня рассказала Кровопускательница. Она пропала, но ее можно… – Я замолкаю, когда Рафаэль начинает смеяться.

– Ты думаешь, что ты сможешь найти ту самую Корону? – спрашивает он, когда наконец заканчивает смеяться. – Самые могущественные существа, жившие и живущие на земле, искали ее веками, а ты решила, что можешь просто взять и заставить ее появиться? – Он опять смеется, качая головой. – Может, когда-то это и было правдой, но в наше время это просто старая вампирская сказка.

– Это не сказка, – решительно говорит Хадсон. – Корона существует.

– Потому что так тебе сказала Кровопускательница? – бросает ему вызов Рафаэль.

– Потому что последние два века я слушал, как Сайрус говорит о ней. Он одержим ею. Мой отец совмещает в себе многое, но он человек не легковерный. Если бы она не существовала – если бы он не увидел ее собственными глазами, – он бы не стремился отыскать ее.

– И ты думаешь, что можешь ее найти, – вступает в разговор Лайам. – Как ты сказал, король вампиров искал ее несколько веков, а ты мнишь, будто ты сможешь просто взять и добраться до нее?

– Этого я не говорила. – Мне немного обидно от того, что они смеются надо мной. – Я знаю, что это будет нелегко, но все это нелегко, а Кровопускательница сказала нам, в каком направлении вести поиск…

– Она сказала вам, где находится Корона? – спрашивает Джексон, и теперь голос его не просто холоден, он холоднее льда, а лицо абсолютно бесстрастно. – Интересно, зачем ей было это делать?

Я невольно бросаю взгляд на Хадсона, и он чуть заметно качает головой. Я понимаю, что он имеет в виду – мне тоже не хочется перетряхивать наше грязное белье на глазах у всего Ордена, – но, когда я снова поворачиваюсь к Джексону, мне становится ясно, что он заметил, как мы переглянулись. И это отнюдь не радует его.

Должно быть, ему тоже не хочется подчеркивать наши разногласия при всех, потому что он ничего нам не говорит. Вместо этого он забивает на свой первый вопрос и переходит ко второму.

– И что же она вам сказала? Где находится Корона?

– Этого она не знает, – отвечаю я через секунду. – Но она сообщила нам, кто, по ее мнению, знает. Неубиваемый Зверь.

– Неубиваемый Зверь? – с недоверием переспрашивает Мекай. Затем секунду обдумывает это, после чего качает головой. – А тебе не кажется, что это звучит немного сомнительно? Она же сама отправила вас туда несколько недель назад, чтобы вы убили его. Почему она не упомянула о Короне до того, как вы отправились туда?

– Тогда ей не было нужды об этом упоминать… – начинаю объяснять я.

– А теперь такая нужда у нее появилась? – В его голосе слышится скептицизм, и я его не виню. В том смысле, что да, когда мы разговаривали с ней в тот раз, никто из нас понятия не имел, что в конце концов я окажусь сопряжена с Хадсоном и захочу разорвать эти узы. И все же в чем-то он прав. Я это понимаю – особенно когда думаю о том, что и Хадсон отнесся к ее словам с недоверием.

Трудно доверять той, которая выдает информацию по принципу когда-я-захочу-вам-сказать.

– Почему Кровопускательница вообще что-то делает? – огрызается на него Хадсон и на сей раз уже показывает свои клыки. – Вряд ли кто-то станет спорить, что Кровопускательница ведет собственную игру, знаем ли мы, что это за игра или нет. К тому же в тот раз Корона никак не могла нам помочь, и ее нельзя было использовать для тех чар, которые сотворила Грейс, чтобы освободить меня из своей головы. И думаю, мы все согласимся с тем, что у нас никогда не было ни единого шанса действительно убить этого зверя, так что, скорее всего, она считала, что ничем не рискует. – Он пожимает плечами.

– Но ты считаешь, что сейчас эта Корона может нам чем-то помочь? В самом деле? – В тоне Луки звучит такой же скептицизм, как и в тоне Мекая.

– Не знаю. – Я признаю свое поражение и всплескиваю руками. – Это была плохая идея. Я запаниковала, подумав о том, что Хадсона могут арестовать, и…

– Не делай этого, – рычит Хадсон и впервые после появления в моей комнате Джексона и Ордена выходит вперед и заслоняет меня собой. – Тебе не нужно оправдываться перед ними, – продолжает он, испепеляя взглядом вампиров, находящихся здесь.

Я придвигаюсь к нему на тот случай, если мне надо будет встать между двумя агрессивными вампирами, но в это время Джексон тоже делает шаг вперед. А Лайам тут же отступает назад.

– Почему Неубиваемый Зверь? – спрашивает он, снова глядя то на Хадсона, то на меня. – Почему она считает, что ему известно, где находится Корона? И, если даже когда-то это и впрямь было так, знает ли она, в каком состоянии он находится сейчас? Я знаю, Грейс, что ты можешь слышать его голос в своей голове, но неужели ты в самом деле думаешь, что он способен провести с тобой полноценный разговор, не говоря уже о том, чтобы сообщить тебе, где спрятана Корона?

Это дельный вопрос, я и сама немало об этом думала с тех пор, как Кровопускательница сказала нам, что сначала мы должны найти Кузнеца.

– Когда мы разобьем его цепи, ему станет лучше, – говорю я Джексону. – Она сказала, что это они сделали его таким. Он не должен был носить их так долго.

– Мы уже пытались разбить цепи, – напоминает мне Джексон. – И у нас ничего не вышло.

– Поэтому мы и должны найти Кузнеца. Это он выковал цепи.

– А где он сейчас? – спрашивает Джексон, подняв брови.

– Его поиски надо начать с великанов, – отвечает Хадсон.

– С великанов? – изумленно спрашиваю я. За последние несколько недель я выяснила, что Хадсон никогда ничего не делает и не говорит без причины, но я понятия не имею, по какой причине он мог заговорить о великанах.

Кровопускательница ни разу не упоминала великанов – как до сих пор и он сам, – так что мне неизвестно, откуда он это взял. Хотя должна признать, что мысль о том, чтобы побывать там, где они живут, одновременно бодрит меня и внушает мне некоторый страх. Кстати, идет ли речь о гигантских бобовых стеблях? И если да, то как великаны прячутся от пролетающих мимо них самолетов и спутников НАСА?

– Они славятся своим кузнечным мастерством, – спокойно объясняет Лука. – И это довольно неплохая идея – начать поиски с них. – В его голосе звучит удивление.

Я ожидаю, что Хадсон будет раздражен, но он только закатывает глаза и язвит:

– Предложение что надо.

– А есть какое-то конкретное место, где можно найти этих великанов, искусных в кузнечном мастерстве? – спрашиваю я, глядя то на одного вампира, то на другого. Но, похоже, никто не собирается отвечать на мой вопрос, и я фыркаю:

– Или мне надо просто поискать гигантский бобовый стебель?

Лука прыскает, но Хадсон явно не понимает, о чем речь.

– Я не знаю, выращивают ли великаны там бобы, но…

– Я говорю не об обычных бобах. – Я гримасничаю. – А о «Джеке и бобовом стебле». Ну ты понимаешь. Волшебные бобы.

Он все так же ничего не понимает – по нему это видно.

– Бобы вырастают, и получается гигантский бобовый стебель, который дорастает до неба, помнишь? И этот парнишка взбирается по нему и обнаруживает наверху великана, да? – Он продолжает качать головой, явно не имея ни малейшего понятия, о чем я говорю, и я бы погрешила против истины, если бы сказала, что я не ошарашена. Он прочитал кучу книг, но каким-то образом пропустил самые простые детские сказки. Как такое возможно?

– Не важно, – говорю я ему, тряхнув головой.

Кажется, он хочет что-то сказать, но Джексон опережает его.

– Правильно ли я понял? – Он смотрит то на Хадсона, то на меня. – Ты хочешь, чтобы мы начали гоняться за неким великаном, возможно, мифическим, возможно, нет, в городе великанов в надежде найти способ разбить цепи Неубиваемого Зверя, в надежде, что он может знать, как найти эту всемогущую Корону?

Когда он формулирует это таким образом, это кажется немного абсурдным.

– Я не знаю, хочу ли я этого, – говорю я ему через секунду. – Зато знаю, что мне совсем не хочется оказаться в состоянии тотальной войны с твоим отцом…

– Для этого уже слишком поздно, – фыркнув, перебивает меня Хадсон.

– Тогда как насчет того, что я не хочу смотреть, как тебя отправят в тюрьму, потому что твой отец говнюк? И я совершенно точно не хочу оказаться там сама. – Я вскидываю руки и оглядываю комнату. – Если у кого-то есть идея получше, то, пожалуйста, пусть он даст мне знать. Потому что у меня чертова уйма работы, которую мне надо переделать, чтобы закончить школу, и мне совсем не хочется тратить время, гоняясь за великанами, если это бессмысленно.

Я ожидаю, что Джексон, или Хадсон, или Мекай, или Лука скажут мне, что у них есть куча идей получше. Но очень скоро до меня доходит, что, несмотря на все их протесты и насмешки, ни у одного из них нет альтернативы. По крайней мере, такой, которая могла бы предотвратить арест Хадсона и, возможно, мой арест… а может, и что-то похуже.

– Ну хорошо, – говорю я, когда молчание затягивается. – С чего мы начнем?

По моему мнению, чем скорее мы найдем Кузнеца, тем скорее я смогу заставить Сайруса отстать от его сыновей – и от меня – навсегда.

Но мне опять никто не отвечает.

– Неужели вы даже не попытаетесь помочь мне разработать план? – К черту остальных, думаю я, и смотрю то на Хадсона, то на Джексона. Уж они-то помогут мне наверняка.

– Дело не в том, что мы не хотим помочь, – успокаивающим тоном говорит Мекай. – Просто для того, чтобы пойти против Сайруса, нам нужен план получше, чем возможная помощь великана. Что, если мы явимся в Город Великанов и никто нам не поможет, но найдутся желающие донести Сайрусу, что мы делаем?

– Но надо же хотя бы попытаться, не так ли? – Когда никто не соглашается со мной, я не скрываю своего раздражения. – Ну а я попытаюсь. Вы можете делать что хотите… но вам придется заниматься этим в каком-нибудь другом месте, а не в моей комнате.

– Потому что мы с тобой не согласны? – спрашивает Мекай.

– Потому что я устала. Сегодня я летала к Кровопускательнице и обратно, и мне хочется одного – поспать. – Я подхожу к двери и открываю ее. – Спасибо за предупреждение. Я обеими руками за то, чтобы найти способ не дать Сайрусу навсегда погубить жизнь Хадсона и мою. Но… – Я делаю долгий выдох. – Завтра. Сегодня вечером я хочу просто съесть мой остывший сандвич с сыром, выпить газировку и лечь спать.

Секунду никто не двигается. Но затем Джексон кивком показывает на дверь, и члены Ордена выходят по одному.

Джексон тоже идет к двери, но в последнюю секунду поворачивается и устремляет на меня предостерегающий взгляд.

– Если ты будешь возлагать все свои надежды на нахождение Короны, это плохо кончится для нас всех. Нам нужен план получше.

– Я согласна, – отвечаю я. – И как только вы что-то придумаете, вы знаете, где меня искать. А до тех пор спокойной ночи. – Я смотрю на Хадсона и тоже показываю кивком на дверь. – Спокойной ночи вам обоим.

Хадсон ничего не говорит, но очевидно, что он так же недоволен, как и Джексон, когда я закрываю за ними дверь. Потому что… я чувствую, что сейчас у меня начнется полноценная паническая атака, и мне совсем не хочется, чтобы Хадсон видел ее.

Потому что я знаю точно, что Хадсон совершит какое-нибудь безрассудство – и, скорее всего, либо погибнет, либо окажется в тюрьме, в которой будет мучиться всю бессмертную жизнь, – лишь бы защитить меня.

Я надеюсь, что я выиграла достаточно времени, чтобы он оставался в безопасности до рассвета.

Глава 36. Как монстр на огонь

– Ну так что тебе в самом деле известно о Короне? – спрашиваю я Хадсона на следующий день после полудня, когда мы оба сидим в библиотеке, заканчивая работу над нашим дополнительным заданием по этике.

Оторвав взгляд от «Пира» Платона на древнегреческом, он настороженно смотрит на меня. Павлин.

– Что ты имеешь в виду?

– Ну мне показалось, что ты ничего не знаешь о Короне, когда Кровопускательница заговорила о ней вчера. Но когда мы обсуждали ее с Орденом вечером, ты вел себя так, будто знаешь о ней все.

– Я знаю о ней не больше других, – отвечает он и снова начинает читать.

– Я тебе не верю. Ты сказал, что твой отец одержим этой штукой.

Отвечая на этот раз, он даже не отрывает глаз от книги.

– Так оно и есть. Он ею одержим. Но, если ты еще не заметила, нельзя сказать, чтобы мы с Сайрусом были близки.

Я жду, чтобы он сказал еще что-нибудь, но он, разумеется, молчит. Что тут скажешь, ведь это же Хадсон, а он всегда бывает немногословен, когда раздражен – хотя я ума не приложу, почему он раздражен теперь.

– Мы что, растянем это на весь день? – спрашиваю я, и у меня вырывается досадливый вздох.

Он вскидывает одну бровь.

– Что именно?

– Вот это. – Я машу рукой, показав на него, потом на себя. – Когда ты такой, как сейчас, пытаться поговорить с тобой – это то же самое, что дергать клещами клыки.

– Вообще-то, если у вампира удалить клыки, это его убьет, так что, полагаю, это все-таки не то же самое, ведь удаление клыков потребовало бы насилия. – Он картинно переворачивает страницу.

Я не уверена, что удержусь от насилия, если следующую страницу он перевернет так же. Однако я отвечаю ему:

– Я никогда не слышала про ваши клыки.

– Надо же.

Мои брови ползут вверх.

– Я думала, вампира можно убить, если загнать кол ему в сердце, а не…

– А кого бы это не убило? – Он закатывает глаза. – И вполне понятно, что прежде ты никогда не слышала про наши клыки. Думаешь, мы готовы болтать об этом направо и налево, чтобы люди смогли нас истребить?

– Да, но… – Я замолкаю, поняв, что мне нечего на это сказать. К тому же Хадсон все равно уже вернулся к своей книге. Впрочем, это меня не удивляет.

Я перевожу взгляд на свою книгу – «О душе» Аристотеля (разумеется, не на древнегреческом) – и пытаюсь сосредоточиться на моей части нашего проекта. Чем раньше я прочитаю эту книгу, тем скорее смогу дать ответ на вопрос о том, что о предмете нашего исследования по этике говорил Аристотель. И убраться подальше от Хадсона с его паршивым настроением.

Вот только я никак не могу сосредоточиться, когда он сидит рядом, молча накручивая себя. Возможно, он и понимает, что читает, когда бывает раздражен, но я с таким же успехом могла бы читать по-древнегречески. А значит, если мы не найдем способ выяснить отношения и разрядить атмосферу, то наша работа так и не будет завершена.

Только поэтому я и спрашиваю:

– Эй, что не так? – Во всяком случае, я говорю себе, что только поэтому.

Пока он не отвечает:

– Ничего.

– Это чушь, и ты это знаешь, – говорю я. – Ты игнорируешь меня, и я не понимаю, почему.

– Мы сидим за столом в библиотеке, работая вместе над заданием, и я отвечаю на все, что ты мне говоришь, – заявляет он с таким выраженным британским акцентом, что я злюсь еще больше. – При чем тут игнорирование?

– Не знаю, но так оно и есть. И мне это не нравится.

И да, я отлично понимаю, каким нелепым это может показаться, но мне все равно. Я знаю, когда меня игнорируют, даже если при этом не молчат, и Хадсон ведет себя именно так. Это несправедливо, ведь вчера вечером я всего-навсего не захотела выбивать его из колеи, когда сама совершенно расклеилась.

– Да, трудно быть горгульей. – Он опять многозначительно переворачивает страницу, и я выхожу из себя.

И, не дав себе возможности передумать, я подаюсь вперед и спихиваю его книгу со стола на пол.

Я ожидаю, что он разозлится, спросит, какого черта. Но вместо этого он просто смотрит на меня, потом на свою книгу и опять на меня. И говорит:

– Тебе не нравится Платон?

Я стискиваю зубы.

– Нет, сейчас нет.

– Похоже, у вас с Джексоном больше общего, чем я думал, – отвечает он и наклоняется, чтобы подобрать свою книгу. И снова начинает ее читать.

– Знаешь что? Я не буду делать это вместе с тобой, – буркаю я и начинаю запихивать свои вещи в рюкзак, даже не глядя на них. Слышится звук рвущейся бумаги, но я так зла, что мне плевать.

– Вот сюрприз так сюрприз, – отвечает он и переворачивает страницу так резко, что, кажется, тоже что-то рвет. Но я тут не останусь, чтобы выяснить, что. Я вернусь в свою комнату и закончу свою часть работы над нашим заданием, а он останется тут один.

– И ты еще обвиняешь меня в том, что я ухожу от конфликтов? – говорю я и, повернувшись, выхожу вон.

Я киплю от злости, поднимаясь по лестнице, а потом идя по коридору. Мне надо работать – у меня огромный список дел, – и у меня нет времени на пошлые штучки Хадсона. Конечно, ехидство – это его состояние по жизни, но не так же. И не по отношению ко мне.

Вот бы понять, чем именно это вызвано. Возможно, тогда я пойму, как это исправить. Но чем дольше мы сидели в библиотеке, тем больше он злился, а я понятия не имею почему. И почему он рассказал мне про клыки, несмотря на то, что явно зол на меня.

Я все еще пытаюсь все это просечь, когда делаю последний поворот… и вижу, что он стоит, прислонясь к стене возле моей двери. Тьфу. Ох уж эти вампиры.

– Прости, что я вел себя как осел, – говорит он со своим безупречным британским акцентом.

– Ты хочешь сказать, как последний дебил? – Я открываю дверь.

Он неопределенно качает головой.

– По-моему, это резковато, но да. Если тебе от этого будет лучше. Я вел себя как дурак.

– Как последний дебил, – повторяю я, переступая порог моей комнаты. И не могу не ухмыльнуться, когда он пытается последовать за мной, но застревает на другой стороне дверного проема.

– Ты это серьезно? – спрашивает он.

– Я тебя не приглашаю. И не стану перед тобой извиняться. – Я пытаюсь закрыть дверь, но он резко выбрасывает вперед руку и не дает ей закрыться.

Что довольно-таки удивительно – я всегда считала, что никакая часть вампира не может попасть в комнату, в которую он не приглашен, но, похоже, это не так.

Тот факт, что он утер мне нос, злит меня еще больше, и я толкаю дверь, хотя и знаю, что мне не сдвинуть ее с места.

Однако он немного отступает, издав странный звук, похожий на шипение.

– Перестань, – хрипит он.

– В чем де… – Я осекаюсь, потому что, взглянув на его руку, вижу, что на ней краснеют глубокие рубцы.

На секунду меня парализует паника, затем до меня доходит, что к чему.

– Входи, – говорю я, и мой голос звучит намного выше, чем обычно. – Входи, входи, входи.

Должно, быть жжение сразу же прекратилось, потому что он вздыхает с облегчением, отпускает дверь и переступает порог.

– Какая муха тебя укусила? – спрашиваю я, схватив его за предплечье, чтобы лучше разглядеть его кисть и запястье, которые выглядят так, будто он только что сунул их в огонь. – Зачем ты это сделал?

– Я хотел извиниться.

– Ожогом? – потрясенно выговариваю я, таща его к своей кровати. – Дай мне хотя бы перевязать тебя.

– Это пустяки, – говорит он. – Не беспокойся.

– Это точно не пустяки, – возражаю я, потому что, хотя ожоги уже немного зажили – подкожные ткани больше не видны, – они все еще выглядят так, что понятно: это по меньшей мере вторая степень. – Это не займет много времени. У меня в рюкзаке есть аптечка.

Он улыбается мягкой улыбкой.

– Я знаю.

– Откуда ты можешь это знать? – спрашиваю я, но тут меня осеняет. – Ты узнал это, когда мы были заперты вместе?

– «Заперты» – это такое неприятное, жесткое слово, – отвечает он, и его чуть заметная улыбка превращается в лукавую ухмылку. И у меня трепещет сердце.

– Что ж, сейчас я чувствую себя довольно жесткой, – бормочу я, хотя это и не совсем так. Ну, может, чуть-чуть. – Поверить не могу, что ты сотворил такое с собой.

Он больше ничего не говорит, я тоже молчу, нанося крем с антибиотиком – не знаю, действует ли он на вампиров, но хуже точно не будет – на то, что осталось от его ожогов. А затем, поскольку мне невыносима мысль о том, что Хадсону больно из-за меня, закрываю глаза и сосредоточиваюсь на отправке целительной энергии в его ожоги. При этом я внимательно слежу за своим дыханием, чтобы он не догадался, что врачевание забирает у меня энергию.

Я занимаюсь последним ожогом, когда он прочищает горло и говорит:

– Мне не понравилось, когда ты выгнала меня из своей комнаты вчера вечером. Я думал, мы решили попытаться выстроить наши отношения и даже почти… – Он на секунду отводит глаза, и я смущенно краснею. – А потом ты просто вышвырнула меня вон, как будто я чужой.

Я совершенно не ожидала услышать от него такое. Возвращаясь к моему рюкзаку, чтобы положить тюбик крема с антибиотиком обратно в аптечку, я тереблю тюбик в руках.

– Я… – начинаю я и замолкаю, потому что понятия не имею, что на это сказать.

– Я понимаю, что это глупо. Ясное дело, ты имеешь полное право выгонять меня из своей комнаты в любое время. Просто я не привык… – На этот раз замолкает он сам.

– Ты хочешь сказать, что ты привык все время находиться в моей голове? – Я поднимаю бровь. Потому что я понимаю его. Правда понимаю.

Я думала, что буду в восторге, когда Хадсон отделится от меня, и по большей части так оно и есть. Но иногда случается, что я собираюсь чем-то поделиться с ним лишь для того, чтобы вспомнить, что его там уже нет.

Иногда я жалею, что его там нет, и почти чувствую себя одинокой без него.

И это всего лишь после пары недель вместе – тех, что я помню. Насколько же тяжелее это, должно быть, дается ему – ведь он помнит целых четыре месяца, которые мы провели вместе. Я даже не могу себе этого представить.

– Да, возможно, мне этого немного не хватает, – соглашается он. От этого его сомнения мне становится еще хуже, как и от его нежелания смотреть мне в глаза.

– Прости, – шепчу я, проводя пальцами по его зажившей гладкой коже. – Я выгоняла не тебя. Я просто не могла выносить этого, мне было невмоготу и дальше находиться в окружении всех этих вампиров с их тестостероном, пытающихся учить меня жизни. Это было слишком.

– Что ж, с этим не поспоришь. – Он опять улыбается своей лукавой улыбкой, и я тоже невольно улыбаюсь.

– Если от этого тебе станет лучше, то твой сэндвич с сыром был восхитителен.

– Правда? – На его лице написан скептицизм, но также и некоторая надежда.

– Безусловно. Он был очень вкусный.

Его плечи расслабляются.

– Я рад. Как-нибудь я сделаю тебе еще.

Я не знаю, что на это ответить, и поэтому просто улыбаюсь и киваю. Это наше сопряжение – даже если мы просто друзья – на удивление тяжелая работа. И в то же время нет.

Глава 37. Это точно чары

– Хорошего тебе дня, Грейс.

Голос преподавателя изобразительного искусства доктора МакКлири выводит меня из прострации, в которой я пребывала весь день, и я вижу, что я последняя ученица в классе. Все остальные уже собрали вещи и ушли.

– Извините, – отвечаю я с виноватой улыбкой и торопливо собираю рюкзак. Хорошо, что сейчас у нас обед, так что мне можно не беспокоиться о том, что я куда-то опоздаю.

Поскольку до следующего урока у меня есть целый час, я решаю вернуться в замок не по туннелям, а длинным путем. Сегодня прекрасный день, и я хочу, если получится, провести несколько минут на солнце.

Едва я выхожу из флигеля, как в лицо мне ударяет студеный ветер, но я игнорирую его. Это же Аляска, и на открытом воздухе все еще холодно. Но это легкий холод, такой, для которого хватит только худи и шарфа, а не такой, для которого надо натягивать бесчисленные слои одежек.

Однако согласно прогнозу завтра придет буря, так что надо пользоваться хорошей погодой, пока у меня есть такая возможность. И вместо того чтобы направиться прямиком в замок, я обхожу вокруг флигелей и иду по дорожке, которая приводит меня к озеру.

На протяжении всего моего пребывания здесь оно было сковано льдом, но теперь я вижу, что этот лед наконец растаял. Озеро снова стало озером.

Я останавливаюсь на минуту и делаю пару селфи на фоне воды и голубого неба. И отправляю их Хезер вместе с надписью: «На Аляске самое время позагорать».

Проходит всего несколько минут, и она присылает мне сообщение со своей фоткой в шортах и футболке на дощатом тротуаре в Мишн-Бич.

Хезер: Вот так нужно загорать

Я отправляю ей эмодзи с человечком, закатывающим глаза.

Хезер: Завидки берут?

Она присылает мне эмодзи, которое одновременно и смеется и плачет.

Я: Еще как

Она присылает мне еще одну фотку, на которой она стоит в очереди на старые американские горки, на которых мы, бывало, катались на пляже Малибу.

Хезер: Жаль, тебя тут нет

Я: Мне тоже

Хезер: Скоро я буду у тебя

Вот черт. Я совсем забыла, что она должна приехать ко мне на выпускную церемонию.

От злости на глаза наворачиваются слезы, потому что Сайрус испоганил и это. Сперва Хезер планировала приехать ко мне в гости на весенние каникулы, но я попросила ее отложить свой визит до конца учебного года. Однако теперь мне нельзя позволить Хезер явиться сюда и тогда – ведь в это время на кампусе будут находиться Сайрус и Далила, которые охотятся за мной.

Сайрус не побрезговал использовать человека, чтобы добраться до меня, и мне невыносима мысль о том, что с Хезер произойдет что-то плохое. Мои родители погибли из-за меня, и, если Сайрус что-то сделает с Хезер, я никогда себя не прощу.

Поэтому, несмотря на боль, я отправляю ей сообщение, которое наверняка разозлит ее.

Я: Ты не можешь приехать на выпускную церемонию

Хезер: Почему?

Я: Нам не разрешают принимать гостей

Это плохая отмазка, но я не знаю, что еще можно сказать. Не могу же я написать ей, что за мной охотится вампир, одержимый мыслью об убийстве.

Хезер: Если ты не хочешь, чтобы я приезжала, достаточно просто это сказать

Хезер: Тебе нет нужды лгать

Я: Прости. Это плохое время

Я жду, когда она ответит, но она не отвечает, и я знаю – это значит, что она зла. И она имеет на это полное право, хотя я всего-навсего пытаюсь спасти ей жизнь. Может, написать ей еще? Но мне нечего ей сказать. Поэтому я сую телефон в карман худи и начинаю долгий путь в замок. Однако едва я успеваю сделать несколько шагов, как в беседке на том берегу озера мелькает черно-лиловое пятно.

Поначалу я не обращаю на него внимания – ведь это может быть любой из учеников Кэтмира, – но, когда у меня начинает покалывать затылок, передумываю и присматриваюсь. И вижу Джексона, глядящего на меня с ограждения беседки.

Я не разговаривала с ним с тех пор, как выгнала из моей комнаты в субботу вечером, но это не значит, что мне не хочется с ним поговорить. Поэтому я улыбаюсь и машу ему рукой. Что он сделает: проигнорирует меня или помашет в ответ?

В конце концов он не делает ни того, ни другого. Вместо этого он спрыгивает с ограждения.

Но за считаные секунды огибает озеро и подходит ко мне.

– Привет, – говорю я, когда он останавливается в нескольких дюймах от меня.

– Привет. – Он не улыбается, но я уже начинаю к этому привыкать, хотя предпочла бы не иметь такой привычки.

Повинуясь порыву, я подаюсь к нему и обнимаю его – в основном потому, что иначе мне было бы неловко, но также потому, что я правда этого хочу. Ведь это Джексон, и, хотя от его взгляда мне становится зябко, я не стану отталкивать его. Ведь он как-никак сделал усилие, чтобы подойти ко мне.

У меня такое чувство, будто он терпит эти объятия так долго, как может – около десяти секунд – после чего отстраняется.

– Что ты делаешь тут? – спрашивает он.

– Наслаждаюсь хорошей погодой, прежде чем пойти на следующий урок. – Мы трогаемся с места, я окидываю его взглядом и поражаюсь тому, что он успел похудеть, хотя мы виделись всего пару дней назад. – А ты?

Он качает головой, чуть заметно пожимает плечами. И продолжает идти, притом так быстро, что мне приходится едва ли не бежать, чтобы угнаться за ним.

Мне не нравится неловкое молчание, повисшее между нами, поэтому я пытаюсь придумать, что сказать.

– Ты хорошо провел… – начинаю я, но тут же замолкаю, потому что знаю, как прошли его выходные. Он провел их при Дворе вампиров вместе со своими родителями, так что надо думать, не очень хорошо.

Незаконченное предложение продолжает висеть между нами, ожидая, чтобы я закончила его или чтобы он сгладил возникшую шероховатость.

Но он ничего не сглаживает уже несколько недель – с тех самых пор, как были разорваны узы нашего сопряжения, и я вдруг начинаю так нервничать, что вообще не могу придумать, что сказать. Ничего, что можно было бы сказать этому парню, который прежде был моей парой.

Как же мне от этого тошно.

Что же с нами произошло? Куда подевались все наши разговоры ни о чем и обо всем? Куда подевались все наши чувства?

Не могли же они просто взять и исчезнуть, не так ли? Не может быть, чтобы они существовали только благодаря узам сопряжения. Некоторые из них не могли не быть настоящими – это относится к нам обоим.

Я знаю, мои чувства были настоящими. Иначе мое сердце не разрывалось бы при мысли обо всем том, что мы потеряли. Я сказала Хадсону, что хочу дать узам нашего сопряжения шанс, и говорила это серьезно. Но это не значит, что я не оплакиваю отношения с Джексоном. И не жалею, что мы не можем быть хотя бы друзьями.

«Что же с нами произошло?» – опять думаю я и тут же застываю, осознав, что произнесла это вслух.

Лицо Джексона закрывается еще больше – я думала, такое невозможно, если учесть, как он выглядел с тех пор, как я увидела его на другом берегу озера – и на минуту мне кажется, что он не только не ответит, но к тому же еще и уйдет.

Я его не виню. Мы оба лезем из кожи вон, делая вид, будто все идет более или менее нормально, так что это жесть, что я вдруг отчебучила такое.

Но он не уходит и не игнорирует мои слова. Вместо этого он смотрит на меня этими своими темными глазами, которые сейчас отнюдь не холодны, и отвечает:

– Слишком многое.

Глава 38. Данные обещания, нарушенные обещания

Мне не хочется этого признавать, но он прав. Случилось слишком многое, чтобы все между нами могло быть нормально – как сейчас, так, наверное, и в будущем. Да, это жесть, но я испытываю облегчение, когда он говорит об этом… что бы ни произошло потом.

– Что мы будем делать? – спрашиваю я, когда мы опять трогаемся в путь.

– То же, что и всегда, – отвечает Джексон. – Все, что необходимо, чтобы выжить.

– Не уверена, что это того стоит. – Мой разум бурлит, пока я пытаюсь придумать такую тему для обсуждения, которая не касалась бы наших отношений. Что-нибудь нейтральное, что-нибудь такое, о чем могут говорить расставшиеся партнеры, остающиеся друзьями. И останавливаюсь вот на чем: – По магической истории у меня накопилось столько несделанной работы, что выжить будет не очень-то легко.

Я жду, затаив дыхание. Пойдет ли Джексон мне навстречу? Есть ли шанс, что мы останемся друзьями?

Он отвечает не сразу, и какое-то время я слышу только один звук – звук наших шагов. Молчание затягивается, и в конце концов мне приходится выдохнуть воздух, и мои плечи никнут из-за горечи всего того, что произошло. Из-за того, чем мы были и чем стали.

Но тут Джексон искоса смотрит на меня и спрашивает:

– Значит, этот предмет все еще напрягает тебя?

– Да, я знаю. Поверь мне, я понимаю, каким нелепым это кажется со стороны – закопаться в истории. Ведь мне вроде бы надо только читать и запоминать. Но на самом деле все куда труднее, потому что мы должны проанализировать все эти примеры и высказать свое мнение, а я понятия не имею, что о них думать, не говоря уже о том, что об этом писать.

– Полагаю, тяжело погружаться в тысячи лет истории, ничего о ней не зная, – говорит он.

– Дело не в этом. – Я с досадой всплескиваю руками. – Я знаю основные факты исторических событий – например, я знаю о Салемских ведовских процессах, – но новая версия этих событий, которую здесь преподают, так отличается от всего того, что я учила раньше, что мне трудно уложить это в голове.

Джексон сочувственно хмыкает.

– Да, похоже, это напряг.

– И еще какой. Узнавать, что то, что я считала фактом, на самом деле лишь мнение одной из сторон… – Жестом я показываю, как у меня взрывается мозг. – Это еще хуже, чем физика полетов, а она та еще жесть.

Джексон бросает на меня косой взгляд.

– Зря ты так сдерживаешься, Грейс. Тебе стоило бы сказать мне, что ты чувствуешь на самом деле.

– Надо же, какие мы саркастичные. – Я показываю ему язык. – Выкуси.

– Вообще-то я не против. – Он подается вперед, оскаливает свои клыки, и я смеюсь. И отталкиваю его.

Но на секунду все ужасное будто куда-то уходит, и все становится как прежде.

Должно быть, Джексон чувствует то же самое, поскольку он спрашивает:

– Какое мороженое вампиры любят больше всего?

На сей раз уже я бросаю на него косой взгляд.

– Кровяной шербет?

Он смеется.

– Хорошая догадка, но нет. – Он делает паузу, затем говорит: – Вен-ильное.

Это лажа – та-а-кая лажа, – но на мгновение мне кажется, что Джексон стал прежним, и он так горд собой, что я не могу не рассмеяться.

– Это просто кошмар, полный кошмар. Но ты и сам это знаешь, не так ли?

– Эта шутка рассмешила тебя.

– Похоже, мне нравится все кошмарное.

Он закатывает глаза.

– Да-а, в последнее время это заметно.

Сейчас он прошелся по Хадсону, и в обычных обстоятельствах я бы не преминула наехать на него за этот намек, но пока все идет так гладко, что я просто-напросто тоже закатываю глаза и шагаю дальше.

– Знаешь, если тебе нужна помощь в магической истории, то обращайся, – говорит Джексон после того, как мы проходим четверть мили молча. – Правительнице обязательно надо знать историю сверхъестественных существ.

– А, ну да. Еще бы. – Может, лучше отказаться от его помощи – ведь мне не хочется раскачивать лодку. Но конец семестра все ближе, и я начинаю психовать. – Это было бы классно. Спасибо. Большое спасибо.

На лице Джексона отражается некоторая неловкость – то ли от того, что он предложил мне свою помощь, то ли от того энтузиазма, с которым я приняла ее, – но ситуация слишком отчаянная, чтобы позволить ему соскочить с крючка.

И вместо этого я говорю:

– Когда мы начнем?

Он пожимает плечами.

– Когда захочешь.

– Сегодня, во второй половине дня, я буду свободна, если свободен ты.

– Пока нет, – отвечает он, покачав головой. – Но могу освободиться. Дай мне все разрулить, и я напишу тебе.

Я начинаю чувствовать себя виноватой.

– Ты не обязан это делать. Я могу…

Он обрывает меня многозначительным взглядом.

– Ты больше не можешь говорить мне, что я могу делать, а что не могу.

– Ага, – фыркаю я. – Потому что между нами так было всегда.

Он улыбается, но больше ничего не говорит, пока мы не доходим до той дорожки, которая приведет нас в замок.

– Как у тебя дела вообще? – спрашивает он. – Я имею в виду, как дела у тебя и Хадсона?

Кажется, это вопрос с подвохом, такой, который разрушит хрупкий мир, установившийся между Джексоном и мной. С другой стороны, он имеет право знать больше, чем любой другой в школе.

Я вздыхаю.

– Это сложно.

– Он вообще сложный малый. – Джексон выгибает бровь. – Но я говорил обо всей этой истории с арестом. У вас есть какой-то план?

– Ты имеешь в виду, помимо поисков Кузнеца? – Я качаю головой. – Нет, никакого плана у нас нет.

Он кивает, сглатывает. Затем спрашивает очень тихо:

– Вам нужна помощь?

– В поисках Короны? – Я поворачиваюсь к нему, чтобы лучше видеть выражение его лица. – Мне казалось, что тебе не нравится эта идея.

– Верно, она мне не нравится. – Он кривит рот, и его шрам становится заметнее. – Но еще больше мне не понравится, если ты и мой брат отправитесь в тюрьму, так что, думаю, нам нужно попробовать.

– Даже если из этого ничего не выйдет?

– Что я слышу? – Он изображает шок. – Мрачные предчувствия? От тебя?

Я тыкаю его локтем в бок.

– Время от времени это случается и со мной.

– Ну тогда перестань. Пессимизм – это по моей части, а твоя роль состоит в том, чтобы убеждать меня, что все не так плохо. К тому же в выходные на меня обрушилось столько дурных новостей, что мне их хватит надолго.

Это понятно, ведь он только что провел пару дней, собирая разведданные при Дворе Вампиров, но от этого не легче, и мне все равно тяжело это слышать.

– Все действительно так плохо? – спрашиваю я.

– Да, – угрюмо отвечает он. – Сайрус просит всех вокруг об ответных услугах и злится, если эти услуги ему оказывают не в тот самый момент, когда он требует их. Круг разрушен – ведьмы и драконы объединились против вампиров и человековолков.

– Мне казалось, так было всегда. – Напряжение между ними чувствовалось и во время турнира Лударес, и во время Испытания, которое придумал для меня Сайрус. И я решила, что это нормальное положение дел.

– До некоторой степени так оно и было. Наш Круг определенно работает не так слаженно и сплоченно, как некоторые другие, но так плохо, как сейчас, не было еще никогда. Во всяком случае, на моей памяти. И Сайрус жаждет крови.

– Да, я знаю. Моей крови. – Я пытаюсь разрядить атмосферу, но у меня это не получается, если судить по взгляду, который бросает на меня Джексон. И если судить по тому холоду, которым сейчас опять стало веять от него.

– Мы этого не допустим, – говорит он. – Вы с Хадсоном и так уже достаточно страдали. Но так или иначе, нам предстоит война. Мы просто должны приготовиться к ней.

– А как именно мы должны это сделать? – спрашиваю я. – Вообще-то я немного занята попытками закончить школу и разобраться с узами моего сопряжения. У меня нет времени воевать.

Судя по выражению его лица, эффект от моей второй шутки оказался таким же, как и от первой. Правда, тема моей безопасности никогда не казалась Джексону смешной. И я не могу его в этом винить, ведь я всегда так же относилась к нему самому.

– Так что же мы станем делать? – спрашиваю я.

Он качает головой.

– Этого я еще не знаю. Но мы что-нибудь придумаем, я тебе обещаю.

– Надо же. Неужели Джексон Вега демонстрирует оптимизм во второй раз за это утро? Что об этом подумает вселенная?

– Я ей не скажу, если не скажешь и ты.

Я смеюсь, хотя я и не уверена, что он шутит. И все же я поддразниваю его еще – что угодно, лишь бы растопить этот его холод, – но замолкаю, заметив, что мы дошли до крыльца замка.

Он начинает подниматься по ступенькам, но я останавливаю его, положив руку на его предплечье.

– Спасибо, – шепчу я.

– За что? – Он бросает на меня настороженный взгляд.

– За… все, – говорю я, не в силах произнести что-то еще, поскольку у меня сжимается горло, и горечь от того, что мы потеряли, смешивается с надеждой на то, что мы еще можем восстановить нашу дружбу.

Повинуясь порыву, я обнимаю его опять и на этот раз притягиваю его лицо к своему, и наши холодные щеки соприкасаются. Поначалу он не отзывается, но мне все равно.

– Мне не хватает тебя, – шепчу я, прижимая его к себе еще на несколько секунд. В моих словах нет двойного дна, и я знаю, что он меня понимает. Я бы никогда не стала вводить его в заблуждение, но он заслуживает знать, что его дружба значит для меня так же много, как значили узы нашего сопряжения.

Его руки крепко обвивают меня, но он не отвечает мне тем же. Собственно, он вообще ничего не говорит. Но он все же обнимает меня еще несколько секунд, прежде чем отпустить. Я считаю это победой – пока не вижу его пустое лицо и не понимаю, что все то, чего я, как мне казалось, смогла добиться во время нашей прогулки, оказалось обнулено.

Это обескураживает, бесит, и мне ужасно хочется наорать на него. Спросить его, почему он это делает, почему он ведет себя со мной так, хотя я ничем этого не заслужила.

Но он уже отошел так далеко, что я понимаю – ему все равно, что я скажу. Он меня не услышит.

И вместо того чтобы продолжать унижаться, я улыбаюсь и машу ему рукой точно так же, как и тогда, когда увидела его в беседке, затем начинаю подниматься по ступенькам, говоря себе, что у меня слишком много дел, чтобы беспокоиться из-за парня, который ясно дал мне понять, что ему от меня нужно либо все, либо ничего – и который предпочел «ничего».

Но, открыв дверь Кэтмира, я понимаю, что мы столкнулись с куда большей проблемой, чем то, что происходит между Джексоном и мной. Потому что все ученики в вестибюле и комнате отдыха замерли в ожидании и смотрят, как три человековолка окружили Хадсона и сужают круг, нацелившись на него.

Глава 39. Не все коту масленица

– Прекратите! – кричу я и бросаюсь в круг человековолков, но Джексон снова оказывается рядом со мной и крепко сжимает мою руку.

– Пусти меня! – кричу я и пытаюсь высвободить руку.

– Не могу, – отвечает он. – Если ты бросишься туда, то выставишь его слабым.

– Он и правда слаб, – рычу я. – Он лишен своей магической силы. – Похоже, это была плохая идея, и мой дядя был очень и очень неправ.

– Поэтому они и пытаются напасть на него, – буднично говорит Джексон. – По их мнению, сейчас для этого самый удобный момент. Он должен побить их сам, иначе это дерьмо будет происходить постоянно.

– А что, если он не может? – кричу я, когда один из нападающих на него человековолков начинает превращаться, так что тело у него еще по большей части человечье, но голова волчья и зубы тоже. – Что, если они ранят его?

Джексон устремляет на меня оскорбленный взгляд – точно так же на меня на днях посмотрел в библиотеке Хадсон, дав мне понять, что это святотатство – думать, что вампир не может сразиться с тремя человековолками и победить исключительно за счет своей крутизны.

Но мне не нравится неопределенность. Тем более что многие ученики столпились вокруг и подбадривают человековолков, а Хадсон не отступает.

Он невозмутимо стоит, окруженный Марком (мне следовало уничтожить этого мудака на игровой арене, когда у меня была такая возможность) и двумя другими человековолками, которых я видела на уроках, но имен которых я не знаю.

При этом вид у Хадсона веселый и довольный, что могло бы успокоить меня, если бы его веселье так не бесило человековолков. И если бы он воспринимал угрозу всерьез.

Но это явно не так, хотя все трое стоят на расстоянии вытянутой руки от него. Я сосредоточиваюсь и пытаюсь мысленно внушить ему, чтобы он немедля прекратил вести себя подобным образом и ушел, но он не делает ни того ни другого. Может, стоит связаться с ним, пользуясь узами нашего сопряжения, дать ему знать, что я здесь? Но я боюсь отвлечь его.

Нельзя дать этим троим повод перестать играть с ним, как коты с мышью, и наброситься на него всерьез. Но это не значит, что меня устраивает положение, при котором я вынуждена стоять в задних рядах – слишком далеко, чтобы прийти ему на выручку, если понадобится моя помощь.

– Ты можешь отпустить меня, – тихо говорю я Джексону. – Я не стану встревать.

Джексон колеблется, но, видимо, решает, что я говорю серьезно, поскольку его хватка заметно ослабевает, хотя между нами и висит невысказанное «пока не стану». Я не стану встревать между ними. Пока.

Чувствуя, что рука Джексона на моем предплечье скорее поддерживает, а не удерживает меня, я начинаю пробираться сквозь все прибывающую толпу, пока почти не дохожу до первых рядов. Но когда мы с Джексоном пытаемся пробиться в самый передний ряд, группа человековолков преграждает нам путь.

Если мы не хотим затеять нашу собственную драку, нам придется остаться здесь и не приближаться.

– Ничего, все путем, – шепчет мне Джексон, когда малый с волчьей головой подается вперед и щелкает зубами в нескольких дюймах от лица моей пары.

Я подавляю крик, видя, как Хадсон уклоняется и насмешливо поднимает бровь.

– Неужели ты думаешь, что это меня впечатлит? Я уверен, что твои блохи и то кусаются больнее.

– Зачем он задирает их? – стону я. Когда Джексон в последний раз подрался с человековолками, он просто взял и надрал им задницы. Смотреть на ту схватку было страшно, но это… это намного, намного хуже. Тревога за Хадсона, которому придется сразиться с ними, будучи лишенным своей магической силы, убивает меня.

Джексон фыркает.

– Да ладно. Ты что, не знаешь моего брата?

Он прав, но от этого мне не легче смотреть на все это. Особенно когда человековолк опять бросается вперед – и оказывается в такой близости от Хадсона, что тот наверняка успевает почуять запах его дыхания, прежде чем перенестись на несколько шагов.

На сей раз поднимаются уже обе его брови, когда он смотрит на свое плечо.

– У тебя в семье парша передается по наследству? – спрашивает он, смахнув с плеча клок волчьей шерсти. – Потому что, если это не так, тебе надо бы полечиться.

Все три человековолка рычат так громко, что звук отдается по всему вестибюлю. У меня сосет под ложечкой, я чувствую, как учащается пульс, как какая-то тяжесть давит на грудь, как во мне зарождается паника.

– Ему надо положить этому конец, – говорю я Джексону неестественно тонким голоском.

– Что ему действительно надо, так это перестать валять дурака и надрать их жалкие задницы, – рычит Джексон. Значит, все это напряжение достало и его.

– А что, если он не может? – шепчу я, глядя, как Хадсон уклоняется от еще одной атаки и по-прежнему не отвечает. – Может быть, для этого ему нужна его магическая сила…

– Как же мало ты веришь в свою пару, Грейс. – Я вздрагиваю, услышав голос Мекая за моим плечом.

– Дело не в том, что я не верю в него, – парирую я, даже не оглянувшись. Мне страшно, я боюсь, что Хадсона разорвут на куски, если я хотя бы моргну. – Дело в другом – я не верю, что у этих волков есть хоть капля чести.

– С этим не поспоришь, – соглашается Мекай и становится сбоку от меня, а Лука и Флинт занимают позицию сзади. Не знаю, что у них на уме – готовятся ли они защищать меня или собираются вмешаться, если Хадсону понадобится их помощь. Как бы то ни было, я благодарна им за то, что они здесь – несмотря на то, что их огромные тела вытеснили из окружающего пространства весь воздух.

– Хадсон справится, Грейс, – шепчет Флинт мне на ухо.

Я подавляю рвущийся из горла крик, когда Волчья голова бросается на Хадсона еще раз. Но тот и бровью не ведет, а просто смотрит на толпу и спрашивает:

– Почему под рукой никогда не бывает газеты, когда она нужна? – одновременно сделав вид, что он шлепает человековолка по носу. – Плохой пес.

Одна половина толпы потрясенно втягивает в себя воздух (в том числе и я), а другая разражается смехом – в это число входят все мои друзья. Даже Джексон издает короткий смешок, и это до того, как Хадсон продолжает с выраженным британским акцентом:

– Извините, что я прерываю вашу убогую… засаду? Но, судя по пене у ваших ртов, было бы нелишним спросить: вы сделали прививку от бешенства?

На сей раз вперед бросается Марк, его рука превращается в когтистую лапу, и он выбрасывает ее, целясь в лицо Хадсона. Должно быть, тот решил, что он уже достаточно посмеялся над волками, потому что в этот раз он отклоняется лишь чуть-чуть, так что вместо его щеки когти Марка раздирают его шею.

Я даже не пытаюсь сдержать крик – впрочем, даже попытайся я это сделать, у меня все равно ничего бы не вышло. Джексон сжимает мое правое плечо, а Флинт – левое.

Джексон ворчит:

– Это было нужно только затем, чтобы у него не было проблем с Фостером. Он нарочно дал им пролить первую кровь.

– Это у него получилось, – рычу я, потому что кровь обильно течет из царапин на его шее.

Хуже того, это придает Марку и остальным смелости. Они сжимают кольцо – Марк и Волчья голова спереди, и третий человековолк сзади – и, судя по их виду, явно собираются разорвать свою жертву в клочья.

Я жду, когда Хадсон отреагирует, жду, когда он сделает хоть что-то, чтобы можно было понять, как он собирается отразить очередную атаку. Но проходит, кажется, целая вечность, а он не делает ничего, только смотрит на них, переводя свои ярко-голубые глаза то на одного, то на другого из тех двух волков, которые подбираются к нему спереди.

Я больше всего беспокоюсь из-за того человековолка, который собирается напасть на него сзади, но, видимо, Хадсон чувствует, что он там, поскольку слегка поворачивается и встает спиной к стене. Но и только. И все начинает происходить словно в замедленной съемке.

Секунды кажутся мне минутами, по моей спине течет пот. Ужас раздирает меня, как дикий зверь, и я уверена – если что-то произойдет, я либо истошно заору, либо брошусь к Хадсону, чтобы заслонить его от волков.

А может, и то и другое.

Но когда стоящий рядом Джексон напрягается – возможно, из-за того, что у него мелькает та же мысль, что и у меня, – когда я начинаю искать внутри себя нить моей горгульи, Марк кидается на Хадсона, и двое остальных несутся за ним. А Хадсон… Хадсон делает то, чего я от него не ожидала. Совсем.

Схватив Марка за плечи, он отрывает его ноги на фут от пола. Но вместо того чтобы отшвырнуть его в сторону и заняться следующей угрозой, Хадсон использует рычащего и вырывающегося волка как бейсбольную биту и с размаху бьет им по волчьей голове, как по мячу.

И из Хадсона явно получился бы хороший бэттер, потому что волчья голова отлетает в сторону, как бейсбольный мяч, пролетает через вестибюль и вылетает из все еще открытых дверей. Затем, вместо того чтобы уронить Марка, как сделал бы бэттер с битой, Хадсон продолжает замах, и тело Марка врезается в каменную стену, после чего в дело вступают законы физики.

Толпа ахает, когда слышатся хруст костей и грохот осыпающихся камней.

Хадсон роняет Марка, превратившегося в груду сломанных конечностей и ребер, и поворачивается, чтобы заняться следующей угрозой. Похоже, третьему волку жить надоело либо он страдает манией величия, потому что все, у кого есть хоть капля инстинкта самосохранения, пятятся от него – в том числе все присутствующие в вестибюле человековолки.

Не знаю, в чем тут дело – то ли этот малый боится потерять лицо, то ли опасается, что его стая устроит ему головомойку, но он мчится на Хадсона, словно ракета. Хадсон и ухом не ведет, а просто стоит, готовый к атаке, расставив ноги и опустив руки, пока человековолк не оказывается совсем рядом. А затем изо всех сил бьет его ногой в коленную чашечку.

Человековолк падает с пронзительным верещанием, но Хадсон еще не закончил с ним. Он размахивается и с силой бьет его по лицу.

Все в вестибюле отшатываются, и мне не надо спрашивать почему. Пусть в мире сверхъестественных существ я и новичок, но не надо быть экспертом, чтобы понимать, что это самое жесткое оскорбление, которое один представитель мужского пола может нанести другому.

И это еще до того, как Хадсон наклоняется и говорит:

– В следующий раз, когда тебе захочется поиграть, предлагаю тебе сделать это так, чтобы я не скучал. Нет ничего хуже скуки. – Он гладит человековолка по голове и говорит: – Хороший песик. – После чего отряхивает руки и идет прямо ко мне.

Глава 40. Дерись или убегай

Парни вокруг меня вопят, радуясь триумфу Хадсона, потому что против тестостерона не попрешь, но я все еще в шоке. Мне было так страшно, я была так уверена, что они разорвут его на куски, что теперь мне нелегко оставить этот страх позади.

Как только он подходит близко, я бросаюсь к нему и крепко обнимаю его.

– Никогда больше так не делай, – говорю я.

– Не делать чего? – Он отстраняется, смотрит на меня, подняв брови, и на губах его играет чуть заметная недоуменная улыбка. – Не надирать задницы человековолкам? Боюсь, я не могу этого обещать.

Я гляжу на него, прищурив глаза и уперев руки в боки.

– Ты отлично понимаешь, что я имею в виду. Я боялась, что ты пострадаешь.

– Я пытался ей объяснить, что ты можешь справиться с кучкой псов, какими бы борзыми они ни были, но куда там – она не желала меня слушать, – сообщает Мекай.

– Какая муха их укусила? – спрашиваю я, вглядываясь в лица Хадсона, Флинта, Луки, Мекая и Джексона, который явно избегает смотреть на меня.

– О чем ты? – озадаченно спрашивает Флинт.

– С какой стати они вдруг решили напасть на Хадсона? Это же не имеет никакого смысла.

Все пятеро удивленно смотрят на меня.

– Да нет, это имеет смысл, – говорит наконец Лука. – Поскольку Коула выперли, у них образовался вакуум власти, и теперь каждый хочет занять место вожака. Им надо было продемонстрировать, что они тут главные, только и всего.

– Только с этим у них вышел облом, – фыркает Мекай. – Главным оказался Хадсон.

Хадсон только качает головой, и у него делается все более и более озадаченный вид. Должно быть, ему чертовски странно осознавать, что рядом есть люди, которые в случае чего прикроют его, которые верят в него и искренне желают ему успеха.

Но тут к нам по коридору приближается дядя Финн, и он явно взбешен.

– Братья Вега! – рявкает он, глядя на Хадсона и Джексона. – Идите в мой кабинет и ждите. – Когда они просто молча смотрят на него, он добавляет: – Сейчас же! – И произносит это таким тоном, что все вокруг вытягиваются по струнке – включая обоих братьев Вега.

– Что я сделал? – спрашивает Джексон, и у него делается оскорбленный вид.

Но дядя Финн не сдает назад.

– Наверняка без тебя не обошлось. – Он показывает на коридор, ведущий в его кабинет, затем поворачивается к Мэриз – вампирше, которая ведает лазаретом, – и приказывает: – Доставьте этих трех человековолков в лазарет. Привлеките других учеников выпускного класса, если вам понадобится помощь. Я приду позже, чтобы обсудить с ними наказания.

– А пока что… – Он поворачивается к толпе, набившейся в комнату отдыха, и командует: – Разойдитесь.

В кои-то веки они мгновенно подчиняются. Едва он обводит комнату взглядом, ученики начинают расходиться.

Если честно, я впечатлена. Вот уж не думала, что дядя Финн способен на такое. Он всегда казался мне таким директором школы, который полагается на убеждение, а не на страх, но теперь я вижу, что, когда надо, он умеет нагонять страх.

Я жду, чтобы комната опустела, прежде чем приблизиться к нему, но едва я подхожу, он говорит:

– Ты тоже, Грейс.

Сейчас, когда он разговаривает со мной, его голос звучит тише, чем когда он говорил с остальными, но его слова все равно звучат как приказ – это очевидно. И все же я пытаюсь объяснить ему, что произошло.

– Но, дядя Финн, Хадсон не виноват…

– Не тебе это решать, Грейс. – Впервые он говорит со мной холодно. Мой милый, добрый дядя Финн куда-то исчез, и его место занял директор школы, который очень рассержен и никому не позволит себе перечить. В том числе и мне. – Иди на урок. Сейчас прозвенит звонок.

И точно, звучит послеобеденный звонок – припев старой песни I Put a Spell on You. Похоже, время Билли Айлиш в Кэтмире прошло – во всяком случае, пока.

Я сжимаю руку Хадсона и иду на урок, по дороге заглянув в кафетерий, чтобы взять яблоко, но весь остаток дня у меня не получается сосредоточиться – особенно из-за того, что ни Джексон, ни Хадсон не отвечают на мои сообщения. Я знаю, что Хадсон и так то ли под арестом, то ли под надзором – иными словами, он лишен своей магической силы, – но не может же дядя Финн исключить его из школы, не так ли? Он же всего-навсего защищался.

Да, конечно, он дразнил тех волков, но любому, кто имеет глаза, было ясно, что они собирались атаковать его первыми. Не его вина, что он не испугался и не забился в угол. С момента моего приезда в Кэтмир человековолки вели себя хуже некуда. Знай я тогда то, что знаю теперь, я бы ни за что не допустила, чтобы то, что Марк и Куинн сделали со мной в первую ночь, сошло им с рук. Я бы не стала ничего спускать им с рук в надежде на улучшение ситуации.

Но я им это спустила, и теперь Хадсона могут выгнать из школы из-за меня.

У меня пресекается дыхание. Если Хадсона исключат, он лишится той защиты, которую ему дает Кэтмир, а значит, его арестуют и посадят в ту ужасную тюрьму.

К тому времени, когда я наконец вижу Мэйси и Гвен, я готова впасть в истерику. Я уже несколько часов ничего не слышала ни от одного из братьев Вега – хотя в других обстоятельствах в этом не было бы ничего необычного. Но ведь я несколько раз писала им обоим, что я волнуюсь и хочу удостовериться, что с ними все нормально. Однако ни тот ни другой мне не ответил.

– С ними все в порядке, – говорит мне Мэйси, пока мы идем в нашу комнату, но тон у нее какой-то странный, словно что-то не так. – Наверное, они все еще сидят в кабинете отца вместе с несколькими другими учениками. Рано или поздно он их отпустит.

– А почему другие ученики тоже там? Ты имеешь в виду волков? – Я знаю, что в моем тоне звучит недоумение, но это потому, что я и впрямь недоумеваю. Ведь я понятия не имею, что тут творится.

Гвен и Мэйси переглядываются.

– Ты что, ничего не слышала?

– Не слышала о чем?

– Кое-что случилось в обед до этой стычки между Хадсоном и человековолками. В кафетерии.

У меня холодеет кровь.

– Что произошло?

– В самом начале обеда вампиры сцепились с ведьмами и ведьмаками.

– Вампиры? Ты хочешь сказать, Орден? – спрашиваю я, пытаясь понять, что к чему. – Но как такое может быть? Я видела Луку и Мекая, когда Хадсон дрался с волками. И они не выглядели так, будто только что побывали в потасовке.

– Это были не члены Ордена, а шайка вампиров из десятого и одиннадцатого классов – думаю, с большинством из них ты не знакома. – Я еще никогда не видела, чтобы Мэйси была так потрясена. – Один из них схватил Симону и начал пить ее кровь прямо посреди кафетерия. По-моему, он хотел убить ее.

– О боже. – Меня охватывает ужас. – О боже. Симона в порядке? – Неудивительно, что дядя Финн был так взбешен тем, что произошло между Хадсоном и теми человековолками.

– Да, с ней все нормально, – отвечает Гвен, но что-то в ее голосе заставляет меня лишний раз уточнить.

– Ты уверена?

– Один из других вампиров схватил Гвен, – тихо говорит Мэйси. – И едва не укусил ее.

– Он не успел, – с яростью добавляет Гвен. – Мэйси и Иден надрали ему задницу, а потом схватились еще с шестью или семью вампирами.

– С помощью нескольких других ведьм и драконов.

– О боже, – повторяю я, хотя и понимаю, что это звучит, как заевшая пластинка. – В чем тут дело? Что происходит? Сейчас что, полнолуние?

Я смотрю в окно, на закат, но сегодня луна растущая. Так что предлог, с помощью которого человековолки норовят оправдать все, что они творят, не прокатит.

– Это было так чудно, – продолжает Мэйси, когда мы доводим Гвен до ее двери и идем дальше по коридору к нашей. – Все было нормально, и вдруг бац – и они напали на нас. И не на кого-то одного, как случилось с Хадсоном. Они накинулись сразу на шестерых или семерых ведьм и ведьмаков. Мы не смогли отбиться от всех – так один из них и укусил Симону. И Кэма.

– Кэма? Твоего бывшего бойфренда? – спрашиваю я, не веря своим ушам.

– Да. И после всего того, что произошло на поле во время Испытания, я хочу сказать одно: что посеешь, то и пожнешь. Но вампиры все равно не имеют права творить с нами все, что захотят.

– Как и человековолки, – добавляю я, думая о тех троих, которые напали на Хадсона. И о том, что бы могло случиться, если бы они нацелились на кого-то еще.

– Ты думаешь, волки услышали, что произошло в кафетерии, и решили повеселиться, пока твой отец занят другим? – спрашивает Мэйси, когда мы доходим до нашей комнаты.

– Я думаю, что такая теория имеет право на существование. После Испытания они вели себя совершенно несносно и по отношению к Хадсону, и по отношению ко мне. – Вообще-то я удивлена, что бывшая стая Коула так долго ждала, прежде чем ударить.

– Ты хочешь сказать – после того, как ты надрала задницу их вожаку? – Мэйси роняет свой рюкзак на пол рядом со своей кроватью и подходит к холодильнику за мороженым с шоколадной крошкой.

– Я не хотела выражаться таким образом, но да, что-то в этом духе.

– Почему это ты не хотела? – спрашивает она, открыв упаковку с мороженым и протягивая его мне. – Ведь именно это и произошло.

– Потому что тогда надрали задницу и мне самой, – отвечаю я. – Пару раз.

– Ты же сражалась в одиночку. Это чудо, что ты не погибла, и мы все это знаем. – Она садится на свое излюбленное место в изножье моей кровати.

– Хоть я и не погибла, я точно свихнусь, если в ближайшее время мне не напишет либо Хадсон, либо Джексон. – Я достаю свой телефон и в который раз за последний час проверяю, нет ли новых сообщений. Я обнаруживаю пару сообщений от Мекая и Флинта, в которых они одновременно интересуются, как я, и пытаются что-то разузнать. А также сообщение от Иден, в котором она призывает меня быть осторожной.

Я пишу ей сочувственный ответ, затем отвечаю Мекаю и Флинту, сообщая, что знаю не больше, чем они – что чрезвычайно досадно, поскольку сейчас я ем мороженое с шоколадной крошкой с дочерью директора нашей школы, который удерживает в своем кабинете мою нынешнюю пару и бывшую пару.

Если учесть, что случилось с Коулом, когда дядя Финн так рассвирепел в прошлый раз, то мне точно не удастся заснуть, пока я не удостоверюсь, что Хадсон и Джексон не проваливаются сейчас в какой-то портал, ведущий в Техас, чтобы присоединиться к этому гребаному человековолку.

Глава 41. C’est la vamp

В три часа посреди долгой и нервной ночи у меня наконец гудит телефон. В обычных обстоятельствах я бы ничего не услышала, но сейчас я все равно не сплю.

Хадсон: Прости

Хадсон: Фостер отобрал у нас телефоны

Я с колотящимся сердцем сажусь на кровати, сжимая в руках телефон. На секунду у меня пресекается дыхание, меня захлестывает облегчение, и я спрашиваю себя: в чем же дело? Я всю ночь ухитрялась избегать панической атаки, так почему эта атака начинается у меня сейчас, когда я знаю, что он в порядке?

Может, это потому, что спало напряжение? Или из-за страха перед чем-то таким, о чем никто не хочет думать, чего никто не хочет признавать?

Я ставлю ноги на пол, чтобы почувствовать под ними прохладные половицы. Это не трава, но здесь, на Аляске, сойдет и это. Я делаю несколько вдохов и выдохов, считаю от двадцати до одного и сосредотачиваюсь на холоде, проникающем в мои ступни.

И едва не плачу от облегчения, когда паника вдруг проходит почти так же легко, как пришла. Либо это была слабая паническая атака, либо я наконец научилась справляться с такими вещами. В любом случае я довольна.

Снова взяв телефон, я пишу Хадсону.

Я: Что случилось?

Я: Ты в порядке?

Я: Ты только что вышел?

Поверить не могу, что Фостер в самом деле продержал учеников в своем кабинете до трех часов ночи. Нельзя же так, даже если твои ученики – это сверхъестественные существа?

Хадсон: Нам с Джексоном здорово досталось

Хадсон: Да, я в порядке, вот только мне придется дежурить на звоннице

Хадсон: Да. Нынче ночью твой дядя был в ударе

Я гуглю звонницу. Может, я что-то неправильно поняла? Оказывается, что правильно.

Я: На звоннице? Что-то вроде летучих мышей на звоннице?

Хадсон: Что-то вроде вампиров на звоннице

Это не тот ответ, которого я ожидала, и я пялюсь в свой телефон, гадая, могут ли ведьмаки делать лоботомию с помощью своих волшебных палочек – и не это ли заставило Хадсона так задержаться в кабинете моего дяди Финна.

Я: Это что, дурацкая шутка?

На экране появляются три точки.

Хадсон: Может, и так

Я: Перестань, не то тебе не поздоровится

Хадсон: У тебя чертовски стервозный характер, Грейс

Хадсон: Но ты же и сама это знаешь, не так ли?

Я: Знаю? Да я культивирую в себе стервозность

Хадсон: Ничего ты ее не культивируешь

Хадсон: Ты просто дуешься, потому что я украл твою шутку про звонницу

Я: Я никогда не дуюсь

Хадсон: А, ну да. Извини

Хадсон: Ты уводишь разговор в сторону

Хадсон: Брюзжа про себя

Я: Откуда ты знаешь?

Хадсон: Просто я знаю тебя

Его слова заставляют меня призадуматься. Несколько секунд я неотрывно смотрю на телефон, отмечая про себя простоту этих четырех слов и уверенность, заключенную в них. Да, прожив четыре месяца в моей голове, он в самом деле знает меня – знает, как никто другой. А может, даже лучше, чем я сама.

Возможно, именно поэтому мои пальцы будто сковывает паралич, и ничего не приходит мне в голову, когда я пытаюсь придумать, как можно ответить ему. В конце концов я решаю оставить эту тему и вернуться к предыдущей. При этом я говорю себе, что мне нечего сказать в ответ на его утверждение, хотя, по правде говоря, я могла бы сказать очень много.

И мне страшно это говорить.

Я: А что именно означает дежурство на звоннице?

Хадсон: То, что несколько недель мне придется ведать школьными звонками

Хадсон: И их мелодиями

Я: Мелодиями?

Я: Ты хочешь сказать, песнями? Ты сможешь их выбирать?

Хадсон: Возможно. А что? Почему ты спрашиваешь?

Я: Потому что мне не терпится узнать, что все скажут, если здешние куранты заиграют Monster Mash.

Я: Ты можешь это сделать?

Хадсон не отвечает.

Я: Можешь или нет??????

Опять нет ответа.

Я: Аллооооо

Хадсон: Думаю, вопрос должен звучать иначе: хочу ли я это сделать?

Хадсон: А не хочешь ли ты, чтобы я включил еще и песенку Five Little Pumpkins?

Я: Только в том случае, если это будет диснеевская версия

Он присылает мне эмодзи, который закатывает глаза.

Проходит несколько секунд, и я снова ложусь в кровать, гадая, напишет ли он мне еще. Но, когда я уже собираюсь написать Джексону, чтобы удостовериться, что с ним тоже все в порядке, мой телефон гудит опять.

Хадсон: А как дела у тебя? Ты в порядке?

Я: Да ладно, ведь это не мне, а тебе пришлось сразиться с тремя человековолками

Хадсон: Это было не сражение, а всего-навсего неудачный денек в приюте для собак

Хадсон: И ты не ответила на мой вопрос

Ну, конечно, он заметил, что я не дала ему ответа. Когда речь идет обо мне, Хадсон подмечает все. И так было всегда. По большей части это бывает чертовски неловко, но иногда… иногда это мило.

Я: Со мной все хорошо

Я: Ты слышал про вампиров в кафетерии?

Хадсон: Я провел с ними последние несколько часов

Хадсон: Это был полный отпад

Я: Еще бы

Я: А с чего это они? Какой бес в них вселился?

Хадсон: Это определяющий фактор нашего вида

Теперь уже я отправляю ему эмодзи, закатывающего глаза.

Я: Ты понимаешь, что я имею в виду

Хадсон: Ага

Хадсон: Мы с Джексоном не можем понять, чем это было вызвано

У меня начинает сосать под ложечкой, когда он упоминает Джексона. Джексон так и не написал мне в ответ.

Я: Что теперь будет?

Хадсон: Одного из вампиров помладше Фостер выпер из школы

Хадсон: А у всех остальных отнял их магическую силу

Я: Кроме тебя

Хадсон: Не мог же он отнять у меня то, чего у меня нет

Хадсон: C’est la vie[5]

Я: А как насчет Джексона? Его мой дядя тоже лишил магической силы?

Я затаиваю дыхание, ожидая его ответа. Но он не отвечает.

Сперва я думаю, что его что-то отвлекло, но затем секунды складываются в минуты, и я решаю, что он, должно быть, заснул. Что логично. Сейчас уже почти четыре часа утра, и всего через несколько часов у нас начнутся уроки.

Я говорю себе, что мне тоже нужно поспать, но все равно продолжаю держать в руке телефон, когда поворачиваюсь на бок – на тот случай, если он решит написать что-то еще.

Я уже почти заснула, когда мой телефон наконец начинает вибрировать опять. Я просыпаюсь и в спешке едва не роняю его. Но на сей раз это не Хадсон.

Джексон: Все хорошо

Слава богу. Я сжимаю мой телефон, ожидая, что он напишет еще. Но он не пишет.

Наконец я сдаюсь и пишу:

Я: Я рада

Я: Ты лишен своей магической силы?

Он не отвечает.

Проходит несколько минут, и я начинаю раздражаться. Я знаю, что мы с ним расстались, но это не значит, что он может вести себя вот так. Что он может смешивать меня с грязью после того, как я столько времени беспокоилась за него.

Приходит еще одно сообщение, и я чувствую, как часто и гулко колотится мое сердце, когда я разблокирую телефон – и вижу, что это опять Хадсон.

Хадсон: Спокойной ночи, Грейс

Хадсон: Не давай оборотням укусить тебя…

Я: LOL

Я: Точняк

Я: Спокойной ночи, Хадсон

И, только когда я кладу телефон на тумбочку и сворачиваюсь клубком под моим ярко-розовым пуховым одеялом, до меня доходит, что он так и не ответил на мой вопрос о Джексоне – как будто знал, что я задам этот вопрос его брату.

Глава 42. Если ты живешь в башне, это еще не значит, что ты принц

Следующая пара дней проходит в состоянии, которое психотерапевты называют состоянием бегства. Все кажется каким-то не таким, и напряжение в коридорах – и на уроках – зашкаливает.

Обращенные вампиры злятся из-за того, что одного из них исключили из школы. Прирожденные вампиры злятся из-за того, что на них возлагают вину за проделки обращенных вампиров (что понятно). Ведьмы и ведьмаки злятся из-за того, что вампиры напали на них (что еще более понятно). А человековолки… ну, человековолки злятся вообще (и немудрено).

Драконы пока что ведут себя смирно, но у меня есть предчувствие, что скоро и их спокойствию придет конец, поскольку сегодня утром по дороге на урок я видела, как несколько драконов из девятого класса что-то затевали с драконом из десятого. Мистер Дэймасен разогнал их до того, как они слишком уж распетушились, но я не знаю, сколько времени продлится это затишье.

Должно быть, теперь дяде Финну хочется наказать всю школу, лишив всех учеников магической силы, что, возможно, исправило бы дело. Сейчас шестьдесят процентов учеников полны ярости, а прочие, включая меня, пытаются понять, что к чему, не вляпаться в неприятности и не навлечь на себя гнев дяди Финна, который вышел на тропу войны.

Так что все еще хуже, чем кажется на первый взгляд.

И не стоит забывать, что мне еще надо наверстывать все, что я пропустила, не говоря уже о том, что мои отношения с Хезер, возможно, накрылись медным тазом, поскольку она уже несколько дней не отвечает на мои сообщения.

Поэтому, когда Мэйси пишет нам, что нам надо встретиться в башне Джексона, чтобы позаниматься и выработать стратегию, я обеими руками «за». Пока не вспоминаю о том, что Джексон сделал со своей башней. Вряд ли кому-то захочется делать домашнее задание в окружении всех этих тренажеров.

В конце концов мы договариваемся встретиться в комнате Хадсона – которая, как я узнаю, находится в сводчатой крипте замка, – поскольку из наших комнат она самая большая. А также потому, что это самое уединенное место в школе.

Пожалуй, я не понимала, насколько оно уединенное, пока не начала спускаться туда. Комната находится над туннелями, но ниже первого этажа, в своего рода ничейной зоне, которую я бы никогда не нашла, не знай я, что она там есть.

Не знаю, как мне к этому относиться – к тому, что Джексон занимает хоромы в башне, а Хадсон живет в подвале, – пока не спускаюсь по единственной лестнице, которая ведет в крипту, и не обнаруживаю, что это самая клевая комната во всем замке – даже более клевая, чем библиотека.

Во-первых, она огромная – ее длина соответствует длине замка. Правда, она у́же, чем многие помещения на верхних этажах, но не все ли равно, если все здесь выглядит просто невероятно?

Я думала, что тут будет темно, но оказывается, что эта крипта лишь частично находится над землей, и в трех здешних стенах полно окон. Неудивительно, что к парадному крыльцу замка ведет столько ступенек, если под первым этажом находится вот это.

Здесь множество стрельчатых арок, украшенных резьбой, что придает комнате готический вид. Эти арки занимают только две трети ширины крипты, так что сбоку имеются узкие полосы, которые Хадсон превратил в свою собственную личную библиотеку.

Тут тысячи книг, и у каждой такой вид, словно ее перечитывали много раз. А в середине этой библиотеки стоят удобное потертое кресло и оттоманка.

Мне хочется подойти к книжным полкам и посмотреть, что тут есть, но на них столько всего интересного. С чего же начать?

Все арки украшены резьбой и отличаются друг от друга. На внутренней поверхности первой изображены летающие драконы, на внутренней поверхности второй – луна, звезды и даже созвездия. Резьба третьей тоже посвящена драконам, но здесь они изображены у себя дома, в кругу своих семей. Я хочу осмотреть все арки, но их тут, наверное, не меньше тридцати, так что у меня нет времени на то, чтобы изучить каждую. Или на то, чтобы любоваться драгоценными камнями – некоторые из них величиной с грейпфрут – которые вделаны в эти арки и отделяют разные сцены друг от друга.

Я ищу глазами Хадсона, но, похоже, я пришла сюда первой. Я знаю, что явилась на четверть часа раньше назначенного времени, но это потому, что я надеялась поговорить с ним несколько минут, прежде чем придут все остальные. Однако из этого, видимо, ничего не выйдет, ведь его тут нет.

Дальше располагается зона отдыха, где можно посидеть, и я направляюсь туда, рассудив, что заниматься мы будем именно там. Но я не могу не отвлекаться на здешнюю обстановку – тут все так круто… и особенно крут вампир, который тут живет.

Помимо крутой библиотеки, по большей части состоящей из древней философии, пьес и поэзии всех времен, а также современных триллеров, тут также имеется на редкость богатая и разнообразная коллекция виниловых пластинок. Рядом стоят полки, заполненные фотооборудованием, что удивляет меня, поскольку я понятия не имела, что он любит фотографировать, если не считать селфи, без которых вампирам не обойтись, потому что они не могут посмотреть на свое отражение в зеркалах. Также я вижу тут пару суперсовременных принтеров, включая 3D-принтер и стереосистему, весьма впечатляющую на вид.

Правда, сама я слушаю музыку только на моем телефоне и ноутбуке, так что не мне судить. Но эта стереосистема точно выглядит как последнее слово техники… и как весьма дорогостоящая штука.

Дальше виднеется еще одна зона отдыха – тут имеется письменный стол, рядом стоят огромный диван и пара лиловых кресел, словно украденных из одной из комнат отдыха на верхних этажах. Затем идут четыре арки, расположенные в совершенно пустом пространстве – если не считать висящих на стенах мишеней разных размеров. Они все изрядно потрепаны, и я не понимаю, для чего они нужны – пока не вижу возле стены верстак со множеством топоров.

Хадсон метает топоры. И, судя по зарубкам возле яблочек мишеней, делает это чертовски метко – что становится для меня такой же неожиданностью, как и наличие у него фототехники.

В дальнем конце, где он, по-видимому, спит, стоит огромная кровать, настолько высокая, что я, пожалуй, не смогла бы залезть на нее. Не то чтобы я помышляла о том, чтобы залезть на кровать Хадсона, потому что ничего такого у меня, разумеется, и в мыслях нет. Но если бы я об этом помышляла, то вряд ли это удалось бы мне без посторонней помощи.

И это еще не самая примечательная черта этой кровати. Эта честь принадлежит затейливому железному каркасу, который буквально кричит: «Я вампир», – и кроваво-красному постельному белью, говорящему о том же.

С одной стороны, это забавно – потому что Хадсон больше других моих знакомых вампиров гордится тем, что он вампир, – а с другой, чертовски сексуально, потому что невольно я представляю себе, как он лежит полуголый на этой кровати, с теплой после сна кожей и взлохмаченными волосами, так не похожими на его обычную безукоризненную прическу.

Это приятная картина, такая приятная, что мои щеки начинают гореть еще до того, как за спиной слышится глухой стук.

Глава 43. Моя Грейс

У меня уходит одна секунда на то, чтобы понять, что я была права насчет кресел, украденных Хадсоном из одной из комнат отдыха, – стук, который я услышала, был произведен ножками такого кресла, которое он поставил возле дивана.

– Привет! – говорю я голосом, звучащим на три тона выше, чем обычно, и при этом пытаюсь сделать вид, что он не застукал меня в тот момент, когда я представляла его себе полуголым, глядя на его кровать, как бы говорящую: «я могу оттрахать тебя до офигения несколько раз подряд».

– Я знаю, что пришла рано, но…

У меня сжимается горло, когда я осознаю, что он очень даже заметил цвет моих щек. И смотрит то на свою кровать, то на меня с голодным блеском в глазах.

Меня бросает в жар, затем в холод, затем опять в жар, и секунду мне кажется, что есть только мы, Хадсон и я, и пламя между нами, которое испепеляет все.

Но тут он моргает, и я снова вижу перед собой того Хадсона, каким он бывает обычно. Взгляд его насмешлив, и он прижимает к бедру второе кресло.

– Но что? – осведомляется он, приподняв одну безупречную бровь.

– Я…э-э. Я… э-э… хотела… – Я замолкаю, поскольку мой мозг перестает работать при виде его рельефных мускулов, немного напрягшихся под полосатой оксфордской рубашкой, когда он ставит кресло на пол.

– Чего ты хотела? – Теперь поднялись уже обе брови.

И тут меня осеняет.

– На тебе джинсы. – И не абы какие джинсы, а поношенные, рваные и чертовски сексуальные. Во всяком случае, на нем. – А ты никогда не носишь джинсов.

– Я живу на свете более двух сотен лет, Грейс. Так что никогда – это чересчур долго. – Поставив кресло на пол, он идет ко мне неторопливой походкой, при виде которой я смущаюсь еще больше. Право же, надо принять закон, запрещающий парням выглядеть так классно. Я облизываю губы, которые вдруг пересохли.

Хадсон останавливается в нескольких футах от меня, и вид у него при этом такой настороженный, что я невольно начинаю гадать, что же сейчас написано у меня на лице. И нервничаю, ломая голову в поисках каких-нибудь слов, которые бы не касались моего желания залезть на его… кровать.

Но в конце концов не могу придумать ничего лучше, чем:

– У тебя есть проигрыватель.

О боже. Этот парень много недель жил в моем мозгу, и мы с ним болтали без перерыва. А теперь я вдруг не могу сложить слова в предложения, когда гляжу на него. Какого черта?

Судя по тому, как он медленно кивает, он, возможно, задает себе такой же вопрос. Про меня. Но вместо того, чтобы указать мне на странность моего поведения, он, видимо, решает мне подыграть.

– Да. Я собираю виниловые пластинки с тех самых пор, как они появились.

– А, ну да. Потому что ты…

Он снова вскидывает одну бровь.

– Потому что я…

– Потому что ты уже жил в те времена. – Господи. Почему я несу такую пургу? Я откашливаюсь. – Ты можешь включить музыку?

– Сейчас?

– Да, моя лучшая подруга в Сан-Диего обожает винил. Ее зовут Хезер, и…

– Я знаю, кто такая Хезер. – Он проходит мимо меня, и у меня едва не случается сердечный приступ, когда мне кажется, что сейчас он залезет на свою кровать, но вместо этого он просто подходит к тумбочке и берет пульт. – Что ты хочешь послушать?

– О, не важно. Просто включи ту пластинку, которая сейчас стоит у тебя в проигрывателе.

Мгновение мне кажется, что он хочет что-то сказать, но затем он просто пожимает плечами и нажимает на кнопку. Проходит несколько секунд, и комнату наполняет тяжелый рок, льющийся из небольших динамиков, которые он расставил по всей комнате. Я не узнаю ни музыки, ни слов, но в этом нет ничего необычного, если учесть, что музыкальные вкусы Хадсона и Джексона, скорее всего, охватывают целый век.

– Что это за песня? – спрашиваю я.

– Love-Hate-Sex-Pain Годсмака, – отвечает он.

– Это… – О боже. Вселенная стебется надо мной. Или Хадсон стебется надо мной – пока что я не могу разобрать, кто из них это делает. Может быть, они оба. – Интересно.

– Ты хочешь, чтобы я поставил что-то другое? – спрашивает он и наверняка смеется надо мной, хотя лицо его совершенно серьезно.

– Нет, все хорошо. Мне нравится. – Я делаю долгий выдох и, достав телефон, пишу Мэйси, чтобы она поторопилась.

– Я поставлю что-нибудь другое. – Он идет к стереосистеме. – У меня нет песен Гарри Стайлза, но я уверен, что смогу найти что-то в твоем вкусе.

– Эй, не наезжай на Гарри Стайлза, – говорю я и вздыхаю с облегчением, поскольку понимаю, что я наконец пришла в себя. – Он очень талантлив.

– Я вовсе не говорил, что это не так. – Хадсон бросает на меня веселый взгляд. – Может, у тебя начинается паранойя?

Я смотрю на него, сузив глаза.

– Когда в голосе человека звучит насмешка, я ее слышу.

– Когда речь идет о Гарри, ты, как мне кажется, слышишь насмешку там, где ее нет и в помине, – парирует он, ставя в проигрыватель другую пластинку.

В чем-то он прав, но я не хочу этого признавать и потому просто пожимаю плечами, когда комнату оглашают первые ноты песни Льюиса Капалди «Грейс». Я пару раз слышала эту песню, и она пришлась мне по душе, но не знаю. Когда я стою здесь вместе с Хадсоном и слушаю слова песни, во мне рождается столько чувств.

А когда он поворачивается и смотрит прямо на меня, пока Льюис поет мое имя опять и опять, мои колени – как и все во мне – слабеют. Потому что сейчас в его глазах нет ни отстраненности, ни насмешки.

Есть только он и я и все то, что мы помним или забыли.

Я делаю шаг к нему еще до того, как осознаю, что собираюсь сделать. Затем еще шаг и еще, пока не оказываюсь прямо перед ним. Я не понимаю, что происходит, не понимаю, почему мое сердце так стучит. Я знаю только одно – что бы это ни было, Хадсон чувствует это тоже.

Он поднимает одну дрожащую руку, но она останавливается в нескольких дюймах от моего лица. Я вижу нерешительность в его глазах, вижу, что колеблется, не зная, стоит ему касаться меня или нет – не зная, хочу я этого или нет.

И хотя я понятия не имею, как нужно ответить на первый вопрос, у меня точно есть ответ на второй. Поэтому я делаю еще один, последний, шаг и подхожу к нему совсем близко. Я не протягиваю к нему руку, но подаюсь вперед, так что кончики его пальцев касаются моей щеки.

– Моя Грейс, – шепчет он так тихо, что я точно не знаю, не почудилось ли мне это. А затем накрывает ладонью мою щеку и наклоняется ко мне.

Глава 44. Даже если сломано, не чини

Глядя в потрясенные глаза Хадсона, я забываю, как дышать.

Пока не слышу крик Мэйси:

– Извините, извините, извините. – Моя кузина топает по ступенькам мне на выручку, стуча своими массивными каблуками.

Мы с Хадсоном отшатываемся друг от друга, и тут же слышится громкий скрип, когда он сдергивает иглу с пластинки так быстро, что, наверное, царапает песню, которая теперь стала одной из моих любимых.

Тем временем я поспешно плюхаюсь на одно из ближайших сидений – которое оказывается вращающимся офисным стулом – и тут же сваливаюсь с него, приземлившись на пятую точку как раз в тот момент, когда Мэйси входит в комнату, держа в руке тарелку с печеньем.

На щеках ее вспыхивает румянец, глаза округляются, она смотрит то на Хадсона, то на меня.

– Что я пропустила?

– Ничего, – говорит Флинт, входя следом за ней с огромным подносом тако, который он выпросил у кухонных ведьм. – Вечеринка только началась.

– Значит, вот как ты это называешь? – отзывается Хадсон и включает на своем телефоне песню группы Nothing More Go to War, причем на полную громкость.

Я сердито смотрю на него и одними губами произношу:

– Полегче.

Он закатывает глаза и приглушает звук до разумного предела. Но не меняет песню. Это же Хадсон. Он не очень-то склонен к компромиссам.

Флинт ставит поднос с тако на ближайшую горизонтальную поверхность, которая оказывается рабочим столом Хадсона, затем наклоняется и спрашивает:

– Что ты делаешь на полу, Грейс? – После чего поднимает меня в воздух.

Обычно Флинту ничего не стоит поднять меня, но на сей раз я то ли обратилась в камень (чего я не делала), то ли с ним что-то не так, потому что, ставя меня на ноги, он морщится.

– Что с тобой? – спрашиваю я.

Он качает головой, дарит мне одну из самых нахальных своих улыбок – значит, что-то действительно не так – и говорит:

– Ничего страшного. Вот поджарю на огне парочку вампиров, и все пройдет.

– Тебе подойдет любой вампир? – без особого интереса осведомляется Хадсон. – Или ты имеешь в виду каких-то конкретных?

– Конкретнее не бывает, – говорит Лука, войдя в комнату вместе с Джексоном и Мекаем. – Сегодня в туннелях на него накинулась целая кодла обращенных вампиров.

– И на тебя тоже? – спрашивает Мэйси, достав свой телефон. – А мой отец об этом знает?

– Да, я ему сказал. После чего он добавил к перечню тех, кто лишен магической силы, еще пятерых, – уныло отвечает Флинт.

– Пятерых? Мне казалось, их было четверо. – Лука подозрительно прищуривает глаза.

– Да, их было четверо, но Фостер лишил магической силы также и меня самого. Сказав, что, если до пятницы я ни во что не вляпаюсь, он вернет мне ее. Он опасается, как бы я не решил отомстить.

– Может, тебе нужна помощь? – спрашивает Джексон, и видно, что он зол.

– Нет, я и так смог им показать, – отвечает Флинт. – Трое из них сейчас отдыхают в лазарете.

– А четвертый? – осведомляется Лука, и впервые за время моего с ним знакомства я чувствую, как он опасен. Обычно он довольно добродушен, но только не сейчас. – Что, если он опять возьмется за свое?

– У четвертого растянуто запястье и фингал под глазом. – Флинт выпячивает грудь. – Не беспокойся за меня. Нужно нечто большее, чем кучка вампиров-недоносков, чтобы сразить дракона.

– А, ну да. А я и забыла. – Мэйси закатывает глаза. – Ты же у нас Железный человек и Халк в одном флаконе.

– Тебе виднее. – Он подмигивает ей.

– Если ты у нас супергерой, то покажи им, где раки зимуют, – рычит Иден. Она входит, задрав голову и приложив к носу окровавленный подол своей блузки.

– О боже! – Мэйси торопливо подходит к ней. – Что с тобой?

– Все нормально. – Иден машет рукой, но Мэйси не отходит от нее. – Как же я зла на себя.

– Кто это сделал? – спрашивает Хадсон, подведя ее к дивану.

Доставая из рюкзака аптечку – опять, – я невольно думаю, что, когда мать Хезер складывала ее туда много месяцев назад, чтобы она была у меня под рукой во время панических атак, ни она, ни я не думали, что мне придется использовать ее так часто.

– Дайте я посмотрю, – командую я и проталкиваюсь между парнями, окружившими Иден.

Мэйси садится на диван рядом с рассерженной драконшей.

– На тебя тоже напали вампиры?

Иден качает головой.

– Нет, это были гребаные волки.

– В чем дело? Что тут, черт возьми, происходит? – спрашивает Мекай. – Мы проучились в Кэтмире четыре года, и да, разные кланы борются между собой, и у волков образовался вакуум власти после того, как Коула услали прочь, но прежде у нас никогда не было такого насилия. Даже тогда, когда… – Он замолкает, глядя на что угодно, только не на Хадсона.

– Даже тогда, когда я истреблял обращенных вампиров, которые планировали помочь Сайрусу уничтожить мир? – язвительно спрашивает Хадсон, нарушая вдруг наступившее молчание.

Флинт напрягается, что заставляет напрячься и Луку – похоже, отношения между ними продвинулись куда дальше, чем я думала, и я улыбаюсь.

Я смотрю, как они строят друг другу глазки, и радуюсь тому, что я не сказала ему, что Кровопускательница сделала с ним – и со всеми нами. Это бы только запутало его, сбило с толку, а это было бы нечестно и по отношению к нему, и по отношению к Луке, тем более что теперь между ними что-то есть, и он наконец-то смог выбросить Джексона из головы. К тому же, скажи я ему, он, возможно, опять испытал бы боль, поняв, что Джексон не выбрал его и на этот раз – после того, как магии поддельных уз сопряжения пришел конец.

Я опять поворачиваюсь к Иден.

– Как ты?

– По-моему, кровь больше не идет, – говорит Иден и опускает полу блузки, которую прижимала к своему носу. – Как он выглядит?

Мэйси потрясенно ахает и снова вскакивает на ноги. Изящный носик Иден имеет теперь совершенно иную форму, чем во время завтрака, и Мэйси отвечает:

– По-моему, нос у тебя сломан. Тебе надо в лазарет.

Иден закатывает глаза.

– Пустяки.

– Как это пустяки? – Я перевожу глаза с Иден на Мэйси, которая только морщится.

– Мы с этим справимся. – Флинт выходит вперед.

– Эй, сбавь обороты! – говорит Иден, вскинув руки. – Полегче, Огневик. Я не позволю тебе дотронуться до моего носа.

– Да уж, не надо, – в ужасе соглашаюсь с ней я. – Мэйси права – я отведу тебя к Мэриз.

– Ну нет, нам такие крайности ни к чему, – заверяет меня Иден. И, подняв руку, вправляет свой нос.

– О боже! – в ужасе верещу я, все еще слыша хруст. – Что ты сделала?

– Она вправила себе нос, – невозмутимо отвечает Джексон, но глаза его смеются.

– Я по-прежнему считаю, что тебе нужно показаться хотя бы медсестре, – шипит Мэйси. – О чем ты вообще думала?

– О том, что я хочу тако. Я просто умираю с голоду. – Она делает мне знак промыть ссадину на ее переносице, но, прежде чем я успеваю это сделать, к моей аптечке тянется Мэйси.

Открыв крышку, она берет пузырек с перекисью и комок ваты.

– Это немного пощиплет, – мягко сообщает она.

– Не бери в голову. – Иден улыбается. – Эта штука уже начинает заживать.

– Не может быть… – начинаю я, наклонившись, чтобы посмотреть.

– У тех, кто меняет обличья, все заживает быстро, – тихо напоминает мне Хадсон. Он стоит менее чем в футе за моей спиной, и я дрожу, чувствуя его дыхание на моем затылке.

Эта дрожь вызывает у меня чувство вины, и я искоса гляжу на Джексона. Одно дело, когда Джексон говорит, что он не против того, чтобы мы с Хадсоном были вместе, и совсем другое, когда он смотрит, как это происходит.

Его лицо сурово, оно выглядит так, будто оно высечено из гранита, но он больше не смотрит на меня, так что вряд ли это из-за нас. Правда, он с этим своим лицом вообще ни на кого не смотрит. А просто хмурится, глядя куда-то вдаль.

– У меня все заживает небыстро, – шепчу я, обернувшись к Хадсону.

Он кладет ладони мне на бедра и, наклонившись, тихо говорит:

– Раны заживают быстро у тех, кто может превращаться в животных. Что же до тебя, Грейс, то тебе даны другие дары.

Его теплое дыхание обдает мое ухо, и он стоит так близко, что наверняка чувствует мою дрожь. Не знаю, о каких таких «дарах» он толкует, но при одной мысли об этом у меня вспыхивает лицо.

Он явно замечает мой румянец, потому что его улыбка становится лукавой, и он подкалывает меня:

– Ты немного раскраснелась. Может, мне уменьшить отопление?

Козел. Он точно знает, почему покраснели мои щеки.

Решив отплатить ему той же монетой, я поворачиваюсь к нему лицом. Он продолжает держать руки на моих бедрах, и теперь мы стоим так близко, что дышим одним и тем же воздухом.

– Мне и так хорошо, – говорю я ему и устремляю на него вызывающий взгляд, – но я знаю, как жар действует на тебя. Если хочешь, можешь уменьшить его.

Я имела в виду тот день, когда он обжег руку, стоя в моих дверях, но, когда его глаза превращаются в расплавленную лаву, мне становится ясно, что он истолковал мои слова совсем иначе.

– Я обеими руками за жар, если он исходит от тебя, Грейс. – Один уголок его рта приподнимается в бесовской ухмылке, и на его щеке появляется эта его чертова неуловимая ямочка. И я испытываю некоторый шок, когда до меня доходит, что мне ужасно хочется лизнуть ее. Лизнуть его. И это еще до того, как его руки сжимают мои бедра и исчезает последний дюйм, отделяющий его тело от моего.

Едва его тело прижимается к моему, у меня пересыхает во рту. Я с усилием сглатываю, облизываю мои сухие-пресухие губы. И почти забываю, как надо дышать, видя, как Хадсон хищно смотрит на мой язык. И каждый раз, когда он так смотрит на меня – всякий раз, когда он так касается меня, – все вокруг исчезает. У меня появляется такое чувство, будто на всем белом свете остались только мы двое, он и я.

И, когда он наклоняется еще ближе, мне хочется, ужасно хочется только одного – погрузиться в этот жар…

– Послушайте, может, вам лучше уединиться в отдельной комнате? – громко говорит Флинт и разрушает этот момент.

Мне казалось, что у меня горит лицо, но это были пустяки по сравнению с тем, как оно пылает сейчас, потому что, кажется, я только что едва не залезла на Хадсона, как на дерево. При всех? Да, в отличие от Джексона, у меня никогда не было трудностей с публичным выражением чувств, но я не эксгибиционистка. Во всяком случае, так мне казалось раньше. Но мне становится ясно, что Хадсон пробуждает такие стороны моей натуры, о наличии которых я никогда не подозревала.

– Мы и так в комнате. В моей комнате, – отвечает Хадсон. Это звучит шутливо, но его лицо словно закрывается ставнями, и, видя мое смущение, он отодвигается от меня.

И я ничего не могу с собой поделать – и оглядываюсь, ища глазами Джексона. Да, мы с ним больше не сопряжены, но сейчас я у него на глазах едва не поцеловалась с Хадсоном, а это нечестно, и я чувствую себя ужасно. И это еще до того, как наши взгляды встречаются и я вижу в его глазах неподдельную боль. Но затем он моргает, и она исчезает. И сменяется холодным безразличием, которое я терпеть не могу.

Я тяжело вздыхаю – не потому, что хочу, чтобы Джексон страдал из-за того, что мы потеряли, а потому, что мне ясно: с каждым днем тот Джексон, которого я любила, уходит все дальше – как от меня, так и от себя самого.

Мне становится зябко, но проходит, наверное, минута, прежде чем до меня наконец доходит, что Хадсона здесь больше нет.

Глава 45. Узы разлук

Мэйси отходит от Иден быстро, так как та наотрез отказывается от повязки на нос. Похоже, мои бинты с изображением единорогов подпортят ее репутацию крутой драконши.

К тому времени, когда я наконец убираю свою аптечку обратно в рюкзак, все остальные уже едят тако и пьют прохладительные напитки. Оказывается, Хадсон после нашего момента успел выйти и принести вампирам термос с кровью, и теперь все теснятся вокруг журнального столика в его зоне отдыха.

По большей части мы говорим о выпускных экзаменах и о том, кто с кем поцапался и кто кого побил на этой неделе. Но, когда Мэйси начинает рассказывать о своей утренней стычке с человековолком, Флинт вдруг хмурит брови, хотя эта стычка и не закончилась кровопролитием.

– А как насчет тебя, Грейс? – спрашивает он.

– Что насчет меня? – удивляюсь я.

– В последние дни у тебя были проблемы?

Я пожимаю плечами.

– Не более, чем обычно.

– Что ты имеешь в виду? – резко спрашивает Хадсон. – К тебе кто-то приставал?

Все смотрят на меня с тревогой – особенно Хадсон и Джексон, у них обоих такой вид, будто они готовы начать убивать.

– Нет, после турнира Лударес все идет примерно одинаково, – твердо отвечаю я. – Некоторые из игроков команды, с которой я сражалась во время Испытания, все еще злы, вот они и пытаются цепляться ко мне. Это пустяки.

Но, похоже, мои друзья не считают это пустяками, особенно Хадсон.

– Не бери в голову, – говорю я, положив руку ему на колено. – Я справлюсь. У меня все под контролем.

– В самом деле под контролем? – Хадсон выгибает одну бровь. – Или ты просто не уделяешь этому должного внимания, надеясь, что все само рассосется?

Я не знаю, что мне на это сказать – в основном потому, что он прав, – но, к счастью, Флинт избавляет меня от необходимости придумать ответ, поскольку говорит:

– Кое-что из того, что ты сказала, навело меня на мысль. Ты говорила, что в последнее время слишком много народу цапалось с нами и пыталось задать нам жару.

– Ну да. – Я показываю на Иден и на него самого. – Это же очевидно.

– Тогда вот мой вопрос. – Он окидывает нас всех взглядом. – К кому из вас приставали в последние несколько дней? Пусть не так, как к Хадсону, которому пришлось дать отпор волкам, и не так, как в кафетерии, когда на ведьм и ведьмаков напали вампиры. Но не замечали ли вы чего-нибудь необычного? Кого еще донимали те, кто прежде этого не делал?

Я ошеломленно смотрю, как все мои друзья поднимают руки – и на запястье у каждого из них красуется волшебный браслет, отнимающий у него его магическую силу.

– Значит, нападали на вас всех? – с трудом выдавливаю из себя я, когда они опускают руки.

– Похоже на то, – тихо отвечает Лука. И кладет руку на плечо Флинта то ли для того, чтобы опереться на него, то ли для того, чтобы успокоить его. – Я слышал, как Финн говорил, что дело настолько плохо, что у него почти иссяк запас браслетов, а новые взять негде.

Мы с Хадсоном переглядываемся, но затем я поворачиваюсь к Джексону.

– А что случилось с тобой?

Он пожимает плечами.

– Вчера Хоакин и Дельфина попытались напасть на меня.

– И что? – спрашивает Флинт.

– А ты как думаешь? Разумеется, они проиграли.

Хадсон фыркает, но не говорит ничего такого, что могло бы разозлить Джексона еще больше. На его лице и так написана холодная ярость.

Джексон поворачивается к Мекаю, и тот признается, что на этой неделе отбился от нескольких ведьм и ведьмаков. И добавляет:

– Со мной все нормально, но кое-кто напал и на Луку.

– Какого черта? – рявкает Джексон, пронзая Луку сердитым взглядом.

– Почему ты мне не сказал? – потрясенно спрашивает Флинт.

– Потому что дело было не так скверно, как когда напали на тебя, – отвечает Лука. – К тому же я не видел тебя после того, как меня атаковали вампиры, когда я выходил из моей комнаты.

– Вампиры? – спрашивает Хадсон, и тон у него холоднее, чем у Джексона. Но, когда он подается вперед, в глазах его я вижу огонь, а не лед. – На тебя напали вампиры?

– Обращенные? – уточняет Иден, и я вижу, что от этого открытия даже ей немного не по себе.

Лука качает головой.

– Нет, прирожденные.

– Кто именно? – спрашивает Хадсон, и в его голосе звучит спокойствие, не предвещающее ничего хорошего.

– Им что, жить надоело? – одновременно спрашивает Джексон.

Я смотрю на них двоих, когда они выпытывают у Луки детали нападения на него, затем возвращаются к допросу Мекая и наконец переключаются на Флинта и Мэйси, выспрашивая у них каждую подробность того, что произошло с ними.

Они оба держатся по-королевски. Оба целеустремленны. Оба на редкость собранны и полны доброты, если не обращать внимания на холодность одного и сарказм другого. И все же, наблюдая за тем, как они стараются выяснить все детали нападений, я не могу не сравнивать их.

Я дала себе слово, что никогда не стану этого делать, но сейчас, глядя на них, ничего не могу с собой поделать.

Оба они явно взбешены тем, что произошло с их друзьями – особенно их злит, что среди нападавших были вампиры, – но ведут они себя так по-разному. Джексон кажется холодным как лед, и все же вид у него такой, будто он готов сжечь весь мир дотла. Он подобен удару молнии – он внезапен, вгоняет в трепет и в то же время чертовски опасен.

Хадсон же просто наблюдает и впитывает в себя информацию, рассматривая ее со всех сторон. Он задает очень конкретные вопросы, каждый из которых, взятый по отдельности, не кажется таким уж содержательным. Но когда он заканчивает допрос, ты понимаешь, что он подобен солнцу – теплому, приветливому, но способному испепелить тебя почти без усилий.

Мне повезло, что я была сопряжена с ними обоими. С Джексоном – благодаря козням Кровопускательницы, а с Хадсоном – благодаря… не знаю чему. Року? Судьбе?

Что же мне делать? Я была так уверена, что люблю Джексона, так уверена, что этот парень со страдальческими глазами и разбитым сердцем воплощает в себе все то, чего я хочу. Но на самом деле он никогда не был моим. Ведь это Кровопускательница сделала так, что мы оказались сопряжены.

А с Хадсоном все случилось с точностью до наоборот. Поначалу я ненавидела его, считала его порочным и была полна решимости не иметь с ним никаких дел. Затем я обнаружила под его колючестью доброту и ранимость, и конце концов мы подружились. А теперь? Теперь я вообще не понимаю своих чувств и знаю только, что я в смятении. В тот момент, когда нас прервал Флинт, у него был такой взгляд, и все мое тело пылало от того, что он был рядом.

Настоящее ли это влечение или всего-навсего действие уз сопряжения? Настоящие ли это чувства или же их состряпала вселенная, чтобы все шло гладко между теми, кого она сопрягла?

Куда там.

– Но зачем? – говорит Мэйси, прерывая ход моих мыслей, и в голосе ее звучит такая досада, какой прежде я не слышала в нем никогда. – Чего они добиваются?

– Поэтому-то я и спросил вас, на кого из вас в последнее время нападали, – тихо объясняет Флинт. – Потому что, как и в случае Грейс, похоже, с нами это происходит чаще, чем с другими.

– Да, но ведь то же самое произошло и с Симоной, – возражает Мэйси. – И с Кэмом, и с…

– Это был отвлекающий маневр с целью ввести нас в заблуждение, – тихо замечает Хадсон. – Чтобы распылить наше внимание и отвлечь его от главного.

– От чего именно? – спрашивает Иден.

– Они убирают нас с дороги, чтобы мы не мешали, – одновременно говорят Джексон и Флинт.

– Не мешали чему? – растерянно спрашивает Лука.

Иден мрачно отвечает:

– Это и есть главный вопрос, разве нет?

Глава 46. Не только у кошки девять жизней

– А кто за всем этим стоит? – спрашивает Мекай. – Сайрус?

– Разумеется, Сайрус, – подтверждает Флинт. – Больше некому.

– Ведь по большей части на нас нападали волки и обращенные вампиры, – замечает Хадсон. – Плюс кучка прирожденных вампиров.

– Не забывай про ведьм и ведьмаков, – хмуро указывает Мекай.

– И про драконов, – добавляет Мэйси.

– Да, но в нападениях участвовали только те ведьмы и ведьмаки и только те драконы, которые, как мы знаем, верны Сайрусу, – говорю я. – Все это дело рук вашего отца.

– Да, похоже на то, – соглашается Джексон, его голос полностью лишен эмоций.

– Надвигается война – она поразит и Кэтмир, и остальной мир. Я предчувствовал ее уже два года, – с нажимом говорит Хадсон, взглянув на Флинта, затем продолжает: – Думаю, теперь это понимаем мы все.

Мое сердце неистово бьется в груди.

– Значит, Сайрус планирует атаковать Кэтмир? – Мне в голову приходит мысль, и я спрашиваю Хадсона: – А тебе известно, в чем состоял его план в прошлом году? Что такого собирались совершить те ученики, с которыми ты… – я машу рукой, – сделал то, что сделал?

По лицу Хадсона я вижу, что прежде никто не потрудился задать ему этот вопрос. Во всяком случае, никто не пытался выяснить подробности. Но я хочу знать. И поскольку все взгляды обращены сейчас на него, я явно не единственная, кому интересен ответ.

Хадсон складывает руки на груди.

– Они собирались захватить контроль над Кэтмиром и взять в заложники учеников, чтобы заставить все правящие семьи, дети которых учатся здесь, присоединиться к нападению на обычных людей. – Все потрясенно ахают, но Хадсон продолжает: – Чтобы доказать серьезность своих намерений, он приказал тем ученикам убить всех первенцев тех семей, у которых в Кэтмире учатся два ребенка или больше.

– Боже, – шепчет Лука, а Флинт бледнеет. У Луки в девятом классе учится младший брат, а значит… Я содрогаюсь. Я не могу представить себе Кэтмир, не могу представить себе нашу группу друзей без Луки.

Я знала, что Кэтмир – это закрытая школа для вампиров, человековолков, ведьм и ведьмаков и драконов, но я понятия не имела, что здесь учатся дети всех правящих семей. По правде говоря, это был блестящий план. Как можно подчинить себе могущественных мужчин и женщин, разбросанных по всему свету? Угрожая жизни их детей. И насколько это легко осуществить, когда все они собраны в одном месте.

– Ваш отец тот еще ублюдок, – рычит Иден.

– Да, можно сказать и так, – говорит Хадсон без тени юмора.

– Но почему ты никому об этом не сказал? Вместо того чтобы просто убить их? – спрашивает Флинт, и видно, что ему нелегко это проглотить. Ведь это значит, что его собственный брат был готов творить гнусные вещи, чтобы угодить Сайрусу.

Хадсон устремляет на него тяжелый взгляд.

– Я сказал. Но мне никто не поверил.

– Ты сказал дяде Финну. – Это утверждение, а не вопрос. И по его глазам я вижу, что так оно и было.

– Я его не виню. На его месте я бы, вероятно, тоже не поверил. – Он пожимает плечами, но я вижу, что это напрягает его. Когда наши взгляды встречаются, я успеваю заметить в его глазах неприкрытую муку, прежде чем он опять напускает на себя невозмутимый вид. И я ясно вижу – он винит себя. Будь он другим, не будь он сыном Сайруса, все могло бы кончиться иначе.

– И что нам теперь делать? – спрашивает Мекай. – Значит ли все это, что Сайрус снова попытается захватить Кэтмир?

– Мне жаль, что мой отец не поверил тебе, – тихо говорит Мэйси. – Но теперь он послушает нас, и когда поймет, что за всем этим стоит Сайрус, то призовет его к ответу, обратится к Кругу – а если это не поможет, то доберется и до источника всех бед.

Глаза ее наполняются слезами, и она, закрыв их, шепчет:

– И тогда Сайрус убьет его.

– Мы этого не допустим, – заверяет ее Иден.

– Ни за что, – соглашается Мекай, а Флинт кивает.

– Мы не можем ему сказать, – возражаю я. Это единственное разумное решение. – Если мы скажем ему, он попытается что-то предпринять – в одиночку и без доказательств, – и Сайрус сможет гарантированно вывести его из игры. Так или иначе.

– Но как же нам остановить Сайруса без его помощи? – спрашивает Мэйси. – Тем более что Сайрус и Далила прибудут сюда на выпускную церемонию.

– В самом деле? – резко спрашивает Хадсон. – Откуда ты знаешь? Я ничего об этом не слышал.

– Они сообщили об этом моему отцу. – Она крутит свой телефон в руке. – Для него это стало неприятным сюрпризом.

– Я думал, что этому говнюку понадобится больше времени, чтобы срастить свои кости. – Тон у Хадсона недовольный.

И тут я вдруг понимаю, что нам надо делать. Это единственное, что мы можем сделать. Мы так и так собирались попытаться найти Корону, чтобы предотвратить арест Хадсона – теперь же стало окончательно ясно, почему Сайрус хочет убрать его с дороги, ведь в прошлый раз именно Хадсон сорвал его план, – но ставки стали еще выше. Найти Корону необходимо, ведь только так у нас будет шанс спасти учеников Кэтмира и предотвратить войну. Возможно, нам повезет, и Сайрус решит вообще ничего не предпринимать, если будет знать, что Корона находится у нас.

Я пытаюсь поймать взгляд Хадсона, чтобы убедиться, что мы мыслим одинаково, но он уставился на свой телефон, уйдя в себя.

Так что вместо того, чтобы ждать его ответа, я делаю глубокий вдох и говорю:

– Нам нужно отыскать Корону до того, как он прибудет сюда.

Хадсон по-прежнему не смотрит мне в глаза, но кивает:

– Да, это наш единственный шанс.

Я продолжаю попытки привлечь его внимание, пока Мекай объясняет остальным про ордер на арест Хадсона, про рассказ Кровопускательницы о Кузнеце и про теорию Хадсона насчет великанов. Но он не поднимает взгляда, а продолжает молча смотреть в свой телефон, время от времени проводя пальцем по экрану. Я знаю, сейчас его мучает чувство вины. Он убил всех этих учеников, и, оказывается, зря. Он изводит себя, это видно по его напряженным плечам. Может, стоит к нему подойти? Но, если ему было настолько неловко от нашего недавнего умопомрачения, надо думать, что, если я сейчас приближусь к нему, он почувствует еще большую неловкость.

Умопомрачение. Какое малозначащее слово, совершенно не подходящее для описания того, что со мной происходит всякий раз, когда мы оказываемся рядом. Тогда все мои чувства сосредоточиваются на Хадсоне, на всем, что он делает. Я не хочу пропустить ни единого его вдоха, ни единого движения губ, ни трепета век, так что даже забываю, что мы на свете не одни, что вокруг есть и другие.

– Это значит, что в скором времени нам надо будет отправиться в Город Великанов, – говорит Лука.

– Точно. – Флинт улыбается. – Эти великаны умеют тусить. – Он обвивает рукой плечи Луки, шепчет что-то ему на ухо, и Лука краснеет. Глядя на них, я улыбаюсь, несмотря на все то дерьмо, которое вот-вот свалится на нас. Флинт достоин иметь партнера, который от него без ума.

– Как насчет пятницы? – предлагает Мекай. – На этот день запланированы семинары для персонала, так что уроков не будет. Лично мне такая передышка не помешает. – Мекай кашляет, затем добавляет: – Я всегда хотел поучаствовать в Вызове Горбеншлама. Мэйси, ты не хочешь присоединиться ко мне?

– Мекай! – На лице Мэйси отражается ужас, но под ужасом проглядывает… интерес.

– Я толкую это как «да». – Мекай улыбается.

Мэйси тяжело вздыхает.

– Ладно. Но я ограничусь одной.

Мекай подмигивает ей.

– Я слышал, что этого более чем достаточно.

Теперь щеки моей кузины пылают, но я замечаю, что она не поправляет Мекая. Сидящая рядом с ней Иден смотрит то на Мэйси, то на Мекая, и я невольно начинаю гадать, не питает ли она сама интереса к моей кузине. Что ж, если это так, то ей бы лучше начать шевелиться и что-то делать. Мекай не из тех, кто привык сидеть сложа руки, если видит что-то, чего хочет, а судя по блеску в его глазах, он определенно питает интерес к Мэйси.

Повисает неловкое молчание, и я решаю разрядить напряжение.

– А что такое этот Вызов Горбеншлама? Я могу тоже поучаствовать в нем?

Хадсон отрывает глаза от своего телефона и бросает на меня пронзительный взгляд.

– В нем могут участвовать только пары, Грейс.

– Я считала… – Я хочу сказать, что считала нас парой, но тут до меня доходит смысл его слов, и я устремляю на него взгляд, ясно говорящий о том, что об этом мы поговорим позже.

Мэйси торопится объяснить:

– Тут речь идет о гигантских глиняных кружках пива и о том, какая из пар выпьет свою кружку первой. Проигравшие покупают пиво для всех – что отнюдь не дешево, поскольку эти кружки огромные, в самый раз для великанов. В Городе Великанов покупать спиртное можно с четырнадцати лет, и они очень серьезно относятся к распитию пива. – Она смотрит на меня с улыбкой.

– Вообще-то я не фанат пива, но держу пари, что мы с Иден опередим вас двоих, – предлагаю я, после чего Иден издает радостный крик и ударяет кулаком в мой кулак. Я бросаю на Хадсона лукавый взгляд, и он одними губами произносит:

– Туше.

Похоже, его плохое настроение прошло, и я чувствую, как у меня расслабляются плечи. Я готова признать, что мне очень нравится мериться интеллектом с Хадсоном. Когда мы спорим, я забываю про свое беспокойство, про свои проблемы и вообще про все. Наши споры бодрят меня. Но это не похоже на наш обычный спор. Ощущение такое, будто речь идет о чем-то большем, и вместо того чтобы избавить меня от панических атак, это рождает во мне страх.

– Ладно, – говорит Флинт, взяв тако со своей фирменной улыбкой. – Давайте сделаем это.

Глава 47. С такими врагами друзья не нужны

Мы занимаемся еще пару часов, но в конце концов нам всем надоедает делать школьные задания, и мы встаем.

На лице Хадсона отражается замешательство, и я его понимаю. Мы разговариваем слишком громко, суетимся.

Наверняка парню, который живет так уединенно, это кажется абсолютным хаосом. Но в его глазах и в чуть заметной улыбке есть нечто, говорящее мне, что это ему на пользу. Хадсон Вега перестал быть отшельником и обрел группу прикольных и верных друзей. И не важно, что когда-то мы были врагами. Теперь он часть группы, нравится ему это или нет.

Возможно, поэтому я и останавливаю Флинта и Луку, когда они начинают поднимать лиловые кресла, чтобы отнести их обратно в комнату отдыха.

– Оставьте их, – говорю я, улыбаясь Хадсону, который смотрит на меня широко раскрытыми глазами. – В следующие две недели у нас будет куча дел, так что мы наверняка будем часто приходить сюда.

– Верно подмечено, Новенькая, – говорит Флинт, подняв кулак, чтобы я ударила в него своим кулаком. – Я не успел даже метнуть один из всех этих дурацких топоров.

– Может, это и хорошо, – говорит ему Лука, подталкивая его к выходу. – Не хватало нам сегодня еще и топора в спине.

– Извини, но я вообще-то не промахиваюсь. – Флинт гримасничает.

– В самом деле? – Лука улыбается и одной рукой обнимает Флинта за талию. – Возможно, когда-нибудь ты продемонстрируешь мне свой талант.

Мекай фыркает, Мэйси хихикает, и они оба тоже идут к двери. Джексон молчит, но в глубине его глаз тоже мелькает веселье.

Во всяком случае, до тех пор, пока Мэйси не оглядывается и не спрашивает:

– Грейс, ты идешь?

Все смотрят на меня – в том числе Джексон и Хадсон, – и мои ладони потеют. Мне следовало бы сказать «да» и уйти вместе с остальными, но, по правде говоря, я хочу поговорить с Хадсоном. И выяснить, как понимать то, что произошло между нами, следует ли придавать этому значение или это было просто временное помрачение.

– Я, э-э, поднимусь через несколько минут. Мне надо перекинуться парой слов с Хадсоном.

– Значит, теперь вы так это называете? – бормочет Иден, идя мимо с рюкзаком на плече и широкой улыбкой.

Она сказала это тихо, так что остальные не слышали ее слов, но, глядя на них, я понимаю, что это не важно. Если бы мои друзья не считали, что что-то уже происходит, их бы наверняка убедил в этом алый румянец на моих щеках.

Я смотрю на Джексона, когда он подходит ближе, но его лицо, как это ни странно, выражает теплоту. Он наклоняется и шепчет мне на ухо:

– Все хорошо, Грейс, – и идет к лестнице. И мне хочется плакать при мысли о том, чего ему это стоило.

Я люблю Джексона, правда люблю. Он спас меня, когда я приехала сюда, вырвал меня из ледяной бездны депрессии и оцепенения, в которую я погрузилась, когда погибли мои родители. Я буду благодарна ему до конца моих дней. Он был моей первой любовью, а первая любовь никогда не забывается.

Но есть и Хадсон, который видит во мне нечто большее, чем слабую девушку с раненой душой, которой я была прежде. Он видит меня такой, какая я есть на самом деле и какой могу стать. Джексон хотел защищать меня, хотел заботиться обо мне, а Хадсон хочет помочь мне научиться заботиться о себе самой. И я знаю, если я отдамся этим чувствам, которые порождены узами нашего сопряжения и которые пронизывают мое тело целиком – и из этого ничего не выйдет…

Потерять Джексона было ужасно, но, если честно, в наших отношениях не все было гладко и до того, как узы нашего сопряжения разорвались. Дело было в различии между той мной, которую он полюбил, и той, какой я хотела стать. Мы не знали друг друга до того, как оказались сопряжены, и в глубине души я понимаю – отчасти я любила Джексона так сильно именно потому, что он так же крепко любил меня. Мы нуждались друг в друге. Мы оба страдали и заполнили внутреннюю пустоту, которую не могли заполнить никак иначе.

Но с Хадсоном все всегда будет по-другому. Он знает меня лучше, чем кто бы то ни было, лучше, чем я знаю себя сама. И хотя я не помню тех месяцев, когда мы были заперты вместе, за последние недели мы стали настоящими друзьями.

Это-то и пугает меня.

Когда Джексон расстался со мной, он покинул только часть меня, ту часть, которую знал. Ту единственную часть, которую я, девушка с израненной душой, позволила ему увидеть. Но что, если меня отвергнет Хадсон? Он покинет не просто какую-то часть меня – он отвергнет меня всю. И это… это будет куда более разрушительно. Это окончательно меня сокрушит.

Но после того, что было между Хадсоном и мной сегодня вечером… не знаю. Внезапно у меня возникает такое чувство, будто все эти попытки спрятать голову в песок, притвориться, будто ничего не происходит, могут повредить не только мне самой, но и Хадсону. Мне кажется, что если я не предприму чего-то быстро, то у нас с ним точно ничего не выйдет, и эта мысль пугает меня еще больше, чем принятие решения.

– Ты планируешь прятаться здесь всю ночь или тебе действительно есть что сказать? – говорит Хадсон, снова включив свой сарказм.

Глава 48. Честность – это самая неудобная политика

Ты что, шутишь, мать твою? Я тут беспокоюсь о том, как не разбить нас обоих вдребезги, а он бросается на меня с насмешками?

Мой страх вмиг испаряется, и теперь я просто взбешена. Он что, не понимает, как тяжело мне было сказать, что я хочу остаться с ним, и признать перед всеми то, что за этим стоит? И что же, он теперь собирается придираться к мне?

– Да, мне было что сказать, будь уверен. – Я расправляю плечи и смотрю ему прямо в глаза. – Но, по-моему, сейчас ты не достоин это услышать.

Я подбираю свой рюкзак, стараясь не обращать внимания на слезы, почему-то жгущие глаза.

– Дай мне знать, когда перестанешь включать говнюка, и, возможно, тогда мы сможем поговорить.

– Эй, перестань. – Я застываю, почувствовав его руку на моем плече. – Прости. Я был не прав.

– Да уж, – говорю я, пожав плечами, но не поворачиваюсь к нему. Мне нужно еще несколько секунд, чтобы удостовериться, что на моем лице больше нет следов этих дурацких слез. И мне неловко – из-за этих слез, из-за всей этой ситуации, из-за моей неспособности справиться с ней – так что сейчас я никак не могу оказаться с ним лицом к лицу. – Мне надо идти.

Я повожу плечом, сбрасываю его руку и иду к двери. Если я буду идти быстро и мне повезет, может быть, он даст мне просто…

А может, и нет. Я застываю, когда он преграждает мне путь. Я уставляюсь на одну из дыр на его слишком уж сексуальных джинсах и молюсь, чтобы земля разверзлась и поглотила меня целиком.

Я прошу не так уж много – пусть случится одно из этих землетрясений, которые вызывает Джексон, или пусть этот каменный пол взломает какой-нибудь живущий в снегу левиафан.

Но нет, мир сверхъестественных существ не желает идти мне навстречу, и рваные джинсы на ногах Хадсона не сдвигаются ни на дюйм. Как и парень, который их носит.

Еще бы. Это же Хадсон, а с ним мне всегда бывало нелегко. Наверное, не будь он таким, ситуация была бы иной. Будь он тряпкой, мне было бы куда легче уйти.

– Поговори со мной, Грейс, – говорит он. – Ты не можешь постоянно менять свои решения. Это нечестно по отношению к нам обоим.

– Что-что? – Я со злостью смотрю на него. – По-твоему, это я постоянно меняю решения? Я? – Я смеюсь, но в моем смехе нет ни капли веселья. – И это говорит парень, который то флиртует со мной у всех на глазах, то исчезает. Который то заявляет, что он обеими руками за жар, если тот исходит от меня, то объявляет нашим друзьям, что мы с ним не пара.

Я пихаю его в грудь, но он не сдвигается с места. Ох уж эти чертовы вампиры. Но я только начала.

– Я думала, мы собирались дать нашим отношениям шанс, но, похоже, ты не способен решить, чего ты хочешь. Ты хоть представляешь, как мне страшно? Однако, несмотря на мой страх, сам ты не можешь обвинить меня в таких вещах.

– Да, но, касаясь меня, ты всякий раз смотришь, как на это реагирует Джексон. – Его слова обрушиваются на меня, как бомба.

Я закатываю глаза.

– Разумеется, я смотрю, как реагирует Джексон. Потому что он в этом не виноват.

– Ты думаешь, я этого не знаю? Почему я, по-твоему, пошел за термосом с кровью? – Он судорожно стискивает зубы. – Я люблю моего брата так, как тебе и не снилось. Я умер ради него. Но я не стану умирать ради него снова, а ты, Грейс, делаешь со мной именно это – ты медленно убиваешь меня.

Он вздыхает и с досадой ерошит свои волосы, так что они встают дыбом. Это должно придать ему нелепый вид, но нет, он только начинает казаться мне… уязвимым. Возможно, он так же боится наших чувств, как и я сама.

Я набираю в грудь побольше воздуха и иду на риск.

– Хадсон, ты боишься?

Он так долго смотрит мне в глаза, что я начинаю думать, что он так ничего и не скажет. Но затем, словно не выдержав той тяжести, которую несет в себе ответ на мой вопрос, плюхается на ступеньку лестницы и кладет локти на колени. Хадсон говорит дрогнувшим голосом:

– Больше, чем ты можешь себе представить.

И тут я вижу их. Вижу его шрамы.

У этого бедного парня всегда отнимали всех, кого он любил. И теперь он ожидает, что то же самое случится и с его парой. И он готов отпустить меня без борьбы. Я это знаю. Если я скажу ему, что мне нужен Джексон, он пожертвует своим счастьем ради моего. И ради счастья Джексона.

Я сглатываю, понимая, что он должен знать – этого не будет. Вздохнув, я говорю:

– Джексон дал нам свое благословение, когда уходил.

Он поднимает брови.

– В самом деле?

– Да. – Я киваю. И поскольку он заслуживает того, чтобы знать и это, добавляю: – Я смотрю на Джексона, когда мы касаемся друг друга, только потому, что не хочу, чтобы мое счастье причинило ему боль.

Я смотрю, как смысл моих слов медленно доходит до него, как приподнимается один уголок его рта. И как к нему мигом возвращается вся прежняя самоуверенность.

– Значит, тебе нравится, когда я касаюсь тебя, да?

Я закатываю глаза.

– Решай сам, что ты хочешь услышать в моем ответе.

Он ухмыляется.

– Да ладно, что я могу поделать, если я такой душка.

– Это из-за уз сопряжения, дурачок, – подкалываю его я, но он вмиг делается серьезным.

– Ты правда так считаешь?

Я прикусываю губу.

– А как иначе?

Он на мгновение задумывается, затем встает и говорит:

– Мы можем действовать не спеша, Грейс. Можно начать с этого.

На моих глазах выступают слезы радости.

– Спасибо.

Он обнимает меня, его сильные руки обвивают мои плечи, прижимают мою голову к его груди, и я пытаюсь не обращать внимания на то, как хорошо он пахнет, когда находится так близко.

От него пахнет сандаловым деревом и теплым имбирем.

Амброй и открытым пламенем.

Безопасностью, шепчет голос глубоко внутри меня.

– Хочешь посмотреть оставшуюся часть фильма «Империя наносит ответный удар»? – спрашивает он.

– Очень хочу, – отвечаю я. Затем представляю себе нас двоих на его огромной чертовски сексуальной красной постели и добавляю: – На диване.

Он усмехается.

– Конечно.

Но когда он берет меня за руку и ведет к дивану, я невольно начинаю гадать, сможет ли неспешность снять напряжение… или, наоборот, только вызовет взрыв.

Глава 49. Слишком большой кусок

– Ну, и как? Как прошел твой вечер с Хадсоном? – спрашивает Мэйси, когда мы рано утром собираем вещи, чтобы отправиться в Город Великанов. – Поделись впечатлениями со своей кузиной, дай ей порадоваться за тебя.

Я складываю блузку и кладу ее в рюкзак.

– Ничего не было. Мы смотрели кино.

– Лежа на одеяле или под ним? – Она подмигивает мне, и я фыркаю.

– Сидя на диване, – уточняю я. Хотя мои щеки вспыхивают, когда я вспоминаю, как он прижимал меня к своему боку и его большая ладонь накрывала мою, лежащую на его мускулистом бедре. Верный своему слову, он не пытался заигрывать со мной. До самого конца фильма, когда мы затеяли спор на тему о том, почему принцесса Лея так и не смогла признаться, что любит Хана Соло, пока не стало слишком поздно. Только что мы просто расслабленно сидели и вдруг начали нападать друг на друга из-за вымышленного персонажа. Только что мы были просто друзьями, и вдруг мною овладело желание сорвать с него одежду и залезть в эту его сексуальную постель.

Но вместо этого я придумала себе какую-то отговорку и со всех ног поспешила в свою комнату, все еще слыша, как в моих ушах отдаются его последние насмешливые слова.

Я буду здесь, когда ты передумаешь.

Если я передумаю, парировала я.

И он засмеялся. Засмеялся. Вот мудак.

Я бежала не потому, что боялась, – вернее, не только потому, что боялась.

Я бежала потому, что, судя по тому пылу, с которым мы спорили, есть вероятность, что, сойдясь, мы спалим все вокруг.

Не знаю, готова ли я к такому.

– У тебя усталый вид, – говорит Мэйси нарочито бодро.

Что немудрено, если всю ночь ворочаться, думая о том, во что могут вылиться твои новые отношения.

– Под конец Хадсон сказал нечто такое, что мне не понравилось.

Я подхожу к гардеробу и достаю из него черную куртку, поскольку черный цвет как нельзя лучше соответствует мрачному расположению моего духа.

Но Мэйси уже тут как тут, она берет черную куртку у меня из рук и вешает ее обратно в гардероб.

– Не кисни, – говорит она. – Я целиком и полностью на стороне этого парня… пока он не обидит тебя. А если он это сделает, то только свистни, и я помогу тебе закопать его труп.

– Ну до этого дело не дошло. И я не кисну. – Это наглое вранье, но в последнее время я уже столько врала, что можно без проблем сделать это еще раз.

– А, ну да. Что, лучше сказать: «не накручивай себя»? Или «не изводись»? Какой глагол ты бы предпочла?

– Я предпочитаю говорить о пребывании в раздумьях, – отвечаю я и смеюсь, потому что рядом с Мэйси невозможно долго грустить. Даже когда сама она все еще немного грустит. – Я просто раздумываю о состоянии моих дел.

– А, ну давай раздумывай. Но делай это одетой в свой любимый цвет. – Она снимает с вешалки мой ярко-розовый пуховик и сует его мне. – Это поможет тебе почувствовать себя лучше.

Я смотрю то на нее, то на пуховик. И мне приходит в голову, что сейчас самое подходящее время для того, чтобы сказать ей, что ярко-розовый – это совершенно точно не мой любимый цвет. Но она улыбается, перспектива путешествия в Город Великанов радует ее, и она кажется сейчас счастливой, чего не бывало с тех самых пор, как погиб Зевьер. Если я скажу ей, что розовый цвет мне не по душе, это будет все равно, что ударить щенка просто ради того, чтобы услышать, как он скулит. Я не могу этого сделать.

К тому же этот дурацкий цвет начинает нравиться мне все больше и больше. Разумеется, пуховое одеяло – это явно чересчур, но пуховик не так уж плох.

– Сколько времени? – спрашиваю я, надевая пуховик, затем еще раз проверяю свой рюкзак, чтобы удостовериться, что у меня есть все, что мне может понадобиться. Наш план заключается в том, чтобы отправиться в путь сегодня утром и вернуться завтра вечером, но я хочу убедиться, что взяла с собой достаточно работы на тот случай, если мы останемся там до воскресенья.

Разумеется, большую часть времени мы будем искать Кузнеца и, надеюсь, беседовать с ним, когда найдем его, но все же. Как-никак у нас будет и свободное время, и я хочу воспользоваться им, чтобы закончить работу над моим заданием по мистической архитектуре и эссе по магической истории. Если мне повезет, Джексон будет в достаточно пристойном настроении, чтобы помогать мне, как он и предложил. А если нет, то, возможно, я смогу уговорить помочь мне кого-то из остальных моих друзей.

– Девять пятнадцать, – отвечает Мэйси, надевая свою куртку радужных цветов. Похоже, она решила перестать носить только черное, как делала все последнее время, и в ответ на мой довольный взгляд она пожимает плечами. – Думаю, мне хочется чувствовать себя хорошо, пока я тоже буду пребывать в раздумьях.

Теперь я улыбаюсь до ушей.

– По-моему, это чертовски хорошая идея.

Она кивает и шепчет:

– Мне это тоже кажется хорошей идеей.

– Знаешь, сегодня день рождения моей мамы, – говорю я Мэйси, пока мы идем по потайному ходу. Мы выбрали потайной ход, потому что нам ни к чему, чтобы наши новые и еще не обнаруженные враги пронюхали, что пару дней мы будем в отлучке. И уж точно ни к чему, чтобы один из них прознал, что Хадсон покинул пределы Кэтмира. Правда, Город Великанов находится под такой надежной магической защитой, что мы все уверены – даже если Сайрус узнает, что мы там, мы успеем отбыть до того, как он сможет отправить туда Стражу. Но все равно лучше перестраховаться и держать наше приключение в тайне.

– Ее день рождения? – У Мэйси округляются глаза. – О, Грейс, прости. Я не знала.

– Тебе не за что просить прощения, – отвечаю я, думая о моей свободомыслящей матери с ее любовью к цветам, поэзии и поеданию оладий в полночь. – Да, обычно мне бывает грустно думать о ней, но трудно грустить в ее день рождения. Он всегда был одним из моих любимых дней в году.

– В самом деле? – Похоже, Мэйси в восторге. – Почему?

– Мы с ней вдвоем прогуливали школу и проводили день вместе. Ты же знаешь, что она была учительницей в старшей школе, да?

– Нет, я забыла. – Она улыбается. – Наверное, она вечно поправляла тебя, если ты делала ошибки в речи, да?

Я смеюсь.

– Такого даже близко не было. Но она все время давала мне книги, а затем мы обсуждали их за бранчем в ее любимом ресторане. Он находился на воде, и в теплое время года мы потом гуляли по пляжу между скалами и наблюдали за тюленями, которые выплывали на берег, чтобы рожать детенышей и заботиться о них.

Глаза Мэйси округляются еще больше.

– Ух ты. Как здорово.

– Да, здорово. – Я улыбаюсь, вспоминая. – Один уик-энд в месяц мой отец работал, и именно тогда мы с мамой и ходили в ресторан на бранч и беседовали об очередной книге. Она выделяла в книгах свои любимые пассажи, чтобы их обсудить и выучить наизусть.

– Значит, поэтому ты всегда цитируешь что-то из литературы! А я-то гадала, в чем тут дело.

– Да, так оно и есть.

– Хадсону это наверняка по душе. Он тоже вечно цитирует какие-то книги.

Я смеюсь.

– Хадсон – единственный человек среди моих знакомых, кто читает больше, чем это делала моя мать.

– Ясен хрен. А если учесть, сколько времени он живет, то я уверена, что он прочел почти все.

– Не знаю, все или не все, но этот парень точно читал много.

Мы идем по тому участку потайного хода, где расклеены мои любимые стикеры, и я ухмыляюсь, когда мы проходим мимо того, на котором написано: «Прокляни патриархат», – и еще одного – с изображением хрустального шара, внутри которого красуется надпись: «Похоже, ты облажался». Я смотрю на них и смеюсь.

– Значит, вот что ты делала в день рождения своей матери? Ходила в ресторан и обсуждала книги?

– Да, с этого мы начинали. Потом мы шли по магазинам и покупали умопомрачительно дорогую одежду, чтобы себя побаловать. А затем возвращались домой, где готовили самый потрясающий торт. Моя мама великолепно готовила.

– Да, – соглашается Мэйси. – Она пекла изумительное печенье. Ты помнишь?

– Помню. Мы тогда устраивали пикники каждый день. – Я не вспоминала то лето уже несколько лет.

– Да, каждый день, – говорит она, смеясь. – Со всем этим печеньем, испеченным твоей мамой.

– Да. – Я закрываю глаза, и мне кажется, что я чувствую запах ее лимонного печенья. – И с чаем твоей мамы.

Улыбка сходит с лица кузины.

– Да.

– Прости, – говорю я, когда мы начинаем спускаться по лестнице на первый этаж. – Я не хотела…

– Все нормально. Моя мать и правда заваривала лучшие чаи. – Мэйси пожимает плечами. – Особенно каркаде.

– Это тот красный, да?

Она кивает.

Она принимает вид, как бы говорящий: «Посторонним вход воспрещен», и я больше не задаю ей вопросов о матери. Утрата мамы стала одним из худших событий моей жизни, но я не могу себе представить, что бы я почувствовала, если бы она просто ушла. Просто исчезла бы с лица земли после того, как девять лет была Матерью года.

Мне было всего девять лет, когда это произошло, но я помню, как психовал дядя Финн. Помню десятки поздних ночных телефонных разговоров между ним и моими родителями. Мой отец даже полетел на Аляску и провел там несколько недель, когда это случилось, чтобы помочь моему дяде беседовать с полицией. В конечном итоге они пришли к выводу, что это не убийство, что в один прекрасный день тетя Ровена просто решила не возвращаться домой. Но дядя Финн в это не верил.

Он искал ее много лет, но безрезультатно. Я представить себе не могу, каково было ему и Мэйси.

Я обнимаю кузину, когда мы идем к одному из выходов из замка. Она отвечает мне тем же и говорит, что я самая лучшая кузина на свете. Выйдя, мы оказываемся на медленно тающем снегу и видим Хадсона, Флинта, Луку, Иден, Джексона и Мекая, которые уже ждут нас.

– Наконец-то, – говорит Хадсон. Это первое слово, которое он сказал мне со вчерашнего вечера, и мне приходится сделать над собой усилие, чтобы удержаться от улыбки. Да, оно не очень-то вежливое, но это меня не напрягает. Хадсон есть Хадсон, и я уверена, что минувшей ночью он спал так же плохо, как и я сама.

– Если хочешь, можешь добираться туда сам, – говорит Мэйси и бросает на него раздраженный взгляд, затем идет к краю леса, открывает сумку со своими магическими принадлежностями и достает свою волшебную палочку.

Хадсон смотрит на меня, как бы говоря: «о чем это она?», но я только пожимаю плечами и принимаю самый невинный вид. Ему ни к чему знать, что я думала о нем.

Все отступают назад, и Мэйси ставит на землю восемь свечей на равном расстоянии друг от друга так, чтобы они образовали круг.

– Гвен помогла мне создать портал, достаточно большой, чтобы через него могли пройти мы все разом, поскольку она уже бывала в Городе Великанов. Эти свечи помогут сохранить портал открытым для нас и сделают поправку на вращение Земли.

Мэйси вместе с Гвен всю неделю практиковалась в создании порталов, и я испытываю гордость, когда у нее все получается с первой попытки. Только что мы стояли в поле, на котором среди тающего снега виднелись участки бурой травы, и вот мы уже скользим сквозь толщу земли, и стены портала пролетают мимо с такой быстротой, словно мы находимся внутри сверкающего калейдоскопа.

Я протягиваю руку, и мои пальцы скользят сквозь разноцветные огни, потому что портал Мэйси, конечно же, переливается, как радуга. Я поворачиваюсь, чтобы разделить восторг с Хадсоном, но на его лице уже играет широкая улыбка. Он тоже понимает, насколько это неповторимо.

Очень скоро радуги исчезают, и вот мы уже стоим посреди леса, состоящего из огромных деревьев, и видим, как между ветвей льется солнечный свет.

То есть стоят все остальные, а сама я приземлилась на колени на покрывающий землю мох, потому что я все никак не могу научиться приземляться на ноги.

Хадсон помогает мне встать, а Мэйси улыбается всем.

– Круто, правда?

– Да, круто, – подтверждает Хадсон. – Ты говорила, что это будет легко.

– Возможно, это и впрямь было легко, – говорит она ему, все еще немного раздраженная после нашего разговора.

– Что ж, тогда это просто говорит о том, что ты невероятно крута, не так ли? – отвечает он. И она тает, потому что Хадсон может быть чертовски очаровательным, когда хочет.

Тем временем мы, все прочие, оглядываемся по сторонам. И понимаем, что каким бы классным ни был этот портал, перед нами по-прежнему стоит проблема.

Потому что тут нет никакого города – ни Города Великанов, ни какого-либо другого.

Глава 50. Магия земли

– Ну так как? – с широкой улыбкой говорит Флинт, обращаясь к Мэйси. – Ты уловила какие-нибудь сигналы, исходящие от земли?

– Я же не сейсмограф, – отвечает она, закатив глаза. – Я не могу просто брать и улавливать сигналы земли в радиусе нескольких сотен миль.

– Разве не таков был твой план? – спрашивает Лука, обвив рукой талию Флинта.

– План состоит в том, чтобы подключиться к магии земли, с помощью которой они прячут себя и свой город, – отвечает она, роясь сначала в поясной сумке, затем в рюкзаке. – Что я и собираюсь сделать.

– Как мы можем тебе помочь? – спрашивает Иден, подойдя к Мэйси со спины.

– Просто не путайтесь под ногами, – отвечает моя кузина, оборачиваясь с улыбкой. – Я знаю, это идет вразрез с твоими представлениями о превосходстве драконов, но это один из тех случаев, когда самую трудную работу должны выполнять ведьмы. – Она сгибает и разгибает пальцы, как будто готовится к спортивной тренировке.

– Может, ты поможешь ей, Грейс? – говорит Хадсон, и все взоры обращаются ко мне.

– Мне казалось, что это дело ведьм, – отвечаю я, почувствовав себя не в своей тарелке. – Как тут может помочь горгулья?

– Горгулий лечит именно магия земли. Так что тебе, вероятно, она близка.

Тьфу. Мне тошно даже думать о том, как Хадсон похоронил меня заживо, чтобы спасти мне жизнь. Я знаю, что он должен был это сделать, но это все равно одна из самых ужасных вещей, которые когда-либо происходили со мной. А может, и самая ужасная, причем в это число входит и неудачная попытка Лии принести меня в жертву. Мне много раз хотелось спросить его, откуда ему стало известно, что это может спасти меня, но я знаю: если я задам ему этот вопрос, это спровоцирует паническую атаку. А их у меня в последнее время и так достаточно, так что напрашиваться на еще одну я не хочу. Но в этом-то и суть, не так ли? Я опускаю голову и вздыхаю, потому что, как бы мне ни хотелось это отрицать, Хадсон прав. Мне необходимо научиться справляться с конфликтами. И, думаю, начать надо прямо сейчас.

Я поворачиваюсь к Хадсону, но оказывается, что там, где он только что стоял, его уже нет. Он подошел ближе, и, когда наши взгляды встречаются, я вижу в его ярко-голубых глазах то ободрение, в котором я сейчас так нуждаюсь. Он хочет, чтобы я задала ему вопрос о том, как он узнал, ему необходимо, чтобы я достаточно доверяла ему для того, чтобы преодолеть себя.

И он прав, я это знаю. Я уже несколько недель хочу узнать ответ на этот вопрос – так неужели я позволю какому-то там страху помешать мне узнать побольше о моей горгулье? И о себе самой?

Я делаю глубокий вдох и медленный выдох. И спрашиваю:

– Итак… как ты узнал, что, закопав меня в землю, ты спасешь меня?

На его лице появляется такая сияющая улыбка, что ее бы хватило, чтобы осветить весь этот лес.

– Я вспомнил, что читал в одной из библиотечных книг, что горгульи невосприимчивы ко всем видам магии стихий – к магии земли, воздуха, огня и воды. Нам уже было известно, что ты можешь управлять водой и направлять магическую силу, так что я пришел к выводу, что горгульи не столько невосприимчивы к магии, сколько обладают способностью менять ее направление, то есть как направлять ее от себя, так и внутрь себя. А раз так, решил я, то ты можешь управлять ею. Ты управляла водой, так почему бы тебе не быть способной управлять и другими стихиями?

Я ожидаю, что мое сердце начнет бешено колотиться, что из моих легких выйдет весь воздух от этого напоминания о том, как я была похоронена заживо, но этого не происходит. Вместо этого я думаю только о том, что мне надо выяснить, что еще я могу делать.

– Но как ты перешел от представления о магии стихий вообще к мысли о том, что магия земли может излечить меня?

Он поднимает бровь и расплывается в самодовольной улыбке.

– На эту мысль меня, разумеется, натолкнул Неубиваемый Зверь.

Мэйси прислоняется к дереву.

– А он тут при чем?

– Он был огромен, вы помните? – Хадсон смотрит на нее, затем опять на меня. – У него был такой вид, будто последние столетия он ел на завтрак валуны.

– И что из этого следует? – спрашивает Флинт, которому все это, похоже, так же интересно, как и мне.

Хадсон подмигивает мне.

– Детка, если к тебе то и дело являются люди с целью убить тебя, а ты не можешь никуда убежать, но можешь использовать магию земли, то что ты будешь делать?

Мои глаза широко раскрываются, и не только потому, что он назвал меня деткой, хотя это и заставило мое сердце трепетать.

– Я бы постаралась сделаться как можно больше и как можно круче.

Он кивает.

– И пользовалась бы магией земли, чтобы лечить свое каменное тело, не так ли? Иначе как горгулья, заточенная в каменной пещере, может быть неубиваемой?

Мекай присвистывает.

– Ого, оказывается, горгульи в сто раз круче, чем мы думали.

– Не в сто, а в тысячу раз, – поправляет его Мэйси. – Ничего себе. – Теперь она улыбается еще шире, чем Хадсон.

Вот именно – ничего себе. Потому что, пока я слушала объяснение Хадсона, до меня дошло еще кое-что. Этот парень, этот потрясный парень знал, что я боюсь задавать вопросы, боюсь узнать нечто такое, чего не смогу выдержать. И сделал это ради меня, чтобы иметь наготове ответ, когда я буду готова задать вопрос.

Я подхожу к нему, и мне нет дела до вопроса об уместности или неуместности публичного проявления чувств. Мне нет дела до того, что об этом подумает Мекай, Лука или даже Джексон. Сейчас я думаю только о Хадсоне, когда обнимаю его и крепко прижимаю к себе.

Одну секунду он колеблется, похоже, он удивлен, но затем его руки обиваются вокруг моей талии, и он обнимает меня тоже. Он прижимается щекой к моей голове, и я закрываю глаза и вдыхаю его запах – ароматы сандалового дерева и имбиря. Это как возвращение домой.

Я не знаю, как долго мы стоим обнявшись, но достаточно долго для того, чтобы остальные отошли, чтобы дать нам уединиться. Наконец он шепчет:

– С тобой все в порядке?

Я думаю обо всех тех вещах, которые могла бы сказать в ответ обо всем, что я сейчас чувствую. О том, как он заставил меня начать задавать вопросы, но при этом дал мне время на то, чтобы решиться их задать. О том, что он знал, что в конце концов я решусь это сделать. Значит, он ждал меня. Как ждет и теперь.

В конечном итоге я говорю то единственное, что могу сказать:

– Спасибо.

Он снова прижимает меня к своей теплой груди, и я понимаю, что он слышал все, что я не сказала. Ведь с ним так бывает всегда.

Через какое-то время он целует меня в макушку и, отстранившись, говорит:

– Не то чтобы мне не нравилось держать тебя в объятиях, но, если я не ошибаюсь, твоя кузина собирается сделать что-то чертовски крутое. Или изувечить нас всех.

Я отстраняюсь и смотрю туда, куда смотрит он… и у меня округляются глаза. Моя кузина держит в руках четыре невероятно больших атаме и подкидывает их, как будто собирается бросить…

– О боже!

Глава 51. На голову выше остальных

Я потрясенно ахаю, когда она бросает все четыре клинка в воздух.

Мы все задираем головы, готовые уклониться, но вместо того, чтобы пронзить кого-то из нас, они образуют в воздухе крест.

Мы с Хадсоном выходим на открытое пространство и в изумлении смотрим на них.

Мы ждем чего-то, но они просто парят, их рукоятки смотрят внутрь, клинки вовне, указывая, видимо, на север, юг, запад и восток.

– Это что же, они так и не упадут? – громко шепчет Флинт, когда проходит одна минута, две, а атаме продолжают парить.

– Тише, – говорит Мэйси и, подняв свою волшебную палочку над головой, начинает описывать ей круги. – Гвен говорит, что великаны постоянно меняют место расположения входа в свой город и что он защищен заклятиями, чтобы на него не смогли наткнуться туристы, бродящие по лесам. Дайте мне минуту, и я определю, куда нужно идти.

Проходит несколько секунд, и атаме тоже начинают описывать круги, летая над нашими головами все быстрее и быстрее, пока их становится почти невозможно отличить друг от друга. Потом один из них внезапно начинает светиться так ярко, словно он охвачен огнем.

Чем ярче он светится, тем движения Мэйси становятся быстрее и резче, пока остальные три ритуальных ножа не падают камнем на землю. Мы все вскрикиваем.

Не успеваем мы осознать, что произошло, как четвертый атаме – тот, что светится так ярко, что теперь на него трудно смотреть, – начинает лететь на юг, в сторону огромной рощи.

– Идем! – радостно кричит Мэйси.

Я все еще ошеломлена – как-никак в меня только что едва не вонзился один из этих ножей, – но тут же беру себя в руки. Ведь за этим мы сюда и явились, разве нет?

Остальные уже мчатся вслед за Мэйси, и я присоединяюсь к ним, а за мной и Хадсон. Я улыбаюсь ему – а затем нарочно толкаю его плечом. А поскольку он вампир и такие толчки ему нипочем, я превращаю свое плечо в камень.

Он невозмутимо смотрит на меня и немного прибавляет скорость. Я ухмыляюсь – Хадсон никогда не ударит меня, даже в шутку, но он всегда готов бросить мне вызов.

Хорошо, что мне это нравится.

Я тоже прибавляю скорость, чтобы не отстать от него, и мы мчимся по лесу, пробираясь сквозь чащи, перескакивая через ручьи и узкие овраги.

Я слышу, как впереди несутся Мэйси и Иден, за ними наши парни. Ближе всего от нас бежит Флинт, вопя во все горло, и лес уже кажется немного волшебным даже без присутствия великанов.

Мы перепрыгиваем еще через один ручей, по берегам которого скачут лягушки, когда Хадсон обходит меня справа и начинает обгонять. Полная решимости не дать ему взять верх, я использую свою магическую силу, чтобы собрать воду и направить гигантский водяной шар ему в лицо – вместе с парочкой лягушек.

На его лице отражается такое потрясение, что я смеюсь, затем пользуюсь крохотным преимуществом, которое дало мне его замешательство, и со всех ног бегу к ближайшей роще.

Он быстро догоняет меня – что нисколько меня не удивляет, – но, когда он несется вправо, я мчусь влево. Он рычит, а я смеюсь.

Мне хватает ума понять, что рано или поздно он догонит меня, поэтому я берусь за платиновую нить внутри себя, у меня вырастают крылья, и я взлетаю и оказываюсь над ним.

Отсюда я вижу и остальных, и они все так же мчатся за летящим атаме. Ритуальный нож движется быстро, впереди теперь бегут Джексон и Мекай, а Иден и Мэйси могут немного отстать, не опасаясь потерять нож из виду. Я лечу высоко, но теперь лес стал гуще, так что мне приходится подняться выше, чтобы видеть местность, лежащую впереди, и не налетать на ветки.

Но тут Хадсон подпрыгивает и хватает меня.

Я взвизгиваю, когда его руки обхватывают меня, но он только смеется и шепчет:

– Попалась.

Я тоже начинаю смеяться, но смех застревает у меня в горле, потому что то, что началось как прикол, превратилось во что-то совершенно иное.

Из-за моих крыльев он не мог схватить меня сзади, так что мы оказались лицом к лицу, его губы находятся всего в нескольких дюймах от моих, его тело прижато к моему. Здорово, когда он обнимает меня вот так, тем более что по его лицу я вижу, что ему это нравится не меньше, чем мне самой.

А когда он немного меняет положение рук – так, что мне начинает казаться, что он не просто держится за меня, а обнимает меня, – меня обдает жаром, сердце начинает биться втрое быстрее, и из легких выходит весь воздух.

Может, и мне обнять его, обхватить ногами его бедра? Но тут я вспоминаю, где мы находимся… и кто находится прямо под нами.

Он улыбается и шепчет:

– Встретимся на земле.

И, отпустив меня, летит между деревьями к земле.

Я задерживаю дыхание до тех пор, пока он благополучно не приземляется и не начинает бежать, петляя между стволами деревьев. Я начинаю снижаться, планируя приземлиться перед ним, чтобы мы снова могли бежать вместе, но тут поднимаю глаза, окидываю взглядом местность, и все во мне замирает от восхищения.

Куда ни глянь, везде только деревья – роскошные, зеленые, великолепные. Это один из самых красивых пейзажей, которые я когда-либо видела.

Я всегда считала, что нет ничего прекраснее океана – когда растешь на чудесных пляжах Сан-Диего, в этом нет ничего удивительного. Однако от этого вида захватывает дух, прямо как от гор Аляски, но и совершенно иначе.

Я делаю штопор, затем несколько мертвых петель, наслаждаясь видом и тем, что не мерзну – чего со мной не бывало уже целую вечность.

Внизу до самого горизонта тянется яркая зелень – мох, подлесок, высоченные сосны и секвойи, которые стоят здесь уже несколько сотен лет. Мы находимся не так уже далеко от побережья, так что справа я вижу Тихий океан, и это делает картину сюрреалистичной.

Секвойи, океан и большое солнце, сияющее так ярко, – после отрицательных температур последних месяцев моей жизни это кажется настоящим раем. Тут все еще холодно, но не так, как на Аляске зимой. И я впервые за долгое-долгое время чувствую себя как дома.

Понятно, почему великаны выбрали именно этот край. Думаю, будь у меня такая возможность, я бы тоже поселилась именно здесь.

Но я не могу оставаться здесь, наверху, вечно, каким бы прекрасным ни был открывающийся отсюда вид. Нам надо столько всего сделать, а в нашем распоряжении только пара дней.

Я приземляюсь рядом с Хадсоном, и он улыбается.

– Долго же ты ждала.

– Ты видел, какой там открывается вид? – спрашиваю я. – Это потрясающе.

– Да, – тихо соглашается он. – Это потрясающе.

В его голосе слышится нечто такое, что мне становится ясно – он говорит отнюдь не о виде, и во мне опять поднимается буря чувств. Но вместо того чтобы попытаться разобраться в них, я прибавляю скорость, поскольку сейчас не время и не место копаться в себе. И упиваюсь близостью Хадсона, который по-прежнему бежит рядом.

Я начинаю думать, что мы будем бежать вечно, что совсем мне не улыбается, как бы хорош ни был вид, но тут Джексон, бегущий впереди, что-то кричит нам.

Я не могу расслышать его слов, но это явно что-то срочное. Мы все увеличиваем скорость и видим, как атаме вонзается в ствол дерева, которое кажется мне самым большим деревом на земле.

Глава 52. Прадерево

Прямо перед нами находится самая прекрасная роща секвой, которую я когда-либо видела, а видела я немало, ведь мои родители возили меня в заповедник Мюирский лес, когда мы ездили на отдых в Северную Калифорнию, где я стала фанаткой тамошних секвой. Из десяти дней половину мы провели, гуляя по лесам из гигантских секвой и красных деревьев, потому что я все никак не могла налюбоваться на них.

Те деревья, которые стоят сейчас перед нами, прекрасны, безупречны. Много лет назад в Мюирском лесу я чувствовала магию тамошних секвой. Помню, я стояла среди этих величественных деревьев и кружилась, кружилась, хихикая от радости, и мои раскинутые руки касались разноцветных цветов. Я не хотела оттуда уезжать и просила родителей сделать так, чтобы мы остались там навсегда.

Они, разумеется, отказали мне – оба они работали в Сан-Диего, и именно там была вся наша жизнь, – и я до сих пор помню свое горькое разочарование. Помню, как не могла понять, почему они не хотят чувствовать эту магию каждый день, каждую секунду.

Но то, что я чувствовала тогда, не идет ни в какое сравнение с тем, что я чувствую, стоя здесь.

Я подхожу к гигантскому дереву, вытаскиваю из него клинок атаме и, честное слово, слышу, как оно стонет. Я отдаю нож Мэйси, затем подаюсь вперед и прикладываю ладони к массивному стволу. Прижимаюсь щекой к его шершавой коре, закрываю глаза и ощущаю мягкую землю под ногами. Я впитываю в себя ее магию и через руки отдаю ее дереву.

И тут же чувствую, как магия дерева пронизывает мое тело и через ноги уходит обратно, в землю вокруг меня. Это петля энергии, бесконечная петля природы, и я есть часть ее, я дышу вместе с ней и смиряюсь перед ней.

Через несколько мгновений я отхожу от дерева и снова поворачиваюсь к моим друзьям. Нам надо найти вход в Город Великанов.

Но все они смотрят на меня разинув рты и изумленно раскрыв глаза. Даже у Джексона ошарашенный вид.

– Что… – спрашиваю я и тут вижу – вокруг меня цветут цветы, хотя минуту назад их тут не было. Они высоки, их головки огромны и окрашены во все цвета, какие только можно себе представить.

А на стволе гигантской секвойи больше нет надреза там, где в нее вонзился атаме.

Хадсон подходит ко мне, срывает ярко-голубой цветок, переломив его стебель дюймах в трех от головки, и заправляет его мне за ухо.

– Ты удивительная.

Я опускаю голову, чувствуя, как пылают мои щеки, но тут Флинт удивленно вскрикивает, и я поднимаю на него глаза.

Теперь уже и я сама изумленно раскрываю рот и глаза, ибо нашим взорам наконец открылся Город Великанов.

Глава 53. Яркие огни, большой город

Я несколько раз моргаю, чтобы удостовериться, что это не обман зрения.

Потому что стена толстенных секвой исчезла – как будто это был всего-навсего волшебный занавес, скрывавший то, что лежит за ним. И то, что я вижу теперь… не поддается описанию. Я не знаю, на что смотреть, мой взор скользит от постройки к постройке, одни находятся высоко на деревьях, другие почти скрыты между громадных стволов, и вокруг них полно великанов.

Прямо перед нами у подножия первой секвойи притулилось сооружение, похожее на караульню, в которой могла бы поместиться пара великанов.

А за караульней взору открывается еще более удивительное зрелище – оживленный город, полный великанов, которые продолжают как ни в чем не бывало заниматься своими делами, даже не подозревая, что мы существуем и смотрим на них.

– Невероятно, – шепчет Лука, подойдя поближе, чтобы лучше видеть происходящее.

– Да, совершенно невероятно, – вторит ему Мэйси. – О боже, там стоит еще одно здание, – верещит она. – Оно огромно, но его трудно разглядеть из-за его вида. Это…

– Это действие магии, – договариваю я, обойдя Флинта и Джексона, чтобы рассмотреть его получше. – Ничего себе. Оно и вправду огромно.

Здание, о котором она говорит, спрятано между тремя особенно громадными секвойями, так что они закрывают его. Ширина каждого ствола приближается к тридцати футам, и я даже представить себе не могу, насколько они высоки, потому что, глядя вверх, я вижу только кроны, но не верхушки.

Здание из отполированного дерева возвышается, наверное, футов на пятьдесят, но окружающие его деревья намного, намного выше, так что оно кажется не таким уж большим.

– Потрясающе, – замечает Мэйси, когда мы подходим ближе. – Как вообще можно спроектировать здание, чтобы оно выглядело вот так?

– По-моему, оно довольно простое, – говорит Флинт.

– Простое? Ты шутишь? – удивляюсь я. – Оно великолепно.

– Ладно, ладно. – Он пожимает плечами, как бы говоря: «Пусть каждый остается при своем мнении», но тут до меня доходит, что он смотрит не на те деревья, на которые глядим мы с Мэйси. Его взгляд устремлен на что-то, находящееся в нескольких футах слева от нас – что сбивает с толку, поскольку там ничего нет.

– По-моему, оно не так уж и велико, – соглашается с ним Иден. – Оно симпатичное, но…

– Погодите. Это же совершенно другое здание! – восклицаю я, подойдя к ним и наконец-то разглядев ту постройку, о которой они говорят.

Они правы – она простая… и не такая уж большая. Этакий кукольный домик, полностью окруженный гигантскими деревьями. Они намного тоньше – и явно моложе, – чем те, на которые я смотрела прежде, но крошечное здание смотрится среди них хорошо.

Я подхожу еще ближе, чтобы рассмотреть его получше, затем поворачиваюсь, чтобы сказать что-то Мэйси, после чего обнаруживаю, что здание, на которое мы с ней только что смотрели, исчезло без следа.

– О боже. – Я знаю, в чем тут дело. – Его не видно.

Флинт недоуменно смотрит на меня.

– Как не видно? Очень даже видно. Оно вон там.

– Нет! – Я хватаю его за руку и тащу туда, где стоит Мэйси. И машу остальным, чтобы к нам подошли и они.

– Черт возьми! – восклицает Флинт. – Откуда взялась эта постройка?

– О чем ты? – спрашивает Мэйси. – Она же была тут всегда.

– Нет, – начинает Джексон. – Ее не было…

– Да, – взволнованно перебиваю его я. – Она тут была.

Я оглядываюсь по сторонам, пытаясь рассмотреть другие здания, но с того места, где стою я, они не видны. Вот только великаны куда-то входят и откуда-то выходят, так что здания точно находятся где-то здесь, спрятанные между деревьями, как и эти два.

– Я слышала о таком, – говорю я. – Когда собиралась поступить в Калифорнийский университет в Санта-Крус. – У меня сейчас такое чувство, будто это было давным-давно, а не несколько месяцев назад. – Когда мы ездили туда, там много говорили об архитектуре и о том, что весь кампус спроектирован таким образом, что одновременно можно видеть только два здания: так придумали сделать, чтобы не портить пейзаж. Там тоже растут секвойи.

Правда, их архитектура была куда проще, чем у этих затейливых построек, но принципы, лежащие в основе того и другого, одинаковы. Я тогда влюбилась в их кампус, а теперь точно так же влюбилась в Город Великанов.

– Это какое-то извращение, – говорит Лука, ходя взад-вперед. – Как вы думаете, так выглядит весь город?

– Бьюсь об заклад, что да, – отвечает Хадсон, пройдя немного вправо и показывая на третью постройку, которую мы не заметили. Это магазин сладостей, если судить по изображению разноцветных мармеладок на крыше. – Все здесь слишком затейливо устроено, чтобы можно было списать это на случайность.

– Да, – соглашаюсь я, задрав голову в попытке разглядеть верхушки ближайших деревьев.

– Вот откуда пошла та сказка, – говорит Хадсон, положив ладонь на мою поясницу и тоже глядя вверх.

– Да, ты прав. Дело не в бобовых стеблях, а в секвойях.

Он ухмыляется.

– Точно.

– Погоди. – Я подозрительно щурюсь. – Ты же сказал, что не знаешь эту сказку, когда я упомянула ее в моей комнате.

Он смотрит мне в глаза, затем отводит взгляд.

– Я потом нашел ее в Интернете.

– В самом деле?

Он пожимает плечами.

– Мне показалось, что для тебя это важно.

– Не то чтобы важно, просто… – Я вздыхаю и оставляю эту тему. Потому что мне хочется сказать, что его родители засранцы. Неправильно, что он никогда не слышал сказку «Джек и бобовый стебель» из-за того, что его родители, эти говнюки, похоже, никогда не читали ему сказок на ночь. Наставники хороши для развития ума, но не для всего остального.

Поскольку Сайрус то и дело пытался заставить его пустить в ход его силу, чтобы уничтожить своих врагов, а Далила игнорировала его, детство Хадсона было сущим кошмаром. Но он никогда не использует это в качестве оправдания. Он вообще об этом не говорит, если я не задаю ему прямой вопрос. Но он подумал, что эта сказка имеет для меня значение, и потратил время на то, чтобы прочитать ее.

Я не знаю, как мне надо на это реагировать, и поэтому, подавшись к нему, сплетаю мои пальцы с его пальцами и шепчу:

– Спасибо.

Поначалу это удивляет его, и мне кажется, что сейчас он высвободит руку, но потом он вздыхает, и я чувствую, как его тело медленно расслабляется.

– Не за что, – отвечает он, опять заговорив с выраженным британском акцентом. – Теперь остается выяснить, почему в сказку добавили эти чертовы бобы.

– Есть только один способ это узнать, – со смехом говорю я.

Он приподнимает бровь.

– И какой же?

Я оглядываю друзей, которые, похоже, так же восхищены этим городом, как и я сама.

– Надо кого-то спросить, – отвечаю я и, таща его за руку, направляюсь прямо к караульне.

Глава 54. Тук-тук, кто там?

– Я думала, они не могут нас видеть, – говорит Иден, идя за мной.

– Непонятно, как такое может быть. Невозможно, что мы можем видеть их, а они нас нет, – замечает Флинт, и я не могу с ним не согласиться.

Мы приближаемся к караульне осторожно не потому, что боимся, а потому, что не хотим напугать караульных.

Вот только когда мы подходим к ее окну, становится ясно, что им отлично известно, что мы тут, хотя прежде они и не давали нам об этом знать. Это видно по огромной рогатке в руках одного из них, которую он нацелил прямо на нас, зарядив ее камнем, больше похожим на валун. И по сабле, которую достал второй караульный.

– Вы кто? – спрашивает первый из них таким громовым голосом, что земля вокруг нас дрожит.

Он намного выше (футов на пять мистера Дэймасена – они оба намного выше), и у него окладистая темно-русая борода, широкая мощная грудь, укрытая черной форменной рубашкой, и самые подозрительные голубые глаза, которые мне когда-либо доводилось видеть – а я об этом кое-что знаю, ведь я сопряжена с Хадсоном Вегой, для которого подозрительность – вторая натура.

– Какое дело привело вас в Поднебесье? – спрашивает второй караульный, который немного ниже первого, но все равно возвышается надо мной на добрых шесть футов.

Он выглядит моложе своего товарища, хотя я не могу понять, так ли это на самом деле или он только кажется моложе, потому что у него нет бороды на пол-лица. Глаза его имеют такой же странный золотистый цвет, как и у мистера Дэймасена, но русые волосы собраны в пучок, а предплечья под закатанными рукавами форменной рубашки покрыты татуировками.

Вид у него не менее устрашающий, чем у первого, благодаря огромной сабле в руке.

– Поднебесье? – спрашиваю я. – Так называется ваш город?

Он грозно прищуривает глаза.

– Назовите цель вашего визита или идите себе дальше.

– Мы здесь не по официальному делу…

– Тогда возвращайтесь в лес, – говорит Темнобородый страж. – Нам тут ни к чему заплутавшие лилипуты, даже если у них есть капля магической силы.

У меня округляются глаза, когда он упоминает крошечный заносчивый народец из «Путешествий Гулливера».

– Вы знаете, кто мы? – спрашивает Иден с таким же подозрительным видом, как у этих великанов.

– Еще бы, я же вас чую, – говорит русоволосый караульный. – Идите своей дорогой, пока мы не вызвали службу борьбы с вредителями, чтобы они истребили вас.

Хорошо, может быть, пытаться поговорить с ними, не имея легенды – это не очень умно, но, говоря по справедливости, какую легенду мы могли бы придумать?

Мы заблудились и благодаря нашей магической силе по чистой случайности наткнулись на ваш город?

Мы хотим поселиться здесь?

Мы провалились в кроличью нору с четырьмя вампирами, двумя драконами, ведьмой и горгульей? Это звучит как начало на редкость неудачной шутки.

– Мы пробудем тут недолго, – мило говорит Мэйси. – Мы ищем кое-кого и надеялись, что кто-то из вас, возможно, сможет нам помочь.

– Вы хотите найти кого-то из наших? Из великанов? – спрашивает Темнобородый. – Что-то мне так не кажется. Идите себе, идите своей дорогой, или я заставлю вас уйти.

Я чувствую, как стоящий рядом со мной Флинт напрягается, как Джексон перекатывается с носков на пятки, и опасаюсь, как бы вся наша затея не накрылась медным тазом. И тогда у нас не останется никакой зацепки.

Видимо, Хадсон думает о том же, потому что он выходит вперед, встает перед Джексоном и Флинтом и говорит:

– Вообще-то мы стараемся не привлекать к себе внимания, раз уж мы путешествуем такой маленькой группой, но среди нас есть представители Круга. – Он показывает на Флинта, Джексона и меня. – Четверо из нас являются членами правящих семей, и мы надеялись засвидетельствовать свое почтение Колоссору и Колоссе, пока будем находиться в ваших краях.

– Мы не планировали этот визит, – поспешно вставляю я. – Но, оказавшись на вашей границе, мы сочли, что было бы неполитично не задержаться и не засвидетельствовать наше почтение вашей правящей семье.

Мекай давится, услышав, как я говорю «неполитично» – и да, я признаю, что это слово устарело и звучит немного экстравагантно – но ведь в этих ребятах экстравагантно абсолютно все. Мне кажется, что надо продолжать в том же духе. А если я не права, то… они в любом случае были настроены не впускать нас в город, так что какой в этом вред?

Оба великана по-прежнему смотрят на нас с подозрением, но теперь на их лицах написано еще и беспокойство – похоже, они опасаются, как бы чего не вышло, если они не впустят в город членов правящих семей сверхъестественного мира, предварительно не посоветовавшись с кем-то из чиновников.

Это что-то новенькое – Хадсон использует свою и Джексона принадлежность к королевской семье, чтобы, проникнув в Город Великанов, в конечном счете свергнуть короля вампиров, – но кто я такая, чтобы судить? На войне все средства хороши.

К тому же мы ведь не лжем. Мы не выдаем себя за других и не желаем зла ни великанам, ни кому-то еще… ну кроме Сайруса.

И, возможно, этого мудака Коула. Я не прочь немного потрепать его.

Спросив, как нас зовут, Русоволосый приказывает нам подождать и вместе с Темнобородым отходит в дальнюю часть караульни, чтобы решить, что делать. Смех, да и только: они пытаются говорить шепотом, но их шепот так громок, что мы слышим все – включая их намерение в случае чего бросить нас в каменный мешок.

Я понятия не имею, что такое каменный мешок, но, видя злорадство на их лицах, я невольно думаю, что это что-то вроде темницы. Что очень далеко от моих надежд.

Если честно, я вообще не ожидала увидеть здесь караульню. Не могу сказать точно, о чем именно я думала, но знаю одно – я полагала, что мы будем убеждать людей поговорить с нами, а не пытаться избежать попадания в темницу – извините, в каменный мешок.

Мы ждем, пока они звонят, разговаривают друг с другом, снова звонят. Остальные начинают проявлять нетерпение – что не удивляет меня, ведь, поучившись в Кэтмире, я узнала, что драконы сначала изрыгают огонь и только потом задают вопросы.

Но даже Мекай, Лука и Мэйси, похоже, подумывают о том, чтобы просто попытаться прорваться, а Джексон, кажется, готов стереть с лица земли весь этот город при первых же признаках угрозы. Только Хадсон и я сохраняем невозмутимость.

Наконец караульные возвращаются, и лица у них недовольные, хотя я не понимаю, что мы сделали, чтобы вызвать их недовольство – если не считать самого факта нашего существования. Но я не стану расспрашивать их, что к чему.

– Мы не смогли связаться с Колоссором или Колоссой, – хмуро говорит Темнобородый, – а их советники не готовы впустить в город неизвестное сверхъестественное существо без их разрешения.

– Неизвестное сверхъестественное существо? – переспрашивает Хадсон. – Но мы ведь уже назвали свои имена…

– Вы сказали, что вы из Круга. В нем состоят драконы, человековолки, вампиры и ведьмы с ведьмаками, – перебивает его Русоволосый. – Но она… – он сверлит меня взглядом, – не принадлежит ни к одному из этих видов. Так что пока мы не узнаем, что она собой представляет и не получим разрешения впустить ее, вы все останетесь здесь.

Он начинает закрывать окошко, и кто-то из наших, просунув руку внутрь, пытается не дать ему закрыть его, уговаривает его передумать. В этот момент я слышу мелодичный смех.

И, повернувшись, вижу, что к нам приближается одна из самых красивых девочек, которых я когда-либо видела. Ей лет двенадцать-тринадцать, но росту в ней почти двенадцать футов, и это делает ее красоту и написанное на ее лице воодушевление еще более очевидными.

Глава 55. Закален в огне

– О, значит, это правда! Вампиры у нас, в Поднебесье! Я поверить не могла, когда Ригор мне сказал. – Она протягивает нам свои огромные руки. – Входите, входите. У нас так давно не было гостей. Мне не терпится поговорить с вами.

– Кала Ирим. – Темнобородый отвешивает ей низкий поклон. – Извините, но думаю, вам небезопасно общаться с этими людьми. Они не получили разрешения ваших родителей…

– Я тебя умоляю, Болдуин. – Она закатывает свои ярко-фиолетовые глаза, и ее блестящие волосы, стянутые в конский хвост, колышутся. – Не думаю, что Двор вампиров вознамерился нас убить. Если бы это было так, они бы не стали объявлять о своем появлении, подойдя к караульне.

Она поворачивается к нам.

– Я Ирим, кала Двора великанов. Добро пожаловать.

– Спасибо. – Хадсон выходит вперед и, улыбаясь профессиональной выученной улыбкой, представляется. Это Хадсон в роли дипломата, думаю я, глядя, как он непринужденно беседует с Ирим. Это вампир, воспитанный при дворе, о котором я слышала, но которого до сих пор не видела.

Флинт тоже выходит вперед и с молодецким и в то же время очаровательным видом отвешивает полупоклон, после чего берет руку Ирим, которая раза в два больше его собственной.

– Я Флинт Монтгомери, первый принц Двора драконов. Я рад познакомиться с тобой, кала Ирим.

Она хихикает и приседает в неглубоком реверансе.

– Я тоже рада познакомиться с тобой, принц Флинт. Драконы всегда были моим любимым видом.

– А великаны – моим, – отвечает он, подмигнув.

Она снова хихикает и, возможно, даже слегка краснеет, и Лука за моей спиной издает короткий смешок. Я оглядываюсь на него, чтобы посмотреть, над чем он смеется, но он всего лишь ласково улыбается Флинту. Увидев, что я смотрю на него, он слегка закатывает глаза и пожимает плечами, как бы говоря: «Ну разве Флинт не самое прелестное существо на свете?» И он чертовски прав, так что я невольно тоже улыбаюсь ему.

После Флинта вперед выходит Джексон и тоже представляется Ирим. Он не кокетничает, как Флинт, и у него нет вкрадчивости Хадсона, но, похоже, Ирим это неважно, и ее глаза радостно вспыхивают, едва его ладонь касается ее ладони.

Стоящий рядом со мной Мекай фыркает, потому что вполне очевидно, что она собирается запасть на Джексона, и я тыкаю его локтем в ребра. Отчасти потому, что это невежливо, а отчасти потому, что я отлично понимаю, что чувствует Ирим. Не так давно я сама запала на Джексона почти так же быстро.

Ирим здоровается с остальными с милой улыбкой, но, когда вперед выхожу я и представляюсь, она с воодушевлением хлопает в ладоши.

– О, ты горгулья, о которой мы все столько слышали! Добро пожаловать, Грейс! Добро пожаловать!

Затем она поднимает меня, как тряпичную куклу, и порывисто обнимает.

– Это так здорово – наконец-то познакомиться с тобой! – восклицает она, тряся меня, словно я ее любимая собачка. – Подумать только, вы здесь, в Поднебесье! Мне не терпится познакомить вас с Зино! Он все время порывается уйти, говоря, что тут у нас никогда не происходит ничего интересного, и вот… – Она осторожно ставит меня обратно на землю. – Только посмотрите на всех этих интересных людей, которые посетили нас!

Я все еще немного ошеломлена тем, как она подняла меня и принялась гладить по голове, словно щенка, но она так мила и простодушна, что на нее невозможно сердиться. Взглянув на остальных, я вижу, что они реагируют на нее так же, как я.

– Ну же, пойдем! – говорит она и, сделав нам знак следовать за ней, вприпрыжку направляется в город. – Мне не терпится показать вам все!

Русоволосый делает еще одну попытку остановить ее, но она отмахивается.

– Перестань беспокоиться, Викра! С нами все будет хорошо. – Она смотрит на нас. – Не так ли?

Мы все с воодушевлением киваем. Вполне очевидно, что никому из нас не хочется разочаровывать ее.

– Что бы вам хотелось увидеть сначала? – спрашивает она, ведя нас по центру города.

– Все, что ты захочешь нам показать, – отвечает Флинт. – Прежде мы никогда не бывали в Поднебесье, и ваш город выглядит потрясающе.

Она пожимает плечами.

– Ну насчет этого не знаю, но у нас тут есть много развлечений. И я велела Ригору устроить сегодня вечером банкет в вашу честь. К тому времени вернутся мама и папа, и они будут так же рады видеть вас, как и я.

– У вас тут найдется гостиница или постоялый двор, где мы могли бы остановиться на ночлег? – осведомляется Хадсон, пока мы проходим между купами деревьев, в каждой из которых спрятаны какое-то общественное здание или дом.

– Не думаешь же ты, что мы позволим вам остановиться в гостинице, глупый? – Она легко похлопывает его по плечу, и он едва не отлетает в сторону. – Разумеется, вы разместитесь у нас.

– Мы бы не хотели вам мешать, – пытается возражать Флинт, но Ирим только качает головой.

– Вы нам не помешаете, у нас много места. – Она потирает руки. – Вы не против, если я устрою вам экскурсию по Поднебесью и мы немного развлечемся по пути?

Мы собирались заниматься не этим, но ее воодушевление заразительно. К тому же когда еще нам представится случай посмотреть город, который построили великаны?

– А с чего начнем? Я слышал, что нельзя упустить возможность поучаствовать в Вызове Горбеншлама, – с ухмылкой говорит Мекай и подмигивает Мэйси.

– Вот это по-нашему! – Они с Мекаем начинают игриво бороться, и он отлетает в сторону фута на три.

Я не могу не рассмеяться, потому что прогулка с Ирим в окружении моих друзей среди этих удивительных волшебных деревьев – это самая приятная штука из всех, которые случались со мной за очень долгое время. После того как я несколько месяцев боялась, грустила и порой чувствовала себя ужасно, я наконец-то могу дышать полной грудью.

Великаны, попадающиеся на нашем пути, останавливаются и смотрят на нас. Одни просят калу Ирим познакомить нас с ними, другие только машут нам. Странно находиться в центре внимания, но я пытаюсь представить себе, как бы повели себя ученики Кэтмира, если бы по нему бродили восемь великанов, и понимаю, что все бы наверняка глазели на них.

Я заметила, что в Поднебесье все ходят пешком или передвигаются на гигантских трехколесных велосипедах. Кажется странным, что здесь нет других видов транспорта, но ведь это не такой уж большой город, к тому же если росту в тебе от десяти до двадцати футов, то, надо думать, при желании ты можешь ходить очень быстро.

– Пошли туда! – говорит Ирим, ведя нас вокруг гигантской секвойи – диаметром, наверное, футов девяносто. В отличие от других деревьев, поблизости от нее нет зданий. Вместо этого в основании проделан вход, так что можно зайти внутрь ствола.

Над огромной треугольной дверью висит табличка: «КОТЛЫ».

– О боже, – восклицает Мэйси. – Неужели вы изготовляете и ведьминские котлы?

– Разумеется, – снисходительно ухмыляется Ирим. – Великаны – лучшие кузнецы на земле, потому что мы владеем магией земли. Пошли, я попробую уговорить Самну позволить вам посмотреть, как мы это делаем.

Она произносит это особенно громко и стреляет своими фиолетовыми глазами в сторону пожилой женщины за прилавком. Ее темно-русые волосы заплетены в косу, свисающую на спину, и, хотя лицо ее серьезно, карие глаза проказливо блестят, когда она подмигивает Ирим.

– Ты уверена, что хочешь выдать им все наши секреты? – спрашивает она, но при этом улыбается Ирим, двигаясь на тридцать футов туда, где за массивным верстаком работает еще один великан. За его спиной в пузатой печи ревет огонь. Странно, что мы не заметили этот огонь раньше, но, наверное, если ты разводишь огонь внутри дерева, тебе надо защитить это дерево с помощью серьезного волшебства.

Его мясистые руки затянуты в оранжевые кожаные перчатки, лицо закрыто аппаратом, похожим на маску сварщика. Он придерживает чашу металлическими щипцами, поворачивая ее туда-сюда и одновременно прижимая к ее внутренней стороне длинный металлический штырь с ярко-оранжевым металлическим шаром на конце, каждые несколько минут бросая его в огонь, чтобы раскалить его и начать все сначала.

Весь процесс выплавки не выходит за рамки моих представлений о том, как это может происходить, хотя я не то чтобы всерьез задумывалась об этом раньше. Но тут великан помещает штырь с шаром обратно в огонь, сдвигает свою маску, затем подается вперед и шепчет в котел, медленно поворачивая его.

На краю котла, там, где его дыхание касается остывающего металла, появляются руны. Они вспыхивают ярко-оранжевым светом, затем краснеют и наконец исчезают.

– Это магические руны? – верещит Мэйси, во все глаза глядя на тускнеющие руны.

– Да, – отвечает ей Самна, больше не пряча улыбку. – Каждому котлу присуще особое волшебство, оно зависит от его назначения и цели кузнеца. Одни котлы предназначены для врачевания, другие для создания гармонии, третьи для войны.

– Я об этом слышала, но понятия не имела, как вы это делаете. – Мэйси улыбается. – Мой отец выпадет в осадок, когда узнает, что я видела, как был изготовлен наш котел.

Быстро взглянув на Флинта, Иден и вампиров, я вижу, что этот процесс вызывает у них не меньший интерес, чем у Мэйси.

Брови Мэйси ползут вверх.

– Значит ли это, что каждый кузнец имеет собственный дар и собственные чары и что именно таков Котел Амвелдонлиса? Был ли он изготовлен великаном по имени Амвелдонлис?

Самна расплывается в широкой улыбке.

– Что-то в этом духе. Первая часть этого названия – это имя кузнеца, а вторая – название дерева, внутри которого котел был изготовлен. Котел Амвелдонлиса был изготовлен Амвелдом внутри дерева, называемого Онлис.

Она показывает на одну из гигантских секвой, растущих неподалеку.

– А это дерево называется Фэлгрон. Оно придает чарам силу и добротность. Поэтому это мое любимое дерево. – Она улыбается Мэйси. – И поэтому котел, которым пользуется твоя семья, называется Самнафэлгрон.

У Мэйси отвисает челюсть.

– Откуда вы…

– Я знаю, куда уходят все мои котлы, дорогуша. Они очень дороги моему сердцу, и я хочу быть уверена, что они попадают в благополучные дома. Твой отец – очень хороший человек. Для меня честь, что он использует один из моих котлов.

– Я не могу… – Голос Мэйси срывается, глаза ее наполняются слезами.

Иден обхватывает ее рукой и шепчет:

– Здорово, правда?

Моя кузина кивает.

– Да, здорово.

– Видишь ли, – продолжает Самна, – у нас в Поднебесье деревья разговаривают с нами. Они дают нам свою магию, чтобы строить дома, магазины и мастерские. Мы всегда используем их для изготовления наших котлов и других вещей. Свой особый вклад в изделие вносит не только кузнец, но и магия дерева, в котором оно было выплавлено. Собственно говоря, магия дерева так важна, что кузнецы нередко стараются отыскать какое-то конкретное дерево для выполнения того или иного заказа.

Она прикладывает ребро ладони к уголку рта и наклоняется к нам, будто желая поделиться секретом:

– Мне особенно нравятся ювелирные украшения, изготовленные внутри дерева Манва. – Ее глаза блестят. – Это дерево придает тем, кто носит эти украшения, особые шарм и красоту.

На лице Мэйси отражается благоговейный трепет, и она показывает взмахом руки, что рассказ потряс ее воображение.

И я должна сказать, что это очень, очень круто. Я так заинтригована, что начисто забываю, зачем мы явились сюда, пока Хадсон не тычет в меня локтем. Самна предлагает Ирим отвести нас к другому великану, который только начал работу над новым котлом – он положил кусок железа высотой шесть футов на свой верстак.

Самна идет обратно к своему месту ближе к краю дерева, и Хадсон следует за ней.

– Извините, Самна, – вкрадчиво говорит он, и она, остановившись, поворачивается к нему и улыбается. – Мне неудобно вас затруднять, но я бы хотел узнать, нет ли у вас тут кузнеца, который изготавливает магические браслеты?

Самна подмигивает ему.

– Дорогой, у нас полгорода кузнецы. И все они балуются ювелирным делом, а не только выплавляют котлы.

У меня падает сердце. Мы полагали, что так его и зовут – «Кузнец», с большой буквы. Какой же дурой я чувствую себя теперь, поняв, что это вовсе не его прозвище, а всего лишь профессия. Кровопускательница говорила нам о кузнеце, который выковал магические кандалы Неубиваемого Зверя – а не о Кузнеце.

Я поворачиваюсь к Хадсону, молча спрашивая его о том, как мы сможем найти человека, чьего имени не знаем, в городе, где половина жителей занимаются тем же ремеслом, что и он. Он в ответ только подмигивает и опять поворачивается к Самне.

– Тогда не могли бы вы мне помочь? Мне хочется произвести впечатление вот на эту девушку, но я в затруднении, – складно лжет он. – Дело в том, что в школе я влип в неприятности, и на несколько недель меня лишили магической силы. – Он поднимает руку и показывает ей браслет на своем запястье. – И, если я не избавлюсь от этого браслета, у меня не будет ни шанса. Как я смогу убедить ее, что я тот парень, который ей нужен, если теперь я всего лишь обыкновенный вампир?

Самна всматривается в его браслет, затем хмурится и качает головой.

– Извини, сынок, но кузнеца, который ковал такие браслеты, никто не видел уже несколько веков.

Глава 56. Немного огромный краш

Мои плечи опускаются. Как же нам освободить Неубиваемого Зверя и найти Корону, если мы не сможем отыскать нужного кузнеца? А если мы не найдем Корону, то как нам спасти Хадсона от тюрьмы? Как остановить Сайруса, как не дать ему напасть на Кэтмир?

Но Хадсон не унимается. Он включает свое обаяние и подмигивает великанше.

– Да ладно вам, Самна. Я по-настоящему люблю эту девушку. Должен же быть кто-то, кто сможет мне помочь.

Самна смотрит ему в глаза и фыркает.

– О, я помню молодую любовь. Она так сумасбродна и ярка. – Она оглядывается по сторонам, смотрит на других великанов, работающих здесь, затем наклоняется к Хадсону и заговорщицки шепчет: – Я слышала, что его жена все еще чинит его старые изделия. Может быть, она захочет вам помочь. Может быть. После того как ушел ее муж, она изменилась, но она питает слабость к молодой любви. Если она сейчас работает, то вы найдете ее в дереве Солай.

Хадсон расплывается в улыбке.

– Я не забуду этого, Самна. Если вы когда-нибудь прибудете ко Двору вампиров, я почту за честь показать его вам.

Пожилая великанша краснеет, как школьница, и машет рукой.

– А ты жук. – Ее взгляд встречается с моим. – Это и есть твоя девушка?

Хадсон не колеблется.

– Да, мэм.

Она всматривается в меня, и ее карие глаза округляются.

– Что ж, понятно, почему ты хочешь произвести на нее впечатление. Она так и излучает магическую силу. Тебе будет нелегко быть ей под стать.

– Это точно, – соглашается Хадсон, глядя мне в глаза. – Но я никогда не перестану пытаться.

Интересно, думаю я, это игра или он говорит всерьез? Скорее всего, игра, но мои щеки все равно вспыхивают, а сердце начинает биться часто и гулко.

– По-моему, это получается у него неплохо, – говорю я. – А я все еще учусь контролировать мою магию горгульи.

И тут эта старуха-великанша делает удивительную вещь – она обнюхивает меня.

– Да, я чую в тебе горгулью, однако… – Она нюхает снова. – Я говорила о другом. О чем-то гораздо более древнем. Кем были твои родители?

Ее вопрос настолько удивляет меня, что ответ вырывается сам собой:

– Мой отец был ведьмаком, но мать была обыкновенным человеком.

Она щурит глаза.

– Обыкновенным человеком? В самом деле? – Проходит несколько секунд, ее лицо разглаживается, и она смеется. – Надо же, какое у меня живое воображение. Что ж, идите, избавьтесь от этого браслета и не делайте ничего такого, чего не сделала бы я сама.

Она все еще смеется над своей последней репликой, когда отходит от нас, и я, глядя на Хадсона, одними губами произношу: «Какого черта?»

Он пожимает плечами.

– Великаны. Что с них взять?

Я хочу спросить его, что, по его мнению, она могла иметь в виду, но к нам подходят Ирим и остальная часть нашей группы, наблюдавшие за изготовлением котла.

– Пойдем. Мне еще столько всего надо вам показать. – Ирим выводит нас из дерева и, свернув за угол, ведет по безлюдной улице, состоящей из куп деревьев, в каждой из которых стоит дом.

Это что, пригород Поднебесья? – думаю я. – Или его центр?

– Вы прибыли в самый лучший день недели, – объясняет она, когда мы опять заворачиваем за угол и на сей раз оказываемся на куда более оживленной улице, где люди ходят между магазинами, неся в сумках всевозможные покупки, от хлеба до книг. – Сегодня Рыночный день!

– Рыночный день? – переспрашивает Иден. – Ты имеешь в виду рынок фермерских продуктов?

Ирим непонимающе смотрит на нее, и она уточняет:

– Ты говоришь о рынке, на котором можно купить свежую еду?

– Нет, на этом рынке можно купить все, – отвечает Ирим и снова поворачивает.

Глядя на пеструю толпу покупателей, я невольно думаю, что она права. На этом рынке можно купить все. Мы явно находимся на главной городской площади. Хотя она и обрамлена секвойями и красными деревьями, это поляна. Это самый большой участок без деревьев, который мы видели здесь, и он заполнен огромными торговыми палатками разных оттенков красного, синего и зеленого цветов.

Между палатками ходят великаны с холщовыми сумками, в которые они складывают то один товар, то другой. В воздухе плывут запахи свежего хлеба, пива и цветов, и хотя сочетание этих трех запахов должно быть тошнотворным, на самом деле оно на редкость приятное.

Когда мы подходим ближе, я вижу, что продается в палатках. Тут есть все: от уже упомянутых цветов до пены для ванн, обуви, в которой я могла бы спрятаться, и капкейков размером с кулак великана. Художники и ремесленники расхваливают свои товары – картины размером со стену в моей комнате, великолепную деревянную мебель, такую высокую, что я иногда не могу разглядеть ее верх, ожерелья, похожие на пояса. Это самый фантастический рынок, который я когда-либо видела.

В Сан-Диего мы с родителями часто бродили по ремесленным ярмаркам и фермерским рынкам, но никогда не видели подобного этому – с таким праздничным настроением и аппетитными запахами.

– С чего начнем? – радостно спрашивает Мэйси.

Но тут вмешивается Хадсон.

– Ирим, ты знаешь, где я могу найти дерево Солай? Я слышал, что тамошние кузнецы делают самые лучшие украшения.

Ирим хлопает в ладоши.

– Так оно и есть, но ты должен быть уверен, что действительно любишь свою девушку, прежде чем купишь там что-то для нее. – Она подмигивает мне. – Дерево Солай придает своим творениям бессмертную магическую силу. Там создают самые уникальные украшения на свете.

Я сглатываю ком в горле при ее словах о бессмертной магической силе. Не значит ли это, что цепи Неубиваемого Зверя вообще невозможно разбить? Но Хадсона ее слова, похоже, не смущают, он берет меня за руку и, лукаво улыбнувшись, говорит:

– Думаю, такую девушку нельзя не любить.

Ирим смеется и объясняет, как пройти к дереву Солай, которое находится на противоположной стороне площади. Хадсон кивает и переглядывается с Джексоном. Видимо, они поняли друг друга без слов, поскольку Джексон кашляет и поворачивается к Ирим.

– Думаю, нам лучше разделиться, – предлагает он. – Так мы сможем осмотреть палатки быстрее.

Ирим верещит и говорит:

– Это отличная мысль. – И хватает Джексона за руку. – Ты пойдешь со мной. Мы встретимся с остальными через два часа.

Она даже не ждет нашего ответа, а сразу же тащит его к ближайшей палатке. На лице Джексона написана паника и безмолвный крик о помощи. Это его первое заметное проявление эмоций за последнее время. Если он справится с ее преклонением перед ним, это точно пойдет ему на пользу.

Должно быть, остальные смотрят на это так же, потому что они тоже не делают попыток ему помочь. Только Мэйси, которая, увидев умоляющее выражение на его лице, сдается.

– Я пойду с ними, – со вздохом говорит она. – Похоже, Джексону очень нужна наша помощь.

– В том-то и суть, – отзывается Мекай, но она только закатывает глаза и идет за Джексоном и Ирим, крича им, чтобы они подождали.

Остальные тоже разделяются на группы. Флинт уходит вместе с Лукой (ну еще бы), а Иден и Мекай отходят, чтобы посмотреть на великанье оружие, выставленное в одной из соседних палаток. Так что остаемся только Хадсон и я.

– Пойдем искать дерево Солай? – спрашивает он, подняв брови, потому что я продолжаю стоять на траве, глядя на него и не двигаясь с места.

У меня трепещет сердце, когда я слышу британский акцент в его речи. Я уже знаю, что чем более заметным становится его акцент, тем он чувствительнее, хотя даже по его глазам этого не видно, и, кашлянув, отвечаю:

– Да, пойдем.

Секунду мне кажется, что он скажет что-то еще, но в конце концов он просто кивает и идет туда, куда показала Ирим. При этом он не отпускает мою руку, я тоже не высвобождаю ее, так что у меня нет выбора, и я иду с ним. Он ведет меня, и я не возражаю, поскольку это дает мне возможность наслаждаться всеми здешними видами, звуками и запахами, и при этом мне нет нужды обращать внимание на то, куда мы идем.

Я знаю, что мы находимся в лесу, но что-то в этом месте напоминает мне субботний променад на пляже у меня дома. Люди в удобной одежде выходят из магазинов, нагруженные продуктами и свертками, смеясь, болтая и хорошо проводя время. Это так красочно, так здорово, что на секунду меня охватывает острая тоска по дому.

Но затем мимо пробегает смеющаяся маленькая девочка в венке из цветов, за которой бегут ее родители, и моя грусть проходит.

Я заглядываю во все палатки, и меня так очаровывают прекрасные кожаные ремни и сумки, что я даже не замечаю, что Хадсон остановился, пока не натыкаюсь на него. Чтобы не дать мне упасть, он обхватывает меня рукой за талию и улыбается.

– Что?

Я моргаю.

– Ничего. – Я немного удивлена тем, что мне удалось выдавить из себя это слово, поскольку мое тело, прижатое к его телу, бьет дрожь.

Он вопросительно вскидывает одну бровь, затем говорит:

– Мы уже пришли.

– А-а. – Я высвобождаюсь из его объятий и неловко оглядываюсь по сторонам, стараясь на глядеть на него. Он смеется, кладет ладонь на мою поясницу и ведет меня к гигантской секвойе, растущей на краю рынка, на ветке которой висит огромная деревянная табличка с надписью: «ДЕРЕВО СОЛАЙ».

Глава 57. Когда я говорила про кольцо, это было фигурально

Мы с Хадсоном переглядываемся, открываем дверь и входим в просторное помещение внутри дерева. Большую его часть занимает ювелирный магазин, заполненный огромными стеклянными витринами, в которых выставлено множество украшений: кольца, серьги, браслеты.

В остальной части пространства за столами трудятся великаны, а по краям работают печи для обжига. Мое сердце неистово колотится при мысли о том, что среди этих великанов может быть и жена того кузнеца.

– Какие красивые, – говорю я девушке за первым из прилавков, разглядывая выставленные на нем кольца не великанских, а человеческих размеров.

– Спасибо, – отвечает она с открытой приветливой улыбкой. Она на несколько лет старше Ирим и, вероятно, даже старше меня. – Я получаю немалое удовольствие, делая их.

– Я тебя понимаю, – говорю я ей, глядя на серебряное кольцо без камня, на котором выгравированы какие-то изящные символы. В этих символах есть нечто взывающее ко мне, и мне очень хочется померить его. – Они потрясающие.

Хадсон тоже ходит по ювелирному магазину, но его интересуют витрины в задней части помещения, где выставлены браслеты. Большая часть слишком мала, так что их не мог изготовить тот кузнец, которого мы ищем, но начать можно и с них.

– Какие классные, – говорит он девушке, к ее одежде приколота табличка с именем Оля. – Кто их автор?

– Одна из жительниц нашего города, – отвечает Оля. – Она очень талантлива и творит чудеса с любым металлом, который попадает ей в руки.

– В самом деле? – Похоже, он заинтересовался большим браслетом, и при виде символов, выгравированных на нем, у меня пресекается дыхание. Руны на нем очень похожи на руны на кандалах Неубиваемого Зверя. – А она берет заказы?

– Вряд ли. – По лицу Оли пробегает тень. – Она не любит общаться с людьми – тем более с чужаками. С тех пор как она потеряла мужа, она очень грустит, и мы все бережем ее.

– Ты уверена? – спрашивает Хадсон, убедительно делая вид, будто его интересует именно этот браслет. – Потому что это…

Он осекается, когда я хватаю его за руку и осторожно сжимаю ее, чтобы заставить сдать назад. Похоже, Оля начинает беспокоиться, а нам ни к чему давать повод для подозрений, которые могли бы заставить великанов замкнуться или, хуже того, доложить родителям Ирим, что у нас на уме.

Видимо, Хадсон понимает, что к чему, потому что он перестает наседать на нее, расспрашивая об авторе браслетов, и вместо этого принимается расхваливать кольцо, которым я любовалась у первого прилавка.

Оля опять начинает улыбаться и сыпать названиями рун, выгравированными на серебре. Убедившись, что Хадсон больше не наседает, я пытаюсь высвободить свою руку, но вместо этого он переплетает свои пальцы с моими, и мне вспоминается тот момент, когда я летела над лесом и он, обняв меня и приблизив свое лицо к моему, игриво прошептал:

– Попалась.

Ощущая трепет в груди, я делаю вид, будто меня интересует только это кольцо, а не наши сомкнутые руки, и, охая и ахая, почти не слушаю Олю, которая объясняет значение выгравированных на нем рун.

– Ты не хочешь примерить его? – спрашивает она наконец.

– Да, очень, – честно отвечаю я. – Но у меня нет при себе денег. – Это не совсем так – у меня в рюкзаке есть двести долларов, но это американские деньги, а я не знаю, какая валюта в ходе у великанов.

– Зато у меня есть, – говорит Хадсон и достает из кармана золотую монету, на которой выбито дерево.

Оля расплывается в улыбке.

– Прежде я никогда не встречала ни вампиров, ни горгулий. – Она опять смотрит на кольцо. – К тому же я вижу, что кольцо выбрало тебя.

Мои брови ползут вверх, и я поворачиваюсь к Хадсону, чтобы спросить его, что она имеет в виду, но он только широко улыбается мне. От вида ямочки на его щеке, которую я вижу так редко, у меня тает сердце, и я не могу перед ним устоять. Я кладу свободную руку ему на грудь и, вздохнув, растворяюсь в нем. Затем всматриваюсь в его глаза и вижу, как его зрачки расширяются настолько, что поглощают почти всю радужку, так что остаются тонкие голубые ободки. Его губы шевелятся, но я не слышу слов, как будто нахожусь под водой.

Оля достает кольцо из витрины, и Хадсон поднимает наши сомкнутые руки и надевает его мне на палец, что-то шепча. От прикосновения его пальцев все мое тело сотрясает дрожь, дыхание пресекается.

Видимо, даже Оля чувствует то, что происходит между нами, и, хлюпнув носом, говорит:

– Это было прекрасно.

Это просто из-за уз сопряжения, говорю я себе, прочистив горло и пытаясь восстановить дыхание. Вот почему я испытываю к Хадсону все эти странные чувства. Это просто действие уз сопряжения.

Мой палец начинает зудеть, и я вижу, как на секунду руны на кольце вспыхивают ярко-оранжевым светом, затем гаснут.

Я опять смотрю Хадсону в глаза, и он говорит:

– Это мой подарок тебе, Грейс.

Хадсон купил мне кольцо? Почему? Что это значит? Мое сердце начинает бешено биться, и я вспоминаю, где мы, словно пробудившись ото сна.

О боже. Я позволила Хадсону купить мне кольцо.

Он смотрит на меня, прищурив глаза, и вздыхает.

– Ты же не станешь делать из этого проблему, не так ли?

– Конечно, стану. Ты не можешь просто так покупать людям магические кольца.

– Ага, она опять обрела дар речи. – Он подмигивает Оле. – Я знаю, дорогая, что на самом деле ты хотела один из тех браслетов. – Он кивком показывает на массивные браслеты, которые он разглядывал прежде.

Я хочу возразить, но он пристально смотрит на меня, и тут меня осеняет.

– Да, дорогой, сегодня я хотела браслет. – Я дуюсь, изображая избалованную девицу. – Пожаалуйста?

Он делает вид, будто привык к моим капризам, и устремляет умоляющий взгляд на Олю.

– Если тебе не безразлично мое счастье, ты позволишь моей паре померить один из этих потрясающих браслетов.

Оля качает головой, бормоча что-то о сопряженных парах, и идет в глубину магазина к витрине с браслетами.

– Что ты делаешь? – шепчу я.

Он изгибает одну бровь.

– Доверься мне.

Я не колеблюсь.

– Да.

На его щеке опять появляется ямочка, когда он сжимает мою руку и нарочито громким голосом говорит:

– Все что хочешь, дорогая.

Мы идем к Оле, и у меня такое чувство, будто меня переехала фура, на которой было написано имя Хадсона.

Остается надеяться, что на моем сердце не останется следов покрышек.

Глава 58. Торопятся только дураки и вампиры

Должна признаться, что Хадсон действовал умно. После того как я померила браслет, он принялся рассматривать его со всех сторон… пока не увидел на его внутренней стороне гравировку, которую и надеялся найти: ФЕЙЛИЯСОЛАЙ. Пусть ювелирша и отказалась рассказать нам больше, зато теперь мы знаем имя жены того самого кузнеца. Это хорошее начало.

Я объяснила ювелирше, что этот браслет нравится мне меньше, чем кольцо, которое купил Хадсон, и она довольно кивнула (поскольку изготовила это кольцо сама) и положила браслет обратно в витрину.

– Да, нелегко соперничать с обетным кольцом, изготовленным в дереве Солай, – говорит он. – Я тебя понимаю.

У меня округляются глаза – я понятия не имею, что мне следует на это сказать, особенно в свете затаенных чувств, связывающих меня с Хадсоном – но необходимость отвечать отпадает, поскольку в эту минуту в магазин, весело болтая, входят мать и дочь.

Мать останавливается и смотрит на нас, а девочка улыбается и приветственно машет рукой. При виде новой покупательницы Оля сдается и говорит:

– Если вы хотите приобрести подобный браслет, то его изготовила Фейлия Брака. – Затем, объяснив нам, как пройти к дому Фейлии (у той сегодня выходной) и пожелав нам удачи, она переключает свое внимание на мать и дочь, которые разглядывают витрину с медальонами.

Мы машем ей на прощание, благодарим за кольцо и идем к двери, улыбаясь, поскольку теперь у нас есть информация, за которой мы, собственно, и явились сюда. Теперь мы на шаг ближе к тому, чтобы освободить Неубиваемого Зверя и найти Корону.

Когда мы направляемся обратно к рынку, чтобы встретиться с нашими друзьями, я невольно начинаю гадать, что же случится теперь.

Тем более что Хадсон по-прежнему держит мою руку. Ту самую, на которую надето обетное кольцо.

Хадсон, конечно, может называть меня трусихой, но я ни за что не стану спрашивать его, что именно я могла ему пообещать, когда он надел магическое кольцо на мой палец. Не сегодня.

К счастью, сам он не заговаривает на эту тему, и следующие полчаса мы проводим, бродя по рынку в ожидании наших. К тому же я ем.

Каждый продавец еды, мимо которого мы проходим, желает, чтобы мы угостились его блюдами – поскольку мы являемся гостями Колоссора, – и, поскольку Хадсон не ест, пробовать все приходится мне одной.

В обычных обстоятельствах это было бы нетрудно, ведь все очень вкусное, а я в последнее время слишком часто была вынуждена питаться печеньем Pop-Tarts и батончиками с мюсли, но порции слишком уж велики. Сколько бы я ни просила накладывать поменьше, в каждой палатке мне дают по меньшей мере половину того, что смог бы съесть средний великан.

Так что, когда полтора часа подходят к концу, я успеваю объесться, проглотив несколько пирогов с мясом, кучу лесного фалафеля, кучу пирожных с бойзеновыми ягодами, ножку копченой индейки (только потому, что я отказалась взять целую индейку), овощи, поджаренные на огромном вертеле, и кусок огромной жареной грудинки.

– Нам надо убраться отсюда, – шепчу я Хадсону, с трудом проглотив еще пару кусочков грудинки. – Больше мне не съесть.

Хадсон кивает и уводит меня с рынка.

Когда мы отходим достаточно далеко, я бросаю недоеденную грудинку в ближайшую урну.

– По-моему, я еще никогда столько не ела.

– Должен признать, что я впечатлен, – шутит он. – Не думал, что ты на это способна.

– В том-то и проблема, – подкалываю его я. – Меня все всегда недооценивают.

– Верно, таких людей немало, – соглашается он, говоря куда серьезнее, чем я ожидала. – Но среди них никогда не было меня.

– Что ты имеешь в виду? – лукаво спрашиваю я.

– А то, что я никогда не встречал никого, похожего на тебя, Грейс. Думаю, ты можешь сделать все, что захочешь.

Я не ждала подобного комплимента, особенно от Хадсона, и не знаю, что на него ответить. Но прежде чем я успеваю отреагировать, он продолжает с ухмылкой:

– Ну кроме поедания еды, которой хватило бы на целый ресторан. Это тебе не удалось.

– Знаешь что? Эта неудача нисколько меня не напрягает, – парирую я. – Тем более что тот, кто кидает мне эту предъяву, сам обходится несколькими стаканами крови.

– Ты стыдишь меня за то, что я пью кровь? Это дискриминация. – Он делает вид, что оскорблен.

Я закатываю глаза.

– Нет такой дискриминации.

– Точно есть.

– Потому что ты так решил? – Я выгибаю бровь.

– Может быть. – Он щурит глаза. – А что, тебя это напрягает?

– Может, и так. Вообще-то… – Я осекаюсь, услышав голос Флинта с другой стороны площади.

– Привет, Новенькая!

Теперь уже Хадсон закатывает глаза.

– Этим драконам вечно больше всех надо.

К нам приближаются Мекай, Иден, Лука и Флинт.

– О боже, – говорит Иден, допив огромный бумажный стакан молочного коктейля и выбрасывая его в ближайший контейнер для вторсырья. – Я так объелась.

– Ты тоже? – сочувственно спрашиваю я.

– Да уж, – отвечает Флинт. – Я видел Мэйси, у нее было зеленое лицо.

– Они очень гостеприимны, – с ухмылкой замечает Лука.

Мекай пожимает плечами.

– Да, но мы так ничего и не разведали насчет этого кузнеца.

– Это потому, что вы дилетанты, – злорадствует Хадсон. – Его жену зовут Фейлия, и она ювелир дерева Солай. – Он подмигивает мне. – Нам объяснили, как пройти к ее дому.

– Нам никогда не искупить нашу вину, да, Иден? – шутит Мекай.

– Что я могу сказать? – подкалываю их я. – Иногда вы сечете фишку…

– А иногда нет, – заканчивает Хадсон.

Иден пристально смотрит на мою правую руку.

– Говоришь, она ювелир? Так вот почему Грейс вдруг нацепила обетное кольцо?

Все взоры обращаются ко мне, и я ежусь.

– Это всего лишь кольцо. – Я пожимаю плечами. – Оно показалось мне красивым.

Флинт присвистывает.

– Чувак, ты уже купил ей обетное кольцо? Надо же. – Если я не ошибаюсь, в зеленых глазах Флинта светится восхищение, хотя обычно он едва терпит Хадсона.

Не желая отставать, Мекай добавляет:

– Черт возьми, что ты ей пообещал? Что ты будешь с ней всегда и тому подобную хрень?

Все парни фыркают, а Флинт забивается с Мекаем, сказав что-то насчет того, что узы сопряжения совсем свели Хадсона с ума. Хадсон относится к этому подтруниванию добродушно, но время от времени переводит взгляд на меня, словно желая проверить, не спрошу ли я, что именно он мне пообещал, даря это волшебное кольцо. Но ему придется подождать, потому что сейчас я чувствую только облегчение от сознания того, что сама я не пообещала ему стирать его постельное белье до конца времен.

Только Иден не находит в кольце ничего смешного и с нажимом говорит:

– Надеюсь, ты знаешь, что делаешь.

– Почти никогда не знаю, – отвечаю я, и так оно и есть.

Пять минут все строят догадки о том, что Хадсон мог мне пообещать, затем Иден спрашивает:

– Как вы думаете, не стоит ли нам расспросить Фейлию сейчас, пока Мэйси и Джексон занимают Ирим?

– Или лучше подождать их? – добавляет Лука.

– Думаю, Джексон сойдет с ума, если мы в ближайшее время не избавим его от влюбленной девчонки, – замечаю я.

– Еще один повод оставить их вдвоем, если хотите знать мое мнение, – говорит Флинт, и что-то в его голосе заставляет меня присмотреться к нему повнимательнее. Может быть, он не так доволен всем, как кажется в последнее время?

Но на его лице играет непринужденная улыбка, и я решаю, что ошиблась.

– Я напишу ему и Мэйси, – предлагает Мекай, достав свой телефон. – Сообщу, куда мы идем, чтобы он задержал Ирим еще на какое-то время.

Следуя инструкциям, мы идем на запад, и вскоре эргономичное городское пространство уступает место дикой природе и лесу. Дома становятся все более и более неказистыми и попадаются все реже.

Я начинаю думать, что объяснений «на озере» будет недостаточно, чтобы отыскать дом Фейлии, но когда мы видим это самое озеро, оказывается, что проблема не в этом.

Это скорее пруд, а не озеро, так что на его северном краю всего две постройки. Одна представляет собой сарайчик, такой хлипкий, что кажется, его сдует любой ветер, а другая – дом, построенный вокруг одной из самых больших секвой, которые я когда-либо видела.

В городе я видела магазин и мастерскую, занимающие первые двадцать футов большой секвойи диаметром, наверное, футов девяносто. Это дерево, вероятно, не меньше, а может, и больше, но дом построен вокруг него, а не в нем.

Ствол несколько раз обвивает лестница, заканчивающаяся, наверное, на высоте около ста пятидесяти футов. Но и это еще не самое интересное. По всей длине лестницы возведены платформы с крышами, они окружают дерево со всех сторон, но не врезаются в него.

– Я никогда не видела ничего подобного, – говорит Иден. – Это великолепно.

– И это было построено давно, – замечает Мекай. – Кто бы мог подумать, что такое ноу-хау имелось у здешних строителей сотни лет назад? И что они так беспокоились об этом дереве, что проделали столько дополнительной работы? Ведь в те времена никто не думал об окружающей среде.

Я хочу сказать, что не стоит так обобщать, но тут вспоминаю, с кем я говорю. С теми, кто живет давно – и кто хорошо знает, какой была жизнь двести лет назад… а может быть, и больше.

– Это из-за магии земли, – напоминаю я им. – Если ты настолько связан с землей, ты не станешь наносить вред окружающей среде.

– Может, и так, но с этим деревом определенно что-то не так, – говорит Лука. – Вы видите, как оно отличается от других? Только посмотрите на эти язвы на его коре.

– Дело не в доме, но да, это дерево больно, – соглашается Хадсон.

Мы смотрим вверх, на облезлые ветви в верхней четверти секвойи. Да, она больна.

– Как вы думаете, что с ней? – спрашиваю я, когда мы подходим ближе.

Похоже, когда-то этот дом был красив, когда-то его любили. Перила лестницы покрыты великолепной резьбой, а возле подножия дерева имеется огороженный сад, который в лучшие времена, должно быть, представлял собой чудесное зрелище. Здешние розы одичали и разрослись, покрыв один берег пруда, но видно, что когда-то они занимали только круглый участок рядом с секвойей.

Глядя на эти заросли, я вспоминаю сказку «Спящая красавица», которую мне в детстве читала мама. Там говорилось, что после того, как принцесса Аврора уколола палец веретеном и заснула, вместе с ней заснул и весь замок. А растения продолжали расти, пока не окружили его целиком. Все ждало, пока Аврора проснется.

И здесь все выглядит так же. Как будто все здесь ждало так долго, что потеряло надежду и начало медленно умирать, притом давным-давно.

Это одно из самых грустных зрелищ, которые я когда-либо видела.

– Ну и как же мы это сделаем? – спрашивает Лука. – Просто постучимся и спросим, не ее ли муж выковал неразбиваемые кандалы Неубиваемого Зверя? И поинтересуемся, как их можно разбить?

– Какой духоподъемный оптимизм, – говорит Флинт и нежно толкает его плечом.

– Вообще-то нам следовало бы обмозговать это заранее. – Я делаю паузу, чтобы подумать. – Если Фейлия и впрямь так подавлена, как говорит Оля, то полагаю, будет лучше, если мы станем говорить прямо. Ей не нужны новые переживания.

– Пожалуй, – соглашается Иден. – И, возможно, нам не стоит являться к ней всей толпой. Это может ее напугать.

– Она же великанша, – возражает Мекай. – Наверняка она могла бы разорвать нас на куски, если бы захотела.

– Верно. Тогда нам, возможно, следовало бы сходить за Джексоном и Мэйси.

– Знаешь, я был совершенно не готов к размерам этих великанов, – говорит Флинт, когда мы ступаем на цементную дорожку, которая когда-то была ухоженной, а сейчас потрескалась и заросла сорняками. – Единственным великаном, которого я видел до нашего визита сюда, был Дэймасен, и по сравнению с большинством местных он просто малявка.

– Да, – соглашается Лука. – Я ожидал, что в них будет семь или восемь футов росту, но все тут такие огромные! Сегодня я видел одного малого ростом футов в двадцать.

– Неудивительно, что им приходится жить здесь, – замечает Иден. – Мы думали, что у нас проблемы, раз нам приходится скрывать свое существование от обыкновенных людей, но здешние великаны не смогли бы спрятаться от них ни при каких обстоятельствах. Это так несправедливо.

– Надеюсь, что она не злая, – шепчу я, когда мы наконец доходим до подножия лестницы. Но прежде чем мы начинаем карабкаться на первую ступеньку в нескольких футах над землей, до нас доносится плач.

Глава 59. Оставьте меня

– Судя по ее плачу, у нее сейчас разбивается сердце, – шепчет Иден, и видно, что нашей крутой драконше не по себе.

– Нет, – возражаю я. – Судя по ее плачу, ее сердце уже разбито, и притом очень, очень давно.

Мне хорошо знаком этот звук.

– Он доносится сверху? – спрашивает Мекай, пытаясь запрыгнуть на первую ступеньку.

Но едва его нога касается ее, лестница передвигается на несколько ярдов вверх.

– Это еще что? – восклицает Иден, и мы все переглядываемся.

– Понятия не имею, – отвечает Мекай, когда через несколько секунд лестница опускается и занимает свое прежнее положение.

Затем такую же попытку делает Лука, и лестница опять уходит вверх, только на этот раз вместе с ней уходят и перила – вместе с вырезанными на них изображениями женщины и двоих детей.

Вот женщина и дети плавают в пруду. Вот они ухаживают за розами. Вот они добывают драгоценные камни для украшений. Вот они пекут печенье. И так далее, и тому подобное… и на каждом из этих изображений фигурки убегают от нас.

– Какого черта? – спрашивает ошеломленный Флинт.

– Не знаю, – отвечаю я и подхожу к дереву, чтобы положить руку на его ствол.

Я готовлюсь прибегнуть к магии земли, чтобы разобраться, что к чему, но, коснувшись ствола, понимаю, что в ней нет нужды. Это дерево буквально кричит.

– Оно чувствует то же, что и она, – шепчу я. – Оно тонет в ее чувствах.

– А что с ней не так? – спрашивает Иден, но, судя по ее тону, ей не очень-то хочется узнать ответ на этот вопрос.

– Она уже очень давно тоскует по своей паре, – тихо и мрачно отвечает Хадсон, и я ощущаю тревогу.

Не на это ли я обрекаю Джексона, коль скоро узы нашего сопряжения были разорваны? Не это ли случится со мной, если Хадсона посадят в тюрьму, а я не отправлюсь туда вместе с ним?

В любом случае это ужасно. Это сокрушает душу.

– Возможно, нам лучше уйти, – говорю я, отойдя от дерева. Мне не по себе.

– Уйти? – Флинт смотрит на меня, не веря своим ушам. – Да ведь именно за этим мы и явились сюда.

– Я знаю. Просто… – Если честно, мне не хочется встречаться с ней лицом к лицу. Я помню, каково мне было, когда Коул разорвал узы моего сопряжения с Джексоном – тогда я едва смогла заставить себя подняться с земли. Я не хочу это вспоминать, не хочу в это погружаться.

Да, теперь у меня есть Хадсон. Но от этого все стало еще страшнее. Потеряв Джексона, я едва не умерла. Так что же будет, если я потеряю и ту свою пару, которая была предназначена мне судьбой?

Мне хочется бежать куда глаза глядят. Мне тошно от душераздирающих воплей этого дерева, так что не знаю, смогу ли я выдержать общение с Фейлией напрямую.

Хадсон обнимает меня рукой за талию, угрюмо смотрит на дерево, и я знаю – он понимает, о чем я думаю. Что я чувствую. Он прижимает меня к себе и шепчет:

– Я с тобой. Я тебе обещаю.

– Я знаю, – отвечаю я, чувствуя его тепло. Чувствуя, как оно согревает мою душу.

Хорошо бы знать, сколько это продлится. До скончания времен, как гласят все предания об узах сопряжения? Или это всего лишь еще одна несбыточная мечта, которую кто-то может отнять у меня в любой момент?

Но сейчас не время для таких переживаний, я подавляю в себе сомнения и смотрю на Хадсона, приклеив к лицу улыбку.

– Да ладно, у меня все хорошо.

Но он не ведется ни на мои слова, ни на улыбку. И только сжимает меня еще крепче, словно пытаясь передать мне свою уверенность.

Тем временем остальные пытаются придумать, как взобраться на дерево, которое явно этого не хочет.

И на этот раз дело не ограничивается движением лестницы вверх – когда на дерево пытается взобраться Флинт, две нижние платформы закрываются кусками старой-престарой кожи.

А когда это пытается сделать Хадсон, дерево сбрасывает на наши головы сотни маленьких шишек.

А стоит мне коснуться дерева, оно кричит так громко и надрывно, что я сразу отдергиваю руку.

И все это время Фейлия продолжает плакать.

– Какого черта? – опять восклицает Флинт.

– По-моему, она не хочет вас видеть, – говорит Лука.

– Но это нужно нам, – отзывается Иден, и голос полон досады от сознания нашего бессилия. Она наполовину обходит ствол, подойдя туда, откуда доносится плач. Там, на третьей платформе от земли, сидит женщина в сером и рыдает.

– Эй! – кричит Иден, но не получает ответа.

– Эй, послушайте! – присоединяет свой голос Флинт, приложив ко рту ладони, сложенные рупором.

Опять ничего.

– Простите, что мы вас беспокоим, – кричу я, – но не могли бы вы уделить нам время?

Опять ничего.

В конце концов Луке надоедает ждать, и он запрыгивает на платформу. Но как только он оказывается на ней, ее пол опрокидывается и сбрасывает его вниз.

Хотя в этом, скорее всего, и нет нужды – вампиры всегда приземляются на ноги, – Флинт подбегает и подхватывает его. Лука улыбается и громко шепчет:

– Мой герой!

Мы все это слышим.

Флинт смущенно краснеет, но расплывается в улыбке.

– Не сработало, – говорит Мекай. – Здорово это дерево сбросило тебя с платформы.

Лука смеется.

– Да уж.

– И что теперь? – спрашиваю я, потому что нам действительно необходимо поговорить с Фейлией. А значит, мы должны каким-то образом преодолеть необыкновенную систему охраны этого дерева.

Вот только когда мы обходим дерево по кругу, пытаясь понять, как преодолеть его защиту, до меня доходит, что плач прекратился. Я поднимаю глаза и вижу высокую женщину в серой фуфайке и длинной серой юбке, которая медленно спускается по лестнице.

По-видимому, Фейлия решила спуститься к нам сама.

Глава 60. Участь, которая хуже смерти

Она ничего не говорит, пока не доходит до самого низа, а когда наконец говорит, голос ее от долгого молчания звучит так хрипло, что я едва могу разобрать слова.

Никаких упреков по поводу наших криков, никаких вопросов о том, почему один из нас решил запрыгнуть в ее дом, ничего, кроме вежливой улыбки и печальных серых глаз, в которые тяжело смотреть.

– Простите, что мы вас беспокоим, – говорю я, выйдя вперед и протянув ей руку. – Меня зовут Грейс, а это мои друзья. – Я не представляю их ей, потому что вполне очевидно, что ей все равно.

Она смотрит на мою руку, затем протягивает свою, чтобы пожать ее. Но тут ее дом вмешивается опять и поднимает лестницу, на которой она стоит, так что ее рука оказывается далеко от моей.

Фейлия смотрит с чуть заметной улыбкой.

– Простите. Этот дом очень печется обо мне и моих девочках.

– По-моему, он потрясающий, – говорю я, и так оно и есть, я действительно так думаю. Я даже представить себе не могла, что такой дом вообще может существовать.

– Его для меня построила моя пара. – Она щурит глаза, и ее смуглое лицо немного бледнеет. – Каждая часть этого дома может открываться так, что ее пространство увеличивается или, наоборот, закрывается – это делается с помощью блоков и рычагов. Моя пара хотела, чтобы он был безопасным убежищем для меня и детей, но теперь дерево использует магию земли, чтобы нас оберегать. Он не только кузнец, он куда больше.

– Разумеется, – соглашается Хадсон, вглядываясь в затейливую резьбу на перилах. – Его мастерство невероятно.

– Верно. Но эти картинки создал не он.

– О, извините. – Хадсон смущен. – Вы…

– Их создал дом. – В ее глазах вспыхивают чуть заметные огоньки. – Для моей пары, чтобы по возвращении он смог увидеть все то, что пропустил.

Теперь я понимаю, зачем нужны эти резные картинки. Две девочки рвут яблоки, учатся плавать, танцуют в лесу. Это предназначено для их отца, чтобы показать ему, как они росли.

– Это так красиво, – замечаю я. Это также печально, но этого я ей не говорю. Впрочем, в этом нет нужды – это чувствуется в каждой черте ее лица, в каждом ее вдохе.

Она благодарно кивает, затем спрашивает:

– Чем я могу вам помочь?

– Вообще-то мы надеялись с вами поговорить. – Флинт смотрит на нее со своей фирменной улыбкой. – У нас есть к вам кое-какие вопросы, если вы не против.

Его улыбка не действует на нее. Ее тон безразличен, как и все в ней.

– О чем? – спрашивает она.

Может, соврать? – думаю я. Запудрить ей мозги? Но я плохо умею врать, да и вряд ли эта женщина повелась бы на вранье, даже если бы я умела делать это хорошо. Она печальна, а не наивна, и мозги ей не запудришь.

Поэтому в конце концов я просто говорю ей правду и надеюсь на лучшее:

– Мы хотим поговорить с вами о вашей паре, если вы не против.

– О Вендере? – спрашивает она, и в ее голосе звучит мучительная надежда. – У вас есть какие-то новости о нем?

– Нет. – У меня разрывается сердце. – Простите, но нет. Вообще-то мы надеялись, что нам о нем расскажете вы.

– А-а. – Надежда гаснет в ее глазах, она поворачивается и опять начинает подниматься.

Она ничего не говорит, и я не знаю, чего она хочет: чтобы мы последовали за ней или чтобы мы отстали от нее и убрались. Мне кажется, речь идет о втором… особенно когда перила загораживают лестницу, лишая нас возможности последовать за ней.

Однако, дойдя до первой платформы, Фейлия поворачивается и говорит:

– Вам лучше зайти. Хотите чаю?

И перила вдруг снова становятся на место.

– Да, мы бы с удовольствием выпили чаю, – отвечает Флинт и вприпрыжку бежит по лестнице вслед за ней. – Большое спасибо, что вы нас пригласили.

Это мне и нравится в нем. Он дерзкий и отвязный и по большей части очень прикольный, но, когда надо, он также бывает невероятно мягким, и, следуя за Фейлией на вторую платформу, он разговаривает с ней на редкость тихо и мило.

Она не отвечает, но и не шарахается от него. Мы поднимаемся все выше, и я вижу, что дерево продолжает подозрительно следить за каждым нашим шагом. Фейлия спрашивает Флинта, не желает ли он отведать печенья, которое испекла для нее ее дочь.

Он говорит «да» – драконы никогда не отказываются от угощения – и, дойдя до второй платформы, я вижу, как он плюхается на ближайший стул.

– Присаживайтесь, – говорит она нам, наполняя чайник водой из кувшина.

Хадсон пытается помочь мне взобраться на один из великаньих диванов, но платформа опережает его. Доски под моими ногами вздуваются, толкают меня вверх, и я приземляюсь на диван, после чего они возвращаются на место.

Остальные ждут, когда то же самое произойдет и с ними, но ничего не происходит. Хадсон запрыгивает на диван, усаживается рядом со мной и, смеясь, говорит:

– Даже этому дому ты нравишься больше, чем мы.

– Скорее всего, он просто понимает, что я умею меньше вашего, – отвечаю я, глядя, как рассаживаются остальные.

Я оглядываюсь по сторонам, пока Фейлия достает из буфета чашки. Не знаю, о чем именно я думала, следуя за ней, но я точно не ожидала, что внутри эта платформа будет выглядеть такой обычной. Да, огромной, но обычной.

Эта комната, по-видимому, представляет собой гостиную с большим столом, в центре которого горит огонь. Стол сделан из кованого железа, украшенного филигранью. С двух сторон от него стоят два больших дивана, а с третьей – два стула.

Фейлия ставит на огонь самый большой чайник, который я когда-либо видела, затем снимает крышку с большой жестянки. Она полна домашнего печенья размером с мою голову, с шоколадом.

– Его печет моя дочь. Обычно мне приходится выбрасывать печенье, но ей наверняка будет приятно слышать, что я угостила им тех, кому они могут доставить удовольствие.

Когда мы берем печенье, она кладет на поднос ложки и ставит чашки размером с большие суповые миски, жестянку с разными видами чая и мед. Хадсон соскакивает с дивана и предлагает отнести поднос на стол – хотя тот почти так же велик, как и он сам.

– Спасибо, – говорит Фейлия, нервно проводя рукой по своим коротким темным кудрям. – Извините, у меня не бывало гостей уже… – Она встряхивает головой и вздыхает. – Уже давным-давно.

– Спасибо вам, – отвечает Хадсон. – За то, что вы пригласили нас. Мы очень вам благодарны.

Она пожимает плечами и садится на стул.

– Прошла уже тысяча лет, и людям надоело слушать, как я говорю о Вендере. Никто больше не спрашивает меня о нем.

– Тысяча лет? – выдавливает из себя Мекай. – Он пропал тысячу лет назад?

Она кивает, и рука, которой она протягивает нам жестянку с чаем, так дрожит, что мне хочется ей помочь. Но я не делаю этого, опасаясь, как бы это не обидело ее. Она выглядит такой хрупкой, усталой, такой сломленной, что я не хочу делать ничего такого, от чего она могла бы почувствовать себя еще хуже.

Мы кладем чайные пакеты в чашки и терпеливо ждем ее ответа – никто из нас не хочет торопить ее. Но, когда она несколько минут молчит, Флинт тихо спрашивает:

– Вы может рассказать нам, что случилось с Вендером? Мы бы правда хотели помочь ему и вам.

За окнами перила начинают двигаться взад-вперед, как будто дом возбужден. Но он не пытается заставить нас замолчать, не сбрасывает нас вниз, так что, пожалуй, это можно считать победой.

И опять Фейлия отвечает не сразу. Собственно говоря, молчание тянется так долго, что я почти решаю, что дело не выгорит. Но тут она шепчет:

– Это сделал король вампиров. Он предал нас всех.

Глава 61. Этим кольцом

– Король вампиров, – повторяет Хадсон, и его тело напрягается. – Вы хотите сказать, Сайрус?

– Он жесток, – бормочет она, и, хотя она разговаривает с нами, ясно, что сейчас она ушла в свои воспоминания и перед ней встают картины из прошлого. – И лжив. И гнусен.

Да, похоже, она говорит о Сайрусе, так что мы все киваем, чтобы она продолжала.

– Он явился к Вендеру почти тысячу лет назад и попросил его выковать неразбиваемые цепи. Он не объяснил, для кого предназначались эти цепи, и сказал только, что они нужны ему, чтобы заковать чудовище небывалой силы, которое может уничтожить весь мир, если его не остановить. Которое уничтожит всех, кого Вендер любит, если он не сумеет выковать достаточно крепкие цепи. Я не поверила этому вампиру. – Она трясет головой и начинает чуть заметно раскачиваться взад и вперед. – Что-то с ним было не так, это чувствовалось даже тогда. Я видела это в его глазах – злобу, жадность, гниль. Если бы только Вендер вгляделся в них.

– Мне так жаль, – тихо говорю я, но она в ответ только качает головой.

– Мой Вендер упрям, очень упрям. Мы спорили об этом несколько дней, но король вампиров сказал одну вещь, которую Вендер не мог пропустить мимо ушей. У нас тогда только что родились дочери-двойняшки, и он любил их больше всего на свете. Сайрус сыграл на этом, – добавляет она и начинает расчесывать безымянный палец левой руки.

Я смотрю на него и вижу на коже длинные царапины, как свежие, так и поджившие. Может, это укус какого-то насекомого? Но нет, едва ли найдется насекомое, которое могло бы так укусить великаншу вроде Фейлии, чтобы она расчесала этот укус до крови.

– Сайрус заставил Вендера поверить – по-настоящему поверить, – что это чудовище уничтожит нас, если его не остановить. Он рассказал о каких-то ужасных опустошениях, которые оно якобы произвело, заявил, что следующей его целью станут великаны и что, если этого зверя не остановить, он первым делом придет за Вендером и его семьей, поскольку ему известно, что Вендер может обуздать его.

Я вся киплю, слушая ее рассказ и думая о том, что Сайрус всегда был порочен. И о том, что это чудовище принимало участие в воспитании Хадсона и в меньшей мере Джексона. Что им приходилось страдать из-за этого воплощенного зла всю жизнь. Это разрывает мое сердце и разжигает во мне ярость, которая, я боюсь, не погаснет никогда.

Я бросаю взгляд на Хадсона, который уставился на свои ноги, как будто ему невмоготу поднять голову. Его лицо ничего не выражает, но кулаки сжаты так крепко, что мне хочется обнять его, пригладить его волосы и уверить, что все будет хорошо.

Что в конечном итоге все будет хорошо и с ним самим.

Но я не знаю, верю ли я в это или же сомневаюсь, как и он… впрочем, он все равно не смотрит на меня. И вместо того чтобы попытаться успокоить и ободрить его, я опять поворачиваюсь к жене кузнеца и мысленно прошу ее продолжить свой рассказ. Потому что, если она не расскажет нам всего, любая моя надежда уберечь Хадсона будет обречена на провал.

– Вендер поверил ему, – наконец продолжает она, рассеянно скребя свой безымянный палец. – Несмотря на все мои доводы, несмотря на возражения других, он поверил ему. И принялся работать как одержимый, день и ночь, и трудился так несколько месяцев, пока наконец не создал цепи, которые желал получить Сайрус.

Она замолкает и погружается в себя, но ее рассказ еще не окончен. Нерассказанной осталась самая важная часть, и я вся как на иголках. Но она не торопится продолжить его, и мне хочется кричать от бессилия. Я должна узнать, что случилось с Вендером. Если мы не сможем добиться, чтобы он освободил Неубиваемого Зверя, чтобы мы смогли добыть Корону… я не могу даже помыслить о том, что может произойти с Хадсоном. И с Джексоном. И с Кэтмиром.

– Пожалуйста, – говорю я, когда больше не могу терпеть ее молчание. – Пожалуйста, расскажите мне, что Сайрус сделал с вашим мужем.

– Что Сайрус делает с теми, кого он использовал и кто больше ему не нужен? Он избавляется от них, – шепчет она наконец, и у меня падает сердце.

Значит ли это, что Вендер мертв? Мы даже не рассматривали такую возможность, и сейчас у меня такое чувство, словно мою грудь сжимают тиски. Мое сердце бьется часто-часто, и я едва могу дышать, но заставляю себя спросить:

– Он убил Вендера?

Глаза великанши наполняются слезами.

– Это было бы актом милосердия. Для всех нас. – Она качает головой. – Поскольку король не мог придумать причину для убийства Вендера, он нашел другой способ избавиться от него – обвинил его в измене и посадил в Этериум.

Дерево трясется, как будто рассказ о делах Сайруса привел его в такую же ярость, как и нас. Его ветки и ствол ходят ходуном, а резные картинки на перилах сворачиваются, как будто вещи, о которых говорит Фейлия, слишком ужасны и не годятся для детских ушей.

– В тюрьму? – Я не ожидала это услышать и теперь вижу ужасную параллель между тем, что случилось с кузнецом, и тем, что Сайрус намерен сделать со своим собственным сыном.

Ну конечно, от добра добра не ищут. Сайрус вполне мог проделать такое с тысячей своих врагов.

Это отрезвляющая мысль.

– А на какой срок он был приговорен? – спрашивает Мекай.

– На веки вечные. – Она невесело смеется. – Прошла уже тысяча лет, а он так и не вернулся.

– И никто не пытался его освободить? – спрашивает Иден.

– Освободить? – Ее смех еще более горек и вял. – Сайрус скорее убил бы его, чем дал бы кому-то его освободить. К тому же я слышала, что такое невозможно. – Она опять чешет свой безымянный палец. – Но я надеюсь присоединиться к нему там. Когда наши внуки подрастут.

– Присоединиться к нему? – Теперь я действительно не понимаю. – Зачем вам это?

– Вы знаете, каково это – день за днем жить без своей пары тысячу лет? – шепчет она. – Целую вечность? Мне следовало бы отправиться с ним, когда Сайрус забрал его, но у нас были маленькие дети, и Вендер заставил меня пообещать, что я останусь с ними и буду заботиться о них, пока они не смогут заботиться о себе сами. Я согласилась, не зная, на что обрекаю нас обоих. Не зная, что такая участь хуже смерти.

Когда она смотрит на меня на этот раз, я вижу в ее глазах такое отчаяние, такую безутешность, что меня пробирает дрожь.

– Мне так жаль, – шепчу я, чувствуя, как в животе у меня разверзается пустота. Отчаянно желая хоть как-то утешить ее, я кладу ладонь на ее руку.

– Спасибо, – говорит она и со слезами на глазах гладит мою руку. А затем вдруг замирает.

– Это кольцо. У тебя тоже есть пара? – тихо и взволнованно спрашивает она.

Я смотрю на Хадсона, который переводит взгляд с меня на нее.

– Я купил его для нее, – говорит он, прежде чем я успеваю ответить.

На сей раз, когда она чешет свой палец, я замечаю на нем кольцо. Серебряное, с рунами. И ужасно похожее на мое.

Она трет кольцо, затем начинает ломать руки.

– Я желаю тебе большей удачи с твоим кольцом, чем было у меня с моим. – Она произносит это почти плача.

– В каком смысле? – спрашивает Хадсон, и голос его звучит хрипло, а тело напрягается до предела. – Что не так с вашим кольцом?

– Ничего. Оно работает так, как и должно.

– То есть как? – спрашивает Иден, и я вспоминаю, как она встревожилась, когда увидела это кольцо. И с каким неодобрением смотрела на него.

– Вендер подарил мне это кольцо почти тысячу двести лет назад вместе с обещанием, которое он не может выполнить вот уже тысячу лет. – Она снова трет свой безымянный палец. – Он зудит и горит каждый день, пока это обещание остается невыполненным. Как будто знает, что оно никогда не будет выполнено, и хочет, чтобы я сняла кольцо. Но я не могу.

– Почему? – спрашиваю я, затаив дыхание.

– Мое бедное дитя. – Она качает головой. – Потому что, если снять его, обещание можно не исполнить.

– Тогда почему же вы не снимаете его? – В моем голосе звучат истерические нотки, хотя я не понимаю почему. – Если Вендер не может выполнить свое обещание, зачем вам мучить себя, не снимая это кольцо?

– Он пообещал, что вернется ко мне, – со всхлипом говорит она. – Пока я ношу это кольцо, я знаю, что он все еще жив – и что когда-нибудь он исполнит свое обещание.

– И у него нет выбора? – спрашивает Иден.

– Обещание должно быть исполнено. Это длится веки вечные, или пока ты не снимаешь кольцо, или пока тот, кто подарил его тебе, не умирает, – отвечает Фейлия. – Поэтому, несмотря ни на что, я благодарна за этот кусок серебра. Он говорит мне, что мой Вендер все еще жив, даже после стольких лет.

Она вздыхает и опять трет свое кольцо.

– Я очень устала. Спасибо вам за этот визит, но боюсь, теперь мне надо отдохнуть.

Хадсон подается вперед и смотрит ей в глаза.

– Сайрус хочет отправить в Этериум и меня. Я пойду туда – и найду там вашего мужа. И верну его вам.

Ее лицо смягчается, и я чувствую стеснение в груди. Хадсон, не колеблясь, готов рискнуть своей свободой и здравым рассудком, чтобы избавить ее от страданий. Это трогает.

Но она качает головой.

– Мой дорогой, никто не может вырваться из Этериума. Если бы это было возможно, Вендер нашел бы способ исполнить свое обещание. – Затем она пристально смотрит на меня. – Когда настанет время, отправляйся туда вместе со своей парой.

Я сглатываю.

– Значит, другого выхода у вас нет?

Она накрывает мою щеку своей огромной ладонью.

– Когда выбор так ужасен, нас обоих может освободить одна только смерть.

Глава 62. Стража

– Да, хорошая была потеха, – шутит Флинт, но в его тоне нет ни капли веселья. Похоже, рассказ о том, что сделал Сайрус, потряс его не меньше, чем нас. Ведь эта женщина страдает уже тысячу лет.

Идя обратно в Город Великанов, мы всю дорогу молчим, как будто у нас нет сил говорить. Никто не пытается обсуждать планы на вечер. Никакого подшучивания насчет того, кто сможет выпить больше пива, никаких разговоров о том, что еще можно было бы купить. На нас всех давит одна простая истина – рано или поздно Сайрус посадит Хадсона в эту тюрьму… и я отправлюсь туда вместе с ним. И если мы не найдем способ спастись, то нас с Хадсоном ждет участь, которая хуже смерти – причем на веки вечные.

Пока мы идем по лесу, Хадсон смотрит в пространство. И не надо быть гением, чтобы понять, о чем он думает. Если мы не сможем найти выход, он выберет смерть и освободит меня.

Он удивленно смотрит на меня, когда я беру его за руку и говорю:

– Даже не думай.

У него округляются глаза, когда до него доходит, что я так легко смогла прочесть его мысли.

– Но…

Я обрываю его.

– Ни за что.

К тому времени, как мы опять оказываемся на рынке, нам уже ясно, что надо возвращаться в Кэтмир. Мы подходим к тому месту, где договорились встретиться с Джексоном, Мэйси и Ирим, горя желанием забрать наших друзей и отправиться восвояси.

Завидев нас, Мэйси расплывается в улыбке и бросается нам навстречу. Наклонившись ко мне, она говорит:

– О, у меня набралось столько историй. Я чувствую, что нам светит свадьба вампира и великанши. – Я не смеюсь, и она пристально смотрит на меня, затем переводит взгляд на остальных. – Вот черт. Плохие новости?

– Я все расскажу тебе позже, – выдавливаю из себя я.

Джексон тоже смекнул, что дело швах, только Ирим остается в блаженном неведении и радостно рассказывает нам о вечернем банкете и о том, как рады будут ее родители познакомиться с нами.

– Моя матушка говорит, что раньше при Дворе вампиров устраивались великолепные балы! – говорит она и опять с обожанием глядит на Джексона.

Я ломаю голову, пытаясь придумать какую-нибудь отговорку, чтобы отвертеться от этого банкета, когда к Ирим вдруг подбегает Темнобородый и громко шепчет ей на ухо:

– Кала, прибыла Стража, и они требуют, чтобы мы впустили их в город. Они говорят, что у них есть ордер на арест принца Веги.

У меня обрывается сердце. Как они смогли так быстро обнаружить нас? Я встречаюсь взглядом с Хадсоном и чувствую страх, потому что понимаю – он сейчас перебирает все варианты действий, включая добровольную капитуляцию, чтобы спасти нас всех.

Я качаю головой, и он сжимает зубы, но затем кивает. Я испускаю судорожный вздох облегчения. Значит, он все-таки будет сопротивляться. Во всяком случае, пока.

Ирим округлившимися глазами глядит на Джексона.

– Вы должны уходить! – Похоже, она решила, что Стража явилась за Джексоном, и мы не разуверяем ее. Особенно когда она говорит, что знает потайной выход из города, который даст нам фору.

Остается надеяться, что это нам поможет.

Глава 63. Я за тебя корнями

Мы пробегаем по потайному ходу, который нам показала Ирим, и оказываемся в лесу за пределами города. И пускаемся в путь, приняв решение о том, что вампиры понесут на себе остальных, кроме меня.

Почему Стража еще не догнала нас? Ведь они наверняка проворнее нашего, раз сейчас нашим вампирам приходится нести остальных, хотя они и стараются изо всех сил. Мои крылья горят от напряжения, но я все же нахожу в себе силы для того, чтобы лететь быстрее, и делаю кувырок в воздухе, чтобы посмотреть, где Стража.

И вижу, что они не бросаются на нас потому, что окружают нас. Берут нас в клещи.

Видимо, это понимает и Джексон – он кричит, чтобы мы все остановились на небольшой поляне, и нас со всех сторон обступают вампиры. Я приземляюсь в своей ипостаси горгульи, используя каменные крылья, чтобы по возможности заслонить остальных.

– Мэйси, – говорит Джексон, не спуская глаз с вампиров, окруживших нас, – тебе придется создать самый быстрый портал в истории ведьм.

Мэйси уже стоит на коленях, держа волшебную палочку и роясь в своей сумке с магическими принадлежностями.

– Я сейчас.

Я с усилием сглатываю. Их по меньшей мере тридцать, а все наши, кроме Мэйси и меня, лишены своей магической силы.

– Плохо дело, – говорю я. У меня вспотели ладони – и это при том, что я сейчас состою из камня. – Может, нам с Хадсоном лучше сдаться, чтобы спаслись хотя бы вы?

Но Мекай поворачивается и говорит:

– Полно, Грейс. Их не так уж и много.

Лука ударяет кулаком о его кулак, и остальные делают то же самое. Все, кроме Джексона, который выходит вперед и говорит громко и властно:

– Я Джексон Вега, принц Двора вампиров, и мои друзья путешествуют под моей защитой. Предлагаю вам перестать преследовать нас, иначе на вас падет мой гнев.

Стражи поворачиваются к тому из них, который, в отличие от них, не одет в красное с головы до ног. Он облачен во все черное, и очевидно, что он тут главный.

– Не пытайся обмануть меня, Вега. Я точно знаю, что вы все, кроме вашей маленькой горгульи, лишены своей магической силы.

– Верно, Ред-жи-нальд, – говорит Хадсон, насмешливо растягивая каждый слог имени этого вампира. – Но мне же никогда не была нужна моя магическая сила, чтобы преподать тебе урок, не так ли? Кстати, как твоя нога?

Реджинальду это явно не по вкусу. Он сжимает зубы, злобно щурит глаза.

– Ты заплатишь мне за это, говнюк.

– Вероятно, когда-нибудь я и впрямь много за что заплачу, но определенно не тебе. – Хадсон окидывает взглядом остальных вампиров Стражи. – Я знаю, что вам, скорее всего, действительно хочется подраться, но как насчет того, чтобы присоединиться к победителям и ради потехи надрать вместе задницу вашему командиру? Как вам это? Что скажете?

– Что ты делаешь? – шиплю я. По-моему, зря он взвинчивает их. Это чертовски плохая идея.

Но Хадсон только подмигивает мне – подмигивает! – и чуть слышно спрашивает Мэйси:

– Как там идет создание портала, Мэйс?

– Он почти готов, – отвечает она, прикусив губу, и заканчивает чертить в воздухе волшебной палочкой какой-то сложный символ, после чего начинает чертить новый.

– Молодец, – шепчет Хадсон, затем опять обращается к Реджинальду: – Не знаю, Регги. По-моему, некоторые из твоих ребят обдумывают мое предложение. Может, избавим их от трибунала и просто сойдемся в бою один на один?

Реджинальд выхватывает из-за пояса короткий жезл, ударяет им по земле, и он превращается в посох. Должно быть, это какой-то сигнал, потому что все остальные стражи теперь тоже держат в руках посохи и начинают смыкать круг.

– Зря ты это, Регги. – Хадсон качает головой. – Мой брат ждет не дождется случая надрать кому-нибудь задницу с тех самых пор, как я украл у него его пару. А ты же знаешь, кто учил его, не так ли? Правильно, Кровопускательница.

Несколько стражей останавливаются, чтобы посмотреть на реакцию своего командира, и видят, что так оно и есть. Но это короткая пауза, и вскоре все они снова начинают двигаться к нам – теперь нас разделяет лишь около сотни футов.

– Ты не крал мою пару, – отрезает Джексон, переводя взгляд с одного стража на другого – и я испытываю шок. Не потому, что слова Хадсона не подействовали на него, а потому, что он не понял, к чему его брат клонит на самом деле. Хадсон ни за что бы не стал говорить Джексону таких жестоких слов, если бы у него не было плана. Как же Джексон может этого не видеть?

Хадсон закатывает глаза и с нажимом говорит:

– Не думаешь ли ты, что тебе следует забрать кое-что, брат?

– Да, Джексон, – вступаю в разговор я. – Думаю, тебе надо кое-что забрать.

Джексон встречается со мной взглядом, и я вижу, что до него наконец дошло.

– Разумеется, если уроков, которые ему дала Кровопускательница, вам недостаточно, то… – начинает Хадсон, но, прежде чем он успевает закончить фразу, Джексон переносится мимо стражей так быстро, что мои глаза не успевают за ним.

– Думаю, их было достаточно, – говорит он и бросает шесть посохов, отобранных у стражей, всем, кроме Мэйси. Я ловлю свой посох в воздухе, паря над остальными, чтобы можно было быстро повернуть туда, где я буду нужна.

Неожиданный ход Джексона на секунду ошарашивает стражей, но они солдаты и быстро приходят в себя. С высоты я вижу, что они собираются броситься на нас. Мекай шепотом спрашивает Мэйси, сколько ей нужно времени, и моя кузина показывает ему два пальца. Черт. Ей требуется еще две минуты. Но у нас нет двух минут.

Мои мысли несутся вскачь. Их слишком много, так что в бою нам их не одолеть. Надо как-то замедлить их продвижение, но как? Я оглядываюсь по сторонам, ища глазами хоть что-то, чтобы сделать это. Но вижу только деревья и траву. И тут мне в голову приходит мысль.

Я приземляюсь перед Хадсоном.

– Ты что-то придумала, детка? – спрашивает он, уже понимая, что раз я приземлилась перед ним, мешая ему броситься в атаку, то у меня есть план.

– Да, придумала, – отвечаю я – и, опустившись на одно колено, раскидываю руки и кладу ладони на траву.

Хадсон ухмыляется.

– Регги, ты хоть представляешь, на что способны горгульи?

Я погружаюсь чувствами в землю. И открываюсь магии земли, сделав так, чтобы она текла сквозь меня, пока у меня не появляется такое чувство, будто я стала высокой, как окружающие поляну деревья, и я смотрю сверху на своих друзей. Они держат посохи наготове, Мэйси чертит в воздухе какие-то замысловатые символы… и вампиры несутся прямо на них. И под их ногами я чувствую его… мой волшебный лес.

– Что ты можешь сделать, девочка? Бросать в нас камни? – издевательски кричит Реджинальд, и несколько других стражей смеются вместе с ним.

– Нет, не камни, – отвечаю я и с помощью моей магии прошу помощи у деревьев и тут же чувствую их ответ. Я делаю глубокий вдох и понимаю – у меня будет только один шанс. Открыв глаза, я устремляю взгляд на командира вампиров. – А вот это.

Не успевает вампир отреагировать, как толстые корни гигантских секвой вырываются из плена, засыпав всю поляну землей, и начинают хлестать по воздуху, словно щупальца исполинского осьминога. Стражи переносятся кто туда, кто сюда, пытаясь увернуться от ударов, но корни беспощадны и вездесущи. Вампиры истошно вопят, отлетая от нас на сотни ярдов.

Один страж все же добирается до нас, но Джексон тут же валит его на землю и ставит ногу ему на горло.

– Готово! – кричит Мэйси. – Давайте!

И все, кроме Джексона и Хадсона, бросаются к порталу. Я пока не могу уйти – мне надо продолжать использовать корни, чтобы не дать стражам приблизиться, пока все не окажутся в безопасности.

– Давай! Уходи! – кричит Хадсон Джексону, когда преграду из корней преодолевает еще один вампир и Хадсон отбрасывает его назад. Джексон что-то говорит – я не знаю что, потому что деревья начинают вопить в моей голове, когда один из стражей разрывает корень пополам.

О боже, какая боль! Словно меня разорвало пополам, по моему лицу текут слезы, но я стискиваю зубы. Этот вампир умрет за то, что он причинил вред моему лесу. Мой взгляд пронзает его, и из земли вырывается корень и протыкает его бедро. Он кричит от боли, но я не знаю пощады.

– Детка, – шепчет Хадсон мне на ухо и, положив руки мне на плечи, гладит их. – Детка, пора уходить. Ты справилась. Отпусти их, ладно?

Я моргаю. И смотрю на поляну. Везде кровь, она смешивается с землей, кругом лежат тела. Господи.

Я делаю глубокий вдох, медленно отвожу магию назад, шепча деревьям «спасибо», и слышу ответный шепот: «До свидания, дочка».

Когда я оттягиваю магию назад, мое зрение начинает затуманиваться. Я так устала. Мне хочется одного – лечь в землю, почувствовать, как мое тело засыпают камни… и уснуть.

Я чувствую, как Хадсон поднимает меня на руки, шепча:

– Я с тобой.

А затем все погружается в черноту.

Глава 64. Прицепи дракону хвост

Прошло три дня с тех пор, как мы вернулись в Кэтмир, и за все это время Хадсон не затеял со мной ни одной перебранки. Что чертовски раздражает меня.

Но я его понимаю. Вероятно, я нагнала на него такого страху, что отняла десять лет его жизни, когда вырубилась на той поляне. Я понятия не имела, что на направление магической силы у меня уйдет столько сил. Правда, теперь я узнала кое-что новое о моих способностях горгульи, а это точно победа. Нам пригодится любое преимущество, ведь кузнец, выковавший кандалы Неубиваемого Зверя, находится в том единственном месте, попадания в которое мы так стараемся избежать. В тюрьме.

И все же я стараюсь целиком сфокусироваться на учебе, на том, чтобы окончить школу, и на том, что я могу сделать в настоящий момент. Правда, это нелегко, ведь надо мной и Хадсоном нависла тень Сайруса, которому не терпится смахнуть нас с шахматной доски.

Мы все согласились с тем, что следующей нашей остановкой должен стать Двор драконов. Флинт утверждает, что один тамошний придворный попал в эту тюрьму и сумел выбраться из нее уже день спустя – стало быть, это все-таки возможно. Он сказал, что попытается выяснить у своей матери больше информации по этому вопросу, а до тех пор мы просто-напросто выжидаем.

Хотя я и уверена, что наилучший способ остановить Сайруса – это раздобыть Корону, если мы не сможем вытащить из Этериума того кузнеца – и не выберемся из него сами… Что ж, тогда нам никак нельзя попадать в эту тюрьму, а значит, необходимо начать обдумывать план Б.

Чем мы и займемся… после выпускных экзаменов.

Я всегда считала, что это будет самым легким периодом моей учебы – что последние пару недель я буду просто плыть по течению без усилий, сдавая выпускные экзамены, которые не так уж важны, и проводя время с Хезер. Но вместо этого я оказалась в ситуации, где мне грозит внезапная смерть, и любая оплошность может помешать мне окончить школу.

Не так, совсем не так я хотела провести свой восемнадцатый день рождения, особенно если учесть все остальное.

Трудно сосредоточиться на учебе, когда мне в голову постоянно лезут мысли о Фейлии, Вендере, Неубиваемом Звере и о том, сколько они страдали. Это ужасно, и каждый раз, закрывая глаза, я думаю обо всех тех мучениях, которые выпали на их долю, и обо всех тех мучениях, которые еще предстоят.

Это несправедливо. Да, я знаю, жизнь вообще несправедлива, но вся эта хрень насчет того, что сверхъестественные существа могут жить тысячи лет, не так уж заманчива, когда до тебя доходит, что все это время ты можешь страдать.

Я вздыхаю. В настоящее время я ничего не могу с этим поделать.

Мне надо готовиться к выпускному экзамену по этике силы (занятия по этому предмету Сайрус определенно проспал), а кроме того, сегодня я собираюсь заниматься с Хадсоном магической историей. Так что, несмотря на все происходящее и тот факт, что сегодня у меня день рождения, я стараюсь не думать ни о чем, кроме разногласий между Юнгом и Кантом. И да, это очень нелегко.

Два часа спустя, когда я заканчиваю работу над моими заметками по Канту, звенит напоминание на моем телефоне – значит, через десять минут мне надо будет явиться в комнату Хадсона для занятий по магической истории. Мне хочется их отменить, поскольку я уже так устала, что кажется, скоро у меня начнут слипаться глаза.

Но мне нужны эти занятия. Магическая история все еще остается для меня головняком, несмотря на то что на днях я занималась с Джексоном, а я не хочу ставить под удар окончание школы. Так что вместо того, чтобы поспешить обратно в мою комнату и съесть там пинту мороженого, я собираю свой рюкзак и иду в комнату Хадсона. И стараюсь не думать о его кровати.

Я пишу Мэйси, чтобы узнать, придет ли она – когда я говорила с ней утром, она этого точно не знала, потому что она учится в одиннадцатом классе и не изучает этот предмет, – но я надеюсь, что она все-таки явится. Я никому не сказала, что сегодня у меня день рождения – скорее потому, что он подкрался ко мне незаметно, а не потому, что я осознанно решила скрыть этот факт от остальных, – но все равно мне было бы приятно потусить с ней сегодня вечером.

Особенно потому, что это мой первый день рождения без родителей… и, если честно, именно поэтому я никому ничего и не сказала. Так странно, что мне исполняется восемнадцать без маминых панкейков с вишней и шоколадом на завтрак, без моих любимых тако с рыбой на обед, которые я съедала вместе с отцом, и без ночного киномарафона с Хезер, который мы устраивали на наши дни рождения уже много-много лет.

Хезер так и не написала мне с тех пор, как я сказала ей не приезжать ко мне в гости в Кэтмир, и сегодня мне от этого особенно больно. Я думала, что, может быть, она прервет свое молчание, чтобы поздравить меня, но она этого не сделала. Она очень зла на меня, и я ее не виню. Я это заслужила. Но я не могла поступить иначе – ведь только так я могу оградить ее от опасности.

Мэйси не отвечает, и я сую телефон в задний карман и пытаюсь не дуться, спускаясь по лестнице в берлогу Хадсона. Ничего. Потом мы с ней вместе поедим мороженого и…

– Сюрприз!

Я истошно ору, когда в комнате Хадсона из всех укромных мест выскакивают мои друзья.

– С днем рождения, Новенькая! – вопит Флинт, завернутый в такое количество ярко-розовых лент, что он стал похож на египетскую мумию.

– Спасибо! – кричу я, затем поворачиваюсь к Мэйси, которая стоит в дверях и осыпает меня блестками и конфетти. – Все, все, хватит! Не то Хадсону две недели придется расхаживать с ярко-розовыми блестками в волосах.

– А ты еще не заметила? – спрашивает он, подняв обе брови. – Я уже весь в этих блестках.

Я смеюсь – я не могу не улыбаться, хотя и говорю себе, что совсем всего этого не хотела, – затем смотрю на остальных моих друзей.

Мекай лежит на диване, улыбаясь и держа в руках баннер с надписью: «С ВОСЕМНАДЦАТЫМ ДНЕМ РОЖДЕНИЯ».

Лука стоит рядом с Флинтом, держа в руке связку разноцветных воздушных шариков.

Иден, стоя рядом с Мэйси, держит миску с конфетти.

Что касается Джексона, то он стоит рядом с библиотекой Хадсона и изо всех сил дует в дудку, издающую пронзительный звук.

А Хадсон… Хадсон стоит в центре комнаты в праздничном колпаке, наполовину ярко-розовом, наполовину серебристом, и держит в руках огромный торт с надписью: «ГОРГУЛЬИ ПРАВЯТ, А ДРАКОНЫ СЛЮНЯВЯТ». Ну, конечно.

– Как вы узнали? – спрашиваю я всех, но отвечает мне Мэйси:

– Я же твоя двоюродная сестра. Неужели ты думаешь, что я не знаю, когда у тебя день рождения? К тому же я отметила этот день в своем календаре, когда ты приехала сюда, чтобы точно не забыть.

Я от нее этого не ожидала, и мне приходится опустить голову, чтобы сморгнуть слезы. Потому что иногда, когда я скучаю по родителям, я целиком сосредоточена только на том, что потеряла, и забываю о том, сколько всего я приобрела. И как мне все-таки повезло, раз теперь у меня есть друзья – и семья.

– Ты так и будешь весь вечер стоять столбом или мы все-таки займемся метанием топоров? – поддразнивает меня Флинт.

– Значит, тебе хочется метать топоры? – спрашиваю я.

– Ага. Размотай меня, лады? – говорит он Луке.

Лука качает головой и просто разрывает ленты, в которые замотан Флинт. Хадсон ставит торт на свой рабочий стол, включает песню Рианны Birthday Cake и врубает звук погромче, пока Мэйси бежит за топорами, рассыпая по дороге блестки и конфетти.

Я следую за ней шагом и невольно улыбаюсь. Это так не похоже на все мои предыдущие дни рождения, и, возможно, именно поэтому все так здорово.

– Сначала именинница, – говорит Флинт, сунув мне в руку топор. – Ты умеешь их метать?

– Ты шутишь? Я понятия не имею, как вообще надо держать эту штуку.

Он смеется.

– Я тоже. Думаю, нам придется учиться этому вместе.

– А я-то думала, что хочу поиграть в «прицепи ослику хвост»[6], – прикалываюсь я, когда к нам подходит Хадсон и начинает объяснять, как надо метать топоры.

– Как насчет того, чтобы вместо этого поиграть в «метни топор в дракона»? – мягко спрашивает он.

– Э, нет, – скулит Флинт. – Зачем такие крайности? Да, знаю, Иден та еще штучка, но она ведь человек.

– Да, потому что обо мне он и говорит, Огневик, – отвечает Иден, толкнув его плечом. – Что ж, давайте сыграем в эту игру. Думаю, он будет классно смотреться с мишенью, намалеванной над его ртом.

Флинт изображает обиду.

– Знаешь что, Грейс? Я готов поиграть в «прицепи топор к заднице дракона». Повернись, Иден.

Она показывает ему средний палец и крутит бедрами для полноты картины.

Я смеюсь и, как мне кажется, не перестану смеяться весь вечер. Я просто не могу остановиться. Мои друзья такие забавные, и мне так хорошо.

Хадсон, похоже, собрал целый плейлист из песен, в которых говорится о дне рождения, и я полвечера провожу, танцуя под них все, начиная с песни Джеремайи Birthday Sex до Best Day of My Life группы American Authors. Остальную часть времени мы проводим, метая топоры и играя в «Карточки против человечества», после чего начинаем играть в «Твистер» и в результате образуем огромную кучу-малу на полу… и Хадсон оказывается сверху, что никого не удивляет.

Я также учу остальных играть в Heads Up, игру, в которую никто из них прежде не играл. Джексон говорит: «Когда-то мы называли это игрой в шарады» и выигрывает, после чего Флинт решает, что пора спеть Happy Birthday.

Я давно уже – а может, вообще никогда – не проводила вечер так хорошо, и когда мои друзья наконец окружают торт, чтобы разрезать его, я не могу не думать о том, что мне не хочется, чтобы день заканчивался. Не только этот вечер – хотя я была бы не прочь, чтобы он продолжался вечно, несмотря на мои прежние унылые мысли, – а все это вообще. Мы должны закончить школу через пару недель, и да, нам надо отправиться в тюрьму (и выбраться из нее), а также, вероятно, поучаствовать в войне, но после того, как мы покинем Кэтмир, все станет по-другому.

Мы рассеемся по миру, и наша компания, которую я так люблю, перестанет существовать. Может быть, именно поэтому никто из нас ни разу не заикнулся о том, что он или она собирается делать после окончания школы. Думаю, мы все знаем, что наша нынешняя жизнь – это жизнь взаймы. Скоро мы заживем совсем иначе, хотим мы того или нет.

Это ужасная мысль, и я заставляю себя выкинуть ее из головы – хотя бы на этот вечер. А затем загадываю самое важное желание в своей жизни, после чего задуваю свечи.

Мы едим торт – во всяком случае, это делают четверо из нас, – и я разворачиваю подарки. Сверкающие серьги от Мэйси, нунчаки от Иден вместе с обещанием научить меня пользоваться ими, гигантский букет цветов от Мекая и U-образную подушку с изображением Гарри Стайлза от Флинта и Луки.

Хадсон подарил мне сборник стихов Пабло Неруды, что невероятно мило с его стороны. Я начинаю вставать, чтобы поблагодарить его, но он качает головой.

– Это всего-навсего социально приемлемый публичный подарок. – Он подмигивает мне. – У меня для тебя есть еще один подарок, который я преподнесу, когда мы останемся одни.

Все начинают подкалывать его, выкрикивая догадки, включающие в себя все что угодно, от нижнего белья Victoria’s Secret (Мекай) до наручников (Флинт) и кляпа для него самого (Иден).

Я невольно краснею и чувствую, как быстро начинает биться сердце, когда я пытаюсь представить, что Хадсон подарит мне… наедине. Само собой, мы с ним оба знаем, что стоит нам оказаться рядом, как нас обдает жар, но никто из наших не знает, что мы с ним пока только держались за руки и даже не целовались. Так что ни один из предлагаемых ими подарков не катит – и слава богу. Но тогда что же остается?

Мои брови ползут вверх, когда я взглядом спрашиваю его, что это может быть, но он только фыркает и говорит, что мне придется подождать.

Я уже собираюсь начать просить его хотя бы намекнуть, когда ко мне подходит Джексон, держа в руках небольшой четырехугольный подарок, завернутый в тонкую розовую шелковую бумагу.

Я разворачиваю подарок и потрясенно втягиваю в себя воздух. Наши взгляды встречаются, и на мгновение – всего лишь на мгновение – я вижу в его ледяных черных глазах проблеск тепла. Но затем он моргает, и оно исчезает, уступив место пустоте, той самой, которую я наблюдаю у него все последние дни. Той пустоте, которая эхом отдается и во мне самой.

– Я не могу… – Я смотрю на рисунок Климта, который видела в его комнате в тот первый день. – Я не могу его взять, – говорю я, суя рисунок ему в руки и чувствуя, как у меня сосет под ложечкой.

– Почему? – Он пожимает плечами. – Ведь мне он теперь все равно ни к чему.

Его слова пронзают меня, как ножи. Как будто он пытается выжечь из своей жизни все напоминающее о нас, о том, что между нами было. Да, тяжело думать о том, что мы потеряли, но я бы не променяла ни одно из своих воспоминаний на все деньги в мире – даже зная, что всему этому придет конец. Обычно он ведет себя так, будто отпустил прошлое, примирился с тем, что произошло, и с тем, что я тоже отпустила прошлое и стала жить дальше, но в такие моменты, как этот, я начинаю сомневаться, действительно ли это так.

– Что это? – спрашивает Мэйси, подавшись вперед, чтобы разглядеть подарок. – Ого! Джексон, какая красота!

– И ты просто обязана его принять, – говорит Мекай. – Эта штука больше не вписывается в обстановку комнаты Джексона – ты видела, какой она стала? Настоящая темница.

Я видела, и мне так от этого тошно.

– Я просто не…

– Возьми его, – говорит Джексон. – Это подарок. И он всегда предназначался тебе.

Я не знаю, что мне на это сказать – не знаю, что тут вообще можно сказать. К тому же ситуация становится все более неловкой, наши друзья смотрят то на меня, то на Джексона с таким видом, что ясно – они понимают, что это не просто дорогое произведение искусства. А Хадсон отошел в сторону и смотрит на все что угодно, только не на Джексона и не на меня.

– Хорошо, – шепчу я, потому что выбора у меня нет. – Спасибо.

Он кивает, но, как и Хадсон, не смотрит на меня, когда отвечает:

– Не за что.

Воцаряется неловкое молчание, но тут Мэйси – благослови ее бог – говорит:

– Давай, Хадсон, поставь еще одну песню про день рождения перед тем, как мы уйдем.

Он пожимает плечами, но идет к своей стереосистеме. Несколько секунд, и комнату оглашают звуки песни Birthday группы «Битлз», сопровождаемые теплым треском виниловой пластинки.

А пошло оно все на хрен. Я роняю мои подарки на пол возле рюкзака, хватаю Мэйси и танцую вместе с ней по всей комнате, как будто настал конец этого гребаного света.

И только много позднее, когда мы с Мэйси возвращаемся в нашу комнату, до меня доходит, что Хадсон так и не преподнес мне свой второй подарок.

Глава 65. Меньше слов, больше дела

Первые два дня выпускных экзаменов проходят лучше, чем я ожидала – я получаю оценку A за практические задания по этике силы и B за тест по физике полетов, так что теперь мне кажется, что ситуация с окончанием школы не так уж плоха. Во всяком случае, это было бы именно так, если бы надо мной не нависал тест по магической истории, подобно разбухшему снежному наносу, который вот-вот превратится в лавину и похоронит меня под собой.

Чтобы избежать провала, я договорилась с Хадсоном о еще одном занятии. Правда, объяснить мне материал вызывался и Джексон, но в последнее время мне ни о чем не хочется его просить.

И не из-за того, что он подарил мне тот рисунок Климта – или, по крайней мере, не только из-за этого рисунка. Думаю, я понимаю, почему он хочет избавиться от него. И все же всякий раз, когда я выдвигаю ящик письменного стола и смотрю на него, он напоминает мне о том, что мы потеряли, и я в который раз начинаю сомневаться в том, что Джексон в самом деле смог начать жить дальше.

И я бы поняла, если бы он не был так добр к Хадсону и ко мне.

Он не знает того, что знаю я – что Кровопускательница манипулировала нами. Что моя настоящая пара – это Хадсон. Я в сотый раз спрашиваю себя, правильно ли я поступила, скрыв это от него. И опять, как и прежде, решаю, что пользы от этого было бы меньше, чем вреда.

К тому же дело не только в том, что мы с ним расстались. Я это чувствую. С ним что-то не так, и это началось не сейчас. Джексон всегда держался немного отстраненно, немного холодно, до него всегда было трудно достучаться. Да, он подпустил к себе меня, но это не значит, что я не видела, каков он с другими. Но то, что происходит с ним сейчас, – это другое. Мне это не нравится, и думаю, другим членам Ордена это тоже не по душе. Но, похоже, никто из нас не знает, что тут можно сделать, тем более что теперь он настолько замкнулся в себе.

Я пишу Хадсону, что иду в его комнату, и он немедля отвечает, что вместо этого он встретится со мной на парадном крыльце. Что весьма странно, но ведь это он делает мне одолжение, так что я не могу возражать.

Он ждет у двери, когда я спускаюсь по главной лестнице замка.

– Привет, – говорю я, когда он с улыбкой поворачивается ко мне. – В чем дело? Ты хочешь пойти в одну из комнат для занятий?

– Вообще-то я подумал, что мы могли бы выйти, – отвечает он, и в его речи опять звучит сильный британский акцент, а значит, он нервничает или расстроен. – Сегодня чудесный день.

– Верно, – соглашаюсь я, пытаясь понять по его лицу, что происходит в его голове. Ему нет причины нервничать, поэтому я спрашиваю: – У тебя все хорошо?

– Конечно, а что?

Я качаю головой.

– Я просто хотела удостовериться. И да, я с удовольствием позанимаюсь на свежем воздухе. Только мне надо сбегать в мою комнату и взять куртку.

– Ты можешь надеть мою, – говорит он и снимает свою куртку производства Армани. – Мне она все равно не нужна.

– Ты уверен? – спрашиваю я, сняв рюкзак с плеча.

– Само собой. – Он держит ее, и я хочу взять ее, но тут до меня доходит, что он ждет, чтобы я просто продела руки в рукава… потому что он настоящий джентльмен.

Будь я сейчас в Сан-Диего, я бы, наверное, сочла странным, если бы так поступил кто-то из парней, но в Хадсоне есть нечто такое, что делает этот жест таким естественным, таким учтивым, таким сексуальным, что я просто молча продеваю руки в рукава. И довольно вздыхаю, когда меня окутывает его аромат: сочетание запахов имбиря и сандалового дерева. Никто не пахнет так хорошо, как Хадсон.

– Как я смотрюсь? – спрашиваю я, хихикая и вытянув вперед руки, чтобы показать, что рукава куртки закрывают кончики моих пальцев. Это всего лишь тщетная попытка скрыть тот факт, что я все еще наслаждаюсь запахом его куртки, как какая-нибудь извращенка, но тут уж ничего не поделаешь. В бурю любая гавань хороша.

– Очаровательно, – сдержанно отвечает он. Но при этом улыбается, поправляя полы куртки и закатывая рукава, так что мои руки опять становятся видны.

– Так лучше? – осведомляюсь я и делаю небольшой пируэт прежде, чем подобрать рюкзак.

Я жду, что он засмеется, но его глаза серьезны, когда он отвечает:

– Мне нравится видеть тебя в моей одежде.

И у меня сразу же пересыхает во рту. Потому что самой мне, несомненно, нравится носить его одежду. Или, во всяком случае, его куртку.

От нашей непринужденности не остается и следа, и ей на смену приходит напряжение, вызванное отнюдь не нашей прежней враждой, а притяжением, которое с каждым днем все больше и больше влечет нас друг к другу.

Это просто из-за уз сопряжения, говорю я себе, чувствуя, как у меня пресекается дыхание.

Это не по-настоящему, напоминаю я себе, чувствуя, как трепещет мое сердце.

Это может исчезнуть так же легко, как и началось, повторяю я, как мантру, когда он подается ближе и все мое тело тает.

Во всяком случае, до тех пор, пока до меня не доходит, что он подался ко мне затем, чтобы взять мой рюкзак и надеть лямки мне на плечо.

– Ты готова? – спрашивает он и толкает парадную дверь.

– Вполне, – отвечаю я, закатив глаза. – Эта магическая история – такая головная боль.

– Это потому, что прежде ты ничего такого не слышала. Стоит тебе запомнить азы, как все пойдет хорошо.

– Я в этом не уверена. – Я поворачиваюсь, чтобы насладиться теплыми лучами солнца. – Запоминать мне нетрудно, но, по-моему, мои проблемы вызваны тем, что у меня никак не получается уложить в голове все эти альтернативные версии истории.

– Это присуще истории вообще, – отвечает Хадсон, когда мы спускаемся по лестнице и идем по дорожке, идущей вправо. – Большая ее часть имеет альтернативные версии. Все зависит от того, кто ведет рассказ.

– Думаю, я с этим не соглашусь, – говорю я, когда мы проходим мимо пары кресел из пней, о существовании которых я даже не подозревала, пока не начал таять снег. – Да, любую историю можно рассказывать с разных точек зрения, но ведь факты остаются неизменными. Поэтому-то они и зовутся фактами.

– Согласен. – Он кивает. – Но, думаю, человеку необходимо узнать всю информацию о том или ином событии, прежде чем он сможет решить, что есть правда, а что – всего лишь чье-то мнение. Благодаря истории делать это становится легче, потому что она расширяет кругозор. И показывает нам всю картину целиком.

– Да, и, если тебе повезет, эта картина не взорвет твой крошечный человеческий мозг.

Он ухмыляется.

– Ну да, остается надеяться на это.

Мы подходим к развилке, и он кладет ладонь на мою поясницу и ведет меня в ту часть кампуса, где я еще не бывала.

– Куда мы идем? – спрашиваю я.

– В одно место, которое я знаю.

– Вот уж ни за что бы не догадалась. – Я закатываю глаза. – Может, ты мне хотя бы намекнешь?

– Это было бы неинтересно, – отвечает он.

– Имей в виду – я терпеть не могу сюрпризы.

– Нет, это не так, – рассеянно возражает он, ведя меня вокруг огромного сугроба еще не растаявшего снега. – Ты просто так говоришь, чтобы знать все наперед. Это не то же самое.

– Последствия твоего присутствия в моей голове все продолжаются. – Я гримасничаю. – Знаешь, то, что ты знаешь обо мне все, а я о тебе ничего – это просто жесть.

– А что именно ты хочешь узнать? – Он искоса смотрит на меня. – Я охотно поделюсь с тобой.

– Что-то я в этом сомневаюсь. Разве поделиться – это не то же самое, что проявить слабость?

– Я же не собираюсь объявлять всем и каждому о своих неврозах, – сухо отвечает он. – Но если ты хочешь что-то узнать, просто спроси.

Мне столько всего хочется узнать, но я не представляю, с чего начать. Каким он был в детстве? Был ли у него лучший друг? Где он учился? Но для него каждый такой вопрос – это как минное поле тоски и печали, и мне совсем не хочется заставлять его заново переживать тяжелые события его жизни только затем, чтобы удовлетворить любопытство.

– Я могу об этом подумать? – спрашиваю я наконец.

– Конечно. Думай, сколько хочешь. – Но голос его звучит холодно, и у меня создается впечатление, что я сказала что-то не то.

– Хадсон…

– Не бери в голову. – Он зевает. – Но психопатия – это не так уж и интересно.

– Я имела в виду не это. – Я кладу ладонь на его предплечье, пытаюсь заставить его взглянуть на меня, но ничего не выходит. Что чертовски досадно. – Почему ты это делаешь?

– Делаю что? – сладким голосом спрашивает он.

– Закрываешься! – кричу я. – Каждый раз, когда я говорю что-то, что тебе не по вкусу, ты просто отгораживаешься от меня.

– Почему это должно тебя беспокоить, если сама ты отгораживаешься от меня вот уже несколько месяцев?

– Ты это серьезно? Я считала тебя олицетворением зла – потому что ты не допускал меня к себе, не давал мне увидеть тебя настоящего.

Он ускоряет шаг.

– Я показывал тебе себя настоящего. Просто тебе было удобнее об этом забыть.

Его слова бьют меня наотмашь.

– Ты так думаешь? Что я не хочу вспомнить? – Я сужаю глаза. – Это несправедливо.

– Ты собираешься говорить мне, что справедливо, а что нет? – Он останавливается и смеется, но в его смехе нет ни капли веселья. – Как мило. – Он качает головой и добавляет: – Это была плохая идея.

Он разворачивается и идет прочь. Но я хватаю его за руку и пытаюсь удержать.

– Пожалуйста, не уходи.

– Потому что тебе нужна помощь с этой чертовой магической историей? – ядовито спрашивает он.

– Потому что я хочу с тобой поговорить, – отвечаю я.

– О чем нам говорить, Грейс? Я знаю о тебе все – даже то, что ты предпочла бы скрыть от всех, – но мне все равно хочется узнать больше. А ты, ты не можешь придумать один-единственный вопрос, который ты могла бы мне задать? Мне это надоело.

– Не хочешь ли ты сказать, что тебе надоела и я? – Я бросаю ему эти слова, будто перчатку, затем пугаюсь, увидев, что они попали в цель.

– Да, – говорит он через секунду, и глаза его при этом напоминают озеро, скованное льдом. – Может быть, именно это я хочу сказать.

У меня пресекается дыхание. Хадсон, который никогда не терял веры в меня, разочаровался. И немудрено. Я сказала ему, что хочу действовать не спеша, но вместо этого затащила его на зыбучие пески. И смотрела, как он проваливается в них.

Он опять идет прочь, и на этот раз я догоняю его и преграждаю ему путь.

– Дай мне пройти, – говорит он, и теперь его голубые глаза уже не бесстрастны. В них бурлит множество чувств.

– Зачем? – шепчу я. – Чтобы ты смог уйти и построить между нами еще более высокую стену?

– Потому что, если ты сейчас не дашь мне пройти, я сделаю нечто такое, о чем мы оба пожалеем.

Нет, он этого не сделает. Как бы он ни был зол или обижен, Хадсон ни за что не сделает того, чего я не хочу. Того, на что я не дам ему своего согласия.

Но мы в тупике, и я не могу вывести нас из него. После того как я столько всего потеряла, оборонительные сооружения, которыми я себя окружила, стали слишком высоки. Я не могу позволить кому-то просто взять и войти в мое сердце – ему придется вломиться в него. Возможно, именно поэтому мы с Хадсоном всегда чувствовали себя комфортнее, не беседуя, а споря. Как будто мы оба понимаем, насколько высоки наши стены и на что нам придется пойти, чтобы разрушить их и впустить к себе другого. И поэтому я делаю то единственное, что могу сделать – я довожу его до крайности.

– Да ну? – спрашиваю я, и это не только вопрос, но и вызов. – А что, если я этого хочу? Что ты сделаешь?

Мгновение – и я вижу, как все его эмоции срываются с цепи, на которой он их держал. И вот он уже подошел ко мне и накрыл ладонями мои щеки.

– Вот это, – рычит он, и его губы припадают к моим.

Глава 66. Бриллианты, возможно, в самом деле лучшие друзья девушек

И мир взрывается.

Это нельзя описать иначе. Это нельзя приукрасить. Нельзя преуменьшить. Когда губы Хадсона завладевают моими, все вокруг нас просто перестает существовать.

Нет ни холода, ни солнца, ни тяжелого прошлого, ни неопределенного будущего. На один этот прекрасный момент исчезает все, кроме нас двоих и того пламени, которое бушует между нами.

Жаркого.

Сокрушительного.

Всеохватного.

Оно грозит сжечь меня, превратив в уголек, грозит пожрать меня. В обычных обстоятельствах такая сила чувств ужаснула бы меня, но сейчас я могу думать только об одном – продолжай.

И Хадсон продолжает. Боже, и еще как.

Его губы теплы и упруги, его тело стройно и сильно. А его поцелуи, его поцелуи такие, какими я их представляла… и даже больше, намного больше.

Они нежные и долгие.

Они быстрые и глубокие.

Они легкие, как перышко, и всепоглощающие.

От них меня охватывает пламя, оно жжет меня. Оно растапливает меня изнутри, превращает мою кровь в лаву, а мои колени в золу, но и этого мне недостаточно.

Мне все равно хочется больше.

Я прижимаюсь к нему, зарываюсь пальцами в его волосы, и когда он, глотая воздух, отрывается от моих губ, я резко тяну его обратно в огонь.

Теперь уже я глотаю воздух и горю, когда он зарывается пальцами в мои кудри и царапает клыком мою нижнюю губу.

Он тут же пользуется случаем и языком раздвигает мне губы, чтобы проникнуть в мой рот. Я открываюсь ему – как же иначе, – наслаждаясь тем, как его руки сжимают меня, как его тело прижимается к моему, как его язык нежно поглаживает мой.

Это вызывает у меня такое сладостное чувство – он вызывает у меня такое сладостное чувство, – которого я не ожидала, но которым не могу насладиться вдосталь.

Я в исступлении. Полна решимости. Мое сознание спутано, и я почти тону в его запахе, в его вкусе – в этом букете из имбиря и сандалового дерева.

Я прижимаюсь к нему еще крепче, мои ладони скользят по его спине, я обнимаю его талию, сминаю шелковистую ткань его рубашки и притягиваю его к себе все ближе. Хадсон стонет, кусает мою нижнюю губу, и наш поцелуй становится еще более глубоким, жарким и страстным.

Мне приходит в голову, что я хочу, чтобы это никогда не кончалось – что я не хочу его отпускать, – но тут он запрокидывает мою голову назад, погружается в мой рот, и я лишаюсь способности думать.

Я могу делать только одно – гореть.

Не знаю, как долго мы бы стояли так, уничтожая друг друга – сжигая друг друга, – если бы подошедшая к нам пара человековолков не начала свистеть.

Я настолько отдалась этому жару, жгущему меня, что почти не слышу их, но Хадсон отстраняется с таким грозным рыком, что их свист переходит в скулеж, и они со всех ног удирают в сторону замка.

Хадсон поворачивается ко мне, но в его глазах я вижу то же, что чувствую сама. Момент миновал.

Но, когда он пятится, а я поправляю волосы, я могу думать только об одном – о том, что влечение, порожденное узами сопряжения, – это не выдумка.

И еще вот о чем – когда я смогу поцеловать его снова?

Эта мысль – и породившая ее страсть – заставляют меня отступить от Хадсона и широко раскрыть глаза.

– Ты в порядке? – спрашивает он, и, хотя лицо его отражает беспокойство, пытается приблизиться ко мне вновь.

– Конечно, – отвечаю я, хотя по моему голосу ясно, что это совсем не так. – Ведь это был всего лишь поцелуй.

Но, произнося эти слова, я понимаю, что это ложь. Потому что, если это был всего лишь поцелуй, то Динейли – это всего лишь пригорок. Такой маленький бугорок.

– Точно, – говорит Хадсон, и в его речи снова ясно слышится британский акцент. – А солнце – это спичка.

Он просто смотрит мне в глаза, засунув руки в карманы. И ждет. Оглядывается по сторонам, будто ожидая, что сейчас из кустов выскочит мой дядя и бросит его в темницу за то, что он посмел осквернить его драгоценную племянницу.

– Ты, э-э – ты еще хочешь позаниматься?

Нет, сейчас мне хочется убежать в свою комнату и обсудить все произошедшее с Мэйси. А затем с Иден. А затем, возможно, с ними обеими. Но это не даст мне удовлетворительной оценки по магической истории, так что я отвечаю:

– Ага, если ты не против.

Он многозначительно смотрит на меня.

– Я бы не стал спрашивать, если бы был против.

– А, ну да. – Я изображаю на лице сияющую улыбку и молюсь о том, чтобы не выглядеть какой-нибудь ненормальной или такой, которая ест на обед маленьких детей, запекая их в печи. Чтобы не производить впечатления человека, у которого напрочь снесло крышу.

Должно быть, это получается у меня неплохо, поскольку Хадсон не убегает от меня в страхе.

Но прежде чем мы сможем оставить это позади, мне надо сказать ему еще одну вещь.

– Я хотела подумать о том, какой вопрос я хочу тебе задать, не потому, что мне не хочется знать о тебе все.

Он поворачивает голову, будто ожидая удара, но не желая видеть, как он будет нанесен, но я этого не допущу. Я вела себя как трусиха, но не могу и дальше заставлять Хадсона каждый раз биться о наши стены.

И я встаю прямо перед ним, так что он не может не смотреть на меня. И, уверившись, что я завладела его вниманием, продолжаю:

– Я знаю, что у тебя было ужасное детство, вероятно, оно было даже хуже, чем я могу представить себе, судя по сцене с твоим отцом, и я не хотела задавать тебе такой вопрос, который причинил бы тебе боль.

В его глазах вспыхивает огонек надежды, и, судя по его шевельнувшимся губам, он хочет что-то сказать, но в конечном итоге просто берет меня за руку – это уже входит у него в привычку – и ведет меня дальше.

К беседке, в которой стоит стол для пикника, горят огни и из которой открывается чудесный вид на горное озеро.

Вокруг озера цветут цветы, окрашенные во все оттенки радуги, а в центре стола стоит ваза из прозрачного стекла, полная полевых цветов.

– Это сделал ты? – спрашиваю я, с восхищением оглядываясь по сторонам.

– Цветы в вазе и огни – это действительно дело моих рук, но видом я обязан Аляске.

– Это понятно, – со смехом говорю я, – но ты был не обязан так напрягаться для какой-то там совместной подготовки.

– Я и не напрягался. К тому же я хотел преподнести тебе второй подарок ко дню рождения.

– Но ты уже преподнес мне подарок. Который, между прочим, очень мне понравился. Пабло Неруда – мой любимый поэт.

– Ты что, забыла, что я сказал, что у меня есть для тебя еще один подарок? – изумленно спрашивает он.

– Я в восторге от этой книги. Мне достаточно и этого подарка. Мне не нужен другой.

– А, ну тогда мне можно не дарить его тебе. – Он кивком показывает на мой рюкзак. – Вместо этого мы могли бы просто позаниматься.

– Да… то есть нет. Мне хочется позаниматься, но если у тебя уже есть второй подарок, я не против развернуть его. – Я бы погрешила против истины, сказав, что мне не любопытно узнать, что это. Может быть, Хадсон и ведет себя так, будто ему на все плевать, но правда состоит в том, что он очень тщательно обдумывает все, что делает, – так что мне очень интересно, что он приготовил для меня и почему он решил, что этот подарок можно будет открыть, только когда мы останемся одни.

– Это один из тех подарков, которые лучше преподносить, пока они свежи, – говорит он.

– Как цветы? – спрашиваю я, наклонившись, чтобы понюхать великолепный букет полевых цветов на столе. – Они чудесны!

– Нет, Грейс. – Он смеется. – Не как цветы. – Он показывает на три черных камешка, лежащие на углу стола. Один из них круглый с зазубренными краями, другой треугольный, а третий квадратный. – Какой из них тебе больше по вкусу?

– Какой камешек? – уточняю я, потому что Хадсон никогда не делает того, чего ты от него ждешь.

– Да. – Он закатывает глаза. – Какой камешек ты бы предпочла?

Никакой? Меня никогда не интересовали камни… что странно, если учесть, что я горгулья. Но я не могу сказать ему этого, ведь он приложил столько усилий, чтобы устроить все это.

– Не знаю. Думаю, больше всего мне нравится вот этот, квадратный, – отвечаю я, беря его. Несколько секунд я разглядываю камень, планируя положить его в рюкзак, но теперь Хадсон смотрит на меня так, будто понятия не имеет, что ему делать со мной. Что вполне устраивает меня – ведь я никогда не знаю, что мне делать с ним.

– Не могла бы ты отдать его мне? – спрашивает он, протянув руку.

– Ты же сам сказал, что он мой, – говорю я, кладя камешек на его ладонь.

– Верно. Просто надо немного подождать.

Он сжимает камешек в кулаке. Изо всех сил.

Сперва мне кажется, что он тронулся, но, когда секунды превращаются в минуты, мне приходит в голову мысль, настолько чудная, что я не могу в нее поверить. Однако… Я беру один из оставшихся камешков и пытаюсь вспомнить то, что успела узнать о камнях во время шестинедельного курса геологии в девятом классе.

– Боже! – У меня округляются глаза. – Это углерод?

Он улыбается и слегка шевелит бровями.

– Как такое возможно? Я знаю, вампиры сильны, но разве тебе не нужны все твои способности, чтобы…

– Нет, для этого они мне не нужны. Я же не могу убедить углерод сделать нечто такое, чего он не хочет. – Он подмигивает мне.

Он продолжает стискивать камешек еще минуту, и, когда разжимает кулак, на его ладони вместо куска углерода лежит бриллиант – и не абы какой, а по меньшей мере пятикаратный. Он прекрасен, великолепен, но я ничего не понимаю.

– Я думала… Я не могу… Разве их не надо шлифовать? – спрашиваю я. – Ведь обычно они не бывают такими, верно?

Он вскидывает бровь.

– Какими?

– Безупречными, – шепчу я.

Он ухмыляется.

– Не только великаны способны использовать магию земли. К тому же ты достойна чего-то безупречного.

И он кладет этот бриллиант, самый великолепный и безупречный, который я когда-либо видела, на мою ладонь.

– С днем рождения, Грейс.

– С днем рождения, Хадсон.

Он опять ухмыляется, и, когда до меня доходит, что я сейчас сказала, я чувствую, что краснею.

– Я хотела сказать… я не… – Я заставляю себя замолчать и делаю глубокий вдох. Я совсем не привыкла чувствовать себя такой косноязычной в присутствии Хадсона, но сейчас этот поцелуй и все, что случилось потом, совершенно взорвали мой мозг. – Спасибо, – говорю я наконец, потом ухмыляюсь. – Я чувствую себя, как Лоис Лейн.

Увидев, что ему непонятно, о чем я, я напоминаю:

– Ну, знаешь, я про тот фильм. Супермен превращает уголь в бриллиант и дарит его Лоис.

Он опять поднимает бровь.

– Я не смотрел этот фильм, но думаю, мы оба можем согласиться, что я бы вполне мог надрать задницу Супермену.

Я закатываю глаза и хихикаю. Я сопряжена с самым самоуверенным парнем в истории. Но я бы не стала ничего в нем менять.

– Что ж, спасибо.

– Обращайся. – Его улыбка становится мягче, нежнее… уязвимее, чем когда-либо. Но тут он касается моего рюкзака и говорит: – Так вот, насчет этих Салемских ведовских процессов…

Глава 67. Зачем брать кусок, если можно съесть весь пирог

Я закончила.

Я закончила, я закончила, наконец-то этому пришел конец!

Я отодвигаюсь от стола и едва не пускаюсь в пляс, неся свою наконец-то завершенную выпускную работу по магической истории на стол преподавательницы. Я ни под каким видом не стану ждать оценки. Да, я не получу A, но я точно знаю, что она поставит мне проходной балл, а сегодня только это и имеет значение.

Затем я поворачиваюсь и выхожу с последнего школьного урока в своей жизни.

Это одновременно и здорово и странно.

И тут я вижу, что напротив двери моего класса, прислонясь к стене, стоит Флинт, сложив руки на груди и широко улыбаясь.

– Похоже, ты очень довольна собой, Новенькая.

– Да, очень.

– Рад это слышать. – Он отходит от стены и вместе со мной идет к лестнице.

Мы шагаем по коридору, и Флинт кивком показывает на длинный ряд окон – и на ярко-голубое небо, виднеющееся в них.

– Сегодня опять шикарный денек. Не хочешь ли ты полетать?

Сначала мне хочется сказать «нет» – я устала от всех этих ночных бдений и хочу одного: лечь в кровать, накрыться с головой одеялом и помолиться, чтобы мне не приснился кошмар про плачущую Фейлию… который снится мне часто с тех пор, как мы вернулись из Поднебесья.

Но, вглядевшись в его лицо, я понимаю, что речь идет не просто о полете над кампусом. Он хочет поговорить. А дружба не всегда бывает удобной и приятной. Но она важна – и, когда ты находишь таких людей, которые важны для тебя, надо принимать их такими, какие они есть.

Поэтому вместо того, чтобы отказаться, я говорю:

– Дай мне отнести рюкзак в комнату и переодеться. Встречаемся на парадном крыльце через десять минут.

Облегчение, написанное на его лице, подтверждает, что мой инстинкт меня не обманул.

– Давай, Новенькая. Я подожду.

– Ты же знаешь, что через неделю состоится выпускная церемония, – говорю я. – Тебе придется перестать называть меня Новенькой после того, как я получу диплом об окончании старшей школы.

– Я об этом подумаю, – отвечает он, закатив глаза.

Но я тоже закатываю глаза.

– Да уж, подумай!

Через десять минут я спускаюсь. Меня немного мутит после того, как я в такой спешке проглотила одно печенье Pop-Tart, но отчаянные времена требуют отчаянных мер.

– Ты готов? – кричу я Флинту, который сидит на диване в общей комнате вместе с Лукой. – Или ты уже передумал?

– Конечно же, не передумал. – Он быстро целует Луку и перепрыгивает через спинку дивана. – Пойдем.

Как только мы выходим, вся моя усталость проходит без следа. Взявшись за свою платиновую нить и сменив обличье, я понимаю, что я рада тому, что Флинт уговорил меня полетать. Возможность размять крылья – это именно то, что мне сейчас нужно.

– Тот, кто первым поднимется на крышу, сможет сегодня вечером выбрать фильм, – говорит он, глядя на крышу.

– Думаю, ты не можешь этого обещать, если рядом нет остальных.

– Да ладно. – Он пожимает плечами. – Кто не успел, тот опоздал.

– Это верно, – соглашаюсь я, хотя это и не так… и взлетаю к самому высокому месту замка – то есть к башне Джексона.

Подо мной Флинт возмущенно кричит:

– Если ты думаешь, что я опять стану смотреть «Сумерки», Новенькая… – Он мгновенно меняет обличье и тоже взлетает в воздух.

Он вот-вот обгонит меня, так что я прибавляю скорость и говорю:

– Я никогда не заставляла тебя смотреть «Сумерки»! Мы с Мэйси делаем это, когда остаемся одни в нашей комнате, как и положено приличным фанатам этого фильма.

Мы поднимаемся к крыше ноздря в ноздрю.

Я быстро приземляюсь на край крыши, Флинт тоже и одновременно снова превращается в человека. Если честно, это получилось у него очень эффектно. Не знаю, буду ли я сама когда-нибудь так же уверена в своих силах, как он.

Мы оба сидим на холодном кирпиче, свесив ноги и глядя на кампус.

– Хочешь пить? – спрашиваю я и достаю из рюкзака две бутылки воды.

– Ты просто богиня, – отвечает он, когда я кидаю ему одну бутылку.

– Может, и не богиня, но определенно небожительница.

– Ну не знаю. – Он делает вид, будто обдумывает мои слова. – Думаю, ты все-таки богиня.

Я смеюсь.

– Точно?

Пару минут мы сидим в уютном молчании, и я думаю о том, как прекрасны эти горы и как я полюбила их за время своего пребывания в Кэтмире. Я не знаю, что стану делать после окончания школы – может, попаду в тюрьму, пытаясь предотвратить войну, – но знаю, что мне, вероятно, придется уехать отсюда, и это вызывает у меня грусть.

Оказавшись здесь в ноябре, я сказала себе, что полгода – это не так уж долго. Только тогда я еще не знала, как полюблю это место.

Мне хочется заговорить, но у Флинта такой задумчивый вид, что я решаю подождать. Он видит, что я смотрю на него, и говорит:

– Итак… – Значит, время разговора наконец пришло.

Он смущенно улыбается, затем запускает пальцы в свою прическу афро, что для него необычно – прежде я не наблюдала у него таких жестов. И вместо того чтобы ждать, когда он наконец скажет, что у него на уме, я просто спрашиваю напрямик:

– Так ты скажешь мне, что мы делаем тут на самом деле, или мне так и придется строить догадки?

Вид у него делается еще более смущенный.

– Что, все так заметно?

– Для того, кто только что проиграл воздушную гонку каменной горгулье, – да.

– Извини, но, по-моему, я выиграл. – Похоже, он оскорбился.

– Флинт, давай выкладывай. – Я смотрю на него с ободряющей улыбкой. – В чем дело?

– На эти выходные мне надо отправиться домой. – Он делает глубокий вдох и медленный выдох. – И я хочу, чтобы ты отправилась со мной.

Глава 68. Приглашение

– Домой? Ты говоришь о Дворе драконов? – спрашиваю я. – Разве на следующей неделе твои родители не прибудут сюда на выпускную церемонию?

– Конечно, прибудут. – Он морщится. – Но в эти выходные будут Дни Сокровищ. Для драконов это самый главный праздник года, и я никак не могу его пропустить.

– Дни Сокровищ, – повторяю я. – А что именно отмечают в эти дни?

– Они посвящены трем нашим любимым занятиям.

– Каким?

– Пирам, накоплению сокровищ и траху… Думаю, ты можешь догадаться, о чем я. – Он смеется. – Вообще-то мы довольно простые существа.

– В самом деле? И как же вы празднуете? – Я показываю на самолет, появившийся над горизонтом. – Вы что, украшаете груду драгоценных камней или…

Он болтает ногами.

– Ничего мы не украшаем. Те, кто участвуют, выбирают что-то из сокровищ – это происходит в последний вечер. Мои родители устраивают празднество, и все гости могут выбрать себе что-то из их королевских сокровищ.

– Из королевских сокровищ? Ты хочешь сказать – драгоценностей из королевской казны?

Он усмехается.

– Да, что-то вроде того. И там пускают фейерверки, и устраивают представления, и подают потрясающую еду. Все участники замечательно проводят время.

– Да, если судить по твоему рассказу, похоже на то, – соглашаюсь я. – Но почему мне кажется, что тебе не хочется возвращаться туда?

Он вздыхает.

– Потому что это Двор, а значит… – Он машет рукой. – Ну ты понимаешь.

– Вообще-то нет, не понимаю.

– Да, конечно, – говорит он, просияв. – Есть еще одна причина, по которой ты должна там побывать. Там ты сможешь сама увидеть, что представляет из себя королевский Двор. Возможно, это поможет тебе, когда ты будешь устраивать собственный Двор.

– Собственный Двор? – И сразу же мое удовольствие от этого дня тускнеет. – О чем ты?

– Ты же помнишь Лударес, не так ли? – Он смотрит на меня так, будто я ударилась головой. – Ты же победила и стала членом Круга. А значит, у тебя будет Двор горгулий, и это будет нечто.

Я смеюсь.

– Это вряд ли. Ведь я единственная горгулья на земле. – Я замолкаю, вспомнив, что существует еще одна горгулья. – Ну, хорошо, может, нас и двое, если нам удастся освободить Неубиваемого Зверя. Но это все равно был бы самый маленький королевский двор в мире.

– Дело не только в том, скольких представителей своего вида ты сможешь собрать для устройства своего Двора, – возражает Флинт. – А в том, что он должен стать средоточием твоей политической мощи. Потому что в настоящий момент на твоей спине намалевана большая мишень.

– Надо же, я так рада, что ты пригласил меня полетать вместе с тобой, – с иронией говорю я.

– Прости. Я не хотел тебя пугать. – Он досадливо ерошит пальцами свои волосы. – Мы поддержим Двор горгулий. И Хадсон тоже поддержит. Я несу пургу, потому что мне тоже страшно.

– Тебе страшно возвращаться домой? – спрашиваю я, совершенно не понимая, что может быть плохого в возвращении домой на праздник, во время которого раздаются драгоценные камни. Из того, что я видела, когда Круг прибыл в Кэтмир, у Флинта отличные отношения с его родителями – не то что у Джексона и Хадсона.

– Мне страшно везти домой Луку, – выпаливает он. – Он всегда хотел посмотреть на празднование Дней Сокровищ, так что мне не хочется говорить ему «нет». Но ведь мне надо будет познакомить его с моими родителями…

– О-о-о. Да, понимаю. Конечно, не всем так не везет со свекром и свекровью, как мне, но…

Он смеется.

– Точно. С какой стати мне вообще беспокоиться, если тебе пришлось иметь дело с Сайрусом и Далилой? Ведь по сравнению с этим моя ситуация – это просто легкая прогулка.

– По сравнению с попыткой Сайруса убить меня? – Я поднимаю брови. – Ты так думаешь?

– Я все равно хочу, чтобы ты отправилась со мной. Если ты скажешь «да», то я приглашу и остальных. К тому же с тобой хочет встретиться моя мать. Я спрашивал ее про тюрьму, и она готова поговорить о ней с нами. Так что, если вы с Хадсоном прибудете ко мне домой, возможно, мы сможем понять, можно ли освободить вас из этой тюрьмы. По ее словам, она кое-что знает о драконе, которому как-то раз удалось выбраться из нее всего за один день. Так что вы с Хадсоном могли бы рискнуть и отправиться со мной, поскольку дело того стоит.

– Ты хочешь, чтобы с тобой отправился и Хадсон? – спрашиваю я, чувствуя, что у меня начинает сосать под ложечкой – и это лишь в малой степени связано с тем, что после того, как он вчера поцеловал меня, я продолжаю прятаться от него. Ну хорошо, после того, как мы оба поцеловали друг друга. Я знаю, что в конечном итоге мне придется иметь с этим дело, но я поставила все на паузу до момента сдачи экзамена по магической истории. – Разве тем самым он не подвергнет себя риску ареста?

– Нет, если он отправится туда по делам Круга. Он твоя пара, а тебе предстоит стать королевой горгулий. А значит, ему предстоит стать королем.

– Разве это не значит, что его как короля вообще нельзя арестовать? Нельзя же, в самом деле, сажать в тюрьму тех, кто является твоими соправителями. К тому же, если мы монархи, разве мы не стоим над законом? Я уверена, что на моем экзамене по магической истории у меня был как раз этот вопрос. – При этом я не сообщаю ему, что, кажется, пропустила его.

– Обычно так и бывает, но вас же еще не короновали. А если мы уедем незаметно и никто не узнает, что его тут нет, все у нас станет совсем хорошо.

– А что, если для него это обернется плохо? – спрашиваю я, когда мы встаем и готовимся спуститься.

– Такого не будет, – успокаивает меня Флинт. – Моя мать уверила меня в этом.

– А что, если это все-таки произойдет? – опять спрашиваю я, когда мы оба оказываемся на земле.

– Ну если это произойдет, то у него появится шанс поискать того кузнеца. – Он открывает парадную дверь. – А у нас появится шанс устроить побег из тюрьмы.

– Это что, должно меня успокоить? – спрашиваю я.

Но Флинт просто посылает мне воздушный поцелуй и уходит неторопливой походкой, как и полагается дракону.

Да, жизнь не задалась.

Глава 69. Впадение в немилость

После того как Флинт уходит, я серьезно начинаю думать о том, чтобы вернуться в свою комнату и лечь в кровать вместе с моей подушкой с изображением Гарри Стайлза и моим аккаунтом в «Нетфликсе». Но, по правде говоря, после нашего разговора я слишком взвинчена, чтобы заснуть – особенно меня взвинтила последняя реплика Флинта насчет побега из тюрьмы.

Выпускной уже скоро, а это значит, что мы с Хадсоном, скорее всего, окажемся в тюрьме. Будем надеяться, что нам удастся выбраться оттуда самим и вытащить Вендера, но если минувший год меня чему-то научил, то тому, как важно бывает попрощаться, пока у тебя еще есть такая возможность.

А значит, мне надо сделать еще одну, последнюю попытку поговорить с Джексоном. Пусть все остальные этого и не видят, но я знаю – с ним что-то не так. И дело тут не только в нашем разрыве, хотя я, разумеется, не собираюсь преуменьшать эту боль.

Нет, тут есть что-то еще, и как его друг я должна сделать так, чтобы он понял, что я рядом, если буду ему нужна. И что ему вовсе не обязательно отталкивать всех – а его подарок мне на день рождения говорит, что он делает именно это.

Кажется, члены Ордена говорили мне, что сегодня у них будет проходить что-то вроде репетиции выпускной церемонии, а значит, сейчас, возможно, лучший момент для того, чтобы застать Джексона одного.

Я поднимаюсь по лестнице, перешагивая через ступеньки.

В гостиной по-прежнему нет ничего, кроме тренажеров, но на этот раз дверь в спальню открыта, и, войдя, я вижу, что она тоже почти пуста. Из нее исчезли и инструменты, и произведения искусства, и книги, а их место заняла пустота. Теперь здесь только кровать, письменный стол и офисный стул. Не видно даже моего любимого красного одеяла.

Как не видно и Джексона.

Я не понимаю. Не понимаю, почему он так поступает. Не понимаю, что с ним произошло. Не понимаю, как ему помочь. Я вообще ничего не понимаю.

Я не осознаю, что произнесла последние слова вслух, пока в окне не появляется лицо Джексона. Он стоит на парапете. Ну, конечно.

– Привет! – с улыбкой восклицаю я. – Как ты?

Он не отвечает ни на мой вопрос, ни на мою улыбку. Но говорит:

– Выходи сюда, – отодвинувшись назад.

Похоже, это идеальная возможность с ним поговорить, так что я не обращаю внимания на открытую дорожную сумку на его кровати и иду к окну, гадая, как мне вылезти из него на парапет. Это нелегко… если ты не вампир.

Но я забыла одну вещь. Пусть в последнее время Джексон и ведет себя как-то не так, но он не перестал быть Джексоном. И, когда я подхожу к окну, он помогает мне вылезти из него. Как всегда.

– Спасибо, – говорю я ему, встав на камни парапета.

Он небрежно качает головой и возвращается к зубцу с бойницей, где просто стоит и смотрит на горизонт.

Впервые за долгое время я чувствую нервозность в его присутствии. Но это не тот приятный мандраж, который я испытывала, когда мы только что познакомились. Нет, это совсем другая нервозность, и мне от нее не по себе. Как не по себе и от осознания того, какими стали мои отношения с Джексоном и до чего мы с ним докатились.

Я гляжу туда, куда смотрит он – на пруд с беседкой. И у меня немного надрывается сердце, когда я осознаю, до чего мы дошли… и как много потеряли.

– Ты помнишь тот день? – шепчу я. – Когда ты отвел меня туда и мы слепили снеговика.

Он даже не смотрит на меня.

– Да.

– Мне всегда хотелось узнать, откуда у тебя взялся тот вампирский колпак, который ты надел на него. – Я прислоняюсь к зубцу рядом с ним.

– Его связала для меня Кровопускательница.

– В самом деле? – Мысль о том, что она сделала это для Джексона, забавляет меня даже после всего, что она наворотила. Может, все-таки стоит ему рассказать? Но я боюсь, что тогда ему станет только хуже, и, если честно, мне кажется, сейчас ему этого не вынести.

Так что вместо того, чтобы разбить последнюю из его иллюзий, я пытаюсь, насколько это возможно, сосредоточиться на позитиве.

– По-моему, это потрясающе. Мне нравится этот колпак.

Он пожимает плечами.

– Теперь его уже нет.

– Нет, он есть! – Я смотрю на него с удивлением. – Ты думал, что его кто-то взял?

– А разве нет?

– Нет! О боже, я совсем забыла! Он лежит в моем гардеробе. Я сняла его на следующий день, потому что не хотела, чтобы он пропал. И положила его в гардероб, чтобы отдать тебе потом, потому что опаздывала на урок изобразительного искусства. Но потом… я превратилась в камень. Прости, что я забыла о нем. Я уверена, он все еще там.

Он впервые смотрит на меня, и по его глазам я вижу, что сейчас внутри него идет спор. Я понятия не имею, какая из сторон победит, но знаю, что в его голосе звучит чуть больше теплоты, когда он говорит:

– Спасибо.

– Не за что. – Я делаю паузу, подавляю свой страх. Затем спрашиваю: – Тебе никогда не хочется вернуться в тот день? Когда все было просто? Когда все было чудесно?

– Бывшая девушка Хадсона тогда чуть было не убила тебя в своей дьявольской попытке воскресить его, – отвечает он. – Что тут могло быть чудесного?

– Я говорила не о Лие, – возражаю я.

– Я знаю, о чем ты говорила. – Он сглатывает, затем качает головой. – Мы были детьми, Грейс. И понятия не имели о том, что нас ждет.

– Это было всего полгода назад. – Я смеюсь. – Я бы не назвала нас детьми.

– Да, но за полгода многое может произойти.

И в этом он прав. Достаточно посмотреть на то, кем мы стали сегодня.

Мне еще столько всего хочется сказать, но, возможно, подход Джексона верен. Возможно, мне надо просто промолчать и оставить все как есть.

Я не знаю.

И потому я делаю то единственное, что могу придумать. Оглянувшись на сумку на его кровати, я спрашиваю:

– Почему, заходя сюда, я всегда застаю тебя с дорожной сумкой? Или Флинт уже пригласил тебя?

– Пригласил куда?

– На эти выходные он возвращается ко Двору драконов и хочет, чтобы мы отправились туда вместе с ним. Там будет праздник…

– Да, Дни Сокровищ. Эйден и Нури устраивают его каждый год. – Впервые за много дней его губы изгибаются в чуть заметной улыбке. – Это бывает здорово.

– Ты был на этом празднике?

– Да, давно. Вместе с представителями Двора вампиров, когда отношения между нашими Дворами еще не были такими плохими, как сейчас.

– Тогда тебе надо побывать там еще раз. Наверняка это будет еще лучше, если рядом с тобой сам принц драконов.

На секунду на его лице отражается интерес, но затем он качает головой.

– Нет, я не могу. Меня вызвали в Лондон.

– Опять? Ты же только что там был.

– Ну я покинул его довольно внезапно. – Он пожимает плечами. – Далила была недовольна.

Меня охватывает злость на его мать.

– Мне казалось, тебе нет дела до ее чувств.

– Так оно и есть. Но поскольку я хочу, чтобы она использовала свое влияние на Сайруса и заставила его снять обвинения против Хадсона, мне надо хотя бы сделать вид, что я подчиняюсь.

– Ты думаешь, она это сделает? – Если честно, я поражена. Далила не показалась мне любящей матерью.

– Я не знаю. – Впервые за эти дни он на миг забывает об осторожности… и у него делается усталый вид. И, думаю, ему даже невдомек, что он трет свой шрам и что он опять начал прикрывать его волосами. – Хадсон всегда был ее любимцем, так что… кто знает? Это лучшая возможность, которая у нас есть.

– Береги себя, – говорю я, потому что не знаю, что еще можно сказать.

– И это говорит мне девушка, которая из кожи вон лезет, чтобы влипнуть в неприятности, – отвечает он, качая головой.

– Ничего я не лезу из кожи вон. Это просто случается, вот и все.

– Где-то я уже это слышал. – Он подходит к окну. – Мне надо идти.

– Сейчас? – спрашиваю я, хотя и не понимаю, почему я так поражена.

– Мне же надо вернуться к выпускной церемонии, так что да. Сейчас. – Он залезает обратно в свою комнату и протягивает руку, чтобы втащить внутрь и меня.

Я смотрю, как он берет свои телефон и ключи, и меня охватывает дурное предчувствие. Обычно я не верю в такие вещи, но на сей раз… я просто не могу не обращать внимания на сосущее ощущение у меня под ложечкой. И на мысль о том, что мы с ним так и не поговорили о том, что с ним происходит. Мне надо сказать ему, что у него есть друзья, которым он по-прежнему не безразличен.

– Не уходи, – шепчу я, схватив его за руку. – Пожалуйста. Мне нужно сказать тебе…

– Перестань, Грейс. – Он высвобождает свою руку и закидывает сумку на плечо. – Мне пора.

Он опять выбирается на парапет, чуть заметно кивает мне и прыгает вниз.

Может, мне тоже вылезти, чтобы посмотреть ему вслед? Но какой в этом смысл? К тому времени, как я выберусь на парапет, он уже исчезнет вдали.

Для братьев Вега это обычное дело.

Поэтому вместо того, чтобы гоняться за Джексоном, я медленно спускаюсь по лестнице. И думаю о том снеговике… и обо всем, что растаяло, когда пришла весна.

Может быть, все эти годы нам надо было бояться не зимы, а весны, расцветающей на ее печальных руинах.

Глава 70. Преимущество порта приписки

– Почему, отправляясь в эти путешествия, мы должны всякий раз делать это в середине ночи? – хнычет Мэйси, когда ночью в пятницу раздается стук в нашу дверь.

– Может, потому, что мы всегда занимаемся тем, чем не должны? – отвечаю я, идя к двери, чтобы впустить Флинта и Луку, а затем и Хадсона, который вот-вот придет.

– Не на этот раз, – возражает моя кузина, натягивая через голову толстовку. – На этот раз мы отправляемся по делам Круга.

– Может, и так. Но нам все равно нужно добраться туда так, чтобы избежать ареста Хадсона, поэтому мы опять должны пуститься в путь ночью.

– Простите, что я доставляю вам неудобства, – говорит Хадсон, растягивая слова, и тоже входит в дверь. – В будущем я постараюсь избавить вас от таких хлопот.

– Ага, мы все знаем, что ты вешаешь нам лапшу на уши, – говорю я, вернувшись к моей кровати, чтобы в который раз все проверить. Флинт отказался сообщить мне, где находится Двор драконов, поскольку хотел, чтобы это стало для меня сюрпризом, но сказал, что мне надо будет взять с собой такую одежду, которую я считаю удобной, при условии, что в комплект войдут толстовка и шикарное платье.

После вечеринки в мою честь в первый мой день в Кэтмире, когда мне нечего было надеть, я заказала онлайн два вечерних платья, но к шикарному платью полагаются шикарные туфли, бюстгальтер без бретелек и куча других вещей, о которых не надо беспокоиться парням, и каким-то образом я должна уместить в рюкзак и все это, и обычную одежду на три дня, и, вот беда, мне нужно сделать это без применения магии.

– Значит, я не источник неудобств? – спрашивает Хадсон, прислонясь плечом к косяку.

– Конечно, нет, – говорит Мэйси. – Я просто…

– Конечно, да! – перебиваю я мою кузину. – Ты доставляешь массу неудобств с тех самых пор, как возник в моей голове, и мы все знаем, что у тебя нет планов что-то менять.

Хадсон зевает.

– А я-то думал, что веду себя хорошо.

– Очень может быть, – соглашаюсь я, застегивая молнию на рюкзаке. – Но это ни о чем не говорит.

– Ты говоришь это потому, что никогда не видела, каким я бываю, когда веду себя плохо.

– А, ну тогда извини. – Я беру толстовку и натягиваю ее через голову. – Ты считаешь, что можешь хвастаться этим, пока мы все пытаемся уберечь тебя от тюрьмы?

– Грейс! – укоряет меня Мэйси.

Но Хадсон только смеется.

– Возможно, в чем-то ты права.

– Да, возможно. – Я закидываю рюкзак на плечо, поморщившись от тяжести.

– Ты все собрала? – спрашивает моя кузина, в очередной раз проверяя свои вещи.

– Думаю, да. А если нет, наверняка мы сможем это купить, когда доберемся до Двора драконов.

Хадсон смеется.

– Да, это будет нетрудно.

– Погоди! Значит, ты знаешь, где находится Двор драконов? – Я поворачиваюсь к нему, округлив глаза. – Мэйси и Флинт не желают говорить мне, где это. Они твердят, что хотят увидеть мое лицо, когда мы прибудем на место.

– Да, я знаю, где это, – отвечает он. – Но теперь, когда мне известно, что ты этого не знаешь, я буду держать эту информацию при себе.

– Вот видишь, – говорю я, проходя в дверь мимо него. – Сплошные неудобства.

– Хорошо, что я нравлюсь тебе таким, не так ли? – с улыбкой парирует он.

– Я этого не говорила. – Я закатываю глаза, но его улыбка только становится шире.

– У вас чертовски странные отношения, – замечает Мэйси, и так оно и есть.

Но нас это устраивает, так что я только пожимаю плечами.

– Моя работа сводится к заботе о том, чтобы эго моей пары могло проходить в дверь.

– А моя – к тому, чтобы ее распалять. – Он показывает свою ямочку.

Мэйси смотрит то на меня, то на него, затем спрашивает:

– Вы что, используете какой-то сексуальный код?

Боже. Я смотрю на Хадсона и вижу, что да, он делает именно это. Я качаю головой, но смеюсь.

– Да, от тебя уйма неудобств.

Мэйси запирает дверь, и мы опять незаметно выходим из замка по ее потайному проходу.

Оказавшись снаружи, мы видим, что там нас поджидают Иден, Флинт и Лука, а также дядя Финн. Мэйси радостно верещит, узнав, что ее отец собирается создать для нас портал.

– Привет, дядя Финн. – Я улыбаюсь ему, и он улыбается в ответ, хотя в глазах его я вижу тревогу.

– Я делаю это только потому, что меня попросила сама Нури. Она уверила меня, что во время этого визита с вами всеми будут обходиться, как с особами королевской крови. – Он окидывает нас взглядом, затем делает знак моим друзьям подойти к нему, чтобы он снял с них браслеты, лишающие их магической силы. Всем, кроме Хадсона, который только пожимает плечами. – Но пожалуйста, постарайтесь не вызвать международный скандал, хорошо?

Флинт прижимает руку к груди, напустив на себя вид оскорбленной невинности, и мы все смеемся. Улыбается даже дядя Финн, а затем качает головой и начинает махать своей волшебной палочкой, будто дирижер, руководящий симфоническим оркестром.

Я гляжу на Хадсона и чувствую, что что-то не так. Его руки засунуты в карманы, зубы сжаты. Я вопросительно поднимаю брови, но он только подмигивает и, вынув одну руку из кармана, сплетает свои пальцы с моими. Тут же охватившее меня напряжение сменяется знакомым теплом, и я стряхиваю с себя тяжелое чувство. Наверняка это просто игра воображения.

– Мэйси, я оставлю эту сторону портала открытой, – говорит дядя Финн, закончив творить чары. – Если вы попадете в беду или устроите какую-то заварушку – немедля возвращайтесь. Вы поняли?

Мы все уверяем его, что просто хотим приятно провести выходные, затем входим в портал. Наверняка вселенная подарит нам один спокойный уик-энд, прежде чем нанести свой удар.

Глава 71. Двор драконов

Когда мы наконец оказываемся на улице перед Двором драконов, я могу сказать только одно:

– Ничего себе!

Я узнаю это место. Мы в Нью-Йорке, и мне не терпится исследовать его.

Это не первый мой визит в Нью-Йорк – родители привозили меня сюда, когда я была маленькой, – но я не помню ничего, кроме экскурсии на Эмпайр-стейт-билдинг и того, что здесь очень напряженное движение. Однако на этот раз я запомню все.

Я знаю, что у нас есть всего несколько дней – и что большую часть этого времени мы должны будем провести при Дворе драконов, – но я не допущу, чтобы это мне помешало. Я буду осматривать город ночью, если не получится иначе, но найду время. И, судя по воодушевлению, написанному на лице Мэйси, у меня не будет проблем с тем, чтобы найти себе спутницу на эту прогулку.

Мы вышли из портала прямо посреди Трибеки и входим в вестибюль самого фешенебельного здания этого чертовски фешенебельного квартала. Похоже, Двор драконов преуспевает.

– Поверить не могу, что Двор драконов находится в Нью-Йорке! – взволнованно восклицаю я. Но тут мне в голову приходит неожиданная мысль. – Но ведь Двор драконов намного старше, чем Нью-Йорк. Значит ли это, что Дворы могут переезжать?

Флинт кивает.

– Драконы живут по всему миру. А Двор драконов находится там, где в то или иное время хотят жить их король и королева. Так поступают все кланы. Все виды сверхъестественных существ стараются не перемещать свои Дворы в те города, где уже разместился другой Двор – это было бы сочтено актом агрессии, – но да, они могут переезжать. Кто захочет навечно застрять в одном месте? – Флинт улыбается мне, и я понимаю, о чем он.

На мгновение у меня мелькает мысль о том, где бы я разместила Двор горгулий, если бы могла выбрать любой город. Я качаю головой – что за фантасмагорическая мысль. Сейчас я не знаю даже того, буду ли учиться в университете. Так что речь о Дворе пойдет еще очень, очень не скоро. А может быть, не пойдет никогда.

Оказавшись внутри здания, я осматриваюсь по сторонам. Тут висят люстры из цветного струящегося стекла – я почти уверена, что это произведения Дейла Чихули, – и мне хочется задержаться здесь подольше, чтобы как следует их рассмотреть. Я впервые вижу его работы своими глазами, и они завораживают меня, как я и предполагала. Его невероятные стеклянные спирали вселяют в меня благоговейный трепет.

Остальная часть роскошного вестибюля производит не меньшее впечатление. Золотистые обои, наверняка имеющие в составе сусальное золото, травертиновый пол, роскошная массивная мебель, затейливые композиции из живых цветов. Но есть тут и экстравагантные штрихи – в том числе скульптурные изображения драконов и гигантская чаша, полная фальшивых драгоценных камней.

– Мистер Монтгомери? – Пожилая женщина торопливо выходит из-за шикарной позолоченной стойки регистрации и почти бежит к нам по вестибюлю. – Добро пожаловать домой, сэр. Королева ожидает вас. Она попросила меня сказать вам, чтобы вы поднялись на пятьдесят пятый этаж. Она руководит приготовлениями к сегодняшнему банкету, но распорядилась, чтобы вы и ваши друзья встретились с ней до того, как вы отведете их в их комнаты. – Она подается вперед и переходит на заговорщицкий шепот: – Я думаю, она просто скучает по вам и хочет увидеть вас до того, как начнутся торжества.

– Я найду ее, миссис Джеймисон. Спасибо, что вы дали мне знать. – Он обнимает ее. – Я по вам скучал.

– Ах ты, глупый мальчик. – Она хлопает его по плечу, ее щеки заливает румянец, улыбка полна радости. – Я тоже скучала по тебе. Мне кажется, вы с братом только вчера играли в прятки в этом вестибюле.

Улыбка Флинта немного тускнеет.

– Да, иногда мне тоже так кажется. – Он отстраняется. – Завтра утром я спущусь к вам, и мы расскажем друг другу новости. Мне бы хотелось услышать, как поживают ваши внучата.

– Я покажу тебе их фотографии, – отвечает она. – Какой же ты славный мальчик.

– Я стараюсь, миссис Джеймисон, я стараюсь. – Он подмигивает ей, затем ведет нас к сверкающему позолоченному лифту, не похожему на остальные четыре лифта.

– Это было очень мило с твоей стороны. – Лука смотрит на него с обожанием. – То, как ты с ней поговорил.

– Ты про миссис Джеймисон? – Флинт удивлен. – Она прелесть. Когда-то она угощала нас с Дэмиеном самым потрясающим печеньем, которое приберегала в своем ящике только для нас двоих…

– О, Флинт! Я чуть не забыла. – Миссис Джеймисон опять спешит к нам с жестяной коробкой печенья. – Я купила их для тебя по дороге на работу сегодня утром.

Он улыбается.

– О, это те самые, с шоколадом?

– Разве я стала бы покупать какие-то другие? – Она укоризненно смотрит на него.

Он наклоняется и целует ее в морщинистую щеку.

– Когда-нибудь я женюсь на вас, миссис Джеймисон. Вот увидите.

– Я почти уверена, что у тебя есть по меньшей мере три сотни тех, кто стал бы возражать, – говорит она. И продолжает надтреснутым голосом: – А теперь езжай, повидай свою мать.

– Три сотни? – повторяет Лука, подняв брови.

– Она п-преувеличила, – лепечет Флинт, и его щеки окрашиваются в чудесный оттенок жженой сиены. – Очень преувеличила.

– Конечно, преувеличила. – Кротость ответа Луки только заставляет Флинта залиться еще более густым румянцем.

Лифт приходит сразу, что удивляет меня. Но когда мы заходим внутрь, я обнаруживаю, что он может останавливаться только на четырех этажах. Разумеется, на самых верхних. Подумав, что я могла бы помочь Флинту, сменив тему, я спрашиваю:

– Значит, эти четыре этажа принадлежат Двору драконов?

Но Флинт только смеется.

– Нам принадлежит все это здание, Грейс.

– Все здание? – Я даже не пытаюсь скрыть, насколько меня ошеломил этот ответ. Цены на недвижимость на Манхэттене баснословны, а это здание… я не могу себе представить, сколько здесь стоит пентхаус, не говоря уже обо всем небоскребе.

– Драконы умеют копить деньги, Грейс. И мы давно сообразили, что недвижимость – это хорошее дополнение к сокровищам.

– Ясно, – ошарашенно отвечаю я.

И Флинт воображает, будто я смогу организовать Двор горгулий? Серьезно? Конечно, мои родители оставили мне достаточно денег для того, чтобы какое-то время мне не надо было о них беспокоиться, но мое наследство не идет ни в какое сравнение с ценой квартиры в таком небоскребе, не говоря уже о стоимости всего здания.

Что-то подсказывает мне, что остальные Дворы так же роскошны, как этот, а значит, я в полной заднице. Это если я решу, что мне действительно хочется попытаться стать полноценным членом Круга – а я ничего такого пока не решала. Совсем.

Однако еще не пришло время это решать. Пока что зеркальные двери лифта открываются, и снаружи нас ждет Нури… вместе с шестью вооруженными гвардейцами в полном облачении Двора драконов.

– Взять его! – приказывает она, и мне не нужно оборачиваться, чтобы понять, что она указывает на Хадсона.

Глава 72. Арест

– Мама! – восклицает Флинт, выбросив вперед руку, чтобы остановить гвардейцев, готовых броситься в атаку. – Что ты творишь?

Мне хватает этой заминки, чтобы встать перед Хадсоном и заслонить его собой. Но не тут-то было – он сразу же становится передо мной.

– Отойди, Грейс, – рычит он.

– Нет! – рявкаю я и тянусь к платиновой нити внутри себя, чтобы получить хоть какой-то шанс.

Но Хадсон не двигается с места, и сейчас я впервые понимаю, насколько неколебимым может быть вампир – особенно такой сильный, как Хадсон. Потому что хотя я и горгулья, мне не удастся встать перед ним, заслонить его, если он этого не хочет. А он определенно не хочет.

– Что это значит, Нури? – спрашивает Хадсон, и в голосе его звучит арктический холод.

– Для тебя я королева Нури, – рычит она, – и думаю, ты и сам отлично знаешь, что это значит. Или ты так наивен, что вообразил, будто можешь безнаказанно явиться к моему Двору после того, что ты сделал с моим Дэмиеном?

– Да, я отлично знал, что произойдет, если я прибуду сюда. Приятно, что ты не обманула моих ожиданий. – Он поднимает бровь. – Хотя, с другой стороны, яблочко от яблони недалеко падает, не так ли? Разве не так звучит старая поговорка?

Ее лицо багровеет от ярости, голос дрожит от злобы, когда она поворачивается к своим гвардейцам и говорит:

– Чего вы ждете?

Они разом бросаются вперед, и у меня сносит крышу, ведь я понимаю, что Хадсон не даст мне встать между гвардейцами и им. Но в конечном итоге оказывается, что мне не нужно этого делать, потому что вместо меня это делает Лука. А также Иден и Мэйси.

– Вы не можете это сделать, – кричит Мэйси. – Я понимаю, что вы расстроены из-за Дэмиена…

– Это уже сделано, – холодно отвечает Нури. – Теперь вопрос заключается только в том, кто из вас окажется в тюремных камерах по соседству с ним.

– Мы все, – рычит Лука, но я замечаю, что Флинт не сдвинулся с места.

– В самом деле? – Нури смотрит на Мэйси, Луку, Иден и меня. – Вы в самом деле хотите рискнуть всем ради этого вампира? – Она произносит последнее слово так, будто это оскорбление. – После того, что он сделал?

– Да, – говорит Мэйси. – Хотим.

– Нет, – говорит ей Хадсон, и впервые на моей памяти его голос звучит не совсем твердо, как будто он не может поверить, что это происходит на самом деле.

Нет, речь идет не о том, что над ним нависла угроза оказаться в тюрьме, а о том факте, что кто-то встал на его защиту. Что кто-то поддерживает его, прикрывает его спину, как я сейчас.

– Мы можем говорить откровенно? – спрашивает Иден, затем продолжает, не дожидаясь разрешения Нури. – Дэмиен был говнюк. Ваше величество, я любила его, как и Флинт, но он все равно был говнюк и сам виноват в своей смерти.

– Ты смеешь являться в мой дом и дурно отзываться о моем покойном сыне? – спрашивает Нури. – Твой род недостаточно силен для таких вещей.

– При всем уважении, дело тут не в том, насколько силен мой род, – огрызается Иден, – а в том, что ваш сын никогда не был таким, каким вы хотели его видеть, и все здесь это знают. Вы можете притворяться сколько угодно, но я выросла при Дворе, и здесь об этом знали все. Я также успела хорошо узнать Хадсона, и как человек он в десять раз лучше, чем был ваш сын.

Нури отшатывается, словно от удара, и я задерживаю дыхание в ожидании того, что она скажет. Закончится ли этот кошмар или он только начинается? На секунду она кажется мне старше – намного старше, чем она была во время турнира Лударес, – и такой хрупкой, словно ее могла бы сокрушить одна-единственная случайная мысль.

Но тут она подавляет свое горе, выпрямляется в полный рост – более шести футов, – принимает царственный вид и приказывает:

– Взять и ее тоже.

– За что, мама? За то, что она сказала, что думает? – наконец-то вмешивается Флинт. – Так поступает Сайрус – но мы же не такие, как он.

Она не удостаивает его вниманием и вместо этого смотрит на гвардейцев. Они были рады стараться, когда речь шла о перемещении Хадсона в темницу или куда там сажают людей в таких небоскребах, как этот, но гвардейцы явно не в восторге от приказа арестовать юную драконшу всего лишь за то, что она посмела сказать правду.

Но Нури стоит на своем, и, видя, как текут напряженные секунды молчания, мы все понимаем, что она не уступит.

Несмотря на протесты Луки, Мэйси и мои, Хадсон выходит вперед и заслоняет нас собой.

– Я пойду с твоими гвардейцами, если ты оставишь Иден и остальных в покое.

Нури повелительно поднимает одну бровь.

– Ты пойдешь с ними в любом случае.

– Может, и пойду, – соглашается он, тоже надменно вздернув бровь. – А может, решу вместо этого стереть все это здание с лица земли. Хочешь, проверим?

Ее взгляд останавливается на магическом браслете на его запястье, том самом, который, как мы знаем, лишает его магической силы. Он самодовольно ухмыляется в ответ, затем касается своего запястья, расстегивает браслет, показывает его всем присутствующим и роняет к ее ногам.

Мэйси потрясенно ахает, Иден смеется, Лука смущен. Сейчас у меня нет времени раздумывать над тем, почему его браслет не работал. Но в зеркале я бросаю на него взгляд, ясно говорящий о том, что мы непременно обсудим это позже. Сейчас мне надо сосредоточиться на том, чтобы спасти его от тюрьмы.

Нури всматривается в него, прищурив глаза, будто оценивая и пытаясь понять, хочется ли ей заставить его раскрыть свои карты. Но в конце концов она просто пожимает плечами и говорит:

– Оставьте эту девицу. А его отведите в камеру, которая его ждет.

– Хадсон, нет! – Я пытаюсь ухватить его за предплечье, пытаюсь встретиться с ним взглядом в зеркале. – Ты вовсе не обязан это делать.

– Все в порядке, Грейс, – небрежно отвечает он, затем отцепляет мою руку от своего предплечья и роняет ее, как будто я всего лишь надоедливый комар.

Это не то, чего я от него ожидала. Пустота, которую я вижу в его глазах, когда наши взгляды встречаются, кажется мне такой чужой, что я чувствую, как внутри меня все сжимается. Я говорю себе, что это всего лишь спектакль, чтобы обмануть Нури, что его отец научил его тому, что все, что он любит, может быть использовано против него, но у меня все равно обрывается сердце, а руки потеют от страха.

Я не знаю, куда она отправит его. Не знаю, что она собирается делать и чего надеется добиться помимо мести за своего погибшего сына. Но, когда гвардейцы надевают кандалы на запястья и лодыжки Хадсона, я вижу по лицам моих друзей, что дело швах.

Глава 73. Я не куплюсь на этот вызов

Мы молча смотрим, как гвардейцы тащат Хадсона прочь. Он не пытается сопротивляться, но они то ли боятся его, то ли мстят ему, потому что они затянули кандалы слишком туго, так что ему тяжело идти. Должно быть, этого Нури и добивалась.

Она с довольным видом смотрит, как гвардейцы исчезают за углом. Куда они идут – к грузовому лифту или же она приготовила для него камеру на этом этаже? Наверное, все-таки к грузовому лифту, и я отмечаю про себя, что надо будет спросить миссис Джеймисон, где этот лифт, потому что я не допущу, чтобы Хадсон провел ночь в тюрьме. Ни за что.

Когда звук цепей, волочащихся по дорогому ковролину, затихает, Нури поворачивается к нам с милой улыбкой.

– А теперь позвольте мне показать вам ваши комнаты.

Это звучит так дико, что я не сразу реагирую на ее слова. А затем огрызаюсь, испытывая ярость и страх:

– Вы же не думаете, что после того, что вы сейчас сделали, мы просто спрячемся в наших комнатах, как послушные дети, не так ли?

– Грейс… – Флинт делает шаг вперед и кладет ладонь на мое предплечье, но я сбрасываю ее. Я зла на него. Может быть, он и не знал, что задумала Нури, но он не выступил в защиту Хадсона.

– Я ожидаю, – говорит Нури, – что вы сделаете то, что в такой ситуации делают все. Что вы поступите благоразумно – а в настоящее время благоразумнее всего вам было бы отправиться в ваши комнаты, разобрать вещи и остыть. – Она сужает глаза. – Сегодня жарко не по сезону.

Это угроза, притом не очень-то завуалированная, но мне плевать. Паника охватывает меня, лишая кислорода, давя на грудь. Я делаю глубокий вдох, потом еще и еще, считаю до десяти, до двадцати, до пятидесяти. Я проговариваю про себя названия десяти находящихся здесь предметов, пытаюсь сосредоточиться на том, как пальцы ног упираются в стельки кроссовок, но ничего не помогает. Я продолжаю смотреть в лицо Нури, вижу ее взгляд, и это уничтожает меня. Как и мысль о том, что Хадсон сейчас в тюрьме, что он уязвим, а я ничего не могу сделать, чтобы помочь ему.

Наверное, поэтому я и накидываюсь на Флинта.

– Ты знал, что так будет?

Он качает головой, но при этом избегает смотреть мне в глаза. И идет вперед с каменным выражением, а на его челюсти ходят желваки.

Это приводит меня в еще большую ярость. Это безэмоциональное существо так не похоже на Флинта, которого я знаю. Что это значит? Весь этот уик-энд – это просто ловушка? Но кто ее устроил: Нури или Сайрус?

Я в панике смотрю на Мэйси, которой обычно удается успокоить меня, но по ее глазам вижу, что она так же ошарашена, как и я. Что заставляет меня психовать еще больше.

Но я все же ухитряюсь держать рот на замке – и не распускать нюни, – пока Нури спускается с нами на один этаж ниже и ведет нас в наши комнаты. Мне нужно время. Не для того, чтобы успокоиться, а для того, чтобы оценить ситуацию. Обдумать мой следующий ход. И, если для этого мне надо оказаться в моей комнате, что ж, так тому и быть.

Коридор, по которому мы идем, великолепен, бальный зал, мимо которого мы проходим, восхитителен – и так огромен, что там, вероятно, могла бы разместиться тысяча гостей. В любое другое время я пришла бы в восторг, но сейчас я почти ничего не замечаю. Все мое внимание, все мое существо сосредоточено на Хадсоне и на ярко-синей нити внутри меня.

Я не знаю, как это работает, до недавнего времени я даже не знала, что эти нити существуют – пока не обнаружила внутри узы сопряжения с Джексоном. А потом мне было слишком страшно, чтобы так же внимательно приглядываться к узам сопряжения с Хадсоном.

Я боялась, что они покажут мне больше, чем я хочу увидеть, и я узнаю слишком много о нем… а он обо мне.

Боялась, что мне это слишком понравится.

Боялась, что я не смогу отказаться от этого – что я не смогу отказаться от него.

Но теперь я берусь за нить этих уз с той же решимостью, с которой обычно хватаюсь за платиновую нить. Я испытываю острую потребность найти его, почувствовать, убедиться, что он невредим.

Как только мои пальцы обхватывают нить этих уз, я чувствую его внутри себя, чувствую, как он сжимает свою часть. И на меня обрушивается столько эмоций, что я едва не спотыкаюсь. Я не готова анализировать эти эмоции, не готова признать их. И поэтому я начинаю перелопачивать слои наших отношений, пока не нахожу ту часть, которая мне нужна – просто Хадсона.

Я ожидаю, что что он будет так же напуган, напряжен, обеспокоен, как и я сама. Но я не чувствую ничего такого – и это могло бы испугать меня, если бы я не чувствовала внутри него тепло вместо тревоги, спокойствие вместо страха.

Хадсон в порядке – в полном порядке, во всяком случае, пока. Значит, у меня есть время, чтобы придумать, как вытащить его, прежде чем Нури перейдет к следующему этапу своего плана, в чем бы он ни состоял.

Жаль, что она не выдуманная злодейка из книги или фильма, готовая проговориться о своем гнусном плане, чтобы героиня смогла придумать, как сорвать его. Но это реальная жизнь, а не книга и не кино, и Нури явно не такая дура, чтобы выкладывать кому-то свои планы. Правда, впечатление человека, способного похитить кого-то и посадить в тюрьму, она тоже не производит, и тем не менее вот к чему мы пришли.

Я опять сжимаю ярко-синюю нить и испытываю воодушевление, словно ощутив удар током. Хадсон по-прежнему жив и по-прежнему силен – а только это и имеет значение.

– Это твоя комната, Грейс, – говорит Нури, остановившись вместе со мной перед красивой голубой комнатой. Здесь тоже висит люстра работы Дейла Чихули, стоит изящная серебристо-белая мебель, а кровать застелена покрывалом, которое чисто случайно всего на один оттенок светлее, чем узы сопряжения, на которые я смотрю последние пять минут.

Я киваю и, взглядом сказав Мэйси «зайди ко мне после ухода Нури», вхожу в комнату. Нури задерживается перед дверью, словно ожидая, что я скажу ей спасибо или закрою дверь, но скорее ад замерзнет, чем я сделаю то или другое.

Она пригласила нас сюда на праздник и чтобы помочь нам придумать, что делать, а затем сделала разворот и, не задумываясь, посадила Хадсона в тюрьму. Я ни за что не стану ее благодарить. И ни за что не закрою эту дверь, ведь она может запереть ее с той стороны.

Возможно, эта комната и являет собой воплощение роскоши, но если запереть дверь снаружи, она тоже превратится в тюрьму. Нет, я не стану сознательно отказываться от свободы. Ведь свобода стольких людей зависит от того, смогу ли я сохранить свою.

Поэтому вместо того, чтобы сказать что-то Нури, Флинту или остальным, я опускаю свой рюкзак на полку шкафа рядом с дверью и начинаю рыться в нем, повернувшись к ней спиной.

Я чувствую, что она ждет, слышу ее дыхание, но, когда становится очевидно, что я не сдвинусь с места, она протягивает руку и начинает закрывать дверь.

– Спасибо, не надо. – Я вытягиваю каменную руку и каменную ногу и не даю двери закрыться.

Теперь Нури выглядит уже не шокированной, а заинтригованной – и настороженной. Очень, очень настороженной.

– Полагаю, тогда мы оставим ее открытой, – говорит она, прежде чем продолжить свой путь по коридору, и мои друзья следуют за ней, как утята за уткой… или как верные слуги. Думаю, следующие несколько дней покажут, что к чему.

Глава 74. На самом деле прошлое – это пролог

– Боже, – говорит Мэйси, едва зайдя в мою комнату.

– Я знаю, – отвечаю я, подвинувшись на кровати впервые после того, как легла на нее полчаса назад.

Я пересчитала все розы на потолочном карнизе по меньшей мере десять раз и счастлива сообщить, что всего их двести двадцать семь, что у каждой из них по восемь лепестков, то есть общее количество лепестков составляет тысяча восемьсот шестнадцать. Конечно, до этого никому нет дела, но эти подсчеты дали мне возможность занять себя чем-то помимо маниакального ощупывания синей нити уз сопряжения.

– Это просто жесть, Грейс.

– Я знаю.

– Что мы будем делать?

– Не знаю. – Я достаю из рюкзака «Твикс» и отдаю одну палочку Мэйси. Нури поставила в наших комнатах корзинки с фруктами и сыром, однако я не только не хочу ничего от нее принимать, но и не доверяю ничему из того, что исходит от нее. – Ты имеешь в виду, что делать помимо освобождения Хадсона из тюрьмы до того, как он разнесет все это чертово здание? За это он наверняка попал бы в настоящую тюрьму, и не только потому, что нам нужно найти кузнеца.

– Да. – Она вздыхает. – Я понимаю.

Я вгрызаюсь в «Твикс», надеясь, что шоколад взбодрит меня, затем задаю вопрос, который мучает меня с тех самых пор, как Нури показала свое истинное лицо.

– Как ты думаешь, Флинт знал, что так случится?

– Что? – Мэйси потрясена. – Он бы не стал поступать так с тобой.

Мне хочется в это верить, но я уже один раз ошиблась насчет него. И хотя я считаю, что прошлое надо оставлять в прошлом, это трудно сделать, если оно бьет тебя кулаком в лицо. Причем неоднократно.

– Не знаю. Мне хочется верить, что он не стал бы нас предавать, но что, если все это было просто хитрой уловкой, чтобы заманить сюда Хадсона?

На лице Мэйси отражается замешательство.

– Они устраивают этот праздник каждый год. Это не уловка…

– Я не о празднике. А обо всей этой истории с визитом сюда якобы по делам Круга. И с рассказами о том, что какой-то дракон смог выбраться из Этериума уже через день. Что, если все это было туфтой, придуманной только затем, чтобы расстроить наши планы? – Мой голос пресекается, и я делаю глубокий вдох, полная решимости обуздать панику, которая мучает меня с тех самых пор, как открылись двери лифта.

Но легче сказать, чем сделать.

– Что, если Флинт думает… – Я замолкаю, потому что точно не знаю, что хочу сказать. А также, наверное, потому, что мне страшно облечь в слова свой страх.

– Что, если я думаю что? – спрашивает Флинт, стоя в дверях. Лицо его напряжено, а от его фирменной широкой улыбки не осталось и следа.

Лука стоит за его спиной, но от вампира исходит ледяной холод. Видимо, не только меня одолевают сомнения.

– Не знаю, – отвечаю я, чувствуя себя преданной. – Может, если бы я это знала, я бы не чувствовала себя такой обманутой.

На его челюсти ходят желваки.

– Это несправедливо, Грейс.

– Несправедливо? Ты это серьезно? Хадсон сидит сейчас в камере…

– За то, что убил моего брата! – рычит он. – Он заключен в тюрьму, потому что убил Дэмиена. Ты все время об этом забываешь.

– Ничего я не забываю.

– Боже. Ты все-таки знал, – говорит Мэйси, и видно, что ей противно.

– Я не знал. – Он мотает головой. – Я бы никогда не пригласил вас сюда, если бы знал. Но вы должны понять ее. Это он убил ее сына.

– Потому что ее сын действовал заодно с Сайрусом в его стремлении захватить мир, – говорю я ему. Поверить не могу, что мы вообще ведем этот спор. – Он собирался причинить зло многим людям. Он…

– Он был моим братом. И я любил его. Теперь оказалось, что он не был хорошим парнем – и я сожалею об этом, правда сожалею. Но нельзя убивать людей за то, что они говнюки. Вы действительно считаете, что Хадсон не должен понести наказание за то, что он сделал с Дэмиеном? За то, что он сделал со всей моей семьей?

– Как ты не понес наказания за то, что пытался убить меня? – атакую я. – Или моя жизнь не имела значения, поскольку Лия уже убила моих родителей, так что обо мне никто не стал бы грустить?

– Мы с отцом грустили бы о тебе, – тихо говорит Мэйси.

Я смотрю на Флинта с холодной улыбкой.

– Такие дела.

– Это другое, Грейс. Я пытался спасти…

– Что? Мир? – сладким голосом говорю я, округлив глаза. – От кого? От меня?

Я смотрю на Мэйси и Луку, напустив на себя самый невинный вид.

– Но разве это не странно, если следовать твоей логике, ведь я-то вообще не была ни в чем виновата? Я даже не понимала, что происходит. Это у Лии был гнусный план. Это Лия пыталась «уничтожить мир», вернув к жизни злодея Хадсона Вегу. Но она была слишком сильна, чтобы ты выступил против нее, так что ты решил, что умереть должна я. Ты решил, что я стану сопутствующим ущербом в реализации твоего замысла по спасению мира. И ущерб этот ты считал приемлемым.

Мое горло сжимается от волнения, и я трачу секунду на то, чтобы прочистить его, потому что еще не закончила.

– И что же я сделала, Флинт? Выдвинула против тебя обвинения? Потребовала, чтобы ты отправился в тюрьму за покушение на убийство? За нанесение телесных повреждений? За соучастие в человеческом жертвоприношении? Нет, я не стала этого делать. Я оставила это в прошлом и стала жить дальше. Потому что я понимала, что, по твоему мнению, ты находился в безвыходном положении и пытался спасти тех, кого мог. Я до сих пор считаю, что это решение было правильным. Я думала, что мы можем оставить прошлое в прошлом, и все будет хорошо. Но это не значит, что ты можешь при мне изображать из себя праведника, жалкий ты сукин сын. Потому что единственная разница между тем, что сделал Хадсон, и тем, что делал ты, заключается в том, что у него получилось. И в том, что его жертва получила по заслугам. Так что иди на хрен вместе со всем твоим Двором драконов. Я сама отыщу эту темницу, или подвал, или где они там его держат. Я освобожу Хадсона, а затем мы уберемся отсюда. И если мы с тобой больше никогда не скажем друг другу ни слова, меня это устроит. Я всегда терпеть не могла лицемеров.

Глава 75. Ты тоже

Флинт ничего не отвечает, но его кожа приняла болезненно-бежевый оттенок, при виде которого в обычных обстоятельствах я испытала бы тревогу. А то, что он загораживает дверь – и мой путь к свободе, – только бесит меня еще больше. Возможно, поэтому я и толкаю его каменным плечом, когда выхожу вон.

И натыкаюсь на Нури, потому что она, похоже, вездесуща. Просто фантастика.

– У тебя уже закончился твой маленький приступ ярости? – беззлобно спрашивает она.

– Не знаю. А вы уже выпустили мою пару?

– Нет, еще нет.

– Тогда, думаю, не закончился. – Я пытаюсь пройти мимо нее, но она, схватив мое запястье, останавливает меня. Я свирепею еще больше.

– Отпустите меня, – говорю я.

– А ты успокойся, – парирует она. – Я не готова давать тебе слишком много воли.

– А я тебе, Нури.

Мэйси потрясенно ахает, Лука делает большой шаг из коридора в мою комнату, наверное, потому, что не желает оказаться в зоне поражения.

Глаза Нури сужаются.

– Думаю, ты хотела сказать «ваше величество».

Это удар ниже пояса, она пытается заявить о своем превосходстве, но она забыла, что она не единственная королева. Поэтому я сладко улыбаюсь ей и говорю:

– Ты, наверное, тоже.

Часть меня ожидает, что сейчас она попытается поставить меня на место – видит бог, Сайрус бы так и сделал, – но та же часть моего сознания приветствовала бы это. Потому что я уже не та девочка, какой была в ноябре, потерянная, измученная и такая грустная, что единственным путем для меня был путь наименьшего сопротивления.

Джексон, Хадсон и Мэйси каждый по-своему помогли мне преодолеть мои уныние и оцепенение и найти себя – и не прежнюю, а более сильную версию меня, умеющую постоять и за себя, и за тех, кого я люблю. Я не вернусь к тому жалкому существованию, ни теперь, ни, как я надеюсь, в будущем.

Но Нури удивляет меня. Вместо того чтобы попытаться нанести мне удар, она говорит:

– Хорошо, Грейс. Если ты хочешь играть с большими девочками, давай поиграем в телеигру «Давайте заключим сделку».

Теперь уже я сужаю глаза.

– О чем ты?

Она смеется.

– Полно, к чему такая опаска? Пойдем в мой кабинет.

– Сказал паук мухе, – бормочу я.

– Ты хотела сказать, дракон, да? – Она оглядывается на меня через плечо, выгнув бровь. – Мы куда смертоноснее, чем пауки.

Это угроза, неприкрытая угроза, но она не пугает меня. Как и сама Нури, во всяком случае, теперь. Потому что, если можно заключить с ней сделку, чтобы освободить Хадсона от этих чертовых цепей, то я обеими руками «за».

Ее кабинет находится этажом ниже, так что мы медленно спускаемся по лестнице. (Думаю, сейчас ни ей, ни мне не захотелось бы остаться наедине в закрытом лифте). Мой телефон все время звонит, и не надо быть гением, чтобы догадаться, что это Мэйси.

Наверное, мне не помешал бы совет о том, как следует вести себя с Нури, но нет, я ни за что не стану демонстрировать слабость, доставая его. К тому же, думаю, в этом деле мне надо полагаться на инстинкты.

Когда мы наконец доходим до ее кабинета, она театрально распахивает дверь, и, войдя, я понимаю, чем была продиктована эта театральность. Теперь ясно, почему она настаивала на том, чтобы провести эту встречу именно здесь. Ее кабинет такой же эффектный, изысканный и деловой, как и сама королева драконов.

От ее письменного стола веет утонченностью – это стол начала восемнадцатого века, эпохи правления королевы Анны. Такой же был и у моей матери, только ее стол был сделан из темной вишни. Но на этом утонченность заканчивается. Остальная мебель, ткани и стены выдержаны в ярко-красных, фиолетовых и энергичных белых тонах, бросающихся в глаза и поражающих воображение.

В углу возвышается огромная стеклянная витрина с артефактами, похожими на древнеегипетские. Папирус, ваза и древние ювелирные украшения. Я помню, что Флинт как-то упоминал, что его мать происходит из египетского драконьего клана, так что эти предметы, вероятно, важны для нее.

Окна кабинета выходят на город – какой вид! – а на противоположной стене висят три картины современных художников, яркие краски говорят о силе и неординарности. Все безделушки здесь изображают драконов или имеют отношение к королям и королевам, что усиливает атмосферу подлинности. Как и рабочий ноутбук, явно все время использующийся, стоящий на краю стола.

– Может ты хочешь чего-нибудь выпить? – спрашивает Нури, показав на мини-бар в углу кабинета, где стоят серебряный кувшин и несколько кубков.

– Цикуты? – спрашиваю я, потому что с нее станется.

– Тепло, – со смехом отвечает она. – Ананасового сока. Хочешь?

– Спасибо, нет.

– Присаживайся. – Она показывает на одно из двух кресел, стоящих перед ее столом. Они обиты чистейшей белой тканью, и в любое другое время я, возможно, побоялась бы сесть на такое из опасений, что у меня протечет ручка или что я пролью свой напиток.

Я сажусь на то из них, что стоит слева, и жалею о том, что отказалась от ее предложения и теперь не могу пролить на него сок.

Она занимает фиолетовое кресло за ее столом, которое куда больше похоже на трон, чем на эргономичный офисный стул.

Усевшись, она начинает вертеть в руках ручки, глядя на меня и наверняка ожидая, когда у меня сдадут нервы. И я действительно здорово нервничаю, голоса в моей голове подсказывают мне, что я должна быть очень-очень осторожной, имея дело с Нури.

Наконец она прерывает молчание.

– Грейс, ты согласна с тем, что любой поступок имеет последствия?

– Да, согласна, – отвечаю я. – При условии, что все согласятся с тем, что главную роль в характере этих последствий должны играть мотивы совершенного поступка. И еще я хотела бы заметить, что тем, кто живет в небоскребах из стекла, не следует бросать камни.

Она не отвечает на мое последнее замечание, но начинает куда быстрее вертеть в руках свою ручку.

– Думаю, ты не настолько наивна, чтобы не понимать, что кое-кто в Круге выступает против того, чтобы вы с Хадсоном вступили в него. В настоящий момент голоса разделились: драконы и ведьмы с ведьмаками выступают за, а вампиры и человековолки – против. – Она складывает пальцы домиком и смотрит на меня поверх них. – Но такой расклад может в любой момент измениться.

Это еще одна почти не завуалированная угроза, и какая-то часть меня хочет сказать ей, что ее Круг может идти к черту. Мне совсем не хочется участвовать в борьбе за власть всю мою долгую-предолгую жизнь. Но она права, я не настолько наивна, и мне известно – единственный мой козырь состоит в том, что все кланы знают: я заработала место в Круге, нравится им это или нет.

Поэтому вместо того, чтобы огрызнуться и уйти, как мне хочется, я откидываюсь на спинку кресла и говорю:

– Чего ты хочешь, Нури? Потому что все это имеет целью одно – сыграть в игру, ведущую к заключению сделки, не так ли?

– Вообще-то, – говорит Нури, – думаю, до этой части мы еще не добрались. – Она смотрит на меня изучающим взглядом. – Для начала я хотела бы узнать, чего хочешь ты.

– Я хочу, чтобы ты освободила Хадсона, а моим друзьям и семье не грозила опасность, – тотчас отвечаю я.

– И все? – Она вздергивает одну бровь – Никакого Двора? Никакого участия в Круге? Если ты станешь королевой горгулий, то тебе понадобится более широкий взгляд на вещи. Жизнь не будет ограничиваться твоей парой, твоими друзьями и семьей. Ты должна будешь думать об интересах всех пяти кланов…

– Позволь мне не согласиться, – перебиваю ее я. – Да, мы должны учитывать интересы всех. Но, по-моему, проблема Сайруса заключается в том, что хотя он мнит, будто старается для вампиров, это не так. Все, что он делает, он делает для одного себя.

– Наконец-то мы согласны хоть в чем-то, – говорит Нури.

– По-моему, если бы члены Круга больше думали о конкретных людях в их жизни и меньше об абстрактных понятиях силы и власти, это пошло бы на пользу всем, – добавляю я. – Поэтому-то я и считаю, что мотивы важны, когда речь заходит о таких вещах, как наказание или добро и зло. Имеют ли поступки последствия? Разумеется, имеют. Все, что мы делаем, имеет последствия. Мой выбор блузки определяет, буду ли я чувствовать себя уверенной в этот день или нет. Ответ на этот вопрос определяет, хорошо ли я отвечу на уроке по английскому языку и литературе. А от этого зависит, смогу ли я потусить вечером с друзьями или мне придется засесть за учебу. Да, я говорю о простых вещах, но это не значит, что они не важны. Мелочи становятся важными вещами, важные вещи становятся сверхважными вещами, а сверхважные вещи…

– Убивают нас всех, – договаривает Нури.

– Вот именно. – Я вздыхаю. – И я это понимаю. Я не тупа. Я понимаю, насколько тебе тяжело от того, что ты не смогла спасти Дэмиена. Я чувствую себя так же, когда думаю, что мои родители погибли потому, что одна ведьма, которая никого из нас даже не знала, решила убить их, потому что ей кое-что было нужно от меня.

Ты можешь представить себе, каково это? – спрашиваю я. – Знать, что два человека, которых я любила больше всего на свете, погибли из-за меня? И ты думаешь, будто я ничего не знаю о поступках и их последствиях? Ты думаешь, я не знаю, что одно-единственное решение может изменить все?

Я думаю о Джексоне и Хадсоне.

О Кровопускательнице и фальшивых узах сопряжения.

О Зевьере и о том, как Хадсон умолял нас не пытаться убить Неубиваемого Зверя.

О Лие и моих родителях.

Я думаю о них всех.

– Да, поступки имеют последствия, – говорю я. – Люди совершают ошибки. Разбивают сердца. Но стоит ли их судить? Стоит ли решать, за какие из них человек должен отвечать? Такое решение – это тоже поступок, и он может привести к другим последствиям, зачастую кровавым. Это превращается в бесконечный порочный круг, который мы не можем разорвать, если не сделаем иной выбор, приняв во внимание не только то, что произошло, но и причины произошедшего, если подумаем, как решить возникший из-за этого конфликт.

Закончив речь, я откидываюсь на спинку кресла и жду ее вердикта. Потому что я не просто сотрясала воздух. Я готова подписаться под каждым своим словом, и не только потому, что хочу освободить Хадсона – хотя и поэтому тоже. Дело еще и в том, что за последние полгода я поняла – то, что мы делаем, важно. То, что мы говорим, важно. И мы не можем делать вид, будто это не так. Но пока мы этого не поймем, пока не начнем действовать соответственно, мы будем снова и снова повторять одни и те же ошибки.

Нури долго молчит, глядя на меня. Она думает. Я почти вижу, как крутятся колесики в ее мозгу, как покачиваются чаши весов, пока она оценивает то, что я сказала.

Это продолжается так долго, что я вздрагиваю, когда она наконец говорит:

– Спроси меня еще раз, чего я хочу.

Вот оно. Я это чувствую. Это мой шанс освободить Хадсона и, быть может, частично компенсировать тот ущерб, который сотворили мы все.

– Чего ты хочешь?

– Я хочу гарантий, что не потеряю и второго сына. – Она смотрит мне в глаза. – А теперь спроси, как мы это сделаем.

У меня пересыхает во рту, и секунду я не знаю, смогу ли произнести эти слова. Но затем я облизываю губы, прочищаю горло и спрашиваю:

– Как мы это сделаем?

– Сделав все возможное, чтобы сокрушить Сайруса Вегу и добиться мира для Круга, для наших кланов и для наших друзей и родных.

Глава 76. На взводе

Ее ответ вибрирует в моей голове подобно проволоке, которую натянули до предела.

– Если не будет войны, они не смогут убить Флинта. Или кого-то еще.

– Вот именно. Потому что поступки имеют последствия, даже в наши темные времена.

Нури внимательно всматривается в мое лицо – так внимательно, что мне становится неуютно, и я начинаю подумывать о том, чтобы отвести глаза и дать себе передышку. Но это испытание – как и все остальное, что происходило в этой комнате, – и я не отвожу взгляд, давая ей возможность смотреть мне в лицо столько, сколько она посчитает нужным.

Должно быть, она находит то, что ищет, потому что вдруг выпрямляется в кресле, открывает ящик письменного стола и достает оттуда ключ. Мы обе смотрим на него, после чего она протягивает его мне.

Мне страшно надеяться, но я все-таки беру его, полная решимости не допустить ошибок. Хотя бы теперь.

– Камеры находятся на нулевом этаже. Чтобы попасть туда, нужно спуститься на одном из главных лифтов.

– Понятно.

Она поднимает бровь.

– Понятно? А что дальше? Может, скажешь «спасибо» за то, что я освобождаю твою пару?

– Спасибо, – говорю я, и мне хочется на этом закончить. Но я не могу, ведь на этой нашей встрече мы с ней заключили что-то вроде партнерского соглашения. Партнерства могут работать, только когда партнеры равны, и я полна решимости добиться того, чтобы наше партнерство работало, полна решимости защитить тех, кого люблю – от Сайруса и Далилы и всего того, что замышляет Круг.

– Пожалуйста, не делай этого снова, – говорю я, но и Нури, и я знаем, что это скорее требование, чем просьба. – Думаю, теперь мы обе знаем, что заключение Хадсона в тюрьму было для тебя способом получить козырь на переговорах. И хотя меня… восхищает… твоя решимость не стесняться использовать любые средства, когда речь идет о спасении мира, я не хочу, чтобы дорогих мне людей и дальше использовали в качестве разменной монеты.

Я понимаю, что зарываюсь, и почти ожидаю, что сейчас она рявкнет на меня, но мне было необходимо это сказать. Она должна знать, что она не может использовать в своих играх Хадсона, Джексона, Мэйси, Иден и дядю Финна. Если она сделает это еще раз, дело не закончится для нее так благополучно.

Она наклоняет голову, словно обдумывая мои слова.

– Думаю, пока я буду знать, что мой сын в безопасности, я смогу с этим жить.

Что ж, справедливо, в этом мы с Нури солидарны. Как бы зла я ни была на Флинта, я по-прежнему не хочу, чтобы с ним случилось что-то плохое.

– Я много недель считала Флинта одним из самых близких друзей, – говорю я. – До сегодняшнего дня я бы сказала, что отдам за него жизнь.

Когда она откидывается на спинку кресла на этот раз, на лице ее играет улыбка.

– Так я и думала. И чтобы ты знала, он понятия не имел о моих планах в отношении Хадсона. Он был так же шокирован, как и ты.

Не знаю, затем ли она говорит это, чтобы я почувствовала себя виноватой, но я и в самом деле ощущаю легкое чувство вины. Я так злилась на Флинта по двум причинам. Во-первых, потому, что считала, что он предал нас, но также потому, что он пытался обвинить Хадсона в том, что случилось с Дэмиеном, хотя сам так и не признал своей вины за попытку убить меня.

Я правда считала, что мне удалось отпустить прошлое, но, видимо, это не так.

Вероятно, мне надо будет поработать над этим… потом.

– Знаешь, не все вампиры такие, как Сайрус. – Я не забыла, с каким презрением она произнесло слово «вампир». – Как-никак твой сын любил двух вампиров. По-моему, ему нравятся парни именно этого типа, так что для сохранения мира в семье вам, вероятно, следовало бы тоже проникнуться симпатией к ним.

Нури улыбается чуть заметной улыбкой. Это первая брешь в ее броне, сейчас я впервые вижу в ней обеспокоенную мать, а не жесткую беспощадную королеву.

– Да, я подозревала, что он был влюблен в Джексона Вегу. – Она качает головой. – Но ведь вампиры такие холодные существа, это совсем не то, что нужно нашим огненным драконьим сердцам. Мы любим со страстью, и я опасаюсь, как бы Флинт на своем горьком опыте не убедился, что они не умеют любить так, как мы.

– Ты не права, Нури. Вампиры вовсе не холодны. Они могут не выражать свою любовь, прибегая к цветистым словам, но это не значит, что ее нет. Они любят не только своими сердцами, но и всеми фибрами своих душ, душ, которыми они пожертвуют без раздумий ради тех, кого любят. Лука очень добрый и любящий парень, и Флинту повезло, что он появился в его жизни.

– Спасибо, что ты сказала мне все это, – говорит она.

– А тебе не все равно? Это повлияет на твое мнение?

– Этого я еще не знаю, – отвечает она, но я вижу, что она взвешивает мои слова. – А как насчет того, что я сказала тебе о Флинте? Для тебя важно то, что он не знал о моих планах? Ты по-прежнему будешь считать его своим другом?

– Этого я еще не знаю, – так же честно отвечаю я.

Мы обе сказали много всего, и нам обеим надо об этом подумать.

– Правильно. Тебе не следует слишком уж легко спускать ему то, что он натворил. – Должно быть, на моем лице отражается удивление, потому что она смеется и повторяет: – Поступки всегда имеют последствия, Грейс. Ты думаешь, раз я его мать, я не способна признать, что в той истории с Лией он облажался? Он не стал просить о помощи – попытался добиться чего-то в одиночку – и едва не погубил все.

– Включая меня, – сухо замечаю я.

– Включая тебя, – соглашается она, затем нерешительно замолкает, словно не зная, что еще хочет сказать. И, похоже, в конце концов решает, что дело того стоит. – Не доверяй никому, Грейс. Особенно Сайрусу.

– Да уж само собой.

– Как-то раз Сайрус обманул меня, и это едва не погубило мой народ и не обрушило все мое королевство. Тогда мы потеряли почти все наше состояние – наши сокровища, наше имущество, даже наши дома – включая Кэтмир, который когда-то был моим родовым гнездом и в котором раньше размещался Двор драконов. И все потому, что мы с Эйденом поверили Сайрусу.

Ее глаза блестят еще ярче, чем обычно, и, приглядевшись, я вижу, что в них горят злость… и ненависть.

– Он воспользовался нашим доверием, чтобы устранить самую серьезную угрозу своей власти – горгулий, – а когда их не стало, вознамерился уничтожить и нас.

– Значит, вы ему помогли? – в ужасе шепчу я. Это вырывается у меня прежде, чем я успеваю подумать о том, благоразумно ли говорить такие вещи. – Драконы помогли ему уничтожить горгулий во Второй Большой Войне?

Все во мне отвергает эту мысль. Я знаю, Сайрус порочен и гнусен, знаю, что жажда власти – это у него что-то вроде извращения, но неужели в этом мире все такие же, как он? Неужели всем плевать на все, кроме них самих и возможную наживу?

А раз так, то не случится ли то же самое и со мной? Неужели, войдя в Круг, я вдруг начну думать только о том, что могу урвать? Или что могу украсть?

В таком случае мне этого не надо.

Я встаю и, спотыкаясь, иду к двери – ошеломленная тем, что она сказала мне, и еще более ошеломленная тем, что из этого следует. Но прежде чем я успеваю открыть дверь, передо мной оказывается Нури.

– Неподходящее время для того, чтобы вести себя опрометчиво, – шипит она. – Наша история сложна, мы обсудим ее в какой-нибудь другой день. Сейчас достаточно сказать, что напрямую мы не виноваты в истреблении горгулий, даже если так говорится в книгах по магической истории.

Я стою, не пытаясь уйти.

– Сейчас надо вести себя очень, очень осторожно, Грейс, – продолжает она. – Сайрус коварен, и, чтобы получить желаемое, он не остановится ни перед чем. Ни перед чем, – продолжает она, – даже перед убийством собственных сыновей. Перед истреблением целого вида. Перед тем, чтобы сжечь дотла и Круг, и весь мир. И только мы можем его остановить.

Ее слова взрываются во мне, как сверхновая звезда. То, что Сайрус коварен, я знаю и так, он снится мне в кошмарах. Меня поражает мысль о том, что она и я можем остановить его. Неужели мы можем изменить то, что готовилось тысячу лет – лет, полных козней и убийств?

Я всего лишь сыграла в игру, и это едва не убило меня. Как я могу оказать сопротивление этому человеку, который считает всех, кто выступает против него, своими врагами, а затем уничтожает их просто потому, что может это сделать?

– Каким образом? – спрашиваю я. – Как мы это сделаем? Ты ведь посадила Хадсона в клетку именно потому, что это он тебе приказал.

– Ты знаешь об этом? – резко выдыхает она.

– Как ты и говорила, я не наивна, Нури. И думаю, отправив его в клетку, ты получила удовольствие – из-за Дэмиена. Но сделала ты это потому, что этого захотел Сайрус, и потому, что так можно ему угодить. Он едва не уничтожил тебя, но ты все равно готова была сделать это для него, так с какой стати мне верить тебе, когда ты говоришь, что мы можем остановить его?

– Во-первых, потому, что я дала тебе ключ, чтобы ты освободила Хадсона. – Она начинает считать причины, загибая пальцы. – А во-вторых, потому, что, если мы не остановим Сайруса сейчас, он отнимет у нас все. Все. Наконец, потому, что страх может держать людей в повиновении, только если им есть что терять. Сайрус же наконец достиг точки невозврата – он отнял столь много у стольких людей, что жажда справедливости преодолевает страх. Нам надо теперь сделать только одно – использовать эту жажду, не дать ей угаснуть и – со временем – дать ей волю. И вот тогда у него не будет ни шанса.

Глава 77. Ведьма пуще неволи

У меня так трясутся руки, что я сую их в карманы, чтобы Нури ничего не заметила. Может быть, она думает, что мы с ней на одной стороне, но я ни на секунду не сомневаюсь – она воспользуется моей слабостью, если решит, что это сохранит Флинта и ее драгоценный Двор.

Похоже, Хадсон был прав, когда сказал, что яблочко от яблони недалеко падает.

Если честно, я не знаю, как я ко всему этому отношусь. Но грядет война – мы все это знаем, – и я понимаю, что лучше иметь союзников, чем врагов.

– Что мне надо делать? – спрашиваю я, когда наше молчание становится неловким.

– Тебе надо не мешать аресту Хадсона, – говорит она. – Он не сможет прятаться вечно. Ведь на следующей неделе в Кэтмир на выпускную церемонию приедет почти весь Круг.

– Пока он будет находиться в Кэтмире, они не тронут его. Таков закон…

– А разве Сайрусу писан закон? Разве он играет по правилам? – Она смотрит на меня с жалостью. – Если он решит арестовать Хадсона, кто сможет ему помешать? Финн Фостер? Кучка подростков? Новая королева горгулий?

– Тогда что я, по-твоему, должна делать? Оставить его в твоей тюрьме, чтобы ты могла отдать его Сайрусу?

– Не Сайрусу, – отвечает Нури. – А тюрьме. Он же твоя пара, так что наверняка ты считаешь, что тюрьма для него лучше, чем смерть, не так ли?

– Отдать его тюрьме, из которой никто никогда не выходил, где он останется навечно, скованный проклятием, которое невозможно разрушить? – огрызаюсь я и замолкаю, увидев, как в ее глазах отражается удивление. – Ты думала, я этого не знаю, да?

Нури игнорирует мой вопрос – но она вообще игнорирует все, чего не хочет признавать.

– Жизнь в тюрьме лучше, чем смерть. Даже Хадсону не под силу дважды бросить вызов судьбе.

– По-твоему, он должен сидеть в тюрьме вечно? – спрашиваю я. – За то, что он защитил мир от козней Сайруса?

– Не вечно. – Нури небрежно машет рукой. – Победив Сайруса, мы сможем его освободить. К тому же защищал он свою пару или нет, он здорово напугал людей. Именно по этой причине его и нужно посадить в тюрьму. Он имеет слишком большую силу, и это страшит тех, кто готов пойти на все, лишь бы сохранить собственную власть.

– Как Сайрус.

– Да.

– И как ты, – шепчу я.

Она не пытается этого отрицать.

– Ты видела, что он может сделать. Один взмах руки – и он раздробил все кости в теле своего отца. Одна мысль – и он разрушил целый стадион. Такая сила непостижима… и развращает. Мы уже видели, что произошло с Дэмиеном. Что еще он совершит, если получит такую возможность? Если он действительно войдет в Круг?

Ничего, хочу ответить я. Он не сделает ничего, только будет стараться править так хорошо, как это только возможно. Но она не знает Хадсона, как знаю его я, а расскажи я, она бы мне не поверила. И пусть он спас жизни своим поступком, для нее он всегда будет тем человеком, который виноват в смерти ее сына.

Поэтому вместо того, чтобы указать ей на это, я сосредотачиваюсь на другом недостатке ее плана.

– Мне казалось, что те, кто сопряжен, часто решают отправиться в тюрьму вместе, так ведь?

– Это и есть ключевое слово. «Решают». Те, кто сопряжен, могут решить вместе отправиться в тюрьму. Но они не обязаны этого делать.

– По-моему, особого выбора у них нет. – Я вспоминаю несчастную отчаявшуюся Фейлию.

Она машет рукой.

– Ты сильная женщина, Грейс, сильнее, чем ты когда-либо могла себе представить. Будет ли это тяжело? Да. Но ты можешь это пережить, и, когда ты это сделаешь – когда ты это преодолеешь, – тебя уже никто не сможет сломить, и твоей силе будут завидовать все, кто встретится на твоем пути. Эта девушка, эта женщина – это и есть та, кто сможет спасти нас всех.

– Ценой разрушения души? – спрашиваю я.

– Если это будет необходимо, то да, – отвечает она так спокойно, что у меня стынет кровь в жилах. – Ты помнишь, с чего мы начали этот разговор? С того, что мы готовы на все, лишь бы уберечь тех, кого мы любим. Вот как мы это и делаем.

Я скептически хмыкаю.

– А ты никогда не думала, что в этом и состоит план Сайруса? Посадить Хадсона в тюрьму, чтобы тот единственный человек, который способен его остановить, не получил такой возможности?

Нури опять начинает отмахиваться, но затем останавливается. Щурится. Стучит пальцем по губам, задумчиво глядя в пространство.

И я решаю испытать судьбу.

– Ты хочешь защитить свое королевство от Сайруса? Я согласна, что вместе мы составим грозную силу – и, может быть, мы сможем справиться со всем, что он готов предпринять. Но давай представим себе, что на нашей стороне сражается и Хадсон. Так вот, по-моему, это наш единственный реальный шанс.

Нури все еще смотрит в пространство, целиком погрузившись в свои мысли, но затем опять складывает пальцы домиком, и я понимаю, что привлекла ее внимание.

– Флинт упоминал, что вы с Хадсоном хотели вместе отправиться в тюрьму. Он не сказал почему, а только заметил, что вы хотите, чтобы я помогла вам узнать, как можно выбраться из нее. Вы по-прежнему этого хотите?

Теперь мое сердце бьется так часто и гулко, что мне кажется, что Нури может слышать его. Неужели мы наконец получим ответ, который был так нам нужен? Я киваю.

– Что ж, возможно, в таком случае мы обе сможем получить то, чего хотим, и стать сильнее. – Она замолкает и смотрит на статуэтку дракона, закрывающего крыльями маленького дракончика, своего ребенка. – Я могу с этим согласиться. Если Хадсон окажется в тюрьме, я смогу снискать расположение Сайруса, возможно, даже создам у него впечатление, что Двор драконов опять хочет заключить с ним союз. Но я также помогу вам найти способ освободиться из тюрьмы, чтобы, когда придет время, вы смогли сражаться на нашей стороне.

Я уже подаюсь вперед, ожидая, когда она продолжит. Потому что нам понадобится время для того, чтобы приготовиться к борьбе. Пока никто из нас не готов противостоять Сайрусу, ведь у него была тысяча лет, чтобы подойти к этому моменту.

– До меня доходили слухи о ведьме, которая помогла ему построить эту тюрьму. Ее называют Каргой, она ведет жизнь отшельницы, и никто точно не знает, насколько ясен ее ум. Но, возможно, если ты сумеешь ее разговорить, она расскажет тебе секреты тюрьмы. И поведает, как можно из нее освободиться. Как-то раз она открыла одному из драконов, как это сделать, – но знай, цена была высока.

Впервые после того, как открылись двери того лифта, я чувствую, что в моем сердце затеплилась надежда.

– И что это была за цена?

– Его драконье сердце – что для дракона хуже смерти. Мы не можем принять драконье обличье, не имея драконьего сердца, – отвечает Нури, и я вижу боль в ее глазах. Нам нужно заключить с этой ведьмой сделку получше, иначе в ней не будет смысла. Цена окажется слишком высокой. – Но я должна предупредить тебя, Грейс, что шансы на успех невелики.

Это верно. И все же я говорю:

– С тех пор как я прибыла в Кэтмир, мои шансы на успех всегда были невелики, Нури. Но иметь слабые шансы на успех – это все-таки лучше, чем не иметь вообще никаких.

– Особенно для девушки, которая умеет добиваться успеха, несмотря ни на что. – Она вздыхает, затем продолжает: – Я могу дать тебе неделю.

– Неделю? – Я широко раскрываю глаза. – Чтобы найти эту ведьму?

– Найти ее – не проблема. – Она берет листок бумаги, пишет на нем координаты и протягивает его мне. – Но заставить ее поговорить с вами и помочь будет нелегко. Однако, если вам не удастся сделать это в течение недели, Сайрус захочет узнать, почему я не захватила Хадсона в плен. Он решит, что Двор драконов слаб – или что мы собираемся выступить против него. Я не могу допустить ни того ни другого.

Я ее понимаю, ведь она находится в таком же тупике, как и я. Но я добавляю:

– Я смогу выбрать такую неделю, которая мне подойдет, или речь идет именно о следующей неделе, во время которой я и все мои друзья должны быть в Кэтмире на выпускной церемонии?

– О следующей неделе, это однозначно.

– Я так и думала.

Она ухмыляется.

– Хорошо, что ты умеешь добиваться успеха, несмотря ни на что.

– Да, хорошо, – бормочу я.

– Разве тебе не надо выпустить на волю вампира? – Она многозначительно смотрит на ключ в моей руке.

– Да. – На сей раз вздыхаю уже я сама. – Надо.

– Тогда займись этим. Банкет начинается в восемь, а я терпеть не могу, когда гости опаздывают.

Глава 78. Подземелья и драконы: Грейс вне себя

Выйдя из кабинета Нури, я почти бегу по коридору, но не перехожу на настоящий бег, поскольку за мной зорко следят гвардейцы, стоящие на расстоянии пятидесяти футов друг от друга, и, судя по их виду, они готовы при малейшем подозрении изрыгнуть огонь.

В конце концов я добираюсь до лифта, но путь вниз – сущее наказание. Я готова поклясться, что этот лифт останавливается на каждом из пятидесяти шести этажей, что дает мне массу времени, чтобы представить себе Хадсона избитым и прикованным к стене. Единственное, что успокаивает меня – это узы нашего сопряжения, они такие же крепкие и ярко-синие, как всегда.

И я знаю, что он со своей силой может причинить этому зданию немалый урон. Я вздыхаю, потому что мне также известно, что он не захочет, чтобы об этом стало известно. А значит, он этого не сделает.

К тому времени, когда лифт останавливается на цокольном этаже, у меня уже мокрые ладони, а в животе разверзлась пустота. Я выбегаю из лифта в вестибюль и лихорадочно верчу головой, не зная, чего ожидать, но отчаянно желая поскорее отыскать Хадсона.

Я ожидаю, что наткнусь на гвардейца или надзирателя, похожего на кого-то из персонажей «Подземельев и Драконов», но тут никого нет. Только это помещение – темное, гулкое, от вида которого по коже бегают мурашки.

Я осторожно иду вперед, пытаясь сориентироваться в тускло освещенном подвале. Насколько можно судить, он занимает весь этаж и совершенно не похож на другие этажи этого небоскреба.

Здесь нет ни светильников работы Дейла Чихули, ни мягкой мебели – собственно, здесь вообще нет мебели и почти нет источников света. Пара мерцающих лампочек у самого потолка годятся лишь для того, чтобы тут царила не кромешная тьма, а зловещий полумрак. Не самый удачный декор.

Но нет никакого смысла стоять тут и психовать, так что я осторожно иду вперед. Несколько шагов – и я вижу, что вокруг меня решетки, разделенные короткими простенками. Они образуют…

Камеры, понимаю я, выйдя из вестибюля. Этот подвал разделен на множество камер. Великое множество.

Сколько же узников рассчитывает разместить у себя Двор драконов? Похоже, у Нури достаточно тюремных камер, чтобы разместить здесь половину населения Нижнего Манхэттена.

Все ближайшие камеры пусты, и я бегу к центру подвала. До противоположной стены здания далеко, а свет так тускл, что я не могу хорошо разглядеть камеры.

Из заднего левого угла доносится странное шипение, и, хотя я не вижу, что именно производит этот звук, он настолько зловещ, что мне страшно подойти близко. Беглый осмотр правой половины помещения обнаруживает две вещи. Во-первых, камеры здесь и впрямь пусты, а во-вторых, они точь-в-точь повторяют то, что я видела в Кэтмире… вплоть до вмонтированных в стены ручных и ножных кандалов.

У меня все внутри обрывается при мысли, что и Хадсон может быть закован в такие кандалы, и я начинаю двигаться быстрее, заглядывая в каждую из тех камер, которые еще не осмотрела, и чувствуя отчаянное желание поскорее найти его.

Может, Нури все это время лгала мне? Может, она позвала меня в свой кабинет просто для того, чтобы отвлечь мое внимание, пока ее люди творили с ним что-то ужасное? От этой мысли меня бросает в дрожь, хотя я и приказываю себе успокоиться и не паниковать. И не обращать внимания на странный шуршащий звук, который становится тем громче, чем ближе я подхожу к заднему левому углу этого подвала.

Хадсон где-то здесь, говорю я себе. Я написала ему сообщение, пока ехала в лифте – хотя и знала, что это почти безнадежная попытка – и он, разумеется, не ответил. Возможно, если я закричу, позову его, он меня услышит… а может, меня услышит то, что производит этот звук, что бы это ни было, и тогда наступит конец всему.

Но я все равно должна что-то сделать. Если его не окажется в одной из этих угловых камер, то мне придется…

Я замираю, когда до меня наконец доходит, что именно производит этот звук. Двое гвардейцев сидят на голом цементном полу и перекатывают друг другу пластиковый детский мяч.

Чего я только себе ни представляла: гигантских пауков, ядовитых змей, бешеных драконов. И мне никак не могло прийти в голову, что это надзиратели, играющие в мяч и не обращающие ни малейшего внимания на то, что в тюрьме появилась я.

Может, это какое-то хитрое представление, призванное отвлечь мое внимание от происходящего? Но тут до меня доходит, что умение разрушать – это не единственный навык Хадсона. Просто я зациклилась именно на нем.

– Хадсон! – кричу я, и мой голос гулко отдается в полутемном подвале. – Хадсон, где ты?

– Грейс? Что ты тут делаешь?

Его голос доносится из самой последней камеры в углу – и я бросаюсь туда, сжимая ключ в дрожащей руке. И тут он выходит из камеры… потому что всей ее передней стены как не бывало.

– Ах ты говнюк. – Это слово вырывается у меня само собой, но, когда до меня доходит, что я произнесла его, мне не хочется извиняться.

– Я тоже рад тебя видеть, – отзывается он, и его тон достаточно колок, чтобы напомнить любому, что он вампир… как будто кому-то требуется потверждение, ведь весь его вид кричит об этом.

– Ты издеваешься? Я вся извелась от тревоги! Я поругалась с Флинтом – Лука поругался с Флинтом, – а затем я сцепилась с Нури, все это время боясь, что они пытают тебя, а ты в полном порядке.

– Мне очень жаль, что я тебя разочаровал. Или ты все-таки предпочла бы, чтобы они и правда пытали меня?

– Не в этом дело, – рычу я, повернувшись и торопливо шагая обратно к лифту.

– А в чем? – парирует он, следуя за мной.

– В том, что с тобой все нормально. Ты убедил гвардейцев поиграть в мяч; ты разрушил стену своей камеры…

– Я все никак не пойму, в чем проблема. Ты надеялась обнаружить меня прикованным к стене с помощью этих прелестных цепей?

– Не надеялась, а боялась! – рявкаю я. – Но ты в полном порядке!

– Ты все время это твердишь. И как это нужно понимать? – В своей типичной манере он изображает одновременно озадаченность и обиду. – Что ты этому не рада?

– Конечно, рада! Мне совсем не нравилось представлять себе, как они отрезают от тебя мелкие кусочки или…

– Пожалуйста, – сухо перебивает меня он, – избавь меня от подробностей.

– Почему я должна избавить тебя от них? Я представляла себе это в красках и несколько раз. Но ты в полном порядке. – Я качаю головой, пытаясь освободиться от остатков страха. – Ты в полном порядке.

– Я по-прежнему никак не пойму, в чем дело, – говорит он, и в его речи опять звучит британский акцент. – Ты хочешь, чтобы я был в порядке, но ты расстроена тем, что я в порядке. – Он раскидывает руки и изображает ими колеблющиеся чаши весов.

– Я расстроена, потому что ты мог уйти из камеры в любую секунду – как ты, собственно говоря, и сделал, – но вместо того, чтобы положить конец нашим мучениям, ты позволил нам всем – Луке, Мэйси, Иден и мне – мучиться от беспокойства за тебя. Как ты не понимаешь, что это ужасно?

Я ожидаю, что он посмеется над моими словами, скажет, что я мелю вздор. Но вместо этого он просто стоит посреди подвала и смотрит на меня с очень странным видом.

– Что? – спрашиваю я, потому что он продолжает молчать. – Почему ты так уставился на меня?

– Ты беспокоилась обо мне.

Теперь уже я уставляюсь на него.

– Конечно, я беспокоилась о тебе! А о чем я, по-твоему, твердила тебе все это время? Чего ты ожидал? Что я просто посмотрю, как тебя берут под стражу, и сделаю тебе ручкой? Так сказать, мы неплохо провели время, но хорошенького понемножку?

– Прости, я просто подумал, что ты поймешь, что я могу за себя постоять.

– Я это знаю, но мне также известно, что на свете полно людей, которым нельзя доверять и которые спят и видят, как бы причинить тебе вред.

– Прости, – повторяет он и делает выдох. – Никто никогда…

– О нет, – обрываю его я. – Нет, нет и нет. Не изображай из себя несчастного маленького мальчика, которого никто не любит. Ты отлично знаешь, что есть люди, которым ты дорог, ты отлично знаешь, что у тебя есть друзья. Ты отлично знаешь, что у тебя есть… – Я осекаюсь и складываю руки на груди, словно пытаясь себя защитить.

– Пара? – спрашивает он, медленно приближаясь ко мне.

– Я не это имела в виду! – отвечаю я, пятясь и чувствуя, что у меня сдавило горло.

– А я думаю, что именно это. – Он подходит еще на шаг ближе… что заставляет меня попятиться еще на два шага.

– Ты можешь думать все, что тебе угодно, – самым надменным своим тоном говорю я. – Но это не делает твои слова правдой.

Я поворачиваюсь к лифту, но он хватает меня за руку и притягивает к себе, так что мы оказываемся лицом к лицу.

– Прости меня, – повторяет он. – Я не подумал о том, каково тебе было – каково было бы мне самому, если бы я увидел, как тебя уводят в цепях. Они привели меня сюда, я увидел эти камеры и подумал: «Черт побери, вся моя жизнь была тюрьмой – так не все ли равно». Но на сей раз это должно было стать моим выбором, должно было произойти на моих условиях, и я не думал ни о ком, кроме себя самого. Больше это не повторится.

Я киваю, потому что понимаю его. И потому что в горле у меня стоит ком – я думаю о том мальчике, который пережил столько невообразимых напастей, и о том парне, которым он стал.

Но поскольку я знаю, что он не хочет, чтобы я переживала из-за того, что делал с ним Сайрус, я заставляю себя сглотнуть ком и сменить тему. Показав кивком в сторону катающегося мяча, я спрашиваю:

– Ты не хочешь это прекратить?

Он на секунду задумывается, потом говорит:

– Возможно, эта детская игра пойдет им на пользу. – Я выгибаю бровь, и он вздыхает: – Ну хорошо. Но только потому, что об этом меня попросила ты.

Подойдя к гвардейцам, он что-то шепчет им, и они качают головами и встают.

Когда он подходит ко мне снова, я говорю:

– Пока ты играл в свои игры, Нури рассказала мне, как мы, возможно, смогли бы выбраться из Этериума.

Его брови ползут вверх.

– Рассказывай.

И я пересказываю ему все, что Нури поведала мне о Карге. Хадсона особенно впечатляет тот факт, что королева драконов дала мне координаты этой ведьмы – но он настроен скептически.

– Это может оказаться ловушкой, – замечает он.

– Да, это надо иметь в виду, – соглашаюсь я. – Но, по-моему, у нас нет выбора. Нам необходимо, чтобы Карга помогла нам выбраться из тюрьмы независимо от того, поможет ли кузнец освободить Неубиваемого Зверя. Однако если мы выберемся из Этериума, но не отыщем Корону… мы уже знаем, что Сайрус что-то задумал – то без Короны нам не удастся его остановить.

Хадсон смотрит на меня.

– Если Сайрус причинит вред кому-то из тех, кого я люблю, я положу конец его гнусному существованию.

Я пытаюсь не обращать внимания на то, как начинает колотиться мое сердце, когда он говорит о любви. Остановившись, я гляжу ему в глаза.

– Нам в любом случае надо выяснить, как освободить тебя из Этериума, спасти кузнеца и в конечном итоге снять цепи с Неубиваемого Зверя. И, даже если Неубиваемый Зверь не захочет или не сможет помочь нам получить Корону, мы хотя бы спасем двоих людей, которые страдают по милости Сайруса – а это лучше, чем никого не спасти. Мы не беспомощны даже и без Короны. Мы все равно сумеем защитить Кэтмир и его учеников.

– Мне это не по душе, – говорит Хадсон. – Если мы не добудем Корону, погибнет множество людей. Я мог бы прикончить его прямо сейчас. Это избавило бы нас от хлопот.

– Ты все-таки хочешь попасть в тюрьму за убийство? – Я закатываю глаза. – Похоже, Нури считает, что у нас есть шанс. Кстати говоря, как тебе удалось так просто снять магический браслет?

Он так долго смотрит на свои ноги, что я уже начинаю думать, что он не ответит.

– Мой добрый старый папаша надевал на меня такие браслеты всякий раз перед… моими уроками. У него в голове не укладывалось, что человек, обладающий такой силой, как я, может не использовать ее, чтобы убивать. – Он пожимает плечами. – И для меня стало привычным делом разрушать одну из блокирующих рун на браслете до того, как он оказывался на моем запястье, что делало его бесполезным. И с браслетом Фостера я тоже проделал это не задумываясь, после чего все стали вести себя при мне куда спокойнее, чем прежде, так что я просто ничего не сказал.

Я знаю, что должна ответить ему, но я не могу сказать ничего такого, что не расстроило бы его – что не заставило бы его почувствовать, что я жалею его – так что я решаю не реагировать.

– Пойдем, – говорю я, и мы опять идем к лифтам.

Когда наконец приходит лифт, Хадсон проводит меня внутрь. Затем усмехается и говорит:

– Знай я, что мне будет достаточно оказаться в тюремной камере, чтобы ты показала, что я тебе не безразличен, я бы заперся в туннелях Кэтмира еще в самом начале.

Я, прищурившись, смотрю на него.

– Что? – спрашивает он. – Слишком рано?

– Да уж. Сли-и-ишком рано.

Глава 79. Блюз бального платья

Когда Флинт сказал Мэйси и мне, что для первого вечера Дней Сокровищ нам понадобятся шикарные платья, я не поняла, что он говорил о бальных платьях. Правда, я бы все равно не успела заказать такой туалет, на это просто не было времени, но все же. Было бы лучше, если бы я была внутренне готова к такому облому и мне не пришлось бы весь вечер одергивать подол платья, которое явно коротковато для того, чтобы танцевать в нем на балу.

Наряд Мэйси тоже не совсем подходит для банкета, но он все же лучше, чем мой.

– Попробуй взять что-то новое, – предложила она, когда мы собирали вещи. – Будь смелее, встряхнись.

Я так и сделала, и теперь на мне красное платье с лямкой на шее, открытой спиной и юбкой в широкую горизонтальную полоску, которая облегает все мои формы и доходит мне только до середины бедра. Пойди я в манхэттенский ночной клуб, я бы идеально вписалась в обстановку, но сейчас мимо открытой двери в мою комнату проходит еще одна женщина в платье в пол, и я опять убеждаюсь, что в банкетном зале буду белой вороной.

В свою защиту я могу сказать, что это платье выглядело куда безобиднее на вешалке в моем гардеробе, чем сейчас, когда оно облегает мои формы.

– Перестань одергивать его! – шипит Мэйси, когда мы заходим в уборную и смотрим на себя в большое зеркало. – Ты великолепна.

– И неподобающе одета, – шиплю я в ответ.

– Это точно. Но это не наша вина, это вина Флинта, так что все претензии к нему.

У нас есть около часа до того момента, когда мы должны встретиться с парнями, но, по правде говоря, глядя на себя в этом платье, совершенно не подходящем для бала, я думаю, что было бы неплохо вообще не ходить на бал и вместо этого спрятаться в своей комнате. Я смотрю на Мэйси и вижу, что она подумывает о том же.

Я уже собираюсь это сказать, когда раздается стук в мою открытую дверь.

– Я посмотрю, кто это, – говорит Мэйси и исчезает. Несколько секунд спустя она пронзительно верещит, я выбегаю из ванной и ошеломленно смотрю на вешалки на колесиках, полные самых дивных бальных платьев, которые я когда-либо видела. Их по очереди вкатывают и ставят к дальней стене.

– Мисс? – Служитель, вкативший вешалки в мою комнату, протягивает мне маленький белый конверт.

– Спасибо, – говорю я и беру его. Руки у меня так трясутся, что открыть его у меня получается только с третьего раза. Наконец я достаю из него карточку с надписью от руки.

Я закрываю глаза и делаю глубокий вдох. Я уже знаю, от кого это все – конечно, как же иначе, – и, если он написал на этой карточке что-то любовное, я не представляю, что произойдет. Тех моментов в темнице хватило, чтобы мое сердце застучало как бешеное. И я не знаю, готова ли я зайти в эмоциональном плане еще дальше.

Я знаю, что мы к чему-то движемся с момента нашего поцелуя. Мы оба это знаем. Но мои стены все еще слишком высоки, чтобы за них проникало что-то помимо подколок и жара, и я надеюсь, что он это понимает.

Я делаю еще один глубокий вдох и медленный выдох, пока Мэйси просит:

– Да читай уже!

И я читаю. И хохочу. Потому что это Хадсон, Хадсон во всей красе, и, разумеется – разумеется – он знает, что мне нужно. Он всегда это знал, он знает это даже тогда, когда этого не знаю я сама.

Нижнее белье и хрустальные туфельки на твое усмотрение.

Х.

– Что там? – с воодушевлением спрашивает Мэйси, пытаясь заглянуть мне за плечо.

Ну, нет, я не стану читать надпись на этой карточке вслух. Ни за что.

– Это от Хадсона. Он хочет, чтобы я почувствовала себя Золушкой.

Я подхожу к моему рюкзаку и кладу карточку в передний карман – тот самый, куда я, повинуясь порыву, спрятала подаренный мне бриллиант перед тем, как покинуть Кэтмир.

– Боже, – опять верещит Мэйси, и, подняв глаза, я вижу, что она держит два одинаковых платья. – Он прислал нам каждое платье в двух экземплярах, в твоем размере и моем.

Ну, разумеется. В этом он весь, этот умопомрачительный принц вампиров.

Я пытаюсь делать вид, будто не таю, но у меня ничего не выходит – особенно когда у меня подгибаются колени и мне приходится сесть на край кровати. Как я могу устоять перед Хадсоном, когда он делает такое? Одно дело – прислать своей паре платье. Я могла бы сказать себе, что это затем, чтобы я была подобающе одета, сопровождая принца вампиров. Но он прислал все платья из «Блумингдейлз» и угадал с размерами и для меня, и для Мэйси. Мои глаза затуманиваются, как бы я ни старалась.

Придурок.

Но Мэйси не дает мне возможности это обдумать. Она уже в движении, она бросается ко мне и рывком поднимает меня с кровати.

– Вставай! У нас всего сорок пять минут, – говорит она, – чтобы выбрать платье, которое снесет этому вампиру крышу.

Я смотрю на вешалки с платьями и выпячиваю челюсть. Он что, в самом деле думает, что может отказаться от попыток проползти мимо моих барьеров и вместо этого окружить меня такой заботой, чтобы эти барьеры разлетелись на куски? Ну нет, Хадсон Вега, только через мой труп.

Посмотрим, чья возьмет…

Глава 80. «Армани» – и я твоя

– Давай пойдем к парням и узнаем, вернулась ли Иден из Бруклина, – говорит Мэйси, когда мы выходим из моей комнаты.

У меня трепещет сердце, когда я нервно расправляю платье рукой. Мне не терпится посмотреть, что сделает Хадсон, когда увидит его.

Я выбрала это платье по двум причинам. Во-первых, потому, что оно сидит на мне как влитое. Спереди его мягкий красный атлас идеально облегает фигуру до колен, подол скромно ниспадает до пола. На нем нет лямок, но лиф с небольшим треугольным вырезом все же достаточно закрывает мою грудь, чтобы я выглядела пристойно. Надев его, я сразу же ощутила себя словно Златовласка – словно я нашла то самое платье, такое платье, в котором я могу чувствовать себя привлекательной, и сильной, и готовой противостоять всему миру, даже если этот мир включает в себя самого привлекательного принца вампиров.

Открытая спина – это немного вызывающе, но от этого платье только выигрывает. Сегодня вечером Хадсон с помощью этого хода решил завоевать мое сердце, и я решила, что единственный возможный ответ – это не брать пленных. И это платье с его открытой, открытой спиной нанесет ему удар чуть ниже сердца…

Вторая причина, по которой я выбрала именно это платье, это то, что из десятка платьев, которые Хадсон прислал, только это было от «Армани». Это вызов, поскольку я уверена, что сегодня вечером он будет одет в смокинг от «Армани». Некоторые вызовы нужно принимать. Иные предназначены для того, чтобы накормить ими противника.

И этот именно таков.

Я смотрю на Мэйси, облаченную в свободное платье, открывающее одно плечо и сшитое из материи, окрашенной во все цвета радуги. Оно воздушное и такое яркое, что у меня начинает ныть сердце. Наконец-то – наконец-то – Мэйси возвращается к себе прежней.

Иден не присутствовала во время моей ссоры с Флинтом, поскольку отправилась на встречу со своей тетей и кузенами в Бруклин, предварительно поклявшись, что даже стая бешеных волков не сможет помешать ей поучаствовать в сегодняшнем торжестве. Но мы с Мэйси все-таки выбрали для нее платье, чтобы сегодня вечером ей тоже не пришлось чувствовать себя неловко. Мы оставили его в ее комнате, и теперь мне не терпится увидеть, как оно смотрится на ней.

Мы подходим к банкетному залу и видим Флинта, Луку и Хадсона. Я застываю, потому что, как я и боялась, все они выглядят невероятно в своих элегантных смокингах. И у всех глаза вылезают на лоб, когда они видят мое красное платье и радужный наряд Мэйси.

Флинт не улыбается своей фирменной улыбкой, когда его взгляд встречается с моим, и я открываю рот, чтобы извиниться за то, что сказала ему во время ссоры. Но слова застревают у меня в горле – ведь в том, что я наговорила ему, было немало правды.

Флинт тем временем кивает Мэйси и мне и, повернувшись, открывает перед нами дверь бального зала. Лука принужденно улыбается и говорит:

– Дамы, у вас шикарный вид.

Что касается Хадсона, то он не двигается с места, а я, похоже, оставила всю смелость в своей комнате, потому что сейчас не могу заставить себя встретиться с ним взглядом.

Отчаянно желая оставить позади все странные и неловкие чувства, наполняющие коридор, я, опустив голову, иду к двери бального зала. За моей спиной Хадсон шумно выдыхает, и я невольно ухмыляюсь. Похоже, мой план сработал, как я и ожидала.

Теперь я чувствую себя куда увереннее, подходя к двери бального зала, пока путь мне не преграждает Мэйси. Наклонившись ко мне, она шепчет так громко, что ее шепот наверняка слышен в глубине зала:

– Разве Хадсон как твоя пара не должен войти в зал с тобой?

Прежде чем я успеваю что-то ответить или убить ее на месте, она опирается на руку, которую ей предлагает Лука, и заходит в зал с радостной улыбкой на лице.

– Ты готов? – спрашиваю я Хадсона, чувствуя, что мои щеки горят от напоминания Мэйси о том, что мы сопряжены, особенно после того, что случилось между нами сегодня днем.

– А как же, – тихо рычит он и вместо того, чтобы взять мою руку, которую я протягиваю ему по примеру Мэйси, обнимает меня и кладет ладонь на мою обнаженную поясницу. Затем наклоняется и шепчет: – Я очень надеялся, что ты выберешь именно это платье.

Его дыхание касается моего затылка, и по моей спине бегут мурашки. Я говорю себе, что это из-за того, что происходило в последние дни – особенно из-за нашего поцелуя и из-за нашей перепалки в подвале.

Но Хадсон и правда великолепен. Его смокинг от «Армани» с атласными лацканами сидит на его длинном стройном теле так, будто он был сшит специально для него (и, если подумать, вероятно, так оно и было, ведь он как-никак принц вампиров), он выглядит на два миллиона долларов. И чертовски сексуально.

– Ты тоже хорошо выглядишь, – тихо бормочу я.

Этот комплимент удивляет его, и у него округляются глаза. Он улыбается улыбкой, сияющей ярче, чем те бесчисленные драгоценные камни, которыми украсили себя все здешние дамы-драконши, и еще более крепко и по-хозяйски обнимает меня за поясницу. От прикосновения его пальцев к коже у меня пересыхает во рту и появляется слабость в ногах.

Полная решимости взять реванш, я кошусь на него и говорю:

– Хрустальные туфельки – это так старомодно.

– Да ну? – Он придвигается еще ближе, и его глаза вспыхивают. – А нижнее белье?

Я вскидываю бровь точно так же, как это делает он.

– Думаю, это зависит от девушки.

И в один миг его глаза темнеют, а жар его взгляда становится нестерпимым.

– И что на этот счет решила ты? – шепчет он, жарко дыша мне в ухо.

Я не отвечаю одну секунду, две, затем подаюсь к нему, так что мои губы касаются края его челюсти, и шепчу:

– Есть только один способ это узнать.

Хадсон издает тихий стон и обхватывает меня уже не просто по-хозяйски, а как пещерный человек, охваченный страстью. Его глаза пылают, и я ожидаю, что сейчас он скажет нечто такое, отчего мои щеки вспыхнут еще жарче, но, похоже, он берет себя в руки.

Потому что вместо того, чтобы нестись дальше на всех парах, он делает глубокий вдох, качает головой. И подталкивает меня вперед.

– Ты готова?

Я отвожу взгляд от него, смотрю на зал и понимаю…

– Нет, совсем не готова.

Он ухмыляется.

– Лучше приготовься, потому что другого выбора у тебя нет.

Глава 81. Оказывается, у купидона есть не только стрелы

Я не до конца понимаю, что он имеет в виду, глядя на окна зала от пола до потолка, из которых открывается вид на Гудзон и на большую часть Манхэттена. Яркие огни города отражаются в реке. Флинт был прав, когда говорил, что драконы давно смекнули, насколько ценна здешняя недвижимость, – должно быть, из этого небоскреба открывается один из лучших видов Нью-Йорка.

– Боже. Какой чудный вид.

– Да, чудный, – соглашается Хадсон. Я поворачиваюсь, чтобы улыбнуться ему, и вижу, что он не любуется видом. Он смотрит на меня.

Наши взгляды встречаются, и я замираю. Пока что-то не ударяет меня по голове.

– Что это? – Я оборачиваюсь, пытаясь разглядеть, что это было.

– Похоже, это был рубин, который летел слишком низко, – отвечает Хадсон, смеясь. И ловит что-то в воздухе.

– Рубин? – спрашиваю я. – О чем ты?

Он только усмехается и показывает куда-то вверх.

О БОЖЕ. Я была так заворожена видом города, что не заметила того факта, что верхняя часть зала – на фут выше головы Хадсона и до самого потолка – заполнена сокровищами. В воздухе парят драгоценные камни, золото, серебро, ключи и фиолетовые конверты. И не просто парят, а очень-очень медленно кружатся, давая каждому в зале возможность их разглядеть.

– Что это? – спрашиваю я. – Они настоящие?

Хадсон смеется.

– Конечно, настоящие. Это сокровища.

– Сокровища, о которых говорил мне Флинт? – Я не могу отвести глаз от сверкающих парящих драгоценностей. Нет, дело не в том, что мне хочется завладеть ими, – просто у меня не укладывается в голове, что над нашими головами скользят миллионы долларов, скользят просто так, будто все это сущие пустяки.

– Да, – отвечает Хадсон. – Это сокровища драконов, только они зачарованы, чтобы выглядеть более броско. И сегодня вечером каждый дракон из присутствующих здесь может заполучить их часть.

Флинт уже говорил мне об этом, но я думала, что речь идет о золотой монете или чем-то еще в этом же духе. А не о бриллиантовом ожерелье или сапфире размером с куриное яйцо. От этого захватывает дух, даже когда Хадсон подкидывает рубин к потолку.

– Что… Почему… – Я удивленно взвизгиваю, ожидая, что он упадет. Но он не падает, а на мгновение застывает, после чего начинает медленно кружиться, как и все остальные сокровища.

– Чему ты удивляешься? – шепчет Хадсон, когда наши взгляды падают на Флинта, Мэйси и Луку – похоже, они все помирились после моего разговора с Нури – все, кроме меня. Флинт ведет их к столу, рядом с которым стоит Иден, нервно переминаясь с ноги на ногу.

Видимо, ей понравилось то длинное черное бархатное платье, которое мы оставили в ее комнате, – она выглядит в нем просто шикарно. Но она не была бы Иден, если бы не надела к нему ботинки со стальными носками и не вдела в нос кольцо. Она широко улыбается Мэйси, и они усаживаются рядом за стол напротив того места, к которому Хадсон подводит меня.

– Ведь этот праздник как-никак называется Днями Сокровищ, – продолжает он.

– Да, я знаю. Просто я думала, что со временем праздники утрачивают свое первоначальное значение и становятся более символическими…

Он смеется.

– Только не этот.

– Это я вижу. – Я опять смотрю на парящие сокровища. – А от чего эти ключи? И что находится в конвертах?

– Если память мне не изменяет, это ключи от недвижимости или от автомобилей, а в конвертах находятся сертификаты на акции таких компаний, как «Эппл» или «Фейсбук», или наличные деньги.

– А, ну да. – Я стараюсь говорить небрежно, но у меня не очень-то получается. Да ладно, в каком же достатке нужно расти, чтобы относиться ко всему этому так же индифферентно, как Хадсон? Я обещаю себе, что никогда не забуду этот момент. Это самая классная и улетная штука из всех, которые я когда-либо видела.

А ведь я учусь в одной школе с драконами и вампирами.

Когда я наконец отрываю глаза от сокровищ и опять перевожу их на гостей, я не могу не заметить, что все вокруг пялятся на нас. Отчасти это, наверное, из-за того, что нас сопровождает Флинт, наследник трона драконов.

Но не все взоры устремлены на него. Многие из гостей смотрят также на Хадсона и меня.

И хотя я узнала, что вампиры – и особенно вампиры королевской крови – немного похожи на рок-звезд, я понятия не имею, почему они пялятся на меня. Ведь никто здесь еще не знает, кто я. В Интернете нет фотографий «этой юной горгульи» или чего-то в этом духе.

Но в конце концов до меня доходит, что женщины, мимо которых мы идем, с неприкрытой завистью пялятся на меня и мое красное платье и строят Хадсону глазки. В этом зале полно молодых женщин, которые готовы на все, лишь бы занять мое место. И я их не виню. Чем больше времени я провожу с Хадсоном, тем лучше понимаю, что он завидная партия.

Похоже, никому здесь нет дела до того, что в зале присутствует вампир, который убил наследника короля и королевы драконов. Может, Иден была права, говоря, что все понимали, каким говнюком был Дэмиен? Все, кроме его матери.

Мы пришли в зал последними – похоже, все здесь знают, что Нури повернута на пунктуальности, – и, когда мы усаживаемся во главе стола, Нури и Эйден направляются к микрофону, установленному на возвышении.

Эйден тоже облачен в смокинг, но его смокинг, как и смокинг его сына, не просто черного цвета. У Флинта он полосато-черный с кожаными лацканами, а у его отца фиолетовый, из бархата, дополненный фиолетовым галстуком-бабочкой с узором, который прекрасно оттеняет его рыжую ирландскую шевелюру. В толпе мужчин в черном он должен бы выглядеть неуместно, но на самом деле он смотрится великолепно.

Должно быть, это потому, что в его жилах течет королевская кровь.

Нури тоже выглядит фантастически. Ее янтарные глаза сияют, тугие черные кудри впервые на моей памяти не стянуты лентой. Когда в ткани ее платья отражается свет, я понимаю, что оно не черное, как я думала вначале, а переливчато-фиолетовое, сверкающее при каждом ее движении. Теперь мне понятнее, почему Эйден оделся именно так.

Королева драконов берет слово первой и приветствует всех. При этом она по-детски радуется, и улыбка, играющая на лице Флинта, наблюдающего за матерью, подтверждает, что Нури совершенно искренна, когда говорит всем, что это ее самый любимый праздник.

– Для меня большая честь, – продолжает она, оглядывая гостей, которых здесь около тысячи, – видеть вас сегодня в моем доме. Тысячи лет назад драконов ненавидели, они не имели пристанища и прятались, пытаясь укрыться от глаз обыкновенных людей. Но теперь все изменилось. Мы вошли в Круг, нам было даровано Кладбище Драконов, чтобы обыкновенные люди не могли осквернять останки наших близких, и мы вступили в бой, чтобы занять наше законное место рядом с вампирами, ведьмами и ведьмаками и человековолками. – Она произносит эти последние слова с иронией, которая вызывает у ее слушателей смех. – Благодаря нашему альянсу с ведьмами и ведьмаками мы можем создавать иллюзии, необходимые для того, чтобы жить в этом городе, где собрано столько сокровищ, и летать в нашем драконьем обличье, не привлекая к себе внимания людей. Вот чего мы достигли! – Она раскидывает руки, словно охватывая и гостей, и сокровища, и весь город, сверкающий за окнами. – Теперь мир принадлежит нам, и нашим станет все!

Глава 82. Он и она – одна сатана

После слов Нури слышатся громовые аплодисменты и пронзительный свист, но я не могу не заметить, что Мэйси, Хадсон и Лука не аплодируют. Они только переглядываются, будто пытаются понять: это фигура речи… или же Нури только что объявила, что планирует устроить в Круге переворот.

И хотя мне очень хотелось бы сказать, что сегодняшний наш разговор убедил меня в том, что это всего лишь фигура речи, это было бы неправдой. Да, она заключила со мной сделку, направленную на то, чтобы уничтожить Сайруса, принести Кругу мир и спасти жизни тех, кого мы любим. Но она ничего не говорила о том, что должно случиться потом, и о том, каким, по ее мнению, должен стать мир в итоге.

Я совершила ошибку, не задав ей этот вопрос.

А когда она завершает свою речь на тему господства драконов, сказав, что здесь присутствуют вампиры, ведьма и горгулья, я не могу не гадать о том, оказывает ли она нам честь, как она говорит… или же малюет на наших спинах мишени. И, судя по выражению лиц моих друзей – включая Флинта, – они думают о том же.

Но у нас нет времени беспокоиться по-настоящему, поскольку Нури тщательно распланировала этот банкет.

Сразу после речей Нури и Эйдена следует ужин, притом на редкость вкусный. Надо думать, если у вас достаточно денег, можно организовать восхитительный банкет.

Флинт, Мэйси, Иден и я наедаемся кучей разнообразных закусок, за которыми следует самый замечательный салат из всех, что я когда-либо пробовала. Горячее можно выбрать – я выбираю вегетарианскую пасту, которая тает у меня во рту, и гренок с чесноком и трюфелем. К моменту подачи десерта я уже так наелась, что едва могу шевелиться, но все равно съедаю пару кусочков тирамису, потому что это тирамису и выбора у меня нет.

Вампирам подают кровь, и, судя по взглядам, которыми обмениваются Хадсон и Лука, когда они пьют ее, это определенно не кровь животных, как в Кэтмире.

Пока мы едим, где-то на заднем плане играет оркестр из пятнадцати музыкантов, затем, когда ужин подходит к концу, на танцпол в центре зала выходят несколько пар.

Наш стол окружает стайка девушек-драконш, и сперва я думаю, что они нацелились на Флинта, что вызывает у меня усмешку, ведь все внимание Флинта принадлежит Луке. Но затем до меня доходит, что это из-за Хадсона, и я начинаю чувствовать себя пятым колесом – особенно когда они начинают наперебой приглашать его на танец, а он всякий раз отказывается, поглядывая при этом на меня.

Наконец после того, как одна девушка бросает на меня особенно злобный взгляд – такой, будто она не просто желает моей смерти, а хочет, чтобы меня обмазали медом и положили на муравейник, полный огненных муравьев, – я говорю ему:

– Знаешь, ты не обязан это делать.

– Делать что? – спрашивает он, и на его лице отражается замешательство.

– Отказывать им. Если ты хочешь потанцевать, танцуй, – с напускным безразличием отвечаю я.

– В самом деле? – Он оглядывает зал, смотрит на юных драконш, которые пожирают его глазами… что несправедливо. Я рада тому, что драконы обходят меня и Мэйси стороной – мне и так хватает парней, – но что плохого в том, что я хочу, чтобы моя пара пригласила меня потанцевать? Или есть какая-то причина, по которой он не хочет танцевать со мной в зале, полном высокопоставленных драконов?

Я настолько погружена в свои мысли, что едва не пропускаю мимо ушей его вопрос:

– И с кем же я, по-твоему, должен пойти танцевать?

Я сглатываю. О черт, а что, если он все же пригласит меня на танец? Вероятно, тогда я из-за своих туфель просто поставлю его в неловкое положение.

– А тебе не кажется, что на этот вопрос ты должен ответить себе сам?

– Ты права. – Он улыбается на удивление бодрой улыбкой. – Возможно, мне следовало бы пригласить…

Он явно собирается пригласить на танец меня.

– Думаю, мне надо потанцевать с Флинтом, – говорю я, перебив его. И, повернувшись к Флинту, спрашиваю: – Ты потанцуешь со мной?

На его лице отражается растерянность, что немудрено, если учесть наш недавний разговор, но… мне кажется, танцуя с Флинтом, я буду меньше смущаться, чем танцуя с Хадсоном. К тому же я должна извиниться перед Флинтом. А он – передо мной. Мне надо было поговорить с ним раньше, сразу после того, как я пришла из подвала, но я не знала, что сказать… и, должна признаться, надеялась, что он придет ко мне сам. Но он не пришел, и теперь у меня такое странное чувство, что если мы не поговорим об этом сейчас, то не сможем поговорить уже никогда.

А я этого не хочу.

Так что если приглашение на танец поможет нам преодолеть эту неловкость и избавит меня от смущения, которое охватит меня, если пойду танцевать с Хадсоном, то я не имею ничего против того, чтобы одним выстрелом убить двух зайцев.

– Ты хочешь потанцевать с Флинтом? – спрашивает Хадсон, глядя то на Флинта, то на меня.

– Э-э, да. Конечно. – Флинт и Лука обмениваются изумленными взглядами, затем Флинт встает и берет меня за руку. – С удовольствием, Новенькая.

– Что ж, ладно, – ехидно говорит Хадсон. Я отодвигаю свой стул и встаю на ноги, надеясь, что не подверну лодыжку в этих нелепых туфлях, взять которые меня уговорила Мэйси. – Смотри не подцепи блох.

– Что-что? – спрашивает Флинт.

– Ты тоже. – Я улыбаюсь Хадсону самой приторной своей улыбкой и почти что тащу Флинта на танцпол.

– О чем это он? – спрашивает он и оглядывается, словно опасаясь, как бы Хадсон не вонзил в него свои клыки.

– Ни о чем, – отвечаю я, и он кладет вторую руку на мою поясницу. – Просто мы с ним поспорили.

– Да, мне знакомо это чувство, – говорит Флинт, и мы начинаем двигаться вместе с остальными танцующими. Должна сказать, что Флинт отличный танцор. Сама я только и могу, что держаться за своего партнера и покачиваться, если речь о медленных танцах, но Флинт так умело ведет меня, что мы по-настоящему вальсируем.

– Прости меня, – говорю я спустя несколько секунд. – Я зря набросилась на тебя.

– Я бы не сказал, что зря, – отвечает он. – В твоих словах было много правды.

Лед в моей груди начинает таять.

– Согласна, – говорю я. – Но было не обязательно осыпать тебя оскорблениями и выговаривать тебе при всех. Просто я так боялась за Хадсона и была так зла на тебя… – Я замолкаю, потому что это не очень-то хорошее извинение, если ты начинаешь набрасываться на человека снова.

– Ты была зла, потому что я не видел параллелей. Ты была права, все так. – Он обнимает меня, затем снова начинает вести в вальсе. – Однажды я извинился перед тобой за свои поступки, но этого было недостаточно. Прости меня, Грейс. Сейчас я поверить не могу, что тогда считал себя правым. Я чувствую себя таким говнюком.

– Спасибо, – говорю я. – Я знаю, что сегодня ты бы так не поступил, так что… давай просто не будем возвращаться к этой теме, идет?

– Идет, – отвечает он, и тут музыка меняется, вместо вальса оркестр начинает играть свинг. – К тому же нам с тобой надо потанцевать.

Он выбрасывает руку и кружит меня, затем опять притягивает к себе. Я этого не ожидала и наполовину смеюсь, наполовину визжу, схватив его за плечи, чтобы не упасть.

– Что ты делаешь? – хихикаю я.

– Развлекаюсь, – отвечает он, шевеля бровями, затем опять закручивает меня.

Я еще никогда не получала такого удовольствия на танцполе – хотя я по-прежнему уверена, что могу в любой момент сломать лодыжку. Но Флинт отличный партнер, и благодаря его мастерству я продолжаю твердо держаться на ногах, даже когда он закручивает меня, словно тряпичную куклу. Взглянув на наш стол, я вижу, что Хадсон все еще сидит на своем месте, разговаривая с Лукой и Мэйси. Я окидываю взглядом танцпол и замечаю Иден, танцующую с одним из драконов. Ее улыбка приветлива, но не выражает большого интереса. Интересно, не пригласит ли она Мэйси потанцевать с ней?

У Хадсона горят глаза, и, когда я встречаюсь с ним взглядом, у меня на секунду пресекается дыхание. Но затем Флинт опять закручивает меня, и этот момент проходит.

Наконец, примерно через минуту музыка подходит к концу, и я уже готова попросить о передышке, но тут Флинт смотрит за мою спину и улыбается.

– Думаю, сейчас наша пара будет разбита, – говорит он и делает шаг назад.

– Что ты… – Я замолкаю, оборачиваюсь и вижу перед собой Хадсона.

– Можно? – спрашивает он, протянув мне руку в ту самую секунду, когда начинает играть медленная пылкая баллада.

Глава 83. Копить или не копить

Поначалу я так удивлена, что отвечаю не сразу. Но затем Флинт слегка подталкивает меня, и я начинаю энергично кивать.

– Да, конечно.

Хадсон улыбается, берет меня за руку и обнимает. И хотя он не такой понтовщик, как Флинт, ему хорошо известно, как нужно обнимать партнершу по танцу, чтобы она чувствовала себя защищенной, но совершенно свободной.

И, немного отстранившись, чтобы повихлять плечами и бедрами, я понимаю – Хадсон ведет себя со мной так всегда. Он всегда находится рядом, чтобы помочь мне, если мне понадобится его помощь – так было и тогда, когда я пыталась зажечь те свечи, и когда я сдавала этику силы, и когда сражалась против его отца.

Он позволяет мне самой постоять за себя – собственно говоря, он настаивает на том, чтобы я боролась сама, – но он всегда держится рядом, чтобы помочь в случае чего. Не знаю, почему я не понимала этого прежде.

Мне немного неловко оттого, что я осознала это только сейчас, когда он прижал меня к себе так крепко, что я ощущаю его мышцы. Так крепко, что я опасаюсь, как бы он не услышал бешеного биения моего сердца.

Он смотрит на меня, и в его глазах горит такая страсть, что у меня начинают дрожать руки, сжимается горло.

– Хадсон, – шепчу я его имя, потому что это единственное слово, которое я могу сказать, которое приходит мне в голову.

Я вижу, как это поражает его, как он с усилием сглатывает, прежде чем ему удается улыбнуться и прошептать мое имя.

Он медленно, медленно опускает голову, и мое тело приходит в полную боевую готовность. Потому что это совсем не похоже на то, что произошло между нами в лесу в Кэтмире. В тот раз все случилось быстро, жестко, и нас тут же охватил испепеляющий жар. А на этот раз жар нарастает так постепенно, что ты этого даже не замечаешь… пока огонь не разгорается вовсю.

– Хадсон, – опять произношу я, и мой голос звучит слабо и хрипло.

Он тоже замечает это – я вижу это по его расширившимся зрачкам, неровному дыханию, легкой дрожи.

И тут, когда он готов вот-вот поцеловать меня, когда его губы почти касаются моих, над нашими головами вдруг раздается взрыв.

Хадсон притягивает меня к себе, чтобы защитить. Мы оба поднимаем головы, смотрим вверх, и я потрясенно ахаю, когда до меня доходит, в чем дело. В какой-то момент в последние несколько минут потолочные светильники были убраны, задвинуты в пустоты между панелями, образующими потолок, а теперь и он сам отодвигается, так что становится видно небо – и самый потрясающий фейерверк, который мне когда-либо доводилось видеть.

Хадсон смеется, я же охвачена благоговейным трепетом, глядя на гигантские разноцветные вспышки.

– Пойдем, – говорит Хадсон и ведет меня к нашим друзьям. Они охают и ахают – все, даже Флинт, который наверняка видел это уже много раз. Но когда Хадсон предлагает переместиться в пустой угол между двумя стенами со множеством окон – прямо над рекой, – зрелище становится еще более великолепным.

Потому что теперь фейерверк оказывается не только над нами, но и вокруг нас. Нас окружают вспышки огней, красных и лиловых, золотых и зеленых, розовых и белых. Затем появляются светящиеся линии и образуют фигуры гигантских огнедышащих драконов и корон.

Это самое невероятное шоу, которое я видела в жизни. Оно кажется волшебным, и хотя Лука объясняет, что эти картины рисуются с помощью дронов, это уже не важно. Это все равно кажется мне настоящим волшебством.

Все в этой ночи дышит волшебством. Особенно когда фейерверк завершается и оркестр снова начинает играть, и мои друзья и я опять идем танцевать и танцуем под звездами.

Когда часы бьют полночь, в зале слышится звон маленьких колокольчиков, и я смотрю на Хадсона.

– Что это?

Он пожимает плечами, но улыбается.

– Думаю, пришло время сокровищ.

Люди в зале поднимают руки к парящим сокровищам, каждый тянется к чему-то одному и ждет. Предметы опускаются им в ладони, слышатся смех и радостные крики, когда каждому дракону достаются конверт, драгоценность или ключ.

Пока все дрожат от волнения, получив то, что они выбрали, мне в голову приходит печальная мысль обо всех тех драконах, которых здесь сегодня нет. Я поворачиваюсь к Флинту и спрашиваю:

– Скажи, только семьи тех, кто близок ко Двору, могут выбрать себе что-то из сокровищ? А как насчет тех драконов, которые живут далеко и которые, быть может, небогаты?

Похоже, Флинт оскорблен.

– Чтобы дракон был небогат? Полно, драконы любят копить сокровища. Это у нас в крови, мы ничего не можем с этим поделать. Так что все, что мы зарабатываем, мы откладываем и копим. Мы просто не можем не копить богатств – даже если для этого требуется несколько поколений.

Он поворачивается к Луке, обнимает его за плечи и продолжает:

– Но у драконов огромные драконьи сердца. Как бы мы ни любили богатства, мы больше любим наши семьи. Наши кланы. Наш народ. – Он показывает на радующихся драконов, все еще ловящих сокровища. – Этот праздник проводится во всех городах, где живут драконы. Конечно, никто не делает это с таким размахом, как королева драконов и Двор драконов, но моя мать заботится о том, чтобы каждый клан имел доступ к королевским сокровищам. Мы печемся о нашем народе.

В разговор вступает Иден.

– Каждый дракон и каждая семья драконов имеют свое собственное сокровище, но все мы также вносим свой вклад в приумножение королевских сокровищ, которые затем перераспределяются во время празднеств. Предметы из королевских сокровищ рассылаются повсюду и присоединяются к сокровищам кланов.

Я киваю.

– Значит, внося свой вклад в королевскую сокровищницу, вы тем самым платите налоги?

Флинт закатывает глаза.

– Конечно, только мы делаем это без политической алчности и без привилегий для самых богатых семейств. Монтгомери – правящая семья, потому что мы самые сильные, а не только самые богатые. И мы верим, что мы сильны лишь настолько, насколько силен самый слабый наш клан.

На лице Луки написана гордость за его бойфренда.

– Слушая тебя, я почти жалею, что я не дракон.

Флинт улыбается ему, слегка выпятив грудь.

– Может быть, когда-нибудь нам придется сделать тебя почетным членом нашего племени.

И сразу же становится заметно, что этих двоих охватила страсть. Иден кашляет в руку, говорит, что надо еще потанцевать, и мы все опять поворачиваемся к танцполу.

Но нас останавливает Флинт.

– Погодите! Вы уже выбрали?

– Выбрали что? – спрашивает Мэйси, глядя на него сонными глазами. Мы все бодрствуем уже больше суток – и после напряжения, пережитого нами по прибытии, и танцев мы валимся с ног.

Флинт широко улыбается и показывает рукой на изрядно поредевший поток сокровищ, все еще парящий в воздухе над нашими головами.

– Ваши сокровища.

– О, нам нет нужды… – начинает Лука, но Флинт только качает головой.

– Вы не можете явиться на самый большой праздник драконьего года и уйти с пустыми руками. Так дела не делаются. Моя семья пожертвовала достаточно богатств, чтобы поделиться со всеми гостями, драконы они или нет. – Он щурится, глядя на меня. – Так что выбирайте.

– Хорошо, хорошо. – Иден смотрит на золото и драгоценные камни, кружащиеся над нашими головами. – Что бы ты порекомендовал?

– Это зависит от того, чего ты хочешь. Но я предпочитаю конверты. – Он ждет, пока один из конвертов не оказывается прямо над нами, и тянется к нему. Несколько секунд – и конверт пикирует прямо ему в ладонь.

– Что в нем? – спрашивает Мэйси.

Он пожимает плечами и разрывает бумагу. Внутри оказываются деньги – наверное, пять тысяч долларов. Он широко улыбается.

– Похоже, мне придется заплатить за ваш завтрак.

– Неужели все так просто? – Мэйси недоуменно качает головой.

– Мои отец и мать – а до них родители моей матери – много работали над тем, чтобы сделать Двор драконов грозным, независимым и богатым. Для нее очень важно, что она может поделиться этими богатствами со своим народом. – Он наклоняет голову. – Так что да. Это так просто… и так важно.

– А мне казалось, что в истории ведьм и ведьмаков полно сюрпризов, – замечает Мэйси. – Но, похоже, история драконов не менее сложна.

Она поднимает руку и берет из воздуха золотой браслет с несколькими брелками-амулетами, сделанными из разных драгоценных камней – включая амулет в виде волка.

Лука хватает великолепные часы «Брейтлинг» с черным ремешком из крокодиловой кожи, а Иден ловит ключ.

– Что, тут где-то есть шкафчик, который можно открыть этим ключом?

Флинт смеется.

– Это ключ другого рода, Иден.

Она щурит глаза.

– Какого?

Он подходит к ближайшему столу и опускает цепочку, прикрепленную к ключу, в кувшин с водой. И мы с изумлением видим, как на цепочке появляется золотой логотип: два льва и крылья.

– Это «Экосс»? – верещит Иден. – Ты же заливаешь, да? И это просто цепочка, верно? Не может же быть, чтобы это и в самом деле…

– О да, это «Экосс». – Он широко улыбается. – Отнеси его завтра секретарю моей матери, и ты сама сможешь выбрать модель – все будет зависеть только от того, какие из них к тому времени уже расхватают.

Похоже, Иден пребывает в полном восторге, а я ничего не понимаю.

– Что такое «Экосс»? – спрашиваю я.

На лице Мэйси тоже написано замешательство, но остальные четверо явно шокированы моим невежеством.

– Это самый крутой мотоцикл на земле, – отвечает Иден. – Титановое шасси, колеса из углеродного волокна, самое великолепное покрытие, какое только бывает у мотоциклов – ну если не считать модели Harley Cosmic Starship, но на этом мотоцикле не может ездить никто. Подумать только – «Экосс»!

– Класс, – говорит Мэйси, обнимая ее… и одновременно смотрит на меня, как бы говоря: «соглашайся, не спорь».

– Да, – соглашаюсь я. – Круто.

Иден закатывает глаза.

– Я прокачу вас на нем, и вы все поймете.

– Жду не дождусь, – искренне отвечаю я. Да, мои родители категорически запрещали мне иметь дело с мотоциклами, но, думаю, если я могу летать на драконе и превращаться в камень, может быть, я и на мотоцикле могу прокатиться.

– Теперь твоя очередь. – Лука подмигивает мне.

Я смотрю на пролетающие сокровища, затем думаю о том, какой беспомощной я чувствовала себя, пытаясь представить себе, где взять деньги на Двор горгулий, поэтому я пропускаю ключи и нацеливаюсь на конверт.

Он подлетает ко мне, и я открываю его, ожидая найти внутри такие же пять тысяч долларов, какие достались Флинту. Но вместо этого нахожу сертификат на акции. «Сертификат на 1500 акций «Алфабет инкорпорейтед».

– Ничего себе, – говорит Лука. – Это же Гугл.

– Это хорошо? – спрашиваю я. – То есть я понимаю, что хорошо – Гугл огромная компания, но…

– Еще бы. – Хадсон пожимает плечами. – Если ты считаешь, что три миллиона долларов – это хорошо.

Я закашливаюсь, поперхнувшись.

– Извини, что? Что ты сейчас сказал?

– Ты меня слышала. Каждая такая акция торгуется по цене около тысячи восьмисот долларов. Так что да, у тебя в руке находятся примерно три миллиона долларов.

– Я беру свои слова обратно, – поддразнивает меня Флинт. – За завтрак заплатишь ты.

– Э-э, да, я… как только смогу снова ощутить свое лицо. И руки. И все остальные части моего тела. – Я потрясенно смотрю на сертификат. – Неужели он настоящий?

– Да, Новенькая, настоящий. – Флинт поднимает меня и кружит. – Теперь ты миллионерша.

– На что ты их потратишь? – с широкой улыбкой спрашивает Иден.

– Ясное дело, на завтрак, – отвечаю я, начиная верить, что все это происходит на самом деле. – И, возможно, на то, чтобы создать Двор горгулий.

– О да, точно! – верещит Мэйси.

Мы все смеемся, и я поворачиваюсь к Хадсону.

– Теперь твоя очередь.

Он качает головой.

– У меня есть все, что мне нужно. – И пялится на меня так, что мое сердце трепещет.

Остальные стонут, а Иден то ли хихикает, то ли нет.

Но Флинт широко улыбается и говорит:

– Что ж, тогда возьми какой-нибудь конверт для Грейс. Ведь, похоже, нам предстоит создать Двор горгулий.

Глава 84. Тише едешь – дальше будешь, но иногда быстрее все-таки лучше

В конце концов Хадсон поднимает руку и ловит еще один конверт. В нем оказывается тысяча долларов – что радует меня, но не радует Флинта.

В середине ночи мы пьем горячий шоколад, подкрепляемся снеками и поднимаемся на крышу – предварительно переодевшись в удобные толстовки и спортивные штаны. Мы все очень устали, но никто не хочет, чтобы ночь заканчивалась, и есть что-то волшебное в том, что мы находимся здесь, а под нами раскинулся город.

Я еще никогда не видела Нью-Йорк в такой час, и меня ошеломляет тишина и темнота, царящие здесь. Словно кто-то выключил рубильник, и бодрая какофония дня и неоновые огни вечера на пару часов исчезли, так что осталось только одно… покой.

Мне сейчас не помешает покой, как и моим друзьям. Нам предстоит многое, и эта ночь – этот украденный момент – кажется нам чем-то совершенным. Но в конце концов они все начинают расходиться. Флинт и Лука уходят первыми, пылко глядя друг на друга, затем уходит Иден, затем через короткое время за ней следует Мэйси.

И на крыше остаемся только Хадсон и я – а также моя чашка быстро остывающего какао.

– Ты готов спуститься? – спрашиваю я, достав из чашки последнее маршмеллоу.

– А ты? – отзывается он.

Мне следовало бы сказать «да», ведь я мерзну все больше, но… я не знаю. Мне слишком хорошо сидеть на этом диване вместе с ним, смотреть на мир, лежащий у наших ног, и слушать мои любимые песни из плейлиста на его телефоне. И я не готова это прерывать. Во всяком случае пока.

Так что я качаю головой и забираюсь глубже под одеяло… и ближе к нему.

– Ты в порядке? – спрашивает он.

– Я ведь только что выиграла три миллиона долларов, – шучу я. – Думаю, это значит, что я в порядке.

Он улыбается.

– Я бы сказал, более чем.

– Этот уик-энд получился сюрреалистичным. – Я не понимаю, как это произошло – все началось с ареста Хадсона, а закончилось тем, что я сижу на крыше вместе с ним, будучи на три миллиона долларов богаче.

– Это был самый лучший уик-энд в моей жизни, – тихо говорит он.

Я хочу отпустить шутку о том, что арест не фигурирует в списке того, что человек должен сделать в жизни, но в его голосе – и в его глазах – есть нечто такое, что эти слова застревают у меня в горле.

А когда на его телефоне начинает играть песня Гарри Стайлза «Adore You» (потому что он всегда помещает в середину плейлиста Гарри Стайлза ради меня), я ничего не могу с собой поделать.

– Пойдем, – шепчу я. – Давай закончим этот лучший уик-энд в твоей жизни, танцуя и глядя на мир, лежащий у наших ног.

Он широко улыбается и берет меня за руку. И начинает танцевать со мной на крыше под одну из моих любимых песен, и я вижу, что не только Флинт умеет хорошо танцевать.

– Не знаю, где ты научился так танцевать, – верещу я, когда он выбрасывает вперед руку и закручивает меня, затем притягивает к себе.

– Ты обо мне многого не знаешь, – отвечает он, и в его голосе звучит нечто такое, от чего у меня сжимается горло.

Мне страшно задать ему следующий вопрос, тот, которого требует этот ответ, но, когда песня подходит к концу и я откидываюсь на его руку, я все же не могу не спросить.

– Чего, например? – шепчу я.

Он обнимает меня, когда начинает играть песня Дж. П. Сэкса и Джулии Майклс If the World Was Ending. Его ладонь ложится на мой зад, он прижимает меня к себе и кружит, так что мы оказываемся на краю крыши и под нами светятся огни Манхэттена. Когда он наконец отвечает, его глаза похожи на океан.

– Например, того, что сейчас я хочу поцеловать тебя.

Больше мне не нужно никакого приглашения – я поднимаю руки, зарываюсь пальцами в его волосы и притягиваю его губы к своим.

Хадсон стонет, затем отвечает на мой поцелуй, и его губы, зубы и язык атакуют меня, как будто начался конец света и это последний поцелуй на земле.

А я атакую его, покусывая его губы, изучая каждый дюйм его рта, пока не осознаю, что едва могу дышать, едва могу думать. А могу только чувствовать.

Его клыки царапают мою нижнюю губу, и я стону и пытаюсь притянуть его еще ближе.

Это невозможно – ближе уже некуда – но он издает низкий рык. И на этот раз его клыки слегка ранят мою нижнюю губу… а затем он слизывает капельки крови.

– О боже. – Я отрываю свои губы от его губ, и на меня обрушивается целая буря чувств.

– Что, это для тебя слишком? – спрашивает он и дышит так же тяжело, как я.

– Наоборот, недостаточно, – отвечаю я и снова бросаюсь в его объятия, в неистовый вихрь.

Его ладони ложатся на мой зад, я обхватываю руками его затылок, а ногами – талию. И мы переносимся с крыши на три этажа ниже, в коридор перед моей комнатой.

Его рот при этом ни на секунду не отрывается от моего.

Глава 85. Об укусах и узах

Думаю, какой-то части меня всегда казалось, что мне будет неловко, если мы когда-нибудь зайдем так далеко, что я почувствую себя странно, если окажусь в объятиях этого парня, который так долго обитал в моей голове. Который знает обо мне все: и хорошее, и плохое, и просто личное.

Но это совсем не странно. Это… прекрасно, и у меня такое чувство, будто все правильно, будто это должно было произойти.

Мы все еще находимся в коридоре перед моей дверью, как будто Хадсон боится того, что может произойти, если он сделает этот последний шаг и мы окажемся внутри. Но мне все равно, где мы сейчас, и мне плевать на правила, плевать на условности, плевать на все, что не приближает его тело к моему. Однако мне приятно, что ему не плевать. Приятно, что он хочет, чтобы я была уверена.

Но я уверена, еще как. С тихим стоном я задираю полы его рубашки, мои пальцы гладят его плоский твердый живот. Затем я зубами царапаю его нижнюю губу точно так же, как он царапал мою.

В нас разгорается пламя, оно выплескивается наружу и поджигает мир.

Я издаю тихий стон, хватаюсь за его широкие плечи, дергаю его рубашку, вдавливаю пальцы в его упругие мышцы, отчаянно стараюсь притянуть его еще ближе. И кажется, что-то резко щелкает внутри него – что-то неистовое, жестокое и всепоглощающее.

Он стонет, кое-как проходя вместе со мной через дверь, затем каким-то образом ухитряется закрыть ее за нами и прижимает меня к ближайшей стене, причем его бедра и ладони прижимаются ко мне так тесно, что я не могу понять, где кончаюсь я и где начинается он.

Но мне хочется еще больше. И я продолжаю просить его, с моих уст срываются мольбы и вздохи, пока он пожирает меня. Пока мы пожираем друг друга.

Поцелуй за поцелуем, прикосновение за прикосновением.

В какой-то момент он отрывает свой рот от моего, судорожно глотает воздух и выдавливает из себя:

– Грейс, ты уверена? Ты хочешь…

– Да, – выдыхаю я, притягивая его губы обратно к своим. – Да, да! – Если он чего-нибудь не сделает прямо сейчас, я умру. Сгорю заживо.

Хадсон рычит, прихватывает зубами мою нижнюю губу, прикусывает ее, и я задыхаюсь и выгибаюсь, прижимаясь к нему. Он тоже глотает воздух и на этот раз, прикусив меня клыком, стонет, как человек, вкусивший рай… или готовый потерять его.

Меня пожирает мое желание. Это мне необходимо. Я выгибаю спину, отрываю свой рот от его рта и наклоняю голову, предлагая ему свою шею.

Он рычит:

– Ты не знаешь, о чем просишь.

– Я точно знаю, о чем прошу, – говорю я, прижимая его губы к моей коже. – О чем умоляю. Пожалуйста, Хадсон, – шепчу я, чувствуя, как жар внутри меня грозит захватить меня целиком, ввергнуть меня в ад, из которого я, возможно, уже не выберусь. – Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста.

Он издает чуть слышный стон, зарывается пальцами в мои волосы и наклоняет мою голову сильнее.

Я ожидаю, что он набросится на меня, вопьется в меня, разорвет меня зубами. Но это же Хадсон, спокойный, вдумчивый, осторожный Хадсон, и в его планы определенно не входит разорвать меня зубами, хотя его рот прижат к моей яремной вене.

– Пожалуйста, – шепчу я.

Его губы легко скользят по моему плечу.

– О боже, – выдыхаю я.

Его язык поглаживает мою ключицу.

– Сделай это, – призываю я, когда его клыки легко царапают чувствительную кожу за ухом. – Сделай это, сделай, сделай!

Он издает низкий звериный рев, и мое тело напрягается, как проволока, натянутая под куполом цирка, пока я жду. И жду. И жду.

– Хадсон, пожалуйста, – прошу я. – Мне больно. Я…

И он вонзает зубы в мое горло.

Меня пронзает острое удовольствие, из горла вырываются стоны. Хадсон застывает, похоже, он готов оторваться от меня, но я отчаянно, безумно вцепляюсь в него, прижимаю его к себе.

Он рычит в ответ, сжимая мои бедра, и начинает пить.

И тогда я кричу, кричу не от боли, а от взрыва, который сотрясает меня до самого основания.

Он не останавливается и продолжает пить мою кровь, пока его руки блуждают по моему телу. И я никуда не могу уйти от жара, и нет конца чувствам, бушующим внутри меня.

Есть только пламя, есть только огонь. Он сжигает все мои барьеры, испепеляет все камни преткновения, которые я установила на нашем пути, захватывает все, пока я не теряю способность думать и не понимаю, что могу делать только одно – гореть.

Должно быть, Хадсон чувствует то же самое, потому что, даже когда он перестает пить мою кровь, даже когда он отрывается от моей шеи и зализывает мои ранки, заживляя их, он не перестает касаться меня. Его руки везде, его рот везде, и мне хочется только одного – доставить ему такое же удовольствие, какое он доставляет мне.

Я тянусь к его рубашке, стягиваю ее через голову, и теперь мой рот тоже оказывается везде. Он стонет, его ладони опять обхватывают мой зад, он ведет меня к кровати. И когда он ложится рядом со мной и его длинное гибкое тело прижимается к моему, мне становится так хорошо, как не было никогда.

Когда я думаю об этом, мне становится немного страшно. Потому что это Хадсон, и все во мне кричит, что если я впущу его, если выберу его, то потерять его будет невыносимо.

Я отстраняюсь всего на секунду, и Хадсон приподнимается на локте и смотрит на меня вопросительно и настороженно.

– Это только из-за уз сопряжения, – говорю я.

Он поднимает бровь.

– Что именно?

– Вот это. – Я сажусь сверху, обхватив коленями его бедра. – Все это. Это только из-за уз сопряжения.

Сперва мне кажется, что он начнет спорить, но, когда я припадаю ртом к его рту, он широко улыбается. И говорит:

– Я это переживу.

Глава 86. Поцелуй и лекция

Хадсон едва слышно стонет, и теперь уже я беру дело в свои руки. Я покрываю поцелуями его шею, его ключицы, его подключичную ямку.

Он пахнет хорошо, так хорошо – сандаловым деревом, солнцем и теплой соблазнительной амброй. Мне хочется приникнуть к нему, остаться здесь, рядом с ним так надолго, насколько это будет возможно.

Должно быть, Хадсон чувствует то же самое, потому что он совсем не торопится двигаться дальше или отстраняться. Вместо этого он зарывается руками в мои волосы, оборачивает мои кудри вокруг своих пальцев, привязывая меня, и это кажется мне правильным и настоящим и в то же время внушает мне страх.

Это только из-за уз сопряжения, говорю я себе опять, двигая бедрами.

Это только из-за уз сопряжения, когда я склоняюсь, чтобы поцеловать его, и мои волосы образуют занавес между нами и остальным миром.

Это только из-за уз сопряжения, пока он прижимается ко мне снова и снова, и я опять несусь сквозь время и пространство.

Еще долгие секунды мне кажется, что мое тело превратилось в звездную пыль. В мельчайшие капельки света, миллионы крошечных взрывов, летящих, плывущих сквозь пространство.

Все это время Хадсон обнимает меня, целует мое плечо, подключичную ямку, чувствительный участок кожи у меня за ухом.

Он тоже дрожит, его тело напряжено, как натянутая тетива. Но, когда я сдвигаюсь вниз и непослушными пальцами берусь за его ремень «Армани», он тянет меня обратно вверх и перекатывается вместе со мной, так что его бедра оказываются сверху между моих ног.

– Ты так прекрасна, – говорит он, и в голосе его звучит страсть. Он говорит мне это, и меня тоже пронзает страсть, тело пробирает дрожь.

– На тебя тоже довольно приятно смотреть.

Он качает головой и весело хмыкает.

– Я рад, что, по твоему мнению, я выгляжу неплохо.

– И пахнет от тебя, пожалуй, тоже довольно неплохо, – говорю я, сделав вид, будто я пытаюсь сообразить, так это или не так. – Так что это ты тоже можешь записать себе в плюс.

Теперь он смеется вовсю, и его глаза немного щурятся, а на левой щеке опять появляется крошечная ямочка.

– Что ж, приятно, что, по-твоему, во мне есть что-то хорошее.

– Я бы сказала, что в тебе много хорошего. – Я тру руками его спину, упиваясь тем, как его сильные мышцы напрягаются под моими ладонями. И все это кажется мне правильным, как мало что в моей жизни.

Я не знаю, что это значит, и не хочу знать. Я подумаю об этом завтра. А сегодня мне хочется просто находиться рядом с Хадсоном, хочется, чтобы какое-то время мы с ним были только вдвоем.

– Да ну? – Он выгибает бровь. – И что именно?

– Думаю, я тебе покажу. – Я широко улыбаюсь, опрокидываю его на спину и снова берусь за его ремень. На сей раз он мне не мешает.

Он стонет, его глаза широко раскрываются, зрачки расширяются, тело выгибается навстречу моему прикосновению.

Теперь он дрожит, его дыхание стало поверхностным, кожа покраснела и разогрелась. Я смотрю на него, и это самое острое сексуальное переживание в моей жизни. Даже до того, как его пальцы вцепляются в простыню и мое имя срывается с его уст, словно дождь, орошающий пустыню.

Когда все заканчивается, мы оба готовимся отойти ко сну. Я ожидаю, что он ляжет рядом со мной и, возможно, заснет. Но вместо этого он перекатывается и снова ложится между моих ног. Его лицо оказывается в нескольких дюймах от моего, пальцы играют с моими кудрями, он смотрит на меня глазами, затуманенными от сексуальной разрядки… и от чего-то еще, о чем я не готова думать.

Это так естественно, что поражает меня. Как будто у нас с ним это не в первый раз. Я знаю, что этого не может быть, знаю, что я ни за что не изменила бы Джексону, когда была заперта в камне.

Но мне хочется узнать побольше – если не о том времени, то о Хадсоне. И хотя меня пронизывает дрожь от поцелуев, которыми он сейчас осыпает мое горло, это не помешает мне выяснить все.

– Я могу задать тебе вопрос? – шепчу я.

Он поднимает голову и смотрит на меня, морща лоб.

– Конечно. Зачем ты вообще спрашиваешь?

– Расскажи мне что-нибудь такое, чего я о тебе еще не знаю.

– Что, сейчас? – На его лице написано полное замешательство. – Разве я делаю это как-то не так? – Он показывает на себя, лежащего на мне, приблизив свои губы к моей коже.

Я смеюсь.

– Ты делаешь это классно, и ты это знаешь.

Я беру его руку и целую его ладонь. Его глаза снова затуманивает желание, и мое сердце трепещет.

– Но почему ты спрашиваешь меня теперь? – спрашивает он.

– Не знаю. – Я целую костяшки его пальцев, его запястье. – Я просто подумала…

– Значит, я все-таки делаю это как-то не так, – сухо перебивает меня он. – Мне казалось, что фишка как раз в том, чтобы ты не думала.

– Да, и эту часть программы ты выполнил хорошо. Но ты так много знаешь обо мне, и мне известно, что когда-то я знала столько же о тебе. Но я ничего не помню, и мне от этого так тошно. Ты можешь… – Мой голос дрожит, когда я думаю о том, сколько всего я забыла. – Ты можешь рассказать мне что-то о себе? Что-нибудь такое, что я знала, но не могу вспомнить?

– О Грейс. – Он опускает голову и прижимается лбом к моему лбу. – Конечно. Что ты хочешь знать?

– Не знаю. Все.

– Это многовато, но ладно. – Он целует меня в губы, затем скатывается с меня и ложится на бок.

– Я не говорила, что хочу, чтобы ты ушел. – Я хватаюсь за него, пытаюсь удержать его.

Он смеется.

– Я буду недалеко. Но если ты хочешь, чтобы я мог вести нормальный связный разговор, мне не стоит лежать на тебе.

– Тогда нам, возможно, будет лучше отложить связный разговор на потом. – Я опять пытаюсь затащить его на себя, но невозможно сдвинуть Хадсона с места, когда он этого не хочет.

– Что-то из того, что ты знала? – Он на секунду задумывается. – Я читал все пьесы Шекспира, каждую прочел по меньшей мере дважды.

– Ясен хрен. Этого ты мог бы мне не говорить.

– Да ладно. Ты хочешь решать, что мне говорить тебе, а что нет? – У него обиженный вид.

– Когда речь идет о чем-то настолько очевидном, то да. По-моему, ты представляешь собой ходячую библиотеку. И не какую-то там захудалую, а подобную Александрийской.

– Ты считаешь, что я подобен библиотеке, которая сгорела дотла? – Вид у него становится еще более оскорбленный.

– Вообще-то она не сгорела дотла. Разве ты не слышал лекцию на эту тему на Ютубе?

– Должно быть, я ее пропустил. – Он смотрит на меня, будто спрашивая: ты это серьезно?

– Зря. – Я пожимаю плечами. – Это было интересно.

Он кивает, изо всех сил пытаясь сдержать смех.

– Похоже на то.

– Считается, что она обратилась в пепел, когда Юлий Цезарь приказал сжечь корабли в гавани Александрии. Но есть куча свидетельств, говорящих о том, что писатели и философы продолжали пользоваться ею много лет спустя. Она была уничтожена не столько огнем, сколько последующими правителями, которые боялись знаний, содержавшихся в ее свитках и кодексах.

Закончив, я обнаруживаю, что Хадсон смотрит на меня с жутко озадаченным видом.

– Что? – спрашиваю я.

Он только качает головой.

– Должен сказать, Грейс, что для интимной беседы ты выбрала на редкость сексуальную тему.

Он пытается поцеловать меня, но я останавливаю его, прижав руку к его рту.

– Ну нет. Никаких интимных бесед и никаких поцелуев, пока ты не расскажешь мне чего-то такого, чего я действительно не знаю.

Его брови взлетают вверх.

– Ты шутишь? Неужели ты отказываешься от поцелуев?

– Э-э, да. Пока ты не начнешь следовать правилам. – Для наглядности я начинаю натягивать на себя одеяло.

Но Хадсон не дает мне это сделать. Он сдергивает с меня синее шелковое одеяло и сбрасывает его на пол, где я не могу его достать.

– Может, ты этого еще не заметила, но я не очень-то умею следовать правилам. К тому же на тебе есть еще много мест, которые мне хочется поцеловать.

И он начинает стягивать с меня мои спортивные штаны.

Глава 87. Слишком много чувств

Я медленно просыпаюсь и чувствую солнечный свет, льющийся на лицо, и длинное упругое мужское тело, прижавшееся к моей спине.

Я не удивляюсь, не испытываю недоумения. Ощутив его дыхание на моем затылке, я сразу же понимаю, что к чему. Я лежу в постели с Хадсоном.

Я провела с ним ночь.

И хотя, строго говоря, мы с ним не занимались сексом, мы делали много другого. Так что немудрено, что сейчас я чувствую себя такой раскрепощенной и счастливой. Но мне также тревожно, потому что между нами появилось нечто серьезное.

Да, узы сопряжения всегда все делают серьезным, но прежде мне казалось, что все утрясется. И тогда я… Не знаю. Буду иметь право выбора?

Не то чтобы меня возмущала сама идея уз сопряжения между двумя людьми. Просто я всегда считала, что в таких вещах выбор должен играть куда большую роль. На уроке нам говорили, что, чтобы такие узы появились, двое должны быть готовы, но я не знаю, верить этому или нет, ведь узы моего сопряжения с Хадсоном появились, когда я почти впала в кому после вечного укуса Сайруса.

Значит ли это, что это настоящие узы сопряжения, или они тоже искусственные, как и те, которые связывали меня с Джексоном? И надо ли считать, что мои чувства появляются и исчезают в зависимости от того, с кем я сопряжена? Или, может, мои чувства к Хадсону куда больше связаны с теми тремя с половиной месяцами, которые мы провели вместе, чем я полагала? Может быть, мое сердце помнит нечто такое, что забыло мое сознание?

Эти мысли крутятся и крутятся в моей голове, пока хорошее настроение не улетучивается и не сменяется нарастающей тревогой.

Мне не нравится неизвестность и еще больше не нравится то, что я не могу контролировать свою жизнь – и что это длится уже много месяцев. С той минуты, как Лия убила моих родителей, моя жизнь находится вне моего контроля. И я хочу вернуть себе этот контроль.

Хадсон шевелится, бормочет что-то в мои волосы, и все мое тело напрягается от потрясения.

– Что ты сказал? – спрашиваю я, перевернувшись, чтобы заглянуть в его сонные голубые глаза.

Я ожидаю, что он перепугается или по крайней мере возьмет свои слова назад, но он только обвивает рукой мою талию и притягивает меня еще ближе, пока наши лица не оказываются всего в нескольких дюймах друг от друга. И почему это у вампиров по утрам никогда не пахнет изо рта? Да, я знаю, они не едят человеческую еду, но это все равно несправедливо, ведь сама я вынуждена лежать здесь, плотно закрыв рот, хотя мне хочется закричать на него, чтобы он взял свои слова назад… или произнес их еще раз.

– Не беспокойся об этом, не бери в голову, – говорит он, и, хотя глаза у него сонные, а на щеке виднеется складка от подушки, в его тоне звучит нечто такое, от чего мое сердце трепещет не меньше, чем от самих его слов.

– Ты не можешь говорить мне не беспокоиться об этом, если ты и впрямь сказал то, что я думаю.

Он вздыхает и ерошит пальцами свои красивые всклокоченные волосы.

– Разве это важно?

Я изумленно смотрю на него.

– Конечно, важно. Мы ведь говорили об этом. И пришли к выводу, что это только из-за уз сопряжения…

– Нет, это ты сказала, что это только из-за уз сопряжения, – отвечает он, садясь. При этом простыня падает ему на бедра и снова становится очевидно, как прекрасно его тело.

– Ты же согласился! – восклицаю я. – Ты сказал: «Я это переживу».

– Так оно и есть. – Он пожимает плечами. – Это же не я сейчас психую, а ты.

– Потому что ты сказал… – Я осекаюсь, когда он прищуривается, и в его глазах появляется хищный блеск.

– Что? – подзуживает меня он. – Что я сказал?

– Ты сам отлично знаешь что, – рявкаю я. – И это нечестно…

– Что нечестно? – В его речи опять слышится британский акцент. – Я наполовину спал – нет не наполовину, а на три четверти. Я не могу отвечать за то, что говорю, когда я сам не свой.

– Дело не в том, что ты это сказал. – Теперь я уже почти кричу, но меня терзает паника. Она раздирает мое горло, от нее у меня кружится голова, останавливается дыхание. – А в том, что ты это чувствуешь.

– Что-что? – огрызается он, и глаза его темнеют. – Ты не можешь говорить мне, что я чувствую, а что нет.

Я еще никогда не слышала у него такого оскорбленного тона, но это только злит меня еще больше.

– Да, ты тоже не можешь говорить мне, что я чувствую, а что нет.

Теперь он смотрит на меня так, будто у меня не все в порядке с головой. И думаю, так оно и есть.

– Я никогда не пытался говорить тебе, что ты чувствуешь, а чего нет. – Он произносит это резко. – Ночью ты сказала мне, что у тебя это только из-за уз сопряжения, а я ответил, что меня это устраивает.

– У меня? Значит, по-твоему, узы сопряжения действуют только на меня?

Секунду мне кажется, что он сейчас взорвется, но Хадсон делает глубокий вдох и неровный медленный выдох. Затем еще вдох и выдох, и еще, пока наконец не смотрит на меня опять и не спрашивает:

– Не могли бы мы просто поговорить, не обвиняя друг друга?

Должна признаться, что я ценю то, как он это сказал – тем более что сегодня утром обвинениями бросаюсь только я. А значит, теперь моя очередь сделать несколько глубоких вдохов.

– Ты сказал, что любишь меня, и это выбило меня из колеи. Очень.

– Прости, – говорит он, и у него опускаются плечи. – Я не хотел этого говорить. И не сказал бы, если бы что-то соображал.

– Значит, это неправда? – спрашиваю я, и у меня обрывается сердце, хотя это не имеет совершенно никакого смысла. – Ты не любишь меня.

Он качает головой, его челюсть и горло напрягаются, и смотрит он куда угодно, только не на меня.

– Что ты хочешь, чтобы я сказал, Грейс?

– Я хочу, чтобы ты сказал мне правду. Разве я много прошу?

– Я люблю тебя, – говорит он без рисовки, без фанфар. Только три простых слова, которые меняют все, хотим мы того или нет.

Я качаю головой и бросаюсь в угол кровати.

– Ты так не думаешь.

– Ты не можешь мне говорить, что я думаю, – отвечает он, – как не можешь говорить мне, что я чувствую, а чего нет. Я люблю тебя, Грейс Фостер. Я люблю тебя уже много месяцев и буду любить тебя всегда. И ты ничего не сможешь с этим поделать.

Он подтягивает меня к себе и усаживает на колени.

– Но я не пытаюсь использовать чувства как оружие. Планировал ли я сказать тебе о них? Нет, не планировал. Жалею ли я, что теперь ты знаешь? – Он качает головой. – Нет. Ожидаю ли я, что ты скажешь, что тоже любишь меня?

– Хадсон… – Меня охватывает паника.

– Нет, – продолжает он, – не ожидаю. И не хочу давить на тебя, чтобы ты сказала то, чего ты не хочешь мне говорить.

К моим глазам подступают слезы, горло сжимается.

– Я не хочу причинять тебе боль.

– Это не твоя вина. – Он нежно гладит мою щеку. – Ты в ответе за свои чувства, а я в ответе за свои. Вот как все устроено.

Эти его слова причиняют мне особенно острую боль. Потому что у меня есть чувства к Хадсону, хочу я того или нет. И это сильные чувства, глубокие чувства, которые так пугают меня, что я едва могу дышать. Едва могу думать.

Я любила моих родителей, и они умерли.

Я любила Джексона, и его отняли у меня.

Если я полюблю Хадсона – если я позволю себе любить его, – то что случится со мной, когда я потеряю его? Что случится со мной, если этот новый мир, в котором я оказалась, не позволит мне быть с ним?

Я не могу этого сделать. Не могу пройти через это еще раз. Просто не могу.

Моя паника усиливается, мое горло сжимается так, что я не могу дышать. Я царапаю горло ногтями, но Хадсон хватает мои руки. И держит их, чтобы я не могла царапать себя.

– Ты справишься, Грейс, – спокойно говорит он, и это именно то, что мне надо сейчас услышать. – Давай сделаем вдох.

Я качаю головой. Я не могу.

– Можешь, – говорит он в ответ на мои возражения, которых я даже не произнесла вслух. – Давай, вдохни вместе со мной. Раз, два, три, четыре, пять. Задержи дыхание. Хорошо. А теперь выдохни. Раз, два, три…

Он вдыхает и выдыхает вместе со мной несколько раз, и, когда паническая атака проходит, когда я снова могу дышать и думать, я понимаю две вещи.

Во-первых, я питаю к Хадсону Веге более сильные и глубокие чувства, чем я когда-либо ожидала.

А во-вторых, я никогда, никогда не смогу ему этого сказать.

Глава 88. Та же звездная пыль

– Ты в порядке? – спрашивает он, когда мое дыхание наконец приходит в норму.

– Да, в порядке.

– Хорошо. – Он улыбается мне и снимает меня со своих колен. – Возможно, мне сейчас надо…

Я останавливаю его поцелуем. Не жгучим, не таким, как минувшей ночью, а нежным. Таким, который призван показать ему все то, что я чувствую, но не могу заставить себя выразить словами.

Он отстраняется.

– Ты не обязана этого делать.

– Я хочу это сделать, – говорю я ему, опять садясь к нему на колени. Обхватив коленями его бедра. Прижавшись к нему. – Хадсон, я не могу сказать тебе, что я чувствую.

– Все нормально, – говорит он. Но его руки упираются в мои бедра, и я понимаю, что сейчас он оттолкнет меня.

– Я не могу тебе сказать, – продолжаю я, – но могу показать.

И, нагнувшись, я снова припадаю губами к его губам.

Долгое время он не мешает мне, и его губы и язык отвечают мне.

А затем он отстраняется. Накрывает ладонью мою щеку, несколько раз нежно целует меня в лоб, нос, даже подбородок.

– Ты не обязана что-то доказывать мне, – шепчет он. – Ты не обязана что-то делать…

– Дело не в этом.

– А в чем?

Это так похоже на Хадсона – задавать трудные вопросы, быть предельно честным, лишь бы удостовериться, что я в порядке. Что я не делаю ничего такого, что могло бы причинить мне боль, ничего такого, чего я не хочу. Я благодарна ему за то, что он всегда заботится обо мне, несмотря ни на что. Но сейчас я хочу позаботиться о нем. О нас обоих.

– Я хочу этого, – говорю я ему, потому что мне легко говорить о том, что так нужно как ему, так и мне. – Я хочу тебя.

На этот раз, когда я целую его, он обеими руками «за».

Как и я сама, хотя я и не могу ему этого сказать. Хотя не могу пока сказать этого и себе самой.

На этот раз, когда его руки перемещаются на мои бедра, это происходит совсем не так – и именно так, – как я ожидала.

Его рот пылок и властен.

Его кожа тепла и благоуханна.

Его руки тверды, но нежны и касаются меня именно там, где я хочу.

А его тело, его прекрасное, сильное тело защищает меня, прижимается ко мне, берет все то, что я ему предлагаю, и отдает мне намного, намного больше.

Ничто никогда не казалось мне таким сладостным.

Ничто никогда не казалось мне таким правильным.

А когда это наконец заканчивается, когда мои руки наконец перестают трястись, а мое сердце неистово колотиться, я понимаю, что звездной пыли еще только предстоит осесть. Все части меня и все части его сливаются воедино, пока не становится невозможно понять, где кончаюсь я и начинается он.

Пока не становится невозможно сказать, чем каждый из нас был или будет без другого.

Глава 89. Большое яблоко наносит ответный удар

Мы с Хадсоном проснулись, позавтракали в постели и долго бездельничали, смотря «Нетфликс», но в конце концов он сказал, что хочет пойти в свою комнату и принять душ.

Он отсутствует уже около часа, когда в дверь осторожно стучит моя кузина. Я открываю и вижу, что она пытается не глазеть – но очень даже глазеет – на мою кровать.

Я закатываю глаза, но невольно краснею.

– Хадсон у себя в комнате, он принимает душ.

Она ухмыляется и потирает руки.

– Я хочу знать все детали.

Я отворачиваюсь, чтобы она не увидела, что я покраснела еще гуще.

– Ну нет, ни за что.

Она дуется.

– Как хочешь. Но когда и у меня появится своя пара… я тебе ничего не скажу.

– Идет. – Я фыркаю.

Она собирается плюхнуться на кровать рядом со мной – вероятно, чтобы начать допрос, – когда раздается еще один стук в дверь, и слышится голос Иден:

– Поторопитесь! У меня полно еды!

Мэйси открывает дверь, и Иден входит, неся пакеты с едой, от которых очень вкусно пахнет. Я вскакиваю, чтобы взять у нее пакеты. Сейчас у меня зверский аппетит.

– Что бы у тебя тут ни было, я беру все.

Она смеется.

– Это Нью-Йорк, детка. Тут есть шаурма, картошка фри, долма и чизкейк. Все, что нужно дракону, чтобы его или ее потянуло в сон. Но вампирам придется добывать себе пищу самостоятельно.

Я высыпаю содержимое пакетов на туалетный столик и беру себе картошку фри.

Не проходит и минуты, как в открытом дверном проеме появляются Лука и Флинт.

– Боже, тут определенно пахнет домом, – с блаженным стоном говорит Флинт. – Иден, ты просто прелесть.

Он звучно целует ее в макушку, но она только закатывает глаза.

– Кто сказал, что тут есть что-то и для тебя?

– Как кто? То сообщение, которое ты прислала мне пять минут назад и в котором говорилось, что я должен немедля идти в комнату Грейс. – В качестве доказательства он показывает свой телефон.

– Должно быть, тогда моим телом завладел кто-то другой, – парирует она и сразу же кидает в его сторону завернутый сэндвич.

Вошедший Хадсон ловит его перед самым носом Флинта.

– Иден, тебе не следовало так стараться, – сухо замечает он.

– Приятель, – Флинт щурит глаза, – отдай мне сэндвич, и никто не пострадает.

– Я уже трясусь от страха. – Хадсон поднимает сверток – и его рука не дрожит.

Я кидаю Флинту огромный ломоть чизкейка.

– Съешь сначала десерт. В конце концов ему надоест мучить тебя.

– Ты так думаешь? – с сомнением в голосе спрашивает Флинт.

– Когда речь идет обо мне, он довольно быстро перестает валять дурака.

– Это потому, что он не хочет, чтобы его пара ненавидела его, – возражает Флинт, отломив вилкой кусок чизкейка. – Но если его возненавижу я, ему будет плевать.

– Это точно, – соглашается Хадсон, плюхнувшись рядом со мной на кровать.

Я начинаю предлагать ему чизкейк – я даю только те советы, которым готова следовать сама, – затем краснею, поняв, что я делаю.

– Прости, я… забыла.

Он качает головой.

– Ничего страшного. – Но когда он смотрит на меня, в его глазах есть нечто такое, от чего меня обдает блаженным теплом.

– Так что будет сегодня вечером? – спрашивает Мэйси, время от временя закидывая в рот картошку фри. – И что нам надо надеть? Мы будем гулять или…

Флинт смеется.

– Вероятно, гулять мы будем не так уж много. Но надень что-нибудь удобное – и возьми куртку.

Мэйси гримасничает.

– Это мне ни о чем не говорит.

– Я знаю. – Он выглядит очень довольным собой.

– Лука, сделай что-нибудь со своим бойфрендом, – хнычу я.

– Я с ним уже много чего делал, – отвечает Лука. – Так что тебе надо выражаться поконкретней.

– Да ладно! – Флинт смущен, но одновременно явно доволен, а Мэйси прыскает со смеху… как и все остальные.

Иден говорит:

– Как мило, – затем забивается с Лукой, который тоже определенно очень горд собой.

А я смотрю на все это с широченной улыбкой на лице. Потому что об этом я вчера и говорила Нури. Вот за что я борюсь. И если придется – умру.

Глава 90. Выше только небо

– Это невероятно, – говорит Мэйси три часа спустя, когда мы в сгущающихся сумерках идем по Таймс-сквер. Солнце вот-вот зайдет, и все вокруг выкрашено в фиолетовые и синие тона.

– Да, невероятно, – соглашаюсь я, поскольку есть нечто сюрреалистичное в том, что я гуляю по Нью-Йорку всего за неделю до выпуска из старшей школы. И не просто по Нью-Йорку, а по самой знаковой его части: по Таймс-сквер и Бродвею.

Моя мать была фанаткой бродвейских мюзиклов и часто говорила мне, что летом, после того, как я окончу школу, мы проведем неделю в Нью-Йорке и сходим на «Гамильтона» и «Чумовые сапоги» или на какие-то другие мюзиклы, которые придутся нам по вкусу. И теперь, когда я перед самым окончанием школы оказалась здесь, но без нее, мне грустно.

Весь день я пыталась не обращать внимания на эту грусть – в этом мне помогали мысли о Хадсоне и Нури, – но теперь, когда я стою перед Театром Ричарда Роджерса, где идет «Гамильтон», я не могу не думать о маме. Не могу не думать о том, как она напевала песни из мюзиклов на кухне, раскладывая на столе травы и цветы для своих чаев. Не могу не думать о том, что через несколько дней, перед выпускным она не будет причесывать меня.

Не могу не думать о том, как мне ее не хватает… и о том, сколько вопросов мне хотелось бы ей задать об этом новом мире, в котором я теперь живу, включая вопрос о том, знала ли она. Если да, то почему она ничего мне не сказала?

Большую часть времени я учусь жить без них. Но порой меня вдруг настигает печаль, как это случилось сейчас, когда боль пронзает и накрывает меня всю.

– Ты его когда-нибудь видела? – спрашивает Хадсон, и до меня доходит, что я слишком долго стояла, уставившись на фасад театра.

– Нет. – Я отворачиваюсь и шарю глазами по Таймс-сквер в попытке сосредоточиться на чем-нибудь другом.

– Эй, ты в порядке? – Беззаботность в тоне Хадсона сменяется тревогой.

– Да, – отвечаю я, потому что так оно и есть.

Потому что так должно быть.

– А что теперь? – осведомляется Мэйси, глядя вместе со всеми на неоновое разноцветье Таймс-сквер. На стенах сияют афиши, картинки размером с небольшое здание. Везде люди, машины, улица полна голосов и звуков автомобильных гудков. Это организованный хаос, который на самом деле не так уж организован, но почему-то все равно работает.

Я смотрю на тысячи прохожих и думаю об одном: каким образом здесь может проходить ежегодный праздник драконов?

– Думаю, нам надо дождаться Флинта, – говорит Иден, втиснувшись между продавцом хот-догов и таксистом, который спорит с пассажиром.

– Да, но как это устроить? – удивляюсь я. – Ведь здесь так много народу.

– Да, много, – вторит мне Мэйси.

– Я уверен, что у драконов есть какой-то козырь в рукаве, – предполагает Лука. – Иначе какой смысл приглашать нас сюда?

– Я знаю, – соглашается Мэйси. – Но где же они?

Мы стоим в середине улицы и смотрим на отели «Нью-Йорк Дабл-Ю» и «Марриотт-Маркиз», а также на несколько других зданий, названия которых я не стала искать в интернете. Изрезанное крышами небоскребов небо над нашими головами расцвечено оранжевым и фиолетовым, и я не могу избавиться от чувства, что драконы где-то рядом и просто чего-то ждут. Но чего?

– Вон он! – Лука указывает на запруженный людьми пятачок перед рестораном «Джуниорз», и я действительно вижу Флинта, пробирающегося сквозь толпу с широкой улыбкой на лице.

– Извините, что заставил вас ждать, – говорит он, подойдя. – Я задержался, помогая Двору с последними штрихами, но теперь все путем. Вы готовы?

– И еще как, – отвечает Мэйси. – Но где это?

Он подмигивает ей.

– Пойдемте. Я вам покажу. – И входит в дверь отеля «Мариотт-Маркиз».

Мы переглядываемся, но в конце концов входим вслед за ним через вращающуюся дверь.

Хадсон шагает рядом со мной, засунув руки в карманы, и вид у него при этом такой, будто он делал это уже много раз. Мои брови взлетают вверх, и я шепчу:

– Ты что, уже бывал на этом празднике?

Он встречается со мной взглядом и улыбается.

– Ну конечно.

Остальные обгоняют нас, и я поворачиваюсь к Хадсону и широко улыбаюсь.

– Тогда ты можешь мне сказать. Праздник проходит здесь?

– В каком-то смысле да, – отвечает он и, по-моему, упивается этой таинственностью.

– Неужели ты мне даже не намекнешь?

– Не-а. – Он ухмыляется.

– Ты болт, ты это знаешь?

– Я не болт, но он у меня в порядке, – отвечает он, подмигнув мне.

Мне нечего на это ответить. У меня вспыхивают щеки, и я бы погрешила против истины, если бы сказала, будто не замечаю, что наши отношения изменились. На самом деле это случилось в подвале. Мы ходили вокруг да около, избегая говорить о том, что произошло между нами, но мы знали… что скоро придется заканчивать игру.

Мы догоняем остальных, доезжаем на стеклянных лифтах на сорок пятый этаж и, выйдя, видим под собой весь отель. Не знаю, в чем тут дело, но драконам явно нравится высота.

Здесь нет бальных залов, только гостиничные номера, и я в полном замешательстве, поскольку не понимаю, как праздник может проходить в гостиничном номере – даже в большом номере, а мы идем именно в такой. Я все понимаю, когда Флинт открывает дверь с помощью карточки-ключа. Это помещение поистине огромно.

Здесь полно гостей, они пьют шампанское, едят закуски, смеются и явно отлично проводят время. Это больше похоже на обычную вечеринку, чем на празднество, во всяком случае, так кажется до тех пор, пока Флинт не подводит нас к одному из громадных окон, выходящих на Таймс-сквер, и не спрашивает:

– Вы доверяете мне?

– Нет, – тут же отвечает Хадсон. – Нисколько.

Мы все смеемся, и Хадсон смотрит на нас с таким видом, будто он понятия не имеет, почему мы так реагируем. Но в глубине его глаз я вижу смех, несмотря на совершенно серьезное выражение лица.

– Ну тогда это вам точно не понравится, – говорит Флинт, прикладывает ладонь к стеклу… и оно исчезает. И мы вдруг оказываемся на краю зала на сорок пятом этаже над Таймс-сквер без какого бы то ни было барьера между нами и пустотой, в которую мы можем рухнуть и полететь навстречу смерти.

И тут Флинт делает шаг и оказывается в воздухе.

Глава 91. Над Бродвеем

Лука пытается удержать его, но промахивается и тоже выпадает из окна.

Мэйси истошно кричит, когда он падает, и вскоре вокруг нас собирается ползала, все они наблюдают, как Лука растянулся в пятистах футах над Таймс-сквер. Потому что он не падает. Он просто висит в воздухе у ног Флинта.

– Все в порядке, малыш, – говорит Флинт и помогает ему встать, а гости хихикают. Потому что каким-то образом – хотя я не понимаю, каким именно – Флинт и Лука буквально ходят по воздуху.

Как и многие другие гости, которые, видимо, решили покинуть зал. Тридцать или сорок из них толпятся в воздухе над Таймс-сквер, по-прежнему держа в руках украшенные драгоценными камнями бокалы с шампанским.

Может, это потому, что они драконы? Но сейчас ни у одного из них не видно крыльев. К тому же рядом с Флинтом стоит Лука, а он не способен летать.

– Что тут происходит? – спрашивает Мэйси, облекая в слова вопрос, которым задаемся мы все.

– Выходите сюда и все увидите сами, – отвечает Флинт. И хотя я не вполне уверена в том, что верю его словам, я решаю сделать то, что он предлагает. В худшем случае я начну падать, но у меня же есть крылья, так что я не разобьюсь.

Сойдя с края стены отеля, я не чувствую, что под ногами у меня воздух. Ощущение такое, будто я иду по земле.

Это невозможно, ведь мы висим в воздухе. Я смотрю вниз и вижу людей, бродящих по Таймс-сквер. Вижу афиши, машины, огни Бродвея… все они находятся там, на своих местах. Несколько минут назад мы стояли там, внизу, и вверху ничего не было. Я смотрела вверх и не видела ничего, кроме крыши этого здания.

Однако к нам присоединяются остальные: Хадсон, Мэйси и Иден – и мы все словно оказываемся на листе стекла, раскинувшемся над Таймс-сквер – а также над Седьмой авеню и Сорок пятой улицей. Потому что гости – драконы в человеческом обличье – толпятся по краям стеклянных улиц, ожидая, когда начнется праздник.

Это самая умопомрачительная вещь, которую я видела за полгода умопомрачительных вещей. Но каким-то образом драконы смогли призвать на помощь достаточное количество магии воздуха – по крайней мере, я полагаю, что речь идет о магии, – чтобы устроить это празднество в воздухе прямо над Таймс-сквер так, чтобы снизу никто этого не видел.

Это гениально и в то же время отдает дьявольщиной. И это невероятно круто.

– Ты должен признать, – говорит Хадсон, ткнув локтем Луку, – что для этого нужна смелость.

– Это точно, – соглашается Лука.

– Кто вообще это придумал? – спрашивает Мэйси. – И как вы это устроили?

Флинт ухмыляется.

– Не думала же ты, что только ведьмы и ведьмаки умеют использовать магию воздуха, не так ли?

– Вообще-то да. Именно так я и думала.

– Я слышала, что все это устраивает Двор, – говорит Иден, и сейчас я впервые слышу в ее голосе восхищение. – Но прежде я не верила, что так оно и есть.

Флинт раскидывает руки.

– Сюрприз!

– Да уж, офигенный сюрприз, – ворчит Лука, но при этом улыбается почти так же широко, как Флинт.

– Вы хотите найти себе местечко? – осведомляется Флинт.

– Разве тебе не надо выполнять здесь свои королевские обязанности? – спрашиваю я, показав на что-то похожее на сцену.

– Потом, – отвечает он. – Я попросил исключить меня в начале, сославшись на то, что мне надо развлекать наших царственных гостей. – Он показывает на Хадсона и меня.

Хадсон смеется.

– По-моему, это звучит как полная туфта.

– Так оно и есть, – соглашается Флинт. – Но раз уж это позволило мне увильнуть от участия в представлении, то я не против. А теперь пошли. Праздник начнется через пять минут, и я хочу его увидеть.

Он ведет нас прочь от отеля к огороженной бархатными канатами зоне для особо важных персон. Там тоже стоит толпа, но не такая плотная, как в других местах, и мы с облегчением ныряем под канаты. И как раз вовремя, поскольку едва мы останавливаемся, как начинает играть музыка. Поначалу она едва слышна, и это похоже на звуки ветроловки. Затем вступают колокольчики и флейты, потом деревянные духовые инструменты и, наконец, струнные – музыка оглашает все вокруг.

Она прекрасна – это одна из самых дивных мелодий, которые мне когда-либо доводилось слышать, – но я не узнаю ее.

– Что это? – шепчу я, не желая разрушать созданные ей чары.

– Это драконья песнь, – со всей серьезностью отвечает Хадсон. – Только сейчас она звучит в виде симфонической музыки.

– Я не знала, что такие вещи существуют.

– Да, они существуют. Попроси как-нибудь Иден или Флинта спеть тебе эту песнь. Это произведет на тебя сильное впечатление.

Мелодия становится все громче, она взмывает к небесам, льется на улицу, которая, как я теперь начинаю понимать, являет собой площадку для парада, выходят первые артисты. Драконши в человеческом обличье занимаются воздушной акробатикой, кувыркаются и летают, играют с лентами. На их лицах яркий макияж, они облачены в разноцветные трико, газовые юбки и блузоны и олицетворяют собой утонченность, на которую, как мне казалось, драконы не способны.

По мере того как они двигаются, музыка меняется – она становится более громкой, яркой и энергичной. И когда она достигает крещендо, драконы слетают с крыш самых высоких зданий вокруг и приземляются на улицы.

Небо раскалывает молния, и во все стороны летят огонь и лед. Драконы мчатся по стеклянной улице, затем взлетают высоко-высоко и с невероятной быстротой выполняют нырки, повороты и кувырки.

Они проделывают это снова и снова, и каждый новый нырок выглядит все более опасным. Затем характер музыки снова меняется, и она становится легкой и нежной, как в самом начале. Но сейчас я не могу определить, на каких инструментах ее исполняют, и когда драконы подходят ближе, я понимаю почему. Они все в человеческом обличье, и все женщины, и они поют… это та самая драконья песнь, о которой Хадсон говорил вначале, и она так прекрасна, что на глаза наворачиваются слезы.

– Ты прав, – шепчу я ему, и мой голос немного дрожит.

Он улыбается мне, и это нежная улыбка, а не одна из его обычных ехидных усмешек. И, хотя я усиленно старалась их сморгнуть, должно быть, он увидел в моих глаза остатки непролитых слез, потому что он обхватывает рукой мои плечи и прижимает меня к себе.

– Это невероятно, – говорит Мэйси, пока поющие драконши подходят все ближе.

– Знаю, – отзываюсь я. – Я еще никогда не видела ничего подобного.

Но тут на улицу приземляются другие драконы. Большие, сильные, могучие – они поднимают ветер, который обдает зрителей, и на канатах, которые отделяют нас от стеклянной мостовой, начинают плясать языки пламени.

Один дракон изрыгает в нашу сторону огненный шар, и я, ахнув, пячусь, но Флинт только смеется. Вскоре в середине улицы одно за другим загораются десяток огненных колец, и драконы пролетают сквозь эти кольца, которые становятся все уже и уже.

За ними идут юные драконы в человеческом обличье – мальчики и девочки – и кидают в толпу горсти драгоценных камней и золотых монет.

Я ожидаю, что гости будут толкаться, пытаясь их подобрать – видит бог, обыкновенные люди затоптали бы друг друга, стараясь завладеть бриллиантом размером с голубиное яйцо или темно-синим сапфиром, – но драконы относятся к этому спокойно, будто зная, что до окончания праздника все здесь получат то, чего хотят.

По небу пролетают еще драконы, и снова ударяет молния. Это большая молния, мощная и яркая, и я не могу не перевести взгляд на копошащихся внизу людей, чтобы посмотреть, видели ли они что-нибудь. Но ни один из них не глядит вверх – похоже, они и впрямь считают, что они тут одни.

Затем начинается фейерверк, такой же яркий и масштабный, как тот, который минувшей ночью мы видели над Гудзоном. Я решаю, что он знаменует собой конец представления, но нет, прямо среди взрывающихся огней вдоль Седьмой улицы пролетают золотистые драконы, несясь с такой быстротой, которой я не могла себе представить.

Они долетают до конца улицы в мгновение ока, затем разворачиваются и летят опять, на этот раз перебрасывая друг другу мяч, очень похожий на комету с турнира Лударес, которую они ловят с помощью своих когтей.

Они двигаются и бросают мяч так быстро, что я почти не вижу его. Он перелетает из когтей одного дракона в когти другого снова и снова, пока драконы летают взад и вперед, словно играя в Лударес.

– Кто это? – хрипло и взволнованно спрашивает Мэйси, когда золотистые драконы поворачивают и пролетают вдоль улицы в очередной раз.

– Золотые драконы, – отвечает Иден, и в голосе ее звучит благоговение. – Это самые ловкие драконы на свете. Они путешествуют по миру, устраивая шоу и помогая обучать других драконов.

– Первый отряд Золотых драконов собрался более тысячи лет назад, – подхватывает Флинт, и в его голосе слышится такое же почтение, как и в голосе Иден. – Тогда Лударес был не просто игрой, тогда он не просто решал, кому быть членом Круга, от его итогов зависело, кому жить, а кому умереть. Драконы отдавали этому отряду своих самых лучших летунов, чтобы те обучили их, и медленно, но верно отряд Золотых драконов помог нам перестать прятаться и выбраться из бедности. Он помог нам обрести наш нынешний статус и стать Двором драконов, который может устраивать все это.

Золотые драконы опять поворачивают и летят вдоль Сорок пятой улицы так быстро, что преодолевают звуковой барьер, свист от их полета так громок, что даже прохожие внизу начинают оглядываться, пытаясь понять, что это было.

Все гости разражаются аплодисментами и приветственными выкриками, и это продолжается до тех пор, пока над нашими головами не начинают взрываться огни нового фейерверка, освещая всю улицу, как будто с неба идет золотой дождь.

Глава 92. В воздухе

Когда шоу наконец завершается, Флинт присоединяется к своим родителям, чтобы приветствовать гостей. Это утомительная работа – Нури и Эйден стоят на возвышении, приветствуя каждого, кто хочет познакомиться или поговорить с королевской семьей. Флинт говорит, что на это может уйти весь вечер, и советует нам просто погулять.

Лука уходит вместе с ним, а мы вчетвером начинаем бродить по воздуху над Сорок пятой улицей, ища что-нибудь интересное.

И находим.

Маршрут парада проходил по Седьмой авеню, потому что вся Сорок пятая улица уставлена торговыми палатками драконов, где продается всякая всячина – от щипчиков для когтей до пилюль для усиления драконьего огня. И хотя вышеупомянутые товары нам не нужны, мы находим массу вещей, на которые можно поглазеть, которые можно примерить или купить.

Хадсон обнаруживает две виниловых пластинки, которые, по его уверениям, необходимы для его коллекции: Straight Outta Compton группы N.W.A. и Graceland Пола Саймона. Мэйси покупает свечи «Дыхание дракона», а Иден – пару кожаных браслетов.

Я не нахожу ничего такого, без чего не могла бы жить, пока мы не доходим до художника, рисующего шаржи. Я долго упрашиваю остальных попозировать вместе со мной, и после долгих уговоров они соглашаются. Работа над рисунком занимает около пятнадцати минут, и когда я вижу его, у меня сжимается горло.

Хадсон изображен в виде менеджера женской музыкальной группы, состоящей из Мэйси, Иден и меня, его напомаженные волосы стоят дыбом, а длинные клыки торчат изо рта. На переднем плане стоит Мэйси с большими томными глазами и напевает в микрофон, справа от нее Иден играет на саксофоне и смотрит на зрителя подозрительным взглядом, переданным невероятно точно. А я играю на бубне, но вместо того чтобы призывно глядеть на зрителей, смотрю на Хадсона… а он на меня.

Мэйси и Иден смеются над этим шаржем, а Хадсон молчит, как и я, что смущает меня еще больше. В конце концов я сворачиваю его в трубочку и кладу в рюкзак, чтобы рассмотреть позже. Как-никак это всего лишь сувенир на память об этом вечере – не больше.

Часа через два Флинт присылает нам сообщение, в котором пишет, что он все еще занят, и дает информацию о том, где на Сорок пятой улице и Седьмой авеню есть двери, через которые можно попасть вниз. Но мы предпочитаем продолжать наблюдать за празднеством драконов и, пройдя до конца Бродвея, доходим до здания Двора драконов, а это мили три. Мы не собирались заходить так далеко, но это так приятно – просто гулять, заглядывая в торговые палатки, вести себя как обычные люди, от которых не зависят судьбы мира, – что мы не можем устоять.

Добравшись по верху до здания Двора драконов, мы обнаруживаем перед ним что-то вроде танцплощадки. Здесь играет громкая музыка, полно гостей и царит веселье. Но нам хочется пить после нашей прогулки и снеков, которые мы купили по дороге, так что мы хватаем по бутылке у бара и садимся на несколько минут, чтобы попить воды и посмотреть на гостей.

Минут через десять я замечаю, что Мэйси то и дело поводит плечами и постукивает ногой, как будто ей хочется танцевать. Прежняя Мэйси – такая, какой она была до гибели Зевьера – просто вскочила бы и без раздумий выбежала на танцпол. Но нынешняя Мэйси более осторожна, менее неугомонна, и поскольку я люблю свою кузину, мне от этого грустно. Я собираюсь встать и пригласить ее на танец, но меня опережает Хадсон. Мэйси удивлена, но рада и позволяет ему вывести себя на танцпол.

Они танцуют недалеко от того места, где сидим мы с Иден, так что я не могу не смотреть на них. Не могу не видеть, как Хадсон внимателен к Мэйси, как искренен, сколько в нем теплоты. Удивительно, что после всего пережитого он все-таки сумел остаться по-настоящему хорошим парнем. Да, он бывает язвителен и насмешлив и порой брюзжит, когда ему кажется, что я нарочно пытаюсь задеть его. Но видя, как заботливо он относится к Мэйси, как старается подбодрить ее, я не могу не думать о том, какой он необыкновенный. У него была ужасная жизнь – думаю, любой, кто знает его, согласится с такой оценкой, – но вместо того чтобы стать черствым и бессердечным, он по-прежнему помнит, каково это – страдать, и благодаря этой своей способности к сопереживанию никогда не причиняет боль другим, если этого можно избежать.

Трудно не уважать его за это, и еще труднее не запасть на него, хотя бы слегка. А когда он широко улыбается и смеется, по всему моему телу разливается тепло.

– Он только кажется козлом, да? – спрашивает Иден, и я вижу, что она наблюдает за Хадсоном и Мэйси почти с таким же вниманием, как и я сама.

– По-моему, он вообще не козел и даже не кажется им. – Особенно когда он улыбается Мэйси, словно старший брат, гордящийся своей сестрой. Или когда смеется над собой, как сейчас, когда начинает играть Cupid Shuffle и она пытается объяснить ему, как надо танцевать этот линейный танец. – Он сдержан, это да. Но он не козел.

Теперь Мэйси смеется, смеется по-настоящему, чего не бывало давно. И тут меня осеняет. Хадсон так же мягок с теми, кто ему дорог, как и я. Просто он скрывает это лучше.

Когда все на танцплощадке выстраиваются рядами и начинают танцевать Cupid Shuffle, я хватаю Иден за руку и говорю:

– Давай, пошли танцевать.

Я ожидаю, что она начнет спорить, но она улыбается так же широко, как и я, когда мы выбегаем на танцпол. Мэйси и Хадсон протягивают нам руки, и мы становимся рядом с ними как раз вовремя для того, чтобы двигаться «направо, направо, направо…».

Мы танцуем неправильно, совершенно неправильно. Половину времени Хадсон движется не туда, куда надо, а когда он движется куда надо, Иден дрыгает ногами не вперед, а назад, но это не важно. Мы с Мэйси пытаемся их приструнить, но под конец они просто делают что хотят, и получается круто.

Когда песня подходит к концу и начинает играть Slow Hands Найалла Хорана, мы сами собой разбиваемся на пары, и я вдруг оказываюсь в объятиях Хадсона. И понимаю, что думала об этом весь день, всю неделю, весь месяц, хотя я не отдавала себе в этом отчета.

И когда он смотрит на меня этими своими бездонными голубыми глазами, я могу только таять.

Я могу только пылать.

Даже до того, как он притягивает меня к себе. До того, как он прижимается ко мне своим длинным, стройным крепким телом. До того, как он ведет меня по танцполу и я опускаю глаза…

– Мы сейчас на седьмом небе, – шепчу я, чувствуя, как меня опять накрывает жар.

Он улыбается.

– Теперь ты знаешь, каково это.

– Каково что?

– Находиться рядом с тобой.

От этого его признания все во мне замирает, и я прижимаюсь к нему еще теснее, потому что желаю, потому что мне необходимо почувствовать, как он прижимается ко всему моему телу.

Должно быть, он чувствует то же самое, поскольку поднимает меня все выше, выше, пока наши лица не оказываются на одном уровне, а наши тела не прижимаются друг к другу от плеч до колен.

– Привет, – шепчу я, когда наши губы оказываются в нескольких дюймах друг от друга.

– Привет, – отвечает он, когда мои ноги инстинктивно обхватывают его бедра.

Он содрогается, его глаза темнеют – это его зрачки расширились настолько, что я почти не вижу голубизну его радужек.

– Весь мир исчезает, когда ты рядом, Хадсон, – шепчу я на судорожном выдохе. – Мы одни?

Он издает низкое ворчание, и нас охватывает желание.

– Еще нет.

Все мое существо словно затаивает дыхание в ожидании того, что он сделает теперь.

И мы начинаем переноситься по воздуху, вверх по лестнице, в мою комнату, и все это между одним вдохом и следующим.

Глава 93. Экзистенциальные кризисы не оправдывают ожиданий

Следующий день мы также проводим в Нью-Йорке – по необходимости, а не из желания поболтаться без дела и дать Нури лишнюю возможность наехать на нас. Дело в том, что Лука и Хадсон пили человеческую кровь – Хадсон, ясное дело, больше, чем Лука, – и потому мы не можем отправиться в путь, пока не стемнеет.

Иден и Мэйси пользуются случаем, чтобы покататься по городу на «Экоссе», новом мотоцикле Иден, а Флинт и Лука проводят время с Эйденом и Нури – король и королева драконов хотят пообщаться с бойфрендом своего сына, что, конечно же, объяснимо.

А мы с Хадсоном проводим весь день в моей комнате, лежа в кровати и болтая обо всем. До Кэтмира я всегда много читала – хотя с тех пор, как мир сверхъестественных существ намалевал на моей спине мишень, у меня почти не было на это времени, – и сейчас мне приятно спорить с Хадсоном о Хемингуэе (он был конченый женоненавистник, так что мне нет дела до того, что он писал), о Шелли (Перси, а не Мэри, и неважно, насколько ты талантлив, если ты конченый говнюк) и о неиссякаемой любви Хадсона к французским экзистенциалистам (ничто не может быть таким скверным, каким они считают все вообще).

– Ладно, если ничего не имеет значения, то почему они только и делают, что ноют?

– Я бы не назвал это нытьем, – говорит Хадсон, и я вижу, что задела его за живое. Как-никак это тот самый парень, который пассивно-агрессивно читал «Нет выхода» Сартра, когда был заперт в моей голове, и злился на меня за то, что я целовалась с его братом.

Но тут я ему не уступлю.

– «Все что угодно было бы лучше, чем эта душевная мука, чем это ползучее страдание, которое грызет, и теребит, и ласкает человека и никогда не причиняет достаточно боли», – цитирую я Сартра.

– Ну хорошо, это немного похоже на нытье. – Он смеется. – Но они не все такие.

– «Это правда, что мы не можем спастись от душевных мук, ибо мы сами суть душевные муки», – парирую я. – Продолжай его защищать. Я могу продолжать цитировать его хоть весь день.

Хадсон поднимает руки, давая понять, что сдается.

– Твоя взяла. Может быть, прежде у меня просто было много причин для того, чтобы ныть.

– Прежде – это когда? – спрашиваю я.

Он не отвечает, а только качает головой. Но он нежно смотрит на меня, и я понимаю, чего именно он не говорит. До меня.

Я не знаю, что на это ответить, и потому не говорю ничего. А просто наклоняюсь и целую его снова и снова, пока час спустя в дверь не стучит Флинт и не говорит, что пора отправляться в путь.

Меня вновь охватывает знакомая тревога. Мы оттягивали время, но сейчас пора. Ни Хадсону, ни мне не хотелось портить остальным удовольствие от пребывания в Нью-Йорке разговорами об Этериуме и Карге, и мы рассказали им об этом только за ужином перед тем, как отправиться обратно в Кэтмир.

Тогда почему у меня сейчас холодеет сердце, почему мне кажется, что мы ждали слишком долго?

Едва мы входим в Кэтмир, как с четвертого этажа спрыгивает Джексон и приземляется прямо перед нами.

– Не слишком ли много драматизма? – спрашивает Хадсон, когда к Джексону, спустившись по лестнице, присоединяется Мекай.

Джексон только скалит зубы, не слишком убедительно изображая улыбку.

– Я говорил насчет тебя с Далилой, но если тебе не хочется слышать, что она сказала, я могу вернуться к себе.

– Лично мне не хочется это слышать, – чуть слышно бормочу я.

Но у вампиров острый слух, и Хадсон бросает на меня многозначительный взгляд.

– Не суди ее, пока не узнаешь всего.

– О том, что ей пришлось вытерпеть, – насмешливо продолжает Джексон, – об этом же думаю и я, хотя и не говорю.

Хадсон подчеркнуто игнорирует Джексона и обращается ко мне:

– Нет, я не стану ее защищать. Она сама вырыла себе яму, когда выбрала Сайруса. Она не могла от него уйти, но меня она защищала изо всех сил. Она вытерпела куда больше, чем ты можешь себе представить.

– Как и я, – насмешливо бросает Джексон, повернув голову так, что становится виден его шрам. – И у меня нет времени для того, чтобы думать обо всем том, что она делала для тебя. Потому что я слишком хорошо помню, как ей хотелось уничтожить меня из-за тебя.

Хадсон смотрит на его шрам, но вид у него все равно такой, словно он хочет продолжить спор. Я кладу руку на его локоть, надеясь, что он не станет спорить дальше. И в конце концов он говорит только одно:

– И что же она сказала?

– «Кажись слабым, когда ты силен».

– Хорошо, спасибо. – Хадсон вздыхает и трет лицо рукой. – Ты не мог бы просто сказать, что она хотела мне передать, чтобы мы могли лечь в кровать?

– Только это, – говорит Джексон, и его глаза похожи на черные ямы. – Так что пусть каждый понимает ее в меру своей испорченности.

– Только это? Неужели тебе требовалось явиться ко двору только для того, чтобы выслушать цитату из «Искусства войны»? – спрашивает Хадсон.

И я не могу не рассмеяться его изумлению – ведь он изумлен не только тем, что его мать велела передать ему эту цитату, но и тем, что она предлагает ему притвориться слабым. По-моему, он не смог бы выглядеть слабым, даже если бы захотел.

– Я не впечатлен. – Он пожимает плечами. – По-моему, ты вешаешь мне лапшу на уши. – Он не смотрит на Джексона и явно думает, что его брат пудрит ему мозги.

Но я не верю, что Джексон способен на такое. Раз он уже дважды побывал при Дворе Вампиров и поговорил со своей матерью, это ясно говорит о том, как он хочет помочь Хадсону, что бы он там ни изображал.

– Я так не думаю, – говорю я ему, встав между ними в попытке снизить градус напряжения. – Возможно, это значит, что сейчас она сама пытается казаться слабой, чтобы твой отец не понял, что против него работаем мы все – включая ее.

Я немного закашливаюсь, произнося последние слова, но, возможно, Хадсон прав насчет нее. Возможно.

Джексон фыркает, Хадсон щурится, но никто из них ничего не говорит друг другу.

– К тому же, – продолжаю я, – ты в любом случае мог бы спросить ее сам, когда она прибудет сюда через несколько дней на церемонию окончания школы.

Едва произнеся эти слова, я сразу же понимаю, что с моей стороны это была ошибка. Глаза Хадсона темнеют, когда он вспоминает, что в Кэтмир прибудут его родители – что сюда прибудет его отец.

Джексон реагирует на мои слова так же плохо, как и его брат.

– Как же нам повезло, – говорит он, идя к лестнице. – Теперь, когда я передал тебе, что она сказала, я пойду спать.

– Ты не можешь идти спать, – вступает в разговор Лука. – Мы явились сюда только затем, чтобы принять душ и поесть. Через час нам надо будет отправляться в путь, нам надо опередить солнце.

Джексон грозно щурит глаза, словно думая о том, не разорвать ли ему Луку на куски. И через пару секунд тот опускает глаза, за что я его не виню. С таким Джексоном невозможно вести спор. Но тут вперед выходит Мекай и спрашивает:

– А куда мы отправимся теперь?

Теперь, когда напряжение между двумя братьями немного спало, остальные придвигаются ближе.

– Нам надо повидать одну ведьму насчет Этериума, – говорит Флинт. – Моя мать считает, что она могла бы помочь Хадсону сбежать из этой тюрьмы. – Но, судя по виду Джексона, его не очень-то заботит освобождение Хадсона из тюрьмы. – Ну хорошо, забудем про Хадсона. Думаю, мы все согласимся, что для того, чтобы остановить Сайруса, нам нужна Корона. Королева вампиров посылает зашифрованные послания. – Флинт поднимает брови, словно говоря: «Чудны дела твои, Господи».

Джексон вздыхает и поворачивается ко мне.

– Ведьму? Какую ведьму?

– Нури называла ее Каргой, – отвечаю я. – Она сказала, что эту ведьму давно никто не видел, но что она помогла построить Этериум и что она может дать нам какой-то совет.

– И что же, нам нужно срочно куда-то спешить и полагаться на какую-то там ведьму только потому, что так сказала мать Флинта?

– Да ладно, почему нельзя положиться на ведьму? – возмущается Мэйси. – Ведь ты же доверяешь вампирам.

Он бросает на нее мрачный взгляд.

– Ты думаешь, я доверяю вампирам?

– Но мы же должны кому-то доверять, – говорю я.

– И ты полагаешь, что нам надо начать с этой самой «Карги»?

– Ты не обязан отправляться к ней вместе с нами, – рычит Хадсон.

– О, я отправлюсь с вами, – огрызается Джексон. – Видит бог, вам понадобится кто-то, чтобы спасти ваши задницы, когда все полетит к чертям.

– А почему, по-твоему, все должно полететь к чертям? – спрашивает Иден.

Глава 94. Не сахар, а сахарин

Надо отдать должное Нури – координаты дома Карги, которые она дала мне, оказались точны, хотя мы все и сомневались в этом, потому что, согласно картам Гугл, там ничего нет. Но мы все равно решили рискнуть.

И в самом деле: Нури 1, Гугл 0.

Поскольку Мэйси никогда не бывала у этой ведьмы, а обратиться к дяде Финну мы не рискнули, мы не смогли создать портал, и нам пришлось лететь на спинах Флинта и Иден. Это был холодный и долгий полет, но он дал мне время подумать.

Хадсон потратил час, уговаривая нас не лететь, твердя, что Карга потребует у нас заплатить за его спасение слишком высокую цену, чего он не может допустить. Но я не могла придумать никакого другого пути. Так или иначе Сайрус найдет способ засадить его в Этериум. Думаю, ордер на его арест был выдан потому, что Хадсон слишком силен, чтобы оставлять его на шахматной доске на время реализации планов его отца. А тот что-то планирует, это точно. И мы никак не можем допустить, чтобы он захватил Кэтмир.

Так что да, нам необходимо, чтобы Карга спасла Хадсона и меня от вечного заключения в этой тюрьме. Это точно было бы победой. Но, возможно, нам также повезет, и мы сумеем освободить кузнеца, затем избавить от цепей Неубиваемого Зверя, добыть Корону и предотвратить войну. Мы должны добиться этого во что бы то ни стало.

Я дрожу, и Хадсон еще крепче обнимает меня за талию. Он подается вперед и говорит мне в ухо, перекрывая шум ветра:

– Все будет хорошо.

Я киваю и на секунду сжимаю узы нашего сопряжения.

Я не могу говорить с ним об этом. В кои-то веки Хадсон отказывается принять реальность – и это значит, что, по его мнению, наше нынешнее путешествие должно закончиться плохо. Но мы должны понять, как можно выбраться из тюрьмы. Чем я готова пожертвовать, чтобы спасти его?

Всем. Когда в моей голове звучит этот ответ, мне тоже начинает казаться, что это путешествие должно закончиться плохо. Я обвожу взглядом всех моих друзей и понимаю, что готова пожертвовать всем для любого из них. Теперь это моя семья, и я буду защищать их, чего бы мне это ни стоило.

Долетев до острова, мы облетаем его один раз, чтобы сориентироваться. Хотя здесь не на что смотреть, кроме огромного дома, стоящего ровно посередине клочка земли. И справедливости ради надо сказать, что назвать его «домом» – это то же самое, что назвать пятизвездочный отель мотелем. Это настоящий дворец посреди Тихого океана.

Я бы предпочла облететь его еще несколько раз, чтобы понять, как именно мы хотим приблизиться к этому дому – потому что я немного нервничаю после знакомства с женой кузнеца. Но скоро начнется рассвет, а значит, у Хадсона и Луки почти не осталось времени. Когда дело будет сделано, Мэйси сможет создать портал, чтобы вернуться в школу.

Флинт и Иден приземляются первыми, за ними следует Джексон. Заметно, что Хадсон раздражен тем, что Джексон может просто парить, меж тем как ему пришлось лететь на спине Флинта. Обычно он в таких случаях переносится, но даже Хадсон Вега не способен бегать по океану. Сама я тоже путешествовала на спине Флинта, что, похоже, немного поправило дело. Если честно, я решила, что мышцы верхней части моей спины недостаточно развиты для перелета через океан, и я опасалась, что буду тормозить остальных.

Хадсон ничего не говорит Джексону, пока мы стоим, разглядывая дом, но я уверена, что дело тут скорее в доме, чем в его нежелании обострять отношения с младшим братом.

– Это вижу не только я, но и все вы, да? – спрашивает Иден.

– Да уж, такое нельзя не заметить, – соглашается Мекай, округлив глаза.

– Как бы ты назвала такой тип архитектуры? – спрашивает Флинт, глядя на Мэйси.

– Почему ты задаешь этот вопрос именно мне? – парирует она. – Разве я выгляжу как человек, который захотел бы жить в подобном доме?

– Значит, такие дома не характерны для ведьм? Вы обычно не живете в таких строениях? – Лука вскидывает брови.

– Да ладно, я живу в замке. В том самом, в котором живете вы все, или ты забыл?

– Да, если Карга живет в этом доме, то это точно ее собственный выбор, – продолжает Флинт, вглядываясь в каждую деталь внешнего вида этих хором. – Случайно такое не построишь.

– Как вы думаете, у нее есть печь? – спрашивает Мекай. – Нам надо беспокоиться, если у нее есть печь?

– Может быть, она предпочитает гриль, – сухо замечает Хадсон.

– А разве можно и так? – нервно спрашивает Флинт.

– Для дракона ты слишком уж привередлив, – говорю я.

– Это в каком же смысле? – возмущенно спрашивает он. – Я же не летаю над нашим кампусом и не поджариваю своим огнем тамошних зверушек.

– А по-моему, речь идет о печи для пиццы, – не моргнув глазом предполагает Джексон, преспокойно вернувшись к прежней теме беседы. – Кажется, я видел сзади большую печь для пиццы, когда мы облетали этот дом.

– В таком случае пошли, – говорит Иден и идет в сторону парадной двери. – В таких печах бывает очень высокая температура, так что теперь мы, по крайней мере, знаем, что не будем долго мучиться.

– Насколько высокая? – спрашивает Мекай, следуя за ней по дорожке, обсаженной цветами.

– Как бы вы вообще назвали подобный тип архитектуры? – повторяет свой вопрос Флинт, ошеломленно глядя на украшенные лентами фонарные столбы по краям газона, на которых горят лампочки разных цветов.

– Может, пряничный домик? – прикалывается Иден.

– Тогда уж скорее пряничный дворец, – говорит Хадсон, поднимаясь по ступенькам на крыльцо.

– Или пряничная вилла? – добавляю я, идя вверх вслед за ним.

– Больше всего это похоже на пряничный горный отель для лыжников, – заключает Лука. – На тропическом острове.

– А значит, она что? – спрашивает Флинт.

– Не разбирается в архитектуре, – шепчу я, когда мы наконец поднимаемся к парадной двери.

– Может, сейчас еще слишком рано, чтобы стучать? – спрашивает Мэйси. – Я знаю, нам нельзя подвергать Хадсона и Луку воздействию солнечных лучей, но что, если она еще спит?

– Я не сплю, – говорит мелодичный голос за нашими спинами.

Мы поворачиваемся и видим высокую красивую женщину в длинном платье с цветочным узором. Она стоит, держа в одной руке корзинку, полную цветов и трав.

– Предрассветный час – это самое лучшее время для сбора ингредиентов для моих зелий, – говорит она, легко поднимаясь по ступенькам и оглядывая каждого из нас. – Но я решила вернуться пораньше, когда увидела, как вы приземлились.

– Простите, что мы побеспокоили вас, – сладким голосом извиняется Мэйси.

– Пустяки. Я вас ждала и прикидывала, когда вы прибудете. – Она взмахивает красивой рукой с сиреневыми ногтями, двери открываются. – Входите, и я приготовлю вам чай.

Этого мы и ждали, но я не могу не сомневаться, не гадать, та ли это женщина, которую мы искали. Не может быть, чтобы это была та самая Карга. Я представляла ее себе сгорбленной старухой, а вместо этого… вижу перед собой греческую богиню. Длинные струящиеся волосы, идеальная фарфоровая кожа, ярко-голубые глаза, подмечающие все.

Однако мы не сможем ответить на этот вопрос, если не войдем в дом. Но как мы вообще узнаем ответ? Что мы можем ей сказать? Извините, вы Карга? Это было бы чертовски грубо, тем более что мы явились сюда, чтобы попросить ее о помощи.

Она входит, и ее длинные волосы развеваются на ветру. За ней идет Флинт, затем Иден, Хадсон и я. Но когда за ними следует Джексон, она резко разворачивается и кричит:

– Нет!

Он замирает, словно споткнувшись о невидимый барьер.

– Что-то не так? – спрашиваю я. – Это Джексон Вега. Он…

– Я знаю, кто он, – отвечает она и переводит взгляд на Хадсона. – И знаю, кому из вас он приходится родней. Но я не позволяю бездушным существам входить в мой дом.

– Бездушным? – в полном замешательстве повторяю я. – Он не бездушен. Он вампир, как и Хадсон…

– Извините, но таковы правила. – Ее голубые глаза ярки, как лучи лазеров, когда она поворачивается ко мне. – Ты и те твои друзья, которые захотят присоединиться к тебе, можете зайти, а он останется снаружи. Или вы все можете уйти. Но решайте поскорее, мне надо обработать эти цветы.

Она входит в гостиную, которая своим видом не посрамила бы европейский дворец, ставит корзинку на журнальный столик и опять поворачивается ко мне.

– Так что ты решила, Грейс?

– Вы знаете мое имя? – спрашиваю я.

Она не отвечает, только выгибает одну безупречную бровь.

По правде говоря, выбора у нас нет – нам нужно принять ее условия и оставить Джексона снаружи, каким бы диким и необоснованным ни было ее утверждение.

– Разумеется, мы хотим остаться, – отвечаю я, бросив на Джексона виноватый взгляд. Остальные растеряны, но не спорят. Они не хуже моего знают, что другого выхода у нас нет.

Джексон – похоже, он не возмущен ее оценкой и просто смирился – подходит к качелям на крыльце, садится на них и начинает раскачиваться, вытянув вперед свои длинные ноги. При этом он старается не смотреть нам в глаза, и мне становится тошно.

Его лицо остается непроницаемым, но я хорошо знаю этого парня и понимаю, как ее необоснованное обвинение задело его. Меня удивляет только одно – то, что он не сказал ни слова в свою защиту.

Должно быть, остальные чувствуют то же, что и я, потому что ясно – они разрываются между желанием присоединиться к Джексону и желанием остаться со мной.

В конце концов Мекай и Иден решают выйти, и я знаю, что Лука последовал бы за ними, если бы не необходимость прятаться от солнца. Мэйси, Флинт, Хадсон, Лука и я остаемся в доме.

Двери затворяются, и ведьма указывает нам на два жемчужно-серых дивана, стоящих посреди ее гостиной.

– Присаживайтесь.

Когда мы делаем, как она просит, она подходит к кроваво-красному креслу, стоящему справа от диванов, и усаживается в него с видом королевы на приеме.

Право же, эта женщина выглядит ничуть не менее царственно, чем Нури и Далила, и по тому, как два присутствующих здесь принца ерзают на своих местах, я вижу, что они тоже заметили это.

– Не хотите ли выпить чего-нибудь? – спрашивает она, и ее мелодичный голос похож на звон колокольчиков, что немудрено, ведь теперь все идет именно так, как хочет она.

Вообще-то мне очень хочется пить – это был долгий перелет, и вода закончилась у меня где-то в районе Гавайев, – но я не стану ни есть, ни пить ничего из того, что предложит нам эта женщина, пока не пойму, что у нее на уме. Потому что, по-моему, ее сладкие речи отдают не сахаром, а сахарином, и, на мой вкус, тут что-то не то.

Глава 95. Любовь, ненависть и Грейс

– Нет, спасибо, – отвечает Флинт после неловкого молчания.

– Как хотите. – Она щелкает пальцами, и в ее руке появляется бокал с лимонадом. Она долго пьет из него, глядя на нас. Не знаю, в чем тут дело: то ли в том, что она не доверяет нам, то ли в том, что она насмехается над нами, но она не спускает с нас глаз. Когда она наконец заканчивает утолять жажду и отпускает бокал, он остается парить в воздухе рядом с ней.

– Итак, мои дорогие, скажите мне, о каком секрете пойдет речь?

– Думаю, это не столько секрет, сколько решение задачи. – Я неловко ерзаю на диване, пытаясь понять, что лучше: сразу взять быка за рога или действовать постепенно. Это важный вопрос, и у нее нет никаких причин нам помогать, кроме разве что душевной доброты… но есть ли у нее эта самая доброта?

Но тут она смотрит мне прямо в глаза и мелодично произносит:

– Все есть секрет, Грейс, ведомо нам это или нет. – Она отпивает еще глоток своего лимонада, прежде чем опять предоставить бокалу парить рядом с ней. – Знаете, в последние несколько недель мне на ум несколько раз приходила одна старая история. Не понимаю, почему она всплывает в моей памяти снова и снова, ведь обычно истории вспоминаются мне лишь ненадолго, а затем уносятся вместе с утренним ветерком, поняв, что мне некому их рассказать, кроме моих цветов. Ведь мы тут довольно изолированы, не так ли?

В ее словах чувствуется некое недовольство, но оно тут же проходит. Может, мне это показалось, тем более что больше никто ничего не заметил.

– Но теперь вы здесь, и мне понятно, что эта история предназначалась вам. – Она смотрит в глаза каждому из нас. – Так что позвольте мне погрузиться в воспоминания, если вы не против.

– Ну что вы, мы совсем не против, – говорю я и улыбаюсь. – Мы с удовольствием выслушаем любые истории, которые вы пожелаете нам рассказать.

– Столько силы и такая дипломатичность. Право же, Грейс, ты представляешь собой приятный сюрприз. – Ее улыбка широка, но она не доходит до глаз. Что, вероятно, естественно, ведь то же самое можно сказать и о моей улыбке.

Но Хадсону это, похоже, не по вкусу. Я чувствую это по тому, как он напрягается, по тому, как он подается ко мне, будто готовясь заслонить меня от всего того, что может мне угрожать – включая Каргу.

Но она только откидывается на спинку кресла и с довольным видом начинает:

– Когда-то давным-давно ветер, свистевший в деревьях, был полон магии. Она играла в догонялки с волнами, которые целовали берег, и плясала в языках пламени, пылавшего, чтобы сделать землю более приветливой. Она была прекрасна и одинока, и в этом мире, полном магической силы – и столь отличном от того мира, который ныне так отчаянно пытаемся понять все мы, – родились две девочки.

Ее глаза горят все ярче и ярче – она сама горит все ярче и ярче, – пока все ее существо не начинает сиять изнутри.

– То были сестры-близнецы, рожденные от двух божеств: Замар и Асиела, которые любили друг друга так сильно, что хотели иметь ребенка. Но вселенная требует равновесия, и потому у них родились две дочери, каждая воплощала собой одну из сторон одной и той же медали. К несчастью, в ночь, когда они появились на свет, Замар умерла и превратилась в тот свет и то тепло, которые окутали каждое существо на этой новой планете. Асиел был убит горем и поклялся растить своих дочерей с той заботой, которую дала бы им Замар.

Она замолкает, чтобы откинуть с глаз упавшие на них волосы, и, когда на них падает свет зари, я понимаю, что они не русые, как мне показалось вначале. В них смешались все цвета: они и рыжие, и светлые, и темно-русые, и черные, и серебристые, – это целый водопад цветов, он кажется бесконечным.

Она замечает, что я смотрю, и пропускает волосы сквозь пальцы, чтобы свет падал на них под самым удачным углом. И я едва могу удержаться от улыбки, потому что какой бы сильной она ни была, она также на редкость тщеславна. Я отмечаю про себя, что это может нам помочь, затем терпеливо жду, чтобы она продолжила свой рассказ.

– Асиел любил девочек одинаково и всегда говорил им, что они появились на свет, чтобы принести вселенной равновесие, что их сила так велика, что она не может и не должна быть заключена в одном существе. Сила, говорил он им, всегда требует противовеса. Нельзя иметь силу без слабости, красоту без уродства, любовь без ненависти. – Она отпивает еще глоток своего лимонада и добавляет: – Добро без зла. И вот так сестры были воспитаны в этом мире, который они одновременно любили и ненавидели, в мире, который отнял у них Замар, но который также дарил им каждый новый день – от восхода солнца до его заката. Они росли под солнцем, любя и учась, терпя неудачи и добиваясь успехов, до того самого дня, когда стали достаточно взрослыми.

Она опять делает паузу, чтобы мы усвоили ее слова, и медленно, не торопясь, отпивает лимонад. Я никогда не слышала этой истории, но читала я достаточно, чтобы понять, что это миф о сотворении земли, и мне не терпится узнать, кто сотворил что и при чем тут те сведения, за которыми мы явились сюда, – если этот миф вообще имеет к ним отношение.

Должна сказать, что Карга хорошая рассказчица. Она знает, как держать слушателей в напряжении. На лицах моих друзей написан интерес, и кажется, для них этот миф не нов, в отличие от меня. Возможно, так оно и есть – ведь чем дольше я живу в мире сверхъестественных существ, тем яснее вижу, насколько он отличается от мира обыкновенных людей. Естественно предположить, что их мифы о сотворении – их система верований – отличаются от тех, что знаю я.

Хотя меня удивляет, что, прожив в этом мире полгода, я так этого и не поняла. Впрочем, это объяснимо, ведь в прошлом году я, в сущности, проспала даже Рождество – самый главный праздник в моей собственной культуре…

– Стали достаточно взрослыми для чего? – спрашиваю я, когда становится очевидно, что она молчит, потому что хочет, чтобы кто-то задал ей этот вопрос.

– Для того, чтобы выбрать себе имена, для чего же еще? Видишь ли, Асиел не мог этого сделать. Дать кому-то имя – священный ритуал, и поскольку второе божество скончалось, девочкам нельзя было давать имена до тех пор, пока они не стали достаточно взрослыми для того, чтобы самим совершить обряд. Так на свет появились Кассия и Адрия.

Имена двух сестер пронзают гостиную как удар молнии – быстро, ярко и всеохватно. Когда все остальные кивают, как будто эта часть хорошо им знакома, я вдруг понимаю, что мне все-таки доводилось слышать кое-что из этой истории – на уроках магической истории и на уроках магических законов, хотя всякий раз она упоминалась вскользь.

Карга не только замечает, что нам знакомы эти имена, но, похоже, радуется тому, что мы их знаем, потому что в ее голосе звучит воодушевление. Ее улыбка делается теплее, приветливее, менее настороженной.

– Многие существа слышали о Кассии и Адрии – хотя они называют их разными именами, – и многие во вселенной любят их за их жертвенность и доброту. Адрия так любила порядок, что создала законы вселенной, которую сестры одновременно и любили, и презирали. Затем она создала людей и объявила их совершенством.

Карга немного оскаливается при этих словах, как будто не может поверить в то, что кто-то посмел назвать людей совершенством. И хотя теперь я сверхъестественное существо, а не обычный человек, девушку, которая до семнадцати лет росла в мире обыкновенных людей, эта ее враждебность немного напрягает, хотя она во многом оправдана. Достаточно посмотреть на то, что мы сделали с планетой Адрии… и друг с другом.

– Кассия же любила хаос и – чтобы не дать своей сестре превзойти ее – создала сверхъестественных существ и также объявила их совершенством. – Она улыбается нам всем доброй улыбкой. – И все вы – плод любви и воображения Кассии.

Она делает паузу, словно ожидая, что мы поблагодарим ее, но что бы она там ни думала, я не могу представить себе, что она и есть одна из двух богинь из древнего мифа о сотворении. Считайте меня скептиком, но поверить в это нелегко – даже в том мире, в котором по земле ходят вампиры и драконы.

– Но с того самого момента, когда они были сотворены, обыкновенные люди и сверхъестественные существа начали враждовать между собой, – продолжает Карга сухо и резко, обнаружив, что мы не спешим выказывать ей наше преклонение. – И тогда Кассия и Адрия увидели, как их прекрасные творения затеяли войну между собой. Люди, которые верили в порядок, старались укротить вселенную. Они установили правила для всего и расставили все на свои места. А вот сверхъестественным существам, – она качает головой, как доброжелательная мать, которая никак не может понять своих детей, – порядок никогда не шел на пользу. Им нравится драться, нравится сеять раздор и разрушения, где бы они ни оказались. Это разгневало Адрию, она пришла в ярость от того, что дети хаоса уничтожают ее детей. – Она сурово смотрит на Хадсона, как будто именно вампиры – и он лично – в ответе за все плохое, что когда-либо случалось в этом мире. – И Адрия отравила Чашу Жизни, предназначенную для того, чтобы питать ее сестру и ее саму. Именно эта чаша позволяла им передвигаться между сферами и продолжать творение в них.

Она укоризненно качает головой.

– И когда Кассия, богиня хаоса, испила из этой чаши, она сразу же отравилась и упала на землю, а ее сила уменьшилась вдвое. Адрия жалела свою сестру, но считала правильным свое решение защитить свои творения и порядок, необходимый для всеобщего процветания. Вот только эта глупая богиня позабыла одну важную вещь.

Она делает драматическую паузу и одним долгим глотком допивает свой лимонад.

Мэйси напряжена, она вцепилась в свое платье, с нетерпением ожидая, когда Карга продолжит свой рассказ.

– И что произошло? – спрашивает она наконец. – Что случилось с Адрией?

– Она забыла самый важный из советов, которые дал ей Асиел. Вселенная требует равновесия во всем – и Адрии пришлось заплатить высокую цену.

– Какую? – спрашивает Флинт, видно, что ему тоже не терпится узнать, что произошло.

– А что случилось с Кассией? – спрашивает Мэйси.

– Адрия тоже упала на землю, лишившись части своих сил. Ибо то, что случается с одной сестрой, должно случиться и с другой – чтобы сохранить равновесие. Это первичная магия вселенной. – Она опять качает головой, словно огорчаясь, что сестры позабыли этот урок, сожалея о том, что случилось потом. – А Асиел, который любил их всю их жизнь, покинул их. Он сказал, что это только до тех пор, пока они не усвоят урок, что, когда они научатся ладить друг с другом – и сохранять равновесие между хаосом и порядком, – он вернется и заберет их.

Она замолкает и долго смотрит в огромное окно в задней части комнаты.

– Но это было давно, – шепчет она наконец. – А Асиел за ними так и не пришел. Говорят, Кассия и Адрия остаются на земле до сих пор и вынуждены наблюдать, как много поколений сверхъестественных существ охотятся на обыкновенных людей и наоборот. Они постоянно борются между собой, не идут ни на какие компромиссы и совершенно не способны жить в гармонии и равновесии – совсем как те сестры, которые создали их.

Ее голос слегка дрожит, она замолкает и делает медленный долгий выдох, как будто эта часть рассказа причиняет ей физическую боль. И в конце концов она почти шепчет:

– Поскольку стычки между ними продолжались и вылились в Первую большую войну, обе стороны обратились к своим создательницам, чтобы те помогли им достичь гармонии, даже если это будет означать, что противная сторона будет полностью стерта с лица земли. Тогда Адрия начала помогать своим любимым людям, уча их распознавать сверхъестественных существ и уничтожать их. Они отнимали жизни, истребляли целые поселения сверхъестественных существ и привели некоторые виды на грань исчезновения. Но сверхъестественные существа не сдавались, они продолжали сражаться с людьми, пока в мире не воцарился опустошительный хаос.

Она замолкает, скользит взглядом по моим друзьям и сосредотачивается на мне.

Теперь ее глаза стали совсем уж странными и горят так ярко, что кажутся почти нереальными. Она продолжает смотреть на меня, и в комнате нарастает напряжение, а по моей спине начинают бегать мурашки.

– И среди этого хаоса, среди этой смуты, во времена крайних проявлений любви и ненависти появились вы – горгульи.

Глава 96. Гимнастические бревна не только для гимнастов

От этих слов меня бросает в холод, затем в жар, затем опять в холод.

Я пыталась не обращать внимания на ее представление, пыталась делать вид, будто история Кассии и Адрии не так уж интересна. Но то, что она сказала в конце, меня проняло – и довольная улыбка на ее лице, а также то, что ее глаза снова стали выглядеть почти нормально, говорит о том, что она этого и добивалась.

Вот что я искала во всех этих книгах. Это рассказ о происхождении горгулий, который я до сих пор не могла нигде найти.

Должно быть, Хадсон чувствует, что я возбуждена, поскольку сцепляет свой мизинец с моим. И когда его кожа соприкасается с моей, меня пронзает нервная энергия. Я поражаюсь тому, какой жар охватывает все мое существо.

Словно почувствовав, что она потеряла мое внимание, Карга несколько раз прочищает горло. И только когда все мы опять обращаем на нее взгляды, продолжает свой рассказ.

– Хотя бог Асиел и оставил Кассию и Адрию страдать вместе с их творениями, он все же не покинул их совсем. Поняв, что мир и существа, созданные сестрами, быть может, никогда не достигнут равновесия – а значит, его дочери навеки останутся на земле, – Асиел даровал им свое собственное творение. Горгулий.

Она смотрит на меня со странной и пугающей улыбкой, от которой меня бросает в дрожь. Я чувствую, как внутри меня что-то пробуждается в ответ на ее слова. Сначала мне кажется, что это моя горгулья реагирует на быстрые перемены в моем теле, пока я пытаюсь переварить информацию, которую дает нам Карга.

Но тут я слышу его голос внутри себя. Я не слышала его уже несколько недель, но узнаю сразу, как только он начинает говорить.

Нет, говорит он мне. Нет, нет, нет. Ты должна уйти.

Все нормально, говорю я Неубиваемому Зверю, который каким-то образом ухитряется разговаривать со мной, несмотря на расстояние между нами. Она не причинит нам зла.

Это плохо, плохо, плохо, отвечает он мне.

Все нормально, повторяю я. Мне надо узнать, как мы были сотворены. Мне надо узнать, что произошло с нами.

Он больше ничего не говорит, только передает мне чувство тревоги. Жаль, что я не знаю, чем вызваны это чувство и его слова – тем, что он заперт в своей тюрьме и хочет, чтобы я его освободила, или же дело в том, что он знает нечто такое, чего не знаю я, и пытается донести это до меня… или, наоборот, скрыть это от меня.

Не беспокойся, говорю я ему. Я обещаю, что вернусь к тебе. Я обещаю, что освобожу тебя.

Но он уже исчез – так же легко и неожиданно, как и появился.

– Значит, это божество, которое сотворило сестер, создало и горгулий? – спрашивает Лука.

– Божество, которое сотворило богинь, – поправляет его Карга. – Но да, для того, чтобы уравновесить силы порядка и хаоса, воплощенные в борьбе между обыкновенными людьми и сверхъестественными существами, Асиел сотворил горгулий. Он хотел, чтобы через какое-то время горгульи поправили положение дел на земле, дабы его дочери, усвоив урок, освободились. Именно ради этого он создал существа, которые бы не поддавались влиянию ни одной из сторон конфликта. Поскольку горгульи были сотворены с использованием источника всей магии, а не из хаоса или порядка, в тебе сочетаются и то, и другое, Грейс. И желание устроить хаос, и желание установить порядок. Ты всегда находишься в состоянии войны и в то же время в состоянии гармонии. Именно эта твоя способность позволяет тебе жить в обоих мирах, покорив их, ты сможешь стать маяком мира для творений обеих сестер. В твоих силах направлять магию обеих сторон. Это не значит, что ты невосприимчива к магии, – продолжает она. – Ты существо, порожденное магией, и потому ты всегда будешь так или иначе едина с ней, но действовать на тебя может только самая древняя магия.

И, словно для того, чтобы доказать это, она отправляет в меня электрический разряд, достаточный для того, чтобы я ахнула.

– Что случилось? – спрашивает Хадсон, глядя то на Каргу, то на меня.

– Я просто показала, что может сделать настоящая магия, – спокойно отвечает она. – Грейс в порядке.

– Я в порядке, – подтверждаю я, хотя у меня такое чувство, будто я побывала на электрическом стуле.

Мне хочется задать столько вопросов. Значит ли все это, что я действительно так отличаюсь от остальных, как мне иногда кажется? Не потому ли, что горгульи почти исчезли с лица земли, все так быстро катится в пропасть – как в мире людей, так и в мире сверхъестественных существ? И если да, то не состоит ли мое предназначение в том, чтобы восстановить равновесие?

На первый взгляд, эта мысль кажется абсурдной. Когда-то на земле существовали многие тысячи горгулий, теперь же их, насколько мне известно, всего две, притом одна из них сидит на цепи в пещере и от долгой изоляции почти сошла с ума. Как же мы можем исправить все, что идет не так?

Это надо хорошенько обмозговать и придумать, как с этим жить. Но не сейчас, не тогда, когда Карга так внимательно следит за мной. И не тогда, когда все остальное, кажется, выходит из-под контроля – Джексон, Сайрус, мои чувства к Хадсону…

У меня такое чувство, будто я иду по гимнастическому бревну, находящемуся слишком высоко от земли. Один неверный шаг – и я не просто упаду, а разобьюсь на куски. Я чувствую, как растет стеснение в груди, как колотится и холодеет сердце. Нет, нет, только не сейчас. Только не паническая атака.

Я делаю судорожный вдох и с трудом выдавливаю из своего быстро сжимающегося горла:

– Если мне предначертано жить в обоих мирах, в мире хаоса и в мире порядка, покорив их, то почему же от одного только намека на конфликт у меня перехватывает дыхание?

– Это хороший вопрос. – Она опять улыбается – и опять улыбка не доходит до ее глаз. Но, понаблюдав за тем, как я пытаюсь восстановить дыхание, она машет рукой и словно разжимает тиски, сжимавшие мою грудь. В мои легкие снова начинает поступать воздух, и тревога, терзавшая меня, исчезает.

Мне отчаянно хочется спросить ее, как она это сделала, но я понимаю, что и без того уже слишком явно показала свою слабость. Вместо этого я смотрю ей в глаза и задаю второй из тех двух вопросов, которые мучают меня:

– Но если горгульи нужны для восстановления равновесия и равноудалены от обеих сторон, то почему они были разгромлены во Второй большой войне? И как оказались на грани исчезновения?

Карга пожимает плечами.

– Как такое обычно случается? Благодаря предательству.

– Предательству? – повторяет Хадсон, и это слово потрясает меня до основания. – И кто же стал предателем?

– Король горгулий, – отвечает она. – Кто же еще мог своим предательством произвести столь разрушительный эффект?

– Я не понимаю, – шепчу я. – Мне казалось, горгульи должны были восстановить равновесие. Что же он мог совершить…

– Он встал на сторону сверхъестественных существ, поддержал их в борьбе против обыкновенных людей и даже оказался сопряжен со сверхъестественным существом. Он нарушил равновесие, и за это его очень скоро постигла кара. Но эта кара коснулась не только его, а всех горгулий. И тогда один из его солдат, желая предотвратить то, что он считал угрозой для себя и всего своего рода, пришел к королю вампиров и сообщил ему, как можно убить горгулью, а это был секрет, которого никто не знал. Он думал, что Сайрус использует это знание только против короля горгулий.

– Но он использовал его против их всех, – в ужасе шепчу я. – Он убил их всех.

– Верно, – подтверждает Карга.

Меня охватывает ужас – как и всех остальных, если судить по их лицам. И я уверена, что все они думают сейчас о том же, о чем и я…

– Если Сайрус знает, как убить горгулью – то почему он не сделал этого раньше? Почему не устранил меня до всех испытаний? Сайрус едва не убил меня с помощью своего Вечного Укуса. Это и есть слабое место горгулий, раз уж они должны быть невосприимчивы к другой магии?

– О нет, дитя мое. Укус Сайруса не имеет отношения к магии. Это яд, как у змеи. – Теперь ее глаза злобно горят. – На самом деле Сайрус утратил свою магическую силу давным-давно – поэтому он и правит с помощью жестокости и страха. По его мнению, лучше, чтобы боялись его, чем чтобы боялся он сам.

Мое сознание заполняют слова королевы вампиров, которые она велела передать Хадсону. Кажись слабым, когда ты силен. Мы так тщились разгадать смысл этих слов, что не подумали о том, что у этого изречения из «Искусства войны» Сунь-Цзы есть и вторая часть. Я поворачиваюсь к Хадсону и говорю:

– Кажись сильным, когда ты слаб.

Глаза Хадсона сужаются, когда он понимает, о чем я. Королева вампиров хотела дать нам понять, что Сайрус желает отыскать Корону так же отчаянно, как и мы. Ему нужна сила. Что он сделает с Короной, если найдет ее до нас? Наверняка нечто такое, чего нам не пережить.

Глава 97. Враг моего врага все так же чертовски мутен

Мной опять начинает овладевать паника, и на этот раз я совсем не уверена, что сумею ее подавить. Мое сердце стучит как бешеное, грудь сдавило так, будто на солнечном сплетении сидит слон, а руки трясутся так сильно, что я сую их под ягодицы в отчаянной попытке скрыть дрожь от Карги и моих друзей.

Я делаю несколько глубоких вдохов, пытаюсь успокоиться, пытаюсь уверить себя, что все будет хорошо. Что нелепо так взвинчивать себя. Но на самом деле нет ничего нелепого в том, чтобы беспокоиться, если ты узнала, что твоему врагу известен секрет, который позволит убить тебя. Особенно если один раз этот секрет едва не помог ему добиться своей цели. А если он заполучит Корону, она даст ему силу и для большего.

Я пытаюсь держать себя в руках, пытаюсь не показывать, как ужасна эта паника. Но Хадсон чувствует ее – а может быть, ему удается распознать ее благодаря тому, что он столько времени провел в моей голове – и он быстро придвигается ко мне, пока его бедро не прижимается к моему.

Это совсем не похоже на ощущение травы под босыми ногами и солнца на лице, но его прикосновение дарит мне чувство безопасности, так что спасибо и на этом. Я делаю медленный долгий выдох и сосредотачиваюсь на ощущении прикосновения его ноги к моей. На ощущении крепости. Силы.

Я делаю еще один глубокий вдох и медленный выдох. Спокойно, говорю я себе. Держись.

Еще один вдох, еще один выдох. Как хорошо, что он рядом.

– Ты в порядке? – чуть слышно спрашивает Хадсон, и я киваю, хотя это и не совсем так. Я точно еще не в порядке, но сейчас мне все-таки лучше, чем было минуту назад, когда мне сносило крышу, так что и на том спасибо.

Подняв взгляд, я замечаю, что Карга смотрит на меня, словно я какая-то мелкая букашка, на которую она смотрит в микроскоп. Оттого ли это, что прежде она никогда не видела людей в состоянии панической атаки? Или она составляет мысленный перечень всех моих слабостей, чтобы понять, как лучше ударить?

Мне тошно оттого, что теперь мне приходится думать вот так, приходится смотреть на всех – даже на тех, к кому мы вынуждены обращаться за помощью – как на противников, которые могут попытаться уничтожить нас в любой момент. Это хреновая жизнь и хреновый способ смотреть на мир. Но если учесть, что альтернативой может быть смерть… то становится ясно, что эта дилемма неизбежна.

Должно быть, это доходит и до остальных, поскольку Флинт начинает действовать – под действием я имею в виду самую очаровательную из его улыбок.

– Я знаю, вы говорили, что ожидали нас, но значит ли это, что вам известна и цель нашего визита?

Она нехотя переводит взгляд на Флинта… и пристально смотрит на него, пока он не перестает улыбаться и не отводит глаза. Только после этого она позволяет себе чуть заметно усмехнуться и сказать:

– Есть масса причин, которые могли привести вас сюда. Мои травяные чаи. Желание заполучить особенно сильный любовный напиток. – Она глядит на свои сиреневые ногти. – Этериум.

При последнем слове все мое тело замирает – она произнесла его с таким почтением, будто оно имеет для нее особое значение. Значит ли это, что она и впрямь участвовала в возведении этой тюрьмы?

Как бы то ни было, очевидно, что она кокетничает. Интересно, зачем? Не затем же, чтобы держать своих слушателей в напряжении.

Хотя кто знает? Возможно, именно за этим. Если она в самом деле долго живет тут совершенно одна, быть может, ей хочется одного – заполучить собеседников. Возможно, она хочет, чтобы мы строили догадки, вынужденно оставаясь в ее доме как можно дольше.

Однако Хадсон явно сыт по горло, поскольку вместо того, чтобы играть в ее игру, он просто спрашивает:

– Вы можете помочь нам выбраться из этой тюрьмы или нет?

– Выбраться? – Она вопросительно поднимает брови. – Вы что, планируете совершить что-то такое, за что вас отправят в Этериум? Зачем?

– Был выдан ордер на арест моей пары, – объясняю я. – Он разозлил Сайруса, и…

– Понятно. Никто так не любит играть со своими подданными, как король вампиров. – Она качает головой. – Какой жалкий человечишка.

– Я бы сказала, какой ужасный тип, – говорит Мэйси. – Но, думаю, мне нравится и ваше определение. Он в самом деле жалок.

Карга смеется.

– Ты мне нравишься, – говорит она моей кузине, которая широко улыбается в ответ.

– Вы мне тоже нравитесь. И у вас классные волосы.

Это вызывает у Карги смех, и она касается своих волос.

– Да, они замечательные, не так ли? – Она поворачивается к остальным. – Прежде всего я посоветовала бы вам не попадать в эту тюрьму. Постарайтесь изо всех сил, даже если для этого вам придется бежать. Потому что, если вы попадете туда, вам будет не просто, чертовски трудно выбраться оттуда. Дело в другом – нередко заключенные вообще теряют волю к свободе.

– Как такое возможно? – удивляется Лука. – Кто может утратить желание выбраться из тюрьмы?

– Давайте остановимся на том, что это весьма… необычное место. – Карга улыбается. – Замысел, легший в основу конструкции этого узилища, весьма и весьма хитроумен.

– Значит ли это, что у вас в запасе есть такая же хитроумная лазейка, с помощью которой можно выбраться из него? – с надеждой в голосе спрашивает Флинт.

Карга цокает языком.

– Есть, но она не бесплатна, дракон. Как и все на свете, она имеет свою цену. – Она встает, и сначала мне кажется, что сейчас она выставит нас за дверь. – Если мы заключим сделку, то скольким людям нужно будет… выбраться… из Этериума?

Я кашляю.

– Э-э… троим.

Карга щурит глаза.

– Это будет дорого, милочка. Ты уверена, что готова заплатить цену за исполнение такой просьбы?

Вот оно. Я знала, что она задаст этот вопрос, вопрос, которого я боялась, и все же меня удивляет быстрота, с которой я отвечаю.

– Да.

Мы смотрим друг на друга, и я вижу, что она тщательно взвешивает свои следующие слова:

– Хорошо, Грейс. Я обеспечу безопасный выход из Этериума в обмен на одну услугу. В один прекрасный день я попрошу тебя кое о чем, и ты не сможешь отказаться. Ты согласна?

– Нет! – одновременно восклицают все мои друзья. То есть все, кроме Хадсона, который выражается еще более определенно: – Нет, черт возьми, нет!

Но ее вопрос сформулирован просто. Готова ли я обменять свое будущее на будущее моих друзей, моих родных и на выживание самого Круга? На спасение Хадсона? И Джексона?

– Да, – отвечаю я, и на ее лице расцветает улыбка, – но у меня есть несколько условий.

– Ты не в том положении, чтобы ставить условия, Грейс.

Она произносит эти слова нарочито бесстрастно, и мне становится ясно – у меня есть нечто такое, что ей нужно. Очень нужно. Так что, возможно, я все-таки могу ставить условия…

Я пожимаю плечами.

– Что ж, вы можете отвергнуть мое предложение, и тогда мы уйдем и найдем другой способ.

Она опять буравит меня взглядом и затем говорит:

– Хорошо. Каковы твои условия?

– Я не стану делать ничего такого, что причинило бы вред моим друзьям, моим родным или вообще кому-то на этой чертовой планете, прямо или косвенно.

– Это точная формулировка твоих условий? – спрашивает она, и я несколько раз мысленно повторяю свои слова. Какую лазейку может использовать эта ведьма?

Мне ничего не приходит в голову, и я киваю.

– Да, мои условия именно таковы.

– Я их принимаю, – говорит Карга и подходит к корзине с цветами, которые она сорвала до нашего прибытия.

Несколько секунд она перебирает их, и от них исходит божественное благоухание. Я понятия не имею, что она ищет – и зачем, – но, когда она поворачивается, я вижу в ее руках пучок зеленых стеблей с ворохом мелких ярко-оранжевых цветков.

– Только это и приходит мне в голову, когда я думаю о том, как вы можете выбраться из этой тюрьмы, – говорит она. – Но цена будет высока. – И она выходит из комнаты.

– Э-э, не намек ли это на то, что она предлагает нам заплатить? – спрашивает Мэйси, роясь в своих карманах. – Потому что у меня, кажется, есть при себе двадцать баксов.

– Вряд ли она говорила о платеже такого рода, – замечает Хадсон.

– Тогда что же нам делать – оставаться тут и надеяться на лучшее? – спрашиваю я. – Или попытаться найти ее?

– Найти кого? – спрашивает Карга, войдя в другую дверь, противоположную той, через которую она вышла.

– Вас, – отвечаю я, но не добавляю: «кого же еще?»

Она моргает своими голубыми-преголубыми глазами.

– Но я уже здесь, моя дорогая Грейс. Зачем же меня искать?

Я понятия не имею, что на это ответить, и потому просто киваю и улыбаюсь.

– Да, вы правы.

Она уже срезала цветки со стеблей и положила их в воду.

– Они предназначены для тебя, – говорит она, протягивая мне миску.

– Спасибо, – отвечаю я, хотя мне невдомек, зачем она предлагает мне срезанные головки цветов – тем более во время беседы.

Но, когда я наклоняюсь, чтобы понюхать душистые цветы, она решительно хватает меня за плечо.

– На твоем месте я не стала бы их нюхать.

Я застываю, потому что, живя в мире сверхъестественных существ, я научилась тому, что, когда кто-то сильный говорит тебе не делать чего-то – особенно таким вот тоном, – то тебе действительно лучше этого не делать.

– Хорошо, – говорю я и поднимаю голову.

– Это ваточник туберозовый, – объясняет она, – единственное растение, на котором бабочки монархи откладывают свои яйца. Оно красивое и чудесно пахнет, но оно также ужасно ядовитое.

– А, понятно… Спасибо за подарок, – говорю я и отвожу в сторону руку, в которой держу миску.

Карга вздыхает.

– Это не подарок, дорогая. Это та лазейка, о которой толковал дракон. – Она смотрит на Флинта. – И, чтобы воспользоваться ею, надо всего-навсего умереть.

Глава 98. Надежда цветет вечно

Я ставлю миску на ближайший стол. Я и так регулярно оказываюсь близка к смерти, так что мне нет нужды помогать ей, воспользовавшись этими цветами.

Карга только снисходительно улыбается, глядя на меня, хотя в глазах ее я вижу мрачную настороженность, которая совсем не вяжется с тем благоухающим видом, который она так старательно напускает на себя.

– От прикосновения к ним ты не умрешь, Грейс, – говорит она. – Для этого нужно их съесть.

– Давайте разберемся, – вступает в разговор Лука, – поскольку мне бы хотелось, чтобы мы поняли друг друга. Мои друзья говорят вам, что они не хотят сидеть в тюрьме – и уж точно не хотят гнить там за преступления, которых не совершали – и какой же выход предлагаете им вы? Самоубийство? – На его лице написан ужас.

– Что? Разумеется, нет! Самоубийство никому не приносит пользы, молодой человек. – Она тяжело вздыхает и, достав из воды один из отрезанных цветков, указательным пальцем одной руки вертит его на ладони другой. – Эту разновидность ваточника вывела я сама, и он особенный. Он обладает большинством свойств, характерных для этого вида молочаев, так что в его состав тоже входят токсины, вызывающие все виды проблем – от отеков и галлюцинаций до смерти.

– Просто класс, – с нескрываемым отвращением говорит Флинт.

Она не удостаивает его вниманием.

– Но к этой разновидности я добавила еще кое-что.

– Что именно? – резко спрашивает Хадсон, и я вижу, что прежде мне только казалось, будто на его лице написан скептицизм. Теперь он выглядит так, будто скажи она ему, что сегодня понедельник, он ответил бы ей, что это вранье, несмотря на то, что так оно и есть.

– Просто немного… магической генной инженерии, которой я иногда балуюсь. Можете считать это моим хобби.

– Вы делаете их менее опасными? – спрашивает Мэйси, и даже в ее голосе слышится настороженность. – Или, наоборот, более опасными?

Карга щелкает зубами и обнажает их в улыбке.

– А как думаешь ты? Дорогая? – Последнее слово она добавляет после паузы, словно ей пришлось напомнить себе о нем.

– Думаю, нам лучше не брать эти цветы, – отвечает моя кузина.

– Что ж, решать вам. – Она подплывает обратно к своему креслу. – Но они бы решили вашу проблему.

– Убив нас? – сухо спрашивает Хадсон. – Плавали, знаем. И не хотим повторять.

– Сделав так, чтобы вы казались мертвыми, притом достаточно долго для того, чтобы тюрьма отпустила вас и чтобы тюремщики вынесли вас за пределы ее стен.

– Это что, вежливый способ сказать, что они похоронят нас заживо? – спрашиваю я, и от этой мысли на моем теле выступают капельки пота.

– Когда узники этой тюрьмы умирают, их не хоронят, – медовым голосом говорит она. – Это было бы просто глупо.

Все это выглядит все более и более странным.

– Итак, вы говорите, что мы должны съесть эти цветы, зная, что они ядовиты и что они убьют нас… – Я замолкаю, поскольку она мотает головой.

– Благодаря им вы будете казаться мертвыми, – уточняет она. – Это совсем другое.

– А, ну да, извините. Благодаря им мы будем казаться мертвыми, и тогда тюремщики – по какой-то неизвестной причине – вынесут нас за пределы стен тюрьмы и не станут нас хоронить, так что мы сможем убежать.

Она улыбается.

– Вот именно. Просто, не так ли?

– Вообще-то это похоже на какую-то дерьмовую магическую версию «Ромео и Джульетты», – отвечает Флинт. – А я полагаю, мы все знаем, чем это кончилось для них.

– Я никогда не читала эту пьесу, – говорит Карга холодным тоном.

– Ну тогда позвольте мне рассказать вам спойлер, – язвит Флинт. – Они оба умирают. Взаправду, без дураков.

– Хмм. – Теперь она смотрит на Флинта, как на букашку – и не просто как на букашку, а как на гигантского таракана, бегающего по ковру, когда она идет по дому босиком, после чего поворачивается ко мне. – Давайте внесем ясность. Вы можете уйти, я вас не держу. Ведь это вы явились ко мне, чтобы попросить о помощи, а не наоборот.

– Да, разумеется, вы правы, – отвечаю я, потому что это правда. А также потому, что что-то подсказывает мне, что эта ведьма не злится – она мстит, причем максимально жестоко. – Мы действительно явились за помощью, и мы с благодарностью примем любые варианты.

Я беру миску с цветами, стараясь не расплескать воду.

– Раз вы считаете, что эти цветы решат нашу проблему, то мы непременно возьмем их с собой, если нас арестуют.

Хадсон смотрит на меня, как бы говоря: «черта с два», – но я игнорирую его. Он может притворяться, будто мы способны контролировать все, что с нами происходит, но это не так. Во всяком случае, не сейчас. Если эти смертоносные цветы позволят нам вернуть хотя бы видимость такого контроля, то, на мой взгляд, надо попытаться.

– Нет, так не получится, – говорит Карга.

– В каком смысле?

Она качает головой.

– Это тюрьма, дорогая, и вы даже не знаете, когда вы попадете туда – если вообще попадете. Если эти цветы умрут до того, как вас арестуют, то станут для вас бесполезны. Не говоря уже о том, что эта тюрьма ни за что не позволила бы вам пронести их внутрь.

– А, понятно. – Я смотрю на ярко-оранжевые цветы, плавающие в воде, и чувствую себя несмышленым ребенком. – Тогда что же нам делать?

– Ты, – она кивком показывает на меня, – должна окунуть руку в эту жидкость.

– Руку? – со страхом переспрашиваю я. Я не хочу делать то, что она говорит, по двум причинам. Во-первых, потому что эти цветы ядовиты, а во-вторых, потому что она назвала то, в чем они плавают, жидкостью, а не водой.

Должно быть, это заметила не только я, потому что Флинт кладет ладонь на мое предплечье, пытаясь остановить меня, и спрашивает:

– О какой именно жидкости мы говорим?

Карга только улыбается.

– Она не причинит тебе вреда, Грейс.

– Это сделаю я, – говорит Хадсон, преградив мне путь к миске с цветами.

– Нет, не сделаешь, – отвечает Карга, и в ее сладком голосе звучит сталь.

– Это почему же? – спрашивает он.

– Потому что я так сказала, – рявкает она, и ее глаза вспыхивают. – А также потому, что план не сработает, если место Грейс займет вампир.

Хадсон оскаливается – и я не могу не гадать, не полетит ли сейчас все в тартарары, не придется ли нам увозить с собой тело Хадсона в пластиковом мешке… после того как она засунет его в свою печь для пиццы.

– Я сделаю это, – говорю я, обходя его.

– Грейс… – Хадсон бросает на меня предостерегающий взгляд, на который я не обращаю внимания.

Потому что я, конечно же, знаю, что это плохая затея. Но плохие затеи – это то, что остается у тебя после того, как заканчиваются хорошие.

Так что у нас есть вариант A – мы умрем быстро, вариант B – мы умрем медленно и вариант C – может быть, возможно, у нас будет шанс выбраться на волю с помощью этих самых цветов.

Я, конечно же, предпочла бы вариант D. Но что-то мне подсказывает, что Сайрус не допустит этого, так что пусть будет вариант C.

Не дожидаясь новых возражений – или попытки Хадсона остановить меня, – я окунаю кисть в жидкость с цветами.

«Ромео и Джульетта», я иду к вам.

Глава 99. Кровь – это водица

Моя рука болит даже несколько часов спустя, когда мы возвращаемся в Кэтмир. Я пытаюсь не обращать внимания на боль от ожога, которую причиняют мне три оранжевых цветка, выжженные на моей ладони, но это невозможно.

Болеутоляющее, я иду к тебе.

– Это плохая идея, – говорит Хадсон, когда мы начинаем подниматься по ступенькам крыльца Кэтмира.

Мы измучены – за последние семьдесят два часа мы слишком много летали, отрывались и вели напряженные переговоры, и теперь нам хочется одного – спать. И лучше подольше, чтобы как следует выспаться перед завтрашним выпускным. Джексон и остальные добрались до Кэтмира раньше нас, так что, скорее всего, сейчас они уже в кроватях. Я завидую им.

Я не сомневаюсь, что, имея дело с Сайрусом, нам нужно быть предельно собранными, ведь сам он наверняка будет в форме.

– Согласна, – отвечаю я. – Но я по-прежнему считаю, что мы не можем исключить этот вариант.

– Исключить? Как мы вообще можем его включить? – шипит он. – Скажи мне, что ты не доверяешь этой женщине.

– «Доверять» – это весьма сильное слово.

– Доверять ей безрассудство. Она ведь живет в пряничном домике. Не знаю, как ты, а я верю в то, что реклама должна быть правдивой, и мне совсем не улыбается быть Гензелем или гребаной Гретель.

Я морщусь.

– По-моему, о каннибализме речь все-таки не идет.

– Я не слишком в этом уверен. Ты видела, как она смотрела на Луку?

– Да, но вряд ли это имело какое-то отношение к каннибализму.

Мы оба смеемся, и я теряюсь. В выражении его лица есть что-то такое – он кажется таким счастливым, несмотря на все дерьмо, которое нам предстоит пережить, – что я таю.

– Ты в порядке? – спрашивает он, когда мы входим в широкие двери.

– Да. – Я киваю. – В порядке. А как ты сам?

Его глаза так голубы и бездонны, что это заставляет все во мне встрепенуться. Он немного наклоняется и шепчет:

– Мне стало бы еще лучше, если бы ты решила провести эту ночь у меня.

Я закатываю глаза.

– Если я решу провести эту ночь у тебя в комнате, боюсь, завтра на выпускной церемонии мы оба будем выглядеть как зомби.

– Меня это не смущает, – говорит он и лукаво приподнимает брови, отчего мне начинает казаться, что, быть может, сон нам не так уж и необходим.

– Возможно, меня тоже, – отзываюсь я, вертя обетное кольцо на пальце, и его глаза округляются от радости, при виде которой я опять смеюсь.

– Я обещаю, что дам тебе поспать, – говорит он. – В конечном счете.

Он убирает с моего лица одну из многочисленных кудряшек, при этом его пальцы задерживаются на моей щеке секунду или две, но этого времени хватает, чтобы у меня перехватило дыхание. Чтобы по моим нервным окончаниям словно прошел электрический разряд. Чтобы я подумала о том, как сладок его поцелуй.

Он думает о том же, я это вижу, и на мгновение все исчезает, кроме Хадсона и меня и этого жара, который жжет и жжет нас обоих. А затем начинается настоящее светопреставление.

– Не трогай ее! – рычит Джексон. – Это ты виноват! Это из-за тебя и твоих уз сопряжения она может умереть в тюрьме, и ты воображаешь, будто у тебя есть право касаться ее своими грязными лапами?

– Полегче, Джексон. – Мекай пытается удержать его, положив руку ему на плечо, но он сбрасывает ее и придвигается к Хадсону.

Глаза Хадсона становятся ледяными – такого взгляда я не видела у него уже несколько недель.

– Что ж, я по крайней мере не дебил, который выбросил свои узы сопряжения в мусор, так что не тебе меня учить.

– Пошел ты на хрен! – кричит Джексон. – Ты сраный ханжа, и никто тебя не любит. Что ты вообще тут делаешь?

– Злю тебя, так что кое-каких целей на сегодня достиг. А если ты будешь продолжать вести себя как чертов дебил, то и тебя никто не будет любить. – Хадсон пытается пройти мимо, но Джексон вдруг хватает его и впечатывает в стену с такой силой, что раздается хруст, когда его голова ударяется о древние камни.

– Джексон! – Я хватаю его за руку, пытаюсь оттащить. – Джексон, перестань!

Он не двигается и даже не моргает. По правде говоря, мне кажется, что он меня даже не слышит. Как какой-то незнакомец.

– Ты так и будешь стоять, как рукожопый болван? – презрительно бросает Хадсон. – Или все-таки что-то сделаешь? У меня нет времени ждать, когда ты наконец перестанешь быть тряпкой.

– Хадсон, перестань, – кричу я, но уже поздно. У Джексона сносит крышу, и он, схватив Хадсона за горло, начинает душить его.

– Джексон! Джексон, нет! – Я хватаю его за руку, тяну назад, но он не двигается. Как и Хадсон, смотрящий с презрением. Я ожидаю, что сейчас он прекратит это, отцепит Джексона от себя, но он даже не пытается это сделать. Я не понимаю, в чем дело, пока до меня не доходит, что Джексон использует телекинез, чтобы прижимать его к стене. И тут мой страх превращается в ужас.

Если я это не прекращу, Джексон может убить Хадсона – опять.

– Пожалуйста. – Я втискиваюсь между ними, чтобы Джексон не мог игнорировать меня, затем хватаю его за руку, которой он прижимает Хадсона к стене. – Перестань, Джексон! – настойчиво повторяю я. – Не делай этого.

Глаза, которыми он смотрит на меня, черны как ночь и пусты, от их взгляда меня пробирает холод. Потому что это не мой Джексон. Даже в тот первый день он не выглядел таким, как сейчас.

Подошли остальные, они кричат на Джексона, пытаются оторвать его от Хадсона, но это не действует. Ничто не может подействовать на него.

Я будто сквозь туман слышу, как Мэйси зовет дядю Финна, но если я не предприму чего-то прямо сейчас, все будет кончено еще до того, как он явится сюда. Хадсон, конечно, мог бы использовать свою силу, чтобы обрушить потолок, но он не станет этого делать. Ведь здесь находятся наши друзья, здесь нахожусь я.

Значит, я должна найти способ прекратить это, вывести Джексона из этого наваждения и достучаться до того, прежнего Джексона, который, как я надеюсь, все еще где-то здесь.

Я делаю глубокий вдох, чтобы не дать панике овладеть собой, медленно выдыхаю и касаюсь ладонями его щек.

– Джексон, – шепчу я, – посмотри на меня.

Несколько невыносимо долгих секунд он отказывается взглянуть на меня, но затем этот его пустой взгляд встречается с моим, и я едва не вскрикиваю, боясь, что уже слишком поздно.

Но он где-то здесь, я знаю, что он где-то здесь. Мне просто надо его отыскать.

– Я с тобой, Джексон, – тихо говорю я. – Я здесь, рядом и никуда не уйду. Что бы с тобой ни происходило, клянусь, я с тобой.

Он начинает трястись.

– Грейс, – шепчет он, и сейчас у него такой потерянный вид, что у меня разрывается сердце. – Что-то не так. Что-то…

– Я знаю. – Весь вестибюль начинает трястись. Со стен падают предметы, по камням идут трещины, и я чувствую, что тело Хадсона за моей спиной начинает обмякать.

У нас кончается время, я это чувствую. Паника грызет меня, как бешеный зверь, но я упорно сопротивляюсь, не поддаюсь. Потому что если я поддамся ей, всему конец. И что мне тогда делать? Что делать нам всем?

На секунду, всего лишь на секунду я отрываю взгляд от него, гляжу в открытый дверной проем… и вижу сполохи северного сияния, пляшущие на небе. Это наводит меня на мысль. Надеюсь, это сработает – потому что это мой последний шанс.

– На небе северное сияние, Джексон. Вон там.

Наши друзья изумленно восклицают, словно не веря своим ушам. Но я готова рискнуть всем, потому что верю – тот Джексон, которого я любила, все еще где-то здесь.

– Ты помнишь тот вечер? – шепчу я. – Я так нервничала, но ты просто взял меня за руку и снял с края того парапета.

Он трясется еще сильнее, и весь вестибюль ходит ходуном. Но теперь я знаю – он точно здесь, он пытается вернуться к нам, отыскать дорогу назад.

– Ты танцевал со мной по небу, ты помнишь? Мы парили несколько часов. Я замерзла, но мне не хотелось возвращаться в тепло. Не хотелось упустить ни секунды нашего танца в небесах.

– Грейс. – В его шепоте звучит отчаяние, но когда он наконец-то фокусируется на мне, этого оказывается довольно. На секунду его телекинез ослабевает, и Хадсон наносит удар.

Глава 100. Шалтай-Болтай отдыхает

Джексон, взревев, ударяется о стену возле открытых дверей, ударяется с такой силой, что на вековых камнях остается вмятина от его тела. Он оправляется куда быстрее, чем я могла себе представить, и снова пытается атаковать Хадсона. Но Хадсон уже стоит в середине вестибюля, восстанавливая дыхание, и по выражению его лица видно, что с него довольно.

Джексон пытается ударить его, но он уворачивается, а когда Джексон опять пытается пустить в ход свой телекинез, рычит:

– Только посмей! – Секунда – и мрамор под ногами Джексона взрывается, и он проваливается в двухфутовую дыру.

Нет, нет, этого нельзя допустить.

Одним ловким движением Джексон выскакивает из ямы и снова нацеливается на Хадсона. Но тот отвечает тем же, его терпение давно иссякло, и я боюсь, что они поубивают друг друга, если не предпринять что-нибудь прямо сейчас.

Должно быть, я не одна такая, поскольку Мекай, Лука, Иден и Флинт набрасываются на Джексона, пока я бросаюсь на Хадсона.

– Прекрати! – рычу я, и он застывает, широко раскрыв глаза.

И понятно почему. Я еще никогда не слышала у себя такого тона, но я ни за что не допущу, чтобы эти двое, которых я так люблю, уничтожили друг друга у меня на глазах. Ни за что.

– Тебе надо отойти, – говорю я ему. И да, я понимаю, что это несправедливо, ведь это Джексон напал на него, а не наоборот, но из них двоих только он может сейчас мыслить ясно. Не знаю, что происходит в голове у Джексона, но что бы это ни было, дело плохо. – С ним что-то не так.

Хадсон медленно выдыхает и, кивнув, делает шаг назад. А я… я поворачиваюсь к Джексону и к тому, что мы натворили.

Он уже достаточно успокоился, так что Флинт и Иден отпустили его и отошли назад. Лука тоже перестал его держать, но стоит сейчас между ним и Хадсоном, а Мекай все еще крепко держит его.

– Я о нем позабочусь, – говорю я Мекаю.

Тот смотрит на меня, словно говоря: «это вряд ли», но я просто жду, и все то, что произошло в последние дни, проходит перед моим мысленным взором, будто видео на повторе. Наконец, Мекай отступает, и я, подойдя к Джексону, обнимаю его.

Поначалу он сопротивляется, его тело напряжено. Но я не отпускаю его, и, когда это наконец доходит до него, он опускает голову и утыкается лицом в изгиб между моими шеей и плечом.

Я ничего не говорю, он тоже, и мы просто стоим, крепко обнявшись. Я чувствую влагу на шее и понимаю, что Джексон плачет. И от боли у меня рвется сердце.

Секунды превращаются в минуты, и мне хочется отстраниться, чтобы я смогла выяснить, что с ним не так и как я могу ему помочь. Но моя мать когда-то научила меня первой не прерывать такие объятия, потому что никогда не знаешь, что переживает другой человек… и что ему нужно.

Ясно, что с Джексоном что-то происходит, и если он готов позволить мне сделать для него только это, что ж, я буду его обнимать настолько долго, насколько ему это необходимо.

Однако в конце концов его слезы высыхают, и он отстраняется от меня. Во второй раз за сегодняшний вечер он смотрит мне в глаза и шепчет:

– Я в полном дерьме, Грейс.

Это очевидно. Он исхудал и кажется сейчас еще более истощенным, чем когда я вернулась после своего заточения в камне. Его черты стали резче, а темные круги под глазами сделались так заметны, что кажется, будто это два фингала. И с его глазами тоже что-то не так.

– Расскажи мне, – шепчу я, крепко держа его за руки.

Но он только качает головой.

– Я больше не твоя проблема.

– Послушай меня, Джексон Вега, – командую я и на этот раз даже не пытаюсь говорить тихо. – Что бы между нами ни произошло, ты всегда будешь моей проблемой. Ты всегда будешь важен для меня. И мне очень, очень страшно, так что ты должен сказать мне, что с тобой происходит.

– Это… – Он замолкает. Качает головой. Опускает глаза.

Это пугает меня еще больше. Обычно Джексон довольно откровенен, когда говорит о своих проблемах, и, если он ведет себя таким образом, значит, дело обстоит еще хуже, чем я думала.

И тут я кое-что вспоминаю.

– Почему Карга сказала это? – шепчу я. – Почему она заявила, что у тебя нет души?

Он опять дрожит как осиновый лист.

– Я не хотел, чтобы ты знала. Не хотел, чтобы кто-нибудь знал.

– Значит, это правда? – шепчу я, чувствуя, как меня охватывает ужас. – Как? Когда? Почему?

Отвечая, он не смотрит на меня, но не перестает крепко-крепко сжимать мои руки.

– Я знал, что со мной что-то не так – ведь это продолжалось уже несколько недель. Поэтому, когда я последний раз был в Лондоне, я обратился к врачевателю.

– И что он сказал? – спрашиваю я, и мне хочется заорать на него за то, что он так долго молчал. Хочется попросить его наконец выложить все, чтобы я поняла, насколько серьезный у меня повод для беспокойства. Потому что сейчас у меня такое чувство, будто мне надо распсиховаться всерьез. По полной.

– Он сказал… – Его голос срывается, он пару раз сглатывает и начинает опять: – Он сказал, что, когда узы нашего сопряжения были разорваны, вместе с ними разорвались и наши души.

За моей спиной Мэйси потрясенно ахает, но больше никто не издает ни звука. Я не знаю даже, дышат ли они. Лично я не могу дышать.

– В каком смысле? – спрашиваю я, когда мне наконец удается вобрать в легкие немного кислорода, и на это раз голос срывается уже у меня. – Как наши души могли разорваться? Как они могут… – Я заставляю себя замолчать и просто послушать его. Он явно в куда худшей форме, чем я, потому что моя душа – и мое тело – в порядке.

– Это случилось потому, что наши узы были разорваны против нашей воли – и с такой силой, что это едва не уничтожило нас обоих. Ты помнишь?

Помню ли я? Он это серьезно? Мне никогда не забыть той муки, никогда не забыть того, что тогда я чуть было не сдалась навсегда. Никогда не забыть лица Джексона и того, как Хадсон заставил меня подняться со снега.

– Конечно, помню, – шепчу я.

– Почти сразу после этого ты оказалась сопряжена с Хадсоном, и врачеватель уверен, что его душа обвилась вокруг твоей, не дав ей распасться, так что с тобой все будет хорошо. Но я…

– Ты остался один, – договариваю я, чувствуя, как на меня всей тяжестью давят страх, печаль и чувство вины.

– Да. И поскольку им не за что держаться, куски моей души умирают один за другим.

Флинт издает какой-то ужасный звук, Лука шикает на него, но уже поздно. От этого звука в глазах Джексона вспыхивает боль, а по моей спине бегают мурашки.

– Что это значит? – спрашиваю я. – Что мы можем сделать?

– Ничего, – отвечает он, пожав плечами. – С этим ничего нельзя поделать, Грейс, остается только ждать, когда моя душа умрет целиком.

– И что тогда? – шепчу я.

Он горько усмехается.

– Тогда я превращусь в то чудовище, которым все считали меня с самого начала.

Глава 101. Склей мое сердце

Этого не может быть.

Не может быть. Это невозможно. Не знаю, сколько раз я твердила себе это с тех пор, как прибыла в Кэтмир, но на сей раз все по-другому. На сей раз я действительно так думаю, потому что не могу справиться с этим.

За последние месяцы я поняла, что могу вынести почти все. Но не это. Я не могу вынести, чтобы с Джексоном происходило такое. Только не теперь, когда мы подошли так близко к тому, чтобы положить гнусному правлению Сайруса конец.

Только не теперь, когда мне начало казаться, что все может кончиться хорошо.

Только не теперь и не с Джексоном. Прошу тебя, боже, не дай этому случиться с Джексоном. Он этого не заслужил. Он ничего из этого не заслужил.

– Почему ты не сказал мне раньше? – спрашиваю я.

– А зачем? – отвечает он. – Ведь ты ничего не можешь с этим сделать. Никто не может ничего с этим сделать.

– Я в это не верю. – Я обвожу взглядом наших друзей, на лицах которых написан такой же ужас, какой испытываю сейчас я сама. – Должен же быть какой-то выход.

Он качает головой.

– Никакого выхода нет.

– Не говори так. Я в это не верю. Всегда есть что-то, какая-то лазейка или чары. Или кто-то, знающий нечто, чего не знаем мы. Кровопускательница…

– У нее ничего нет. Ты думаешь, я не обратился к ней сразу же после моего возвращения из Лондона? У нее нет идей, она не знает, что тут можно предпринять. Она заплакала, Грейс. – Он качает головой. – Думаю, когда Кровопускательница в слезах, это означает, что для меня игра окончена. Все кончено.

Во мне взрывается ярость при мысли о том, что эта чудовищная старуха просто списала его со счетов. Ведь она заварила всю эту кашу, и теперь, когда он нуждается в ней, она просто-напросто бросила его? Просто пустила слезу и сказала: «ничего не попишешь»?

Ну нет. Нет, черт возьми, нет.

– Все это вздор, – говорю я.

– Грейс…

– Перестань. Ты знаешь, сколько раз я добивалась невозможного с тех пор, как оказалась в этой школе? Сколько раз я должна была погибнуть, но оставалась жива? Господи, в этом самом вестибюле есть два человека, которые пытались убить меня, но я все еще цела. И это не считая Лии, Коула и этого ублюдка Сайруса. Мы победили их всех. – Я оглядываюсь и показываю на наших друзей. – Мы победили их всех, и если ты думаешь, что теперь, когда мы нужны тебе, мы просто сложим лапки и допустим, чтобы с тобой случилось такое, то подумай еще раз. – Я смотрю на Флинта, на Мекая, на Хадсона. – Не так ли?

– Конечно, – первой отвечает Мэйси. – Мы что-нибудь придумаем.

– Точно, – добавляет Мекай. – Не в обиду будь сказано, но ты и так наводишь на всех жуть. Никому из нас не хочется увидеть еще и версию, лишенную души, благодарим покорно.

– Не говоря о том, что прошла уже целая неделя с тех пор, как кто-то пытался нас убить, – шутит Флинт. – Думаю, это означает, что нам пора что-то предпринять, разве не так?

Джексон улыбается, и на мгновение я вижу перед собой прежнего Джексона, того, который прислал мне «Сумерки» и рассказывал несмешные шутки. Того, которого я когда-то любила.

Мое сердце снова разрывается, когда я понимаю, что так оно и есть – что я любила его когда-то. Я пытаюсь взять эти слова назад, пытаюсь убедить себя, что это была всего лишь случайная мысль. Что это ничего не значит.

И тут мне становится ясно, что это вообще не важно. Я могу исправить это, могу исправить то, что случилось с Джексоном. Мне надо сделать только одно – восстановить то, что разорвало его душу. Мне надо отыскать Корону, как мы с Хадсоном и планировали. И тогда мы сможем использовать ее, чтобы разорвать узы нашего сопряжения, как мы и договаривались несколько недель назад.

У меня екает сердце, когда я вспоминаю эти последние дни, которые я провела с Хадсоном, но я не обращаю на это внимания. И говорю себе, что это не важно, как не важны и слезы, подступившие к моим глазам. Возможно, до этого не дойдет. Возможно, если мы добудем Корону, нам удастся использовать ее магическую силу для того, чтобы просто исцелить душу Джексона.

Но если из этого ничего не выйдет, если мне придется выбирать между тем, чтобы остаться с тем парнем, который хочет меня, но может прекрасно прожить и без меня, и тем, который без меня впадет в безумие, то выбора не будет. Ни у меня, ни у Хадсона, потому что я точно знаю – он сделает точно такой же выбор.

Джексон – его младший брат, тот мальчик, для которого он вырезал деревянную лошадку. Тот, по кому он так долго грустил. Он ни за что не позволит ему потерять душу, если в его силах этому помешать.

Подумав об этом, я поворачиваюсь к Хадсону. И когда наши взгляды встречаются, понимаю, что он уже принял то, к чему я только подхожу – что вселенная просит нас сделать выбор между узами нашего сопряжения и парнем, которого мы оба любим. Парнем, которого мы потеряем навсегда, если сделаем неправильный выбор.

Само по себе это доказывает, что выбора у нас нет. И, возможно, никогда не было.

– Прости, – одними губами произношу я.

Хадсон не говорит ничего. А просто кивает и, повернувшись, идет прочь.

Глядя ему вслед, я невольно вспоминаю тот день, когда он сказал мне, что никогда не заставит меня выбирать между ними, потому что знает – я выберу не его.

И только в эту минуту – когда становится ясно, что выбор от меня не зависит, до меня доходит, что я начала надеяться на то, что, возможно, я смогла бы доказать ему, что он не прав. И что я, возможно, все-таки выбрала бы его.

Когда Хадсон уходит, когда он исчезает в коридоре, ведущем к его комнате – той самой, где я должна была провести с ним ночь, – я говорю себе, что это не важно. Ощущение того, что внутри меня что-то рвется, – это всего лишь плод моего воображения.

Глава 102. Пристрастие к ярко-розовому цвету все-таки передается по наследству

Я не сплю всю ночь.

Я измучена – и физически, и эмоционально – после всего того, что произошло за последние несколько дней, но мне все равно не удается заснуть. Я лежу без сна, глядя в потолок и думая обо всем том, что может пойти не так в следующие двадцать четыре часа.

И, как будто этого недостаточно, каждый раз, когда я закрываю глаза, передо мной встают глаза Джексона, пустые, лишенные души, глядящие на меня, пока он разрывает горло какого-то невинного человека. Или горло Мэйси. Или мое.

Я думала, что это ужасно – снова и снова видеть перед собой гибель Зевьера, но эта неопределенность – неведение относительно того, что произойдет, как это произойдет и когда – еще хуже.

Так что да, мне никак не удается заснуть, хотя я еще никогда так не нуждалась в сне. Сегодня в школу прибудут Сайрус и Далила, а также Эйден и Нури. И я не сомневаюсь, что тогда начнется настоящий дурдом.

И над всем этим висит угроза того, что произойдет, когда церемония выпуска из школы завершится и мы будем держать в руках наши дипломы. Как долго Хадсон сможет оставаться в Кэтмире до того, как его заставят уехать? И как долго Сайрус сможет ошиваться поблизости от кампуса, надеясь поймать его?

Боюсь, хоть до бесконечности, ведь Сайрусу необязательно оставаться здесь самому, ему достаточно иметь неподалеку от Кэтмира Стражей, чтобы те арестовали Хадсона.

И что случится потом? С ним и со мной? Если мы окажемся в тюрьме и застрянем там надолго, то что случится с Джексоном?

Поэтому немудрено, что я не могу спать. У меня вот-вот взорвется мозг.

Мэйси встает около девяти – она ворочалась всю ночь, но все-таки спала – и говорит:

– Пойду приму душ и попытаюсь избавиться от тумана в голове.

Я желаю ей удачи и остаюсь в кровати. Хотя и знаю, что мне тоже нужно встать и хотя бы попытаться решить, что мне надеть под мантию и квадратную шапочку выпускницы. Но вместо этого я трачу пятнадцать минут в попытках обуздать свою тревогу и заставить себя сдвинуться с места.

Это самая настоящая борьба.

Я уже собираюсь встать, когда раздается стук в дверь. У меня екает сердце – может, это Хадсон? Но, когда я наконец открываю дверь – потратив больше минуты на то, чтобы привести волосы в порядок перед зеркалом, – оказывается, что это дядя Финн… с огромным букетом полевых цветов.

– Ух ты! Какие дивные цветы! – говорю я ему, беря их в руки.

– Да, цветы что надо. – Он улыбается и подмигивает мне.

– Большое спасибо, – благодарю его я. – Я правда…

– О нет, Грейс, они не от меня. Они лежали под вашей дверью. Думаю, один вампир хотел сделать тебе сюрприз.

Мои глаза наполняются слезами, потому что… Хадсон. Даже после всего, что произошло, и, несмотря на все, что должно произойти, он принес мне цветы.

Да ладно, какого черта? Я четыре года ждала, когда закончу старшую школу, а теперь, когда время наконец пришло, все идет настолько наперекосяк, что сил нет. Какая жесть.

– О Грейс, не плачь. – Мой дядя обнимает меня, прижимает к себе. – Все утрясется.

Я совсем в этом не уверена, но было бы невежливо говорить ему, что это не так.

– Вообще-то я надеялась, что у меня будет время поговорить с тобой, – говорю я своему дяде и опять сажусь на кровать.

– В самом деле? – Он хватает мой офисный стул, придвигает его и садится напротив меня. – О чем?

– Я хотела тебя поблагодарить.

– Поблагодарить? За что? – На его лице отражается искреннее недоумение, и именно поэтому мой дядя Финн есть и всегда будет самым лучшим опекуном на земле.

– За то, что ты взял меня к себе, хотя и не был обязан этого делать. Потому что ты сделал все возможное и невозможное, чтобы помочь мне, когда я вдруг превратилась в горгулью. И больше всего за то, что вы с Мэйси снова подарили мне семью. За это я буду вечно вам благодарна.

– О Грейс. – Теперь уже мой дядя хлюпает носом. – Тебе нет никакой нужды меня благодарить. Ни за что вообще. С момента твоего появления в Кэтмире ты для меня как вторая дочь – и я очень тобой горжусь. Ты сильная, умная, способная девушка, и мне не терпится увидеть, как высоко ты сможешь взлететь, притом даже без твоих крыльев.

Я смеюсь, потому что мой дядя правда самый милый человек на свете.

– Я знаю, мы говорили о том, что я могу остаться в Кэтмире после выпуска, пока не пойму, что мне делать дальше. Я просто хочу удостовериться, что ты и сейчас не против того, чтобы я осталась.

– С какой стати мне быть против? – На его лице написана легкая растерянность. – Ты всегда можешь жить с Мэйси и со мной как здесь, в Кэтмире, так и в любом другом месте. Тебе от нас не отделаться, девочка. Ты поняла?

Я робко улыбаюсь.

– Поняла.

– Вот и хорошо. – Он достает из кармана блейзера маленькую коробочку, завернутую в ярко-розовую бумагу. – Мэйси выбрала для тебя, как она выразилась, «нереально крутой подарок» к окончанию школы от нас обоих, но вот это тебе лично от меня.

– О, это совсем не обязательно…

– Да нет, обязательно. Вообще-то я давно хотел подарить тебе это. – Он кивком показывает на коробочку. – Давай, открой его.

Я широко улыбаюсь ему, разворачиваю маленькую красную коробочку и открываю ее. Внутри лежит прямоугольный камень. Он ярко-розовый (что не удивляет меня), испещренный белыми и бордовыми прожилками, и на нем вырезана надпись – две буквы V, лежащие на боку друг рядом с другом.

Во время моей учебы в Кэтмире я почти не имела дел с такими вещами, но я сразу же понимаю, что это.

– Что это за руна? – спрашиваю я.

Он улыбается.

– Эта надпись означает покой, счастье, надежду. Камень, на котором она вырезана – малиновый шпат – символизирует то же самое. Эмоциональное исцеление и радость. – Его голос слегка дрожит, он отводит глаза и быстро моргает.

– О дядя Финн! – Я порывисто обнимаю его. – Спасибо. Это чудесный подарок.

Он обнимает меня в ответ и по-отцовски целует в макушку.

– Собственно говоря, у меня для тебя есть целый набор таких камней, но он слишком большой, а я хотел дать тебе что-то, что ты сможешь носить с собой.

Мое сердце тает, и я обнимаю его снова.

– Думаю, ты даже не знаешь, насколько это было мне необходимо сегодня, – шепчу я.

– Это еще не все, и я надеюсь, что то, что я тебе сейчас скажу, обрадует тебя, а не опечалит. – Секунду он колеблется, я пытаюсь понять, что он имеет в виду, и тут он говорит: – Эти камни принадлежали твоему отцу, Грейс. Он оставил их мне на хранение, когда они с твоей матерью решили переехать, оставив эту жизнь. Я всегда надеялся, что он вернется за ними, но когда здесь появилась ты, я понял, что они всегда предназначались для тебя.

Его слова застают меня врасплох, и из моего горла вырывается всхлип.

– Прости, я не…

– Полно, все хорошо. – Он притягивает меня к себе и укачивает, пока я плачу, уткнувшись ему в плечо.

Потому что сегодня день, когда заканчиваю школу, а моих родителей тут нет. Потому что я наконец открылась Хадсону, но теперь мне придется его потерять еще до того, как он по-настоящему стал моим. Потому что я понятия не имею, как закончится этот день, и я боюсь, что он кончится чем-то ужасным.

– О Грейс, ты такая храбрая, – шепчет мне дядя Финн. – Мне так жаль, что в этом году тебе пришлось столько всего пережить. Как бы я хотел избавить тебя от этого.

Я отстраняюсь и качаю головой, вытирая слезы.

– Знаешь, я просто очень скучаю по ним.

– Знаю. Я тоже скучаю по ним. Каждый день.

– Спасибо тебе за эту руну, – говорю я ему, взяв камень и катая его по ладони. Он удивительно теплый для камня, который никто не держал в руке.

– Руны… После церемонии я принесу тебе целый мешочек таких камней. Но, Грейс, – его голос становится необычайно серьезным, – что бы ни случилось, где бы ты ни оказалась в ближайшие несколько дней, я хочу, чтобы ты постоянно держала эту руну при себе.

– Хорошо, – говорю я, немного недоумевая. – А что, на это есть какая-то причина?

– Скоро ты узнаешь. Ты сама все поймешь. Просто помни, что ты должна доверять себе самой и тем, кто любит тебя. Мы с тобой.

Кажется, он хочет сказать что-то еще, но тут из душа торопливо выходит Мэйси в длинном халате и с полотенцем на голове.

– Доверяй тем, кто любит тебя, – повторяет дядя Финн, прежде чем встать и подойти к Мэйси. – До того, как это закончится, тебе понадобятся они все.

Глава 103. С огромной помощью моих друзей

– Ты готова? – спрашивает Флинт несколько часов спустя, подняв меня и покружив.

– Насколько это возможно, – отвечаю я, когда он ставит меня на ноги, и окидываю его взглядом. – Ты сейчас похож на гигантский баклажан.

– Что ж, это все-таки лучше, чем мини-баклажан, – говорит он, шевеля бровями. – Ну кто смеется последним?

– Похоже, ты, извращенец.

– Да ладно, это же ты подняла тему баклажанов. – Он смотрит на временные трибуны, в спешке возведенные ведьмами и ведьмаками после того, как Хадсон разрушил школьный стадион, и машет рукой. – Я пришел только затем, чтобы обнять тебя и поболтать.

– Твои родители уже здесь? – спрашиваю я, пытаясь понять, куда именно он смотрит, но на трибунах собралось столько народу, что трудно разглядеть отдельных людей – даже если это король и королева драконов.

– Да, они уже здесь, – отвечает он, но его улыбка тут же гаснет. – И Сайрус с Далилой тоже.

– Ну еще бы. – Я оглядываюсь по сторонам. – А Джексон и Хадсон в порядке?

Он смотрит на меня, округлив глаза.

– Это после вчерашнего вечера? Вряд ли после такого кто-то из наших когда-нибудь будет в порядке.

– Да уж, – соглашаюсь я, чувствуя, как у меня екает сердце.

– Грейс… – начинает он, но замолкает, когда к нам подходят Иден и Мекай.

– Вокруг слишком много фиолетового, – говорит Иден, закатив глаза. – Все вот это, – она показывает на свои мантию и квадратную шапочку, – явный перебор.

– А по-моему, ты выглядишь прелестно, – замечает Мекай и дерзко щелкает ее по носу.

Она смотрит на него, сощурив глаза.

– А ты выглядишь так, будто тебе жить надоело.

Он смеется.

– А где все остальные?

– Возможно, удирают отсюда со всех ног, – прикалывается Иден. – В самом деле, разве можно разглядеть Хадсона в этом прикиде?

– В таком прикиде мне бы не хотелось видеть и себя самого, – говорит Лука, подойдя к Флинту сзади и обвив рукой его талию.

– О боже! – К нам подбегает Мэйси, держа в руке телефон. – Вы так классно выглядите. Я сейчас сделаю несколько фоток.

Мы недовольно ворчим, но в конце концов все-таки становимся так, чтобы нас можно было снять – если не считать Флинта, который либо строит рожи, либо пальцами приделывает нам рожки.

Пока мы фотографируемся, подходит Хадсон. На нем шапочка выпускника, но мантию он перекинул через руку.

– Вообще-то ты должен ее надеть, – замечает Мэйси.

Он изображает на лице ужас.

– Это же «Армани». – Он показывает на свой костюм, явно сшитый на заказ.

– А это тут при чем? – спрашивает Мекай.

– При всем, и я не стану закрывать его этим уродством до самой последней минуты.

Мэйси закатывает глаза.

– Ты зануда, ты это знаешь?

– И это говорит мне та единственная, кто не напялил фиолетовую мантию, – парирует он.

– Это только потому, что я не могу ее надеть. – Ее подбородок чуть заметно дрожит. – Поверить не могу, что в следующем году мне придется учиться тут без вас, ребята. Что же я буду делать?

– Приезжать в гости, – отвечает Иден и, обхватив ее рукой за плечи, крепко притягивает к себе. – Нам при Дворе драконов не помешало бы присутствие ведьмы.

– Значит, ты уже решила? – У Мэйси округляются глаза. – Ты будешь обучаться на гвардейца?

– Думаю, да. – Она смотрит на Флинта. – Кто-то же должен держать этого парня в узде.

– Ну а мы скоро окажемся при Дворе вампиров, – замечает Лука, – и, надеюсь, приведем его в порядок после того, как изгоним оттуда Сайруса раз и навсегда. Так что приезжай и к нам. Лондон классный город.

– А я на какое-то время останусь здесь, – говорю я и обнимаю мою кузину с другой стороны. И тут я думаю о Короне и о том, что мне надо сделать, чтобы добыть ее. – Разве что в тюрьму отлучусь, но это ведь не считается, да?

Мэйси смеется, но, прежде чем она успевает что-то сказать, подходит Джексон, одетый в джинсы и черную футболку. Ни шапочки, ни мантии на нем нет.

– Где твой прикид? – спрашивает Мэйси. – Церемония начнется через десять минут.

– В моей комнате, где ему и место.

– Ты вообще не будешь его надевать? – удивляюсь я.

– Чтобы выглядеть как гигантский пенис? – Он обводит взглядом остальных парней, явно забавляясь. – Ну уж нет.

– Точно. – Мэйси всплескивает руками. – К следующей церемонии я непременно уговорю папу поменять цвет мантий.

– Тогда уже будет поздно, – бормочет Лука.

Но Мэйси только закатывает глаза.

– Не для меня. К тому же лучше поздно, чем никогда. Давайте, встаньте поближе друг к другу. Я хочу, чтобы на фотке были вы все.

Джексон тоже закатывает глаза, но я не могу не заметить, что, когда подходит время позировать, он оказывается в самой середине нашей группы – и крепко-крепко обнимает как Хадсона, так и меня.

Я вижу, что Хадсон тоже замечает это, потому что, несмотря ни на что, он обнимает своего брата так же крепко.

– Все будет хорошо, – шепчу я и, произнося эти слова, не знаю, говорю ли я с Джексоном, вселенной или с самой собой. Когда вдруг поднимается ветер и уносит мои слова, я знаю лишь одно – что, может быть – может быть – мы все-таки прорвемся, если будем помнить, что мы любим друг друга. И что сражаться надо только с теми, кто стоит на другой стороне.

– Ну вот! Я сфоткала всех! – радостно кричит Мэйси.

– А вот и нет, – говорю я.

На ее лице отражается недоумение.

– О чем ты?

– О том, что на фотографии должна быть и ты. Так что иди сюда, и давай сфоткаемся все вместе.

Мэйси заливается радостным румянцем, хотя и смаргивает слезы. И мы становимся вокруг нее так тесно, как только можем, пока она вытягивает руку перед собой.

– Когда я досчитаю до трех, скажите: «На хрен Сайруса», – так громко, как только можете, – говорит она. – Раз, два, три!

– На хрен Сайруса! – кричим мы все, и она делает снимок.

Открыв его пару минут спустя и глядя на восемь улыбающихся лиц, я молю вселенную о том, чтобы, несмотря ни на что, мы все смогли пережить то, что нам предстоит… все вместе.

Глава 104. Взять их

Церемония выпуска проходит на удивление… буднично. Не знаю, чего я ожидала – может быть, шоу с участием Золотых Драконов, как на драконьем празднике? Или я рассчитывала, что наши ведьмы и ведьмаки озарят фейерверками всю округу?

Вместо этого все проходит чинно, организованно, спокойно – в общем, как в любой другой старшей школе. Это вполне логично. Что интересного можно выжать из церемонии, заключающейся в том, что ты поднимаешься на сцену и берешь липовую бумагу, которую позже тебе надо будет сдать, чтобы получить настоящую? Да, наши дипломы напечатаны на папирусе, но если не считать этого, то, думаю, здешнее действо очень похоже на ту церемонию выпуска, которая могла бы быть у меня в Сан-Диего. Правда, здесь у меня куда больше друзей… и куда больше врагов.

После еще одного фотораунда – на этот раз с их семьями – мои друзья, а вместе с ними и я направляемся обратно в замок. Поскольку церемония выпуска должна была проходить в сумерках, чтобы солнце не мешало вампирам, дядя Финн запланировал семейный ужин для нас с Мэйси; а затем нам предстоит ночь выпускного, которая, как говорят все, будет просто фантастической… не говоря уже о том, что она будет полна всяких магических штук, которых так не хватало на самой церемонии.

Я рассчитываю на время забыть обо всех заботах и проблемах и отлично провести время, тем более что никто из нас не знает, что принесет завтрашний день. Пока что Сайрус и Далила ведут себя пристойно.

А значит, нужно ждать подвоха.

Мы уже на полпути к замку, когда Хадсон подходит ко мне. И одна часть меня радуется тому, что он это сделал, а другая хочет бежать со всех ног. После вчерашнего я не знаю, что ему сказать – и есть ли вообще такие слова, которые я могла бы ему сказать. Мне ясно одно – я не хочу запасть на него еще больше… и не хочу, чтобы он еще больше западал на меня. Нам и без того придется тяжко.

Я по-прежнему ощущаю страсть, порожденную узами нашего сопряжения, и к ней примешиваются дружеские чувства и уважение, выросшие и окрепшие за последние несколько недель… Я не знаю, как нам вести себя теперь, как мы сможем общаться, но не быть вместе.

Мне было легче до Нью-Йорка, до того, как он целовал меня, прикасался ко мне и… Это было бы настолько легче, что я почти жалею, что это произошло. Почти. Потому что, по правде говоря, что бы ни случилось, я бы ни на что не променяла те часы, которые мы провели вместе в Нью-Йорке. Когда я вспоминаю, как лежала в его объятиях, слушала его… и при этом понимаю, что это никогда не повторится, мне еще тяжелее смотреть на него.

– Привет, – говорит он после того, как мы проходим несколько футов в неловком молчании.

– Привет, – отвечаю я. – Спасибо за цветы. Они прекрасны.

– Я рад, что они пришлись тебе по душе, – отзывается он, скосив на меня глаза.

– Да, они очень мне понравились. – Я откашливаюсь, пытаясь подыскать подходящие слова. Но в конце концов могу сказать только одно: – Прости меня.

– Тебе не за что просить у меня прощения.

– Это не так, – говорю я, коснувшись его руки и тут же пожалев об этом, поскольку меня обдает жаром. – Я все испортила – с самого начала. Я не помнила тебя. Я не верила тебе. Я не…

– Не любила меня? – спрашивает он с улыбкой, в которой больше покорности судьбе, чем печали.

В том-то и суть. Я не знаю, люблю ли я его, но знаю, что мне давно стало ясно – я могла бы его полюбить… если бы все было иначе. Если бы мы были иными. Если бы весь этот странный, запутанный мир был иным.

– Прости меня, – повторяю я, но Хадсон только качает головой.

– Ты же знаешь, я тоже его люблю, – говорит он, – и мне так же важно, чтобы с ним все было хорошо, как и тебе – несмотря на его неприятную склонность желать мне смерти и пытаться меня убить.

Я смеюсь, потому что иначе мне пришлось бы заплакать, а сегодня я и так уже плакала.

– Как твое горло?

– У вампиров все заживает быстро, – говорит он.

Я сердито смотрю на него.

– Это не ответ.

– Почему не ответ? Собственно говоря…

Он осекается, поскольку путь нам преграждает Нури и несколько ее гвардейцев.

– Хадсон Вега, – говорит она, – я арестовываю тебя по приказу Круга.

На его лице мелькает удивление, но тут же исчезает.

– Неужели, Нури? Разве мы это уже не проходили? – Он делает вид, будто зевает.

– Верно, – соглашается она, и глаза ее суровы. – Но на этот раз я подготовилась.

Четверо гвардейцев набрасываются на него, и его запястья и лодыжки тут же сковывают толстые, отнимающие силу кандалы – по сравнению с ними магические браслеты, которые мой дядя использует в Кэтмире, выглядят как детские игрушки.

– Нури! – Навстречу нам бежит дядя Финн. – Сейчас же отпусти его!

– Это не твое дело, Финн, – говорит она.

– Он один из моих учеников, а значит, это мое дело, – свирепо рычит мой дядя. Надо признать, я не знала, что дядя Финн способен на такое, но сейчас он, похоже, готов разорвать кого-то голыми руками.

– Мне придется поправить тебя. – Судя по блеску в глазах, она получает от этого немалое удовольствие. – Он был твоим учеником. Но час назад он стал таким же обыкновенным вампиром, как и другие.

– Да, но вы все равно не можете арестовать его на территории Кэтмира, – говорю я, возмущенная ее предательством… и тем, что она нарушила закон.

Она не смотрит на меня, когда отвечает:

– Вчера вечером Круг принял новый закон. Ученики, нарушающие законы, не могут быть арестованы на территории Кэтмира, только пока они обучаются здесь. Как только их обучение прекращается – будь причиной исключение или выпускной – на них перестает распространяться защита школы.

– Вздор, – рычит дядя Финн, избавив меня от необходимости сказать ей что-то в этом духе. – Вы не можете менять законы и претворять их в жизнь, прежде чем все будут оповещены об изменениях.

Дядя Финн поднимает свою волшебную палочку и направляет ее на кандалы Хадсона.

– Не делай этого, Финн, – говорит Нури, не глядя на него. – Иначе ты пожалеешь.

Я смотрю туда, куда смотрит она, и вижу Сайруса, наблюдающего за нами из-за деревьев, как и полагается злодею и трусу. Нури дала нам неделю, а явилась через три дня, нарушив слово. Наверняка это из-за него, хотя я не знаю, пригрозил ли он ей или, наоборот, что-то посулил.

Если честно, мне все равно. Сейчас она в очередной раз доказала, что ей нельзя доверять.

– Ты жалкое ничтожество, – презрительно говорю я, испытывая такую ярость, как никогда в жизни.

– Что ты сказала? – рявкает она.

– Я сказала, что ты жалкое ничтожество. И к тому же трусливое. Ведешь себя так, будто ты такая сильная, будто тебе сам черт не брат, но на самом деле ты не можешь ничего. – Я кивком показываю на Сайруса, наблюдающего за нами с горящими глазами. – Ты сдалась вампиру – сдалась Сайрусу, которого ты ненавидишь, потому что ты так же слаба и испытываешь такую же жажду власти, как и все они.

– Грейс, перестань, – говорит дядя Финн, и его голос – и глаза – ясно дают мне понять, что я зашла слишком далеко.

Но мне плевать. Я сыта по горло этой женщиной и ее ложью, сыта по горло этим чертовым миром, где все, у кого есть власть, ради своей выгоды готовы уничтожить любого.

Она с яростью смотрит на меня.

– Ты всего лишь наивное, наивное дитя.

– А ты еще более наивная женщина. – Я так же зла, как и она, но моя ярость – это дикий зверь, бьющийся внутри моей грудной клетки, требующий, чтобы я выпустила его на волю. Чтобы я сдалась и перестала держать его в узде. И я хочу это сделать, хочу так, как никогда ничего не хотела, но я знаю – это ничего нам не даст. Поэтому я делаю глубокий вдох и холодно говорю: – Что ж, так тому и быть. Делай, как знаешь, Нури. Защищай кого хочешь, заходи в своей слепоте так далеко, как тебе угодно. Но не беги ко мне, чтобы пожаловаться, когда твой гнусный союз с Сайрусом выйдет тебе боком. Потому что так оно и будет. Пусть мне только восемнадцать лет – пусть я наполовину человек, – но мне хватает ума понять, что тебе уже пришел конец. Просто ты еще этого не знаешь.

– Ты только что окончательно утратила мою поддержку, – шипит она.

– А ты – мою, – рявкаю я. – И что-то подсказывает мне, что моей поддержки тебе будет не хватать куда больше, чем мне твоей.

Секунду мне кажется, что она сейчас взорвется. Но тут она делает глубокий вдох и поворачивается к моему дяде.

– Тебе есть что сказать по этому поводу?

– Только одно – не пройдет и часа, как с Кругом свяжется мой адвокат, – говорит дядя Финн.

– А как насчет тебя? – спрашивает Нури Хадсона. – Ты хочешь что-то сказать, прежде чем тебя увезут?

Он делает вид, будто думает, затем качает головой.

– Да нет. Грейс уже все изложила предельно ясно. – Он улыбается мне. – Хорошая работа.

Нури ощеривается, и я, пожалуй, еще никогда не видела ее настолько похожей на дракона.

– Уведите его, – приказывает она своим гвардейцам, затем опять поворачивается к Хадсону. – Ты сдохнешь, прежде чем выберешься из этой тюрьмы.

Хадсон глядит на меня, и на мгновение в его глазах мелькает нечто, разбивающее мне сердце. Но тут он поворачивается к ней с насмешливой улыбкой и говорит:

– Мне не впервой.

Мое сердце бьется чаще, когда гвардейцы волокут его прочь, потому что – как и тогда, когда мы прибыли ко Двору Вампиров – кандалы на его ногах так туги, что он едва может идти. Едва может делать хоть что-то.

Я смотрю ему вслед и обнаруживаю, что остальные мои друзья присоединились к растущей толпе… и их лица выражают такую же ярость, какую испытываю я сама. Кроме Джексона, он выглядит опустошенным. И как бы мне ни хотелось остаться здесь, как бы велико ни было мое нежелание делать то, что я собираюсь сделать, я знаю – выбора у меня нет. Сейчас или никогда.

– Подожди, – говорю я Нури.

Она демонстративно игнорирует меня, даже не смотрит в мою сторону, что неудивительно. Но это не значит, что я ей это спущу.

– Я его пара! – говорю я так громко и четко, что мои слова эхом отдаются от деревьев, оглашают поляну. – У меня есть право остаться с ним, есть право не разлучаться с ним.

Она резко поворачивается ко мне.

– Ты хочешь отправиться в тюрьму? – Она произносит это таким тоном, будто, по ее мнению, у меня что-то не в порядке с головой.

Дрожь в теле так сильна, что я не могу сказать, что так уж с ней не согласна. Но я уже увязла во всем этом слишком глубоко, чтобы идти на попятную. Впрочем, я бы не передумала, даже если бы это было не так. Слишком много всего завязано на мне.

– Я хочу остаться со своей парой, – говорю я.

– Грейс, нет! – Дядя Финн бросается вперед, становится между Нури и мной. – Есть и другие пути…

Пути не делать того, что я должна сделать. Но ему я этого не говорю – я просто не могу сказать, чтобы не дать подсказку Сайрусу и его союзникам.

– Все будет хорошо, – говорю я дяде, быстро обнимаю его и незаметно кладу камень с руной моего отца ему в карман. – Отдай мою руну Джексону и скажи ему, чтобы он держался, что я вернусь. Мэйси все тебе объяснит. Послушай ее.

– Так тому и быть. – Нури поворачивается к своим гвардейцам. – Вы слышали ее. Взять горгулью.

И моя жизнь меняется. Опять.

Глава 105. С кем поведешься, от того и наберешься

Гвардейцы Нури накидываются на меня, как берсерки. Не знаю, почему – потому ли, что, по их мнению, горгулья опасна, или потому, что они злы на меня за отповедь их королеве. Как бы то ни было, они заламывают мне руки за спину с такой силой, будто хотят вырвать их из суставов, после чего надевают на меня толстые кандалы.

– Перестаньте! – кричит дядя Финн. – Вам нет нужды бросаться на нее. Она же не сделала ничего плохого.

– Это стандартная процедура, когда арестантов отправляют в Этериум, – бесстрастно отвечает Нури. Но, по-моему, это не очень-то стандартно – так больно стискивать запястья, чтобы у меня искры сыпались из глаз.

Хадсон, который до сих пор вел себя на редкость хладнокровно, не выдерживает.

– Отпустите ее! – рычит он. – Это ошибка. Она не пойдет со мной…

– Это не тебе решать, – говорит Нури. – Собственно говоря, отныне ты вообще не сможешь принимать решений. Подумай об этом, когда ты окажешься в тюрьме навечно.

Его взгляд становится убийственным – как и тон.

– В тюрьме я буду думать о многом. И обещаю тебе – это будет не навечно.

– Уведите их, – приказывает Нури, и ее голос перекрывает протесты наших друзей и других учеников Кэтмира, которые присоединились к ним.

Но прежде чем мы начинаем двигаться, в дело вступает сам король вампиров.

– Мне жаль, но я вынужден вмешаться, – говорит Сайрус, и мне приятно видеть, как его бесит то, что ему приходится разговаривать с нами, опираясь на палку (он все еще не оправился от нападения Хадсона) – пусть даже его палка имеет весьма внушительный вид и сделана из черного дерева и серебра. Он, как всегда, выглядит щеголевато в своем костюме, сшитом на заказ. – Круг выдал еще один ордер на арест во время чрезвычайного заседания, состоявшегося в минувший уик-энд.

– Какого заседания? – спрашивает Нури, сузив глаза. – Меня в этот уик-энд ни о чем не извещали.

– Было бы неуместно беспокоить тебя во время самого важного драконьего праздника в году. – Сайрус излучает благодушие диктатора, считающего, что он имеет право принимать любые решения, и я вижу, что тем самым он бьет Нури в самое больное место.

– Пожалуйста, Сайрус, в следующий раз не принимай таких решений за меня. – Она смотрит на ордер в его руке. – Кого еще Круг решил арестовать?

– Ты хочешь спросить, кто еще преступил закон? – вкрадчиво уточняет он.

– Да, разумеется. – Она холодно и сурово смотрит на моего дядю. – Похоже, за последние несколько месяцев Кэтмир превратился в рассадник криминала.

Дядя Финн не отвечает, но вид у него такой, будто он хочет превратить ее в жабу.

– Ордер на арест Флинта Монтгомери, он обвиняется в покушении на убийство последней и единственной горгульи на земле.

Одну короткую секунду все молчат. Мы просто стоим, потрясенные этим обвинением – и его абсурдностью. Мне хочется крикнуть, что он сам пытался убить «последнюю и единственную горгулью на земле», которая, как ему известно, отнюдь не единственная, так почему до сих пор нет ордера на его собственный арест?

Но прежде чем я успеваю решить, говорить ли мне это – и стоит ли мне упоминать Неубиваемого Зверя, – Нури как будто сходит с ума. Она пытается вцепиться Сайрусу в горло, следом к нему бросаются ее гвардейцы.

Сперва мне кажется, что сейчас мы узнаем, кто победит в жестокой схватке между вампиром и драконом, но, когда палка Сайруса вдруг обращается смертоносным кинжалом, дядя Финн пускает в ход чары и создает между ними стену.

Я еще никогда не видела, чтобы он демонстрировал такое волшебство – вообще-то иногда я забываю, что он ведьмак, – но то, что он сделал сейчас, очень круто. Наверное, мне всегда казалось, что в нем мало волшебства, потому что он кажется таким… милым, но сейчас передо мной могучий волшебник, вполне способный удержать Нури и Сайруса именно там, где ему нужно.

– Ты не можешь атаковать его, Нури, – тихо говорит ей дядя Финн. – Именно этого он и хочет – ему нужно, чтобы тебя изгнали из Круга или посадили в тюрьму.

– Он мой сын, Финн. – Она убита горем. – Я дала Сайрусу все, чего он хотел. Зачем же он это делает?

Потому что может, вот почему. Потому что ты сама дала ему все, чего он хотел, вот почему. Эти ответы вертятся у меня на языке, но сейчас не время для таких слов. Я не из тех, кто любит говорить другим: «я же тебе говорила…» И я совершенно точно не пинаю тех, кто упал.

К тому же она уже и так все поняла. Это написано у нее на лице. Как и решимость каким-то образом отомстить ему за это.

Возможно, я всего лишь проецирую на нее свои желания, ведь отомстить ему хочется и мне. Видит бог, мне еще никогда так сильно не хотелось надрать кому-то задницу. Не его подручным, как прежде, а именно ему.

Нури делает знак дяде Финну убрать стену, и, хотя я совсем не уверена, что она в достаточной мере владеет собой, чтобы не наброситься на Сайруса опять, мой дядя, похоже, видит в ее лице нечто такое, что заставляет его поверить ей.

Стена исчезает, и мы все ждем, затаив дыхание, что Нури хотя бы подойдет к Сайрусу и что-то скажет ему. Но она не удостаивает его вниманием и вместо этого приближается к своему сыну.

Я еще никогда не видела Флинта таким мрачным, но в его лице нет ни страха, ни вызова. Напротив, кажется – хотя это и не имеет смысла, – что на его лице написано нечто, близкое… к облегчению.

Она пытается взять его за руки, но на них уже кандалы. Она кладет руку ему на плечо и ждет, чтобы он посмотрел на нее.

– Ты должен искупить свою вину, – говорит она ему.

– Я не знаю… Я не могу…

– Послушай меня, – взволнованно продолжает она, подавшись вперед. – Ты не убил Грейс, так что тебе не придется поплатиться за это жизнью. Тюрьма держит виновного только до тех пор, пока она не сочтет, что он выплатил свой долг. Если ты хочешь выйти из нее, тебе надо искупить свою вину.

Это что-то новое, и у меня голова идет кругом. Как это понимать? Нет, я понимаю, что значит заплатить долг перед обществом, но каким образом сама тюрьма – которая являет собой всего лишь здание, пусть даже и волшебное – может решить, искупил преступник свою вину или нет?

Я никак не могу уложить это в голове, пока они ведут нас в лес и заводят в портал, который Сайрус, надо полагать, открыл именно за этим. Впрочем, понимаю я, мне нет нужды пытаться представить себе все это. Ведь очень скоро я все увижу своими глазами.

Глава 106. Под рукой никогда не оказывается рубиновых башмачков, когда они бывают нужны

Этот портал не похож на те, в которые я попадала во время игр турнира Лударес. Здесь нет ни растягивания, ни боли, нет ни быстрого нырка внутрь, ни быстрого выкатывания наружу, а есть только бесконечное падение в темноте.

Я напрягаю слух, пытаясь сориентироваться, пытаясь отыскать в этой нескончаемой черноте Хадсона или Флинта. Но мне это не удается, я здесь совершенно одна, я полностью изолирована, и это пугает.

Внутри меня рождается крик, и я пытаюсь вытянуть руку, уверенная, что, если смогу найти Хадсона или Флинта, если смогу коснуться кого-то из них, это можно будет вытерпеть. Но я не могу дотянуться до них, не могу коснуться их – впечатление такое, будто они исчезли, и я действительно осталась совершенно одна.

Не знаю, сколько длится это падение – вероятно, всего пару минут. Но это самая долгая пара минут в моей жизни, и мне отчаянно хочется, чтобы она закончилась.

Наконец это происходит.

Портал выплевывает меня в середину комнаты, освещенной до неприличия ярко – здешние светильники напоминают иглы, вонзающиеся в глаза после полной темноты последних нескольких минут. Я дезориентирована, ослеплена и ужасно напугана, когда приземляюсь на колени так резко, что все мое тело пронзает боль.

Инстинкт подсказывает мне оставаться на месте, пока я не сориентируюсь в пространстве, но ведь те, кто доставил меня сюда, все равно знают, где я нахожусь. К тому же, пока я стою на коленях ослепленная, я слишком уязвима – лучше встать и оглядеться, чтобы встретить то, что меня ждет.

Оглядевшись, я вижу женщину в строгом черном костюме, черных очках и с черными волосами, беспощадно стянутыми в безупречный узел. Она стоит в нескольких футах от меня, и, хотя я не могу видеть ее глаза, очевидно, что она наблюдает за мной, как будто я зверь в клетке.

Впрочем, думаю, именно им я сейчас и являюсь – Сайрус превратил нас троих в зверей в клетке.

Чутье подсказывает мне, что надо опустить голову и не разглядывать ее. Но это было бы слишком похоже на капитуляцию, а мне надо бы оказать особенно ожесточенное сопротивление. И я смотрю на нее так же пристально, как она смотрит на меня, стараясь придать своему лицу максимальное бесстрастие. Ведь она в любом случае сделает то, что собирается сделать, и мой отказ пресмыкаться перед ней ничего не изменит.

Мне бы хотелось, чтобы она сняла свои очки, но что-то подсказывает мне, что они, возможно, защищают меня от нее, а не наоборот. Я чувствую заключенное в ней волшебство, но понятия не имею, что именно она собой представляет: она определенно не вампир и не относится ни к одному из тех видов сверхъестественных существ, с которыми я имела дело в Кэтмире. Но в мире живет и множество других видов сверхъестественных существ, с которыми я еще не встречалась, и она наверняка принадлежит к одному их них.

– Добро пожаловать в Этериум, мисс Фостер, – шипит она, налегая на звук «С», и обходит вокруг меня, отчего мне становится не по себе.

Я верчусь на месте, ибо все мои инстинкты кричат о том, чтобы я не поворачивалась к ней спиной. Холодная улыбка на ее лице говорит мне, что это ее забавляет, но, судя по языку ее тела, она не станет это долго терпеть.

Наконец она говорит:

– Повернитесь. – Звук «С» звучит так же отчетливо.

Я заставляю себя повернуться и едва не всхлипываю от облегчения, когда она снимает с меня тугие кандалы. Пока не чувствую два укола в запястье.

Я пытаюсь отдернуть руку, но она останавливает меня.

– Теперь вы принадлежите тюрьме, мисс Фостер. Вы будете делать то, что говорю вам я, и больше ничего.

– Что вы сделали со мной? – спрашиваю я, чувствуя, что боль в запястье усиливается.

– Сделала так, чтобы ваша магическая сила стала принадлежать нам.

– В каком смысле? – спрашиваю я, пытаясь найти в себе горгулью. Не потому, что мне хочется сменить обличье, а потому, что я хочу успокоиться, хочу убедиться, что она по-прежнему здесь, со мной. Только это не так… я не могу даже найти в себе платиновую нить, не говоря уже о том, чтобы коснуться ее.

Я быстро проверяю, на месте ли другие нити, и чувствую легкое головокружение, обнаружив, что нить уз сопряжения осталась прежней. Но нить горгульи… исчезла.

Меня захлестывает паника, и мне хочется заорать на нее, хочется умолять ее объяснить, что она сделала. Но я уже знаю, что она ничего мне скажет – ведь здесь тюрьма, и она не обязана мне что-то говорить.

Тут я чувствую что-то холодное на том запястье, которое она уколола, и вижу на нем металлический браслет.

– Теперь вы можете повернуться, – говорит она. – Следуйте за мной.

Я подчиняюсь, потирая запястье, и мы выходим в полутемный коридор. Я пытаюсь разглядеть, что она сделала со мной, но не могу, потому что место уколов закрывает браслет.

На нем есть странная гравировка, похожая на руны – такие же, как на том камне, который мой дядя дал мне сегодня утром.

В середине браслета – над местом уколов, которое наконец перестает саднить – расположена светящаяся красная точка. Полагаю, этот красный огонек как-то связан с тем, что я лишилась своей горгульи, и все во мне требует, чтобы я сорвала с себя этот браслет. Чтобы я разорвала его на куски, сделала что угодно, лишь бы вернуть свою магическую силу.

Я понимаю, нелепо так расстраиваться из-за того, что я больше не могу пользоваться своей горгульей, ведь всего несколько месяцев назад я вообще не подозревала о ее существовании. И нельзя сказать, будто я не знала, что в тюрьме я лишусь магической силы. Им приходится это делать, ведь иначе они не смогли бы держать узников под контролем.

Но одно дело – знать это, и совсем другое – чувствовать, каково это. Теперь, лишившись горгульи, я чувствую себя такой пустой. Как будто у меня отняли огромную часть моего существа, и я уже никогда не получу ее обратно.

Умом я понимаю, что это не так, понимаю, что, когда Хадсон, Флинт и я выберемся отсюда, моя горгулья вернется… Мне просто надо помнить, что это не навсегда.

Что все будет хорошо.

Помнить это было бы легче, если бы мы не остановились перед кабинкой из плексигласа футов пять длиной и столько же шириной. Женщина открывает дверь и говорит:

– Входите.

Мне не хочется заходить туда, но выбора у меня нет, и сопротивляться было бы бесполезно. Поэтому я глубоко вдыхаю и делаю вид, будто у меня не сносит крышу от перспективы быть запертой в этом тесном прозрачном ящике.

У меня мелькает мысль о том, что это может быть душ, что кажется мне ужасным, хотя я и знаю, что в обычных, человеческих тюрьмах такое бывает. Но нет, здесь нет душевой лейки – надеюсь, что это хорошо, хотя уверенности у меня нет…

Я прохожу внутрь и пытаюсь сдержать дрожь, когда она закрывает – и запирает – за мной дверь.

– Встаньте в середину, держа руки по швам. И не шевелитесь.

– Что это за кабинка? – спрашиваю я и верчу головой, надеясь увидеть какой-то намек на то, что будет происходить.

– Я сказала не шевелиться.

Я замираю.

– Хорошо, но не могли бы вы хотя бы сказать мне…

– Закройте рот.

Я быстро закрываю рот, и, похоже, как раз вовремя, потому что откуда ни возьмись поднимается сильнейший ветер. Он хлещет и толкает меня со всех сторон, так что становится почти невозможно следовать ее командам «стоять смирно».

Затем, когда мне уже начинает казаться, что этот ветер вот-вот собьет меня с ног, он вдруг стихает, и ему на смену приходит огонь.

– Не сходите с косого крестика, – командует женщина.

Я делаю, как она говорит, и не схожу с черного косого креста на полу, пока вокруг бушует бездымное пламя. Я еще никогда не видела подобного огня – он так жарок, что его языки становятся голубыми, и я понимаю – одно неверное движение, и они испепелят меня.

Огонь все горит и горит, пока я не начинаю бояться, как бы меня не обжег его жар. Но он вдруг исчезает.

– Идите за мной! – приказывает она, и я иду на подгибающихся ногах.

Мне хочется спросить, что это было, но, если честно, мне страшно задать этот вопрос. Ведь всякий раз, когда я открываю рот, случается что-то плохое.

На следующей остановке мне приходится переодеться из красивого сарафана, который я надела на выпускную церемонию, в черную тюремную робу, которую мне придется носить, пока я не выберусь отсюда. Женщина забирает мой телефон и серьги и кладет их в пакет вместе с сарафаном.

Я жду, что она заберет и мое обетное кольцо, и чувствую стеснение в груди. Но она только поворачивается ко мне и спрашивает:

– Вы хотите оставить это кольцо?

Я знаю, что мне не полагается задавать вопросы, но этот вопрос вырывается у меня сам собой:

– Значит, я могу оставить это кольцо? Но разве я не должна снять все украшения?

Она смотрит на меня, и мне начинает казаться, что она не ответит, но тут она говорит:

– Мы делаем исключение для обетных колец, чтобы тюрьма не становилась способом избавиться от собственных обещаний. Этериум – это не способ сбежать от обязательств.

Мое сердце часто бухает в груди, пока я смотрю на кольцо, вертя его на пальце. Я до сих пор не знаю, что Хадсон мне пообещал. Хочу ли я потребовать от него исполнения обещания? А как же насчет того времени, когда мы сбежим отсюда и я вернусь к Джексону? Разве тогда будет честно требовать от Хадсона, чтобы он исполнил свое обещание?

Я все верчу и верчу кольцо.

– Решайте быстрее, мисс Фостер.

Я делаю глубокий вдох, сжимаю кольцо… и не могу этого сделать. Если я сниму его сейчас, это будет равносильно тому, чтобы отказаться от Хадсона. От того, что есть между нами. Я знаю, что рано или поздно мне придется это сделать, чтобы спасти Джексона, но я не могу сделать это сегодня. Я еще не готова его потерять.

– Я оставлю его.

Глава 107. Неодиночное заключение

Мы делаем еще две остановки, каждая из которых по-своему так же страшна, как первая, пока она не заводит меня в еще один темный коридор. Он длиннее остальных, и я начинаю надеяться, что все процедуры приема уже позади, но тут она вводит меня в еще одну комнату.

У меня екает сердце от страха перед тем, что может меня ждать.

Оказывается, это связано с оформлением, потому что в комнате полно рабочих столов и картотечных шкафов. Наверное, это должно успокоить меня, ведь так выглядит любое официальное учреждение, и, возможно, я бы успокоилась, но все это помещение похоже на декорацию к фильму ужасов… а существа, сидящие за столами, наводят еще большую жуть.

Восемь рабочих столов поставлены в два ряда. Ноутбуки и держатели для папок должны бы придавать этому месту заурядный вид, но черные стулья с заостренными спинками выглядят как части ночного кошмара… как и здешние существа.

Я никогда еще не видела таких страшных созданий. Может быть, это зомби? – думаю я, глядя на их серую полупрозрачную кожу, на их желтые глаза. Или они есть что-то более жуткое?

У них впалые щеки, длинные седые волосы, которые кажутся сальными, а пальцы кончаются двухдюймовыми, острыми как бритва когтями, зловеще стучащими по клавишам ноутбуков.

– Садитесь, – слышится шелестящий шепот, хотя я не могу понять, откуда он донесся. Женщина командует:

– Идите к первому столу справа. Это последний этап.

– Последний этап чего? – спрашиваю я, надеясь немного оттянуть время. Все внутри меня восстает при мысли о том, что мне придется сесть перед одной из этих тварей, кем бы они ни были.

– Приема, – отвечает она, прищурив глаза, и это первый вопрос, на который она дала ответ после вопроса об обетном кольце. Судя по ее виду, он станет последним.

Когда я не двигаюсь с места, она подходит и приказывает мне пошевеливаться, на сей раз предостерегающе высовывая язык. Я едва удерживаюсь от крика, когда вижу, что он у нее раздвоенный… и черный.

Я иду к указанному столу, не зная, что хуже – похожий на мертвеца малый за столом или эта дама-змея. Мне очень страшно.

Не успеваю я дойти до стола, как дверь открывается и входит Хадсон в сопровождении мужчины в черном костюме и темных очках, очень похожего на мою провожатую.

– Грейс! – говорит он, и в его голосе звучит несказанное облегчение.

Он одет в такую же черную тюремную робу, как и я – хотя он выглядит в ней лучше, чем я, я в этом уверена, – но сейчас его обычно безупречный помпадур стоит дыбом. На левой щеке чернеет мазок сажи, костяшки пальцев ободраны.

– Я в порядке, – говорю я, инстинктивно подаваясь к нему.

Но между нами тут же встает женщина, которая привела меня сюда, она опять на мгновение грозно высовывает свой раздвоенный язык и приказывает:

– С-с-садитесь. – Ее тон не допускает возражений.

И я спешу к первому столу справа, за которым сидит малый, похожий на жуткого мертвеца.

Хадсон садится недалеко от меня, и вид у него спокойный, хотя и неопрятный. Когда я наконец встречаюсь с ним взглядом, он ободряюще улыбается, чуть заметно кивает… и это немного успокаивает меня. А когда пару минут спустя в комнату входит Флинт с еще более пышной прической афро, чем обычно, из-за действия адских ветра и огня, мы оба вздыхаем с облегчением.

Когда Флинт садится, женщина с раздвоенным языком исчезает, как и двое мужчин, сопровождавшие Хадсона и Флинта. Когда они уходят, мы все немного расслабляемся, потому что те, кто сидит за столами, хотя и выглядят жутко, похоже, просто выполняют свою работу.

– Ты в порядке? – спрашивает Хадсон Флинта, когда дверь закрывается за женщиной с раздвоенным языком и двумя мужчинами.

– Да. А ты?

Он кивает, и то же самое делает Флинт.

– Что с нами случилось? – шепчу я. – Хадсон, ты сумел, ну ты понимаешь… позаботиться о своих кандалах?

Хадсон качает головой, глядя на свои руки.

– Мне еще не доводилось видеть таких браслетов. Я не знал, какую из рун нужно убрать.

– Это место такое чудное, – добавляет Флинт. – Я тут подумал и понял: пламя было нужно, чтобы уничтожить любую магию, которая попала в тюрьму вместе с арестантом и которую браслет не смог нейтрализовать.

– А сканер в последней комнате нужен для того, чтобы нас опознать в случае чего, – говорит Хадсон.

– Да, я тоже так подумал, – говорит Флинт, откашлявшись. – А для чего было нужно остальное, я не знаю.

Мы замолкаем на несколько минут, но я вижу, что у Хадсона и Флинта что-то на уме, потому что они переглядываются, что окончательно выбивает меня из колеи, что сейчас совершенно некстати.

– Кто были эти люди? – спрашиваю я, почти боясь услышать ответ. – Ее язык…

– Это василиски, – мрачно отвечает Флинт.

– Василиски? – повторяю я, чувствуя, как меня охватывает ужас.

– Молчать! – рычит один из чиновников, и от его рыка даже Флинт закрывает рот.

Текут долгие минуты, и единственные звуки в повисшем молчании – это зловещий стук ногтей по клавишам ноутбуков. Это действует мне на нервы – и не мне одной: Флинт качает ногой, а Хадсон постукивает средним пальцем по большому.

Наконец, когда напряжение становится невыносимым, Флинт спрашивает чиновника, который занимается им:

– Что теперь?

Чиновник, не отрывая глаз от экрана своего ноутбука, говорит скрипучим голосом:

– Теперь мы выделим вам камеру.

– Вместе с Реми? – спрашивает Флинт.

Чиновники многозначительно переглядываются – и Хадсон определенно это замечает. Его взгляд становится настороженным, он вытягивает ноги перед собой и откидывается на спинку своего стула.

– Я тоже хочу к Реми. Это по мне.

Я недоуменно смотрю на Флинта, но он только пожимает плечами – что кажется мне странным, поскольку именно он заговорил об этом самом Реми, кем бы он ни был.

– О, и раз уж вы подыскиваете нам камеру, то мы надеялись получить комнату с видом на море, – шутит Хадсон. – Ведь Реми это нравится, не так ли?

– Лучше бы вам следить за языком, – шепчет чиновник, занимающийся мной, скребя ногтями по столу. – У Реми крутой нрав.

Брови Хадсона ползут вверх при подтверждении того, что Реми существует. Это явно грозный малый, раз чиновники считают, что им нужно предостеречь нас.

– Он ожидает ее, – слышится громовой голос из тени в глубине комнаты.

Я вздрагиваю еще до того, как его обладатель выходит на свет, потому что я не подозревала, что там кто-то есть. Однако когда он выступает, все внутри меня замирает. Потому что по сравнению с этой тварью все прочие здешние существа кажутся похожими на мягкие игрушки.

Это создание ужасает. И дело не только в странных ветвистых рогах на его голове, поскольку вообще-то я ничего не имею против лосей, а в том, что его лицо состоит из всевозможных острых углов, в которых нет определенного сходства ни с человеком, ни с лосем, его черты отдают демонизмом. Более того, его серая кожа просвечивает, вены и артерии на ней куда заметнее, чем у нормального человека – и даже чем у остальных существ в этой комнате. Заметив, что я смотрю на него, он изображает на лице подобие улыбки, обнажив двойные ряды острых как бритвы зубов.

Он делает еще пару шагов в мою сторону, я отрываю взгляд от него и перевожу на Хадсона, который, похоже, готов прыгнуть между мной и этим существом. И хотя я уверена в том, что Хадсон невероятно крут даже без своей магической силы, я также считаю, что этот малый мог бы с ним потягаться на равных.

Поэтому я заставляю себя приклеить к лицу фальшивую улыбку и одними губами произношу: «Я в порядке», – хотя это далеко не так. Хадсон смотрит на меня несколько секунд, но в конце концов откидывается на спинку своего стула и начинает снова постукивать средним пальцем по большому.

Несколько минут спустя они заканчивают нас оформлять. После этого они сканируют наши браслеты и еще раз проводят по нам сканером, чтобы удостовериться, что у нас не осталось личных вещей. После этого рогатый гигант проходит вперед и приказывает нам следовать за ним.

Он выводит нас за дверь и ведет обратно по полутемному коридору, пока мы не доходим до высокотехнологичной опускной решетки. Она похожа на опускные решетки старинных замков, но каждая металлическая полоска этой решетки снабжена датчиками движения и тепла. Она напоминает мне о Кэтмире, и я в очередной раз начинаю гадать, как себя чувствуют мои друзья. Я надеюсь, что дядя Финн не навлек на себя слишком уж большие неприятности, когда набросился на Нури и Сайруса. И я очень, очень надеюсь, что Джексон получил камень с руной моего отца и что у Мэйси и остальных сейчас не очень сносит крышу. Надеюсь, что мы сможем покончить с этим быстро. Потому что я не знаю, сколько времени осталось у Джексона.

– В какую камеру их определили? – спрашивает тюремщик, открывающий и закрывающий ворота. Он очень похож на того, который привел нас сюда, только один из его рогов наполовину обломан.

– К Реми, – отвечает тюремщик, сопровождающий нас.

Второй тюремщик кивает и набирает несколько цифр на электронном табло перед ним.

– Тогда им надо припарковаться в блоке A, камера 68, – говорит он, и тот, кто охраняет нас, кивает.

Я заинтригована идеей нашей парковки в камере, но об этом я побеспокоюсь как-нибудь потом. Сейчас передо мной стоит более насущный вопрос.

– Кто такой Реми? И откуда ты узнал, что надо о нем заговорить? – чуть слышно спрашиваю я Флинта, когда опускная решетка, громко лязгая, начинает подниматься.

– О нем мне шепнула моя мать перед тем, как Сайрус увел меня. Она сказала мне найти Реми. Не знаю почему.

– Пошли, – говорит тюремщик и тяжело топает по следующему коридору.

Мы следуем за ним, держась рядом, потому что чем дальше мы идем по этому коридору, тем он становится уже.

Мы останавливаемся перед еще одними воротами, и между двумя тюремщиками происходит почти такой же разговор, как и перед первой опускной решеткой. Но вместо того чтобы игнорировать нас, страж этих ворот смотрит на нас, поднимая опускную решетку.

– Будем надеяться, что он в добром расположении духа, – говорит он. – Реми не любит сюрпризов.

– Это точно, – соглашается тот тюремщик, который ведет нас в камеру. – Сколько надзирателей потребовалось, чтобы собрать куски последнего арестанта, который спрашивал о Реми?

– Четверо, – отвечает страж. – И им пришлось ходить туда несколько раз.

Внезапно мне начинает казаться, что лучше нам оказаться в камере без вида на море – и без Реми, – что бы там ни говорила Нури.

Но, когда я прихожу к этому выводу – надо полагать, вместе с Флинтом и Хадсоном, – страж ворот набирает несколько цифр на панели управления. Однако на этот раз вместо лязга решетки я слышу скрежет шестерней.

Когда раздается этот звук, оба тюремщика подходят немного ближе к воротам. Я хочу спросить, в чем дело, но тут пол превращается в скат, круто уходящий вниз.

– Какого черта? – пронзительно кричит Флинт, пытаясь ухватиться за что-то. Но уже поздно, мы скользим вниз, вниз, вниз… и оказываемся в гигантской наклонной трубе.

Я падаю в нее первой и пытаюсь схватиться за стенки, чтобы удержаться, но они совершенно гладкие, на них нет ни неровностей, ни ручек, ничего такого, за что можно бы было ухватиться. Возможно, это к лучшему, ведь я слышу, как следом за мной скользят Хадсон и Флинт, и мне совсем не хочется, чтобы они врезались в меня.

Проходит, наверное, минута, прежде чем я достигаю конца ската, после чего падаю футов пять и оказываюсь на металлическом полу.

На этот раз я приземляюсь на задницу – наверное, потому, что, приземлись я на ноги, было бы слишком много чести. Мне больно, и у меня нет времени – нужно поскорее убраться с дороги, чтобы в меня не врезался падающий Хадсон, который, разумеется, приземляется, как гимнаст на Олимпийских играх. Несколько секунд спустя то же самое проделывает Флинт.

Придурки.

– Как ты думаешь, где мы? – спрашивает Хадсон и протягивает мне руку, чтобы помочь встать на ноги. Я принимаю его помощь, поскольку теперь у меня болят и колени, и зад, а мы не пробыли в этом месте и двух часов.

– В камере шестьдесят восемь? – предполагаю я, оглядывая помещение, в котором почти так же темно, как и в коридоре. Однако здесь достаточно света, чтобы я могла разглядеть, что мы стоим в камере из совершенно гладкого отполированного металла. Он не новый – местами он немного изменил цвет, потерял блеск.

Я провожу ладонью по стене, но на ней нет ни выпуклостей, ни швов. Насколько я могу судить, все здесь сделано из одного куска металла – стены, потолок, пол. Я никогда не видела ничего подобного, и художница во мне испытывает невольный интерес, но мне также становится и страшно, ведь мы оказались в цельнометаллическом гробу. И это еще до того, как я слышу доносящийся словно из ниоткуда низкий ужасающий рык, и волосы у меня встают дыбом.

Глава 108. В камере с ведьмаком

Я оглядываюсь по сторонам, пытаясь понять, откуда доносится этот звук, но Хадсон и Флинт уже встали рядом, заслонив меня от того, что издавало рык, и лишив меня возможности что-либо увидеть. Рык слышится опять, еще громче. Может, этот Реми тираннозавр? Потому что я не могу представить себе, какое еще существо может издавать подобные звуки.

Я пытаюсь оттолкнуть Хадсона, но он не сдвигается ни на дюйм. А после моей второй попытки предостерегающе рычит сам. Непонятно, кому адресован этот рык – мне или тому грозному существу, которое теперь рычит на нас без перерыва.

До меня наконец доходит, что, наклонившись, я могу заглянуть за спины Хадсона и Флинта и увидеть то, что видят они – а именно пару светящихся красных глаз.

– Погоди, Колдер, не торопись, – говорит низкий грудной голос, чертовски сексуальный и приятный. – Разве ты не видишь, что у нас гости?

Похоже, Колдер этого не видит, поскольку он опять издает долгий рык.

– Кто ты? – спрашивает Хадсон.

– А тебе не кажется, что это я должен задать тебе этот вопрос? – следует непринужденный ответ. – Ведь это вы явились в мой дом без приглашения.

– Без приглашения? – переспрашиваю я. – Можно подумать, у нас был выбор.

– Конечно он у вас был, ma chere[7]. – Мужчина делает пару шагов к нам, и, хотя он еще не вышел из тени, теперь он стоит достаточно близко к свету, чтобы я могла смутно разглядеть косматые темные волосы, широкие плечи и волевой подбородок.

– Не совсем, – шепчу я. Ну хорошо, может, у нас и был выбор, но ему я этого не скажу. Во всяком случае, до тех пор, пока мы не поймем, какой ответ нужен существу, все еще рычащему в углу, чтобы оно не съело нас.

– Хмм. По моему опыту, «не совсем» – это примерно то же самое, что «да».

– Не совсем, – повторяю я, и на сей раз он смеется, но от этого смеха напряжение в камере только нарастает.

– А ты смелая, – говорит он, растягивая слова на новоорлеанский манер. Может, эта тюрьма находится в окрестностях Нового Орлеана? – Этого у тебя не отнять.

– А у тебя не все в порядке с головой, – парирую я. – Ты разрываешь на куски всех или только тех, кто не боится тебя?

Флинт издает какой-то сдавленный звук, Хадсон резко втягивает в себя воздух, но ни тот ни другой не пытается убедить меня замолчать. Однако оба напрягаются, готовясь к тому, что он может сделать. Но он не делает ничего, только качает головой, наконец-то выйдя из тени. И теперь, когда его можно рассмотреть как следует, я понимаю, что он совсем не такой, как я ожидала.

Во-первых, он молод – примерно моего возраста или на год младше. Правда, в мире сверхъестественных существ это еще ничего не значит, ведь Хадсону более двухсот лет, а выглядит он на девятнадцать. Но этот малый с его спутанными волосами и зелеными глазами не похож на вампира, как не похож и на того, у кого была долгая жизнь. Он огромный и очень мускулистый – росту в нем самое малое шесть футов четыре дюйма, и плечи у него почти так же широки, как дверь. Он явно составил бы достойную конкуренцию Флинту. И, в отличие от нас, он одет не в черную тюремную робу. Вместо нее на нем потертые джинсы с прорехами на коленях и белая футболка, подчеркивающая теплый тон его коричневатой кожи.

Я уже готова подумать, что этот парень не так уж плох – но тут наши взгляды встречаются, и по спине у меня бегут мурашки.

Быть может, в углу этой камеры притаился злобный зверь, которому не терпится порвать нас в клочья, но мне достаточно один раз посмотреть в глаза Реми, чтобы понять – настоящая опасность исходит от него.

Не знаю, что он совершил, чтобы его бросили в эту тюрьму, но одно мне ясно – он виновен. Он точно это совершил, и, вероятно, сделал это, улыбаясь.

– Хороший вопрос. А ты как думаешь? – спрашивает он, непринужденно подходя к нам с видом человека, который собрался на воскресный пикник на берегу Миссисипи.

Трудно сказать, являются ли его слова завуалированной угрозой, поскольку роняет он их небрежно, но, должно быть, Хадсон расценивает их именно так, поскольку рычит:

– Отойди от нее. – Голос его так грозен, что у меня волосы встают дыбом.

Реми же просто смотрит на него, приподняв темные брови.

– У тебя милый песик, дорогуша. Но лучше скажи ему не встревать… если ты хочешь, чтобы он убрался отсюда целым.

Хадсон выходит ему навстречу, что дает мне возможность, которую я искала. Юркнув между ним и Флинтом, я тоже выхожу вперед.

– Прекратите, – шиплю я. – Этим делу не поможешь.

– А что, разве делу помогает он? – спрашивает Хадсон, явно оскорбленный.

– Я еще не знаю, что делает он, но давайте хотя бы попытаемся это выяснить, прежде чем вы двое изобьете друг друга до полусмерти.

– Я не уверен, что дело закончится именно так, – говорит Реми. – Хотя я люблю, когда мне бросают вызов.

– Я с удовольствием покажу тебе, как закончится дело, – рычит Хадсон, ощерив клыки.

– Все, хватит, – рявкаю я. – Не могли бы вы все-таки удержать уровень своего тестостерона в таких рамках, чтобы не отравить им нас всех?

– Не хочу прерывать ваше состязание за место альфа-самца, – самым своим постным тоном говорит Флинт, – но мой уровень тестостерона вполне себе в рамках.

И тут Реми и Хадсон, только что рычавшие друг на друга, смотрят на Флинта с таким видом, будто он им помешал.

Я же готова его расцеловать. Это так похоже на него – этот очаровательный дракон смог придумать, как сбавить градус напряжения в то время, как мои собственные попытки, похоже, только увеличивали его.

Окинув Флинта беглым взглядом, Реми опять поворачивается ко мне.

– Ну и спутники у тебя, Грейс.

Все замирают.

– Откуда… откуда ты знаешь мое имя?

Но он только пристально смотрит мне в глаза, и я чувствую, как меня словно бьет током. Нет, это не тот жар, который пронзает меня, когда я бываю с Хадсоном – сексуальным влечением тут и не пахнет. И все же это сильно. Он как будто заглядывает внутрь меня, перебирает мои органы, сортирует мою кровь, клетки и молекулы, из которых я состою, чтобы определить, кто я на самом деле.

Это странное чувство, и, пока мы смотрим друг другу в глаза, оно нарастает. Затем его глаза становятся темными и какими-то вихревыми, похожими на небо во время грозы, и я чувствую, как сила, таящаяся в нем, тянет меня к нему. И я почти иду, но Хадсон обвивает рукой мою талию и притягивает меня к себе, так что его грудь прижимается к моей спине.

– Не смотри ему в глаза, – шепчет Хадсон, и хотя теперь у нас есть дела поважнее, когда его дыхание обдает мои ухо и шею, по моему телу пробегает дрожь.

Затем он смотрит на Реми и приказывает:

– Прекрати свои штучки, ведьмак. Или я заставлю тебя прекратить.

Глава 109. Как-то раз заходят в камеру соблазнитель, плохиш и пропащая душа…

Повисает напряженное молчание. Реми смотрит на нас так, будто мы мелкие букашки под микроскопом.

– Всему свое время, Грейс, – наконец отвечает он на мой вопрос о том, откуда он знает мое имя. Затем тихо щелкает языком. – Сделай милость, подойди сюда, ma chere, и расскажи мне немного о себе.

Я не могу понять, приглашение это или приказ. Собственно говоря, я вообще никак не могу понять, что собой представляет этот Реми. Да, он кажется холодным и пугающим, но ведь здесь же тюрьма. И как, черт возьми, он узнал мое имя? Быть может, это и есть самое страшное, но что-то внутри меня подсказывает мне, что бояться нечего. Что в нем есть что-то знакомое. И что он мне не угрожает.

Это совершенно непонятно.

Все в нем отпугивает – кроме его взгляда. Он слишком уж настороженный. Слишком осторожный. Слишком уж… хочет внимания.

И тут меня осеняет. Я понимаю, почему он кажется мне знакомым.

Он не первый парень в моей жизни, который притворяется психопатом, чтобы никто не пригляделся к нему и не увидел его мук… Именно с таким парнем я сейчас сопряжена.

И я не могу сдержаться и разражаюсь смехом. Ох уж эти мужчины. Порой они так незатейливы.

– Может, ты сам подойдешь и расскажешь мне немного о себе? – парирую я. – Начни с того, как тебе удалось снять свой браслет. – Я многозначительно смотрю на его голое запястье.

Мгновение поколебавшись, он говорит мне:

– Ты мне нравишься. – И тут я вижу, что в глазах его пляшут веселые огоньки. Весь наш разговор был для него шуткой.

– Да уж, это очевидно, – бормочет Хадсон, но Реми не удостаивает его вниманием.

Вместо этого он вслед за мной смотрит на свое запястье, на котором нет браслета, и поначалу кажется, что он ответит. Но потом он пожимает плечами и говорит:

– Думаю, я просто особенный.

– Особенный? Да ну? – насмешливо бросает Хадсон и обхватывает меня еще крепче. – А может, самовлюбленный? Впрочем, одно другому не мешает, не так ли?

Реми так удивлен – и недоволен – этой колкостью, что я не могу не захихикать. И не я одна, зверь в темном углу тоже смеется – и его заливистый смех наполняет всю камеру весельем. Реми вмиг тоже заливается смехом.

– Черт возьми, Колдер. Зачем тебе понадобилось портить потеху? Все, хватит, хорош прятаться в тени.

– Я все гадала, когда ты наконец дашь мне повеселиться, – отвечает приятный женский голос, и Хадсон, Флинт и я изумленно переглядываемся.

Потому что как, черт возьми, женщина могла издавать тот рык, который мы слышали? Это остается непонятным, пока Колдер не выходит из тени и не оказывается, что эта девушка так же высока, как Флинт, а ее бицепсы так же огромны, как у Реми. На вид ей лет семнадцать. А еще она красавица – это несомненно. Длинные рыжие волосы, большие карие глаза, груди, по сравнению с которыми даже мои кажутся маленькими, и заразительная улыбка, которая освещает всю камеру, как и ее смех.

Я хочу подойти к ней и пожать ее руку, но Хадсон бормочет:

– О боже, – и еще теснее прижимает меня к себе.

Между тем Флинт нюхает воздух, и у него округляются глаза.

– Ничего себе. Это вроде бы мантикора?

– Точно, – отвечает Колдер. – Но к твоему сведению, я предпочитаю, чтобы мужчины говорили со мной, а не обо мне.

– А, ну да. Извини. – Щеки Флинта заливает густой румянец.

Что до меня, то я отнюдь не пытаюсь быть невежливой, ведь эта девушка явно способна разорвать нас всех на куски голыми руками – просто я не могу взять в толк, в чем тут дело.

– Извини, – говорю я. – Я только недавно вошла в мир сверхъестественных существ. Что такое мантикора?

Реми опять смеется, а Колдер гордо вскидывает голову, тряхнув рыжими волосами, и объявляет:

– Мантикоры – это самые свирепые и прекрасные существа на земле.

Это мало что объясняет, и все же это чертовски хорошее описание. Глядя на нее, я не могу не думать, что ей оно подходит как нельзя лучше.

Глава 110. В Новом Орлеане

– Мантикоры – частично люди, частично львы с орлиными крыльями и скорпионьими хвостами, – тихо объясняет мне Хадсон.

– Как круто! – восклицаю я.

– Знаю. – Колдер широко улыбается и делает вид, будто полирует свои ногти о ткань. – Мы самые лучшие.

– И определенно самые скромные, – сухо вставляет Хадсон.

Флинт издает такой звук, будто он поперхнулся, но Колдер только небрежно машет рукой.

– Ничего, пусть говорит. Я не из тех, кто прячет свой светильник под спудом.

Это отличный ответ – во всяком случае, когда он исходит от этого великолепного существа. Наверное, поэтому я и прыскаю со смеху, когда Реми встречается со мной взглядом. Он тоже смеется, Колдер же только распушает свои волосы и встряхивает ими.

– Почему бы вам не присесть на пол? – предлагает Реми. – Устраивайтесь поудобнее и расскажите мне, что заставило вас попроситься ко мне.

– Ты хочешь сказать – устраивайтесь понеудобнее, не так ли? – спрашивает Флинт, глядя на исцарапанный и покрытый вмятинами пол. Я приглядываюсь и вижу, что среди этих царапин есть… следы когтей? От этой мысли у меня падает сердце.

Что же тут происходит, если кто-то вот так дерет здешний пол? И как нам не допустить, чтобы это произошло и с нами?

Реми усмехается.

– Удобства – это относительное понятие, когда ты приговорен пожизненно. Но, думаю, скоро вы и сами это поймете.

– Вообще-то мы надеялись, что ты сам ответишь на свой вопрос, – говорю я ему. – Мать Флинта – королева драконов, и это она сказала нам найти тебя. Нам надо отыскать в этой тюрьме еще кое-кого, а затем сбежать, желательно быстро.

– В самом деле? – Реми поднимает брови. – Вы собираетесь сбежать отсюда вчетвером и воображаете, что это будет легко? – Он щелкает пальцами, и с их кончиков сыплются искры. Они висят в воздухе несколько секунд, затем гаснут.

– Да, собираемся, – подтверждает Флинт.

– А вам известно, что в этой тюрьме действует проклятие, которое невозможно преодолеть?

– Да, известно, – отвечаю я.

– И что же? Вы думаете, что сможете его преодолеть?

– Непременно. Мы непременно его преодолеем, – говорит Хадсон, и в его голосе звучит такая же надменность, как и в голосе Колдер. И такая же уверенность в собственных силах.

Его голубые глаза сияют, когда он с вызовом смотрит на Реми, темные волосы падают на лоб после того, как ветер и огонь уничтожили его прическу. К тому же тюремная роба, выглядящая на мне так нелепо, на нем смотрится чертовски хорошо, особенно с расстегнутым воротом, открывающим горло, которое так и хочется целовать.

Я понимаю, что мы находимся в тюрьме, как и то, что дело плохо, очень плохо.

Я также знаю, что если мы отыщем кузнеца, то используем его, чтобы добыть Корону, разгромить Сайруса и разорвать узы нашего сопряжения, чтобы спасти душу Джексона.

Но сейчас, когда моя пара обнимает меня и готовится иметь дело с ведьмаком и мантикорой, трудно все это помнить. Если честно, трудно помнить хоть что-то помимо этого. По какой-то непонятной причине вселенная сопрягла меня с этим шикарным, сексуальным, блестящим парнем и сделала его моим. Моим.

Я пытаюсь не привлекать к себе внимания, но, видимо, мои чувства написаны у меня на лице, потому что Хадсон то и дело бросает на меня странные взгляды. А когда наши взгляды встречаются на секунду или две, он неловко ерзает.

Это только из-за того, что мы рядом, говорю я себе. Это просто биология. Но когда Хадсон насмешливо приподнимает бровь в ответ на уверения Реми, что из этой тюрьмы нельзя убежать, Флинт тоже начинает неловко ерзать.

– Тогда как же мы сможем выбраться отсюда? – спрашивает он. – Потому что нам необходимо это сделать.

Не знаю, верит нам Реми или же просто подыгрывает, но, вглядевшись в наши лица, он говорит:

– С помощью бартера, как же еще?

– В каком смысле? – спрашиваю я. – Ты думаешь, что мы могли бы купить себе путь на волю?

– Ma chere. – Он смотрит на меня с таким видом, будто разочарован во мне. – Неужели ты еще не поняла, что за правильную цену можно купить что угодно?

– Да, назови свою цену, – говорит Хадсон. – Мы заплатим.

– Ну-ну. Как ты крут, – отзывается Колдер, и я не могу сказать, говорит она с одобрением или с насмешкой. Пока ее взгляд не скользит по Хадсону… и она не облизывает губы.

Что просто… фантастика. Похоже, мы должны отдать нашу судьбу в руки извращенки-амазонки и ведьмака, чертовски похожего на афериста. Как же нам повезло.

– Не все так просто, – говорит Реми, и я клянусь, что его новоорлеанский акцент стал еще более заметным.

– О чем ты? – отзывается Хадсон.

– О том, что вам нужно притормозить. Приближение к той точке, в которой вы, возможно, смогли бы выбраться отсюда, – это не момент, а процесс, и как бы вы ни торопились, у вас все равно не получится быстрей.

– Это понятно, – соглашается Хадсон. – Но нельзя ли как-то ускорить дело?

Реми качает головой, но жалеет Хадсона.

– Ты в Новом Орлеане, малыш. Здесь так дела не делаются.

Значит, эта тюрьма для сверхъестественных существ находится в Новом Орлеане. Все понятно.

– А как они делаются? – Хадсон смотрит на Реми, словно гадая, насколько большое ведро понадобилось бы для этого ведьмака, если бы он решил обойтись с ним в стиле Кровопускательницы.

– Мало-помалу. Как и все лучшее в этой жизни, – отвечает он и подмигивает мне. – Не зря Новый Орлеан прозвали Большой простотой.

Флинт хохочет – но поспешно превращает свой смех в кашель, когда Хадсон смотрит на него, прищурив глаза.

– Извини, – бормочет он.

Хадсон вздыхает и трет глаза, как будто у него раскалывается голова… что понятно. Иметь дело с Реми… нелегко.

– Так что нам нужно знать? – спрашиваю я, рассчитывая дать ему возможность перестроиться.

– Я ждал этого момента с дня моего рождения, – отвечает Реми. – Что вам нужно делать первым делом? А вот что. Послушайте меня.

– Ты помнишь день своего рождения? – спрашиваю я, хотя понимаю, что это самый глупый из возможных вопросов. Но именно он приходит мне на ум, отчасти потому, что он кажется таким нелепым, а отчасти, я думаю, потому, что мир сверхъестественных существ настолько странный, что такое действительно возможно, особенно если учесть, что в настоящее время я сижу здесь в компании дракона, вампира, ведьмака и мантикоры. Так что возможно все.

Реми отвечает не сразу, и через несколько секунд я начинаю думать, что он вообще не ответит. Но затем он говорит:

– Когда ты рождаешься в тюрьме, этого нельзя не запомнить.

– Ты родился здесь? – спрашивает Флинт. – Это…

– Это то, что есть, – договаривает Реми, бросив на него предостерегающий взгляд. Ясно, что он не хочет нашего сочувствия, но, думаю, это невозможно, ведь от жалости к нему у меня разрывается сердце.

Но я все равно прочищаю горло в попытке говорить нормально, а не сдавленно.

– Значит, ты никогда не выходил за пределы этих стен?

– Это не так уж и плохо. – Он пожимает плечами. – Если понимать, как работает эта тюрьма, то жить можно. Я тут ни в чем не нуждаюсь.

Кроме свободы. И свежего воздуха. И возможности решать, что делать со своей жизнью.

Он прав. Это не плохо. Это чудовищно. Особенно когда я думаю о том, что он ничего не делал, чтобы попасть сюда. Он провел всю свою жизнь взаперти в этой тюрьме просто-напросто потому, что он тут родился.

Вообще-то это даже хуже, чем чудовищно.

– Я… – Я осекаюсь, не зная, что сказать.

Но Реми только качает головой.

– Пожалуйста, не говори мне, что тебе жаль.

– Как же может быть иначе?

– Тебе не должно быть жаль. Только не тебе.

Я не понимаю.

– Это почему?

– Потому, ma chere, что ты – то единственное, ради чего я живу последние пару лет. И если ты скажешь, что жалеешь об этом, это просто разобьет мне сердце.

Глава 111. Мне никогда не хотелось быть твоим спасителем… Но кто-то должен им стать

– Что ты имеешь в виду? – Голос Хадсона режет, как битое стекло.

– Я имею в виду, что жду ее уже давно. – Реми улыбается мне. – На какое-то время ты исчезла, но вернулась несколько недель назад. И должен сказать, что я благодарен за то, что ты вернулась на путь беспутства и разгула, что и привело тебя в это замечательное заведение.

– Какое беспутство? Какой такой разгул? – удивляюсь я. – Ничего такого не было.

Он неопределенно хмыкает.

– Мне трудно в это поверить, Грейс. Я много лет видел тебя в своих снах, и я точно знаю – ты горячая штучка.

– Что ты сказал? – резко спрашивает Хадсон.

– В твоих снах? – недоумеваю я. – Ты хочешь сказать, что твои сны…

– Сбываются? Да. Моя мать была ведьмой, но не очень сильной – даже до того, как на нее нацепили браслет. Она умерла, когда мне было пять лет. Что касается моего отца… я ничего о нем не знаю, потому что она не сказала мне о нем ни слова, но от него мне достался один небольшой дар. Я могу видеть будущее. И я узрел, что именно благодаря тебе я выберусь из этой чертовой тюрьмы.

Он широко улыбается.

– И, как я и сказал, Грейс, я уже давно знал, что ты явишься сюда. Я просто рад, что ты наконец здесь. – Он гладит меня по колену, и Хадсон бросает на него убийственный взгляд.

Но я понимаю. Я не могу себе представить, как можно всю жизнь видеть в снах кого-то, кто, как тебе кажется, освободит тебя – и все это только затем, чтобы она вдруг исчезла, когда час почти настал.

Я знаю, когда я исчезала из его снов – и вижу, что это понимает и Хадсон. Наверняка речь идет о том времени, когда я была сопряжена с Джексоном. Когда я была с ним, это, видимо, увело меня с дороги, на которой я должна была последовать за Хадсоном в тюрьму.

Я искоса смотрю на него, и вид у него подавленный. Я знаю, он винит себя, думает, будто это он виноват в том, что я оказалась здесь. Но если Реми видел меня в своих снах всю жизнь, то не значит ли это, что наше с Хадсоном сопряжение было предначертано?

Эта мысль надрывает мне сердце куда больше, чем заключение в этой тюрьме. Потому что Хадсон – это та пара, которую дала мне вселенная, а я – та пара, которую вселенная дала ему. Но мы не можем быть вместе… Ведь тогда мы потеряем Джексона. А я знаю, что ни он, ни я не сможем простить себя, если это произойдет.

Но я все равно сжимаю руку Хадсона. Потому что что бы между нами ни произошло – независимо от того, добудем ли мы Корону и разорвем ли узы нашего сопряжения, – я никогда не забуду, что Хадсон любит меня такой, какая я есть.

Реми внимательно смотрит на нас, и я вижу в его глазах нечто такое, отчего сочувствую ему еще больше. Но едва он замечает, что я гляжу на него, это нечто исчезает и уступает место все той же прежней хитрозадой ухмылке.

– Но должен сказать тебе одну вещь, Грейс. Ты не очень-то преуспела со своим сопряжением.

– Да ну? – спрашиваю я и крепко сжимаю руку Хадсона, видя, что он обнажил клыки.

– Да. – Реми окидывает Хадсона самодовольным взглядом. – Ты вполне могла бы подцепить кого-нибудь повеселее.

– Ты хочешь сказать, кого-то вроде тебя? – сухо спрашиваю я.

– Меня? Я польщен. – Он изображает на лице шок. – Но раз уж ты спрашиваешь, то у меня имеется вакансия.

– Я невидим? – спрашивает Хадсон. – Для парня, который желает получить нашу помощь, ты слишком уж дерзкий.

Реми смотрит ему в глаза.

– Я живу в этой жопе всю свою жизнь. И дерзость – это единственное, что у меня есть.

– Возможно, это потому, что ты ушлепок, с которым никто не хочет иметь дела, – парирует Хадсон.

– Эй, полегче! – Колдер перестает заплетать косу и сердито смотрит на Хадсона. – Это грубо. Ты должен извиниться. – Она взбивает свою челку. – Я хочу иметь с ним дело.

Хадсон в замешательстве смотрит на нее, и я лишь с огромным трудом удерживаюсь от смеха. Потому что моя пара совмещает в себе много качеств. Он умен, остроумен, склонен к самоиронии и чертовски сексуален. Но еще он привык в любой ситуации быть примадонной. Однако теперь он столкнулся с Реми, который использует свою привлекательность как оружие, и с Колдер, которая настолько зациклена на себе, что сарказм Хадсона не действует на нее от слова «совсем».

Если честно, мне странно, что он до сих пор не начал рвать на себе волосы. Правда, тогда у него образовалась бы неприглядная плешь…

– Над чем ты смеешься? – тихо спрашивает Хадсон.

– Не понимаю, о чем ты. – Я смотрю на него с непроницаемым выражением лица. – Ничего я не смеюсь.

Он закатывает глаза.

– Смеешься, только про себя. Я это чувствую.

– Извини, я просто… – Я понижаю голос до шепота. – Представила тебя себе с плешью.

Он смотрит на меня с таким обиженным видом, что и Флинт, и Реми разражаются смехом. Колдер же и ухом не ведет.

– У вампиров не выпадают волосы, – шипит он.

– Поэтому-то эта мысль и показалась мне такой смешной. – Я широко раскрываю глаза, пытаясь напустить на себя невинный вид. Но поскольку Хадсон так долго прожил в моей голове, он не ведется на это.

– Не могла бы ты собраться? – спрашивает он. – Чем скорее мы сможем разобраться во всем этом дерьме, тем лучше. Нам надо вырваться отсюда. – Он опять поворачивается к Реми: – Как, по-твоему, насколько быстро мы сможем это сделать?

– Это зависит от вас троих. Я хочу выбраться из этой жопы еще больше, чем вы, но систему не обманешь.

– Мы знаем, что здешнее проклятие считается непреодолимым, – говорит Флинт. – Но должна же быть какая-то лазейка, не так ли?

– Никакой лазейки нет, – отвечает Реми. – Но цветы могут…

– Погоди. – Хадсон подозрительно щурит глаза. – Ты знаешь про цветы?

Реми вздыхает.

– Я же вижу будущее. Какая часть из этого тебе непонятна?

– Та, в которой ты ушлепок. Хотя погоди, ведь эта часть включает в себя не только будущее, но и настоящее. Пардон.

У них такой вид, будто они вот-вот схлестнутся опять, но у меня нет на это сил. К тому же перед нами стоит и более серьезная проблема.

– Да, у меня есть цветы, но я понятия не имею, как их использовать.

Глава 112. Ведьмаки говорят все как есть

– Это знаю я, – говорит Хадсон.

– Что? Как ты смог это узнать? И когда? – спрашиваю я. – Мне казалось, ты вообще не верил в то, что от этих цветов будет толк!

– Я без понятия, будет от них толк или нет, – отвечает он. – Но я видел, как работают подобные чары. Ты должна будешь просто прижать пальцы к своей татуировке, как будто ты срываешь эти цветы, и они окажутся у тебя в руках. Это чары острой нужды.

– Уж скорее не нужды, а отчаяния. – Флинт фыркает. И он прав. Однако…

– Ты просто гений, – говорю я Хадсону. И к черту нашу аудиторию и тот факт, что все это похоже на мыльную оперу. Я подаюсь к нему и быстро, но крепко целую его в губы.

Брови Хадсона взлетают вверх, но он явно не имеет ничего против.

– Вообще-то цветков три, – бормочет он, не отстраняясь от моих губ. – Это на тот случай, если ты захочешь выразить мне свою признательность за каждый цветок.

Я смеюсь, но награждаю его еще двумя быстрыми поцелуями, потому что мне они нужны не меньше, чем ему.

– Это великолепно, – говорю я, усевшись на пол. – Ведь последние несколько часов я только и делала, что беспокоилась, что мы не сможем их получить.

– Э-э, Грейс? – перебивает меня Флинт. – Извини за ложку дегтя, но перед нами по-прежнему стоит проблема.

– Какая? – спрашиваю я.

– Цветков три, а если считать кузнеца, нас четверо…

– Пятеро, – поправляет Реми.

– Э-э, шестеро, – сладким голосом напоминает Колдер.

– Ну хорошо, – говорит Флинт. – Считая кузнеца, у нас есть шесть человек, которым надо освободиться из этой тюрьмы, и только три цветка, чтобы сделать это. Как вы думаете, мы можем использовать по половинке цветка на каждого?

– Тогда мы будем выглядеть не мертвыми, а всего лишь полумертвыми, – замечает Реми, и в голосе его слышится скептицизм. – И отправимся в лазарет к Бьянке, а этого никто не хочет, уж вы мне поверьте. К тому же эти цветки такие маленькие. – Он смотрит на мою татуировку с сомнением. – А если речь идет о том кузнеце, о котором думаю я, то он огромный детина. Половинка такого цветка может обездвижить его правую руку, но этим дело и ограничится.

– Ты говоришь о Вендере Браке, том кузнеце, который изготавливает магические браслеты? – уточняю я, потому что нам было бы совсем не с руки освобождать какого-то другого кузнеца.

Реми кивает.

– Ага. О нем.

– Тогда мы вернулись к исходной точке, – говорю я. – И у нас по-прежнему ничего нет.

– Так уж и ничего, – возражает Хадсон. – Ты и Флинт можете разыскать кузнеца и выбраться отсюда втроем.

– Меня не устраивает такой расклад, – не соглашаюсь я.

– Меня тоже, – вставляет Колдер. – И вообще, что в ней особенного?

Хадсон поднимает бровь.

– Ведь это она принесла с собой цветы, разве не так?

– Да, но мы ждали девушку с цветами целую вечность. По-моему, будет несправедливо, если мы даже не сможем претендовать на то, чтобы выбраться отсюда вместе с ней – тем более что мы все знаем: лучше всего эти цветы будут выглядеть на мне.

– Не все ли равно, на ком они будут выглядеть лучше всего? – спрашивает Флинт. – Мы же собираемся их съесть.

Она взбивает свои волосы и пожимает плечами.

– Я только хочу сказать, что эстетическая сторона важна. А с этой точки зрения лучшая здесь я, это очевидно.

Флинт смотрит на нее, как будто не может поверить, что она настоящая. Затем мотает головой, словно для того, чтобы прояснить ее, и говорит:

– Оставим эстетизм в стороне. Как насчет того, чтобы составить такой план, который будет включать освобождение нас всех? Какой нам толк от всего нашего великолепия, если мы не можем придумать такой план?

– О-о-о, какой ты милый, – воркует Колдер, затем громким шепотом сообщает Реми: – Флинт назвал меня великолепной.

Флинт, Хадсон и я обмениваемся взглядами, словно спрашивая друг друга, настоящая ли она, но Реми только кивает, как будто ее слова – самое логичное высказывание на свете. Затем поворачивается к нам.

– Знаете, вы можете выбираться отсюда как хотите, хоть на единороге с радужным хвостом. Но я получу от Грейс цветок. Я видел это тысячу раз. Только так я смогу выбраться из этой тюрьмы.

– Единороги не любят мантикор, – буднично сообщает Колдер. – Возможно, это потому, что у нас более крутые хвосты. К тому же ты ведь не оставил бы меня здесь, так что один из этих цветков должен по праву принадлежать мне. – Она пожимает плечами, будто говоря: «Это же логично».

Выходит, мы уже лишились двух цветков из трех, а нам пока не удалось даже отыскать кузнеца? Что-то тут не так, и, похоже, Хадсон думает так же, потому что он задает вопрос, который вертится у меня на языке с тех самых пор, как я оказалась в этой камере.

– А откуда вы знаете друг друга?

Понятно, что дело тут не только в том, что Реми и Колдер сидят в одной тюрьме. В их дружбе есть что-то странное – они явно любят друг друга, но в их чувстве нет ни капли сексуальности. Скорее они ведут себя друг с другом как брат и сестра. А если так, то как далеко готов зайти Реми, чтобы вытащить отсюда Колдер? Готов ли он ради нее попытаться украсть у нас ядовитый цветок?

– Мы с Колдер дружим уже давно. – Реми улыбается ей. – Я видел, как она умрет – и это произойдет не в этой дыре. Что же до обстоятельств нашего знакомства… Это ее история, а не моя.

– Некоторые истории не предназначены для того, чтобы рассказывать их другим. – Она чуть заметно пожимает плечами. – Потому что тогда из них уходит магия.

Все это только путает нас, и я поворачиваюсь к Реми, поскольку мне становится ясно, что надо расставить точки над «i».

– Никто не получит цветок, если у нас не будет другого способа выбраться отсюда – вместе с кузнецом.

Колдер склоняет голову набок и оценивающе разглядывает меня.

– Думаю, она мне нравится, Реми.

Реми только улыбается.

– Я уверен, что нам удастся придумать, как вытащить вас отсюда. При условии, что вам повезет, что вы сумеете выжить тут достаточно долго и будете делать то, что я говорю. – Его улыбка превращается в гримасу. – Что до кузнеца, то это отдельная песня, он тут на особом положении, и к тому же он слишком большой, чтобы спрятать его, если мы хотим взять его с собой.

Видимо, ему в голову приходит какая-то мысль, поскольку он, подозрительно щурясь, смотрит на каждого из нас, после чего спрашивает:

– А что такого вы сделали, чтобы оказаться в этой тюрьме?

– У меня произошла размолвка с отцом. – Хадсон говорит это небрежно, будто это сущие пустяки. Но во взгляде его читается настороженность, как будто он ожидает в ответ удара.

– Ты попал сюда из-за размолвки? – В тоне Колдер звучит скептицизм. – Что же ты сделал? Превратил его в танцующего цыпленка?

– Я обратил его кости в прах. – Он произносит это безэмоционально, но в его голосе слышится вызов.

– В прах? – переспрашивает Колдер. – Как в «прах к праху»? Жестоко. – Но, судя по всему, ее это не смущает.

– Он не умер, если ты об этом, – отвечает Хадсон с каменным выражением лица. – Я всего-навсего обратил его кости в прах.

В глазах Колдер зажигается алчный блеск, когда она оглядывает его с головы до ног.

– Мы с тобой станем очень хорошими друзьями.

Мне кажется, что это было бы неплохо – но тут она опять облизывает губы и многозначительно шевелит бровями.

Хадсон придвигается немного ближе ко мне, и не могу сказать, что я его виню. Поэтому я обвиваю рукой его плечи и говорю:

– Он мой. – Это просто по существу и не оставляет места для недомолвок.

Разумеется, это заставляет Хадсона податься ко мне с глупейшей улыбкой. Что тут скажешь? Таковы уж мужчины.

Колдер с невинным видом хлопает ресницами, затем поворачивается к Флинту.

– А как насчет тебя, здоровяк?

Флинт со смущенным видом кивает в мою сторону и признается:

– Я пытался убить Грейс.

– Всего лишь пытался? – На лице Колдер отражается легкое разочарование, но она тут же приободряется и радостно визжит: – Знаешь что? Когда ты попытаешься убить ее в следующий раз, я подскажу тебе, что делать. У меня это хорошо получается. Тогда я заберу себе Хадсона, и мы трое станем лучшими друзьями.

– А меня ты уже сбросила со счетов? – спрашивает Реми, и я закатываю глаза.

– Вы вообще хотите знать, почему я здесь? Потому что я его пара.

– Ну так неинтересно. – Колдер и бровью не ведет. – Ясное дело, поэтому этот здоровяк и прикончит тебя, глупышка. И тогда все сложится как надо.

Реми смеется и подмигивает мне.

– Не обращай на нее внимания, ma chere. Она просто пытается понять, из какого ты сделана теста, но, в сущности, она безобидна.

Я хочу ответить, что я сделана из камня, из крутейшего камня, но тут вспоминаю, что тюрьма лишила меня моей горгульи, и мои плечи опускаются. Из чего я сделана, если у меня нет моей горгульи? Честно говоря, я просто не знаю.

– Вы не против, если я поинтересуюсь, на кой ляд вам сдался этот кузнец? – спрашивает Реми. – Как я уже говорил, он тут на особом положении, так что вытащить отсюда еще и его будет очень нелегко.

Мы отвечаем не сразу. Флинт, Хадсон и я молчим и переглядываемся, не зная, что можно сказать нашим товарищам по камере, а что нельзя. Что, если Реми воспользуется тем, что мы ему сообщим, чтобы смыться?

Судя по всему, он совершенно убежден, что выберется отсюда благодаря цветку. К тому же ему неизвестна настоящая причина нашего появления в этой тюрьме, так что ему нет резона лгать. И Нури ясно сказала Флинту найти Реми. Что же она знала о нем такого, что может нам помочь?

Мне очень и очень не по себе, когда я пытаюсь понять, что нам делать дальше, но одно мне известно наверняка… Нам необходимо кому-то доверять, если мы рассчитываем выбраться отсюда живыми. А поскольку единственным кандидатом на наше доверие является Реми, выбор очевиден.

Я делаю глубокий вдох и молю бога о том, чтобы я оказалась права.

– Кузнец нужен нам для того, чтобы победить Сайруса.

Реми и Колдер вскидывают брови так быстро, что это выглядит почти комично. Почти. Ну, знаете, если бы мы не сидели на полу в тюремной камере, пытаясь придумать план побега.

– Давайте внесем ясность, – растягивая слова на новоорлеанский манер, говорит Реми. – Вы трое что же, пытаетесь найти способ победить короля вампиров… сидя в тюрьме?

Хадсон пожимает плечами.

– Ему не очень-то понравилось, когда я сокрушил его кости, обратив их в прах.

Реми поднимает брови еще выше.

– Твой отец – король вампиров?

– А что? – насмешливо спрашивает Хадсон. – Ты этого не видел?

Реми качает головой.

– Совсем.

– О, я обеими руками «за», – говорит Колдер, просияв. – На тысячу процентов. Я готова его держать, пока ты, красавчик, будешь выковыривать из него кишки.

Флинт фыркает, и Хадсон сердито смотрит на него. А я улыбаюсь до ушей. Потому что, пока Колдер кокетничала с Хадсоном, глаза ее не горели так ярко, как теперь, при мысли о том, чтобы прикончить Сайруса. Вот он, настоящий интерес.

– А что Сайрус сделал тебе? – спрашивает ее Флинт, и я замечаю, что взгляд Реми становится мягче.

– О, мне ничего, – отвечает она и кивком показывает на Реми. – Но именно из-за Сайруса мой Реми сидит в этой тюрьме всю свою жизнь. Это неправильно.

Реми наклоняет голову.

– Для мантикоры семья – это все. – Это звучит как предостережение.

– А я и не знала, что вы приходитесь друг другу родней, – с удивлением замечаю я.

– Семья – это не обязательно кровные узы, – отвечает Колдер, как будто это самая очевидная вещь на свете.

Я думаю о Зевьере, о Флинте, об Иден, Джексоне и Хадсоне, о Мекае и Луке, и я полностью с ней согласна.

– Знаешь что, Колдер? Думаю, ты мне тоже нравишься. Так сильно, что я даже позволю тебе пофлиртовать с моей парой.

– Погоди, что? – шепчет Хадсон, бросив на меня отчаянный взгляд.

Но теперь я широко улыбаюсь, как и Колдер.

– Но никаких прикосновений.

– Ага, я так и знала, что мы станем подругами. Реми, ну разве я только что не говорила об этом?

– Значит, вы поможете нам? – спрашиваю я Реми.

– Чтобы заставить Сайруса заплатить за то, что он сделал с моей матерью? О, ma chere, тебе нет нужды просить меня об этом, – говорит он, затем добавляет: – Но взамен я возьму один из этих цветков.

Глава 113. Давай, детка, надень на меня наручники еще разок

– Давай предположим, что мы согласны на твои условия, – начинает Хадсон. – А в чем состоит твоя вторая идея относительно того, как можно выбраться отсюда без цветов? И, что важнее, почему ты не испробовал ее, чтобы вытащить отсюда себя и Колдер?

Реми пожимает плечами.

– Провидение работает совсем не так, как ты думаешь. Будущее постоянно меняется. Если я вижу какую-то его версию, это вовсе не значит, что все обязательно будет именно так, а не иначе. Взять хотя бы Грейс – я увидел, как она дает мне цветок, а потом она исчезла из моих снов и не приходила несколько недель.

Я не понимаю, к чему он клонит.

– И что с того?

– Я знал, что выйду отсюда с помощью цветка. И примерно знал, когда отсюда выберется Колдер. Так у нас хотя бы есть надежда. Если мы пойдем на риск и попытаемся сбежать другим путем, это может закончиться неудачей и изменить будущее – а значит, мы, возможно, никогда не выберемся из этой тюрьмы. – Должно быть, он видит, что я по-прежнему ничего не понимаю, потому что смотрит мне в глаза и говорит: – Как, по-твоему, ma chere, какая из двух ставок вернее? Та, при которой ты точно сможешь когда-нибудь выбраться из этой жопы, даже если для этого тебе придется ждать годы, или же шанс обрести свободу немедля, который, однако, может закончиться провалом, и тогда тебе уже точно никогда не выйти на волю? Лично я решил поставить на верняк.

Я думаю над его словами. Как бы на его месте поступила я сама? Если честно, не знаю. Я не могу представить себе, что просидела бы в этой тюрьме хотя бы один лишний день, если у меня был хоть какой-то шанс выбраться на свободу – но ведь я не провела здесь семнадцать лет. Пока. А если бы провела, возможно, мне тоже захотелось бы поставить на верняк.

– Но ты думаешь, что способ сбежать есть? – спрашивает Флинт.

Реми кивает.

– Как я и говорил, для этого нам понадобится чертовское везение и куча денег… и это если мы переживем ходку. Но шанс есть. Такое уже случалось.

Услышав это, мы все навостряем уши. Мы знали только о драконе, который смог выбраться из этой тюрьмы – и который заключил сделку с Каргой в обмен на цветок. Выходит, был и другой путь, для которого не требовалось заключать дьявольский пакт с ведьмой и ее печью для пиццы? И мы узнаём об этом только сейчас? Класс, просто класс.

– Ну хорошо, так в чем состоит этот план? – спрашиваю я.

Но прежде чем они успевают что-то сказать, слышится скребущий звук, доносящийся с противоположного конца камеры.

– Что это? – спрашиваю я, видя, что Хадсон двигается и опять заслоняет меня собой.

– Ужин, – отвечает Колдер, и хотя тон у нее не то чтобы радостный, его нельзя назвать и огорченным. А это уже кое-что, тем более что мой живот решил дать мне знать, что прошло уже много часов с тех пор, как я что-то ела.

– Нас кормят через дыру в полу? – В голосе Флинта звучит ужас.

– Этот люк в полу представляет собой единственный путь в камеру и из камеры, – поясняет Реми. – Здесь нет ни двери, ни окна, ничего. Есть только наклонный ствол, по которому ты скатилась сюда, и эта дверца, для разблокировки которой тюремщикам приходится нас перемещать.

– Перемещать? – переспрашивает Флинт. – Что ты имеешь в виду?

– Подожди, и увидишь, – ответствует Реми.

Его будничный тон должен бы успокоить меня, но вместо этого он только больше выбивает меня из колеи. До сих пор мне удавалось держать панику в узде, но при мысли о том, что отсюда нет никакого выхода, кроме дверцы в полу… мне хочется вырваться отсюда прямо сейчас.

Как такое может быть? Разве это место не должно соблюдать требования пожарной инспекции?

Колдер подходит к открывшейся дыре в полу и достает из нее трехъярусный поднос.

– Вы прибыли в хороший день, – говорит она нам. – Сегодня на ужин курица и картофельное пюре.

Это взрывает мне мозг. Не знаю, чем я рассчитывала питаться в этой самой дьявольской тюрьме из всех, которые когда-либо знала земля, но я определенно не ожидала получить здесь любимое блюдо моей мамы.

Когда Колдер вручает накрытые крышками подносы Флинту и мне – и сосуд с кровью Хадсону, – мы опять усаживаемся на полу и начинаем есть.

После того как мы съедаем несколько кусков, Хадсон на время подавляет свое недоверие к Реми и спрашивает:

– Ты не мог бы рассказать нам о том, как работает эта тюрьма? Ведь, похоже, от нашей магической силы не осталось и следа.

– Это потому, что она заблокирована, – говорит Колдер. – Совсем.

– Ее блокируют браслеты на руках? – спрашивает Хадсон. – Мне уже приходилось носить подобный браслет – но он никогда по-настоящему не лишал меня моей силы. Не так, как теперь.

– Потому что дело не только в этом браслете. – Реми откусывает кусочек своей булочки и взмахом руки обводит камеру. – Оглянись по сторонам. Браслеты блокируют всю вашу магическую силу, включая способность менять обличье, но даже если их сломать… – Колдер качает головой. – У вас и тогда не будет магической силы. Ведь сама эта камера – это тоже своего рода магический браслет.

– О черт. Умно придумано, – говорит Флинт, и на его лице написаны одновременно и уважение и ужас, когда он обводит камеру взглядом. – Вот почему все здесь сделано из металла.

– И вся внешняя стена тюрьмы – это тоже аналог магического браслета, – сообщает Реми. – И каждая из камер также играет роль такого браслета в длинной цепи подобных браслетов, которая, в свою очередь, образует еще один такой браслет. И, наконец, есть браслеты на ваших руках.

– Четыре магических браслета? – спрашивает Флинт, и в кои-то веки видно, что ему не по себе. – Значит, между мной и моей магией находятся четыре таких штуки? – Он качает головой. – Тогда неудивительно, что я совершенно не чувствую своей силы.

Вот почему нить моей горгульи полностью исчезла. Она заперта под несколькими слоями металла, так что от нее ничего не осталось. Я вожу свою еду по тарелке, поскольку аппетит вдруг пропал.

Это непостижимая жестокость. Да, я понимаю, что это тюрьма. Я понимаю, что магическую силу заключенных здесь могучих сверхъестественных существ надо сдерживать. Но они используют четыре слоя барьеров, чтобы лишить людей доступа к такой же неотъемлемой части их существа, как их сердца или их кровь… Это не просто ужасно. Это настоящее издевательство.

– И знаете, нам еще повезло, – мрачно говорит Реми. – Без браслета я имею доступ хоть к какой-то части своей магической силы. Я не могу себе представить, как вы целиком обходитесь без вашей. Это настоящая трагедия.

– По-твоему, нам повезло? – спрашиваю я. – В каком смысле?

– Мы находимся в Восточном Колесе, где содержат политических заключенных и тех, кто совершил мелкие преступления. Если перейти в Западное Колесо – где сидят настоящие преступники, – то там еще больше защитных слоев.

Я не хочу даже думать об этом. Но тут понимаю, что у меня нет выбора. Мы не принимали в расчет план этой тюрьмы, потому что не знали его – это военная тайна. Но это значит…

– А тебе известно, где содержат кузнеца? – спрашиваю я. – В Восточном Колесе или в Западном? Потому что если он находится в Западном…

– То мы в полной жопе, – договаривает Флинт.

– Это точно, – соглашается Хадсон.

– Он находится вообще в другом месте, – сообщает Реми. И я, возможно, испытала бы облегчение, если бы на его лице не читалась такая настороженность.

– Тогда где же он? – спрашиваю я, чувствуя, как у меня екает сердце.

Реми и Колдер переглядываются.

– Он в Яме, Грейс, – нехотя отвечает он.

Глава 114. Как тюремная камера стала комнатой, в которой все происходит

– В Яме? – Я смотрю на Хадсона и Флинта, но, похоже, они пребывают в таком же замешательстве, как и я. – А что это?

Реми приподнимает бровь.

– Ты читала «Божественную комедию» Данте? Думаю, он черпал вдохновение здесь, потому что кто-то явно повеселился с этой идеей.

– Нет, не читала.

– Я читал, – мрачно говорит Хадсон, и его рука снова обвивает мою талию. – И, честно говоря, я бы предпочел не быть вмороженным в лед… или что-то в этом духе.

Я понятия не имею, о чем он говорит, но готова согласиться.

Колдер встает и ставит свой поднос обратно в дыру в полу, и мы все делаем то же самое. Я оглядываю камеру, гадая, где нам предстоит справлять нужду. Должно быть, по выражению моего лица Колдер догадывается, о чем я думаю, поскольку она улыбается и говорит:

– Санузел находится на другом конце, там, где темно, за стенкой.

Я одними губами произношу «спасибо» и мысленно говорю себе, что надо будет воспользоваться этой информацией позже.

Реми подходит к наклонному стволу, по которому мы попали сюда, тянет цепь, прикрепленную к его концу и пропущенную через блок в потолке, и от стен медленно отделяются койки в точках двенадцать, два, четыре, шесть и восемь циферблата часов.

– Это на тот случай, если вам не хочется спать на полу, – говорит он и подмигивает мне. – Койка напротив ствола моя, а Колдер спит на той, которая находится справа от нее.

– Ну слава богу, – шепчу я, сев на койку, расположенную рядом с койкой Колдер. Хадсон занимает ближайшую, а Флинт, вместо того чтобы лечь на свою, садится в изножье моей.

– Но нам надо освободить кузнеца, – говорит он, и я знаю – он думает сейчас о Луке, о том, что он старший ребенок в семье, и о том, что это может значить, если Сайрус захватит Кэтмир. – Иначе все это не будет иметь никакого смысла.

– Ты прав, – соглашаюсь я, повернувшись к Реми и Колдер. Мы ни за что не останемся в этой тюрьме. И не бросим в беде Джексона, и не оставим Кэтмир на милость Сайруса. – Но как нам это сделать?

Реми и Колдер переглядываются, и вид у них при этом такой серьезный, какого прежде я за ними не наблюдала.

– Для этого надо подвергнуться испытанию и попасть в Яму, – хором отвечают они.

– А почему его держат в Яме? – спрашиваю я, решив пока что не обращать внимания на упоминание об испытании. – Мне казалось, что он попал сюда как политический заключенный, а не потому, что он настоящий преступник.

– Его держат в Яме не потому, что он злодей, ma chere, а потому, что в Яме находится кузница.

– Кузница? – переспрашивает Хадсон. – Значит, он по-прежнему работает кузнецом?

– Он же лучший кузнец на свете, – говорит Колдер и начинает расплетать косу, которую только что заплела. – Неужели ты думаешь, что они позволили бы ему просто сидеть в камере?

– Он изготавливает эти браслеты, – объясняет Реми, кивком показывая на наши запястья. – Поэтому-то они и работают так эффективно.

– И именно поэтому ты сказал, что он тут на особом положении, – добавляет Хадсон. – Он им полезен, а значит, они не захотят его отпустить.

– Ну это их проблема. Ты же видел жену этого бедняги и то, что утрата мужа сделала с ней? – Я сосредотачиваю внимание на Реми и делаю глубокий вдох. – А что это за испытание? И как долго оно длится?

Он моргает этими своими глазами, которые видят слишком много.

– Должен сказать, дорогуша, что мне очень нравится твой сугубо деловой подход. Он забавен.

– Я рада это слышать. А теперь не могли бы мы просто сделать это?

– Само собой. – Он сует руку в выдвижной ящик, находящийся под его койкой, достает оттуда маленький блокнот и ручку, быстро рисует что-то, после чего садится рядом со мной. Теперь, когда он сидит слева от меня, а Флинт справа, получается тесно, и я сутулю плечи, чтобы дать нам всем чуть больше места на моей койке.

Хадсон садится на койку Реми, стоящую напротив меня, и показывает ведьмаку свои клыки. Я уверена, что это из-за меня – так он напоминает Реми, чья я пара, – и я невольно хихикаю, потому что это выглядит так нелепо. Хадсон смущенно улыбается мне, затем снова сердито смотрит на Реми. Он ведет себя как пещерный человек, и это ничуть не напрягает меня. Некоторое время назад, когда Колдер облизывалась, мне тоже пришлось дать ей понять, чтобы она держалась от него подальше. Оказывается, мы с ним оба ревнивы.

– Итак, мы находимся вот в этом блоке, понятно? – говорит Реми, показав на схематичный рисунок, изображающий цепочку камер. – А вот это они называют Казематом. – Он показывает на овал, нарисованный между двумя концами цепочки.

– А для чего нужен этот Каземат? – спрашивает Флинт.

– Для того, чтобы человек пожалел о том, что он родился на свет. – Колдер лежит на своей койке, ее коса распущена, и волосы разметались вокруг головы подобно короне. И оттого, что ее голос так спокоен, будто она говорит об обеде или о погоде, то, что она сказала, кажется еще страшнее.

– А нельзя ли поконкретнее? – спрашивает Флинт, и видно, что ему не по себе.

Неудивительно. Я и сама наверняка выгляжу так же. У Хадсона же сделалось совершенно бесстрастное лицо, значит, он тоже напряжен.

– Каземат был построен для исправления, – говорит Реми.

– Это в каком же смысле? – спрашиваю я. – Уж не в том ли, в котором это слово использовалось в испанской инквизиции?

Реми на секунду задумывается.

– Я бы сказал, что это немного мучительнее, чем было у испанской инквизиции.

– Не немного, а намного, – поправляет его Колдер. – Намного, намно-о-ого мучительнее.

– И чтобы попасть в Яму, мы должны пройти через этот Каземат? – уточняю я, чувствуя, как у меня обрывается сердце.

Колдер вздыхает.

– Это потому, что здешняя тюрьма воплощает в себе и судью, и присяжных, и палача. Наверняка ты понимаешь, как трудно бывает провести настоящий суд в мире сверхъестественных существ – они используют чары, чтобы обойти систему или развалить процесс. Посему эта тюрьма была возведена с использованием непреодолимого проклятия – никто здесь не может обойти систему. И выбраться отсюда можно, только доказав, что ты исправился.

Реми смеется, но в его смехе нет веселья.

– Разумеется, это значит, что сама тюрьма решает, когда тебя можно счесть исправившимся. Она исполняет твое наказание частями с помощью Каземата и, когда считает, что ты искупил свою вину, решает выпустить тебя.

Колдер кивком показывает на Реми.

– А если тебе настолько не повезло, что ты родился здесь, то твое преступление, по-видимому, состоит в самом твоем появлении на свет – а такой грех не искупишь.

Я ахаю и смотрю на Реми. Теперь понятно, почему он так уверен, что единственное его спасение – это ядовитый цветок.

– Значит, решения принимает тюрьма, – подытоживает Хадсон, и лицо его лишено всякого выражения. – А кто руководит этой тюрьмой?

– В том-то и фишка, – отвечает Реми. – Никто. Считается, что этой тюрьмой управляет древняя магия. Она принимает свои собственные решения и делает что хочет, и, поскольку она лишена человеческих эмоций и побуждений, ее нельзя ни подкупить, ни разозлить. Хотя у меня есть кое-какие подозрения на сей счет.

– Когда меня арестовали, моя мать что-то сказала об искуплении вины, – говорит Флинт. – Я тогда не понял, о чем она говорит, но, должно быть, она хотела сказать мне, чтобы я отправился в этот Каземат.

– Наверняка она не понимала, о чем тебя просит, – объясняет Колдер. – Никто не пожелал бы такого близкому человеку.

– И все же ты делаешь это каждый месяц просто затем, чтобы я мог попасть в Яму. – Реми улыбается ей.

Я впервые вижу на лице Колдер легкое смущение. Но оно быстро проходит.

– Ну мне же все равно нужно наносить на ногти новый лак. Красота требует жертв.

Флинт смотрит на ее ногти, затем на Реми, затем на меня, и я пожимаю плечами. Я стала бы не первым человеком, согласившимся на небольшие мучения ради нового лака на ногтях.

– И как же нам попасть в этот Каземат? – спрашиваю я, испытывая страх и в то же время решимость. Нам нужно добраться до кузнеца, а затем выбраться отсюда. И если путь к нему лежит через Каземат, то я готова. – И сколько времени у нас уйдет на то, чтобы добраться до Ямы?

– Колдер, я точно не помню, какой сегодня день цикла, – говорит Реми. – По-моему, осталось шесть или семь дней…

– Шесть, – отвечает Колдер, крася ногти в черный цвет. Мне совершенно непонятно, откуда у нее лак, но должна сказать, что она наносит его весьма и весьма умело.

– Значит, через шесть дней мы окажемся в Яме? – спрашивает Хадсон.

– Да, если вы каждый вечер будете рисковать нарваться на Каземат.

– Как это – рисковать? – спрашивает Флинт, тоже наблюдающий за тем, как Колдер красит ногти.

– Это как игра в русскую рулетку, – объясняет Реми, шагая к своей койке, после чего его место на моей койке тут же занимает Хадсон. – А Каземат в ней – это пуля в барабане. Если мы решим, что хотим сыграть, то присоединимся, и барабан прокрутится на одно гнездо вниз. Мы можем нарваться на Каземат, а можем и не нарваться. Если мы на него не нарвемся, то все равно окажемся на уровне следующего гнезда и нормально проспим ночь, после чего опять будем играть на следующий день. Если же мы попадем на Каземат, то пройдем сквозь ад, а затем – если у нас хватит духу – продолжим игру на следующий день. Шесть день – это шесть вращений барабана с пулей, потенциально шесть ночей мучений, но затем мы окажемся в Яме.

– У нас хватит духу, – заверяет его Хадсон. – А какой вред они могут нанести нам за одну ночь?

– О, это не физические пытки, – поясняет Колдер. – Каземат не трогает ни одного волоса на твоей голове. Но под конец вы будете молить о пощаде. – Она убирает свой лак для ногтей, подтягивает колени к груди и начинает раскачиваться.

– А что именно делает с тобой этот Каземат? – спрашиваю я, боясь услышать ответ.

– Он заставляет тебя переживать худшие твои поступки снова и снова, пока не удостоверится, что ты искупил вину. Это продолжается дни, месяцы, годы. – Лицо Реми мрачно. – Люди сходят от этого с ума – иногда в первую же ночь, иногда через несколько месяцев. Все зависит от человека.

– И от его преступлений, – напоминает ему Колдер.

– И от его преступлений, – соглашается Реми. – Так что думаю, вам надо будет спросить себя: что представляют собой самые дурные поступки, которые вы совершали?

Глава 115. Как можно предсказать будущее, если будущего нет?

Вопрос Реми повисает в воздухе и, кажется, продолжает висеть целую вечность, становясь все больше, пока я не чувствую, что только о нем и могу думать. Как и любой из нас.

Первым начинает двигаться Флинт. Встав, он принимается ходить взад и вперед, и по его лицу видно, что он сам не свой.

Лицо Хадсона остается невозмутимым, он и бровью не ведет, но я держу его за руку и чувствую, что он дрожит.

Я пытаюсь заглянуть ему в глаза, но он смотрит прямо перед собой, и я знаю – он снова и снова возвращается мыслями к дням и неделям в Кэтмире перед тем, как Джексон убил его. Я знаю, что тогда он считал, что поступает правильно, но также знаю, как он теперь страдает от своих ошибок. И мысль о том, что эта тюрьма будет сыпать соль на его раны каждую ночь, кажется мне невероятно жестокой.

– А что, если ты не хочешь играть? – отрывисто спрашиваю я. – Что, если ты не хочешь рисковать нарваться на Каземат?

– Тюрьма не совсем уж жестока, – отвечает Реми. – В таком случае ты просто выпадаешь из прокручивания барабана с пулей. И остаешься на месте. Ты можешь не попадать в Яму хоть полгода. Или год. Или вообще сколько угодно долго. Но если ты не пытаешься искупить свою вину в Каземате…

– То у тебя не будет возможности выйти отсюда, – договариваю я.

– Вот именно.

– Фантастика, – ворчит Флинт, продолжая ходить взад и вперед все с тем же напряженным лицом.

– Итак, мы уже знаем, что у нас недостаточно ядовитых цветов, чтобы вытащить отсюда всех, и нам надо ждать шесть дней, прежде чем мы сможем добраться до кузнеца, – проговариваю я имеющуюся у нас информацию, чтобы можно было составить план действий – и чтобы избежать стресса по поводу моих собственных «преступлений»! Хотя я не пользовалась даром убеждения, чтобы вынуждать людей убивать друг друга, но я могла бы более решительно противостоять стремлению Джексона схватиться с Неубиваемым Зверем, и тогда Зевьер бы не погиб. Мне не хочется даже думать об этом, не говоря уже о том, чтобы переживать это заново.

Но если мы это сделаем, мне придется пережить это вновь. Пока тюрьма не решит, что я искупила свои прегрешения в достаточной мере для того, чтобы отпустить меня… или пока мы сами не отыщем способ выбраться из нее.

Как и сказал Флинт, это фантастика.

– Спрашиваю из любопытства, – говорю я, вспоминая все, что сказали мне Реми и Колдер. – Каковы шансы на то, что через шесть дней мы доберемся до Ямы и тюрьма решит, что мы искупили наши грехи, и просто отпустит нас?

– Ноль, – отвечают они одновременно.

– В самом деле? Даже если мы будем оказываться в этом Каземате каждую ночь? Тюрьма все равно не отпустит нас?

– Мы не сможем попадать в Каземат каждую ночь, – говорит Реми. – Так не бывает. Я как-то слышал, как один из тюремщиков говорил, что прежде любой арестант мог получать Каземат или делать паузу по желанию. Однако шли века, и тюрьма переполнилась, так что теперь мы играем в эту русскую рулетку, чтобы определить, кому Каземат достанется в эту ночь. И я не знаю, в этом ли дело или просто в том, что эта гребаная тюрьма изначально устроена таким образом, но искупление грехов – это туфта. За семнадцать лет, что я здесь нахожусь, я ни разу не видел, чтобы здешние пытки исправили хоть кого-то из заключенных.

Это пугающая мысль, и я вижу, что это осознают все.

В конце концов возникшее молчание прерывает Колдер.

– К тому же, если бы мы получали Каземат каждую ночь… Никто не может выдержать то, что делает Каземат – особенно если это происходит без перерыва.

– Значит, мы не попадем туда все шесть раз, – говорю я, пытаясь изобразить оптимизм. – Но мы же можем сделать это два или три раза, не так ли?

– Даже одного такого раза хватит на всю жизнь, – отвечает Колдер, и голос ее звучит… безжизненно. Как будто она тоже сама не своя и пытается что-то с этим сделать.

– Но, кажется, Реми сказал, что вы двое попадаете туда раз в месяц, он вроде бы назвал это ходкой? – спрашиваю я.

– Так оно и есть, – подтверждает Реми и подмигивает Колдер. – Как же иначе. Больше всего Колдер нравится лак для ногтей.

Я хочу спросить, не нюхает ли она его, потому что кто же по доброй воле предпочтет пытки их отсутствию? Но тут у меня екает сердце. Не оказывается ли «пауза», о которой толковал Реми, еще хуже, чем Каземат?

Моя тревога выходит из-под контроля. Во мне нарастает паника, и я нагибаюсь, начинаю разуваться, но затем понимаю, что прикосновение гладкого холодного металлического пола к моим ногам никак не поможет успокоиться.

Я не могу набрать в легкие воздух, не могу думать. Надо бы попытаться назвать предметы в комнате, но вокруг ничего нет, и все здесь устроено как раз таким образом, чтобы вызывать у меня острейшую тревогу. Я стискиваю простыню, комкаю ее в руках и пытаюсь сосредоточиться на текстуре ткани. Но она тонкая, и я только еще острее осознаю, что мы находимся в тюрьме.

Я начинаю считать в обратном порядке, мое сердце бьется так, будто вот-вот разорвется, но тут ко мне подсаживается Хадсон, касается моей руки, чтобы вернуть меня к реальности… к себе.

Пару минут мне приходится нелегко, но он словно инстинктивно знает, что надо делать, чтобы мне стало лучше. Он не торопит меня, не пытается со мной говорить, а просто остается рядом. И в конце концов я снова обретаю способность дышать.

– Прости, – говорю я ему, когда наконец прихожу в норму.

Его смех мрачен, и слушать его тяжело.

– Не извиняйся передо мной. Ни за это и ни за что вообще. – Он качает головой, и на его челюсти начинают ходить желваки. – Поверить не могу, что это я сотворил такое.

– Это не ты, – пылко шепчу я. – Я сама так решила. У нас есть план…

– Ты решила отправиться сюда, потому что альтернатива была не лучше. Это не свободный выбор!

– Не делай этого, Хадсон. В этом деле мы с тобой вместе с самого начала – так не меняй же этого сейчас. И не отнимай у меня права решать самой. В своей жизни решения за себя принимаю я, а не ты. Я, и никто другой.

Сперва он не отвечает. Но затем хватает меня и притягивает к себе, пока наши тела не оказываются всего в нескольких дюймах друг от друга.

– Я не хочу, чтобы ты дальше страдала из-за меня, – шепчет он. – Я не могу… – Он замолкает, и его кадык ходит ходуном.

– А я не хочу, чтобы ты страдал из-за меня, – отвечаю я. – Я не хочу, чтобы страдал кто-то из нас пятерых. Но мы же во всем этом вместе, не так ли? – Я оглядываю всех остальных, которые стараются не слушать нас… но у них это не выходит.

– Мы же во всем этом вместе, не так ли? – говорю я. – Что бы ни произошло, мы непременно найдем кузнеца и выберемся из этой тюрьмы. Я клянусь, что так и будет.

Я поворачиваюсь к Реми.

– Ты же видишь будущее, так скажи мне, что ты видишь? Сам ты воспользуешься цветком, чтобы выбраться отсюда, но что же делать нам, остальным?

– Я не знаю, – признается он.

– Как это не знаешь? Что ты хочешь этим сказать? – спрашивает Флинт.

Его зеленые глаза словно вихрятся, странно и пугающе, но затем он качает головой, и они снова приходят в норму.

– Я хочу сказать, что знаю одно – я воспользуюсь цветком. Так что либо ты дашь его мне, либо я убью тебя и заберу его, либо вы найдете другой путь из этой тюрьмы.

– Что-то у тебя чертовски много этих самых «либо», – рычит Хадсон, и у него опять делается такой вид, будто он готов разорвать Реми на куски.

– Я не могу видеть будущее, если оно еще не определено, – отвечает Реми. – А сейчас то, что случится с вами, висит в воздухе.

Глава 116. Цена страха

– У тебя только хорошие новости, как я погляжу, да? – спрашивает Флинт, плюхнувшись на свою койку.

– Я не обязан помогать вам чувствовать себя лучше относительно ваших решений, – говорит Реми, и, хотя в его речи по-прежнему звучит заметный новоорлеанский акцент, в ней также слышится раздражение, которого не было прежде.

– Да, ну что ж, я, пожалуй, немного посплю. Разбудите меня, когда нам надо будет заниматься вопросом попадания в Каземат. – Флинт закрывает глаза, и пару минут спустя его дыхание делается ровным.

– Да, это было бы хорошо, – чуть слышно бормочет Хадсон, и я думаю о том же. Конечно, Флинт весь на нервах из-за мыслей о том, что обрушит на него Каземат, но, по-видимому, он преодолел свой страх. Что хорошо, но я не могу с такой же легкостью справиться со своим. Мысль о том, что мне придется видеть смерть Зевьера снова и снова… я борюсь с желанием нырнуть под одеяло и больше из-под него не вылезать.

– Хорошо, думаю, мы вступим в игру, – говорит Реми, затем нажимает на большую кнопку, находящуюся рядом с механизмом убирания его койки.

– До вращения остается три часа, – говорит Колдер, тоже вытянувшись на своей койке.

– Откуда ты это знаешь? – спрашивает Хадсон.

Она показывает на несколько маленьких точек на стене за наклонным стволом. Три из них светятся бледным флуоресцентным светом.

– Ты уверена, что хочешь это сделать? – спрашиваю ее я.

Она пожимает плечами.

– Вы не выберетесь отсюда, если отсюда не выйдем и мы, так что…

– Да, но мне кажется, по отношению к вам это несправедливо, – говорю я, поскольку сейчас до меня действительно доходит, чему мы подвергнем Реми и Колдер.

Она неопределенно хмыкает.

– В этом месте нет ничего справедливого, Грейс. И чем скорее вы это поймете, тем скорее сможете принять свое пребывание здесь. – Она пожимает плечами. – К тому же мне хочется выбраться отсюда не меньше, чем вам. И ради этого я готова на все. Прикончить Сайруса, когда мы окажемся на свободе, – это будет всего лишь вишенка на торте.

Пожалуй, это самые разумные речи, которые я слышала от нее до сих пор, что только усиливает мою тревогу относительно того, что нас ждет. Если Каземат способен сделать такое с Колдер…

Хадсон встает и делает мне знак сделать то же самое, чтобы он смог откинуть одеяло. Когда он откидывает его, я ложусь на его койку и отодвигаюсь к краю, чтобы освободить для него место. Секунду он колеблется, но я этого не потерплю.

– Если в конце концов перед нами разверзнется ад, я хочу провести эти последние три часа в твоих объятиях, – тихо говорю ему я.

Он издает страдальческий звук, но затем ложится рядом. Одну руку он подкладывает мне под голову вместо подушки, а второй обхватывает мою талию и притягивает меня к себе, так что я чувствую все его тело.

Это так хорошо. Быть с ним так хорошо. Я растворяюсь в нем, прижимаюсь к нему еще теснее, так что могу чувствовать только его, его одного.

– Никаких укусов, – сонно говорит Флинт, что, видимо, означает, что он все-таки не спит. – Я хочу сказать, если у меня не будет возможности наблюдать. Тогда ты, Хадсон, можешь не стесняться и кусать ее сколько хочешь.

– Ты такой извращенец, – поддразниваю его я.

– А как иначе? – шутит он. – К тому же именно таким я нравлюсь тебе.

Хадсон издает негромкое ворчание, но без злости, и, судя по короткому смешку, Флинт это понимает.

– Мы выберемся отсюда, – шепчет Хадсон мне на ухо, и это звучит как клятва. – И тогда я точно не ограничусь сокрушением костей Сайруса в пыль.

Больше он ничего не говорит, и я тоже. Вместо разговора я прижимаюсь к нему еще крепче и наконец поддаюсь изнеможению, которое владеет мною все последние дни. Не знаю, как долго мы спим, но я не просыпаюсь, пока не сваливаюсь на пол, больно ударившись о него.

Землетрясение, думаю я, потому что можно вывезти девушку из Калифорнии, но нельзя вывести Калифорнию из девушки.

Но все ходит ходуном еще хуже, чем при землетрясении – это доходит до меня, когда Колдер вопит:

– Надо убрать кровати! – причем вопит так истошно, будто от этого зависит ее жизнь.

– Мы проспали, – кричит Реми и, подбежав к цепи, висящей позади наклонного ствола, по которому мы попали в камеру, так быстро дергает за нее, что Флинт едва успевает вскочить со своей койки.

– Что это? – спрашиваю я, с трудом встав на колени. Но пол продолжает трястись так сильно, что подняться, кажется, будет невозможно.

Койки убираются в стены, и Хадсон гаркает:

– Дай мне руку.

Одной ногой он упирается, одновременно протягивая мне руку, но, прежде чем я успеваю схватиться за нее, камера начинает вращаться. Секунды три все идет не так уж плохо, но затем словно включается какой-то рубильник, и скорость вращения вмиг возрастает.

Центробежная сила отрывает меня от пола и впечатывает в стену, пока камера вращается все быстрее, быстрее, так что в конце концов я даже не могу отлепить руку от стены.

Колдер рядом со мной смеется, как будто она катается на каком-то аттракционе в Диснейленде, но моему желудку это не по вкусу, и, кажется, меня сейчас стошнит той курицей, которую я ела на ужин.

Когда мне начинает казаться, что меня и правда вот-вот вырвет, вращение мало-помалу прекращается. Я соскальзываю вниз по стене, и я еще никогда так не радовалась тому, что мои ноги касаются пола. Но когда камера останавливается, я вижу, что все двадцать четыре точки на таймере одновременно начинают светиться красным светом – как и точечные светильники на потолке.

Колдер перестает смеяться и бормочет:

– Вот черт.

И тут я понимаю.

Нам предстоит Каземат.

Глава 117. В аду нет фурии яростнее, чем женщина, которую презрели

Реми берет меня за руку.

– И что будет теперь? – спрашиваю я, но получаю ответ еще до того, как Реми произносит хотя бы одно слово.

У Хадсона закатываются глаза, и он валится на пол.

Я кричу, легко вырываю руку из хватки Реми и со всех ног несусь к Хадсону.

– О боже, Хадсон, Хадсон! – Я поворачиваюсь к Реми, хочу спросить, в чем дело, и тут вижу, что Колдер и Флинт тоже вырубились и лежат на полу.

У меня холодеет кровь.

– Значит, вот что делает Каземат? – шепчу я.

– Да. – Он пожимает плечами. – Но ты не переживай. Они в порядке.

– Они без сознания. Как они могут быть в порядке? – Я щупаю пульс Хадсона.

– Им лучше быть в отключке, чем бодрствовать. – Он подходит к цепи, дергает ее, и койки опять отделяются от стен. – Ни к чему быть в сознании, когда с тобой происходит такое.

– Неужели все действительно так плохо? – спрашиваю я, провожу ладонью по лицу Хадсона, затем наклоняюсь над Флинтом, затем над Колдер.

Реми прав. Они все дышат ровно.

– Не просто плохо, а очень плохо, – отвечает Реми и, подняв Колдер с пола, укладывает ее на койку.

– Что мы можем сделать, чтобы им помочь?

– Ничего. Остается только ждать, – отвечает он, накрывая Колдер простыней и одеялом. – Каземат отпустит их… когда будет готов.

Я молча смотрю, как он укладывает на койки сначала Хадсона, потом Флинта и при этом даже не потеет. Когда все трое уложены – и после того, как я удостоверяюсь еще раз, что с ними все нормально, – я задаю Реми тот вопрос, который занимал меня с того момента, когда до меня дошло, что происходит с остальными.

– Что-то я не пойму, – говорю я, когда он растягивается на своей койке с потрепанной книгой в руках.

– Почему Каземат не подействовал и на меня? – Я думаю о том, как жестоко страдают сейчас Хадсон, Флинт и Колдер, меж тем как сама я чувствую себя прекрасно, и меня охватывает чувство вины. Это неправильно. – Почему Колдер, Флинт и…

– Хадсон? – Реми поднимает бровь. – Ведь на самом деле тебе хочется спросить о нем, да?

– Ему пришлось тяжело, – говорю я ему. – То, что ему приходится переживать…

– Он либо выдержит это, либо нет. Ни ты, ни я ничего не можем с этим сделать.

– Почему не можем? Можем, – не соглашаюсь я. – Ведь Каземат почему-то не подействовал на меня, значит, он мог и их обойти стороной.

– Он не обошел тебя стороной. Это сделал я.

От изумления мои глаза широко раскрываются.

– Если ты можешь сделать так, чтобы Каземат не действовал на людей, то почему бы тебе не сделать то же самое и с остальными?

– В том-то и дело, – отвечает Реми, качая головой. – Я больше никому не могу помочь. Только тебе.

– Как это не можешь? Почему?

– Неужели ты думаешь, что я не пытался избавить от этого Колдер? Пытался, каждый раз. Но у меня ничего не выходит. Однако, едва встретившись с тобой, я сразу же понял, что тебя я смогу избавить от этих страданий – для этого мне было достаточно коснуться твоей руки. Я не знаю почему – я просто увидел это, вот и все, и сделал, когда пришло время.

– А почему ты ничего не сказал до того, как нас настиг Каземат?

– Я решил, что нет смысла расстраивать остальных, ведь я уже знал, что ночью нам предстоит Каземат. – Он пожимает плечами. – И прежде чем ты начнешь опять расспрашивать меня, я скажу, что я понятия не имею, почему тебя я могу избавить от всех этих страданий, а остальных нет. В тебе есть нечто такое, что моя ограниченная магическая сила действует на тебя.

Это ужасно, но понятно. Вероятно, все дело в моей горгулье. Она спрятана под слоями металла, но она остается частью меня. И она отлично умеет направлять магическую силу.

Что отнюдь не освобождает меня от чувства вины.

Хадсон так боялся Каземата. Мне он не сказал об этом ни слова, однако ему не удалось скрыть свою дрожь. Но я знаю – ему была невыносима мысль о том, что ему придется иметь дело с тем, что он совершил в прошлом.

Реми наверняка может сделать что-то еще, но его лицо остается закрытым. Теперь я больше ничего от него не добьюсь, я это знаю.

Но это не значит, что потом я не смогу попробовать еще… и, возможно, убедить его напрячь силы, чтобы помочь Хадсону избавиться от страданий, если мы когда-нибудь опять попадем на Каземат.

Нет, мне не хочется пережить то, что Каземат делает с двумя самыми сильными парнями, которых я знаю. Если все сложится, как я надеюсь, то мы больше не попадем под действие Каземата. Но если попадем… если попадем, будет только справедливо, чтобы и я тоже побывала в этом аду.

Я сажусь на свою койку и смотрю на Хадсона, лежащего рядом со мной, готовая поспешить к нему, если буду ему нужна. Не знаю, как долго я сижу, глядя на него. Я понятия не имею, который сейчас час – ведь у меня забрали телефон, а часов здесь нет, есть только эти жуткие светящиеся точки на стене, отсчитывающие каждый час – но мне очень хочется знать, сколько еще времени это продлится. У меня такое чувство, будто я жду уже целую вечность, когда они трое придут в себя. Но пока горят все точки, стало быть, не прошло и часа.

– Сколько это продлится? – спрашиваю я Реми, потому что, если это займет всю ночь, мне надо подготовиться.

Он смотрит на огоньки на стене, затем пожимает плечами.

– Обычно это длится около полутора часов, так что, думаю, это не закончится еще час.

– Полтора часа, – с облегчением повторяю я. – Это не так уж плохо.

Реми фыркает.

– Возможно, для тебя, ma chere, но для них? – Он качает головой. – Это похоже на сон. Знаешь, когда тебе снится особенно подробное сновидение, десятиминутная дремота может показаться тебе восьмичасовым сном. Так вот, у них троих сейчас именно такое чувство. Это дерьмо атакует их с каждого угла, и им кажется, что оно длится много часов.

– Я начинаю по-настоящему ненавидеть это место, – говорю я, сжав кулаки.

– А ведь ты не находишься здесь еще и двадцати четырех часов. Подумай, как чувствуем себя мы, сидящие в этой тюрьме.

– Да, мне бы хотелось это узнать. Если ты находишься в этой тюрьме всю свою жизнь, то откуда у тебя новоорлеанский акцент? – Я поворачиваю голову и смотрю на него. Он лежит, согнув ноги в коленях, перекинув одну ногу через другую и положив на нее книгу. – Ты действительно никогда не выходил за пределы этих стен?

Сперва он не отвечает, но потом вздыхает и говорит:

– Меня воспитали здешние тюремщики и люди в Яме. Большинство из них из Нового Орлеана, вот мне и передался их акцент.

– Я даже представить себе не могу…

Хадсон кричит – снова и снова. Это страшно, потому что звуков он почти не издает. Хотя его рот широко раскрыт, из него раздается только страдальческий шепот, такой жуткий, что холод пробирает меня до костей.

Я подхожу к нему. Я не могу не подойти к нему, когда он выглядит как сейчас, когда с ним происходит такое. Он все еще в отключке, но, когда я глажу его по голове, он хватает мою руку и держит ее, продолжая кричать. Его вид надрывает мне сердце, и я опускаюсь на колени и другой рукой касаюсь его щеки, волос, глажу его руку, его плечо.

В конце концов он перестает кричать, но не перестает сжимать мою руку. И я остаюсь с ним, глядя, как его лицо то и дело искажает ужас, чувствуя каждое подергивание его тела, слыша каждый его безмолвный крик.

Это самые долгие полтора часа в моей жизни, даже хуже, чем когда я была привязана к жертвенному алтарю и ожидала смерти. Смотреть на страдания Хадсона, Флинта и Колдер – это самое худшее из того, что когда-либо происходило со мной. А ведь я лишь смотрю на них. Каково же сейчас им самим?

Хадсон стонет, и я склоняюсь над ним, шепчу, что я здесь, рядом, что все будет хорошо, но я не знаю, правда ли это. Я бы забрала его боль, если бы могла, я была бы готова переживать смерть Зевьера хоть тысячу раз, если бы так можно было избавить Хадсона от мучений. Но я не могу этого сделать и поэтому делаю то единственное, что мне доступно – сижу рядом, держа его руку и молясь, чтобы это скорее закончилось.

И в конце концов красные огоньки гаснут.

Светящиеся точки на стене становятся зелеными.

Ресницы Хадсона начинают подрагивать, и он открывает глаза.

Я еще никогда не испытывала такого облегчения при виде человека, приходящего в себя. Пока он не смотрит на меня и не шепчет:

– Я не достоин выйти из этой тюрьмы.

Глава 118. Долгое время без милости

– О Хадсон. – Я тянусь к нему, но он отворачивается и сворачивается в клубок, словно пытаясь защититься, закрыться. Но от чего? От Каземата… или от меня?

Но с какой стати ему защищаться от меня? Однако всякий раз, когда я пытаюсь дотронуться до него, он вздрагивает, как будто не может вынести моего прикосновения. Что пугает меня донельзя, ведь у нас с Хадсоном никогда не было такой проблемы. Обычно он не может дождаться, когда я коснусь его.

Но сейчас он дрожит, словно в ознобе. Я хочу подойти к нему, хочу прижать его к себе, согреть – но боюсь того, что может случиться, если я попытаюсь притронуться к нему. Потому что всякий раз, когда я пытаюсь приблизиться к нему, он сжимается. Его бьет такая дрожь, что я ничего не могу поделать – особенно когда у него начинают стучать зубы.

Не зная, что еще можно сделать, я возвращаюсь к своей койке и сдергиваю с нее тонкое одеяло. Этого недостаточно, но это все же лучше, чем ничего. Я укрываю им Хадсона поверх простыни и одеяла, которыми он уже накрыт. Мне ужасно хочется подоткнуть эти одеяла, но я сдерживаю себя. Он уже слетел с катушек, и я не хочу делать ничего такого, от чего ему могло бы стать хуже.

Меня так мутит, будто камера до сих пор продолжает вращаться, и мне начинает казаться, что меня сейчас вырвет. Я делаю пару глубоких вдохов, вдыхая через нос и плотно закрыв рот, чтобы меня не стошнило. Но когда Флинт кричит и так резко дергается, что падает с койки на пол, понимаю, что у меня ничего не выйдет.

Я бегу в санузел, где меня выворачивает наизнанку, после чего меня несколько раз сотрясают сухие рвотные спазмы. Я знаю, Реми сказал, что Каземат – это скверно – это говорили и он, и Колдер, – но такого я не ожидала.

Не ожидала, потому что как Хадсон, так и Флинт, похоже, были более чем готовы пройти через ад – и выйти из него, отпуская шутки. И вдруг теперь с ними происходит такое.

На меня снова нападает тошнота. Когда она наконец проходит, я заставляю себя встать и почистить зубы одной из новеньких зубных щеток, которые передали через дыру в полу вместе с едой.

Затем я заставляю себя сполоснуть лицо и делаю несколько глубоких вдохов, пытаясь успокоиться. Зеркала здесь нет, но оно мне не нужно, я и так знаю, как выгляжу сейчас. Потные волосы, мертвенно-бледная кожа, округлившиеся глаза, под которыми темнеют фиолетовые тени.

Я чувствую себя так, будто по мне пробежало стадо разъяренных слонов, за которым последовали полдюжины городских автобусов и пара тяжелых фур. А ведь мне даже не пришлось проходить через Каземат.

Я выхожу из санузла, хотя мне и не хочется выходить, и подхожу к Флинту, который уже очнулся, но все еще лежит на полу, скорчившись в позе эмбриона. Я помогаю ему лечь обратно на койку, хотя он и отшатывается от меня. И смотрит на меня глазами, в которых стоит ужас.

Позаботившись о Флинте, я смотрю на Колдер и понимаю, что Реми, видимо, занялся ей, когда я была в санузле. Она тоже лежит под одеялом, и, хотя в отличие от Хадсона и Флинта она лежит не в позе эмбриона, ее руки сжаты в кулаки, а рот широко раскрыт в безмолвном крике.

Я опять поворачиваюсь к Хадсону. В отличие от Флинта и Колдер, он все еще бодрствует. Хуже того, он прижимается к изголовью кровати, когда видит, что я приближаюсь к нему – как будто хочет отодвинуться от меня как можно дальше. Это задевает меня, но я ведь понятия не имею, что он выстрадал в Каземате. Я не имею права судить его – или чувствовать себя задетой – из-за того, что он не желает моей близости. Или хуже того, боится меня.

Какое-то время я стою у изножья его койки, пытаясь решить, что делать. Он явно нуждается в утешении – куда больше, чем можно себе представить, – но он ясно дал мне понять, что не хочет, чтобы это утешение исходило от меня.

В конце концов я возвращаюсь к своей койке и сажусь на ее середину. Затем подтягиваю колени к груди и готовлюсь к нескончаемой ночи. Вскоре Колдер испускает гортанный крик, и Флинт переворачивается и трясущимися руками зажимает уши.

– Это происходит опять? – спрашиваю я Реми и слышу звучащий в моем голосе страх.

Но Реми качает головой.

– Нет. Но такое бывает всегда. Пройдя через Каземат, Колдер может спать до десяти часов.

– Десять часов? – в ужасе спрашиваю я. Я не могу представить себе, что целых десять часов не смогу поговорить с Хадсоном, увидеть его глаза, удостовериться, что с ним все в порядке.

– Считай это благословением. Кошмары длятся всего несколько минут, а затем они спят спокойно.

Я надеюсь, что он прав, но, если судить по тому, как они мечутся, в эту теорию не так-то легко поверить.

– Это ужасно.

Реми пожимает плечами.

– Так уж здесь все устроено.

Это звучит бессердечно, тем более что он опять начинает читать книгу, но тут я одновременно понимаю две вещи. Во-первых, то, что он переживал страдания Колдер столько раз, что и не счесть, и единственный способ выдержать это и не слететь с катушек – это немного отстраниться от того, что происходит. А во-вторых, он держит свою книгу вверх ногами, и это значит, что происходящее действует на него куда больше, чем можно было бы подумать, глядя на него.

Я думаю о том, чтобы указать ему на это, но, прежде чем я успеваю что-то сказать, Флинт резко садится на своей койке, хрипло крича.

– Тихо, тихо, все хорошо, – говорю я, сев на койку рядом с ним.

Его бьет такая дрожь, что я боюсь, как бы он опять не упал на пол. Я беру его за руку, пытаюсь успокоить. Я делаю это до тех пор, пока он не открывает глаза и не понимает, что за руку его держу я. Поняв это, он дергается и инстинктивно заслоняет лицо рукой, как будто думает, что я могу ударить его.

– Все хорошо, Флинт, – успокаивающе говорю я. – То, что тебе снилось, было ненастоящим. Это было…

– Это было по-настоящему, – хрипло перебивает меня он и натягивает на себя одеяло, как будто хочет спрятаться под ним. Как будто хочет спрятаться от меня.

Это настолько выбивает меня из колеи, что я встаю и вскидываю руки, чтобы показать ему, что я не причиню ему вреда… и даже не дотронусь до него. Но, похоже, это не действует на него, не избавляет его от страха, и я опять возвращаюсь на свою койку со слезами на глазах.

Когда измученный Флинт засыпает, я поворачиваюсь к Колдер. И вижу, что она наконец успокоилась, хотя ее щеки все еще мокры от слез.

Черт, черт. Действие Каземата и то, что происходит после, – это и вправду самая ужасная вещь, которую я когда-либо переживала. Тот, кто спроектировал эту тюрьму, был чудовищем. Как и те, кто отправляет сюда людей.

Черт бы их всех побрал.

Проходит семь часов – по крайней мере, если судить по этим нелепым светящимся точкам на стене, которые уже начали отсчитывать время до следующего сеанса Каземата, – и через щель в полу нам передают завтрак. Мы с Реми даже не смотрим на еду. Я уверена, что если сейчас попытаюсь что-то съесть, то меня опять вырвет.

Вместо этого я ложусь рядом с Хадсоном, прижавшись к его спине. Он все еще заметно дрожит, когда я обнимаю его рукой за талию, но он хотя бы спит. И больше он не пытается от меня убежать.

Лежа рядом с ним и слушая частое биение его сердца, я не могу не думать о том, что должен быть и другой путь. Как не могу не думать о том, что мы не выдержим еще пять или шесть таких ночей. Потому что тогда речь будет идти уже не о том, как нам выбраться из этой тюрьмы.

А о том, кем мы будем, когда это наконец произойдет.

Глава 119. Энергия большой дубинки

Хадсон просыпается примерно час спустя, хотя вид у него такой, будто он вообще не спал. Его волосы взъерошены, но выглядят они отнюдь не сексуально, совсем не так, как обычно. Скорее вид у него такой, словно он побывал в аду. Афро Флинта и прическа Колдер тоже растрепались, и от этого еще хуже.

Он садится, и я пытаюсь дотронуться до него, но он уклоняется от моих рук, и я хватаю воздух. Он идет прямиком в санузел и включает душ. Вода течет, течет и течет, и кажется, это длится целую вечность.

Реми же достает из ящика под своей койкой пару свертков – похоже, у него тут целый супермаркет.

– Приготовься, – говорит он мне через плечо.

– К чему?

Колдер улыбается и встряхивает своими длинными рыжими волосами с таким видом, будто она находится на съемочной площадке фильма из пятидесятых, в котором она играет главную роль. Только чуть заметная дрожь в руках напоминает о том, что Каземат подействовал на нее не меньше, чем на Хадсона, только по-другому.

– К тому, чтобы направить в нужное русло твою крутизну, к чему же еще?

Я понятия не имею, что это значит, и смотрю на Флинта, улыбаясь и надеясь на ответную улыбку. Я также ожидаю, что он захочет задать мне кучу вопросов – ведь такие заявления обычно интригуют его. Но он просто сидит на своей койке, обхватив себя руками и глядя в пространство.

Я подхожу к нему с неясным желанием утешить и шепчу:

– Привет. – Я не спрашиваю его, в порядке ли он. Потому что очевидно – он далеко не в порядке.

Но Флинт отшатывается, обхватывает себя еще крепче и смотрит куда угодно, только не на меня. А когда наши взгляды случайно встречаются, я не могу не заметить мешки у него под глазами. Это ужасно, и я не могу не думать о том, как же действует Каземат, если он сделал такое с двумя самыми волевыми парнями, которых я знаю. Я хочу обнять Флинта, хочу обнять Хадсона, прижать его к себе, пока он не сможет посмотреть на меня опять, но, похоже, ни тот ни другой не хочет, чтобы я к ним прикасалась… или даже чтобы я обращалась к ним.

– Я не уверена, что сегодня у кого-то из нас осталась эта самая внутренняя крутизна, – говорю я наконец Колдер, сев на свою койку, и начинаю ждать, когда Хадсон выйдет из душа.

– Тогда лучше отыщи ее в себе, ma chere, потому что у нас есть только пятнадцать минут до того, как все начнется.

Теперь я начинаю беспокоиться.

– Все – это что? – настороженно спрашиваю я.

– Гексагон, – отвечает Колдер. – Если ты не хочешь стать салагой, то тебе и твоим друзьям лучше взять себя в руки.

Я видела достаточно фильмов про тюрьму, чтобы понимать, что значит «салага», и от этой мысли у меня екает сердце. Не потому, что я считаю нас неспособными постоять за себя, а потому, что я не хочу оказаться в подобной ситуации. Я не хочу ни с кем драться. Неужели недостаточно того, что Флинт и Хадсон прошли через Каземат? Неужели им к тому же придется еще и отбиваться от других людей?

– Что такое этот гексагон? – спрашивает Флинт. И хотя он не откалывает шутку, как делает обычно, он по крайней мере задает вопросы, а это уже кое-что.

– Да, что это такое? – Я уставляюсь на Колдер с видом полного непонимания.

– Это двор, – отвечает Реми. Когда я непонимающе смотрю на него, он закатывает глаза и продолжает: – Два часа в день мы проводим вне наших камер. Большая часть этого времени проходит в Гексагоне, хотя, если ты провел здесь несколько недель и заработал себе привилегии, ты можешь пойти в библиотеку или в несколько других мест.

– А как именно можно заработать эти самые привилегии? – настороженно спрашиваю я.

– Не ввязываясь в драки с теми, кто хочет подраться с тобой, – отвечает Реми, как будто это очевидно.

– Вот только тебе придется ввязываться в драки, – говорит Колдер. – И побеждать. Иначе тебя сожрут живьем.

– Меня? – верещу я, потому что какая-то часть меня не может в это поверить. Не может поверить, что я действительно веду подобный разговор. В тюрьме.

То есть да, конечно, мы все смотрели фильмы, в которых говорится, что ты должен найти самого здоровенного парня в тюрьме и показать, что ты его не боишься, но я никогда не думала, что мне придется применять этот совет в своей жизни. Приятно смотреть на экране, как Грут поднимает того парня за нос в «Стражах галактики», но здесь это кажется мне кошмаром.

– А мы не можем просто оставаться в камерах? И не ходить туда вообще? – нервно спрашиваю я.

– Это обязательно, – отвечает Колдер, пока Реми стучит в дверь санузла, говоря Хадсону, чтобы тот поторопился. – К тому же если ты будешь прятаться здесь, то тем самым объявишь всем, что ты легкая мишень.

Понятно.

– Значит, ты говоришь, что на самом деле победить в этом самом Гексагоне нельзя?

– Ничего такого я не говорила. – Колдер опять взбивает свои волосы. – Напротив, я говорю, что тебе надо пойти туда и продемонстрировать свою крутизну. Покажи свой серьезный настрой – и держи в руках большую дубинку.

Я узнаю цитату президента Тедди Рузвельта: «Говори тихо, но держи в руках большую дубинку, и ты далеко пойдешь», но не могу не сказать:

– У меня нет большой дубинки.

Она закатывает глаза.

– Да нет же, есть. У тебя же есть Реми и я. А мы с ним представляем собой самую большую из здешних дубинок.

– Говори за себя, – растягивая слова, роняет Реми. – Я любовник, а не боец.

Колдер смеется, как будто он сказал что-то очень смешное, и я не могу не вспомнить слова тюремщиков о том, что последнего человека, которого посадили в камеру к Реми, пришлось потом выносить оттуда по кускам. Когда мы познакомились с Колдер, я решила, что это из-за нее – взять хотя бы ее рык. Но, возможно, дело все-таки в Реми. Есть в нем что-то такое, что буквально кричит, что он может справиться с кем угодно и с чем угодно. Как и Хадсон. Но совершенно по-другому.

– Что ж, хорошо. – Я с усилием сглатываю. – А что еще нам нужно знать, чтобы уцелеть в этой тюрьме?

– Нельзя никому позволять срать на себя, – говорит Хадсон, выйдя из санузла. Волосы у него мокрые, а значит, они падают на лоб. Я впервые вижу его с такими волосами, и, несмотря на его жесткие слова, это придает ему… уязвимый вид. Правда, возможно, дело не в этом, а в выражении его глаз. Настороженном, отрешенном.

И все же он и сейчас выглядит чертовски сексуальным. Ну еще бы, ведь речь идет о Хадсоне Веге. Я уверена, лишить его сексуального вида не под силу никому.

– Вот именно. – Колдер широко улыбается и хлопает ресницами. – Хадсон понимает, о чем я.

Я гляжу на Хадсона, надеясь встретиться с ним взглядом и увидеть на его лице улыбку, говорящую, что он согласен – Колдер смешная, но она прелесть. Но он по-прежнему избегает смотреть на меня, и мне не остается ничего другого, кроме как улыбнуться Реми, который улыбается в ответ и качает головой, как бы говоря: «ее нельзя не любить».

Я хочу сказать что-то еще, но не успеваю я открыть рот, как весь свет в камере становится голубым.

– Пора в Гексагон? – нервно спрашиваю я.

– Да, пора, – отвечает Реми, и тут же в полу открывается люк.

Глава 120. Шлепок по попе

– И с чего мы начнем? – спрашивает Флинт, когда внизу медленно-медленно начинает выдвигаться лесенка, самая узкая и крутая, которую мне когда-либо доводилось видеть. Она движется со скоростью сползающего ледника.

– Мне надо кое-куда заскочить и доставить пару свертков, – говорит Реми. – Если хотите, вы можете отправиться со мной.

– Или со мной, – добавляет Колдер. – Со мной вам будет повеселее, чем с Реми.

Реми не спорит, только уныло кивает, как бы говоря: «Это точно».

– А что ты собираешься делать? – спрашиваю я ее, потому что я не уверена, что мы с ней одинаково понимаем слово «повеселее».

Ее зубы блестят в ярком свете.

– Затею игру, что же еще?

– Игру? – изумленно переспрашивает Флинт, и видно, что такого ответа он не ожидал.

– Через несколько дней мы попадем в Яму, – поясняет она. – А значит, нам понадобятся деньги. А это значит…

– Что игра будет азартной? – договариваю за нее я.

– Вот именно?

– А о каких играх идет речь? – спрашивает Хадсон.

– Не беспокойся, здесь есть игры на любой вкус, – отвечает Колдер, окидывая его взглядом, словно призового жеребца.

– Тогда нам повезло, – отзывается он, обвивая рукой мои плечи. Я уверена, что он делает это в порядке самообороны – ведь Колдер начинает вести себя все более и более беззастенчиво, – но я не против. Я более чем готова помочь ему решить эту проблему.

К тому же мне нравится чувствовать его рядом. Нравится, как он смотрит на меня, когда я прижимаюсь к нему теснее. Как будто ему нужна только я и больше ничего.

И я знаю – знаю, что это плохая идея, ведь мы оба знаем, какой у нашего сопряжения должен быть конец. Но нелегко игнорировать наше влечение друг к другу, когда мы заперты в одной камере и находимся так близко. И еще труднее игнорировать его чувства ко мне, когда они так ясно написаны у него на лице… Трудно оставить и мое собственное подозрение, что я западаю на него. Или, хуже того, уже запала. Мысль о том, что мне придется отказаться от него, причиняет мне такую боль, которую мне сейчас не вынести.

Но что еще я могу сделать? Позволить Джексону потерять свою душу – позволить ему стать тем, чего он боится больше всего, – когда у меня есть возможность это предотвратить? Я не могу так поступить и не поступлю. Но боль уже здесь, она уже поджидает меня – поджидает нас обоих. Так кому это навредит, если я ненадолго притворюсь, что Хадсон принадлежит мне? И позволю ему притвориться, будто я принадлежу ему?

– Пора! – говорит Флинт, и я вижу, что лестница уже опустилась. – Пошли.

– Ты готова? – спрашивает меня Хадсон, подняв одну бровь.

– Вообще не готова.

– Да ладно тебе. Это будет весело, – говорит Колдер с широкой улыбкой. – Недавно сюда поступило несколько новых заключенных – вот мы и заставим их заняться с нами армрестлингом.

– Э-э… – Я перевожу взгляд с ее огромных бицепсов на свои, совсем не внушительные, и предлагаю: – Возможно, мне лучше не участвовать в этой игре.

– Само собой, Кудряшка. – Она закатывает глаза. – Я говорила с этим вампиром.

– Значит, я ошиблась, – со смехом говорю я, выбираясь из-под руки Хадсона. – Заставляй их, если хочешь.

– Именно это я и собираюсь сделать. – Она шевелит бровями и вдруг шлепает Хадсона по попе. – Давай, красавчик, шевелись.

И ныряет в люк.

– Она сейчас… – Хадсон смотрит на меня с недоумением.

– Да, она это сделала, – отвечаю я. – Думаю, она шлепнула тебя, чтобы показать, что вы члены одной команды. Знаешь, так игроки в американский футбол шлепают друг друга по заду перед тем, как ринуться в бой.

– Да, знаю. Но, думаю, сейчас меня впервые шлепнули по попе с тех пор, как я… – Он делает паузу, чтобы подумать, и качает головой. – Нет, это первый такой шлепок.

Тон у него при этом скорее задумчивый, чем недовольный.

– Надо же, – Флинт начинает спускаться вслед за Колдер, – сколько новых впечатлений с тех пор, как ты прибыл в тюрьму.

– Если тебе от этого станет легче, я могу шлепнуть тебя и по другой ягодице, – без тени улыбки предлагает Реми. – Знаешь, для баланса.

Хадсон закатывает глаза.

– Нет, думаю, с меня хватит. Спасибо.

Реми философски пожимает плечами.

– Ты многое теряешь, приятель. – И тоже исчезает в дыре.

Я подхожу к люку, но Хадсон хватает меня за руку и обнимает.

– В самом деле? – спрашиваю я с кокетливой улыбкой, обхватив руками его талию. – Ты хочешь, чтобы я шлепнула тебя по попе вместо Реми?

Он делает вид, будто думает, затем улыбается и говорит:

– Всегда пожалуйста. – И целует меня в губы.

Это нежный поцелуй, быстрый поцелуй, но во мне все тает. Возможно, именно поэтому я перемещаю ладонь немного ниже и шлепаю его по другой ягодице, как и предлагал Реми.

Хадсон хохочет – и я радуюсь, потому что ничто на свете не поднимает мне настроение лучше, чем его смех.

– Пойдем, – говорю я ему, идя к лесенке. – Тому, кто спустится последним, придется заняться армрестлингом с Колдер.

Он даже не пытается обогнать меня, что доказывает – Хадсон истинный джентльмен.

Глава 121. Если еда дерется с тобой, то это борьба за еду

Теперь понятно, почему Гексагон носит такое имя.

Он представляет собой шестиугольный зал – огромный, по меньшей мере, два футбольных поля шириной, и все в нем пытаются пустить в ход магию, чтобы обставить остальных, – но ни о какой магии, разумеется, не может быть и речи, ведь на всех тут браслеты.

Этот зал освещен так же ярко, как Таймс-сквер в субботний вечер, и все же все в этом месте мрачно донельзя. Мрачно и гибельно.

Вдоль грязных и обшарпанных стен через каждые десять футов стоят тюремщики, и при дневном освещении эти кошмарные существа с просвечивающей кожей и лосиными рогами кажутся еще более жуткими, чем вечером. А я-то думала, что это невозможно.

– Кто такие эти твари? – шепотом спрашиваю я Хадсона, когда мы проходим мимо самого крупного из этих рогатых существ. Он охраняет главный вход в зал, и, хотя он одет в простую оливково-зеленую форму, под его кожей я все равно вижу жилы, мышцы и в некоторых случаях даже кости. К этому надо добавить внушающие страх зубы и еще более грозные когти, так что ясно, почему ему не нужно оружие. Он сам оружие.

– Это вендиго, – тихо отвечает Хадсон. – С ними лучше не шутить.

– В самом деле?

– Да, я серьезно. Они злобные и едят обыкновенных людей, так что лучше не попадай в их поле зрения.

– Они не так уж плохи, – возражает Реми. – Их не надо злить, если ты ведешь себя смирно, я могу почти гарантировать, что они тебя не съедят.

– Знаешь, твое «почти могу гарантировать» отлично успокаивает нервы, – отзывается Флинт, искоса глядя на другого тюремщика.

– Это Берта, – говорит Реми. – Она не причинит тебе вреда… если ты не свяжешься со мной.

– Ты хочешь сказать, что мне не стоит шлепать тебя по попе? – без тени улыбки спрашивает Хадсон.

Реми смеется, затем отвечает:

– Это зависит от того, хочешь ли ты лишиться руки. Берта особенно любит человеческие пальцы, поджаренные на огне.

– Что ж, у всех есть любимые блюда, – замечает Флинт, и я вижу, что он делает над собой усилие, что я ценю. – Например, я больше всего люблю шоколадный торт, но кто я такой, чтобы судить? Мясо на огне – это тоже хорошо.

– Ты ведешь себя как клоун, – говорю я ему. – Ты это знаешь?

– Как я могу этого не знать, если ты постоянно мне это говоришь? – отвечает он, подмигнув мне.

– И что же нам делать теперь? – спрашивает Хадсон.

– Найти тех, у кого мы сможем облегчить карманы, – говорит Колдер, показывая кивком на разношерстную группу сверхъестественных существ, сидящих за двумя столами в центре зала. В отличие от большинства других, эта группа состоит из представителей разных видов – фей, драконов, ведьм, вампиров и каких-то других, распознать которые я не могу из-за их человеческих обличий.

– Ты действительно хочешь заняться армрестлингом? – спрашивает Реми, бросив на нее беззаботно-веселый взгляд, когда мы проходим мимо группы ведьмаков – то, что это ведьмаки, понятно по татуировкам из рун и других магических знаков, покрывающих их тела целиком.

На полу перед ними нарисована черная пентаграмма, и они бросают на нее кости. Я вглядываюсь в эти кости, ожидая увидеть на них магические символы, но никаких символов нет, это обычные шестигранные игральные кости с точками на гранях.

– Что здесь происходит? – спрашиваю я, когда какая-то женщина кидает кости на пентаграмму. У нее выпадает одно очко и два. Ведьмак, руководящий игрой, смеется и протягивает руку. Женщина закатывает глаза, но впечатывает в его ладонь золотую монету, после чего опять тянется к костям.

– С магическими костями не смухлюешь, не начинишь их свинцом, – насмешливо говорит Колдер. – Так что если игрок не потребует использовать именно их, эти некролиты пользуются обычными костями и обчищают легковерных.

– А что, многие требуют использовать магические кости? – спрашиваю я.

– Ты шутишь? Здесь же Гексагон. Никто никому не верит, – отвечает она. – Даже если ты хороший парень.

– А что, здесь есть хорошие парни? – спрашиваю я, вглядываясь в группу разношерстных сверхъестественных существ, которых не могу распознать.

– А мы на что? – отзывается Реми.

– Но Колдер планирует использовать Хадсона, чтобы навешать местным игрокам лапши на уши и заставить их расстаться с деньгами, – напоминаю ему я.

– Это же не делает меня плохой, – уверенно отвечает Колдер.

– А какой это делает тебя? – спрашиваю я.

– Да ладно, я же просто играю на их тщеславии. Эти ребята мухлюют – это не то же самое. – Она смотрит на Хадсона и говорит: – Постарайся выглядеть более жалким.

– Что-что?

– Изобрази изнеможение, чтобы все поняли, что ты только-только прошел через Каземат. Потому что с твоим нынешним видом никто не поверит, что тебе не под силу надрать им задницы. – Она строит ему глазки. – Честное слово, сейчас ты выглядишь почти таким же крутым, как и я.

– А почему они должны поверить, что надрать им задницы не под силу тебе? – спрашивает Хадсон, и, хотя лицо его остается серьезным, я вижу, что он забавляется.

– Потому. – Она гримасничает, как бы говоря: «Это же очевидно», и раскидывает руки. – Женские чары, детка, женские чары.

– У Грейс тоже полно женских чар, – замечает Флинт, толкая меня плечом.

– Да, но больше у нее ничего нет. – Она презрительно фыркает. – Что она может сделать? Задушить их своими кудряшками?

– Я не знала, что мне нужно кого-то душить, – спокойно отвечаю я.

– Вот именно, – торжествующе говорит она. Интересно, думаю я, как и зачем она планирует душить тех, кого победит в состязании по армрестлингу. И почему она считает, что это поможет ей забрать у них свой выигрыш.

Мне все-таки надо доказать им, на что я способна – пусть даже не в состязании по армрестлингу. Будь моя горгулья при мне, я бы много чего могла сделать, но без нее я обычная девушка. Однако эти люди тоже утратили свою магическую силу, а значит, у меня все же есть шанс.

Мы проходим мимо еще одной группы сверхъестественных существ – судя по их крылышкам и разноцветным волосам, это феи. Они играют в наперстки, используя золотую монету, и я смотрю на них с интересом.

В углу группа человековолков играет в блек-джек, и, хотя я не останавливаюсь, чтобы посмотреть на их игру, очевидно, что тут речь идет о мухлеже – это видно по тому, как возмущается проигравший. Собственно говоря, он так возмущен, что я ускоряю шаг, спеша пройти мимо до того, как…

В сдающего врезается отлетевший стул, и недовольный игрок кричит, что тут играют нечестно. Но едва он успевает сказать несколько слов, как на него набрасывается человековолк и вцепляется ему в горло. И тут начинается настоящее светопреставление. Видимо, проигравший – тролль, поскольку на человековолков обрушивается целая ватага троллей, а на них, в свою очередь, накидывается еще одна группа человековолков.

Брызжет кровь, в стороны летят тела, Реми торопливо уводит нас прочь, но длится это недолго, поскольку в толпу дерущихся врываются два тюремщика. Тот из них, который крупнее, протыкает когтем плечо одного из человековолков и поднимает его в назидание остальным, а второй хватает тролля, который начал эту заваруху, и отрывает ему ногу… после чего начинает ее есть.

Тролль истошно вопит, из его раны хлещет кровь, остальные тюремщики окружили толпу, ощерив зубы и приготовив когти. Меня мутит, хочется блевать, но я ухитряюсь сдержать тошноту. Мне страшно смотреть на эту бойню и становится еще страшнее, когда я понимаю, что большинство из присутствующих почти не обращают на нее внимания.

Реми и Колдер едва удостаивают искалеченного тролля взглядом и спокойно возвращаются к своим делам. Я же никак не могу забыть, как вендиго поедал оторванную ногу, хотя Хадсон обнял меня и прижал мое лицо к своей груди.

– Нам надо выбраться отсюда, – шепчу я ему, чувствуя, что сейчас меня вырвет остатками вчерашней курицы.

– Всего лишь два часа, – отвечает он. – Скоро это закончится.

– Я говорю не о Гексагоне, а об этой тюрьме. Мы не можем оставаться здесь, не можем…

– Не так громко, Кудряшка, – говорит Колдер, приблизив губы к моему уху. – Ты же не хочешь, чтобы это услышали все. Тогда нас за три минуты рассадят по одиночным камерам… и, возможно, оторвут нам руки или ноги.

После того, что мы только что наблюдали, я ей верю. Что это за тюрьма, если надзиратели в ней любят лакомиться заключенными? Да, это, вероятно, помогает решить проблему переполненности, но ведь это убийство. Какой смысл сажать сюда людей, чтобы наказать их за преступления – и чтобы они искупили свою вину, – если здешние тюремщики могут сами преспокойно совершать столько преступлений, сколько хотят?

Это не имеет смысла, более того, это несправедливо.

– Надо идти дальше, – говорит Реми, и голос его звучит настойчиво и напряженно.

И мы идем, с трудом переставляя ноги, потрясенные до глубины души.

Похоже, меньше всего то, что мы сейчас наблюдали, подействовало на Хадсона, но ведь он долго жил при Дворе Сайруса и Далилы. Кто знает, что ему приходилось видеть?

Мы не останавливаемся, пока суматоха не затихает, и вскоре оказываемся в середине Гексагона, перед столом тех, кого Колдер называет лохами.

Все они выглядят немного растерянными и испуганными, но никто из них не убегает, когда Колдер садится к ним на стол и спрашивает:

– Кто хочет поиграть?

Глава 122. Какого Гексагона?

– А если мы согласимся, ты нас съешь? – спрашивает одинокий демон, сидящий в торце стола.

Колдер посылает ему воздушный поцелуй.

– Только если попросите, притом вежливо.

– А мы сами можем тебя съесть? – осведомляется один из двух вампиров, которые все это время пожирали ее глазами.

– Только если попросите, притом вежливо, – повторяет она, и на этот раз весь стол смеется. – Но должна сказать вам одну вещь. Все достанется победителю. Верно, Хадсон?

Он не отвечает, только покорно кивает.

Но вид у него очаровательный, он выглядит сущим душкой – что не укрывается от остальных. А тут еще Колдер, глядя на них, призывно шевелит бровями – и в результате все они бросаются к нам.

Не знаю, в чем тут дело – то ли на Колдер и Хадсона обратил внимание один из завсегдатаев, то ли они двое особенно приглянулись лохам, но те буквально отталкивают друг друга, чтобы попасть в голову очереди. Не проходит и минуты, как все они поставили по золотой монете за право потягаться с Колдер или Хадсоном.

Колдер тоже ставит по монете на каждую из схваток, и я гадаю: сколько же у нее при себе монет? К каждому из них выстраивается длинная очередь желающих – почти по двадцать пять человек, – и наверняка им не удастся побить всех соперников. Среди последних есть огромные экземпляры, и, хотя я убеждена, что Хадсон сможет их победить, я не очень-то уверена, что это под силу и Колдер.

Я знаю, она сильная, очень сильная – это очевидно, – но настолько ли, чтобы победить взрослого вампира в расцвете сил? Особенно теперь, когда она не имеет доступа к своей ипостаси мантикоры?

У меня екает сердце, когда к ним подходит первая пара противников. Каждый из них кладет на стол по монете рядом с монетами Хадсона и Колдер, усаживается напротив и ставит руку на локоть.

Хадсон и Колдер подаются вперед и берут своих противников за руки. А Флинт – которому каким-то образом досталась роль рефери – объявляет правила.

– Никто не должен отрывать задницу от сиденья, в схватке участвует только одна рука, победитель забирает ставку, а решение о ничьей выносит рефери. Таковы правила. Не нравится – скатертью дорога.

Никто не встает с места и не жалуется, так что Флинт продолжает:

– Начинаем на счет три. Раз, два, три!

Не успевает он замолчать, как все уже кончено – Колдер и Хадсон впечатывают руки своих противников в стол с такой силой, что у меня мелькает мысль, что в дереве могут остаться вмятины.

Вмятин нет, но я уверена, что по крайней мере у одного из побежденных растянуты связки запястья.

Второй и третий матчи проходят так же, как и первый, но четвертым противником Хадсона становится великан. Колдер одерживает победу над демоном, однако Хадсон терпит поражение.

Он принимает свой проигрыш с улыбкой и шуткой, и вскоре возникшее было напряжение рассеивается, и становится ясно, что все здесь хорошо проводят время – чего не скажешь о большинстве остальных игр в этом зале.

Вскоре Реми куда-то уходит со своими двумя таинственными свертками, и я решаю немного побродить вокруг, поскольку остальные все еще поглощены армрестлингом. В обычных обстоятельствах я осталась бы у стола, но я немного переживаю из-за слов Колдер о том, что у меня за душой нет ничего, кроме моих женских чар.

Однако я не отхожу далеко – это было бы неразумно после того, что случилось с тем троллем. Мне совсем не хочется терять конечности. Поэтому я держусь подальше от надзирателей и продолжаю бродить рядом со столами в центре Гексагона, ища глазами что-нибудь такое, что могло бы вызвать у меня интерес.

Первыми на глаза мне попадаются несколько драконов в человеческом обличье, которые играют в карты. Они все покрыты ссадинами и язвами, и мне становится их жалко. Что это с ними, гадаю я. Кто сотворил с ними такое: тюрьма или, быть может, Каземат?

Я прохожу мимо группы мелких сверхъестественных существ, имеющих крылышки, разноцветные волосы и по несколько рядов острых зубов. Кто они? Феи? Эльфы? Или кто-то еще? Не знаю, но кто-то из них улыбается и пытается склонить меня купить у них какой-то переливающийся порошок. Неподалеку несколько шелки продают флаконы с какой-то водой… может, морской? В конце концов я останавливаюсь у стола, за которым две ведьмы руководят игрой в шарики. Та из них, что помоложе, здорово напоминает мне Гвен с ее блестящими черными волосами и робкой улыбкой.

Вот только чем дольше я тут стою, тем больше уверяюсь в том, что она использует эту улыбку для собственной выгоды – чтобы убедить людей, что в этой игре нет обмана. Но я играла в такие игры не раз: отец Хезер – профессор математики, и он обожал демонстрировать нам, как та или иная игра может вестись нечестно. А также показывать, как можно обратить это в свою пользу. Когда из-за стола встает последний из недовольных игроков – но не устраивает сцену, которая могла бы привлечь внимание тюремщиков, – на его место сажусь я.

– Ты тут новенькая, – замечает старая ведьма, руководящая игрой.

– Да, – соглашаюсь я.

– С кем ты?

Я не понимаю, о чем она, и, должно быть, это отражается на моем лице, поскольку она смеется и говорит:

– Кто привел тебя сюда?

– Реми и Колдер. Они…

– Все тут знают Реми, – перебивает меня она, и в ее голосе звучит нежность, что кажется мне странным… но и понятным. Должно быть, она одна из тех старожилов, которые знают Реми с тех пор, когда он был малышом. – Но должна признаться, я удивлена, что он отпустил тебя от себя.

– Он сейчас занят, – объясняю я. – И мне показалось, что ваша игра довольно интересная.

Ведьмы переглядываются.

– О, разумеется, – говорит та, что моложе. – Хочешь поиграть?

– Вообще-то да. – Я смотрю на знакомую доску с ее, на первый взгляд, случайным расположением чисел между единицей и шестеркой и пытаюсь понять, в чем хитрость. Как и говорил отец Хезер, здесь много четверок, много единиц и не очень-то много пятерок и шестерок. Последние сосредоточены в основном в середине доски, которая, хотя этого почти никто не замечает, немного приподнята, так что мои шарики будут скатываться с нее.

– Но денег у меня нет.

– Совсем? – спрашивает одна из ведьм, и видно, что она поражена.

– Совсем, – подтверждаю я и чувствую себя дурой. Весь смысл этих игр заключается в том, чтобы выиграть побольше денег. Как я вообще могла сесть играть, не имея ни доллара?

По правде говоря, я была так рассержена замечаниями Колдер, что ни о чем не думала.

– Извините. Я пойду.

– Не так быстро. – Старая ведьма хватает меня за предплечье своей морщинистой рукой. – Неужели у тебя при себе нет вообще ничего ценного?

Я собираюсь сказать, что нет, но тут сую руку в карман – и нахожу в нем золотую монету. Я понятия не имею, как она туда попала, должно быть, ее положила туда Колдер или Реми. Надо будет не забыть поблагодарить их.

– Сколько раз я могу сыграть на эти деньги?

Старая ведьма мигом хватает монету, и в глазах ее зажигаются алчные огоньки.

– Один, – отвечает она. – Если ты выиграешь…

– Один? – изумленно переспрашиваю я. – Ну нет, спасибо. – Я тянусь за монетой, и ведьма отдергивает руку с монетой, ощерив зубы и рыча.

– А как насчет десяти игр? – спрашивает молодая ведьма. – Ты сможешь сыграть пять из них. И если в одной из них ты наберешь столько очков, что выиграешь приз, – она показывает на мешочки с монетами, которые, по идее, можно получить, набрав призовую сумму – двадцать шесть, восемнадцать, сорок одно или тридцать два очка, – то сможешь забрать свою монету вместе с призом. А если проиграешь, то твоя монета останется у нас.

Старая ведьма ухмыляется, и, хотя мне известно, что преимущество на их стороне – а вернее, они так думают, – я решаю попытать удачу. Вспомнив все инструкции отца Хезер, я беру горсть шариков и бросаю их.

Они останавливаются в разных местах доски, и, когда мы складываем выпавшие числа, получается девятнадцать. Проигрыш.

Старая ведьма радостно шипит.

– Еще четыре игры, – говорит молодая ведьма, вернув мне шарики.

На этот раз я трясу их немного дольше и бросаю опять. Получается двадцать три – опять без приза.

Старая ведьма подается вперед со зловещей усмешкой на лице.

– У тебя осталось еще три захода, моя красотка.

Я киваю и долго трясу шарики, пытаясь решить, что делать. Первые два раза я проиграла, так, может, стоит проиграть и в третий, чтобы окончательно усыпить их бдительность? Или лучше начать выигрывать уже сейчас?

На этот вопрос нет легкого ответа, а если они поднимут шум, я, как и тот несчастный тролль, могу лишиться ноги. Учитывая, что мне нравятся и мои ноги, и мои руки, передо мной не самый простой выбор.

Я бросаю шарики еще раз и набираю восемнадцать очков.

Обе ведьмы отшатываются, потрясенные до глубины души, а я широко улыбаюсь и протягиваю руку за восемнадцатью монетами, которые я выиграла.

– Как тебе это удалось? – спрашивает молодая ведьма, слегка прикрыв мешочек с монетами рукой.

– О чем ты? – спрашиваю я, невинно округлив глаза. – Мне казалось, что в этом суть игры – набрать одну из выигрышных сумм. Разве не так?

– Все так. Ты выиграла, – говорит старая ведьма, предостерегающе положив ладонь на предплечье своей товарки. – Но прежде чем получить выигрыш, не хочешь ли сыграть на двойную сумму, все или ничего?

– Но у меня же нет второй монеты, чтобы поставить ее на кон, – говорю я ей, хотя и понимаю, что план не таков.

– Само собой. Мы сыграем с тобой на все ту же монету и удвоим сумму выигрыша. Если ты выиграешь еще раз, то получишь монету обратно вместе с двойным призом. Если же ты проиграешь, то я заберу все.

Я делаю вид, будто взвешиваю «за» и «против».

– Пожалуй, это справедливо.

– Конечно, справедливо. Столько золотых монет – это немало для Ямы. – Она смотрит на меня с хитрой усмешкой. – Ты же туда хочешь попасть, не так ли?

Я не спрашиваю ее, откуда она это знает. Вместо этого я улыбаюсь и кидаю шарики… и набираю тридцать два очка. Восемьдесят две монеты – я уверена, что это больше, чем смогла заработать Колдер в своем состязании по армрестлингу. Правда, я ни на что не рассчитываю.

– Я могу получить свой выигрыш? – спрашиваю я самым милым голоском.

– Ты смухлевала! – шепчет молодая ведьма, сузив глаза.

– Я просто играю в вашу игру, – говорю я, протянув руку за выигрышем.

– Ты не могла выиграть честно. Это невозможно, – шипит она.

– Это почему же? – тихо спрашиваю я. – Хочешь сказать, что мухлюете вы сами?

Она не отвечает, но, судя по тому, как она скрючила пальцы, ей до смерти хочется расцарапать мое лицо. Вместо этого она качает головой.

– Мы договаривались по-другому. Ты не можешь получить свои деньги, пока не сыграешь последнюю игру.

Она подается вперед и проводит острым ногтем по моей щеке.

– Иначе ты потеряешь весь свой выигрыш, моя красотка.

Я хочу возразить ей – мы не договаривались насчет суммирования выигрышей, так что, строго говоря, они должны заплатить мне за третий и четвертый заходы, а затем дать сделать пятый без всяких условий. Но к нам приближается один из тюремщиков, и я не могу допустить, чтобы он застукал меня за спором по поводу игры.

Поэтому я просто киваю, когда она опять предлагает:

– Двойная сумма или ничего, – и беру шарики.

Затем молодая ведьма встряхивает доску.

– На удачу.

Но я вижу, что разница есть: теперь доска немного накренилась, так что шарики покатятся прочь от больших цифр. Мы с Хезер практиковались часами, пытаясь утереть нос ее отцу, и после тысяч бросков я знаю, что хитрость состоит в том, чтобы кинуть половину шариков с низа накренившейся доски, а затем повернуть руку, чтобы вторая половина приземлилась на верху крена, где сгруппированы самые маленькие цифры.

Но то было на доске отца моей подруги, которая была накренена так незначительно, что это было едва заметно – как вот эта доска до того, как ведьма встряхнула ее. Я не уверена, что мне удастся провернуть этот трюк теперь, когда угол так поменялся, но говорю себе, что это неважно. В самом начале я поставила на кон монету, зная, что могу ее потерять. В худшем случае я ничего не выиграю, но сохраню руки и ноги, поскольку драться не стану.

А что в лучшем случае? Колдер узнает, что в моем арсенале есть не только женские чары.

Думая об этом – и видя, как окружившая нас толпа бросает на меня завистливые взгляды, – я долго трясу шарики в руке, прежде чем кинуть их.

Глава 123. Гексагонь!

Я затаиваю дыхание, когда шарики слишком уж широко раскатываются по доске, и пытаюсь мысленно заставить их остановиться там, где мне нужно, но, глядя, как они катятся, я не могу не гадать, не допустила ли я ошибку.

В конце концов шарики начинают останавливаться, и я складываю выпавшие цифры – три, девять, пятнадцать, восемнадцать, двадцать два, двадцать три, двадцать семь, тридцать два.

Я моргаю, проверяю еще раз. Сумма остается той же. Тридцать два. Это выигрышное число.

Я отрываю взгляд от доски одновременно с ведьмой, и внезапно она резко придвигается к моему лицу и прижимает к моему горлу атаме. Не знаю, как она смогла раздобыть его в тюрьме – и в эту минуту мне нет до этого дела. Сейчас важно одно – чтобы она не перерезала мне горло.

И чтобы эти чертовы тюремщики-вендиго не появились и не разорвали нас на куски.

– Ты же не думаешь, что я тебе заплачу?

– Заплатишь, Эсмеральда, заплатишь, – слышится за моей спиной голос, растягивающий слова на южный манер. – И уберешь свой нож от ее горла, иначе у нас с тобой появится настоящая проблема, это я тебе обещаю.

Эсмеральда рычит на него, скалит зубы, сверлит его злобным взглядом. Он же больше ничего не говорит. Но, видимо, она тоже знает, что последнего человека, подселенного в его камеру, вынесли оттуда по кускам, потому что проходит всего несколько секунд, прежде чем она убирает нож, и у меня наконец снова получается сделать глубокий вдох.

– Спасибо, – невозмутимо говорит Реми, но, оглянувшись, я вижу, что радужки его зеленых глаз опять словно вихрятся, подобно тому, как клубится дым. И здесь, в Гексагоне, это пугает, здорово пугает. И это еще до того, как он спрашивает: – Сколько она тебе должна?

– Сто шестьдесят четыре золотых монеты, – отвечаю я и вижу, что у него округляются глаза.

– Она плутовала, – рычит Эсмеральда. – Я не обязана ей платить.

За моей спиной беспокойно двигаются люди, не знаю почему – то ли из-за спора, то ли потому, что приближается надзиратель. Но если верно последнее, то мне все равно, что Колдер и Реми говорят о Яме. Мне не так нужны деньги, чтобы сердить вендиго.

– Мы могли бы забыть про последний заход. Тогда ты сможешь заплатить мне всего половину…

– Ставка есть ставка, – возражает мне Реми. – Заплати ей, Эсмеральда, или ей заплачу я сам, и тогда мы с тобой поссоримся. Ты же не хочешь этого, не так ли?

Она явно этого не хочет, потому что Эсмеральда тут же шмякает на стол два мешочка золотых монет.

– Спасибо, – говорю я, протянув руку за деньгами.

– Еще рано меня благодарить, малявка, – говорит она, и в ее голосе звучат ярость… и угроза. – Это еще не конец.

Я не знаю, что на это сказать, и потому не говорю ничего. Просто забираю свой выигрыш и позволяю Хадсону увести меня – что он и делает, причем очень быстро.

Оказывается, Хадсон стоял за спиной Реми – в том числе поэтому никто так и не попытался вмешаться в игру или украсть золото, которое я выиграла. Такое выражение я видела у него только один раз – перед тем, как он сокрушил кости Сайруса, превратив их в пыль, к тому же, несмотря на браслет, лишающий его магической силы, он точно выглядит как человек, связываться с которым себе дороже. И это еще до того, как он заставляет надзирателя, собравшегося остановить нас, опустить глаза.

После этого арестанты не просто отходят в стороны, когда мы проходим мимо, – они буквально разбегаются с нашего пути. Флинт и Колдер, очищавшие карманы своих противников в состязании по армрестлингу, выходят нам навстречу. И у меня возникает такое чувство, будто я иду по какой-то клетке для сверхъестественных существ, причем впереди меня идет Реми, сзади Хадсон, а справа и слева идут Колдер и Флинт.

– Куда мы идем? – шепчу я, ускорив шаг, чтобы не отстать от длинноногого Реми. Какая же это жесть – быть коротышкой, пытающейся не отстать от группы высоких людей, которые спешат куда-то.

– Обратно в камеру, – отвечает Хадсон. – С твоим выигрышем и тем, что выиграли мы в состязании по армрестлингу, у нас столько золота, что за нами может начать охоту половина этажа.

И действительно, оглядевшись, я вижу, что все вокруг пялятся на нас. И выражения их лиц не предвещают ничего хорошего. Страх, алчность, любопытство, ярость – я вижу все это и не могу не думать о том, как скоро все полетит к чертям.

У нас осталось шесть дней до того момента, когда мы сможем добраться до Ямы, а это значит, нам придется еще шесть дней заявляться в Гексагон. Я думала, что самое худшее в здешней тюрьме – это Каземат, но теперь мне кажется, что на самом деле нам предстоит выбирать между Сциллой и Харибдой.

Мы добираемся до нашей камеры за рекордное время, но никто из нас не расслабляется, пока лесенка не поднимается и не задвигается дверь люка.

В ту же секунду Колдер издает ликующий вопль.

– Я беру свои слова обратно, Грейс. Это было великолепно. Похоже, у тебя за душой имеется куда больше, чем я думала.

Это самый сомнительный комплимент, который я когда-либо получала, но Колдер явно искренна, так что я улыбаюсь и говорю:

– Спасибо. – Хотя не совсем честно принимать этот комплимент, ведь Реми пришлось меня выручать. Если бы не он, или одна из ведьм, или я потеряли бы руку или ногу – а может, и не одну.

– Я согласен, это было великолепно, – говорит Реми.

– Да, они показали класс, не так ли? – спрашиваю я, широко улыбаясь Хадсону. – Я поверить не могла, что ты так долго продержался против того великана.

– По-моему, он имел в виду не армрестлинг, – с улыбкой замечает Хадсон. – Ты была на высоте.

– Я? Я всего лишь бросала шарики.

– Играя с двумя членами самого гнусного ковена в этой тюрьме, – говорит Реми. – Ты практически довела их до слез.

– Я всего лишь играла в игру…

– Никто никогда не выигрывает в их игре. Никогда. – Реми изумленно качает головой. – В здешних местах это знают все.

– А почему ты выбрала именно их? – спрашивает Флинт.

– Я знаю эту игру – такая доска для игры в шарики была у отца моей подруги Хезер. И я просто хотела заработать немного денег, чтобы помочь всем нам. – Я умалчиваю о своем желании показать Колдер, на что я способна, но, судя по взгляду Хадсона, ему уже это известно. И он явно веселится по этому поводу.

– Думаю, ты выиграла не меньше, чем Хадсон и Колдер, вместе взятые, – говорит Реми, и видно, что он тоже немало удивлен. – Похоже, из нас всех ты сегодня продемонстрировала наибольшую крутизну.

– Я в этом не уверена, – отвечаю я. – Ведь Хадсон смог смутить взглядом вендиго с такой легкостью, будто это был сущий пустяк.

– Что я могу сказать? – Он смотрит на меня с чуть заметной улыбкой, от которой меня охватывает страсть. – Мне ты нравишься в целом виде.

– Да, мне тоже, – с жаром отвечаю я.

От моего пылкого тона его глаза темнеют, и мне кажется, что я снова в той комнате в Нью-Йорке, когда мои руки и ноги переплетались с руками и ногами Хадсона, пока он ласкал меня.

Глава 124. Можно ли по-прежнему называть это русской рулеткой, если револьвер полностью заряжен?

Я не знаю, сколько времени мы глядим друг на друга со страстью в глазах, но достаточно долго, чтобы Колдер начала обмахиваться рукой, а Флинт ушел в санузел, сказав:

– Мне надо принять холодный душ.

Что до Реми, то он просто смеется и идет к своей койке.

Остальные делают то же самое.

Через люк появляется наш обед – на сей раз это сэндвичи с индейкой, – и я уплетаю свой так жадно, будто прошел год с тех пор, как я видела еду. Кто бы мог подумать, что после того, как меня чуть было не убили, у меня разыграется такой аппетит?

Я думала, что после обеда мы посидим и поговорим – ведь больше нам нечего делать, – но Колдер, Флинт и Хадсон ложатся и довольно быстро засыпают. Это кажется нормальным, во всяком случае, до тех пор, пока каждый из них не начинает трястись или стонать.

Я за всю свою жизнь никогда не чувствовала себя такой жалкой – такой бесполезной. Мне тошно от того, что они страдают, и еще более тошно от того, что я ничего не могу с этим поделать. Но Реми говорит, что ночью он опять избавит меня от Каземата – и хотя он не способен избавить от этого остальных, я не стану возражать.

Мне остается надеяться только на то, что грядущей ночью нам не придется проходить через Каземат. Реми и Колдер говорят, что это никогда не происходит несколько раз подряд. Хотя, возможно, прежде чем достичь Ямы, мы можем оказаться в Каземате дважды – если нам не повезет.

Я молюсь о том, чтобы им не пришлось проходить через это еще раз. Чтобы Хадсон, Флинт и Колдер не были бы вынуждены иметь дело с тем, что Каземат обрушивает на них – особенно если учесть, что будущая ночь окажется еще хуже, поскольку мы теперь на один уровень ближе к Яме.

Часть меня жалеет о том, что я не читала «Божественную комедию» Данте, просто чтобы понять, как работают эти уровни тюрьмы. Но другая часть меня радуется, что я этого не знаю. Хадсон и Мэйси замечали, что я слишком уж люблю прятать голову в песок – и они правы. Но если уж на то пошло, мне совсем не хочется детально представлять себе жуткие образы того, что нам предстоит.

К тому же этого не произойдет, если ночью Каземат не выпадет нам во второй раз, напоминаю я себе. А второго раза не будет. Наверняка. Не может же быть, чтобы нам настолько не повезло.

Но это происходит. Снова и снова.

Каждую ночь камера вращается, и мы ждем, не выпадет ли нам Каземат. И каждую ночь оказываемся в аду.

– Это несправедливо! – в ярости кричу я Реми на третью ночь. – Почему это происходит с ними?

– Жизнь вообще несправедлива, ma chere, – лаконично ответствует он. Но его пальцы стискивают книгу, будто это спасательный круг.

– Так не может продолжаться! Они не должны проходить через это столько раз! – ору я, когда это происходит и на четвертую ночь. Меня мучают отчаяние и чувство вины, но я могу делать только одно – сидеть и смотреть, как они проходят через ад.

В эту ночь их крики становятся громче и звучат чаще. А наутро ни один из них даже не делает вид, будто пришел в себя.

Флинт выглядит так, что краше в гроб кладут. Я уже два дня не видела его улыбки, его глаза глубоко запали от бессонницы, вызванной кошмарами, и у него почти все время трясутся руки.

Кожа Колдер утратила здоровый вид, и под глазами у нее образовались мешки. Даже ее роскошные волосы потеряли свой блеск, и половину времени она едва удерживается от слез.

Что до Хадсона… то он тает на глазах. Он не притрагивается к крови, которую ему присылают на завтрак, обед и ужин, – собственно говоря, он даже не смотрит на нее. Он почти не разговаривает, почти не спит и с каждым днем отдаляется от меня все больше и больше.

– Все образуется, – успокаивает меня Реми, но в его глазах я читаю сомнение.

На пятый день мы не проводим в Гексагоне и половины отведенных нам двух часов. Все на нашем уровне пребывают в отличном настроении, поскольку никому из них Каземат не выпал ни разу, если не считать нескольких несчастных в нашем блоке (которые были бы готовы порвать нас, не будь сами так измучены Казематом). Азартные игры становятся все отчаяннее и отчаяннее, и Реми срывает банк в игре в наперстки. Он пытается уговорить остальных снова поучаствовать в состязаниях по армрестлингу, но все они в ужасной форме.

Флинт проигрывает первые три матча и выходит из игры.

Колдер не может усидеть смирно в течение даже такого короткого отрезка времени, который нужен, чтобы начать состязание.

А Хадсон наотрез отказывается притрагиваться к кому бы то ни было. И не останавливается, чтобы посмотреть книги, ни перед одним из книгообменных лотков, что до сих пор он делал чуть ли не каждый день. Мы возвращаемся в нашу камеру меньше чем через час.

Позже, едва лишь таймер на стене показывает, что до начала вращения камеры остается час, Колдер начинает истерически плакать. И я прошу Реми попытаться сделать так, чтобы место одного из них заняла я.

– Я так не могу! – говорю я ему. – Я не могу еще одну ночь смотреть, как они страдают, не пытаясь помочь им.

– Это не сработает, – отвечает он, стиснув зубы.

– Как ты можешь это знать, пока не попытаешься?

На лице его написано такое же отчаяние, какое испытываю сейчас я сама.

– Ты думаешь, я не пытался? Каждую ночь я пытался занять место одного из них, но это не работает, Грейс. По какой-то непонятной причине я могу избавить от действия Каземата только тебя.

К началу шестого дня от всех остаются только бледные тени. Вчера Флинт перестал есть и пить. Он не разговаривает, не двигается, и, когда пришло время идти в Гексагон, Реми пришлось придумать какую-то отговорку для надзирателей, потому что мы никак не могли заставить Флинта встать с койки. Последние сутки он почти все время просидел на ней, обхватив руками колени и раскачиваясь взад-вперед.

Я пытаюсь поговорить с ним, утешить его или рассмешить, но всякий раз, когда я приближаюсь к нему, у него делается такой вид, будто я ударила его. Я не знаю, что ему приходится переживать в Каземате, но что бы это ни было, это убивает его. И я не могу этого вынести.

Состояние Хадсона почти так же ужасно, черные круги у него под глазами выглядят так, будто ему дали в оба глаза… причем не раз и не два. Он не пытается меня избегать, но ничего мне не рассказывает. Когда я подхожу к нему слишком близко, он напрягается, а когда я пытаюсь выяснить, что с ним минувшей ночью делал Каземат, он говорит мне, чтобы я не беспокоилась. Что у него все путем. Что он все это заслужил и что это его не сломит.

Хотела бы я ощущать такую же уверенность, как он.

Я знаю, что это их не убьет – и Флинт, и Хадсон слишком крепки физически, чтобы их могла свалить неделя голодания. Но что касается их душевного и эмоционального состояния, то это совсем другое дело, и я не знаю, сколько еще они могут выдержать.

Даже Колдер, которая уже проходила через это не раз, кажется, готова сломаться. Большую часть сегодняшнего дня она провела в темной части камеры, и всякий раз, когда Реми или я производим какой-то шум, она сжимается и просит нас не делать ей больно. Ее карие глаза, обычно такие блестящие, стали мутными и безжизненными, и она даже не расчесала свои волосы. Для девушки, которая зациклена на внешности, эта перемена кажется удивительной. И пугающей.

Когда приходит ночь и светящиеся точки на стене показывают, что время Каземата все ближе, напряжение в камере нарастает.

Флинт наконец-то сдвинулся с места и теперь лежит на животе, зарывшись лицом в подушку и словно одеревенев.

Колдер все еще сидит в темноте и говорит без умолку высоким сдавленным голосом, тараторит все быстрее.

А Хадсон… Хадсон большую часть вечера проводит в душе, и я не знаю, потому ли это, что ему хочется вопить и делать это так, чтобы мы не слышали, или просто потому, что он желает чувствовать себя чистым.

Когда гаснет последняя светящаяся точка, я уже почти не могу думать, почти не могу дышать. Я могу делать только одно – молиться, пока камера вращается, вращается и вращается.

Глава 125. Я дохожу до ручки

Как только вращение прекращается, я понимаю, что мы в жопе. Огоньки на стене вспыхивают красным, и опять Хадсон, Флинт и Колдер теряют сознание.

Кажется, я кричу – правда, точно я не знаю, так это или нет, потому что паника захлестывает все мое существо. У меня сводит живот, сердце колотится так, будто вот-вот взорвется, и в голове бьется одна мысль: «только не это, только не это, только не это, только не это».

– Это последний раз, – говорит Реми, и слышно, что он так же измучен и деморализован, как и я сама. – Они могут это выдержать.

– Могут, но не должны, – рявкаю я на него и только теперь обнаруживаю, что стою на коленях, хотя и не помню, как оказалась в этой позе.

Я пытаюсь встать, но мои ноги так дрожат, что я едва могу стоять. Я не могу. Не могу смотреть, как они проходят через это опять. Не могу.

Камеру оглашает истошный крик, и мне кажется, что кричу я, но нет, это не так. Это кричит Колдер, моля:

– Хватит. Господи, пожалуйста. Хватит.

По лицу Флинта текут слезы, он рыдает так, будто у него разрывается сердце.

А Хадсон – Хадсона колотит такая дрожь, что у него стучат зубы, и его голова бьется о стену, возле которой он упал.

– Надо уложить их на койки, пока они не расшиблись, – говорю я, и Реми кивает.

– С ними все будет хорошо, – повторяет он, наверное, в тысячный раз.

Но, когда он укладывает их на койки и я накрываю их одеялами, у него становится куда менее уверенный вид. Все трое выглядят так, будто их жестоко пытают, и бессильно стоять над ними и смотреть – это, пожалуй, самое худшее переживание в моей жизни.

Когда Хадсон тоже начинает плакать, я больше не могу это выносить. Повернувшись к Реми, я прошу:

– Помоги ему. Пожалуйста, ты должен ему помочь.

Реми качает головой, но впервые после того, как мы попали сюда, он выглядит беспомощным… и таким же раздавленным, как и я.

– Я не могу, Грейс. Это работает не так.

– К черту! Он больше не может это выносить!

Но Реми непреклонен.

– Он должен держаться. Они все должны держаться, потому что им нужно самим найти способ выбраться из этой ситуации.

– А что, если они не могут? – Я показываю на Хадсона, который скорчился еще больше, чем остальные… и по-прежнему так трясется, что металлический каркас его койки, лязгая, то и дело ударяется о стену. – Что, если он не может вырваться из того ужаса, который творится в его голове?

Реми не отвечает, а просто идет к своей койке и достает из ящика альбом для скетчей.

– Реми? – зову его я и, когда он опять не отвечает, говорю: – Что мы, по-твоему, должны сделать…

– Я не знаю! – взрывается он. – Понятия не имею. Я никогда даже не слышал, чтобы кому-нибудь приходилось проходить через Каземат шесть дней подряд. Так просто не бывает.

– А ты не задаешься вопросом о том, почему это происходит? – спрашиваю я.

– Должно быть, они совершили нечто ужасное, и тюрьма требует от них искупления, – отвечает он. – Как еще она может гарантировать, что виновные искупят свои преступления?

– Это не искупление! – кричу я на него. – Это месть, самая настоящая месть!

– Нет. – В его голосе звучит убежденность. – Тюрьма не имеет чувств. Она не может желать мщения.

– Возможно, тюрьма и не может, но люди, построившие ее, могут. – Я поворачиваюсь к Хадсону и Флинту. – Ты знаешь, кто они?

– Вампир и дракон, – отвечает он, пожав плечами.

– Не просто вампир и не просто дракон, – напоминаю я ему. – Это кронпринц вампиров, а это кронпринц драконов. Их родители входят в Круг.

Реми, разумеется, знает, кто они – мы говорили об этом и раньше, – но видно, что до него только сейчас дошло, что к чему.

– Тогда что они делают здесь?

– Они пытались изменить положение вещей, пытались бороться с несправедливой системой, отдающей все преимущества самым жестоким и самым честолюбивым. Они выступили против короля вампиров, и тот отыгрался на них.

– Да уж, это точно. – Он опять растягивает слова.

– Теперь ты понимаешь, почему я не верю, что наше попадание в Каземат шесть раз подряд – это случайность?

– Не знаю. – Он бросает свой альбом для набросков на койку и оставляет всякие попытки казаться безучастным. – Я живу здесь всю жизнь и знаю эту тюрьму как свои пять пальцев. И я понятия не имел, что это вообще возможно – контролировать вращение Каземата. – Он смотрит на Колдер, которая стонет, скорчившись под одеялом. – Это неправильно – творить такое с людьми.

– Тут вообще все неправильно, – говорю я ему. – Это варварство, дикость и чудовищное злоупотребление властью. Это надо прекратить. Не только повторение мучений из ночи в ночь, а вообще всю эту практику. Никто не должен проходить через это просто затем, чтобы выйти из тюрьмы, тем более если ему вообще там не место.

Реми кивает.

– Согласен. Но я все равно не могу им помочь. Я бы помог, если бы мог, Грейс, но я ничего не могу поделать. Иначе я бы делал это уже сейчас.

Это не тот ответ, который я хотела услышать, но когда я смотрю на него – когда вижу возмущение на его лице, – я верю ему как никогда. Он и вправду ничего не может сделать, чтобы их спасти.

– Вряд ли они… – Я осекаюсь, когда Хадсон издает истошный вопль.

Я больше не могу держать свои эмоции в узде. Я больше не могу выносить этого ни секунды. Я не могу сидеть сложа руки и смотреть, как он страдает.

Меня охватывает ярость, и вместе с ней мне в голову приходит мысль. Идея имеет мало шансов на успех, но надо хотя бы попытаться. И я тянусь в глубь себя и начинаю искать светящуюся синюю нить, которую так старательно игнорировала все это время – и вижу, что она пылает так же ярко, как прежде. Я хватаю ее и, закрыв глаза, сжимаю изо всех сил.

Глава 126. Я люблю тебя до смерти (хочу я того или нет)

Открыв глаза, я оказываюсь в Кэтмире – в комнате Хадсона. Я вижу большую красно-черную кровать, по поводу которой у меня было столько фантазий, и чувствую тепло весеннего солнца, льющегося в окна. И слышу звучащую из динамиков песню «Грейс» Льюиса Капалди.

Но только это и можно назвать знакомым. Все остальное искажено.

Вся мебель разломана на куски, виниловые пластинки разбросаны и разбиты, книжные шкафы вырваны из стен, а книги валяются под ними, вырванные страницы парят в воздухе.

В углу за стереосистемой я вижу другую версию меня. Я одета в форму Кэтмира, но вместо того чтобы сидеть на кровати (как я представляла себе много раз), я скорчилась в углу, плача и умоляя кого-то:

– Перестань! Пожалуйста, пожалуйста, перестань!

Кто-то громко рычит, перекрывая музыку, и, повернувшись, чтобы посмотреть, кто это – и что тут происходит, – я вижу, что это Хадсон. Его клыки оскалены, с них стекает кровь, и, судя по его взгляду, мое время на исходе и скоро мне конец. И мне некуда бежать.

– Я не могу перестать, Грейс. – Он кричит на меня. – Не могу перестать. Не могу. Не могу. – Он хватает себя за волосы. – Это больно, больно. Я пытаюсь… – Он замолкает и рычит опять, и все его тело трясется в конвульсиях, пока он борется с неодолимой потребностью наброситься на меня.

– Пожалуйста, нет. Пожалуйста, не заставляй меня. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста. – Кажется, он умоляет кого-то, кого я не вижу. – Не заставляй меня это делать. Я не хочу причинять ей вред. Не хочу… – Он замолкает, и по его телу опять пробегает дрожь. И он кричит: – Беги, Грейс, беги!

И другая Грейс пытается спастись, она бежит к двери, но я знаю, что уже поздно.

Секунда – и он набрасывается на нее, преодолев расстояние между ними одним прыжком. Она вопит, и ее вопль повисает в воздухе, когда он разрывает ее горло и начинает пить.

Как только она умирает, навязчивая тяга проходит, и Хадсон, покрытый ее кровью – моей кровью, – опускается на пол. Он прижимает меня к груди, из моей разодранной сонной артерии сочится кровь, и, хотя по его щекам текут слезы, он не издает ни звука. Вместо этого он просто обнимает меня и качает, качает, качает, и моя кровь стекает на пол.

Его рука лежит на моей шее, и видно, что он пытается остановить кровь, но ничто не может остановить ее. Она продолжает вытекать, пока не покрывает нас обоих, пол, страницы его любимых книг, всю комнату – этой крови куда больше, чем могло содержать мое тело.

Но в этом аду это не важно.

Важно одно – то, что эта тюрьма мучает, ломает, уничтожает Хадсона.

И когда он запрокидывает голову и вопит так истошно, будто у него рвется все внутри, мне кажется, что это ей удалось.

Вдруг кровь исчезает, и Хадсон сидит на диване, читая «Незнакомца» Альбера Камю (ну, конечно). Играет песня If the World Was Ending, раздается стук в дверь, и у меня опять разрывается сердце.

Это та, другая Грейс, и, едва он открывает дверь, она обнимает его. Он роняет свою книгу и поднимает ее. Ее ноги обхватывают его талию, как мои в ту ночь в Нью-Йорке, и они целуются, как будто это единственное, что имеет значение. В конце концов она отрывается от его губ, чтобы отдышаться.

Он улыбается и шепчет:

– От тебя так хорошо пахнет. – Он покрывает поцелуями ее горло.

– В самом деле? – Другая Грейс слегка склоняет голову набок и шепчет: – Может, ты меня немного покусаешь? Чтобы посмотреть, хороша ли я на вкус.

Он испускает стон и царапает клыками ее чувствительное горло.

Она дрожит, вцепившись рукой в его волосы, и притягивает его еще ближе.

– Пожалуйста, Хадсон, – шепчет она. – Ты нужен мне.

Но он только качает головой и шепчет:

– Я не могу. Если я укушу тебя сейчас, то не смогу остановиться. Я выпью всю твою кровь.

И тут меня осеняет. Преступление Хадсона – то, которое он должен искупить, – понуждение ко всему тому кровопролитию, которое произошло перед тем, как Джексон убил его. Совершил ли он это во благо или нет, были ли те, кого он заставил убить друг друга, идейными сторонниками превосходства вампиров и человековолков, работавшими на Сайруса, – он лишил их выбора и превратил их в убийц.

И теперь тюрьма делает с ним то же самое, принуждая его убивать свою пару снова и снова.

Похоже, Хадсон в моем видении понимает это одновременно со мной, потому что он ставит ту, другую Грейс на пол и шепчет:

– Беги, – после чего его клыки удлиняются.

Другая Грейс смекает, что он говорит всерьез, но он загораживает собой дверь, и она бежит в глубь комнаты. Она спотыкается об угол ковра, падает и забивается за стереосистему. Когда он идет к ней и начинает играть песня Льюиса Капалди «Грейс», я понимаю – вот оно. Сейчас он убьет ее. И когда на его лице отражается ужас, мне становится ясно – он тоже это знает.

В тот же самый момент я также понимаю, что настоящий Хадсон – тот, который стонет и дрожит на койке рядом со мной – и который проведет весь следующий час, убивая меня, пусть даже только в своих кошмарах, может не выдержать этого. Это может уничтожить его навсегда.

Глава 127. Если ты не можешь терпеть жар, постарайся не попасть в ад

Я не знаю, что мне с этим делать, не знаю, как это остановить.

Стоя здесь и наблюдая, как тюрьма заставляет его убивать меня, я наконец понимаю – понимаю по-настоящему, – что он имел в виду, когда сказал, что использование дара убеждения – крайняя мера. И почему он последовательно отказывался понуждать других к чему-то.

Я думала, что он сделает это в Поднебесье, когда нас окружила Стража. Затем удивлялась, почему он не сделал этого в Нью-Йорке, когда Нури велела арестовать его. Но теперь я понимаю почему. Он так и не простил себя за то, что сделал в прошлом году, за то, что натворил. Он сделал это, поскольку считал, что у него нет выбора, и в результате те парни погибли. Трагедия.

Планировали ли они совершить чудовищные преступления? Да, безусловно.

Стали бы они убивать людей по собственной воле? Скорее всего.

Но этого мы уже никогда не узнаем.

И теперь, глядя на это – глядя на него, – я понимаю, что он мучается не потому, что он их убил. Да, очевидно, что их гибель напрягает его, но терзает его не это, а осознание того, что он лишил их выбора. Он принудил их совершить нечто столь ужасное, что теперь не может себя простить. Сокрушить их в пыль было бы более гуманно, но он не мог допустить, чтобы его отец узнал, что у него сохранилась эта способность. Так что вместо этого он поступил жестоко и принудил тех парней к тому, чтобы они сами убили своих однокашников – убили своих друзей.

И теперь он переживает то же самое – снова и снова.

Неудивительно, что он выглядит ужасно. Неудивительно, что ему невыносимо находиться рядом со мной. Ведь всякий раз, глядя на меня, он видит только то, что совершил. И то, что способен совершить.

Перед моими глазами другая Грейс ищет глазами, куда бы убежать. Где бы спрятаться. Она снова пытается добраться до двери, но он преграждает ей путь. Когда она бежит к его библиотеке, он наклоняется и вонзает свои клыки ей в плечо. А когда она бросается к кровати, он преследует ее, и с его клыков капает кровь, пока он умоляет ее бежать. Умоляет не дать ему убить ее.

И вот она уже снова скорчилась в углу за стереосистемой точно так же, как когда я впервые узрела этот ад, и я знаю – наше время на исходе.

Отчаянно желая остановить это, избавить его от жуткого осознания, что он убивает меня опять и опять, я зову его:

– Хадсон, Хадсон, перестань! Я здесь, я здесь!

На пару секунд он застывает, слегка склонив голову набок, как будто может слышать меня.

– Хадсон, пожалуйста. Ты не обязан это делать. Ты…

Я осекаюсь, поняв, что он не только больше не слушает меня, а что мои крики только все усугубляют. Потому что какая-та часть его сознания слышит меня, и это заставляет его еще отчаяннее желать остановиться, хотя непреодолимая тяга понуждает его преследовать меня, чтобы в конце концов убить. Теперь он слышит не только голос своей одержимости, но и мой голос, и по его лицу текут слезы. И я не могу не думать, что своими бесплодными попытками только мучаю его больше.

Эта мысль ранит меня, и, когда он опять хватает другую Грейс и разрывает ей горло, я ощущаю его ужас так же ясно, как свой собственный. А когда он падает на колени, держа другую Грейс в объятиях, я чувствую, как что-то в глубине меня разбивается на тысячу осколков. Потому что мне невыносимо видеть выражение его лица, когда он запрокидывает голову назад – его слезы, его муку, его чувство вины.

Потому что этот парень, этот чудесный парень, которого я так люблю, не заслуживает такого.

Он не заслуживает таких страданий.

Он не заслуживает, чтобы его так ломали.

Он уже усвоил урок, уже раскаялся в том, что совершил. Он изменился, действительно изменился, и это навязываемое ему искупление уничтожает того человека, которым он старается стать.

Я должна это прекратить.

Но у меня есть только одна попытка.

Когда сцена меняется и Хадсон опять сидит на диване, читая, я делаю глубокий вдох и заставляю себя отпустить нить уз нашего сопряжения. Это нелегко, но это единственный шанс прекратить его муки.

Снова оказавшись в камере, я слышу, как он кричит. Может, из-за уз сопряжения он яснее осознавал, что я рядом, чем мне казалось? Он сейчас находится на ранней стадии своего кошмара – до его плохой части, – так что, по идее, он еще не должен так психовать. Но его сотрясают конвульсии, все его тело дрожит, он мучительно стонет.

Я опускаюсь на колени рядом с его койкой и обнимаю его.

– Я с тобой, – шепчу я ему на ухо, надеясь, несмотря ни на что, что он услышит меня в своем аду. – Я вытащу тебя.

Повернувшись к Реми, я спрашиваю:

– Ты можешь мне помочь? Его надо подержать.

– Конечно, – отвечает он и, вскочив с койки, бежит к нам. – Что тут стряслось? – спрашивает он, встав на колени рядом со мной.

Я не отвечаю ему, я просто не могу себе этого позволить, ведь мне известно, что сейчас будет происходить с Хадсоном. Вместо этого я обхватываю запястье Реми и шепчу:

– Прости меня.

И молясь, чтобы это сработало, закрываю глаза и второй рукой берусь за нить уз сопряжения. На это уходит больше времени, чем в первый раз, но, когда я открываю глаза, в кошмаре Хадсона оказываюсь не только я, но и Реми.

– Что ты сделала? – кричит Реми. Нет, он не рассержен, а скорее изумлен. Что и понятно, ведь когда это сработало в первый раз, я тоже была поражена.

– Одна из моих способностей заключается в том, чтобы направлять магическую силу, – объясняю я ему. – И хотя в настоящий момент моя магическая сила заблокирована, твоя продолжает действовать. Вот я и рискнула, рассчитывая, что направленная магия придет не от меня, а от тебя, что сделает ее невосприимчивой к тюремным ограничениям. – Я чуть заметно улыбаюсь. – И, похоже, это сработало.

– Да, похоже на то, – соглашается он. – Ты молодец, Грейс.

– Может, прибережешь похвалы до тех пор, пока не станет понятно, удалось ли мне осуществить мой план? – Я смотрю на свою руку, сжимающую его запястье. – Ты не против?

– Ради тебя, ma chere? – Он игриво смотрит на меня. – Ничуть.

Я закатываю глаза, но сейчас я слишком сосредоточена на том, чтобы сфокусировать всю свою силу на той магии, которую чувствую внутри него. Ее больше, чем я думала, но меньше, чем я надеялась. Мне все равно. Я должна попытаться.

Втянув в себя столько этой магической силы, сколько я могу вместить, я сосредотачиваюсь на Хадсоне – который сейчас преследует другую Грейс – и во весь голос кричу:

– Перестань!

Глава 128. Теперь ты убиваешь меня, а теперь – нет

Поначалу мне кажется, что он меня не слышит. Он не шевелится и даже не смотрит на меня. Но я не сдамся. Не теперь, когда я так близка к тому, чтобы привлечь его внимание… а он так близок к тому, чтобы уничтожить себя.

– Хадсон, перестань! – кричу я опять.

На этот раз он не просто останавливается. Он поворачивается ко мне, и мало-помалу до него доходит, что я нахожусь внутри его сна.

– Грейс? – шепчет он. – Что ты делаешь тут?

– Все хорошо, – говорю я, идя к нему. – Я с то…

– Нет! – кричит он, вытянув вперед руку, чтобы не подпустить меня к себе. – Не подходи.

В его голосе звучит такая паника, такая мука, что я останавливаюсь и замираю в середине комнаты.

– Хадсон, пожалуйста, дай мне коснуться тебя.

– Я не могу. – Он поднимает руки, и внезапно они окрашиваются кровью, хотя он даже не притронулся к другой Грейс. – Я причиню тебе вред.

– Нет. – Я качаю головой, сделав еще один шаг к нему. – Ты не сделаешь этого. Это всего лишь кошмар. Это не по-настоящему.

– Да нет же, по-настоящему, – говорит он, и голос его дрожит, что с ним случается нечасто. – Я всем причиняю только вред. Только это я и умею.

– Ты действительно так думаешь? Или тебе так говорит эта тюрьма?

– Это правда. Я убил тех людей. Я спровоцировал их смерть.

– Верно, – соглашаюсь я. – И это было ужасно. Но виноват в этом не только ты, Хадсон. В этом были виноваты и они сами.

– В этом виноват только я. Я лишил их выбора. Я заставил их делать то, что они сделали…

– Потому что ты был уверен, что выбора нет у тебя самого, – напоминаю я ему. – Они собирались совершить ужасные вещи. Они бы убили всех первенцев, учившихся в нашей школе. Разрушили бы столько семей. Ты не знал, кому можно доверять, и потому сделал то, что, как тебе казалось, было необходимо, чтобы их остановить.

– Я заставлял их убивать своих друзей, и все это время они мысленно кричали себе остановиться, перестать, – шепчет он и судорожно всхлипывает. – Но они не могли остановиться. Не могли перестать. Не могли…

Прежде чем я успеваю придумать, что еще можно ему сказать, Грейс, скорчившаяся в углу, начинает кричать:

– Нет, Хадсон, перестань! Пожалуйста, перестань! Пожалуйста, не трогай меня! Не…

– Убирайся! – рявкает он на меня. – Пока не поздно.

Затем поворачивается и идет к Грейс, стоящей на коленях, и я знаю – сейчас он убьет ее опять. И на сей раз это сломает его – я вижу это по его глазам, слышу по муке, звучащей в его голосе. Чувствую это в ужасе и тоске, окутавших нас, повисших между нами, словно узы сопряжения, которые вот-вот лопнут.

И я знаю, что не могу дать ему это сделать. Не в этот раз. И вообще никогда.

Поэтому я делаю то единственное, что могу сделать, единственное, что можно сделать, чтобы достучаться до него. Я отпускаю запястье Реми и выпускаю его из этого ада – теперь, когда Хадсон знает, что я рядом, он мне уже не нужен, – после чего бросаюсь вперед и оказываюсь между Хадсоном и другой Грейс.

– Убирайся! – кричит он опять, и жажда крови в его глазах, непреодолимая тяга к убийству пылают, как лесной пожар. – Я больше не могу держать себя в узде.

– Вот и не надо, – говорю я, подходя и прижимаясь к нему. – Делай то, что тебе нужно. Потому что я не уйду – ни от этого, ни от тебя.

– Грейс, – рычит он, и в глазах его бушует огонь. – Грейс, нет.

– Все в порядке, Хадсон. – Я зарываюсь пальцами в его волосы, прижимаюсь к нему еще теснее.

– Я не могу… – выдавливает он из себя, и я вижу, как блестят его клыки. – Я не смогу остановиться… – Он замолкает и утыкается лицом в изгиб между моими шеей и плечом. Я чувствую, как он борется с собой, чувствую, как он силится отстраниться, отойти. Но я также чувствую охватившую его неудержимую жажду крови. И знаю, если я отпущу его сейчас, он накинется на другую Грейс – ту Грейс, которую этот ад использует против него как оружие, – и этого ему не пережить.

Этого не переживет ни он, ни она.

Но я этого не допущу. Эта гребаная тюрьма использовала меня, чтобы причинять ему боль с самого первого дня нашего пребывания здесь…

Но я положу этому конец и сделаю это сейчас.

– Никто не может прожить жизнь, ни о чем не сожалея, – говорю я, пристально глядя ему в глаза. – Любому из нас приходится принимать ужасные решения, трудные решения, такие, о которых мы потом сожалеем всю жизнь. – Мгновение я думаю о моих родителях. – Суть не в том, чтобы прожить жизнь без сожалений. А в том, чтобы в каждый момент времени принимать наилучшее решение, потому что сожаление придет все равно, хочешь ты того или нет. Но если ты сделал все, что мог, у тебя никто не может потребовать большего.

Я замолкаю и делаю глубокий вдох.

– Все хорошо, – шепчу я ему, склоняя голову набок. – Я хочу, чтобы ты это сделал.

Он делает еще одну попытку.

– Грейс…

– Я с тобой, Хадсон. Я с тобой.

Он издает стон и, блеснув зубами, впивается в меня.

Он прокусывает мою кожу там, где бьется пульс, у основания моего горла, и его клыки погружаются в вену.

Я вскрикиваю от боли, но она проходит так же быстро, как началась. Он начинает пить, и все остальное исчезает, уходит, остаемся только Хадсон, я и эта минута…

Он шевелится, и я запрокидываю голову, чтобы ему было удобнее пить мою кровь. И прижимаюсь к нему так, чтобы чувствовать его всем телом. Я упиваюсь тем, как его руки сжимают мои бедра, как его рот становится более неторопливым, пока он пьет, пьет и пьет.

На долгое время я забываю, где мы находимся, забываю, почему мы это делаем, забываю обо всем, кроме Хадсона и того, что если я не достучусь до него, то могу потерять его навсегда.

Он отстраняется, и я стону. Задыхаясь, я шепчу:

– Хадсон, я доверяю тебе.

Он впивается в меня опять, на этот раз глубже, и я судорожно втягиваю в себя воздух. Содрогаюсь. Обнимаю его, пока он продолжает брать. Он берет все, что я могу ему дать, и требует еще. Требует всего, пока мои колени не начинают подгибаться, дыхание не становится поверхностным, а руки и ноги холодными как лед, несмотря на пылающий внутри меня жар.

И, когда наслаждение затапливает меня всю, какая-то крошечная часть меня понимает: Хадсон забрал у меня слишком много крови.

Глава 129. Иногда жизнь прекрасна, а иногда ужасна

«Может, запротестовать, отстраниться?» – мелькает у меня мысль.

Но мой мозг затуманен, тело слабо, и у меня нет воли к сопротивлению. Потому что это Хадсон.

Моя пара.

Мой лучший друг.

Мой партнер.

И потому я знаю кое-что такое, чего не знает он сам. Чего не знает эта тюрьма и чему он никогда не позволит себе поверить. Заставив тех парней поубивать друг друга, он сделал наилучший выбор… и я никогда не стану его в этом винить. Сожаление? Да. Но также и прощение.

И я повторяю еще более убежденно:

– Хадсон, я доверяю тебе.

Он отстраняется со сдавленным стоном, и в его глазах я вижу замешательство, когда он смотрит то на меня, то на другую Грейс, но они не затуманены, а ясны. Он понимает, что все это просто кошмар.

Теперь уже он сам зарывается пальцами в мои волосы и шепчет:

– Ты в порядке? Я не причинил тебе вреда?

– В этом-то и суть, – тихо отвечаю я, повернув голову, чтобы поцеловать внутреннюю часть его запястья. – Я всегда это знала, и в это должен поверить и ты. Ты никогда не причинишь мне вреда, Хадсон. Во всяком случае, такого. Ты никогда не причинишь вред другому человеку, если это будет зависеть от тебя.

Он качает головой, хочет что-то сказать, но я прикладываю палец к его губам.

– Никогда, – повторяю я.

Мы оба смотрим туда, где на полу только что находилась другая Грейс, но ее нет, и, повернувшись к двери, я вижу, как она исчезает за ней, повесив рюкзак на плечо.

– Это было неправильно, – говорит он, и я вижу, что он тоже смотрит вслед другой Грейс. – То, что я с ними сделал.

– Да, – соглашаюсь я, потому что это правда. – Но, милый, война всех превращает в злодеев. Это неизбежно, от этого нельзя уйти.

Он не отвечает, только со вздохом закрывает глаза и кивает. Вид у него такой усталый, такой измученный, что я обнимаю его за талию и притягиваю к себе.

– Сколько раз ты убил меня? – спрашиваю я.

Он с усилием сглатывает.

– Слишком много. – Он опять вздыхает. – Тысячи раз.

– Вот и достаточно. Более чем.

Хотя это наказание длится всего несколько дней, оно ужасно. И ему приходилось переживать это опять и опять. Но всему есть предел.

Он качает головой.

– Это продолжается всего несколько дней.

– Нет, – говорю я, качая головой, и цитирую ему его любимый фильм: – Главное – не годы, дружок. Главное – это пробег.

И впервые за все последние дни он улыбается. Потому что он наконец понял.

– Тебе пора простить себя, Хадсон. И оставить это в прошлом.

Он ничего не говорит, и поначалу мне кажется, что он не готов. Но тут он улыбается и целует меня.

Когда он отстраняется на этот раз, мы снова оказываемся в камере.

– Какого черта? – Реми перестает ходить по камере, как только видит, что мы очнулись. – Ты не можешь проделывать со мной такие штуки, Грейс! Последние двадцать минут я был сам не свой. Я думал, что он убьет тебя!

– Значит, это длилось так долго? – удивляюсь я. – А мне показалось, что прошло всего пара минут.

– Дело в том, что время здесь течет не так, как в других местах. Иногда тебе кажется, что его прошло много, иногда – что всего ничего. – Он неопределенно хмыкает, и видно, что он очень зол. – Когда тебе в следующий раз захочется воспользоваться чужой магической силой, ma chere, выбери кого-то другого. Потому что это была та еще хрень.

– Прости, – говорю я. – Я не хотела тебя напрягать. И я очень благодарна тебе за помощь. Больше, чем можно выразить словами.

– Значит, вот как ты оказалась там? – спрашивает Хадсон, глядя то на Реми, то на меня.

– Да. Твоя девушка, можно сказать, втащила меня в этот ад. – Реми закатывает глаза. – Но уважуха, чувак. Не знаю, как долго я сам смог бы выдержать то, что выдерживал ты.

На лице Хадсона мелькает смущение, как будто он не знает, как ему реагировать на то, что кто-то еще, помимо меня, видел то, что происходило в его голове. И я его понимаю. Я помню, как неловко мне было от того, что Хадсон постоянно присутствует в моей голове, когда я не доверяла ему. Так что я могу себе представить, каково это для него – знать, что какой-то ведьмак, которого он почти не знает, мог наблюдать его страхи и, соответственно, то, что вызывает у него самый острый стыд.

Сперва мне кажется, что сейчас он уйдет в свою скорлупу и скажет какую-нибудь гадость. Но в конце концов он, видимо, решает принять неизбежное, поскольку вместо того, чтобы повести себя как говнюк, он протягивает Реми руку и говорит:

– Спасибо за помощь.

Реми, похоже, удивлен, но он пожимает протянутую руку и кивает, как бы говоря: «всегда пожалуйста».

Я ложусь на свою койку, и Хадсон укладывается рядом со мной, обняв меня за плечи. Флинт и Колдер все еще в отключке, и мне жутко смотреть, как они дергаются и дрожат – особенно теперь, когда я знаю, что им приходится терпеть. Но я смогла достучаться до Хадсона благодаря узам нашего сопряжения, что же до них, то у меня нет ключа, хотя мне и тяжело это осознавать.

– Это все, да? – спрашиваю я, чувствуя, как текут минуты. – Теперь мы можем попасть в Яму?

– Да, – подтверждает Реми. – И если нам повезет, нам не придется делать это снова.

– Тогда давайте сделаем так, чтобы нам крупно повезло, хорошо? – Хадсон говорит это с явным британским акцентом и с невозмутимым выражением лица.

– Точно, – соглашаюсь я, пытаясь представить себе, какова она, эта самая Яма, если все это было только путем в нее.

Я имею в виду, что Хадсон пошутил насчет того, что у Данте в Яме обитает сам Сатана, так что какая-то часть меня жутко боится того, что нам предстоит, когда утром мы попадем туда. То, что мы видели на обычных уровнях этой тюрьмы, когда находились в Гексагоне, было ужасно. Если бы это не был наш единственный шанс найти кузнеца, выбраться отсюда и спасти наших друзей от Сайруса, ничто не заставило бы меня выйти из камеры.

Мне хочется расспросить о Яме Реми, но, если он подтвердит мои опасения, я только распсихуюсь еще больше. К тому же прежде мы с ним не разговаривали в то время, когда действовал Каземат, потому что это было бы проявлением неуважения к тем, кто нам дорог и кто страдает.

Сегодня мы тоже не разговариваем, несмотря на то что Хадсону наконец удалось справиться со своим кошмаром. Мы с ним молчим, лежа на моей койке в обнимку.

Когда время действия Каземата приближается к концу, меня начинают одолевать мысли о Флинте. О том, в чем заключается его наказание. Он был арестован за попытку убить последнюю горгулью на земле, а значит, его наказание наверняка включает в себя меня – недаром все последние дни он ведет себя так странно, когда я пытаюсь с ним заговорить.

Увидев, как мой образ был использован против Хадсона в его наказании – и что это наказание творило с ним, – я испытываю ужас при мысли о том, что может сейчас чувствовать Флинт. Всю последнюю неделю эта тюрьма использовала меня против моей пары и против одного из моих ближайших друзей.

Эта тюрьма – средоточие зла, и, если мне представится такая возможность, я сделаю все, что в моих силах, чтобы снести ее до основания. Одно дело – перевоспитание и совсем другое – пытки. А Этериум пытает заключенных, только для этого он и существует. Мне все равно, для чего он предназначен, все равно, для чего его построили, поскольку на самом деле он не занимается ничем другим. А это неправильно.

Наконец действие Каземата подходит к концу, красные огоньки на стене мало-помалу бледнеют и приобретают свой обычный белый цвет, а Флинт и Колдер начинают шевелиться.

Флинт выглядит таким беззащитным, лежа в позе эмбриона и дрожа под одеялом, которым я накрыла его час назад. Я знаю, что он страдает, я видела темные круги у него под глазами, наблюдала, как он дрожит, как он перестал улыбаться и есть. Но думаю, каждую ночь, когда прекращалось действие Каземата, я бывала слишком озабочена мыслями о Хадсоне и не до конца понимала, в какой плохой форме находился Флинт, когда Каземат отпускал его.

А может, причина в том, что сегодня дело обстоит особенно скверно. Я не знаю ответа на этот вопрос, и мне все равно. Как только Флинт садится, я подхожу к его койке и опускаюсь на колени.

Однако когда я пытаюсь коснуться его руки, он отшатывается. Может, мне лучше отойти? Я совсем не хочу, чтобы ему стало еще тяжелее, ведь он и так ужасно страдает. Но если в моих силах придумать, как ему помочь, я хочу это сделать.

– Мне так жаль. – Я знаю, что остальные, вероятно, слушают нас, и потому стараюсь говорить как можно тише. – Мне так жаль, что ты вынужден проходить через все это.

Он пожимает плечами, уставившись на стену над моей головой.

– Я это заслужил.

– Никто не заслуживает такого. – Я снова пытаюсь взять его за руку, и на сей раз он не противится.

– Это не так, – отзывается он. – Я едва не убил тебя, Грейс. И ради чего? Чтобы не дать Хадсону восстать из мертвых? – Он смотрит на мою пару и, нарочно повысив голос, добавляет, безуспешно пытаясь имитировать британский акцент: – Я по-прежнему считаю, что он немного мудак. – На это Хадсон показывает ему средний палец, даже не дав себе труда поднять взгляд от книги, которую он одолжил у Реми.

– Но он не должен был за это умереть. А ты не должна была оказаться из-за этого на волосок от смерти. Я был так ослеплен страхом, яростью и злобой, что едва не уничтожил одного из лучших людей, которых когда-либо знал. – Он прочищает горло и сглатывает. – Что делает меня ничуть не лучше моего брата, за которого я пытался мстить. Дэмиен был чудовищем, а я просто не хотел этого замечать. И из-за своей мести едва не убил ни в чем не повинную девушку. Я заслужил каждый день, который мне придется провести здесь, и даже этого будет мало.

– Почему? Потому что ты должен страдать? – Он отводит глаза, и я стискиваю его руку. – Ты уже достаточно настрадался, Флинт. Тебе пора простить себя.

– Я не… – Он осекается, потом начинает опять: – Я не знаю, смогу ли я это сделать.

– Я же простила тебя. Да, я знаю, я упрекала тебя за это, когда мы были в Нью-Йорке, но я простила тебя давным-давно. И думаю, если ты хочешь уделать эту тюрьму, то тебе надо сделать именно то, что ты сделал только что. Ты должен признать, что совершил скверные вещи и что у тебя не было уважительных причин, чтобы их совершить. Но ты должен также простить себя, и тогда эта гнусная тюрьма больше не сможет мучить тебя.

Флинт ничего не говорит, но он слушает меня, я это вижу. И впервые за последние шесть дней он улыбается мне. Это не его обычная лучезарная улыбка, но это все-таки улыбка, и я рада ей.

Я не знаю, что сказать Колдер, которая сидит, подтянув колени к груди и качаясь, но я знаю – она тоже слушала то, что я говорила Флинту. И когда до нее наконец доходит, что Каземат уже позади, что она выдержала – что они все выдержали, – я вижу, что она начинает дышать свободнее.

– Тебе нужно накрасить ногти для визита в Яму, – советую я, глядя ей в глаза. Я знаю, если Колдер примется приводить себя в порядок, значит, с ней будет все в порядке. И я жду. Продолжаю ждать.

Мне кажется, что проходит целая вечность, но в конце концов она кивает, достает из-под койки пузырек с синим лаком с глиттером, и я вздыхаю с облегчением. Колдер оправится. Как и они все. Мы смогли пережить это испытание, и пусть оно нас немного потрепало, но мы справились.

В конечном итоге мы все направляемся к своим койкам, чтобы немного поспать. Даже Хадсон, хотя сначала он проводит час – надеюсь, последний такой час – в душе, силясь смыть со своей кожи воображаемую кровь. Но нам всем нужно хотя бы немного сна. Ведь мы не знаем, что нам предстоит…

Я ничего не могу поделать с бешеным стуком сердца, когда несколько часов спустя камера снова начинает двигаться – хотя намного медленнее, чем когда крутится рулетка Каземата. Это продолжается всего секунд пятнадцать, а затем все огни в камере становятся ярко-лиловыми.

– Что это? – спрашивает Хадсон, с удивлением и тревогой глядя на лиловые огоньки.

Реми широко улыбается, отодвигая крышку люка, через который к нам поступает еда.

– Крепко держитесь за свои денежки и за свою магическую силу, мальчики и девочки, потому что мы наконец достигли цели. Добро пожаловать в Яму.

Глава 130. Тролль-предсказатель

Пока мы спускаемся по лесенке, меня бьет мандраж. Я привыкла к Гексагону – я его терпеть не могу, но я уже привыкла к нему. Однако я понятия не имею, что представляет собой эта Яма. Я знаю, мы должны туда пойти, знаю, что мы не должны увиливать, но какой-то части меня хочется остаться на месте и никуда не ходить.

Я смотрю на остальных и в который раз осознаю, какая я мелкая по сравнению с ними.

В отличие от меня, Флинт и Хадсон готовы отправиться в эту самую Яму без колебаний, это видно по тому, как они торопятся оказаться возле люка.

Колдер начинает спускаться, но Реми останавливает ее, положив руку ей на плечо.

– Если тебе хочется взять что-то с собой, то бери, – говорит он ей.

У нее делается такое жуткое выражение лица, какого я еще не видела, и секунду мне кажется, что она проигнорирует его, но тут она возвращается к своей койке и выдвигает ящик под ней. Не знаю, что именно она берет из него, но, должно быть, эта штука невелика, потому что она прячет ее в своей одежде.

– Помните, – говорит Реми, – у нас есть двенадцать часов, чтобы убраться из этой тюрьмы. Если за это время мы не сбежим, то нам придется вернуться в камеру и начать все сначала. Только на этот раз мы должны будем выдержать все девять сеансов игры в русскую рулетку. – Он окидывает нас взглядом. – Но если двенадцать часов подойдут к концу, а мы все еще будем находиться в этой тюрьме… Вы обязаны вернуться в камеру, хотя это и жесть. Если заключенные не возвращаются из Ямы вовремя, то они огребают Каземат на целый месяц. Так что, ясное дело, никто никогда не опаздывает. Давайте не станем первыми.

– Мы найдем способ выбраться отсюда, – говорит Хадсон. Мне бы его уверенность. Может, сегодня Хадсон и поборол тюрьму и ему не придется возвращаться, но я тут ничему не доверяю и не стану питать никаких надежд.

– Я очень надеюсь, что ты прав, – отвечает Реми и делает нам знак спускаться первыми, после чего у меня падает сердце.

Мне ужасно не хочется спускаться первой. Что, если внизу нас подстерегает кто-то из Гексагона? Или, хуже того, кто-то из обитателей этой самой Ямы? Я содрогаюсь и уже собираюсь сказать, что я предпочитаю спуститься последней, но тут вижу, как Колдер взбивает свои волосы, как Флинт потирает руки, как Хадсон улыбается при мысли о том, что я наконец покину эту камеру навсегда, и понимаю, что я не должна показывать остальным, как я боюсь. Может, я самое слабое звено, но у меня нет причин демонстрировать это всем.

Я подхожу к люку и смотрю, как первой спускается Колдер. Я следую за ней, а парни спускаются за мной. Но когда я оказываюсь внизу, то понимаю – что-то тут не так.

Потому что это место совсем не похоже на то, чего я ожидала от Ямы. Собственно говоря, оно вообще ни на что не похоже. И я пока не знаю, хорошо это или плохо.

Вокруг нас спускаются обитатели других камер… и, оказавшись внизу, пускаются бежать, направляясь к лабиринту торговых палаток, расставленных по обе стороны длинной дороги, на которой мы стоим. Сотни людей, бегущих к десяткам палаток, в которых они могут купить одежду, еду, пиво и множество других вещей, если верить красочным вывескам.

Я никак не ожидала, что увижу здесь такое, но теперь мне понятно, почему Реми так настаивал, чтобы, бывая в Гексагоне, мы всякий раз старались раздобыть денег. Без денег тут делать нечего.

Пусть я ничего не знаю об этом месте, но мне хватает ума не показывать своего неведения. И если мы хотим, чтобы нам помогли бежать, то нам придется за это заплатить.

– Это и есть Яма? – спрашивает Хадсон. Видно, что он так же ошеломлен, как и я.

– Я думал, это будет… – Флинт замолкает, и я понимаю, почему. Он пытается подыскать выражения помягче. Я это знаю, потому что и сама пытаюсь подобрать наименее обидные слова.

– Что-то вроде твоего собственного персонального представления об аде, в котором у тебя будут товарищи по приключениям? – спрашивает Реми.

Флинт пожимает плечами.

– Да, возможно, что-то в этом духе.

– Если бы Яма была другой, то зачем бы люди старались в нее попасть? Вся фишка в том, чтобы заключенные хотели искупить свои грехи. Если ты рискуешь огрести Каземат – и особенно если ты таки попадаешь в него, – то это твоя награда. – Колдер раскидывает руки и кружится на месте.

– Куда мы пойдем первым делом? – спрашиваю я, когда мы начинаем протискиваться сквозь толпы заключенных. Все обитатели нашего уровня находятся сейчас здесь, а значит, мы можем встретить всех наших знакомцев из Гексагона.

Мимо проходит ковен ведьм, и они явно пытаются навести на меня порчу – впервые в моей жизни, – но я не удостаиваю их вниманием. Это нетрудно, ведь Хадсон сразу же кладет ладонь мне на спину, демонстрируя, что он готов поддержать меня во всем.

– Мне тут надо забрать пару свертков, – говорит Реми. – А потом поищем кузнеца.

– Вечно ты возишься с какими-то свертками, – поддразниваю его я.

Колдер в который раз взбивает волосы и встряхивает головой.

– А иначе как бы он, по-твоему, стал самым богатым парнем во всей тюрьме? Я хочу сказать, что если бы все зависело только от красоты, то у меня бы денег куры не клевали.

– Это точно, – с улыбкой подтверждает Реми, а Флинт закатывает глаза.

– Если ты самый богатый парень в тюрьме, – задумчиво говорю я, – то зачем нам нужны были еще деньги, чтобы выбраться отсюда?

– Ma chere, если бы у меня было достаточно денег для того, чтобы выбраться отсюда, неужели ты думаешь, что я бы уже этого не сделал? – Он приподнимает одну бровь и шагает влево, чтобы обойти огромный мусорный бак. – К тому же теперь нам требуется выбраться отсюда вшестером. И для этого, как я и говорил, нужно еще больше денег и куча везения.

По мере того как обитатели камер спускаются один за другим, здешние улицы заполняются народом, толпы становятся все плотнее, все шумнее. К тому времени, когда мы добираемся до угла, нас уже так теснят со всех сторон, что я несколько раз наступаю Хадсону на ногу. В конце концов мы останавливаемся возле палатки, торгующей пивом, на которой красуется вывеска с гордым названием «Парадизо» – и я искренне надеюсь, что владелец этого питейного заведения имел в виду не рай, а что-то иное.

Судя по всему, толпящиеся здесь эльфы (я узнаю их по остроконечным ушам) и гоблины (с ними все понятно) уже находятся в подпитии.

– Товар готов? – спрашивает Реми у пугающего вида бармена с мертвыми глазами и землистой кожей – судя по татуировкам морских божеств на его голом торсе, он тритон.

Бармен заканчивает наливать в кружку какое-то темное пиво и по фанерной стойке подвигает ее к эльфу, сидящему на барном стуле в конце. Затем вытирает руки полотенцем и, сунув руку под самопальную стойку, достает нечто завернутое в оберточную бумагу.

Реми берет сверток, забивается с барменом, затем поворачивается и идет прочь.

Когда это происходит в третий раз, мы стоим перед сработанной кое-как палаткой, в которой сидит гадающий на засаленных картах таро старый сморщенный предсказатель-тролль, одетый в лоснящийся лилово-оранжевый блейзер с блестками на вороте и манжетах. Похоже, если ты родился с магической силой, это еще не означает, что у тебя есть вкус.

Мы дожидаемся снаружи, пока Реми вбегает в палатку и вручает гадателю сверток, полученный им до этого, и, пока мы смотрим, как тролль раскладывает свои карты таро, Хадсон спрашивает Колдер:

– Как он может предсказывать будущее, если он лишен магической силы?

– Он ее не лишен, – отвечает она. – Никто из тех, кто работает в Яме, не является заключенным. Они торговцы, которые являются сюда, чтобы продавать свой товар.

– Значит, их устраивает то, что здесь творится? – спрашиваю я. Я шокирована. – Просто потому, что они могут получить с этого барыш?

– Возможно, они ничего не знают, – предполагает Флинт. – Если они видят только Яму…

– Возможно, они не хотят знать, – возражаю я. – Оглянитесь, посмотрите на этих людей. Все они лишены своей магической силы, некоторые из них утратили части тела из-за здешних надзирателей, этих психопатов и людоедов, и многие заключенные находятся на грани помешательства из-за того, что делает с ними Каземат. Как же эти торговцы могут ничего не замечать?

– Да, но люди склонны считать, что те, кто сидит в тюрьме, заслужили свое наказание, – замечает Хадсон. – По их мнению, раз тебя посадили в тюрьму, значит, ты виноват. Значит, ты совершил преступление. Разумеется, если закон нарушают они сами, то это нарушение носит ситуационный характер. У них не было выбора, они стали жертвами обстоятельств.

Реми пожимает плечами.

– По их мнению, за решетку попадают только преступники. Жертвам же там не место. Вот в чем разница.

– Это ужасно, – говорю я.

– Тут уж ничего не поделаешь.

Я складываю руки на груди и прислоняюсь к столбу, поддерживающему крышу шаткой палатки.

– Это отстой.

– Если эти торговцы приходят сюда, – замечает Хадсон, – то должен быть и путь, по которому они выбираются наружу.

Я медленно выдыхаю, глядя на Хадсона и Флинта, и мы все улыбаемся. Это наш шанс. Судя по всему, Реми с торговцами на короткой ноге – так что, возможно, именно в этом всегда и состоял его план. Возможно, он хотел посмотреть, сможем ли мы все выйти отсюда вместе с ними в конце дня. Неудивительно, что он озабочен тем, как спрятать кузнеца.

Реми поворачивается, чтобы уйти, но тролль выходит следом, держа в руках свои карты таро.

– Позволь мне предсказать твою судьбу, красотка.

– Не сегодня, Лестер, – говорит Колдер. – У нас есть дела.

– Я обращался не к тебе, – отвечает он и раскрывает колоду веером. – Выбери одну карту, – предлагает он мне.

– О, вряд ли…

– За счет заведения, – перебивает он меня, взмахнув рукой. – Ты здорово похожа на мою любимую внучку.

Я понятия не имею, как к этому относиться, ведь он тролль, но я только улыбаюсь и говорю:

– Благодарю вас. Но нам надо идти.

– Куда тебе спешить? – Он смотрит на свои часы. – У тебя есть одиннадцать с половиной часов до того, как надо будет вернуться в камеру. Ты вполне можешь уделить три минуты старине Лестеру.

Я хочу опять сказать «нет» – ведь если учесть, что мы собираемся предпринять, рискованно давать какому-то гадателю возможность заглянуть в мое будущее.

Но Реми чуть заметно кивает мне, давая добро, и видно, что он питает слабость к Лестеру. Поэтому, хотя я знаю, что пожалею об этом, я сдаюсь и беру карту. Затем вздрагиваю, поскольку все вокруг меня напрягаются – в том числе и Лестер.

– Что она означает? – спрашиваю я, поскольку не так уж хорошо разбираюсь в картах таро.

– Неприятности, – отвечает Хадсон, глядя на карту с изображением башни, в которую ударяет молния.

– Большие неприятности, – говорит Лестер, схватив меня за руку и поднеся ее к губам. Но затем он нюхает меня, и у него округляются глаза. – Ты не сказал мне, кто она, – укоряет он Реми.

Реми не отвечает и улыбается едва заметной улыбкой. Неужели так очевидно, что я горгулья?

Видимо, Лестер понимает, что Реми не ответит, потому что он опять поворачивается ко мне и говорит:

– У тебя есть только один путь, моя королева.

Глава 131. Бюро находок и связей

Помимо моей воли у меня учащается сердцебиение, и я слегка подаюсь вперед. Потому что если этот малый может сказать мне, каков мой единственный и истинный путь, то я обеими руками «за». Видит бог, сама я так и не сумела его отыскать.

Заметив, что ему удалось безраздельно завладеть моим вниманием, он кладет свои карты в карман и накрывает ладонью наши сомкнутые руки – Хадсона и мою.

– Ты должна отыскать этот путь и последовать по нему, моя красавица, пока не стало поздно.

Я жду, чтобы он продолжил, но тут он делает шаг назад и ухмыляется.

– Вот видишь, я же говорил, что это займет всего пару минут. – Он подмигивает мне. – Иди, девочка, и найди этот путь.

Реми кидает ему монету, и мы все машем ему и идем прочь, но, как только поворачиваем за угол, он прыскает со смеху.

– Выражение твоего лица сейчас – это самая забавная штука, которую я когда-либо видел, – говорит он мне. – Не зря я дал ему монету – оно того стоило.

– Но откуда мне было знать, что он трепло? Ведь мы окружены сверхъестественными существами.

– О, не знаю, – усмехается Флинт. – Может, потому что он тролль?

– С этим не поспоришь, – соглашаюсь я и тут, повернув за еще один угол, чую восхитительный запах. – Тако? – спрашиваю я, потому что аромат тако я могу уловить за сто шагов. – Вы не говорили мне, что в Яме есть тако.

– Тако и пицца, – отзывается Реми.

– Пиццу я не люблю, но я готова почти на все, лишь бы полакомиться тако прямо сейчас.

– На все? – переспрашивает Реми и подмигивает Колдер.

– Я куплю тебе тако, Грейс. – Хадсон проходит вперед. – Сколько ты хочешь? Пять? Десять?

Я смеюсь, потому что со стороны Хадсона это просто смешно. Что бы в обмен на тако ни рассчитывал получить от меня Реми, это определенно не то, о чем думает Хадсон.

– Как насчет трех? – спрашиваю я, прибавив шагу, чтобы догнать его.

На это уходит несколько минут – похоже, сверхъестественные существа любят тако не меньше, чем девушки из Южной Калифорнии, – но в конце концов мы все-таки располагаемся за столом для пикника и начинаем уплетать одни из самых вкусных тако с жареным мясом, которые я когда-либо ела. Даже у Хадсона проснулся аппетит – он купил целый термос крови в соседнем лотке.

Но Хадсон почти не обращает внимания на свою пищу. Вместо этого он смотрит, как ем я, с широкой улыбкой на лице – хотя сам он не употребляет обычную еду, он явно получает немалое удовольствие, наблюдая за тем, как ем я. Когда наш обед наконец заканчивается, он поворачивается к Реми.

– Поскольку от твоего приятеля-тролля толку было мало, то я спрошу тебя. Ты уже что-то видел в своих снах?

Реми качает головой.

– Только то, что все будет зависеть от Грейс.

Я подавляю страх, растущий в груди, боясь, как бы не выблевать съеденное. Если план Реми состоит в том, чтобы во всем положиться на меня и ожидать, что я всех спасу… то мы обречены.

– А что именно ты видишь? – спрашивает Хадсон, беря меня за руку.

Реми подается вперед, сложив руки на груди.

– Как я уже говорил, нам понадобятся деньги и большое везение.

– По-моему, это не очень-то внятный план, – говорит Колдер, впервые по-настоящему вступив в разговор. Как будто сейчас она в кои-то веки начала думать не только о себе. – Если учесть, что нам нужно вытащить отсюда шестерых человек.

– Знаю. – Реми качает головой. – Но у нас есть три цветка, так что нам надо придумать способ вытащить не шестерых человек, а только трех. Ясное дело, один цветок должен достаться кузнецу, ведь его-то тюрьма точно будет готова выпустить из своих когтей только в том случае, если у нее не будет выбора. Мои видения из раза в раз показывают мне одно и то же – сам я выберусь отсюда при помощи цветка. Но для всех остальных должен быть другой путь. – Радужки его глаз снова начинают вихриться подобно тому, как клубится дым. – Иногда я вижу, как вы сбегаете отсюда, а иногда нет. – Его глаза снова обретают свой обычный травянисто-зеленый цвет, и он продолжает: – Так что нам точно надо что-то сделать, и исход этого еще не определен.

– Может быть, они уже достаточно искупили свою вину, – говорит Колдер. – Может быть, именно так отсюда выйдут Хадсон и Флинт. А последний цветок возьмет себе Грейс.

– А как же ты? – спрашиваю я.

– Может, у меня это была просто несбыточная мечта. Может, тюрьма не может допустить, чтобы я из нее куда-то ушла. – Она изображает на лице широкую улыбку и игриво встряхивает волосами – так игриво, что с заднего стола раздается восхищенный свист. – Я хочу сказать – стала бы ты отказываться от всего этого, если бы это не было необходимостью?

– Без тебя мы не уйдем, – говорю я, и Реми тут же поддерживает меня.

– Что ж, тогда давайте сделаем то, что сможем, – предлагает Хадсон. – У нас есть десять с половиной часов до того, как все полетит к чертям, так что давайте будем решать проблему. Каким станет наш следующий ход?

– Кузнец, – отвечает Флинт. – Правильно? Ведь наши планы будут зависеть от того, сможем ли мы убедить его бежать с нами или нет. Так что давайте уговорим его, прежде чем беспокоиться обо всем остальном.

Он прав. Этот ход напрашивается сам собой. Поэтому, выбросив образовавшийся после нашего обеда мусор, мы вслед за Реми выходим на улицу, запруженную народом.

Вскоре он сворачивает в узкий темный переулок и ведет нас мимо двух огромных вендиго. Я ожидаю, что они остановят нас, но один из них кивает, а второй гладит Реми по голове. И я снова вспоминаю, что эти малые – эти существа – воспитали Реми после того, как умерла его мать, когда ему было пять лет. Это место является для него не только тюрьмой, но и домом.

И невольно я начинаю гадать, каково это – понимать, что, уйдя, он никогда больше не увидит этих людей, хотя некоторые из них практически заменили ему семью.

Несколько дней назад Колдер сказала одну вещь, которую я поняла в Кэтмире – то, что тем, кто ты есть, тебя делает не только та семья, в которой ты родился, но и та семья, которую создаешь ты сам. Часто именно последняя помогает тебе наполнять ветром паруса в солнечные дни и предоставляет тебе надежную гавань, когда на море бушует шторм.

Ужасно, если тебе приходится отказаться от всего этого ради возможности начать жить по-настоящему.

Мы делаем еще два поворота, пока вокруг нас грохочет что-то похожее на гром. Я хочу спросить Реми, что это, но он быстро идет вперед, и я понимаю, что мне, вероятно, не следует его отвлекать. К тому же, если честно, я совсем не уверена, что мне действительно хочется это знать.

Мы сворачиваем на дорогу, идущую между зданиями и такую темную, что мне приходится держаться за руку Хадсона, чтобы не споткнуться в кромешной черноте. Странно, что, будучи тем, что вроде бы называют «порождением тьмы», я не могу видеть в темноте.

Правда, по мере того, как мы движемся, дорога понемногу становится светлее, но источник этого света становится виден, только когда мы доходим до ее конца.

Свет и тепло исходят из самой огромной печи, которую мне когда-либо доводилось видеть. Рядом с печью стоит великан в сварочной маске. Увидев Реми, он приподнимает маску…

И я резко втягиваю в себя воздух.

Его лицо от лба до подбородка расчерчено ужасными шрамами.

Глава 132. Разбиваются не только цепи

Это дело рук Сайруса. Я это знаю. Все внутри меня кричит, что это был он. Он мучил этого человека – как тысячу лет мучил Неубиваемого Зверя – просто потому, что мог.

Это мерзко. Уму непостижимо. Однако вот оно, лишнее доказательство того, что Сайрус гнусен, бесчеловечен, что он олицетворение зла. И что его надо остановить, притом любой ценой. Потому что человек, который так мучает другого человека, который веками использует и унижает своего собственного сына, способен на все.

Когда я думаю о том, за что он приговорил нас к заточению, пока сам он может делать все что заблагорассудится, я еще больше укрепляюсь в своей решимости остановить его. Лишить его возможности и дальше причинять вред другим. Когда мы выберемся отсюда и я снова обрету мою горгулью, клянусь, я заставлю Сайруса заплатить за это.

– Что тебе надо, сынок? – спрашивает кузнец, обращаясь к Реми. Голос его при этом так басовит и громок, что окна в соседних зданиях дребезжат. Еще бы, он же такой огромный. Не такой огромный, как Неубиваемый Зверь, но куда крупнее, чем обычные великаны. Я понимаю, насколько он громадный, только когда Реми подходит близко к нему. Росту в Реми не меньше шести футов четырех дюймов[8], но это едва составляет треть от роста этого малого, в котором, наверное, немногим меньше двадцати футов. Пожалуй, его рост можно назвать гигантским даже по меркам великанов.

Неудивительно, что в своей работе он использует такую огромную печь.

– У нас есть к тебе одно предложение, – кричит Реми.

– У меня нет времени для каких-то предложений. Мне надо изготавливать камеры. – Он поворачивается и берет громадную круглую форму из штабеля, возвышающегося за его спиной, затем кладет ее на свою наковальню.

Я узнаю эту форму – я несколько дней смотрела на ее отливку в нашей камере. Это часть стены камеры, а этот малый передвигает ее, как будто она ничего не весит.

– Камеры, – произношу я одними губами, обращаясь к Хадсону, лицо которого сделалось суровым. Браслеты внутри браслетов, в которых заключены мы все? Неудивительно, что он трудится здесь как раб – ведь без него тюрьма просто перестала бы существовать… что, на мой взгляд, стало бы выигрышем для всех.

– Зачем тебе изготовлять камеры? – спрашивает Реми. – Мавика говорит, что у нас впервые за много лет есть свободные.

– Это затишье перед бурей, – отвечает кузнец и опять надвигает на глаза свою маску, открывая огромные двери печи. Оттуда вырывается такой жар, что я не понимаю, как Реми может продолжать стоять так близко от топки. Лично мне кажется, что он наполовину растопил меня, а ведь я стою футах в двадцати от топки.

– В каком смысле? – кричит Флинт, чтобы перекрыть рев огня, бушующего в печи.

– Это значит, что кто-то планирует прислать сюда кучу новых узников, – угрюмо отвечает Хадсон. И, судя по его тону, этот кто-то не кто иной, как Сайрус.

– Из Кэтмира? – спрашиваю я, чувствуя, как к моему горлу подступает тошнота.

– Откуда угодно, – отвечает Реми.

Кузнец медленно заполняет форму расплавленным металлом, затем отставляет ее в сторону и кладет на наковальню кусок раскаленного металла и начинает бить по нему молотом размером с Флинта. Он молотит и молотит по металлу своей кувалдой, производя грохот, похожий на гром – пока не образуется очень узнаваемая кривая.

Но к этому времени металл уже начинает остывать, так что он открывает дверцы печи и засовывает его обратно. Что радует меня – ведь стук его молота так громок, что я почти не могу думать.

– Вам надо идти, – говорит кузнец, взяв десятигаллонный кувшин с водой и быстро утолив жажду.

– Думаю, ты все-таки захочешь услышать то, что мы собираемся тебе сказать, – отвечает Реми.

Кузнец смотрит на нас с таким видом, будто он готов отказаться, но в конце концов садится на большой камень, при этом на его лице отражается раздражение.

– Ладно, говорите, чтобы я наконец смог вам отказать и отправить вас восвояси.

Это не самый радушный прием, который мне оказывали, но это все же лучше, чем то, что, как я думала, мы получим от него, поэтому я стараюсь сохранить оптимистичный настрой.

– Нам нужно, чтобы ты изготовил для нас ключ, – медленно говорит ему Флинт. Интересно, клюнет ли он?

К счастью, он клюет.

– Какой такой ключ?

В разговор вступает Хадсон и объясняет, что нам надо освободить Неубиваемого Зверя, который уже тысячу лет скован цепями, изготовленными им.

Но как только кузнец слышит о Неубиваемом Звере и его цепи, он качает головой.

– Я не могу этого сделать, – говорит он. – Это невозможно.

– Почему? – спрашиваю я. – Не кажется ли тебе, что просидеть на цепи тысячу лет – достаточно для кого угодно? – Я говорю это нарочно, потому что знаю, что и он сам провел в рабстве тысячу лет.

– Тысяча секунд – и то слишком долго для того, кто стал рабом, – огрызается он. – Но моей веры в это еще недостаточно для того, чтобы я мог вам помочь.

– Но это же твоих рук дело. Это ты выковал кандалы, которые носит Неубиваемый Зверь.

– Верно, а еще я раб этой тюрьмы. По большей части они не трогают меня, пока я кую стены их камер и браслеты. Мне это нравится, и я не стану рисковать той жизнью, которая у меня есть, чтобы потрафить кому-то, кто разозлил Сайруса. Кому-то, кого я даже не знаю.

Но ты его знаешь, хочу сказать я. Во многом он похож на тебя. Однако я знаю, что ему это неважно. Люди редко сострадают другим, когда сами испытывают боль.

– Если ты не хочешь сделать это ради того, кто тебе не знаком, то как насчет того, чтобы сделать это ради той, кого ты знаешь, Вендер? – спрашиваю я. – Ради той, кого ты любишь?

– Откуда вам известно мое имя? Никто здесь не знает, как меня зовут.

– Оно известно мне, потому что я знаю Фейлию, – отвечаю я. – Она хочет, чтобы ты вернулся домой, вернулся к ней.

– Ложь! – ревет он. – Зачем вы обманываете меня? Моя Фейлия далеко, отсюда до нее тысячи миль.

– Да, я знаю, она живет в секвойном лесу. Я была там несколько недель назад и говорила с ней. – Я показываю на Хадсона и Флинта – Мы трое были там.

– Я тебе не верю. Зачем вам было видеться с Фейлией? И как вам это удалось? – В его голосе звучит презрение. – Вы же сидите в тюрьме.

– Мы попали в эту тюрьму только несколько дней назад, – отвечает Флинт.

– И отчасти мы оказались здесь из-за тебя, – добавляет Хадсон. – Чтобы уговорить тебя изготовить для нас ключ и помочь нам освободить тебя отсюда, чтобы ты вернулся к Фейлии.

– Ложь! – опять ревет он и, повернувшись, сжимает Хадсона в одном из своих могучих кулаков и трясет его. – Никто никогда не сбегал из этой тюрьмы. Никто. И я заставлю вас дорого заплатить, если вы лжете мне о моей Фейлии.

– Мы не лжем! – Хадсон силится освободить свои руки из хватки великана, но я вижу, что это ему не удастся. И спешу коснуться свободной руки кузнеца.

– Честное слово, так оно и есть. Она просила меня передать тебе это. «Я по-прежнему помню».

Он разжимает кулак так быстро, что Хадсон едва успевает сгруппироваться для падения.

– Что ты сказала? – шепчет Вендер, и его глаза наполняются слезами.

– Она сказала, что ты поймешь, что это значит, – говорю я.

– Она все еще помнит то стихотворение. – Его дыхание становится неровным. – Она все еще помнит меня?

– Она любит тебя, Вендер, – отвечает Хадсон. – Она никогда не переставала любить тебя. И это заставляет ее страдать.

Великан бессильно опускается на соседний валун, его руки дрожат.

– А наши дети?

– Мы не смогли с ними поговорить, – тихо отвечаю я. – Только с Фейлией, которая убита горем от того, что ты далеко. Которая держится за обещание, которое ты ей дал – за кольцо, которое ты ей подарил.

Его глаза наполняются такой мукой, такой неприкрытой болью, что мне невыносимо на это смотреть.

Но я продолжаю:

– Ты дал ей обещание… а сама я пообещала ей, что помогу тебе выполнить его. Что я освобожу тебя и отправлю домой, к ней. – Я делаю паузу, понимая, что еще не уговорила его. – И это не просто обещание. Я будущая королева горгулий, и мое обещание – это закон. – Я замолкаю, глядя в его лицо.

Но на нем все еще написан скептицизм.

– У нас есть план побега, – быстро говорит Реми.

– Но нам понадобится ключ, – добавляет Хадсон.

Поначалу кузнец ничего не говорит. Он только глядит в пространство, и по лицу его текут слезы размером с мой кулак. Затем, когда мне уже начинает казаться, что мы до него так и не достучались – что достучаться до него уже нельзя, – он шепчет:

– Этот ключ – когда он понадобится вам?

Мы пятеро быстро переглядываемся.

– Сегодня вечером, – говорит Реми. – Если ты считаешь, что тебе это под силу.

Кузнец переводит взгляд на металлические стропила, затем снова смотрит на нас.

– Мне нужно шесть часов.

– Шесть часов, чтобы изготовить его? – уточняет Хадсон. – Если мы вернемся через шесть часов, мы получим ключ?

– Если вы вернетесь через шесть часов, вы получите ключ. И меня в придачу. – Его взгляд скользит по остальным и встречается с моим. – Стало быть, убегая, вы возьмете с собой и меня, да?

– Я тебе это обещаю, – говорю я. – У нас есть способ освободить тебя.

Он кивает и говорит:

– Шесть часов, и я буду готов.

Я мягко улыбаюсь ему.

– Спасибо тебе.

Он кивает.

– Это вам спасибо.

Мне хочется немного насладиться нашей победой – и сознанием того, что мы и впрямь сможем выбраться отсюда и освободить Неубиваемого Зверя – но, похоже, у Реми есть дела поважнее.

Я едва успеваю сделать два шага, когда он хлопает в ладоши и говорит:

– Если у нас есть только шесть часов, то лучше заняться делом.

Глава 133. Играют все

– Что нам надо делать? – спрашивает Флинт, когда мы пускаемся в обратный путь по темному переулку, который привел нас к кузнецу. И по его пружинистому шагу я вижу, что он готов ринуться в бой.

И немудрено. Сама я тоже так рада тому, что кузнец согласился нам помочь, что готова на все. Я так боялась, что он скажет «нет», так боялась, что он забыл своих жену и детей и пожелает остаться здесь, где, по его мнению, ему место.

Но этого не произошло. Он сделает нам ключ, чтобы освободить Неубиваемого Зверя, и сбежит вместе с нами. А я почти не надеялась, что все закончится так классно.

– Мне нужно, чтобы ты и Колдер отыскали Беллами. Он сегодня здесь, в Яме, но найти его нелегко. Скажите ему, что мне нужна цифра. Он единственный, кому она известна.

Флинт явно пребывает в замешательстве.

– Число? О какой цифре ты говоришь?

– Это вполне конкретная цифра, и он знает, о чем идет речь. – Реми качает головой. – И прежде чем ты начнешь говорить мне, что не знаешь, кто такой Беллами…

– Да уж, я не знаю, кто это.

– Это знает Колдер. Поэтому-то я и посылаю ее с тобой. – Он смотрит на свою подругу. – Поищи его сначала в игорных домах. Возможно, там отыщется его след.

– Само собой. Это не первое мое родео. – Она берет Флинта под руку. – Пошли, здоровяк.

Они двое идут прочь. Реми поворачивается ко мне.

– Мне надо, чтобы ты отправилась со мной, Грейс. Нам надо пойти кое-куда, и нельзя терять ни минуты.

– А куда мы пойдем? – спрашивает Хадсон.

– Не мы, – парирует Реми. – Туда пойдем только я и Грейс. Нам с ней надо кое-что сделать. Я это видел. А для тебя у меня есть другая задача.

– Я не оставлю Грейс.

– Я знаю, что я всего лишь человек, но со мной все будет в порядке, – заверяю его я. Я пытаюсь сосредоточиться на приятном сознании, что моя пара хочет защитить меня – а не на том, что, по его мнению, сама я не могу за себя постоять.

Его брови взлетают вверх.

– Разумеется, с тобой все будет в порядке, Грейс. – Он качает головой. – Ты права. Ты можешь обойтись и без меня. Куда мне надо идти, Реми?

– К бойцовским аренам. Чтобы выбраться отсюда, нам понадобится куча денег. И знаешь, какой единственный способ заработать столько за такое короткое время? Выиграть деньги в боях. – Он пожимает плечами. – Если ты, конечно, считаешь, что тебе это по плечу.

– И откуда, по-твоему, мне надо начать? – Хадсон улыбается и, обняв за талию, притягивает меня к себе.

– Через две улицы отсюда есть четыре бойцовских арены. Выбери одну из них и начинай. – Он кидает Хадсону пару золотых монет. – Этих денег должно хватить, чтобы ты смог заплатить за участие в боях.

Хадсон ловит монеты свободной рукой и кладет их в карман.

– Спасибо, но у меня есть и свои. – Он поворачивает голову и нежно целует меня в щеку и ухо. – Я справлюсь, детка.

– Ты же идешь туда, чтобы навалять другим и дать им навалять тебе, – говорю я. – Что звучит просто прелестно. Смотри, вернись в целости.

– Думаю, тебе надо будет просто подождать. – Он целует меня опять – на сей раз по-настоящему, в губы, – затем отстраняется. И бросает на Реми предостерегающий взгляд. – Я хочу, чтобы Грейс осталась точно в таком же виде, как сейчас, когда вы вернетесь сюда.

Я закатываю глаза.

– То же самое я могла бы сказать и о тебе.

Но он только смеется и обещает:

– Я буду стараться остаться целым и невредимым. – После чего направляется туда, откуда мы пришли.

– Не очень удовлетворительный ответ, – кричу я ему вслед, но он только смеется и переносится прочь.

– Он не должен пострадать, – говорю я Реми, когда он увлекает меня за собой в другую сторону.

– Ага, пошли. Давай поспешим. – Реми торопит меня. – Иначе ты упустишь шанс доказать свою крутизну.

Я щурюсь.

– Бойцовские клубы – это не по мне.

– Тебе и не придется драться. – Он смеется. – Это место не такое.

– А какое? – спрашиваю я.

– Куда интереснее.

Глава 134. Тату-студия

Десять минут спустя я стою, глядя на окно магазина, в который Реми просит меня зайти.

– Лучше уж бойцовский клуб, – говорю я, широко раскрыв глаза.

– Бойцовский клуб – это по части Хадсона. А это место – по твоей.

Я качаю головой.

– Я бы предпочла поменяться с ним.

Он смеется, вот говнюк. На самом деле смеется. И ведет меня к двери.

– Боюсь, из этого ничего не выйдет.

– Брось, чувак, я не хочу делать татуировку.

– А придется.

– Что? – Я сердито смотрю на него. – Ты не можешь принять такое решение за меня.

Он вздыхает.

– Я не пытаюсь заставить тебя что-то сделать. Но если мы хотим выбраться отсюда, это единственный способ, который приходит мне в голову.

– При помощи татуировки? – со скепсисом спрашиваю я.

– При помощи одной из татуировок Викрама, – отвечает он, открыв передо мной дверь. – У меня есть теория на этот счет.

– По-твоему, мне надо сделать татуировку из-за какой-то там теории?

– Да, из-за теории, но эту татуировку тебе сделает один из самых сильных ведьмаков Ямы. – Он подмигивает мне. – Это не одно и то же.

– А что это? – спрашиваю я.

– Я думаю об этом с тех самых пор, как ты втянула меня в то жуткое видение, которое мучило Хадсона. Ты ведь можешь направлять магию, не так ли?

– Да, могу, и тебе это известно.

Я оглядываюсь по сторонам, и, по-моему, это заведение больше похоже на дорогой парикмахерский салон, чем на те тату-студии, которые мне случалось видеть. Правда, видела я их немного, однако если фильмы не врут – и судя по тем тату-студиям, мимо которых мне доводилось проезжать, – эта студия по-настоящему шикарная. Это неплохо, решаю я, когда администраторша с зелено-золотистыми волосами подает нам огуречную воду, пока мы ждем.

– Но я не могу пользоваться той магической силой, которая есть у тебя. Я могу только направлять ее.

Он кивает.

– Я это заметил. Думаю, это потому, что ты создана не для того, чтобы удерживать ее в себе – магия покидает тебя, как только ты ее получаешь. Ты ее проводник.

Что ж, кому не польстит сравнение с электрическим проводником? Хотя должна признать, что мне интересно, куда он клонит.

– Предположим, я соглашусь это сделать. Но при чем тут татуировка?

– Татуировки Викрама способны на многое. И, думаю, с правильной татуировкой ты сможешь взять у меня мою магическую силу, включая ту ее часть, которой сам я пользоваться не могу и никогда не мог, сосредоточить ее в татуировке – и затем передать обратно, освободив от блокировок тюрьмы. – Он делает паузу, чтобы я смогла переварить эту идею, затем подается вперед, и, когда начинает говорить снова, непонятно, кого он пытается убедить: меня или себя самого. – Я не знаю, кто был моим отцом, но, рассказывая мне сказки на ночь, моя мать, бывало, говорила, что он передал мне достаточно магической силы, чтобы проделать брешь в стене этой тюрьмы. Чтобы снести ее до основания – когда я буду готов.

Я вспоминаю тот миг, когда я обхватила пальцами его запястье – тогда я почувствовала, что в нем есть магическая сила, – но ее в нем было не много. Может, она была просто скрыта от меня?

– Значит, вот как мы выберемся отсюда?

Он качает головой.

– Не знаю. Но знаю, что, когда ты дашь мне ядовитый цветок, на предплечье у тебя будет татуировка. А поскольку сейчас ее у тебя нет… то тебе надо сделать ее в Яме. И, думаю, как раз затем, чтобы помочь высвободить мою магическую силу и таким образом бежать.

– Значит, эта татуировка может пригодиться, чтобы помочь нам бежать отсюда, а может и не пригодиться. И тебе известно только то, что я сделаю ее? – Я думаю об этом и вздыхаю. Мне хочется сказать ему: ни за что, но что, если он прав и для нас это и впрямь единственный путь на волю? Я не хочу провалить все дело из-за того, что отказалась подойти к нему непредвзято. – А нельзя хотя бы сделать ее маленькой? И чтобы она была набита в таком месте, чтобы ее не увидел мой дядя Финн?

Он смеется.

– Ее можно набить где угодно, Грейс. Вряд ли местоположение, которое я видел во сне, имеет значение.

Но оказывается, что это не так, потому что, когда Реми называет администраторше свое имя, у нее округляются глаза. Извинившись, она спешит куда-то в заднюю часть студии. Несколько секунд спустя оттуда выходит татуировщица, и она невероятная. Выглядит она лет на пятьдесят-шестьдесят, у нее короткие седые волосы, которые заплетены в две косички, выкрашенные в голубой цвет и похожие на тающие сосульки. Она одета в черный топик, так что видны татуировки на руках – на одной морской пейзаж, на другой сухопутный ландшафт, причем обе прекрасны.

– Реми? – спрашивает она. – Это ты?

– Да, я. – На его лице отражается замешательство. – Простите. Разве мы с вами встречались?

– Твоя мать приводила тебя сюда, когда ты был маленьким мальчиком, пожалуй, слишком маленьким, чтобы это запомнить. – Она протягивает ему руку. – Я Илайза.

Он пожимает ее руку.

– Я… – Его щеки заливает краска, когда до него доходит, что он чуть было не представился еще раз, и я впервые вижу его смущенным. Не знаю, почему – потому что она знала его мать, или потому что сейчас – впервые с тех пор, как я оказалась здесь – кто-то знает о ситуации больше него.

Он показывает на меня.

– Это Грейс.

– Грейс? – переспрашивает она, и у нее округляются глаза. – Значит, это и есть та самая девушка, которая утерла нос ковену Ночного цветка… и смогла уцелеть. Я слышала о тебе немало хорошего, Грейс.

Теперь смущена уже я.

– О, э-э, спасибо. Думаю, мне помог случай.

Она смеется.

– В жизни вообще многое дело случая. Пойдем и давай начнем.

– Но мы же еще не выбрали рисунок, – возражаю я. Выглядит она классно, и мне очень нравятся ее татуировки, но мне совсем не хочется, чтобы тату покрывало всю кожу на руке, как у нее.

На лице Илайзы отражается недоумение.

– Но я уже создала этот рисунок. Мать Реми заплатила мне за него двенадцать лет назад и сказала, что ты придешь, когда он будет тебе нужен. И когда сегодня ты пришел, я просто решила…

– Моя мать? – переспрашивает Реми, и видно, что он изумлен… но также тронут и растерян.

– Думаю, она всегда знала, что когда-нибудь тебе будет нужно, чтобы она это сделала, – говорит Илайза и сжимает его плечо. – Я знала твою мать – и за годы нашего знакомства набила ей несколько татуировок. И я точно знаю – она любила тебя, мой мальчик.

Реми сглатывает. Затем шепчет:

– Спасибо.

– Пожалуйста. – Она коротко кивает, и по ее лицу видно, что на сегодня она исчерпала весь запас сантиментов. – Итак, кто из вас будет делать тату?

– Я, – отвечаю я ей, хотя у меня сосет под ложечкой. – А я не могу сначала посмотреть на рисунок?

Ведь эта татуировка останется на моей коже до конца моих дней.

– Не-е-ет. – Илайза улыбается. – Думаю, это должно быть сюрпризом.

Глава 135. Оглушенные

– Ты будешь глазеть на нее весь день? – весело спрашивает Реми. Мы идем к остальным в такерию, расположенную рядом с кузницей, но время поджимает, поскольку работа над татуировкой заняла почти все те шесть часов, которые дал нам кузнец.

Но хотя моя рука болит, я не могу не смотреть на нее. Илайза знает, о чем говорит – как, похоже, знала и мать Реми, – потому что это самая красивая татуировка на свете. Что, как я полагаю, хорошо, если учесть, что она находится на моем теле.

Сперва меня беспокоил тот факт, что Илайза отрезала рукав моей тюремной робы, но сейчас, глядя на татуировку, я в восторге. Останься рукав на месте, я бы не смогла видеть тату, а я, если честно, не могу оторвать от нее глаз.

Она начинается на внешней стороне левого запястья, обвивается вокруг руки и идет косо вверх, заканчиваясь в районе подмышки. Издалека это выглядит как изображение изящного вьюнка с цветками и каплями росы, но, если подойти поближе, становится заметно, что настоящих линий в этом тату нет. Оно состоит из миллионов крошечных разноцветных точек, находящихся так близко друг от друга, что они составляют невероятную картину – как пиксели на телевизионном экране. Если бы этот экран переливался.

Если смотреть на нее издали, она прекрасна. Вблизи же и вовсе выглядит умопомрачительно – и невозможно представить себе, как составилась эта картина. Да, я присутствовала при этом, наблюдала за тем, как все происходило, но я все равно не имею ни малейшего понятия, как из множества точек получилась эта изысканная и женственная татуировка, которая приводит меня в полный восторг.

Теперь есть только один вопрос – сработает ли она. Разумеется, это такая тату, которой я буду гордиться всю жизнь, но будет еще лучше, намного, намного лучше, если она и впрямь сотворит то, что нам нужно. Это кажется неправдоподобным, я согласна, но не более неправдоподобным, чем все остальное, творящееся в этом месте.

Когда мы возвращаемся к нашему столу для пикника, я тут же забываю о татуировке, поскольку Хадсон сидит (хотя даже само слово «сидит» – это натяжка) с таким видом, будто его переехала фура.

Я всматриваюсь в него и кидаюсь к нему по лабиринту из столов для пикника.

Оба глаза подбиты, нос немного искривлен, чего не было прежде, кожа под левым глазом рассечена, как и нижняя губа. Костяшки пальцев сбиты в кровь, его шея расцарапана ногтями, и почти каждый дюйм его открытой кожи покрыт черными синяками. Судя по тому, как он скорчился над столом, держась за бок, становится понятно, что те травмы, которые скрыты под его робой, еще хуже.

– Ничего себе, – говорю я, подойдя ближе и поняв, как он избит. Я начинаю немного психовать, но здесь я ни за что этого не покажу, не подам виду. Только не на глазах у Реми и остальных заключенных этой тюрьмы, которые глядят на него с такими лицами, словно у них руки чешутся навалять ему еще. – Могу представить себе, как выглядит сейчас другой парень. Или мне надо сказать – другие парни?

– Ты лучшая, – говорит он мне с обалделой улыбкой, вызывающей у меня еще большее беспокойство, чем его синяки. – Вот видишь, Реми, поэтому-то тебе и нужна пара. Ты даже помыслить не могла, что я проиграю, да, моя сладкая?

Моя сладкая? Сколько же раз его ударили по голове? Теперь он широко улыбается мне, и губы у него распухшие, улыбка кривая, но такая счастливая.

– Ни на секунду, – отвечаю я ему, пытаясь рассмотреть его глаза, чтобы определить размер зрачков.

– Сколько ты выиграл? – спрашивает Реми, но прежде чем Хадсон успевает ответить, между столами проходит Колдер, неся Флинта на плече. Тот во все горло распевает песню Билли Айлиш Bad Guy, пьяный в стельку.

– Какого черта? Что ты с ним сделала? – раздраженно спрашивает Реми, когда Колдер кладет Флинта на стол.

Флинт лежит на столе, распевая, пока не доходит до припева, и тогда улыбается мне еще более обалделой улыбкой, чем Хадсон.

– Привет, красотка! – говорит он мне с самой неумелой имитацией южного акцента, которую я когда-либо слышала.

– Привет, Флинт!

– У тебя красивые волосы. Я говорил тебе, что у тебя красивые волосы? – Он хватает одну из моих кудряшек.

– Нет, не говорил.

– Да, у нее красивые волосы, верно? – соглашается Хадсон, беря в руку кудряшку с другой стороны моей головы.

– Неужели это и вправду происходит? – спрашивает Реми, оглядываясь по сторонам и словно ожидая, когда кто-то расскажет ему некую грандиозную шутку. – Это что же, двое из пятерых не в здравом рассудке? Самое подходящее время…

– Извини, – говорит Хадсон. – Но циклопы бьют очень сильно.

Реми ошеломленно смотрит на меня.

– Ты сразился с циклопом?

– Он хотел сразиться, – объясняет Хадсон. – А ты сказал мне, что мне нужно сражаться. Вот я и сражался.

Флинт заканчивает петь песню Билли Айлиш и переходит к песне группы BTS Dynamite. И, боже мой, слушая, как он горланит один из лучших хитов этого бойз-бэнда, я едва удерживаюсь от смеха.

– Черт побери, что ты с ним сотворила? – выдавливает из себя Реми, сердито сжав зубы и глядя то на Колдер, то на Флинта.

– Ты сказал нам, чтобы мы пошли к Беллами и узнали цену. Ну так вот, мы ее узнали. Но нам пришлось пить с ним, пока он достаточно не опьянел, чтобы выложить ее нам. – Она с нежной улыбкой смотрит на Флинта. – Похоже, он далеко не так крут, как кажется.

Флинт по-дурацки машет ей рукой и переходит на песню Майли Сайрус Wrecking Ball.

– Похоже на то, – соглашается Реми и поворачивается ко мне. – Ты можешь им как-то помочь?

Я смотрю то на Флинта, то на Хадсона, который нюхает сейчас мои волосы и говорит, как хорошо от них пахнет, и спрашиваю:

– А какие у тебя предложения? Что я, по-твоему, должна делать? Как-никак вся эта хрень была твоей идеей.

Реми делает долгий выдох, затем опускается на скамью напротив Хадсона.

– А какую цену назвал тебе Беллами?

С лица Колдер мигом сползает вся веселость.

– Он сказал, что это будет стоить по меньшей мере сто тысяч.

– На человека?

– Да.

Реми пожимает плечами, словно говоря: «Беда не приходит одна». Затем вздыхает и спрашивает Хадсона:

– Ну и сколько ты выиграл?

Хадсон перестает нюхать мои волосы и, достав из-под стола мешок с деньгами, кладет его на стол рядом с головой Флинта. Он полон золотых монет – их так много, что у меня начинает кружиться голова, – но у Реми делается разочарованный вид.

– Если это все, то мы в жопе, – говорит он.

Но Хадсон только смеется, затем стонет и опять хватается за ребра.

– Больно, – хрипит он, глядя на меня.

– О, дорогой. – Я легко-легко целую его в плечо. – Мне так жаль. Как я могу тебе помочь?

– Не давай ему смешить меня, – отвечает он. Затем нагибается и достает еще один мешок денег. И еще один. И еще один.

И еще один.

– Ничего себе, – говорит Колдер, и у нее округляются глаза. – Со сколькими людьми ты дрался?

– Со всеми.

– Со всеми? – спрашивает Реми. – Со всеми на арене?

– Со всеми на всех аренах, – уточняет Хадсон. – Они выстраивались в очереди, все шли и шли, так что мне приходилось бесконечно посылать их в нокдаун. Ты же сказал мне, что нам понадобится уйма денег.

– Да, сказал. Неудивительно, что ты так обалдел. – Реми качает головой, затем смотрит на меня с широкой улыбкой. – До сих пор я воздерживался от публичного оглашения своего мнения, ma chere, но теперь скажу: твоя пара – крепкий парень, настоящий мужик.

Хадсон опять принимается нюхать мои волосы, так что я смеюсь и говорю:

– Да, это точно. Он такой.

– Однако у меня есть один вопрос, – добавляет Реми.

– Какой вопрос?

– Если в ближайшие пару часов все пойдет наперекосяк, то что, черт возьми, нам с ними делать?

Глава 136. Что-то новенькое по части великаньего гнева

У меня нет ответа на этот вопрос, так что я просто говорю:

– У вампиров все проходит быстро.

– Насколько быстро? – спрашивает Колдер.

Реми встает со скамьи.

– Давайте посмотрим, сможем ли мы поставить этих двоих на ноги достаточно быстро, чтобы пойти обратно к кузнецу.

– Ты можешь идти, дорогой? – спрашиваю я Хадсона.

– Ради тебя? – Он вздыхает. – Ради тебя я готов на все. – И, вставая, едва не падает навзничь.

Я быстро обвиваю рукой его талию и прижимаю его к себе. Он утыкается лицом в мои волосы и втягивает носом воздух.

– Как же мне нравится, как ты пахнешь.

Ладно, пусть так. Он и сам хорошо пахнет. Однако тут он добавляет:

– Но на вкус ты еще лучше.

От этого у меня вспыхивают щеки. Я оглядываюсь, пытаясь понять, слышал ли его еще кто-нибудь, но Колдер занята другим – она пытается заставить Флинта выпить стакан воды.

– Давай, здоровяк, пей. Я пропою вместе с тобой YMCA, если ты сможешь идти своими ногами.

Флинт резко садится, как будто ему в вену влили кофеин, и с идиотской ухмылкой смотрит на Колдер.

– Правда?

Она закатывает глаза.

– Ну если у меня не будет другого выхода…

Флинт, пошатываясь, становится на ноги.

– Уговор есть уговор. Но тогда тебе придется делать со мной все движения. – И тут же начинает горланить эту культовую песню.

– Теперь у меня достаточно денег, – замечает Реми, беря со стола мешки с золотом.

– Сколько у нас времени? – спрашиваю я, глядя на Хадсона, который по-прежнему нетвердо стоит на ногах.

– Не много. А что?

– Я тут подумала, что мы с Хадсоном могли бы присоединиться к вам через несколько минут. – Я попыталась сказать это небрежно, но даже мне становится ясно, что из этого ничего не вышло, поскольку Реми сужает глаза.

– В чем дело, Грейс? – подозрительно спрашивает он.

– Просто я надеялась, что смогу… – Не знаю, почему мне так неловко говорить это вслух, ведь это вполне естественная потребность.

– Надеялась на что? – Теперь на лице Реми написана злость.

– Я подумала, что могла бы дать Хадсону несколько минут, чтобы он попил мою кровь, – выдавливаю из себя я. – Это помогло бы ему быстрее восстановиться.

– Ах, вот оно что. – От подозрения Реми не остается и следа, оно тут же уступает место веселью. – Должен признаться, ma chere, я не знал, что ты способна на такое.

– На что именно? – Я немного оскорблена. Неужели я не похожа на девушку, готовую заботиться о своей паре?

– Не надо, – говорит Хадсон, и, хотя его язык все еще заплетается и речь звучит немного невнятно, взгляд его искренен. – Тебе нет нужды это делать.

– Да, но ты не в форме…

Он обвивает рукой мою шею и притягивает меня к себе.

– Грейс, я никак не могу забрать у тебя кровь, когда мы находимся в окружении преступников. Кто знает, как такое могло бы подействовать на этих подонков? – Он целует меня в нос, что показалось бы мне странным, если бы я не подумала, что, скорее всего, он хотел поцеловать меня в губы. – К тому же, – шепчет он мне в ухо, – если бы я смог укусить тебя, вряд ли сумел бы скоро остановиться.

От его слов я смущенно краснею, но прежде, чем мне приходит на ум подходящий и чуть-чуть сексуальный ответ, Колдер оборачивается и кричит нам, что станцует YMCA прямо на наших задницах, если мы не поторопимся.

– У нас и правда нет времени, – говорит Реми и, повернувшись, торопится догнать Колдер и Флинта.

Хадсон улыбается мне, затем наклоняется для еще одного поцелуя. На сей раз его губы утыкаются в низ моего подбородка.

– Я поймаю тебя на слове, когда мы выберемся отсюда, – невнятно бормочет он.

– Если мы выберемся отсюда, – угрюмо отвечаю я, когда мы догоняем остальных и идем обратно к кузнецу и его печи.

Путь до кузницы занимает у нас всего несколько минут, несмотря на то что двое из нас бредут, шатаясь. Отчасти потому, что благодаря драконьему обмену веществ Флинт трезвеет чертовски быстро, а отчасти потому, что, пока никто не смотрел, я дала Хадсону выпить немного крови из моего запястья. Мне была невыносима мысль о том, что он страдает, хотя я и видела, что он уже начинает приходить в себя. Он, разумеется, далеко не на сто процентов восстановился с таким малым количеством выпитой крови, но я вижу, что его глаза и губы уже начинают принимать свой нормальный вид, и идет он теперь без моей помощи.

Когда мы возвращаемся к кузнецу, он говорит:

– У меня готов ключ. – Он окидывает нас взглядом, замечает, что у кое-кого из наших довольно потрепанный вид, и хлопает себя по огромному карману своей рубашки. – Он останется у меня, пока мы все не выберемся отсюда.

– У меня есть цветок, который тебе надо будет проглотить, чтобы сойти за мертвеца, – говорю я, показав на один из цветов, вытатуированных на моей ладони. – Решив, что ты умер, они вынесут твое тело из тюрьмы, и ты окажешься свободен. Но их у нас недостаточно, так что надо будет выбраться отсюда как-то иначе.

– Дай мне этот твой цветок сейчас, – говорит великан.

Я смотрю на Хадсона, который только кивает в ответ, затем думаю о том, как остро мне нужны эти цветы. Затем касаюсь татуировки на моей ладони… И едва не верещу от удивления, когда один из цветов слетает с моей ладони, как будто только и ждал, когда я позову его.

Карга заверила меня, что это сработает, несмотря ни на что. Тогда я не могла взять в толк, почему она так настойчиво это повторяла, но теперь понимаю. Или, во всяком случае, надеюсь, что понимаю. Она хотела сказать, что ее магия сработает в тюрьме, хотя вся остальная магия здесь бессильна.

Надеюсь, что она не ошиблась.

– Хорошая работа! – шепчет мне Хадсон, и я улыбаюсь – и из-за его британского акцента, и потому, что теперь его глаза стали немного яснее, чему я рада.

– Дай мне его! – рычит великан и, схватив цветок, бросает его себе в рот. Цветок так мал, что он глотает его, не жуя, и мы все отступаем, чтобы двадцатифутовый великан не свалился прямо на нас.

Однако… ничего не происходит.

Он не падает. Не умирает. И даже не выглядит сонным. А только злым.

– Ты обманула меня.

– Я не обманывала тебя! – отвечаю я. – Эти цветы точно должны сработать.

– Ты за это заплатишь, – рявкает Вендер. – Я никому не позволю обманывать меня.

– Не смей угрожать моей паре, – холодно говорит Хадсон, и сейчас его голос снова звучит как прежде. – Мы не обманывали тебя. Может быть, ты, ну, не знаю, невосприимчив к таким вещам.

– С какой это стати я невосприимчив?

– Не знаю. Может, потому, что роста в тебе двадцать футов и весишь ты целую тысячу фунтов, а это всего-навсего маленький цветок. А может, дело в том, что этот яд вообще не действует на великанов. Почем нам знать?

Сперва кажется, что великан, возможно, раздумывает над его доводами, но затем он вопит:

– Ложь! – и поднимает руку, словно готовясь прихлопнуть меня.

Я быстро касаюсь татуировки на ладони и достаю еще один цветок. Может быть, раз Вендер такой огромный, ему нужно больше одного цветка. Я не помню, чтобы я говорила Карге, что тот, кого мы хотим освободить из тюрьмы, великан.

Глаза Хадсона вспыхивают голубым огнем. Он пытается заслонить меня собой, но Колдер опережает его. Оказавшись передо мной, она выхватывает цветок из моей руки.

– Хочешь, я докажу, что мы не дурим тебя, чувак? – Она быстро кладет цветок в рот и съедает его.

– Колдер! – кричит Реми, бросаясь к ней. – Что ты наделала?

– То, что делаю всегда. – Она дерзко улыбается. – Спасла твою задницу… и еще как.

– Да, но…

Он осекается, потому что ее глаза закрываются и она падает ничком.

Я подхватываю ее, чтобы не дать ей растянуться на земле. Хадсон пытается забрать ее у меня, но он так избит, что его дыхание с шипением прорывается сквозь сжатые зубы, когда ее тело приваливается к его травмированному боку.

– Дайте ее мне, – говорит Флинт. – Я ее понесу.

– Ты пьян, – рычит Реми.

– Не настолько. Я уже в порядке.

Он берет ее на руки и взваливает на правое плечо – точно так же она несла его всего несколько минут назад.

– Ого, это… неожиданно. – Хадсон недоуменно смотрит на меня, но я в ответ только пожимаю плечами.

– А что нам делать теперь? – спрашиваю я, обращаясь ко всем.

– Может, оставим ее здесь, чтобы ее нашли тюремщики? – предлагает Вендер.

– Она отправится туда же, куда и мы, – отвечает Реми, и тон его не терпит возражений. – Мы ее не оставим.

– Конечно, не оставим, – соглашаюсь я.

Хадсон кивает и бросает предостерегающий взгляд на Вендера.

– Так вопрос не стоит.

– Меня же вы собирались оставить тут, – говорит Вендер, и, по-моему, у него делается обиженный вид.

– В тебе двадцать футов роста, и ты заводишься с пол-оборота, – рявкает Хадсон. – Это ты виноват, так что заткнись и не скули.

Вендер тут же никнет, и немудрено. Готова поспорить, что с ним еще никто никогда так не говорил.

– Мы по-прежнему должны придумать, что нам надо будет делать, – говорит Флинт.

– Я знаю, что нам делать. – Реми вздыхает.

– И что же? – спрашиваю я.

– План Б. – Он поворачивается к Флинту. – Передай мне пару этих мешков с деньгами. Чтобы провернуть это дельце, нам понадобятся все до последнего гроша.

– А как насчет меня? – спрашивает Вендер. – Мне идти с вами или как?

Реми пристально смотрит на него, затем делает знак Хадсону и говорит:

– Может, ты отдашь мне эти мешки?

Глава 137. Перевозчик на реке Стикс?

К моему удивлению, Реми ведет нас обратно в сторону камер.

Я думала, наша цель в том, чтобы оказаться выброшенными за пределы тюрьмы, так что возвращение кажется мне странным. Впрочем, нас пятеро, а цветок только один, так что, наверное, не стоит удивляться тому, что план Б включает в себя то, чего мы не предполагали.

Я не могу не гадать, подразумевает ли этот план использование моей новой татуировки, и спрашиваю:

– А мы попытаемся использовать мою тату?

– Пока еще нет, ma chere. Этот вариант еще более проблематичен. К тому же что до меня, то я по-прежнему вижу, что выберусь из этой жопы с помощью цветка. Если я должен снести тюрьму до основания при помощи моей магической силы, то почему я не видел этого в моих снах?

– Что-то я не пойму, – удивляюсь я. – Не все ли равно, как ты выберешься отсюда, если все равно окажешься на свободе?

Реми смотрит мне в глаза.

– Потому что, как я уже говорил, раз это верняк, то я не стану рисковать. Я выйду отсюда при помощи цветка и никак иначе. А поскольку ты не отдашь мне цветок, если сама не сможешь выйти на волю, значит, ясное дело, для этого должен быть другой путь.

Он не ждет моего ответа, а просто поворачивается и идет по дороге.

Что ж, ладно, в общем, я могу понять, почему он не хочет рисковать. Возможно, родись я здесь, я бы смотрела на это так же.

Но мне совершенно точно не нравится тот факт, что его план Б подразумевает, что нам придется отправиться в самую жуткую часть Ямы. Взглянув на Хадсона, я вижу, что он тоже от этого не в восторге – это видно по тому, как он то и дело внимательно оглядывает переулок. А также по тому, как старательно он избегает смотреть мне в глаза, как будто не хочет, чтобы я увидела, насколько ему не по себе.

– Мы уже почти пришли, – бросает Реми через плечо, и я надеюсь, что он знает, что говорит, потому что сама я ничего тут не вижу. Большая часть здешних магазинчиков и палаток начинают закрываться, и, поскольку времени остается все меньше, многие заключенные заблаговременно направляются в сторону своих камер – скорее всего, для того, чтобы случайно не опоздать и не попасть на целый месяц в Каземат. Если бы не наша одержимость планом побега, я бы наверняка делала сейчас то же самое.

Фонарей здесь нет, и я стараюсь не психовать из-за темноты. Остается успокаивать себя мыслями о том, что Хадсон и Флинт неплохо видят даже в темноте, но поскольку оба они не в форме, я очень надеюсь на то, что Реми знает, что делает.

Наконец мы доходим до конца переулка, и Реми нажимает на кнопки панели управлении. Это кажется странным, поскольку мы стоим перед кирпичной стеной без окон и дверей – ничего, кроме этого чудного интеркома, висящего прямо на кирпичах.

– Назовите свое имя и цель своего визита, – говорит из динамика громкий четкий голос.

– Ты знаешь, кто я, и, если твоя сеть не дала сбой, тебе наверняка известно, зачем мы здесь.

На том конце слышится смех.

– У вас достаточно средств?

– Ты что, хочешь сказать, что не слышал о пролившемся на нас золотом дожде? – В его тоне звучит явная насмешка, но тюремщик – или кто там сидит на другом конце – только фыркает.

Это еще раз напоминает мне о том, что к Реми здесь относятся не так, как к остальным. За те шесть дней, что мы находимся в этой тюрьме, я уже видела достаточно, чтобы понимать: если бы над этими вендиго так насмехался кто-то другой, то у него бы уже было вырвано горло или по меньшей мере оторвана рука или нога. Но Реми получает в ответ только смех. Странно осознавать, что по-своему эти малые любят его.

– Он сейчас занят, – говорит тюремщик. – Приходи позже.

– У меня осталось четыре часа, и он это знает. Так что не может быть никакого позже. Есть только сейчас. А посему открой и дай мне встретиться с Хароном.

С Хароном? Я смотрю на Хадсона, чтобы проверить, что думает об этом имени он, и в тусклом свете вижу, что на его лице написано такое же недоумение, какое испытываю я сама.

– Его зовут, как того Харона? Перевозчика душ умерших через реку Стикс? – спрашиваю я. Я хочу сказать, что эта отсылка к греческой мифологии кажется большой натяжкой, но ведь сейчас я стою в переулке с вампиром, драконом, ведьмаком, великаном и мантикорой. От моей старой реальности не осталось и следа.

– Черт возьми, нет, – со смехом отвечает Реми. – Он сам дал себе это имя, и это говорит о нем все, что нужно знать.

Это точно. Если хочешь сделать себе имя, то разве не лучше выбрать что-нибудь менее мрачное, чем Харон, перевозчик Аида?

Несколько нескончаемых секунд ничего не происходит. Никакого ответа, никакого треска, доносящегося из интеркома, вообще ничего. А затем, когда я совсем этого не ожидаю, слышится гулкий рокочущий звук.

– Что это? – спрашиваю я, инстинктивно придвинувшись поближе к Хадсону. Он улыбается мне такой широкой улыбкой, словно я только что преподнесла ему лучший рождественский подарок, и обнимает меня за плечи той рукой, в которой он не держит несколько мешков с деньгами.

– Все путем, – говорит он и кивком показывает на стену. – Посмотри.

Я смотрю туда, куда смотрит он, и с изумлением вижу, как кирпичная стена расходится в стороны и перед нами открывается ярко освещенный коридор, который патрулируют три огромнейших вендиго.

Реми проходит вперед и начинает разговаривать с ними, все так же сжимая в руках мешки с деньгами. Кузнец за моей спиной издает раскатистое ворчание, почти такое же громкое, как и звук, производимый шестеренками раздвигающейся стены, и его реакция меня не удивляет. Я пробыла здесь всего лишь шесть дней, и мне уже яснее ясного, что я не хотела бы иметь вообще никаких дел с этими вендиго. А он томится здесь целую тысячу лет.

– Все нормально, – говорит Флинт, успокаивая его… и всех нас. – У Реми все под контролем.

– Верно, – соглашается Хадсон, и, когда мешки с деньгами перекочевывают в руки вендиго, я чувствую, как он расслабляется рядом со мной.

Он смотрит на меня – на мою обнаженную руку.

– Мне нравится то, что ты сделала со своей робой, – поддразнивает меня он.

В обычных обстоятельствах я бы легко ткнула его локтем в ребра, но сейчас он так искалечен, что я боюсь даже касаться его, так что я просто смотрю на него, закатив глаза.

Его улыбка становится мягче, он наклоняется ко мне и тихо шепчет мне на ухо:

– А твоя новая тату нравится мне еще больше.

От этого шепота и его слов по моему телу пробегает дрожь.

– В самом деле?

– Да. – На этот раз его губы оказываются совсем близко от моего уха, они касаются чувствительной кожи моей мочки, и его теплое дыхание воспламеняет все нервные окончания, которые у меня есть. – Она очень сексуальная.

– Это ты очень сексуальный.

Эти слова вырываются у меня невольно. Но я не жалею о них, потому что его избитое лицо проясняется, сияет, как фейерверки, которые запускают четвертого июля.

Он обвивает рукой мою талию, затем прижимает мою спину к своей груди. Это хорошо, так хорошо. Он такой теплый, такой надежный и чертовски сексуальный. Его смех щекочет мое ухо, и он шепчет:

– А у тебя случайно не появились и другие татуировки, о которых мне следовало бы знать, а?

– Другие татуировки? – Я поворачиваюсь к нему и вижу лукавый блеск в его глазах, все еще распухших, но уже приходящих в норму. – Какие, например?

– Ну не знаю. Может быть, цветок на твоем бедре? – Его ладонь легко касается упомянутой им части тела, и моя кожа начинает гореть.

– Или пара крыльев на твоих плечах? – Он двигает свои ладони вверх к моим плечам и начинает массировать мои мышцы – а я и не подозревала, что они у меня болят. И в ответ я таю.

– Или сердечко на заднице с моим именем? – В его голосе звучат лукавые нотки, когда он двигает ладонь по моей спине вниз, к…

– Если ты шлепнешь меня по заду, – предупреждаю его я, – я заставлю тебя страдать.

Он смеется, затем со стоном хватается за свои ребра.

– Подумай, может быть, дело того стоит. Тем более что ты не отрицаешь, что у тебя есть такое сердечко.

– А с какой стати мне это отрицать? Мой зад – это самое подходящее место для такого, как ты.

Хадсон фыркает, но Флинт стонет.

– О боже. Не могли бы вы просто покончить с этим и угомониться? Некоторых тут тошнит от вашей сексуальной неудовлетворенности.

– Это не неудовлетворенность, дракон, – ворчит Хадсон, но в его словах нет злости. – Это любовная игра. Может, стоит дать Луке кое-какие инструкции на сей счет?

– В этом плане у Луки все в порядке, – отвечает ему Флинт. – Но спасибо за предложение.

Хадсон начинает говорить что-то еще, но тут Реми делает нам знак зайти в коридор, лишая Флинта возможности и дальше дразнить Хадсона.

– Нам дают аудиенцию.

– Харон? – спрашивает Вендер. В его тоне звучит изумление.

– Харон, – подтверждает Реми.

– Надеюсь, у тебя есть план побега.

Реми улыбается мрачной улыбкой.

– Это и есть мой план побега.

– Да. – Вендер вздыхает. – Я боялся, что ты так скажешь.

Глава 138. Обреченные

Я ожидаю, что вендиго проведут нас по коридору, но вместо этого они просто позволяют Реми идти куда ему надо – как будто у него здесь полная свобода перемещения или что-то в этом духе. Что ж, возможно, так оно и есть.

Как бы то ни было, мы идем по очень, очень длинному коридору, пока не доходим до золотых дверей. Сперва мне кажется, что они просто так покрашены, но когда Реми открывает перед нами одну из их створок, до меня доходит, что дело не в краске. Это настоящее золото… что очень мерзко.

Потому что у кого есть столько денег, чтобы сделать нечто подобное? И кто станет тратить деньги на двери из массивного золота внутри тюрьмы вместо того, чтобы кому-то помочь?

Когда мы входим, становится еще хуже. Все в этой комнате отделано королевским пурпуром и золотом, заставлено роскошной мебелью и дорогостоящей электроникой, короче, тут присутствуют все навороты, которые только можно себе представить.

Но гвоздем программы является стоящий в центре комнаты массивный золотой трон, покрытый пурпурными подушками. И на этом троне сидит ребенок, которому не больше десяти или одиннадцати лет.

Он одет в модный костюм, его пальцы унизаны кольцами, а на запястье красуется массивный «Ролекс». Я никогда не видела ничего подобного. У меня мелькает мысль о том, что он, должно быть, тоже заключенный, застрявший в этом гадюшнике не по своей вине, как и мы.

Но ничто здесь не говорит в пользу того, что он заключенный, даже двое охранников-вендиго, стоящие справа и слева от него. Но он все равно ребенок, и я не могу не спросить:

– Он в порядке?

– В порядке ли я? – переспрашивает он тонким детским голоском, самым наглым и мерзким, который мне когда-либо доводилось слышать.

– Познакомьтесь с Хароном, – говорит Реми, и в голосе его звучит явная ирония. – Когда люди наконец получают дозволение покинуть Этериум, именно он переправляет их на волю.

– Значит, он работает в этой тюрьме? – спрашивает Флинт, и я не могу понять, действительно он так думает или просто пытается разозлить этого мальца. Если последнее, то это ему определенно удается.

– Я прощаю тебя, дракон. Я владею этой тюрьмой, и никто в ней не может сделать ничего без моего позволения. И никто, определенно, не выходит отсюда, если Я. Их. Не. Отпускаю.

– Чего ты не делаешь, – говорит Хадсон, и надо отдать ему должное: когда он напускает на себя этот вид скучающего принца, который прежде так меня раздражал, он вполне может потягаться с этим сопляком в конкурсе на место самого большого пафосного мудака.

– А с какой стати мне это делать? – парирует Харон.

– Может, потому, что в этом и заключется смысл существования этой тюрьмы? – спрашиваю я. – Понеси наказание, искупи свою вину, и тебя освободят.

– Да, но кто может сказать, понес ли человек соразмерное наказание? Что он искренне раскаялся? – говорит Харон, пожимая плечами с особенно мерзким для десятилетнего пацана видом. – Осторожность не помешает.

– Особенно если ты хочешь быть полновластным хозяином в собственном королевстве, – замечает Хадсон. – Ведь правила так скучны.

Харон щурит глаза, будто пытается понять, насмехаются ли над ним или же он обрел родственную душу.

– Кто это там? – спрашивает он наконец.

– Это Хадсон Вега, мой господин, – отвечает Реми с напускным подобострастием, которое практически кричит, что здесь вам не тут.

Харон решает проигнорировать его дерзость и вместо этого сосредотачивает внимание на моей паре.

– Ах да, принц вампиров, восставший из мертвых. Добро пожаловать в мое скромное жилище.

Хадсон оглядывается по сторонам и, я уверена, думает сейчас о том же, о чем и я. А именно о том, что здесь нет ничего скромного – или такого, что говорило бы о наличии вкуса.

Харон делает паузу, ожидая ответа, но Хадсон не доставляет ему такого удовольствия. После минуты неловкого молчания, во время которой хозяин этой тюрьмы злится все больше и больше, Реми спрашивает:

– Теперь мы можем поговорить о цене, Чарльз?

– Харон! – резко ответствует малец. – Сколько раз я должен тебе повторять? Меня зовут Харон![9] – Звучит это омерзительно, лишь немногим менее омерзительно, чем если бы он бросился на пол и засучил от злости ногами.

– Извини, Харон, но не могли бы мы теперь поговорить о цене?

– Могли бы. – Малолеток злорадно зевает. – Но вы принесли недостаточно денег.

– Беллами сказал нам, что цена составляет сто тысяч с человека. У нас достаточно денег. – Он показывает на мешки с золотыми.

– Это старая цена. Новая куда выше. – Харон смотрит на Реми, как бы говоря: «вот облом».

– С каких это пор? – не унимается Реми. – Эту цену нам назвали час назад.

Харон пожимает плечами.

– Много чего может произойти за час.

– Что, например?

– Например, банковский перевод от короля вампиров, желающего, чтобы его сын остался в тюрьме. – Харон смахивает со своего плеча воображаемую пылинку. – Он уже заплатил целое состояние, чтобы поместить его сюда. Но сегодняшний взнос… Скажем так, этого достаточно, чтобы держать его здесь по меньшей мере триста лет.

Он переводит взгляд на Вендера.

– К тому же ты можешь представить себе, что будет, если он потеряет своего любимого кузнеца? И нашу маленькую королеву горгулий? – Он картинно содрогается. – Если вы от него ускользнете, его обуяет неуемная жажда убивать.

– Ты действительно так его боишься? – спрашивает Реми.

– Я никого не боюсь! – следует немедленный ответ. – Я аддонексус, и мы не боимся никого!

– Аддонексус? – шепчу я Хадсону, который бормочет вполголоса:

– Бессмертный ребенок предпубертатного возраста, одержимый манией величия.

Ну конечно. Это все объясняет. Может, кто-то скажет мне, способен ли этот самый ребенок сокрушить нас всех, просто-напросто чихнув?

– Тогда зачем препираться? Мы все знаем, что ты любишь деньги. А у нас много денег. – Реми делает знак Хадсону, который высыпает монеты из одного из мешков на пол. – Давай заключим сделку.

В глазах Харона вспыхивает алчность, и на секунду мне кажется, что это сработает. Но затем малец отрывает глаза от золотых монет на полу и пожимает плечами.

– Это вызовет бунт. Весь последний час мои люди жалуются, что молодой принц вампиров обобрал их до нитки.

– Каждая схватка из тех, в которых я участвовал сегодня вечером, была честной, – холодно говорит Хадсон.

– Думаю, есть только один способ выяснить это, не правда ли? – Он улыбается злобной улыбкой. – Полагаю, будет справедливо, если ты дашь моим людям возможность отыграть то, что ты у них забрал. Двойной выигрыш или ничего. Если ты сможешь побить великанов Мазура и Эфеса, то тебе достанется вдвое больше денег – достаточно для того, чтобы выкупить вашу свободу.

– А если не побью? – Хадсон поднимает бровь.

– Само собой, тогда я получу и тебя, и деньги.

– Действительно, само собой, – ехидно повторяет Хадсон. – Я…

– Это нечестное пари. – Я вмешиваюсь, чтобы не дать Хадсону сделать что-нибудь абсурдное – например, согласиться. Он же едва стоит на ногах. Он что, воображает, будто ему под силу победить двух великанов? Ну, нет, ни за что. – Только посмотри на него. Это никак нельзя будет назвать честной схваткой.

Харон вздыхает.

– Ну конечно – горгулья мутит воду. Вы всегда были докучливыми существами.

– Я бы не сказала, что стремление уберечь человека – это докучливость, – говорю я.

– Что ж, полагаю, каждый имеет право на свое мнение. – Его холодные серые глаза опять впиваются в Хадсона. – Ну, что, мы договорились?

Хадсон начинает соглашаться, но я опять вмешиваюсь и перекрикиваю его. У этого вампира вообще отсутствует инстинкт самосохранения.

– Нет, вы не договорились.

– Если не прекратишь, то окажешься в подземной темнице, – рявкает Харон.

– Не в первый раз, – огрызаюсь я.

– Ну все! Ты хочешь, чтобы схватка была более честной? Отлично, ты можешь драться вместе с ним.

– Что? – рычит Хадсон. – Нет!

– Ты только что потерял право голоса, – презрительно говорит Харон. – Ты хочешь обрести свободу? Вы двое можете сразиться за нее с моими великанами. А если нет, то не стесняйтесь, оставьте деньги и идите в свою камеру. Разговор окончен.

Он начинает вставать, но Реми машет ему рукой и говорит:

– Дай нам секунду.

Реми отводит нас в сторону, и мы с Хадсоном набрасываемся на него с огнем в глазах.

– Я не допущу, чтобы она вышла на арену с этой парочкой громил, – рычит Хадсон.

– Как и я, – огрызаюсь я. – Они покончат с тобой за две минуты.

– Спасибо за веру в меня.

Я закатываю глаза.

– Прости, но ты сегодня смотрел на себя в зеркало?

– Это единственный способ, – говорит нам Реми. – У нас не будет другого шанса. Он позаботится об этом.

– Я справлюсь, – говорит Хадсон ему… и мне. – В тот день, когда меня смогут побить два великана, я дам им вырвать мои клыки.

– Это плохая идея, – говорю я им.

– Очень плохая идея, – вступает в разговор Флинт.

– Верно, но на данном этапе хороших идей просто нет… – Реми возвращается к Харону. – Дай мне слово, и мы заключим сделку.

На что Харон отвечает:

– Мое слово нерушимо.

Они пожимают друг другу руки, я делаю долгий выдох и закрываю глаза. Мне нужна минута, чтобы успокоиться и собраться, после чего мы с Хадсоном сможем решить, что нам делать.

Но тут я вдруг слышу многоголосые крики и чувствую запахи жареного мяса и попкорна.

А затем кто-то дергает сзади мою тюремную робу, и, открыв глаза, я обнаруживаю, что падаю вниз, в центр огромной арены.

Глава 139. Когда тебе нужна праща, ее никогда не оказывается под рукой

Мне еще никогда так не хотелось превратиться в горгулью, как хочется сейчас. Не только из-за всех тех классных вещей, которые я в таком случае смогла бы сделать, чтобы выбраться из этой каши, а еще и потому, что в эту минуту мне совершенно необходимы крылья… иначе я вот-вот переломаю себе все кости.

Все. Кости. До. Одной.

И я ничего не могу с этим поделать – только закрыть глаза и ждать смерти.

Помню, как-то раз я читала, что убивает не падение, а отскок. Если твой парашют не раскроется и ты с размаху ударишься о землю, то ты должна вонзиться в нее. Ты все себе переломаешь, но если при приземлении ты не подскочишь, то есть вероятность, что ты останешься жива.

Поверить не могу, что я погибну от отскока – и притом по милости мерзкого бессмертного десятилетнего сопляка. Не так я рассчитывала завершить семидневное пребывание в тюрьме, но ничего не попишешь.

Я закрываю глаза и молюсь о том, чтобы это произошло быстро…

Однако Хадсон переносится быстрее, чем когда-либо, и, прежде чем я ударяюсь о землю, он оказывается там и подхватывает меня.

– Парашюты переоценены, – говорит он с задиристой ухмылкой. Но произносит он это немного невнятно и дрожит, когда ставит меня на землю.

Перенос отнял у него много сил, но он быстро мобилизуется.

– Думаю, ты порвал себе селезенку, когда провернул этот трюк в духе Супермена. – Я обвиваю рукой его талию, чтобы поддержать, пока он восстанавливает дыхание. Я знаю, мне надо его поблагодарить, но я слишком напугана, мне страшно, что он потратил слишком много сил на то, чтобы поймать меня.

– Селезенки тоже переоценены. – Он подмигивает мне.

– Что будем делать? – спрашиваю я.

Но прежде, чем он успевает ответить, через ограду перепрыгивают два великана – Мазур и Эфес. Когда они приземляются, сотрясается вся арена.

И я… в общем-то жалею о том, что Хадсон не дал мне упасть. Это была бы мучительная смерть, но она по крайней мере была бы быстрой. Думаю, теперь это максимум того, на что мы можем надеяться.

– Что мы предпочтем: быструю смерть или медленную и мучительную? – спрашиваю я Хадсона и по его уверенной улыбке вижу – он думает, что я пошутила. Но я не шучу.

– Нам надо их измотать, – говорит он, и да, это можно было бы счесть каким-никаким планом, если бы Хадсон только что не побил всех обитателей этой тюрьмы, а я бы не была обыкновенным человеком малого росточка.

Я оглядываю арену, ища место, где можно было бы спрятаться, пока мы не придумаем план получше, но вижу, что такого места тут нет. Вокруг только открытое пространство.

А еще я вижу, что мы находимся не на настоящей арене – да, тут есть зрители, сидящие на отгороженных канатами трибунах с пивом и попкорном в руках, но на этом сходство заканчивается. Это бальный зал – с богатыми шторами, роскошным ковром и затейливыми белыми люстрами, которые заблаговременно подвязали, чтобы в центре зала могли сражаться великаны.

Я не понимаю, что происходит – как все эти люди узнали о том, что они могут прийти сюда? И каким образом Харон мог успеть приготовить этот бальный зал для проведения схватки, если он понятия не имел, что она вообще состоится?

А что, если имел?

Что, если он все время знал? Но если да, то каким образом он мог это узнать?

Прежде чем мне удается найти ответ на этот вопрос, над нашими головами звучит голос Харона, приветствующего зрителей, пришедших на очередное представление «Битвы гигантов».

Великаны стоят в центре зала, играя мускулами на потеху зрителям и размахивая руками, пока Харон зачитывает их рост и вес. Рост Мазура составляет двадцать два фута при весе чуть более тысячи фунтов, а рост Эфеса равен двадцати футам, и он стройнее – весу в нем семьсот пятьдесят фунтов.

– Это что-то вроде боксерского матча, – говорит Хадсон.

– Нет, это не боксерский матч, – возражаю я, когда до меня наконец доходит правда. – Это Колизей, а мы с тобой – гладиаторы, которых скармливают львам.

– Ни за что не поверю, что он проделывает это в первый раз, – цедит Хадсон сквозь зубы, и в глазах его я вижу разгорающийся гнев.

Я тоже чувствую, как во мне нарастает ярость, поскольку понимаю, что все это обман. На самом деле никто не выходит отсюда на волю. Все те, кто, как полагал Реми, искупил свои грехи и выкупил свободу, просто-напросто оказались на этой арене. И стали очередными жертвами в Битве Гигантов.

– Это надувательство, – рычит Хадсон, когда и до него доходит, в чем тут фишка. Все, что обещают заключенным, все, ради чего они мучают себя – это просто еще одна ложь, чтобы сделать Харона богаче.

Вот ублюдок.

Мне хочется обдумать это, понять, как такое бесстыдное злоупотребление должностным положением может происходить под самым носом всего магического сообщества. Но времени на раздумья у нас нет. Зрителям надоело наблюдать за хвастовством великанов, им хочется действия – каковое, скорее всего, будет состоять в том, что нас двоих разорвут в клочья.

– Ты готова? – спрашивает Хадсон.

Я смотрю на него с таким видом, будто спрашиваю: «ты что, шутишь?»

– И близко не готова.

– Да, я тоже. – Он смотрит мне в глаза с кривой улыбкой. – Как бы то ни было, давай все-таки сделаем это.

– Ты ведешь себя так, будто у нас есть выбор, – говорю я ему, пока Харон быстро зачитывает правила проведения матча – и все они дают преимущества великанам. Что неудивительно.

Я немного подалась вперед и готовлюсь пуститься бежать.

– Если тебе нужно решить, где купить загородный дом: на Таити или на Бора-Бора – то у тебя есть выбор, – говорит он. – Это…

– Это то, через что нам надо пройти, чтобы получить возможность сделать этот выбор, – договариваю я за него.

– Хорошо, хорошо, – со смехом отвечает он. – Ты возьми себе Таити… – он показывает кивком на Эфеса, – а я возьму Бора-Бора. – Кивок в сторону Мазура. – Идет?

– Нет, – отвечаю я.

Но, когда звучит свисток, я делаю ту единственную вещь, которую могу сделать. Бросаюсь бежать и посылаю вселенной молитву, чтобы Таити не поймал меня.

Глава 140. Чем они крупнее, тем громче я реву

Кто бы мог подумать? Вселенная – это изменчивая, непостоянная стерва.

А может, она просто ненавидит меня – такая версия, как мне кажется, являет собой самое разумное объяснение этого кошмара.

Я бросаюсь прочь от Эфеса, как мы с Хадсоном и решили, и у меня уходит всего три секунды на то, чтобы понять, что руки у великана длиннее, чем я думала. Но, разумеется, к тому времени, как это доходит до меня, я, пролетев по воздуху, врезаюсь в боковую стенку и ударяюсь о нее плечом.

Меня пронзает боль, но я с грехом пополам встаю на ноги – как раз вовремя для того, чтобы увидеть, как Хадсон летит в противоположную сторону. Но он делает в воздухе сальто и приземляется на ноги, после чего немедля переводит взгляд на великана, а затем и на меня.

Я отвожу глаза от Хадсона и вижу, что Эфес снова мчится ко мне, в его разнокалиберных глазах полыхает жажда убийства. Я остаюсь на месте, но не потому, что я так решила, а потому, что меня парализовало. Меня сковал страх. Внимание Эфеса полностью сосредоточено на мне, он взмахивает огромным кулаком, как игрок в бейсбол, собирающийся попасть по мячу, и этот мяч – я.

Откуда ни возьмись появляется Хадсон и подхватывает меня, мы переносимся, и Эфес разворачивается на сто восемьдесят градусов, глядя нам вслед. Черт.

– Зачем ты это делаешь? – спрашиваю я. Голубые глаза Хадсона утратили свой обычный блеск, но он все еще держится на ногах. – Тебе нельзя зря растрачивать свои силы.

Не успеваю я произнести эту фразу до конца, как он со всех ног кидается на Эфеса. Тот размахивается, Хадсон переносится влево, затем опять влево и еще раз – так что великан вертится на месте. Это был хороший план, и он бы сработал, если бы Мазур не воспользовался тем, что внимание Хадсона отвлечено, и не лягнул его в бок.

Хадсон отлетает в сторону, и я издаю истошный крик, когда его тело врезается в стену, затем падает на землю, словно тряпичная кукла. Зрители исступленно вопят.

Должно быть, Эфес услышал мой крик, потому что он поворачивается ко мне и пускается бежать. У меня мелькает мысль: может, побежать в его сторону?..

Тогда он либо поймает меня, и этому кошмару придет конец, либо, если мне повезет, он в силу инерции не сможет быстро повернуть, и я добегу до противоположной стороны арены до того, как он сможет поймать меня. Это был бы хороший план… если бы не мои короткие ноги.

Я бегу, бегу изо всех сил, а Эфес просто замедляет свой бег и смотрит, как я пробегаю мимо. Он наблюдает за мной – затем размахивается, чтобы схватить.

Но прежде чем его гигантская лапища смыкается вокруг моих плеч, Хадсон опять переносится, хватает меня и уносит. Но на этот раз Хадсон наклоняется, упирает руки в колени и судорожно глотает ртом воздух.

– Хорошая – вдох-выдох – попытка. – Он сжимает мою руку. – Только тебе надо – вдох-выдох – держаться поближе к его ногам.

У меня округляются глаза. Он что, шутит? Я могла пробежать вплотную к ногам этого великана, но это ничего бы мне не дало. У меня нет времени объяснять про свои короткие человеческие ноги, потому что оба великана опять бегут на нас – и Хадсон мчится прочь, чтобы отвлечь их от меня.

А что, если я побегу у самой стены? Раз там у этого великана меньше места для маневра, то я смогу быстро откатиться в сторону. Это неплохой план, и я бросаюсь к ближайшей стене. Но, судя по скорости, с которой Эфес кидается за мной, ему по душе моя идея насчет бега вдоль стены.

Мое сердце колотится, потому что я бегу со всех ног. Я вижу, как ко мне приближается рука великана, и в последнюю секунду откатываюсь в сторону. И он промахивается. Но повода для радости у меня нет, поскольку я упустила из виду одну очень важную деталь. У него две руки.

Второй своей ручищей он хватает меня за талию и с силой трясет, а затем шваркает об землю. Это чертовски больно, все мое тело болит – и это еще до того, как он поднимает свою гигантскую ножищу, чтобы раздавить меня.

Я ухитряюсь откатиться в сторону, прежде чем он опускает ногу, чтобы растоптать меня в пыль, но я на волосок от смерти. Тем более что он поднимает вторую ногу и на сей раз касается моих волос. Я откатываюсь опять, но проделывать это долго я не смогу. Если я перекачусь еще раз, меня может стошнить.

Я смотрю, как Эфес опять заносит свою мерзкую ногу, чтобы раздавить меня – и на этот раз я уже ничего не могу сделать. Я закрываю глаза, сворачиваюсь клубком, но в последний миг Хадсон отрывает меня от земли, прижимает к своей груди и переносится прочь от опасности.

Едва мои ноги касаются земли, он переносится снова, увлекая великанов в центр арены. Я не могу понять, почему он не перенесся через всю арену, но затем до меня доходит. Он перенесся в середину арены, потому что перенестись дальше он просто не мог.

Я успеваю подумать об этом всего секунду, потому что Мазур бьет его кулаком в живот – и он отлетает в сторону. Он не смог перенестись, чтобы избежать этого удара, настолько он обессилен.

И настолько плохи наши дела.

Я не могу оторвать глаз от Хадсона и не замечаю, что Эфес находится всего в двадцати футах от меня, пока не становится поздно. Я бросаюсь бежать, но он бьет меня наотмашь тыльной стороной ладони, я подлетаю и с силой ударяюсь о землю. И у меня не остается сил даже для того, чтобы встать.

Как в тумане я осознаю, что я приземлилась всего футах в десяти от того места, где лежит Хадсон лицом вниз. Земля трясется – это к нему бежит один из великанов, – и я заставляю себя встать на колени. Я не знаю, что планирую сделать: у меня мелькает мысль о том, что я должна оттащить Хадсона в сторону, но это невозможно. У меня нет сил встать, и вместо этого я в ужасе смотрю, как Мазур заносит ногу над телом Хадсона.

Я кричу так громко, как только могу – должна признаться, это не очень громко, поскольку мне так больно, что я едва могу вдохнуть. Но прежде чем Мазур успевает пнуть Хадсона, тот подлетает в воздух на двадцать футов и бьет великана в нос.

Мазур сердито ревет, из его носа брызжет кровь, но вместо того чтобы схватиться за него, великан ловит Хадсона в воздухе и швыряет в сторону. Опять. Хадсон приземляется на топающих, орущих зрителей, которые спихивают его вниз, на пол.

Я с трудом поднимаюсь. Я не могу оставить его лежать, не могу допустить, чтобы они его раздавили, но на меня уже нацелился Эфес. Я мчусь (если можно это так назвать) прочь, но оказываюсь в пределах досягаемости рассвирепевшего Мазура, из носа которого все еще идет кровь. Он хватает меня за волосы и швыряет в сторону.

Я лечу и останавливаюсь только тогда, когда врезаюсь в стену.

Хадсон, уже вставший на ноги, переносится мне на помощь. Но голова у меня раскалывается, в ушах звенит, и он двоится и троится у меня в глазах. К тому же я уверена, что теперь ребро сломано не только у Хадсона, но и у меня. Мой бок нестерпимо горит всякий раз, когда я пытаюсь сделать вдох.

И это еще до того, как Эфес отводит ногу назад и пинает нас обоих в сторону Мазура.

Мазур испускает вопль и, подскочив, пытается упасть на нас, придавив своим весом. Я застываю с криком, но Хадсон обнимает меня, и мы вместе откатываемся прочь. А затем он пытается перенестись как можно дальше от великанов.

Но, к несчастью, переносится он недостаточно далеко. Если бы он переносился в одиночку, ему бы это удалось. Но вместе со мной, с моим весом, понимаю я, это не удается ни ему, ни мне.

Эфес смеется, хватает Хадсона за ногу и кружится, отставив его от себя, как грязный носок, а потом, раскрутив, бросает. Хадсон отлетает и с размаху ударяется плечом о стену у подножия трибун.

И я понимаю, что ничего не могу сделать. Ничего. Без моей магической силы я бесполезна. Совершенно бесполезна. Я не могу летать. Не могу драться. А могу только получать травмы опять и опять. Хуже того, из-за меня травмы получает и Хадсон, поскольку он старается защитить меня любой ценой.

Если он будет продолжать в том же духе, то в конце концов погибнет, и это будет моя вина. Он уже сейчас избит, изломан. Он никак не сможет отбиться от этих великанов из-за того, что ему приходится беспокоиться еще и обо мне. Он никак не сможет найти способ их победить, раз ему приходится все время оберегать бедную жалкую человеческую девицу.

На противоположной стороне зала Хадсон переворачивается и стонет. Зрители подскакивают на ноги, вопя и глумясь. Они бросают на пол попкорн и бумажные стаканчики, и, когда я с трудом встаю на ноги, в спину меня ударяет полная банка пива.

Пиво проливается на меня, но хуже другое – от него пол становится таким скользким, что я опять шлепаюсь на задницу, – а между тем Мазур поворачивается и направляется ко мне.

– Вставай! – кричит Хадсон с другой стороны зала, тоже пытаясь встать на ноги. – Грейс, вставай!

Видя, что я не встаю, он переносится ко мне, но тратит на это столько сил, что, оказавшись рядом с моей головой, падает на колени. Я напрягаюсь, ожидая, что Мазур и Эфес прикончат нас, раз у них есть такая возможность – или по крайней мере прикончат меня, потому что мне надо, чтобы Хадсон отошел от меня, чтобы он остался жив. Но они топчутся в середине зала, красуясь перед публикой, размахивая руками и приводя всех в еще большее исступление.

Возможно, мне следовало бы оскорбиться, поскольку очевидно, что эти великаны не считают нас угрозой, иначе они бы так не красовались. Но вместо этого я радуюсь передышке. Пусть я и не боюсь смерти после всего того, что произошло со мной за последние полгода, но нельзя сказать, что я ожидаю ее с нетерпением.

– Нам надо двигаться, Грейс. – Голос Хадсона тих и напряжен.

Но я качаю головой.

– Нет. Иди.

– Я пойду, но ты должна встать.

– Нет, – шепчу я.

– Как это нет? – Он растерян.

– Я не могу, – говорю я. – Мне их не победить, и я доставляю тебе столько проблем. Я этого не стою. Оставь меня.

– Оставить тебя? – Теперь он оскорблен. И возмущен.

Я вздыхаю, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы.

– Я устала, Хадсон, и мне больно. К тому же единственный наш шанс – это освободить тебя, чтобы ты остановил Сайруса. Но ты не сможешь этого сделать, если будешь пытаться защитить меня. Я лишена своей горгульи, я всего-навсего слабый человек, и из-за меня ты можешь погибнуть. Так что да, оставь меня. Возьми ключ, освободи Неубиваемого Зверя и покончи с Сайрусом раз и навсегда. Я знаю, ты можешь это сделать. Тебе просто надо отпустить меня.

У меня так кружится голова, что я боюсь, как бы меня не вырвало. Я опускаю голову на бедро Хадсона и жду, чтобы он поцеловал меня, сказал, что он любит меня, и попрощался.

Теперь я наконец понимаю, почему Джексон всегда старался защитить меня. Должно быть, его каждый день снедал страх из-за того, как легко я могу умереть. Все это время я желала, чтобы он относился ко мне как к равной, не понимая, что на самом деле я ему не ровня. И Хадсону тоже. Какая же это чудовищная шутка, что оба этих удивительных и сильных парня оказались сопряжены именно со мной.

Я думала, что с моей горгульей я нереально крута. И мне никогда не приходило в голову, что только это и делает меня крутой, а значит, достойной Джексона… или Хадсона. Прекрасного, удивительного, самоотверженного Хадсона. Он готов без колебаний отдать за меня свою жизнь. Пора и мне сделать то же самое для него. И, напрягая последние силы, я смотрю в его прекрасные глаза и шепчу:

– Спасайся.

Мои глаза застилают слезы, так что я не могу разглядеть выражения на его лице, но я знаю – ему это будет тяжело. Он так меня любит; теперь я это вижу. Но я знаю, что он также любит Джексона, а если он не освободит кузнеца, а затем и Неубиваемого Зверя, если он не заполучит Корону, то Джексон навсегда утратит свою душу. И наши друзья окажутся беззащитными перед Сайрусом. Хадсон любит меня, и я знаю – ради меня он спасет тех, кого люблю я. Сейчас мне хочется только одного – еще раз ощутить прикосновение его губ к моим волосам. Еще раз услышать, как он говорит, что любит меня…

Но вместо этого он резко отстраняется, и моя голова ударяется о пол. И он кричит, произнося слова с жутким британским акцентом:

– Ты что, с ума сошла?

Глава 141. Грейс раскисает

Это не то, чего я ожидала. Я думала, что он поцелует меня на прощание, скажет: «Я люблю тебя» и «Мне будет тебя не хватать», а вовсе не:

– Ты что, шутишь, Грейс? Ты шутишь?

За нашими спинами два великана ходят гоголем перед публикой и под громкую музыку исполняют победный танец.

Посмотрев на них, Хадсон кричит еще громче:

– Я был рядом с тобой, когда мы оба были заточены в камне. И потом, когда ты потеряла свою пару. И потом, когда тебе пришлось в одиночку сражаться на турнире Лударес, и потом, когда ты выжила после вечного укуса моего отца. И что же?

Он делает широкий взмах рукой и садится рядом со мной на корточки.

– Ты хочешь, чтобы тебя победили они? Эти тупые великаны и десятилетний сопляк-социопат, одержимый манией величия?

Что ж, если он смотрит на эту ситуацию так… Я вздыхаю. Даже если он смотрит на эту ситуацию так, это не имеет значения.

– Я устала, Хадсон. – Я вздыхаю опять. – Я устала, и из-за меня тебя убьют. – Дрожащей рукой я касаюсь его щеки. – Я бы не смогла жить, если бы с тобой что-то случилось.

– Господи, ты что, так сильно ударилась головой? – рычит он, и сколько бы мы с ним ни ссорились, я никогда еще не видела на его лице такого гнева. И такого разочарования. – Куда подевалась та девушка, которая никогда не сдается и не отступает? Которая всегда спорит со мной?

– Я не всегда…

– Это чушь, и ты то знаешь. С самой первой встречи ты только и делала, что спорила со мной. Обо всем, начиная с того, можно ли считать «Империя наносит ответный удар» лучшим фильмом всех времен, до вечно хнычущих писателей-экзистенциалистов и до того, могу ли я признаться тебе в любви. Черт побери, однажды мы с тобой поспорили даже из-за черного цвета.

– Это не то же самое, – начинаю я, но он обрывает меня:

– Ты чертовски права, это не то же самое. Ты можешь читать мне нотацию о колпачке от тюбика зубной пасты – о том, что, если не закрывать его, это ведет к потере тридцати процентов пасты – и каким-то образом превратить это в целое рассуждение о личном пространстве. И что же – теперь ты заявляешь, что ты пас?

– При чем тут зубная паста? Паста не может тебя убить.

– Паста, возможно, и не может, но это может сделать Неубиваемый Зверь. Куда подевалась та девушка, которая не дрогнула перед ним и в конце концов приручила его? Которая не сдалась перед Джексоном Вегой, когда он внушал ужас всем? – Его тон смягчается. – Которая дала мне мужество противостоять моим кошмарам и победить?

– Той Грейс больше нет, – говорю я. – От нее остался только слабый человек, из-за которого ты можешь погибнуть.

Он смотрит на меня несколько секунд, будто пытаясь запомнить каждый дюйм моего лица. А затем отстраняется и рычит:

– А ну, оторви свою задницу от пола и встань.

– Что? – Мне приходится напрячь слух, чтобы расслышать его сквозь громкую музыку и победоносное топанье двух великанов, но он еще никогда не разговаривал со мной так, какими бы ожесточенными ни были наши прошлые ссоры.

Он повышает голос:

– Ты меня слышала. Ты сейчас же встанешь, пошевелишь своими великолепными мозгами и найдешь способ победить. Тебе понятно? Я не могу сражаться с двумя великанами и вдобавок к этому еще и возиться с тобой – просто потому, что тебе хочется жалеть себя.

Я морщусь, но он не понимает. Я пытаюсь взять его за руку и смотрю на него с мольбой.

– Ты можешь победить их обоих, если тебе не придется беспокоиться из-за меня.

Он изумленно смотрит на меня.

– Ты думаешь, я беспокоюсь из-за двух гребаных великанов? Да мне на них плевать. После того, как ты соберешься, мы пойдем и надерем им задницы. Я нисколько в этом не сомневаюсь.

У него срывается голос:

– Но что будет со мной, если ты сдашься, Грейс? Что будет со мной, если я потеряю свою пару, которую ждал почти двести лет? Ты думаешь, что, потеряв меня, ты не сможешь жить? А что, по-твоему, будет со мной, если я потеряю тебя?

Все внутри меня замирает от этой муки, звучащей в его голосе.

– Хадсон…

– Перестань, Грейс. С тех самых пор, как ты вошла в мою жизнь, мне приходилось делить тебя с другими. И я делил тебя. Я делил тебя с Джексоном и со всем этим гребаным миром, который нуждается в тебе. И я никогда не жаловался, потому что знаю, какая ты. Знаю, какое у тебя сердце. И это меня устраивает, я не против. Но я против, когда ты раскисаешь и оставляешь меня одного, потому что ты устала. Потому что тебе страшно и потому что ты больше не хочешь терпеть боль. Но так дела не делаются. Мир не таков, и мы с тобой точно не таковы. Я ждал тебя всю жизнь, всю мою гребаную жизнь, и я от тебя не откажусь.

Он делает судорожный вдох, но это нисколько не уменьшает ярости, горящей в его глазах.

– А теперь послушай меня, Грейс Фостер. Я люблю тебя. Не потому, что ты человек, и не потому, что ты горгулья, а потому, что ты – это ты. Я люблю девушку, сердце которой больше, чем весь мир, и которая не даст этому миру спуску, если он причинит вред тому, кого она любит.

Его голос прерывается, и я вытираю слезы с глаз, чтобы посмотреть на него. Я вижу, что разбиваю ему сердце – не тем, что не отвечаю на его любовь, как я боялась всегда, а тем, что не люблю себя саму так, как меня любит он.

Он быстро вытирает слезы со своего лица, как будто его боль не имеет значения. Я еще никогда не видела ни на чьем лице такой ярости и такой любви одновременно.

– Но я не могу сделать этого в одиночку. Я нуждаюсь в тебе больше, чем ты когда-либо будешь нуждаться в мне. И клянусь богом, если ты сдашься, если ты потеряешь веру в себя, хотя ты никогда не теряла веры в меня… я последую за тобой на тот свет и притащу твою каменную задницу обратно. Так что перестань молоть чепуху и встань. Так что. Прекращай. Пороть. Чушь. И. Вставай.

Глава 142. Есть еще порох в пороховницах

Слова Хадсона отдаются в моем мозгу, пока я сижу на полу, глядя на него и пытаясь решить, что же мне делать.

Он спросил меня, не сошла ли я с ума, и, хотя он говорил жестко – и грубо, – я не могу не думать о том, что он, возможно, прав.

Возможно, я и правда веду себя трусливо.

Возможно, я и правда совершаю ошибку.

В одном он не прав – я не боюсь ни этих великанов, ни Харона. Я не боюсь умереть от их рук, как не боюсь ни одного из сверхъестественных существ, обитающих в этом мире. Как-никак ты можешь умереть только раз (если ты не Хадсон), а как это произойдет, в сущности, не важно.

Так что нет, я не боюсь смерти. Я боюсь жизни… с Хадсоном или без него. За всю мою жизнь никто никогда не был готов принять меня такой, какая я есть. Какая я есть на самом деле.

Мои родители всю дорогу прятались от того, что я собой представляю.

Хезер годами пыталась сделать меня более похожей на экстраверта, более смелой, такой, как она сама.

Джексон хотел, чтобы я была девушкой, которую он сможет поставить на полку и оберегать ото всех.

Даже Мэйси в своей отзывчивости хочет, чтобы я была той Грейс, которую она знала прежде, той кузиной, которую она придумала себе, а не той Грейс, которой я стала.

Только Хадсон принимает меня такой, какая я есть.

Только Хадсон знает обо мне все – и хорошее, и плохое – и все равно хочет меня.

Только Хадсон не ожидает, что я стану кем-то другим, не тем, что я есть на самом деле.

Только Хадсон считает, что Грейс – настоящая Грейс – сама по себе достаточно хороша.

Так стоит ли удивляться, что он внушает мне ужас?

Да и как может быть иначе? Я была почти уничтожена, когда Коул разорвал узы сопряжения, связывавшие меня с Джексоном – а ведь то были узы, созданные искусственно. Что же произойдет со мной, если разорвутся узы, связывающие меня с Хадсоном? Что будет со мной, если я потеряю его?

Вряд ли я это переживу. А если переживу, то не стану ли я похожей на Фейлию, не превращусь ли в пустую оболочку себя прежней, потихоньку умирающую день за днем, но не обретающую избавления, которое приносит с собой смерть?

Я не могу этого сделать, я не стану этого делать.

Но какова альтернатива? – думаю я, беря Хадсона за руку. Сдаться без борьбы? Отказаться от него вместо того, чтобы драться за ту жизнь, которую мы могли бы прожить вместе? Лишить нас обоих того счастья, которое могло у нас быть, только потому, что я боюсь, как бы что-то не пошло не так?

Нет, это намного хуже.

Хадсону пришлось побывать в аду. Он жил с родителями, которые использовали его, которые изолировали его и причиняли ему боль, которым он был нужен только для того, чтобы использовать его как оружие против остального мира. Он потерял своего брата, а когда думал, что обрел его вновь, потерял опять. Он умер, чтобы Джексон мог жить.

Но он все равно готов пытаться снова. Он стоит здесь передо мной и любит меня, несмотря на все, что он пережил, и все, что я заставила его пережить.

Он не ожидает от меня чего-то большего, чем то, что я могу ему дать.

Он даже не ожидает, чтобы я сражалась с этими великанами так же хорошо, как это может делать он.

Он только хочет, чтобы я боролась.

Хочет, чтобы я верила в себя – верила в нас – так же, как верит он сам, что бы ни таило в себе будущее.

И черт возьми, он прав.

Я касаюсь большим пальцем его обетного кольца – моего кольца – и передо мною вдруг ясно предстает правда. С тех пор как я прибыла в Кэтмир, на меня свалилось многое, и преодолеть все это мне помогли те, кому я дорога. Я делала все, что было необходимо, чтобы пережить это, не потеряв себя, и я ни за что не опущу руки теперь просто потому, что на короткое время я испугалась того, что кто-то видит меня такой, какая я есть.

Эти два великана не внушают мне страха, и Хадсон тоже. Он необыкновенный парень, и он заслуживает, чтобы рядом с ним была девушка, которая так же сильна, как и он сам. И, думаю, пора бы мне доказать, что я именно такая.

– Ты забыл про то, как твоя бывшая подружка пыталась принести меня в жертву, – говорю я ему, наконец встав на ноги.

Он озадачен.

– О чем ты?

– Когда ты перечислял все то, что я пережила, ты забыл про Лию и ее магазинчик ужасов. Думаю, что если я смогла вынести это, то смогу вынести все вообще. Даже тебя.

– В самом деле? – Он поднимает бровь, и его глаза сияют сейчас ярче, чем когда-либо прежде.

– Да. – Я делаю глубокий вдох. – Так что давай надерем задницы этим великанам.

– А я о чем? – отвечает он. – Откатись.

И я уворачиваюсь и откатываюсь, когда Мазур пытается упасть на меня.

Хадсон смеется и переносится за спину великана – это верный признак того, что силы его на исходе. Теперь он переносится только на короткие расстояния, ему не под силу перенестись на другую сторону зала.

А значит, мне надо что-то придумать. Потому что я ни за что не разочарую ни Хадсона, ни себя саму. Больше никогда.

Эфес несется ко мне, и когда я падаю и перекатываюсь между его ногами, мой взгляд падает на то, что может помочь мне покончить со всей этой нелепицей раз и навсегда.

Игра началась, детишки.

Глава 143. Мой лучший удар

В этом чертовом зале нет никакого оружия, ничего такого, чем я могла бы воспользоваться, чтобы сразить великана. Харон убрал отсюда все, что могло бы пригодиться Хадсону и мне… во всяком случае, так он думал. Но есть кое-что, о чем он забыл, а мое пребывание в Кэтмире научило меня, что из этого можно сделать отличное оружие. Люстры. И это не абы какие люстры.

Сперва мне показалось, что они сделаны из костей, как и светильники в подземельях Кэтмира. Но, приглядевшись, я понимаю, что они изготовлены из бивней и зубов. Что выглядит ужасно – о чем только думал Харон? – но мне это может помочь.

Потому что среди этих бивней есть пара рогов нарвала, которые могут закрыть вопрос. А если нет, то сгодятся и для контузии.

Мазур снова рядом, и он вне себя, так что я уворачиваюсь от его ножищи и бегу в другой конец зала, а он гонится за мной.

Он приходит в еще большую ярость от того, что я смогла увернуться от него, и начинает бить по полу кулаками. Не так уж трудно уворачиваться, пока он использует только один кулак, но, когда он пускает в ход оба, мне приходится скакать, подобно лягушке, чтобы не превратиться в блин.

Но тут ко мне переносится Хадсон, за которым гонится Эфес. Я смотрю на него, как бы говоря: «какого черта?» – ведь я сейчас слишком занята, уворачиваясь от кулаков Мазура, но тут он делает нечто гениальное. Он начинает переноситься туда-сюда между великанами – то к ноге одного, то к ноге другого. Благодаря этому и моим стараниям увернуться от молотящих кулаков великаны полностью теряют ориентацию – и начинают колотить и пинать друг друга в попытках добраться до нас.

Это бесит их донельзя – они начинают злиться друг на друга – и дает нам с Хадсоном возможность добраться до противоположного конца арены, не опасаясь, что нас раздавят.

К тому времени, когда мы добегаем туда, я задыхаюсь – мне трудно угнаться за Хадсоном, даже когда он не прибегает к переносу, – и я упираюсь ладонями в колени и жестом подзываю Хадсона ближе.

– Я знаю, что тебе тяжело переноситься, но не мог бы ты проделать это еще два раза? – спрашиваю я, глубоко дыша, причем каждый последующий вдох причиняет мне бо́льшую боль, чем предыдущий. – У меня есть план.

– Я сделаю все, что тебе нужно, и ты это знаешь. – Он наклоняется и быстро целует меня, прежде чем спросить: – В чем состоит твой план?

Та часть публики, которая сейчас не освистывает великанов за то, что они сцепились друг с другом, ревет от восторга при виде нашего поцелуя, но я не удостаиваю их вниманием. Какими же уродами надо быть, чтобы вообще пойти смотреть на бой гладиаторов, не говоря уже о том, чтобы явиться на такой бой и желать, чтобы посреди кровопролития участники проявили толику романтических чувств? Засранцы.

– Я сыграю роль наживки, – говорю я ему, – приведу их в центр зала. Если мне удастся задержать их там на несколько секунд, не дав им разорвать меня на куски, ты сможешь порвать канат и обрушить на них одну из люстр. А потом вторую.

Его глаза загораются.

– Ты хочешь попробовать оглушить их с помощью люстр? Отличный план.

– Ну вообще-то в этом я не оригинальна. – Я морщусь. – Ты забыл, что в Кэтмире меня пытались убить, обрушив на меня люстру. Но если нам повезет, сегодня это может сработать.

– Скажи мне, когда ты будешь готова, и я в деле, – говорит он, и я вижу, что передо мной стоит тот самый Хадсон, дерзкий и уверенный в себе, к которому я привыкла. Но под его глазами залегли темные круги, и он дышит поверхностно.

– Ты уверен, что ты в порядке? – спрашиваю я, когда великаны перестают драться и опять начинают молотить по полу – видимо, потому, что они так и не поняли, что нас там уже нет.

Хадсон был прав. Глупо было бы умереть от рук этих безголовых идиотов.

Он улыбается мне дерзкой улыбкой, потому что Хадсон Вега может находиться в нокдауне, но он не знает, что такое нокаут.

– Не беспокойся, – говорит он. – Я справлюсь, любовь моя.

И в том, как он говорит это, есть нечто такое, – я имею в виду эту его готовность просто взять и поверить, что я знаю, о чем говорю – что пронимает меня. В том числе и потому, что он назвал меня «любовь моя», и эти слова легко сорвались с его уст и прозвучали так хорошо.

И вдруг я понимаю.

Я люблю Джексона – часть меня всегда будет любить Джексона. Как может быть иначе, раз уж мне так повезло? Моей первой любовью стал по-настоящему замечательный парень, и мы с ним нашли друг друга, когда я была потеряна и одинока и особенно нуждалась в нем.

Но где та Грейс, которая была безумно влюблена в него и которую он безумно любил? Она исчезла, ее нет, и уже давно. Та девушка была напугана, одинока и наивна. Она нуждалась в том, чтобы ее оберегали, более того, она хотела этого не меньше, чем Джексон хотел ее оберегать.

Но первая любовь всегда бывает такой, не так ли? Она иллюзорная, бурная и прекрасная… пока ей не приходит конец. Пока она не разрушается, или не сходит на нет, или пока ты просто не отпускаешь прошлое и не начинаешь жить дальше.

Я отпустила прошлое и стала жить дальше – это произошло в те три с половиной месяца, которых я не помню. Я изменилась, а Джексон – нет. В этом никто не виноват. Просто так бывает.

И я знаю, что все кончится хорошо. Знаю, что мы с Джексоном будем вместе, что у нас будет чудесная жизнь, что мы сумеем заполучить Корону и наши узы сопряжения будут восстановлены. Его душа больше не будет распадаться, и нам будет хорошо вдвоем. Он научится уважать меня, воспринимать как равную себе, а я научусь не мешать ему заботиться о мелочах, не имеющих большого значения. Он потрясающий парень, и вместе мы станем потрясающими правителями.

Я делаю глубокий вдох, затем выдыхаю так медленно, как только могу. Потому что не имеет смысла грустить. Не имеет смысла хотеть еще больше, когда я и так имею столь много.

Не имеет смысла сожалеть о том, что должно произойти – особенно когда это спасет того, кого ты любишь.

Но правда заключается в том, что я хочу Хадсона. Я люблю Хадсона. Думаю, я люблю его с тех самых пор, как, выйдя на арену перед Лударес, я увидела, как он сидит на трибуне, читая «Нет выхода». Он был недоволен тем, что я ходила в комнату к Джексону – этого я тогда, разумеется, не знала, – так что, когда он стал дразнить меня по поводу моих трусиков, я представляла собой легкую мишень.

Но с Хадсоном с самого начала все было иначе. Он видел все части меня, даже те, которыми я не горжусь. Он принимал меня в мои удачные дни, он дразнил меня, помогая преодолеть плохое настроение в худшие мои дни, и любил меня, несмотря ни на что. И верил в меня, несмотря ни на что. Он оберегает меня – как же иначе, – но делает он это не так, как Джексон. Он толкает меня вперед, верит в меня, он хочет, чтобы я была лучшей версией себя и настолько сильной, насколько это возможно.

Он поддерживает меня – он всегда будет поддерживать меня, – но ему нравится, чтобы я и сама была сильной. Чтобы я крепко стояла на ногах. Крутая горгулья нравится ему не меньше, чем не такая уж крутая девушка-человек.

Он умный, веселый, насмешливый, милый, сильный, добрый и привлекательный. В нем есть все то, что я когда-либо хотела получить от парня, притом он невероятно сексуален.

Но я никогда ему этого не говорила. Хотя он мне это говорил. Я просто отказывалась принять это, отказывалась признаться в этом даже самой себе. А теперь мы застряли на этой арене, и я могу сколько угодно отпускать уничижительные комментарии по поводу этих великанов, но мы оба знаем – если мы допустим хотя бы одну ошибку, если не рассчитаем наших действий хотя бы на секунду, – то нам крышка. Не будет ни Короны, ни эмоциональных признаний, ничего, кроме боли, смерти и утрат.

И это нечестно – и по отношению ко мне, и по отношению к нему. Я не смогу рисковать тем, чем нам приходится рисковать на этой арене, не смогу жить дальше, если не дам ему знать, что я чувствую.

Он начинает двигаться – готовится побежать – но я хватаю его за руку, сжимаю его запястье. Прикладываю ладонь к его прекрасному любимому лицу. И говорю те единственные слова, которые стоит произнести в такую минуту. Те единственные слова, которые стоит сказать такому мужчине.

– Я люблю тебя.

На его лице мелькает изумление, его глаза широко раскрываются и вспыхивают, ища что-то на моем лице – я не знаю что. Но затем появляется та самая ямочка на его щеке, и он улыбается. Но говорит он только одно:

– Я знаю.

– Ты это серьезно? Ты хочешь изобразить из себя гребаного Хана Соло, в такое-то время? – спрашиваю я, с трудом сдерживая смех. Потому что, бог ты мой, я так люблю этого парня.

– Извини, – он вскидывает брови, – но не бывает неподходящего времени для того, чтобы быть гребаным Ханом Соло. К тому же… – Он ухмыляется. – Я в самом деле всегда это знал. И просто ждал, когда это поймешь и ты сама.

– Да, я это поняла, – я больше, чем на сто процентов, готова убраться отсюда.

Он пытается коснуться меня, но я бросаюсь бежать, вопя, хлопая в ладоши и стараясь производить как можно больше шума, чтобы эта пара великанов последовала за мной.

И это работает. Мазур бежит прямо на меня, как будто он объят пламенем, а я – единственный гидрант в округе. Я машу ему, затем посылаю воздушный поцелуй, чтобы разозлить его. Но, когда я поворачиваюсь к Эфесу и делаю то же самое, до меня доходит, что у нас проблема. Потому что он нацелился на Хадсона и видно, что ничто и никто не остановит его.

Глава 144. В одно ухо влетело, из другого вылетело

Хадсон отбежал в другой конец зала, и Эфес гонится за ним. Если я попытаюсь ему помочь и Мазур последует за мной, нет никаких гарантий, что мне удастся заманить их обоих обратно на середину. Оказывается, эти великаны плохо умеют сосредотачиваться.

К счастью, Хадсон сразу же смекает, что у нас возникла проблема, и пока я играю с Мазуром в кошки-мышки, переносится на середину арены. Пара секунд – и Эфес поворачивается и бежит за ним.

– Ты все еще думаешь, что справишься? – спрашиваю я, потому что знаю – последний перенос забрал у него много сил, а ведь ему еще предстоит перенестись обратно.

Хадсон дышит тяжело, слишком тяжело, что, вероятно, происходит с ним в первый раз в жизни – но он все равно дарит мне свою удивительную улыбку, которая всегда вызывала у меня столько чувств.

– Моя девушка только что сказала мне, что любит меня, – говорит он. – И теперь у меня хватит сил для того, чтобы перенестись в Кэтмир и обратно. Не беспокойся, Грейс. Я справлюсь.

Это кажется абсурдным, ведь он даже не может стоять прямо и покачивается. Но я знаю – он справится. Нет ничего, что он не смог бы сделать, если серьезно возьмется за дело – включая и это.

Поэтому я киваю и, взглянув ему в глаза, говорю:

– Я тоже справлюсь.

– Не сомневаюсь. На счет три?

Я киваю опять.

– Раз, два, три…

Хадсон переносится в конец зала, а я испускаю истошный крик.

Мазур издает более низкий крик и взмахивает кулаком, чтобы заткнуть меня. Но я уже двигаюсь, проношусь между ними быстрее ветра, несмотря на боль в сломанных ребрах и во всем остальном, что у меня болит. Эфес нагибается, пытается схватить меня, но я пробегаю между его ногами и изо всех сил бью его кулаком.

Он ревет от ярости, опять пытается схватить меня, но промахивается.

Однако к нам приближается Мазур, а он ловчее Эфеса, поэтому, вместо того чтобы попытаться оббежать его, я падаю на пол и откатываюсь.

Эфес жаждет моей крови. Он топает ногой с такой силой, что половицы приподнимаются и меня подбрасывает вверх, так что я оказываюсь в пределах его досягаемости. Но Мазур тоже хочет добраться до меня и бросается в мою сторону. Великаны налетают друг на друга, а я откатываюсь по узкому коридору между их ступнями.

Мазур вопит, охваченный яростью из-за того, что я от него ускользнула, я тоже воплю и тут замечаю, что люстры вот-вот упадут.

Вот он, наш единственный шанс, зрители кричат, и этот гребаный Мазур поворачивается, чтобы посмотреть, почему они так орут.

– Эй, ты! – кричу я громко, затем падаю на пол у его ног – самая легкая добыча за весь вечер.

И это срабатывает. Он поворачивается, хватает меня, и – бах!

Люстры падают на великанов. Рога нарвалов, торчащие из них, пробивают головы наших врагов.

Один рог входит в левое ухо Мазура и выходит из правого, а рог на второй люстре вонзается в правый глаз Эфеса.

На меня льется кровь и еще что-то – я не хочу знать что, – затем мышцы Эфеса расслабляются, и он роняет меня. Хадсон подхватывает меня, и мы бросаемся прочь, а двое великанов падают на пол, мертвые.

Публика впадает в истерику.

Глава 145. Никогда не играй против казино

– Вот это да! – вопит Хадсон, обняв меня так крепко, что я едва могу дышать. – Мы сделали это!

Ура! Я тоже обеими руками за то, чтобы радоваться тому, что мы не погибли от рук великанов. Но сейчас передо мной стоит более важная проблема.

– Убери с меня это, убери, убери! – Я вытираю лицо рукавом черной тюремной робы и начинаю дергать переднюю молнию. Пусть я и крута, но мне совсем не хочется, чтобы меня покрывали великанья кровь и кусочки плоти – а значит, я должна избавиться от этой одежды.

– Ничего страшного, – успокаивает меня Хадсон, пытаясь кое-как вытереть все это рукавами своей робы. По понятным причинам он, в отличие от меня, не имеет ничего против крови – даже когда он не пьет, а вытирает ее.

Вокруг нас продолжается светопреставление – зажигаются огни, с потолка сыплются конфетти, зрители на трибунах пытаются выбежать на арену, чтобы пообщаться с нами. Но я не желаю общаться с этими мерзкими людьми и совершенно точно не желаю праздновать чью-то смерть.

Да, они бы убили Хадсона и меня не раздумывая, но это не значит, что мне не жаль, что все кончилось вот так. Будь мир совершенным, мы вчетвером вышли бы из этого зала живыми.

Но, с другой стороны, в совершенном мире мы бы вообще не оказались на этой арене. И тут не было бы толп зрителей, желающих посмотреть, как будут убивать им подобных.

– Убери с меня это! – повторяю я Хадсону, но он только прижимает меня к себе и бормочет мне на ухо какие-то утешительные слова, гладя по волосам.

– Обещаю, что мы очистим тебя, как только сможем, – говорит он. – Но у меня нет другой одежды, и…

– Вот, – слышится голос Реми. Он подошел к нам сзади и держит в руке мокрое полотенце. – Вытрись им.

Хадсон бросает на него благодарный взгляд, а я радостно верещу и потому не говорю ничего. Я хочу взять полотенце, но Хадсон опережает меня и начинает вытирать, пока Реми, Вендер и Флинт, который все так же держит на плече Колдер, ведут нас прочь. К счастью, Хадсону быстро удается стереть с меня кровь и мозги.

Это далеко от идеала, но теперь мои волосы, лицо и руки более или менее чисты, и я не чувствую на своей робе ничего липкого, так что придется удовольствоваться тем, что есть. Я засовываю образ меня, покрытой кровью, в самый далекий угол моего сознания – второй раз за этот год, – зная, что никогда не извлеку его оттуда.

– Нам надо идти, – говорит Реми и выводит нас из бального зала через одну из боковых дверей, рядом с которой не толпятся зрители. Флинт и Вендер идут сзади.

– Куда мы идем? – спрашивает Флинт, но Реми не отвечает.

Когда мы выходим из зала и оказываемся в одном из коридоров, я понимаю, почему он молчал. Харон пытается ускользнуть. Вот гад.

– Я знаю, что сейчас уже поздно и тебе пора баиньки, – говорит Реми, когда мы догоняем его, – но нам надо закончить кое-какие дела.

Харон поворачивается, и в глазах его я вижу досаду.

– Должен сказать, что это было неожиданно.

– Как и то, что ты сбросил нас на ринг, где нас поджидали двое великанов, жаждущих крови, – парирую я. – Но думаю, нам всем нужно уметь приспосабливаться.

Он окидывает меня взглядом с головы до ног.

– Похоже, ты не так проста, как кажешься на первый взгляд. – Судя по отвращению, написанному на его лице, это ему не по вкусу.

– Уговор есть уговор, – говорит ему Реми.

– Да, я знаю, что уговор есть уговор. – Он передразнивает выговор Реми. – Я просто шел в кабинет, чтобы заняться приготовлениями.

– Какими такими приготовлениями? – раскатистым басом спрашивает Вендер. – Наши победили, и бой был честным. Ты должен нас отпустить.

– Я никому ничего не должен, – огрызается Харон. – Это я здесь главный, а не ты. И это я решаю, кто выйдет из тюрьмы.

– В этом-то и фишка, да? – говорю я, сложив руки на груди. – Никто никогда не выходит отсюда, не так ли? Ты заставляешь их проходить через Каземат, потому что это делает их покорными. Затем, когда до них наконец доходит, что никому здесь не светит искупить свои грехи, им приходится разживаться деньгами, чтобы выкупить свою свободу, что, на мой взгляд, дурно пахнет, но что поделаешь. Ведь это твоя тюрьма.

Я небрежно машу руками, словно говоря, что это пустяки – что вся эта ситуация и то, что он эксплуатирует заключенных, за которых отвечает, это совсем не гнусно, что это не одна из самых отвратительных вещей, которые мне доводилось видеть или о которых доводилось слышать.

– А затем, когда они отдают тебе свои деньги, ты принуждаешь их сразиться с великанами, которых они не могут победить и которые убивают их – и при этом продолжаешь брать деньги у Сайруса и один бог знает у кого еще, чтобы держать в тюрьме людей, которым здесь вообще нечего делать.

– К чему ты клонишь? – рычит он.

– К тому, что ты можешь заявлять, будто твое слово нерушимо, но на самом деле твое слово не стоит ни гроша.

– Это неправда! – говорит он, и на секунду мне кажется, что сейчас он бросится на пол прямо посреди этого коридора и начнет в ярости кричать и сучить ногами. Он и правда топает ногой. – Мое слово нерушимо. Оно всегда было свято.

– Потому что ты так говоришь? – не унимаюсь я. Я понимаю, что мне следовало бы заткнуться, понимаю, что, скорее всего, от этого все станет хуже, но я слишком зла из-за того, что моя судьба – и судьба моих друзей – находится в руках этого маленького сопляка без совести и чести.

– Потому что это правда! – вопит он.

– Тогда выполни уговор, – говорит Хадсон.

Харон не хочет этого делать – у него на лице написано, что он собирался оставить нас здесь, где сможет и дальше мучить в отместку за то, что мы сорвали его тщательно продуманный план. Потому что если он позволит нам выйти на свободу, то ему придется иметь дело с Сайрусом и кто знает с кем еще.

– Ты же понимаешь, что, если ты оставишь нас здесь, мы не станем молчать? – добавляет Флинт. – Я расскажу всем в Гексагоне, что мы узнали. И что ты сделаешь? Пошлешь своих вендиго, чтобы они разорвали на куски кронпринца драконов за то, что он рассказывает всем, что твои правила – это туфта? Что ж, желаю удачи.

Харон смотрит нам в глаза, и на его челюсти ходят желваки.

– Хорошо. Я выведу вас отсюда. Дайте мне связаться с моими охранниками и сообщить им, что мы идем. После этого мы выйдем.

Наконец-то. Меня охватывает облегчение. Я все еще зла и буду злиться долго, но я готова убраться отсюда. Готова добыть Корону и покончить с Сайрусом раз и навсегда.

Меня подгоняют мысли о нем и о неизбежной войне. Но до этого нам надо сделать еще кое-что.

– Прежде чем мы уйдем, ты должен снять с нас эти браслеты, – говорю я Харону, вытянув руку. Я уже чувствую радость, заполняющую ту пустоту, которая образовалась во мне, когда меня лишили моей магической силы. Я знала, что мне ее недостает, знала, что утратила важную часть себя, но пока я не позволяла себе думать, что обрету ее вновь, мне было невдомек, насколько мне не хватает моей горгульи.

Да, несколько месяцев назад мне было от этого не по себе, но с тех пор я привыкла и к тому, что я умею летать, и к тому, что мне доступна магия стихий, и к тому, что я могу направлять магическую силу. Мне не терпится снова ощутить мои крылья – и я никогда больше не стану жаловаться, что от них у меня болит спина.

Харон хохочет во все горло.

– Прости, мне очень жаль, – отвечает он тоном, который ясно говорит, что ему совсем не жаль. – Насчет этого уговора не было.

– Мы договорились о том, что ты вернешь нам нашу свободу! – восклицает Флинт.

– Да, и я освобожу вас из тюрьмы. – На лице Харона играет порочная улыбка. – А остальное не мои проблемы.

– Это же ты надел на нас эти браслеты, – говорит Хадсон.

– Нет, это сделал один из наших сотрудников, ведающих приемом заключенных. Я не вмешиваюсь в эту сторону тюремного распорядка, так что повторяю – мне жаль. Итак, уговор включал пятерых, так что пошли.

– Нет, – говорю я, – уговор включал всех шестерых! – Я оглядываюсь и быстро считаю нас на тот случай, если у меня начался бред. Флинт, Колдер, Реми, Вендер, Хадсон и я. Да, сомнений быть не может – нас шестеро.

– Уговор был на пятерых. – Харон щурит глаза. – Если тебе это не нравится, спроси у своего приятеля-ведьмака. Это он вел переговоры.

– Реми? – спрашиваю я, повернувшись к нему. – В чем дело?

– Почему он считает, что нас только пятеро? – спрашивает Вендер. – Ну, если вы обманули меня…

– Ты выйдешь отсюда, – перебивает его Реми. – Вы все выйдете отсюда. А я останусь.

Глава 146. Игра в прятки и тайники

– Какого черта? – протестует Флинт. – Почему ты…

Я поднимаю руку, делая ему знак замолчать, и в кои-то веки Флинт слушается.

– Ты не включил себя в эту сделку? – спрашиваю я. Я стараюсь говорить спокойно, хотя ничего не понимаю.

Он пожимает плечами.

– Я же говорил тебе, ma chere. Мне предназначено воспользоваться цветком.

– Да, но разве так не проще? Ты мог бы пойти с нами… – Я начинаю поворачиваться к Харону, чтобы попытаться договориться с ним. Я понимаю, что это гиблое дело, но надо же попытаться. Мы не можем оставить его в этом гадюшнике.

– Я знаю, что видел, Грейс. И я выйду отсюда не так.

– Потому что ты сам себе запретил это сделать, – говорит ему Хадсон. – А что, если твое видение ложное? Ты же сам говорил, что иногда твои сны бывают неясными…

– Не этот сон. Этот сон остается кристально ясным уже много лет. – Он улыбается мне и даже ласково похлопывает меня по подбородку. – Не грусти, ma chere. Со мной все будет хорошо.

Он смотрит на браслет на моем запястье.

– К тому же мы еще не закончили.

– Что это значит? – спрашивает Харон. – Мне нужно лечь спать. Мне нужно…

– Пососать соску? – спрашивает Реми, подмигнув мне. – Не снимай подгузник, Чарльз. Это займет всего пару минут.

Болезненно-бледное лицо Харона становится ярко-розовым, затем красным, затем багровым. Я уверена, что, если Реми будет продолжать в этом духе, Харон лопнет. Впрочем, это было бы неплохо.

Но Реми не удостаивает его ответом, он целиком сосредоточен на мне.

– Я не договаривался о том, чтобы снять с вас браслеты, потому что мне все еще кое-что нужно от тебя.

– По-моему, это была паршивая мысль, ты не находишь? – спокойно спрашивает Хадсон.

– Я хотел иметь гарантию того, что я по-прежнему буду вам нужен, – объясняет Реми. – Освободи мою магическую силу, и тогда я сниму с вас браслеты, и ваша магическая сила тоже вернется.

– Я не знаю, смогу ли я это сделать…

– Ты хочешь сказать, что не станешь этого делать, – говорит он, и в его голосе нет гнева. Только разочарование – в самом себе, в ситуации и более всего во мне.

– Нет, я хочу сказать, что не знаю, смогу ли я это сделать. Без моей магической силы…

– Для этого и нужна твоя татуировка, – отвечает он. – Ты должна в это верить.

– Как ты верил мне? – спрашиваю я, потому что его недоверие ранит меня. А я-то думала, что мы друзья.

– Это не то же самое. – Он вздыхает, барабаня пальцами по своему бедру и подыскивая слова. – Я не мог позволить себе довериться вам и ошибиться, Грейс.

– Я знаю, – говорю я.

Он провел всю свою жизнь в тюрьме под властью Харона и вендиго, готовых рвать людей на куски при малейшей оплошности. Мудрено ли, что у этого парня проблемы с доверием? Возможно, мне не следует расстраиваться из-за того, что он не доверял мне до конца, а радоваться тому, что он доверился мне хотя бы частично.

– Так что мы, по-твоему, должны делать? – спрашивает Флинт, переложив неподвижную Колдер с одного плеча на другое. Я даже не могу себе представить, как он, должно быть, устал, таская ее так долго, но он и ухом не ведет. По его лицу нельзя сказать, что он раздражен, даже если это так.

– Мне нужна только Грейс, – отвечает Реми. – Она единственная, кто может это сделать.

Я делаю шаг назад и касаюсь руки Хадсона, чтобы его подбодрить. Да, я знаю, что он в этом не нуждается, но мне все равно хочется это сделать. И я вижу, что он благодарен за это, когда его улыбка становится ласковой и нежной. Он берет меня за руку, на несколько секунд сплетает свои пальцы с моими, затем отпускает их, но я еще долго чувствую его тепло.

– Я готова, – говорю я Реми, подойдя к нему.

Он берет мои руки, поворачивает их ладонями вверх, распрямляет. Затем осторожно прижимает свои ладони к моим.

– Нужно копнуть как следует, Грейс. Я сижу в тюрьме всю жизнь. Моя магическая сила погребена в самой глубине моего существа.

Я киваю. Закрываю глаза. Делаю глубокий вдох. И мысленно тянусь к нему. Поначалу я ничего не чувствую, как будто передо мной чистый холст. Но минуту спустя я понимаю, что он здесь. Я чувствую его, чувствую, как маленькие частички Реми протискиваются сквозь стену.

Он подмигивает. Смеется. Медленно улыбается.

Знания. Столько знаний.

Доброта.

Настороженность.

А затем, когда я начинаю отчаиваться, терять надежду отыскать его, – этот тонкий, едва заметный завиток его магической силы.

Он зыбок, текуч, он отклоняется то туда, то сюда. Я пытаюсь поймать его, но моя рука каждый раз проходит мимо.

Чувствуя свою беспомощность, я открываю глаза и делаю глубокий вдох. Моя рука от плеча до запястья горит, и, посмотрев на нее, я вижу, что низ моей тату – та ее часть, что обвивает мое запястье – слегка светится. Я вглядываюсь в нее, пытаюсь мысленно заставить этот жар подняться выше.

Я снова нахожу смутный завиток магической силы и на этот раз тянусь к нему татуированной рукой. Дважды он ускользает от меня, но на третий раз мне все-таки удается ухватиться за него.

Он мгновенно перемещается по моим пальцам, зажигается, оживает внутри меня, а затем так же быстро гаснет. Я начинаю копать глубже, ищу еще один завиток, более ощутимый проблеск магической силы, но ничего не нахожу – внутри него ничего нет, – и у меня падает сердце.

Как я скажу ему это? Как я скажу этому парню с огромными глазами и еще более огромным сердцем, что внутри него ничего нет? Что тот глубокий тайник, полный магической силы, о котором говорила его мать, на самом деле представляет собой всего лишь маленькую лужицу?

Я знаю, каково это, как это опустошает, когда обнаруживаешь, что люди, которым ты верил, предали тебя.

Мои родители знали, знали, что я горгулья, но так ничего мне и не сказали. Они знали, что магия существует – более того, мой отец мог творить ее, – но мне они об этом не сообщили. Они держали меня в неведении, старались скрывать от меня положение дел, так что потом я чувствовала себя неуютно в своем собственном теле… и в своей собственной жизни.

Как я объясню Реми, этому пареньку, который родился в тюрьме, который потерял свою мать, когда ему было пять лет, и никогда не знал своего отца, которого вырастили тюремщики и заключенные… как я скажу ему, что единственная постоянная величина в его жизни, та магическая сила, на которую он так рассчитывал, – это всего лишь пшик?

Потому что как бы Реми ни хотел, чтобы дело обстояло иначе… у него нет потайного источника магический силы. Его мать солгала ему.

Глава 147. Все клево светится

Я делаю глубокий вдох, отчаянно пытаюсь подыскать такие слова, которые не лишили бы его уверенности в себе, не разбили бы сердце, но, когда я открываю глаза, Реми пристально смотрит на меня. В его зеленых глазах словно клубится туман, и он говорит, растягивая слова:

– Я же говорил, что тебе надо будет копнуть поглубже, ma chere. Возможно, ты ее еще не нашла, но она есть, она там.

– Я не вполне в этом уверена, Реми. Я не могу…

– Моя мать не стала бы мне лгать о таких вещах. Она знала, что это мой единственный шанс выбраться отсюда, и она не дала бы мне ложную надежду.

Не знаю, согласна ли я с ним – ведь еще год назад я сказала бы то же самое. Я бы посмеялась над любым, кто сказал бы мне, что мои родители лжецы. Кто попытался бы сказать мне, что я существую только потому, что мои родители обратились к Кровопускательнице и фактически продали меня ей еще до моего рождения.

– Она есть, она там, Грейс, – повторяет Реми, и в его словах звучит такая убежденность, что часть меня хочет заорать на него, сказать ему, что он не может этого знать. Что родители каждый день творят дикие и ужасные вещи, говорят тебе неправду. Некоторые вещи многие так и не узнают, но иногда они выплывают наружу, и, когда это происходит, нельзя прятаться от правды, поскольку это все равно ничего не изменит. Но его вера в мать непоколебима.

– Тебе просто надо копать, пока ты не найдешь, куда она поместила ее.

– Откуда ты знаешь, что она тебе не солгала? – спрашиваю я.

– Потому что это моя мать, – отвечает он. – Быть может, она и допускала в своей жизни ошибки, но она не оставила бы меня без защиты. Ни за что. И она защитила меня таким образом.

И в его словах звучит нечто такое простое и такое глубокое, что это возвращает меня в те дни, когда мои родители еще были живы. К шепоту ссор, к завтракам и ужинам, полным напряжения, к тому, как они замолкали, когда я входила в комнату.

Как же я могла об этом забыть, думаю я, опять ища магическую силу Реми. Как я могла забыть, какое напряжение царило в нашем доме? Как всякий раз, когда я оборачивалась, моя мать давала мне чашку чаю. И настаивала на том, чтобы я выпила его, хотя я бы предпочла выпить банку «Доктора Пеппера».

Как они попросили меня провести с ними воскресенье, чтобы поговорить кое о чем, а я ответила, что не могу, потому что мне надо отработать в качестве волонтера еще несколько часов, чтобы включить этот опыт в заявки, которые я разошлю в университеты.

Теперь все это кажется таким глупым – как глупо, что я упустила последнюю возможность поговорить с моими родителями, увидеть их живыми из-за того, что хотела прихвастнуть во вступительных заявках, которые я отправлю в университеты. Которые я в итоге так и не заполнила. Как все получилось нелепо.

Видя крошечные, едва заметные проблески магической силы Реми, я не могу не спрашивать себя, о чем они хотели со мной поговорить и как я могла забыть, что у них было такое желание. Решили ли они, что я наконец стала достаточно взрослой? Собирались ли они сказать мне, что они сделали? Собирались ли они рассказать мне все?

Я уже никогда этого не узнаю – они погибли до того, как мог состояться этот разговор. Тормоза машины отказали, она упала с обрыва, и Лия добилась своего.

Как-то так.

И теперь, оглядываясь назад, я понимаю, что, возможно, мне не следует обвинять их в том, что они так и не открыли мне правду.

Жесть ли это? Да, и еще какая.

Мне горько от того, что я никогда не смогу поговорить с моим отцом о его рунах, или о моей горгулье, или об этой чертовой катастрофе с узами сопряжения, начало которой положили они.

Мне горько, что моя мать никогда не узнает, как мне нравится летать, как мне не хватает ее чая и как я тоскую по ней.

Но, стоя здесь и обшаривая душу Реми в поисках магической силы, я не могу не думать, что они сделали все, чтобы уберечь меня. Как делаю я сама, когда не говорю Джексону о том, что с нами сделала Кровопускательница – поскольку это только причинит ему боль. Так зачем ранить его, если этого можно избежать? И зачем рассказывать об этом Флинту, ведь это лишний раз заставило его еще раз пережить боль от того, что Джексон отверг его?

Иногда в жизни не бывает правильных и неправильных ответов. Иногда тебе достаются отстойные карты, и ты молишься о том, чтобы сделать как можно больше с тем, что у тебя есть – и при этом не причинить никому вреда.

Иногда только это тебе и остается.

Так обстояло дело и с Реми, когда он привел нас туда, где мы находимся сейчас, хотя он и не доверял нам. Так обстоит дело со мной, пытающейся отыскать его магическую силу, хотя я понятия не имею, как это делать.

Эта мысль заставляет меня вновь сосредоточиться на Реми. На вере в то, что он прав. Его магическая сила слишком важна, чтобы мать лгала ему насчет нее, этого просто не может быть, если она хотела, чтобы ее сын когда-нибудь нашел способ выбраться из этой тюрьмы.

– Ты прав, – говорю я ему. – Твоя мать не стала бы тебе лгать.

И я снова погружаюсь в глубину, пытаясь отыскать проблеск его магической силы, проблеск чего-то такого, что смогло бы его спасти.

Его глаза опять вихрятся, будто в них клубится серо-зеленый дым, и мне становится ясно, что я на верном пути. Вдруг передо мной встает она – нет, не его магическая сила, а гигантская стена. Все внутри меня кричит, что его сила здесь, спрятанная за этой стеной, скрытая от меня и от всех остальных – ее возвела его мать, и стена защищала его все эти годы в тюрьме. Она спрятала его магическую силу так глубоко, что никто не мог добраться до нее. Ни Харон, ни кто-либо другой.

Но Реми больше не ребенок, и его магическая сила – это единственное, что может спасти его сейчас.

Я наклоняю голову и пытаюсь пробиться сквозь эту стену, вгрызаясь в нее опять и опять…

Мою кисть охватывает пламя.

– О боже! – вскрикиваю я, когда пламя начинает жечь и мое предплечье.

Теперь мою руку окружают языки его магической силы, они скользят между моими пальцами, играют с ними в кошки-мышки.

Теперь пылает уже вся моя рука, и я вижу, что тату светится благодаря магической силе, текущей сквозь меня, светится каждая его точка – от моего запястья до плеча. Моя рука горит от магической силы Реми.

Я вбираю в себя ее всю до последней искры, тяну, пока радужки его глаз не перестают вихриться и не принимают нормальный вид.

– Ты в порядке? – спрашиваю я, видя, что он пошатнулся.

Он пожимает плечами, и секунду мне кажется, что сейчас он осядет на пол. Я знаю, каково это, знаю, какую опустошенность чувствуешь, когда лишаешься своей магической силы. И, хотя он имел доступ только к малой ее части, он наверняка чувствует себя ужасно, утратив ее.

Я гляжу на браслет на запястье с ненавистью и яростью, которые обычно берегу для Сайруса и Коула. Когда мы выберемся отсюда и избавимся от этих мерзких штук, клянусь, я порву всякого, кто попытается нацепить на меня такой браслет.

Реми шатается, я протягиваю руку и пытаюсь поддержать его. Но Хадсон уже тут как тут, он поддерживает Реми как может, хотя у него тоже осталось мало сил.

– Ты готов? – спрашиваю я, потому что, если утратить магическую силу было так тяжело, я даже представить себе не могу, каково получить ее обратно разом – тем более что он еще никогда не ощущал в себе столько этой силы.

Но Реми только подмигивает мне, затем широко расставляет ноги, наклоняет голову и говорит:

– Ты же знаешь меня, ma chere. Я всегда готов – готов с самого рождения.

Глава 148. Он творит волшебство

– Да, я тоже, – со смехом отвечаю я.

Реми улыбается мне лукавой улыбкой и говорит:

– Тогда давай сделаем это, да?

– Конечно. – Я делаю глубокий вдох, подавляю волнение и инстинктивно пытаюсь встретиться взглядом с Хадсоном.

Он стоит рядом с Реми, тоже лукаво улыбаясь, так что видна ямочка на его щеке. Я смотрю в его глаза, в его похожие на океан глаза, видящие столь много, вбирающие в себя столь много и обещающие отдать все это мне.

– Ты справишься, – говорит он, и я киваю. Потому что это правда, таково мое предназначение.

Я держусь за эту мысль – и за его поддержку – и сосредотачиваюсь на жжении в руке. Держа магическую силу Реми, я испытываю совершенно иное чувство, чем когда во время Испытания Лударес вобрала в себя магическую силу Хадсона. Ту силу я ощущала всем телом, она грела меня целиком, когда я нашла способ использовать ее.

А магическую силу Реми я чувствую только в своей руке – ее вобрала в себя моя татуировка, которая сияет сейчас слепящим светом, вихрящимся и пляшущим на моей руке.

– Поехали, – говорю я и делаю вдох. Я задерживаю дыхание на несколько долгих секунд, а выдыхая, направляю магическую силу Реми вместе с воздухом к нему – будто пускаю стрелу.

Должно быть, он чувствует ее, потому что его голова опускается, все тело наклоняется и он вбирает ее в себя.

Этой магии, этой магической силы так много, что я удивляюсь тому, что моя татуировка могла впитать ее всю. И тому, что тело Реми может вобрать ее целиком. Я чувствую, как она вливается в его руки, ноги, спину, и делаю так, чтобы на сей раз она оставалась по эту сторону стены и он мог пользоваться ею.

Я почти закончила и чувствую, что сила уже передалась ему, потому что радужки его глаз снова начинают вихриться, как клубящийся дым, все быстрее и быстрее. Теперь все его тело дрожит, в нем так много нерастраченной силы, что она грозит сбить с ног нас обоих, грозит сжечь нас.

Но я хватаю его за руку, и мы крепко держимся друг за друга, чувствуя, как магия захлестывает нас обоих. Коридор освещает молния, пол ходит ходуном. Но мы держимся, держимся – и все стихает.

Моя татуировка перестает гореть, пламя исчезает, и у меня вдруг подгибаются колени. Одновременно я чувствую, как остатки вытекающей из меня магической силы сращивают мои сломанные ребра и исцеляют все мое избитое тело.

Я вскрикиваю, уверенная, что сейчас рухну на пол, но Хадсон рядом, он подхватывает меня и притягивает к себе. Он бормочет, уткнувшись в мой висок:

– Ты была великолепна.

– В самом деле? – спрашиваю я.

– Да. – Его губы касаются моего уха, и он шепчет: – И чертовски сексуальна, так что не стесняйся, если надо будет это повторить. Может быть, в следующий раз ты проделаешь это с моей магической силой.

Я смеюсь, легко шлепаю его по животу, но он прикусывает нижнюю губу и неотрывно смотрит на меня жадными глазами. У меня возникает такое чувство, будто тут нет никого, кроме нас двоих. Будто рядом нет ни Харона, ни Реми, будто в соседнем зале не валяются два мертвых великана. Будто здесь не тюрьма, из которой нам нужно бежать. Будто нас не ждет Корона.

Будто есть только Хадсон, я и чувства, соединяющие нас, – лучшая и самая чистая магия.

Это продолжается, пока Флинт не испускает тяжелый вздох и не говорит:

– Давайте уже. Честное слово, когда мы снова окажемся в Кэтмире, я в качестве реванша буду целыми неделями строить глазки Луке на виду у вас двоих.

Я смеюсь, как он и хотел, и не говорю, что у нас в запасе нет этих недель. Мы закончили школу. Мы сделали все, что могли сделать в Кэтмире. Все, кроме одного – мы еще не спасли его.

Хадсон тоже ничего не говорит. Только смотрит на Реми и спрашивает:

– А что теперь?

Реми ухмыляется.

– Обещание есть обещание. – Он вытягивает вперед руку, и на его ладони я вижу светящийся красный шар. Он подбрасывает этот шар в воздух и, подняв руку над головой, начинает крутить ею.

Шар начинает вертеться у нас над головами, закрывая собой весь потолок. А Реми смотрит на меня и подмигивает. Шар превращается в красную спираль, которая обволакивает Флинта, Колдер, Хадсона и меня и вращается, как волчок. И вдруг браслеты падают с наших запястий на пол. Флинт издает оглушительный вопль, осознав, что он свободен, затем выпускает струю огня.

– Эй, хватит! – верещит Харон, отскочив в сторону, чтобы не быть поджаренным. – Зачем?

– Затем, что я могу это сделать, – отвечает Флинт.

Боже мой, как же я его понимаю. Часть меня хочет превратиться в горгулью, чтобы удостовериться, что я могу это сделать, но я довольствуюсь тем, что нахожу внутри себя платиновую нить, которая снова на своем месте, как будто она никогда не пропадала.

– Ну что, ты оклемалась? Снова стала собой? – спрашивает Хадсон, будто совершенно точно знает, что я чувствую в эту минуту.

– Определенно. – Я улыбаюсь, затем кладу руку на ярко-синюю нить и с восторгом смотрю, как Хадсон замирает, как по его телу пробегает дрожь. – А ты?

– Со мной все путем, – отвечает он, обвивая рукой мою талию. – А теперь давайте уберемся отсюда, пока еще можем.

Вендер, Флинт и я испытываем сейчас такие же чувства, и я иду за Хароном… пока не вспоминаю, что Реми не может последовать за нами.

Я поворачиваюсь, подбегаю к нему и крепко обнимаю. Поначалу он как будто каменеет, но затем обнимает меня так крепко, что я едва могу дышать.

– Спасибо, – говорю я, чувствуя, что на глаза мои наворачиваются слезы. – За все.

– Не стоит благодарности. – Он начинает отстраняться, но я держу его крепко, чувствуя, что еще не готова отпустить этого потрясающего парня, который стал мне так же дорог, как Флинт, Мэйси и остальные.

– С тобой ведь все будет хорошо, да? – шепчу я ему на ухо.

– Да, отлично, – шепчет он. – Как и с тобой.

Теперь отстраняюсь уже я сама.

– Это просто дружеское пожелание или ты хочешь сказать, что видел будущее?

– Возможно, и то и другое, – отвечает он и обнимает меня еще раз. – Но если ты хочешь выслушать еще одно пророчество, то вот оно. Это не последняя наша встреча. Но и тебе, и мне предстоит трудный путь, прежде чем мы встретимся опять.

На сей раз, отстранившись, он делает несколько шагов назад.

Меня охватывает тревога – я беспокоюсь за него.

– Реми…

– Иди, – говорит он мне со своей фирменной лукавой улыбкой. Когда я не двигаюсь с места, он снова машет рукой, и коридор наполняется дымом. Когда дым рассеивается, его уже нет.

Я закрываю глаза и шепчу короткую молитву, обращенную ко вселенной, чтобы она защитила этого порывистого прекрасного парня. Затем поворачиваюсь к Хадсону, который улыбается, протягивая мне руку. Я тоже улыбаюсь и беру ее.

Мы бросаемся бежать по коридору вслед за Хароном и его охраной к поверхности… туда, где сияет свет.

Глава 149. Хрупкие и милые

Харон проводит нас по нескольким коридорам, уходящим вверх, пока мы наконец не доходим до больших круглых ворот.

– Это здесь, – с неохотой говорит он.

– Как их открыть? – спрашивает Вендер.

Харон подходит к стене справа от ворот и ключом отпирает небольшую дверцу. За ней находится кнопочная панель, на которой он набирает несколько цифр.

Ворота издают громкий лязг, Харон вставляет в замок еще один ключ – на сей раз замок находится уже на самой кнопочной панели, – и ворота вращаются, после чего восемь треугольников, из которых они состоят, начинают раздвигаться, так что в середине образуется круглое отверстие, достаточно широкое даже для того, чтобы в него прошел Вендер.

– И это все? – спрашивает Флинт. – Никакой магии? Всего-навсего ключ и несколько цифр?

Харон прищуривается, глядя на него.

– Если угодно, вы можете остаться по эту сторону ворот, пока я не сделаю задачу выхода из моей тюрьмы более трудной.

– А как же насчет непреодолимого проклятия, якобы довлеющего над этой тюрьмой? – вырывается у меня. – Оно вообще когда-нибудь было? – Он не использовал никаких чар, никакой магии, чтобы освободить нас. – Или это все уловка?

Харон вздергивает подбородок.

– Эй, не суди меня. Я даю людям то, что им нужно. Место, куда они могут упрятать чудовищ и думать, что это делается для их же блага. – Он сердито смотрит на каждого из нас. – Если только вы не считаете, что вам не следует выходить на волю раньше тех, кто пробыл здесь дольше…

– Нет, мы так не считаем, – отвечает Хадсон. Затем поворачивается ко мне. – Сначала дамы.

Может, поспорить с ним, думаю я, но потом говорю себе: нет, к черту. Чем скорее я выйду отсюда, тем скорее это сделают и все остальные. Поэтому я сжимаю его руку и, когда он этого не ждет, посылаю ему огромный заряд энергии.

– Грейс!

– Мы не знаем, что ожидает нас снаружи, и, думаю, будет разумнее сделать все, чтобы ты точно был в форме.

Судя по его виду, он хочет поспорить, но я не стану с ним препираться. Так что я просто посылаю ему воздушный поцелуй и выхожу за ворота. За мной выходит Вендер, за ним следует Флинт с Колдер на плече и, наконец, Хадсон, который одновременно и удивлен и готов возражать и который берет меня за руку.

Ворота за нами с лязгом закрываются, и тут до меня доходит, что мы свободны. В самом деле свободны.

Я поворачиваюсь к Вендеру и вижу, что по его лицу текут слезы. Он оглядывается по сторонам, глядя на рассветное небо, на деревья и траву, и на… могилы, окружающие нас.

– Мы что, на кладбище? – спрашивает Флинт, и в его голосе звучит такое же замешательство, которое испытываю сейчас и я сама.

– Похоже на то, – отвечаю я, поскольку вижу вокруг ряды могильных камней.

– Да, это точно кладбище, – подтверждает Хадсон.

Вендер подходит ко мне и достает из кармана ключ.

– Ты сделала это, – говорит он. – Ты освободила нас.

– Не я, а мы все, – отвечаю я.

– Ты и впрямь достойна носить корону королевы горгулий, – говорит он и, не обращая внимания на мои протесты, падает передо мной на колени. – Я никогда не смогу отблагодарить тебя, королева.

– Я просто выполнила мою часть уговора, – тихо отвечаю я, совершенно обалдев и чувствуя, что мне не по себе – от того, что великан стоит передо мной на коленях и зовет меня королевой. Если честно, вряд ли я когда-нибудь смогу привыкнуть к таким вещам.

Поэтому я сразу же выпаливаю:

– Встань, встань. Пожалуйста. Тебе незачем это делать.

Но Вендер продолжает стоять на коленях и протягивает мне ключ.

– Я не должен был изготавливать эти кандалы, – говорит он мне. – Как я теперь посмотрю в глаза моей Фейлии?

– Ты сможешь спокойно смотреть ей в глаза, ведь она любит тебя. Если ты и допустил какие-то ошибки тысячу лет назад, она давно тебя простила. – Я беру у него ключ и кладу в карман. – Просто вернись домой и встреться с ней. Приведи в порядок свой сад. Попробуй печенье с шоколадом, которое печет твоя дочь – кстати, оно очень вкусное. Верно, Хадсон?

– Конечно, оно… просто восхитительно, – подтверждает он, но не подходит ближе. Вместо этого он остается на месте, глядя на меня, и на его лице читается такая гордость, что я начинаю опасаться, как бы не начать разводить сырость, как это делает сейчас Вендер.

– Мои дочери, – шепчет он, и его лицо искажается. – Спасибо.

– Не за что. Мы очень за тебя рады. Но как ты попадешь домой? – спрашиваю я, когда до меня доходит, какая это проблема – доставить великана домой. Остальные могут полететь на Флинте, но Вендер крупнее, чем Флинт-дракон. Так что мы никак не можем его подвезти.

– Не беспокойтесь обо мне, – говорит Вендер и, подойдя к ближайшему дереву – гигантской магнолии, – наклоняется и кладет ладони на его корни.

Земля вокруг магнолии начинает шевелиться, и корни поднимаются на поверхность.

– Магия земли, – с изумлением говорит Флинт, глядя, как корни обвивают Вендера, стоящего на коленях, обхватывают его всего.

Это занимает минуту, быть может, чуть больше, после чего корни начинают погружаться обратно в землю.

Когда они исчезают, становится ясно, что Вендер исчез вместе с ними.

– Это было… – Хадсон делает выдох. – Должен признаться тебе, Грейс, что с тобой никогда не бывает скучно.

– Верно. – Флинт смеется. – Но у меня есть еще один вопрос.

– Какой вопрос?

– Ты не знаешь, действует ли магия земли на мантикор?

И тут до меня доходит, что к чему. Он по-прежнему держит на плече Колдер.

– Это просто черт-те что, – говорит Хадсон. И мы все смеемся, потому что больше нам ничего не остается.

Мы находимся в тысячах миль от дома, тащим с собой бесчувственную мантикору, и мы только что наблюдали, как дерево вобрало в себя великана. И это еще не самое странное из того, что произошло с нами за последний час…

Внезапно за нашими спинами слышится крик, а за ним знакомый голос, вопящий:

– Я же вам говорила, что чувствую здесь магию!

Я разворачиваюсь и вижу перед собой Мэйси, которая обнимает меня.

Глава 150. У меня есть друзья даже в жутких местах

– Грейс! Слава богу, мы нашли вас! – верещит моя двоюродная сестра, обнимая меня так крепко, что у меня трещат кости. – Мы торчим на этом жутком кладбище уже несколько дней, ожидая, когда вы сбежите.

– Но как вы вообще узнали, что выход из тюрьмы находится именно здесь? – спрашиваю я, обнимая ее в ответ.

– Нам об этом рассказала Нури после того, как они схватили вас, – отвечает Лука, схватив Флинта – и все еще бесчувственную Колдер – и оторвав их от земли.

– Вы пробыли здесь всю неделю? – спрашиваю я, потрясенная и растроганная.

– Точняк, – отвечает Иден, когда Мэйси наконец отпускает меня и бросается на шею Хадсону. – Ты же не думала, что мы оставим вас здесь одних, не так ли? – Она тоже обнимает меня, что на нее совершенно не похоже.

– Я… я не знаю, что я думала, – говорю я ей.

– Мы несколько дней пытались придумать, как вломиться в эту тюрьму, – сообщает Мекай после того, как мы заканчиваем обниматься и забиваться. – Но эту тюрьму охраняют еще надежнее, чем Двор вампиров, хотя раньше я считал, что такое невозможно.

– Точно. – Лука смеется. – Так что в конце концов мы решили, что просто подождем, когда вы сбежите сами.

– А что, если бы это нам не удалось? – спрашивает Флинт, пока Лука помогает ему уложить Колдер на траву.

Остальные переглядываются.

– Ну мы были не готовы обсуждать такой вариант, – отвечает Джексон, осторожно вступая в разговор. Он выходит из тени от одного из надгробий, и я не могу не заметить, что сейчас он выглядит еще хуже, чем во время выпускного.

Он похудел – опять, – и его скулы заострились. Круги под глазами стали еще темнее, и холод, которым от него веяло уже несколько недель, сделался совсем арктическим.

– Спасибо, что пришли сюда за нами, – говорю я и обнимаю его.

Он тоже обнимает меня, и я чувствую исходящие от него отчаяние и страх.

– Все будет хорошо, – шепчу я, прижимая его к себе. – Ключ у меня. Мы спасем тебя.

Он делает долгий выдох, утыкается лицом в мою шею, и у меня разрывается сердце. И это еще до того, как я разворачиваюсь и вижу, как Хадсон смотрит на нас – по его глазам видно, что у него тоже разрывается сердце.

Отстранившись от меня, Джексон шатается, и Хадсон тут же бросается к нему и обвивает рукой его плечи, поддерживая младшего брата, хотя его собственный мир рушится.

– Простите, – шепчет Джексон.

Хадсон качает головой.

– Тебе не за что просить прощения.

Повисает неловкое молчание, пока наши друзья смотрят на что угодно, только не на нас троих. Но тут Колдер стонет, и ее тело начинает подергиваться на земле.

– С ней все в порядке? – спрашивает Мэйси, округлив глаза, и опускается на корточки рядом с мантикорой.

– Она съела один из цветов Карги, – объясняет Флинт, потянувшись. – Она в отключке уже несколько часов.

– Но она же не кузнец, – буднично замечает Иден.

– Да, этот великан ретировался перед тем, как явились вы, – сообщает Хадсон. – Это его магию почувствовала Мэйси.

– Стало быть, вы прихватили с собой еще и ее? – спрашивает Мекай, и на его лице написан скептицизм.

– Это долгая история, – отвечаю я. – Мы расскажем вам об этом потом, когда все будет не так…

– Свежо, – договаривает Хадсон. – Это был чертовски тяжелый день.

– Оно и видно, – замечает Иден. – Ты выглядишь, как… – Она запинается и качает головой. – Думаю, у меня нет слов, чтобы это выразить. – Она машет рукой, показывая на него от макушки до пояса, и изумленно качает головой.

– Она права, чувак, – соглашается Лука. – Выглядишь потрепанным.

– Я и чувствую себя потрепанным, – со смехом отвечает Хадсон.

Колдер опять стонет, но на этот раз ее блестящие карие глаза открываются.

– Я не умерла, – говорит она.

– Определенно, – с ухмылкой подтверждает Флинт. – Если учесть, что последние два часа я носил тебя на себе.

– Как же тебе повезло, – мурлычет она.

На лице Луки читается шок, но Флинт только смеется и протягивает руку, чтобы помочь ей встать.

– Ты права, мне повезло. – Он обнимает Луку за талию, притягивает его к себе, шепчет ему что-то на ухо, и напряженное лицо его бойфренда расслабляется.

Поднявшись с земли, Колдер гладит его по голове и говорит:

– Спасибо, что вы вытащили меня оттуда. – Она смотрит на Луку и улыбается ему своей игривой улыбкой. – У тебя неплохой бойфренд.

Я еще никогда не видела, чтобы она говорила так искренне – разумеется, кроме тех случаев, когда она говорила о себе, – и мы с Хадсоном удивленно переглядываемся. Но тут она видит Мекая и говорит:

– Привет. – Встряхнув волосами, она смотрит на него в упор, словно взяв на прицел. – Как у тебя дела?

Похоже, Мекай совершенно ошеломлен ее натиском. И немудрено. Колдер и в обычных-то обстоятельствах потрясает, а теперь, когда она нацелилась на привлекательного вампира, она сбивает с ног.

– Хорошо, – отвечает Мекай, откашлявшись раз пять. – А как ты?

– Я великолепна, – говорит она ему, еще раз тряхнув волосами. – Но думаю, ты и так это знаешь, не правда ли?

– Я… э-э… – Он смотрит на нас, ища поддержки, но мы слишком заняты, пытаясь сдержать смех, чтобы оказать ему ее.

Но тут Мэйси берет Колдер за руку и поворачивает ее так, чтобы Мекай мог оторваться от ее гипнотического взгляда.

– Ты великолепна, – говорит Мэйси с сияющей улыбкой, которая, кажется, не доходит до ее глаз. – У тебя прекрасные волосы.

– Да, это одна из лучших моих черт, – соглашается Колдер. – Но все мои черты – лучшие черты, не так ли?

Иден прыскает со смеху.

Я собираюсь оборвать излияния Колдер по поводу ее красоты – за эти шесть дней я научилась с ней общаться, – но прежде чем я успеваю это сделать, она оглядывается и спрашивает:

– А где Реми?

Должно быть, она понимает все по моему виду, потому что у нее вытягивается лицо.

– Он не смог выбраться живым?

Я качаю головой.

– Нет, с ним все в порядке, но он остался в тюрьме – во всяком случае пока. У него есть цветок.

Она плотно сжимает губы, и секунду мне кажется, что сейчас она заплачет. Но в конечном итоге она улыбается и говорит:

– Тогда мне есть чего ждать.

Я хочу сказать что-то еще, что-нибудь такое, что подняло бы ей настроение, но, прежде чем мне что-то приходит в голову, на кладбище переносятся Лайам, Рафаэль и Байрон, причем вид у них такой, будто они спешат на пожар.

– У нас проблема, – говорит Лайам, и по лицам всех троих видно, что это преуменьшение, и еще какое.

– Дело в Сайрусе? – спрашивает Хадсон.

– Да, сегодня вечером он нападет на Неубиваемого Зверя. И с ним целый батальон.

– Быстро же он, – шепчет Мекай. – Как он вообще узнал, что мы отправимся к Неубиваемому Зверю?

– От Харона, – хором отвечаем мы с Хадсоном. Этот мелкий ублюдок знает обо всем, что творится в его тюрьме, а значит, ему известно, для чего нам был нужен Вендер. Приятно знать, что он, не теряя времени, сообщил Сайрусу, что мы на свободе… и что теперь у нас есть ключ от оков Неубиваемого Зверя.

– Вы хотите сказать – от того парня с реки Стикс? – с недоумением спрашивает Иден.

– Вообще-то настоящее имя Харона – это Чарльз, – говорю я ей, затем поворачиваюсь к остальным: – Нам надо спешить. Надо попасть туда прямо сейчас, а значит…

– Значит, лететь туда надо не на драконах, – договаривает Иден.

– Вот именно.

– Если честно, я чертовски рад это слышать, – говорит Флинт. – Я устал.

– Тогда надо сотворить портал, – заключает Мэйси и, отпустив руку Колдер, отходит и начинает копаться в своем рюкзаке.

– Тебе нужна помощь? – спрашивает Иден, идя вслед за Мэйси к небольшой прогалине под магнолиями.

– Нури и Эйден летят туда вместе со своими драконами, чтобы противостоять Сайрусу, – продолжает Байрон. – Но им понадобится какое-то время, чтобы собрать войска и добраться туда.

– Да, – угрюмо соглашается Хадсон. – Нам надо придумать способ задержать Сайруса до прибытия армии драконов.

– Это верно, но как? – спрашивает Лука.

Мы начинаем обсуждать стратегию, но тут до меня доходит, что перед нами стоит еще одна проблема.

– Колдер? – Я беру ее под руку и отвожу в сторонку, пока Хадсон и Лайам начинают спорить о том, как лучше подойти к пещере Неубиваемого Зверя.

– Да, Грейс. В чем дело?

– Нам надо идти.

Она кивает.

– Я знаю.

– Мы собираемся сразиться с Сайрусом. Я знаю, ты хотела участвовать в этой схватке, но, думаю, Реми огорчится, если тебя не будет здесь, когда он освободится.

Она кивает опять.

– Я знаю.

– Думаю… думаю, это как-то неправильно – оставлять тебя здесь одну. С тобой все будет в порядке?

Она смеется.

– О, ты такая милая. Со мной все будет хорошо. – Она встряхивает волосами.

Что ж, ладно. Это не совсем тот ответ, которого я ожидала. Впрочем, возможно, она пробыла в тюрьме не так уж долго. Возможно, ее семья живет где-то недалеко.

– Э-э, что ты собираешься делать?

– Не знаю. Но я что-нибудь придумаю. Мне всегда удается что-нибудь придумать.

Вероятно, она права. Но это все равно неправильно.

– Ты можешь подождать тут пару секунд?

– Наверное, мне надо попрощаться с Хадсоном и Флинтом и идти…

– Просто дай мне минутку, хорошо?

Я боюсь, что из-за моих слов ей стало неловко и она сейчас уйдет, поэтому я спешу к Джексону и шепчу:

– У тебя есть деньги?

– Да, конечно. – Он поднимает брови и достает бумажник. – Сколько тебе надо?

– Все, что у тебя есть, – говорю я.

Он без колебаний достает из кармана пятьсот долларов и протягивает их мне – это свидетельство того, каков он и каковы наши отношения даже после всего, что произошло.

– Этого хватит?

Я смотрю на деньги и пытаюсь сообразить.

– Вообще-то, я не знаю. – На сколько времени Колдер хватит этой суммы, если ей понадобится заплатить за номер в отеле, за новые документы и оплатить дорогу домой? – Это для Колдер, – говорю я. – По-моему, ей некуда идти.

Лука слышит меня и тоже достает свой бумажник. Как и остальные члены Ордена. Когда я опять подхожу к Колдер, у меня уже есть тысяча двести долларов.

– О нет, я не могу это взять, Грейс. – Она пытается оттолкнуть мою руку.

– Пожалуйста, я не могу оставить тебя здесь просто так. Ведь ты столько для нас сделала.

– Но я не знаю, когда смогу встретиться с вами, чтобы отдать долг.

– Это подарок. Чтобы ты смогла заплатить за гостиницу и купить себе еду.

Сначала мне кажется, что она не возьмет деньги, но потом она кивает и шепчет:

– Спасибо.

Я обнимаю ее.

– Спасибо за все, – говорю я.

– Спасибо, что вы освободили меня. Тем самым вы спасли мне жизнь. – Она тоже обнимает меня. – До свидания, Грейс.

– До свидания, Колдер.

– Все, я готова, – кричит Мэйси. – Нам пора.

Колдер пятится, посылая воздушные поцелуи Флинту, Хадсону и даже Мекаю, пока Мэйси творит чары, чтобы открыть портал. Последнее, что я вижу, когда мы ныряем в него, – это Колдер, срывающая цветок магнолии и втыкающая его себе в волосы.

Это вызывает у меня улыбку, несмотря на то, что нам предстоит. Возможно, с ней в самом деле все будет в порядке.

Глава 151. Не всякий остров – это остров фантазий

Портал Мэйси переносит нас на тот самый пляж, с которого мы стартовали в прошлый раз, и по ее напряженным плечам я вижу, что она думает о том, что произошло тогда. Полагаю, это можно сказать обо всех нас. Оказавшись на этом пляже, трудно не думать о том, что всего в нескольких футах отсюда лежало тело Зевьера. Тяжело просто взять и пойти к пещере, где он погиб.

Но иначе нам не освободить Неубиваемого Зверя. Нет другого способа заполучить Корону до того, как до нее доберется Сайрус. Нет другого способа спасти Джексона и помешать Сайрусу напасть на Кэтмир. Нет другого способа предотвратить войну. Значит, нам нужно идти в логово Неубиваемого Зверя.

Но вскоре мы понимаем, что Нури и ее войско явились сюда раньше нас. Они летают вокруг острова, охраняя его и ведя разведку с воздуха. Они высматривают Сайруса и его армию, полные решимости не дать ему добраться до Неубиваемого Зверя… и до Короны.

Я знаю, что им видно все, но все же беспокоюсь – а вдруг Сайрус смог добраться сюда раньше? Беспокоятся и наши вампиры – Хадсон, Джексон и остальные члены Ордена рассыпаются по пляжу, ища глазами любые признаки, которые драконы могли пропустить.

Но таких признаков нет. Песок гладок – если честно, он выглядит так, будто здесь никого не было с тех самых пор, как мы покинули это место все эти недели назад.

Удостоверившись, что мы ничего не упустили, Хадсон переносится ко мне.

– Привет, – говорит он, обняв меня за плечи, пока я стою, дрожа на стылом арктическом ветру. – Ты готова?

– Конечно, – отвечаю я, хотя это далеко не так.

Теперь, когда мы убедились, что на пляже никого нет, нам надо пройти сквозь скальное образование, отделяющее пещеру Неубиваемого Зверя от остальной части острова. Пора освободить его и добыть Корону. Пора разорвать узы нашего сопряжения раз и навсегда.

– А ты готов? – спрашиваю я и льну к нему так близко, что мы начинаем дышать одним воздухом.

Он улыбается своей дерзкой улыбкой, которую я раньше терпеть не могла, а теперь так люблю, и отвечает:

– Совсем не готов.

На мои глаза наворачиваются слезы.

– Эй, не раскисай, – говорит Хадсон, но и в его голосе звучат слезы. – Все в порядке.

– Все далеко не в порядке, – возражаю я.

– О Грейс. – Он притягивает меня к себе, гладит мою щеку, целует мой висок. – Я уже давным-давно сказал тебе, что не стану заставлять тебя делать выбор. И с тех пор ничего не изменилось.

– Все изменилось, – не соглашаюсь я, и действительно, прежде я никогда не плакала на людях. – Ты не желал просить меня сделать выбор, потому что думал, что я ни за что не выберу тебя. Но я бы выбрала тебя, Хадсон. Если бы существовал какой-то другой путь, я бы выбрала тебя. Я люблю тебя.

– Вот дерьмо, – говорит он, отвернувшись, но я все равно успеваю увидеть слезы на его щеках. – Я всегда знал, что когда-нибудь ты влюбишься в меня, Грейс. Я только не знал…

– Что и ты влюбишься в меня?

– Не говори так. – Он качает головой, прижимает меня к себе, и у него почти срывается голос. – Я могу тебя отпустить. Я могу смотреть, как ты будешь строить жизнь с моим братом. Я даже могу приезжать к вам время от времени и играть роль прикольного дяди Хадсона. Но не говори мне, что тебе так же больно, как и мне, Грейс. Не говори мне этого. Потому что я никому не пожелал бы такого и никогда, никогда не пожелал бы этого…

Он осекается, потому что на острове грохочет взрыв.

И начинается кромешный ад.

Глава 152. Армагеддон

Секунду или две мы с Хадсоном ошеломленно смотрим друг на друга, пытаясь понять, в чем дело.

Но когда раздаются крики, встряхиваемся и бросаемся к скальному образованию, преграждающему путь в пещеру. Я запрыгиваю на скалу, но Хадсон хватает меня за талию и сдергивает вниз, за один из огромных валунов, когда над нашими головами воздух рассекает молния.

– Что это? – кричу я. – Сайрус?

– А также ведьмы и ведьмаки, – мрачно отвечает он, кивая на ведьмака, бегущего по валунам с атаме, из которого бьют молнии.

Мэйси высовывается из-за валуна в нескольких ярдах от нас и ударяет его в задницу каким-то заклятьем. Он, визжа, падает в горячий источник.

Вокруг нас отовсюду выскакивают вампиры, ведьмы и ведьмаки. Они были в воде, на деревьях, на тех самых валунах, которые мы осматривали последние пятнадцать минут. Как драконы могли их не заметить? Как мы сами могли их не заметить?

– Заклятье исчезновения, – объясняет Хадсон, и до меня доходит, что последний свой вопрос я произнесла вслух. – Мы искали вампиров. Нам было невдомек, что Сайрус захватил с собой еще ведьм и ведьмаков. Вероятно, Харон дал им знать несколько еще часов назад – когда я начал выигрывать схватки в Яме. И он знал, что мы освободим кузнеца. У них была куча времени для того, чтобы разведать местность и занять наилучшие позиции, и куча времени для того, чтобы с помощью заклятий сделаться невидимыми.

– И что же нам делать? – спрашиваю я, глядя, как дракон хватает зубами вампира и вместе с ним взвивается в небо. – Как мы можем помочь? И как нам…

– Добраться до Неубиваемого Зверя? – Одной рукой он пригибает мою голову, а второй сдергивает с валуна обращенного вампира. Тот падает, ощерив клыки, и Хадсон не моргнув глазом ломает ему шею. Затем выдергивает один из его клыков и бросает на песок.

– Нам надо уходить, – говорю я, готовясь броситься к пещере Неубиваемого Зверя. – Другие видели, как он упал, и сейчас кинутся сюда.

Он кивает, и мы пускаемся бежать к пещере, пытаясь по мере возможности укрываться за деревьями и валунами, попадающимися на нашем пути.

Вокруг нас идет война – драконы сражаются с вампирами, ведьмами и ведьмаками. Сверхъестественных существ разрывают пополам, жгут, пронзают копьями изо льда, они вопят от боли, когда их еще бьющиеся сердца вырывают из груди. И посреди всего этого находятся мои друзья – одни пытаются добраться до пещеры, другие помогают драконам, которых здесь не меньше, чем вампиров, но ведь на стороне вампиров сражаются также полчища ведьм и ведьмаков.

Над нашими головами проносится заклятье, и я дергаю Хадсона вниз, к земле. Мы заползаем за кусты, и я прикидываю на глаз расстояние от нас до входа в пещеру. До него ярдов сто, это длина поля для игры в американский футбол, но сейчас кажется, что до пещеры еще дальше.

И даже если мы доберемся туда, неизвестно, что нас ждет в самой пещере. Чутье подсказывает мне, что там нас поджидает Сайрус – ведь он знает, что именно туда направляемся Хадсон, Джексон и я, а значит, там ему будет легче всего нас одолеть. Особенно если он ждет нас в пещере уже несколько часов.

Но какова альтернатива? Бежать? Покинуть этот остров и скрыться? Но где? В Кэтмире? Возможно, это и впрямь было бы лучше всего.

Да, Сайрус наверняка там, вместе с Неубиваемым Зверем – что ставит Корону под удар. Но у него нет ключа от оков Неубиваемого Зверя. А если не отпереть его оковы, Зверь никогда не превратится в человека – и не сможет ясно мыслить и сообщить Сайрусу, где находится Корона.

Если мы покинем остров сейчас, то сможем избежать кровопролития. Зачем сражаться с Сайрусом здесь, где преимущество на его стороне? Может, лучше заставить его прийти к нам?

– Надо уходить, – говорю я.

– Как это? О чем ты? – Он смотрит на меня с таким видом, будто никак не ожидал услышать такое. – Уходить куда?

– У нас есть ключ, – говорю я. – Если он сразится с нами и победит, то получит ключ. И завладеет Короной. Тогда у него будет все. Но без ключа…

– Ему придется намного труднее. Ты права. Давай…

Он осекается, потому что воздух разрывает еще один крик, причем голос этот мне очень знаком, и у меня волосы встают дыбом.

– Флинт? – Я поворачиваюсь и, не раздумывая, бросаюсь бежать. Я обегаю валун, затем упавшее дерево… и вижу его – он лежит у входа в пещеру ярдах в тридцати от нас. Он больше не кричит, и я говорю себе, что это хорошо. Но это не так, потому что одного взгляда на него достаточно, чтобы понять – дело очень плохо. Он совершенно неподвижен и окружен расползающейся лужей крови.

Он не умер – я знаю, что он не умер, потому что, если бы он был мертв, его кости притянуло бы к себе Кладбище Драконов. Но ясно также, что это не поверхностная рана, от которой можно быстро и легко оправиться.

– Нам надо туда, – говорю я Хадсону, который поднимает меня и переносится. Мы оказываемся рядом с головой Флинта, я смотрю на него, и меня охватывает ужас. К горлу подступает тошнота, голова кружится, так что у меня подгибаются колени, и я сажусь рядом с телом Флинта.

Вокруг нас грохочут взрывы – я понимаю это, потому что вижу, как разлетаются камни, деревья и земля, – но ничего не слышу из-за того, что мысленно кричу. То, что я вижу, просто ужасно, ужаснее всего, что я видела до сих пор.

Нога Флинта рассечена до кости от лодыжки до начала бедра, ступня почти целиком оторвана, и кровь из разорванной артерии хлещет так сильно, что не успевает впитываться в песок. Вместо этого она образует кровавое липкое месиво, и я знаю – знаю, что не смогу его спасти. Никто не сможет.

Я могу исцелять, но не такие раны. Такое мне не под силу. Это слишком.

Я поворачиваюсь к Хадсону, на лице у которого написано такое же потрясение, какое чувствую я, но он сжимает мое предплечье и говорит:

– Бери все, что тебе нужно.

Я не знаю, что именно мне нужно, не знаю, сколько магической силы мне необходимо, чтобы справиться с этим. Но у меня нет времени, нет времени для того, чтобы думать. Мне нужно что-то сделать, иначе Флинт умрет. Мое сердце колотится, руки так дрожат, что я едва могу держаться за Хадсона. Но я держусь. Ради Флинта.

Закрыв глаза, я вытягиваю из Хадсона столько силы, сколько могу взять. Он все еще слаб после того, что происходило в Яме, но я уже успела дать ему достаточно энергии, чтобы запустить процесс исцеления, и сейчас ему намного лучше, чем было всего несколько часов назад.

Моя татуировка начинает светиться, словно волшебные огни, постепенно загорается каждая точка. Когда свечение доходит до моего локтя, я решаю, что взяла у Хадсона достаточно силы.

– Давай! – кричу я Хадсону и, повернувшись к Флинту, принимаюсь за дело – пытаюсь исцелить его.

Снова закрыв глаза, я направляю во Флинта столько энергии, сколько могу, настолько быстро, насколько могу.

Вокруг нас ведьмы, ведьмаки и вампиры атакуют, используя клыки и чары. Но я не обращаю внимания. Я просто не могу. Флинт потерял столько крови, и он так плох, что, если я потеряю концентрацию хотя бы на миг, это может нанести ему непоправимый урон.

Я не специалист в этом деле и не очень понимаю, что делаю. Как и с Мекаем, когда мы явились сюда в первый раз много недель назад, я просто следую за болью, за раной и делаю все, чтобы срастить сломанное и порванное.

К тому же мою спину прикрывает Хадсон. Я слышу, как он отшвыривает вампиров, ведьм и ведьмаков от Флинта и меня, знаю, что он то и дело переносится, защищая нас, и я еще никогда не была настолько рада, что у меня такая крутая пара.

Наверное, на кого-то другого я бы не смогла положиться так, как на него, не доверила бы ему свою жизнь и жизнь Флинта. Но это Хадсон, и я точно знаю – пока он жив, до нас никто не сможет добраться.

Поэтому я целиком сосредоточена на Флинте и начинаю с артерии, потому что если я не остановлю кровотечение, то все остальные травмы будут уже не важны. Он уже потерял столько крови. Его дыхание стало поверхностным, пульс замедлился, и я знаю – у него не будет ни шанса, если я не потороплюсь.

Я не очень-то разбираюсь в биологии, но наверняка эта маленькая скользкая штука, из которой хлещет кровь, есть не что иное, как артерия. Я хватаю ее – радуясь тому, что она не втянулась в ногу, как в некоторых фильмах о войне, и начинаю сращивать ее.

Это оказывается труднее, чем я ожидала, и я не знаю, потому ли это, что мне еще никогда не приходилось заниматься такими тяжелыми ранами, или потому, что Флинт так безнадежно плох.

Мне не хочется думать, что причина заключается во втором, поэтому я подавляю страх и фокусируюсь на том, что знаю, на том, что могу понять.

– Не смей умирать, Флинт, – приказываю я, соединив края артерии, и стараюсь срастить их, рисуя в своем воображении сотни и сотни мелких стежков.

Я не знаю, правильно ли действую, но чем дольше я держу артерию и накладываю швы, тем медленнее течет кровь. Учитывая масштаб катастрофы, можно считать это победой.

Мои кисть и предплечье горят как в огне, и я едва не плачу от облегчения, поняв, что моя целительная сила наконец включилась и подпитывается из тату. И продолжаю делать то, что делаю, представляя себе стежки, представляя себе, как артерия медленно срастается.

Вскоре жар в руке начинает остывать, и я понимаю, что моя магическая сила иссякает. Я открываю глаза, впервые за несколько минут оглядываюсь по сторонам и вижу, что Хадсон не берет пленных. Он все переносится и переносится, и в следующие несколько секунд на землю падает несколько вампирских тел.

Я хочу позвать его, хочу сказать ему, что мне нужна еще сила, но мне не хочется его отвлекать. Ведь люди вокруг умирают, и, если отвлечь его хотя бы на секунду, он легко может оказаться следующим.

Видимо, он чувствует, что я смотрю на него, потому что меньше чем через минуту он возвращается ко мне и садится рядом. Его лицо и руки испачканы кровью, он тяжело дышит – это верный признак того, что его силы на исходе, как и мои собственные. Но его голубые глаза блестят ярко, когда он протягивает мне руку.

– Прости, – говорю я ему, не желая делать то, что мне нужно сделать, хотя другого выбора у меня нет.

Но Хадсон только качает головой, как бы спрашивая: «Чего ради?» И даже ухитряется улыбнуться, говоря:

– Бери все, что тебе нужно, детка. Со мной все будет хорошо.

Глава 153. Дар и ответственность для Грейс

Я стараюсь забрать у Хадсона как можно меньше сил. Я знаю, что этого недостаточно, чтобы исцелить рану Флинта, но знаю также, что, что бы я ни говорила, я не смогу остановить Хадсона и он снова ринется в бой. Я не могу отпустить его сражаться без сил, что бы он там ни говорил.

– Ты уверена, что этого тебе хватит? – спрашивает Хадсон, когда я опять поворачиваюсь к Флинту и киваю, сделав так, чтобы Хадсон не видел моего лица.

– Хорошо, – говорит он, ласково погладив мои волосы. – Удачи. – И переносится в самую гущу сражения.

Я знаю, что идущий вокруг бой жесток. Я слышу крики и рычание, слышу, как падают мертвые тела, ударяясь о землю и о воду. Но я по-прежнему не смотрю по сторонам. Я не хочу знать, только не сейчас, когда Флинт все еще так близок к смерти. Пока у меня еще есть шанс спасти его.

Я наконец срастила артерию, но мне надо еще столько всего срастить. Если мне не удастся хоть в какой-то степени срастить мышцы, боюсь, артерия не втянется в ногу. Если я не исцелю и еще одну разорванную артерию в его икре, то он потеряет ногу – и это если мне вообще удастся спасти его от смерти.

Я погружаюсь в глубину себя, пытаюсь отыскать в себе энергию для следующего шага, но у меня почти ничего не осталось. Я истощена, у меня совсем нет сил. Но если я не отыщу их в самое ближайшее время, то потеряю Флинта, а я не могу этого допустить.

И я пытаюсь напитаться магией земли, пытаюсь сделать так, чтобы она втекла в меня по ногам и сосредоточилась в тату – но ничего не происходит. Я смотрю на изящный рисунок из цветов и листьев, но, кажется, у меня не получается вобрать магию земли. Может, татуировки не работают с магией стихий? – думаю я, но затем решаю, что подумаю об этом в другой раз, и вместо этого пытаюсь направить магию земли на исцеление Флинта.

Но если магическая сила Хадсона дала мне возможность быстро срастить артерию, ясно, что магия земли способна исцелять только мелкие травмы. Я не могу вобрать в себя столько силы, чтобы врачевать Флинта быстрее, чем он теряет кровь. Я уже собираюсь сделать паузу и крикнуть Хадсону, чтобы он дал мне еще немного энергии, когда мой взгляд падает на Джексона, который стоит футах в десяти от нас, пристально глядя на изувеченное тело Флинта.

– Вот я, – говорит он и переносится к нам. Боже мой, и я воображала, что Джексон скверно выглядел прежде? Он смотрит на Флинта, и мука, написанная на его заострившемся лице, кажется невыносимой. Он с потрясенным видом протягивает мне руку, не отрывая глаз от ноги Флинта. – Возьми столько, сколько тебе нужно.

Я не раздумываю, просто хватаю его и выкачиваю из него силу, держа другую руку на ноге Флинта и вкачивая эту силу отчасти во Флинта, отчасти наполняя ей тату.

– Я забрала у тебя не слишком много? – спрашиваю я через минуту, потому что лицо Джексона стало серым.

Но он только качает головой.

– Делай то, что должна.

И я продолжаю одной рукой забирать энергию у Джексона, превращая ее в силу и используя эту силу для того, чтобы подлатать рану на ноге Флинта настолько, чтобы срастить еще один отрезок рассеченной артерии.

Определенно, прежде чем заниматься этим в будущем, мне придется поучиться, потому что инстинктов, знания биологии на уровне старшей школы и просмотра сериалов про работу «Скорой помощи» недостаточно для того, чтобы это делать. И мне так страшно. Мои руки покрыты кровью, и как бы я ни старалась работать быстро, я чувствую, что его сердце бьется все медленнее, чувствую, что Флинт уходит.

Я убираю ладонь с предплечья Джексона, чтобы дать ему знать, что не имеет смысла губить их обоих, но он сжимает мою руку другой рукой.

– Не сдавайся, – просит он. – Пожалуйста. У меня есть еще.

Я не знаю, так это или нет, но решаю послушать его. Потому что я не могу сдаться, списать Флинта со счетов. Это было бы то же самое, что списать со счетов Джексона. И я снова сжимаю его предплечье, вбираю в себя его силу, ищу разрывы в сосудах Флинта и сращиваю их.

Я работаю так быстро, как только могу, по моему лицу течет пот, пока я переключаю внимание с одного участка раны Флинта на другой, впитывая в себя силу Джексона и закачивая ее в тату и одновременно леча, и мне впервые кажется, что у меня, возможно, что-то получается. Сердце Флинта все еще бьется в опасно медленном темпе, но мне почти полностью удалось остановить кровь. Мне нужно еще немного и…

К нам переносится Лука.

– Хадсон говорит… – Он осекается, впервые увидев раненого Флинта.

– Что… – Его голос срывается. – Что мы… Что мы можем…

– Она уже делает это, – говорит ему Джексон, и голос его бесстрастен, но взгляд свиреп.

Лука падает на колени рядом с Флинтом, берет его за руку и прижимает ее к своему лицу.

– Пожалуйста, – шепчет он мне. – Пожалуйста.

– Я спасу его, – говорю я Луке, молясь о том, чтобы так оно и было. – Я не дам ему умереть.

Он кивает, затем смотрит на Джексона.

– Что мне делать?

– Действуй, – рычит Джексон, и Лука кивает, переносится, и до нас доносятся крики падающих на камни под нами вампиров, ведьм и ведьмаков.

Я ни о чем не спрашиваю, поскольку знаю – их убивает Лука.

– Иди, – говорю я Джексону и продолжаю врачевать Флинта. Может, мне лучше превратиться в горгулью и использовать кусочек себя, чтобы исцелить Флинта, как я сделала, когда врачевала Мекая? Но все мои инстинкты говорят мне держаться нынешнего курса, кричат, что для этого еще не время, что нынешняя моя тактика – это единственный способ спасти Флинта.

И я продолжаю, изливая в него всю силу, которая во мне есть, пока моя татуировка опять не тускнеет. Всякий раз, когда это происходит, я становлюсь слабее, мои силы иссякают, но это естественно. Магическая сила – это дар и ответственность, но сколько бы ее ни было – или сколько бы ты ни забрала у других, – все равно приходится платить за то, что ты обманываешь смерть.

Я научилась этому у Джексона, у Хадсона, у Мекая и даже в каком-то смысле у Зевьера. Возможностям магической силы есть предел, но сейчас ради Флинта я готова использовать их все. Готова на все.

Хадсон и Джексон снова оказываются рядом, и на сей раз вид у них еще более изможденный. Но они все равно протягивают мне руки, и я, не колеблясь, хватаюсь за их запястья и забираю у них энергию для врачевания, после чего они переносятся обратно.

Через пару минут появляется Лука, чтобы посмотреть, как там Флинт. Он нетвердо держится на ногах, но все равно настаивает, чтобы я взяла у него столько силы, сколько могу. Коснувшись его, я понимаю, что силы у него намного меньше, чем у Хадсона или Джексона, но кое-какая сила у него все-таки есть, и я стараюсь использовать ее по максимуму. С ним это оказывается труднее, чем с нами, и я не знаю, потому ли это, что он не так силен, как они, или потому, что моя жизнь неразрывно связана с братьями Вега.

Впрочем, это не важно, тем более что Лука отдергивает руку, когда рядом вдруг появляется ведьма. Она направляет молнию во Флинта, но промахивается, и Лука бросается на нее. Он уже близок к тому, чтобы схватить ее, но в последнюю секунду она уворачивается и насылает на него заклятие.

Он пытается увернуться, но уже поздно. Молния ударяет его прямо в грудь.

Глава 154. Пока смерть не разлучит нас

Я кричу, когда воздух наполняется тошнотворным запахом горящей плоти. Я чувствую рвотный позыв, но подавляю его… и тут рядом со мной, всего в нескольких дюймах падает бездыханное тело Луки.

Я знала, что он мертв, еще до того, как он упал, но я все равно бросаюсь к нему, говоря себе, что это неправда. Что надо попытаться спасти его. Но уже поздно. Я ничего не могу сделать, здесь нечего врачевать. Он погиб, и этого не изменишь.

И Флинт, скорее всего, последует за ним.

Меня охватывают горе, страх и гнев. Как это вообще может происходить? Он отправляет нас в тюрьму за попытку предотвратить войну, а теперь сам развязывает ее? Он убивает людей, уничтожает их, потому что он алчен – и потому что он может это сделать. Но при этом преступниками он объявляет нас?

Я смотрю на то, что когда-то было одним из самых безмятежных и прекрасных мест, которые мне доводилось видеть. Горячие источники и деревья на фоне арктического моря. Теперь же его усеивают мертвые тела, вокруг стоят лужи крови, и мне хочется тоже ринуться в бой. Мне это необходимо.

Вместе с вампирами, ведьмами и ведьмаками сражаются также и человековолки. Их много – слишком много. Драконам их не удержать, даже несмотря на то, что рядом с драконами сражаются мои друзья.

Мне хочется превратиться в горгулью. И сражаться вместе с Хадсоном, Джексоном, Мэйси и Мекаем. Но если я это сделаю, Флинт умрет. Это верно, им нужны бойцы, но я должна положиться на них, должна верить, что они смогут победить. Как они полагаются на меня, веря, что я спасу Флинта.

Это проигрышная ситуация со всех сторон, но, возможно, мне все-таки удастся спасти Флинта. Возможно. И если да, то, возможно, они сумеют спасти всех нас, остальных. Я спешу обратно к Флинту, жалея о том, что мне нечем прикрыть тело Луки. Мне надо спасать того, кого Лука любил. Того, за кого он отдал свою жизнь.

По моим щекам текут слезы, тело сотрясают рыдания, и я понимаю, что мне надо остановиться, надо взять себя в руки и передохнуть. Но я чувствую, что Флинт находится между жизнью и смертью, так что сейчас или никогда. Либо я все исправлю, либо ему конец. И я держу руки на его ране, изливая в него всю силу, которую могу найти в себе. К нам несется человековолк, сейчас он набросится на нас. А я потратила уже столько сил, что их во мне не осталось даже для того, чтобы сменить обличье.

Но в самое последнее мгновение рядом оказывается Мэйси и обращает человековолка в камень. Его тело падает со скалы прямо в горячий источник.

– Джексон сказал мне, что произошло, – говорит она. – Я с тобой. – Она творит еще одно заклятие и отделяет нас ото всех магической стеной.

Хадсон успевает протиснуться к нам до того, как стена смыкается, смотрит на меня и протягивает руку, чтобы я смогла выкачать из него еще больше силы. Но тут его взгляд падает на тело Луки, и он замирает.

– Он пытался защитить Флинта, – говорю я, беря его запястье, чтобы выкачать из него еще немного магической силы. Немного, потому что я знаю, зачем он явился на этот раз – не затем, чтобы дать мне еще силы, а затем, чтобы положить всему этому конец раз и навсегда.

– О ком ты говоришь? – спрашивает Мэйси и оглядывается по сторонам.

При виде мертвого тела Луки она вскрикивает, и ее глаза наполняются слезами.

– О нет, – шепчет она, и я знаю – сейчас она думает о Зевьере.

Я ожидаю, что ее магическая стена падет, потому что трудно контролировать магию, когда тебя обуревают эмоции, но этого не происходит. Напротив, моя кузина стискивает зубы, продолжая направлять свою волшебную палочку на стену, а другую руку протягивает мне.

– На этот раз используй мою силу, – говорит она. – Хадсону его сила нужна больше.

Значит, она тоже понимает, зачем он здесь.

Я начинаю выкачивать ее энергию. Эта энергия так отличается от той, которую я получала от Хадсона, Джексона и Реми, что поначалу я не могу понять, выкачиваю я из нее какую-то силу или нет. Но затем я чувствую ее – легкую, женственную, мощную, не похожую на то, чем я пользовалась прежде – и начинаю выкачивать столько, сколько можно, чтобы не оставить Мэйси совсем без сил.

За стеной все так же слышатся крики, и я смотрю на Хадсона. Видно, что ему невыносимо тяжело.

– Грейс, – шепчет он, и я киваю. Потому что знаю, о чем он хочет спросить. Знаю, что ему нужно мне сказать.

Он единственный, кто может нас спасти. Единственный, кто может положить всему этому конец. Но чего это будет ему стоить? Все боятся его, боятся того, что он может сделать. Но это только потому, что они не знают, как он ненавидит свою способность к разрушению, как желал бы избавиться от нее.

Я видела его глаза в Каземате, видела, как его мучает то, что он совершил и что может совершить. За все то время, что я знаю его, он использовал свой дар только однажды, после Испытания во время Лударес. Но даже когда он был в ярости от того, что сделал его отец, он позаботился о том, чтобы все смогли спастись. Перед тем как разрушить стадион, он удостоверился, что на нем никого не осталось.

Однако сейчас дело обстоит иначе – с точностью до наоборот. Если он воспользуется своим даром, если спустит свою силу с поводка, то это будет крайнее средство.

Он не произносит ни слова, но смотрит на меня глазами, которые видели слишком много. Его сердце разбивалось так много раз. Сперва мне кажется, что он просит у меня разрешения, но чем дольше я смотрю на него, тем больше убеждаюсь, что это не так. Он ищет прощения, и притом не за прошлое, а за то, что он совершит сейчас.

Не потому, что он убийца, как его отец, или беспринципный приспособленец, как его мать, а потому, что он любит тех, кто может погибнуть в этом сражении, если он не положит ему конец. Джексона. Мэйси. Остальных наших друзей.

Меня.

Таких потерь он не смог бы перенести. Это написано у него на лице – он уничтожит любого – любого, – если так будет нужно, чтобы спасти меня. Ради этого он буквально готов сжечь весь мир.

Та девушка, которой я была прежде, та, которая когда-то так строго судила его, пришла бы в ужас от этой мысли. Но та женщина, которой я стала – та женщина, которая сражалась рядом с ним за своих друзей, за свою семью, за мужчин, которых она любит, – понимает куда больше, чем он думает.

Потому что, если потребуется, я тоже буду готова ради него сжечь весь мир.

И я делаю то единственное, что могу сделать. Я киваю.

Он закрывает глаза, делает выдох. Затем открывает глаза, обжигает меня взглядом. И шепчет:

– Я люблю тебя.

Я улыбаюсь, потому что знаю, что это значит. Знаю, что он любит меня не потому, что я прощаю его, а потому, что разрешаю ему простить себя. Для человека, который два столетия изводил себя из-за того, что он совершил, и из-за того, что не совершал, это сильные слова.

– Знаю, – шепчу я в ответ, и его глаза чуть щурятся в подобии улыбки.

Затем он закрывает глаза… и отпускает меня.

Он расправляет плечи, готовясь к тому, что ему придется совершить. И хотя это может сокрушить его душу, он спасет нас. Он отправится в гущу битвы и будет тем, чем должен быть. Не ради меня. А благодаря мне. Точно так же, как я хочу быть самой лучшей версией себя благодаря ему.

И потому я знаю, что должна сделать.

Я не могу разорвать узы нашего сопряжения просто потому, что Джексон нуждается во мне. Да, мне невыносима мысль о том, что он страдает из-за того, в чем нет его вины, что он теряет свою душу из-за того, чего не мог предотвратить. Но мы найдем другой путь.

Потому что этот прекрасный парень, который стоит сейчас передо мной, никогда не просил у меня ничего для себя. И он достоин лучшего из того, что я могу дать. Как и я достойна его, достойна парня, которого люблю. Я берусь за синюю нить уз нашего сопряжения, сжимаю ее изо всех сил и вижу, как глаза Хадсона широко раскрываются. И говорю:

– Я выбираю тебя.

Я вижу на его лице неуверенность, чувствую ее в каждом его вздохе. На его чертах лежит печать одновременно муки и восторга. И за это я люблю его еще сильнее.

– Я выбираю тебя, чтобы выбирать не надо было тебе самому. А теперь иди и задай им жару, чтобы я могла сосредоточиться на Флинте, а затем возвращайся ко мне, потому что твое место рядом со мной. Мы найдем другой способ спасти душу Джексона. Если Сайрус так жаждет заполучить Корону, то ей наверняка под силу починка человеческой души.

На секунду или две лицо Хадсона становится пустым, и я начинаю спрашивать себя, что не так, но затем вижу, что оно совсем не пустое. В его глазах стоят слезы, и он старается не дать им воли, идя в бой.

Перед тем, как повернуться, он тоже сжимает нить уз нашего сопряжения и наконец открывается мне. И что я вижу: когда он показывает мне то, что находится внутри него, я понимаю то, чего прежде не понимала. Понимаю, что мои страхи были беспочвенны.

Потому что любовь Хадсона ко мне безгранична.

Глава 155. Я никогда не обещал тебе, что это будет навсегда

Хадсон подходит к магической стене, которую возвела Мэйси, но прежде чем он успевает выйти за нее, у входа в пещеру приземляется Джексон. Он хватается за стену, и Мэйси впускает его.

– Джексон, что с тобой? – вскрикивает она, протянув руку, чтобы поддержать его.

Однако Хадсон оказывается рядом раньше, он обхватывает рукой талию брата, но у Джексона подгибаются ноги.

– Гребаный Сайрус, – бормочет он.

– Что с тобой? – спрашиваю я, вглядываясь в него, и вижу след от укуса на его шее.

– Нет, нет, – стону я, глядя на Хадсона. – Не говори мне, что Сайрус укусил его. – Но так оно и есть. Это видно сразу. Это то, чего я боялась – вечный укус.

– Что же нам делать? – потрясенно выговаривает Мэйси, глядя на нас троих. – Как нам это исправить?

– Это невозможно исправить, – рычит Хадсон, дрожа почти так же, как и его брат. – Клянусь богом, я убью его. Я убью этого сукиного сына.

– Может быть, я смогу… – Я застываю, глядя то на Джексона, то на Флинта, видя, что сбываются худшие мои страхи.

– Спаси его, – говорит мне Джексон, и голос его срывается от боли.

Я помню эту боль, помню, каково мне было, когда яд Сайруса распространялся по моему телу. Мне хочется обнять Джексона, забрать у него эту боль, но я не могу сделать даже этого. Не могу сделать ничего. Мне остается только смотреть, как он умирает.

– Ты слышала меня, Грейс? – Джексон хватает меня за руку. – Возьми ее всю. Возьми из меня все и спаси Флинта.

– Нет. – Я качаю головой, и по моему лицу катятся слезы. – Нет, Джексон, нет. Не проси меня это сделать. Я не могу. Я…

– Послушай меня, – выдавливает он. – Мы оба знаем, что я уже мертв. Просто я еще не перестал дышать. Возьми все, что во мне осталось, все, до чего ты сможешь дотянуться, и используй это, чтобы спасти Флинта.

– Джексон, я…

– Пожалуйста, Грейс. – Он сжимает мою руку так крепко, как только может. – Я умоляю тебя. Сделай это ради меня. Пожалуйста.

Мой желудок восстает, и мне опять кажется, что сейчас меня вырвет.

Сколько раз у человека может разбиться сердце?

Я готова сделать все, о чем бы Джексон меня ни попросил, но не это. Я не могу убить его. Только не Джексона. Прошу тебя, Господи. Только не Джексона.

Должно быть, он видит ответ на моем лице, видит, что я откажусь, потому что теперь и в его глазах стоят слезы. Хадсон пытается опустить его на землю, но он хватается за меня левой рукой.

– Грейс, – говорит он, и его голос звонок и властен, как никогда. – Если я что-то для тебя значил, если ты любила меня, ты исполнишь мою последнюю волю.

Я перевожу глаза на Хадсона и вижу, что он тоже убит горем – так же безутешен, как и я сама. Но когда наши взгляды встречаются, он кивает. Я понимаю, что это будет правильно, но я чувствую такую злость – злость на Хадсона, на Джексона, на всю эту гребаную вселенную, – потому что делать это будут не они. И не им придется жить с этим до конца своих дней.

– Хорошо, – шепчу я и мешкаю секунду – одну драгоценную секунду, – убирая волосы Джексона с его лица. – Я сделаю это.

– Спасибо, – шепчет он и убирает руки.

– Положи его рядом с Флинтом, – приказываю я и, когда Хадсон делает это, встаю между ними на колени.

Затем кладу ладонь на его запястье и спрашиваю:

– Ты готов?

Он кивает, глядя на меня с мольбой в глазах.

– Не оставляй меня, хорошо?

– Что?

– Когда дело будет сделано, когда Флинт будет исцелен… я знаю, что не имею права просить тебя о чем-то еще, Грейс, но пожалуйста, я не хочу… – Он стыдливо закрывает глаза. – Я не хочу умереть в одиночестве.

Прежде мне только казалось, что мое сердце разбито, теперь же оно раскалывается пополам.

– Тебе незачем беспокоиться из-за этого, – обещаю я. – Я никуда не уйду.

За моей спиной рыдает Мэйси, а у Хадсона такой вид, что ясно – он готов разорвать своего отца на куски, – что я полностью одобряю.

Я закрываю глаза, делаю глубокий вдох и готовлюсь убить первого парня, которого полюбила.

Глава 156. Что-то новенькое по части битв

Секунду спустя его энергия начинает вливаться в меня, и моя татуировка светится так ярко, что я едва могу смотреть на нее. В нем столько силы – столько мужества, – что через несколько секунд татуировка начинает двигаться, извиваться и светиться все ослепительнее.

Другой рукой я касаюсь Флинта, вливая в него силу Джексона, делая это так, как не могла делать прежде. Раньше, забирая силу у Хадсона или Джексона, я брала только ту ее часть, которая лежала на поверхности. Но сейчас, проделывая это с Джексоном, я беру ее из глубины, и энергия, выходящая из него, проходящая через меня и входящая во Флинта, куда мощнее всего того, что я направляла прежде – кроме разве что магической силы Реми.

Я чувствую, как Джексон слабеет, как огонек жизни в нем начинает тускнеть, и мне хочется закричать. Хочется послать к чертям весь мир. Но обещание есть обещание, поэтому я продолжаю делать свое дело.

И вижу, как раны Флинта зарастают, как восстанавливаются его мышцы. Возможно, мне все-таки удастся залечить его ногу.

Должно быть, Джексон тоже чувствует, что жизнь в нем угасает, потому что он смотрит на Хадсона и говорит:

– Заботься о ней как следует, не то тебе будет являться мой призрак.

По глазам Хадсона я вижу, что мысленно он кричит, как и я, но когда он отвечает, его тон звучит шутливо:

– Вряд ли существуют привидения-вампиры.

Джексон фыркает:

– Ну ты же меня знаешь. Я во всем готов быть первым.

– Это точно, – говорю я, когда до меня доходят его слова. Не поэтому ли он напал на Сайруса в одиночку? Потому что он слышал то, что я сказала Хадсону?

– Прости меня, – шепчу я, и на этот раз мне не удается сдержать рыдания. – Мне так жаль.

– Тебе не за что просить прощения, – отвечает он. – Я люблю тебя, Грейс. Люблю себя слишком сильно, чтобы позволить тебе выбрать меня. – Он сжимает мою руку. – И так было всегда.

– Джексон… – Мой голос срывается.

– Довольно. – Я вижу в его глазах бурю чувств. – А теперь поспеши. Забери у меня все, пока это не сделал укус этого ублюдка.

Хадсон кладет руку на его плечо.

– Я люблю тебя, брат, – шепчет он, но Джексон уже слишком обессилел, чтобы отвечать.

Затем с яростью тысячи солнц, горящей в его глазах, Хадсон встает и подходит к краю скального образования, на котором мы находимся.

– Сними защиту, – велит он Мэйси, и в его голосе и облике есть нечто такое, что заставляет ее снять чары без единого слова.

Он стоит, опустив руки и обозревая хаос, устроенный его отцом.

На него летит ведьма с волшебной палочкой в руке, но когда она готовится запустить в него заклятием, он устремляет на нее взгляд – и она тут же рассыпается в пыль.

Затем он переводит глаза на небольшую стаю человековолков, подкрадывающихся сзади к Мекаю, и мановением руки сокрушает не только их, но и сам гигантский валун, на котором стоял Мекай. Его окутывает облако пыли, а сам он, не пострадав, падает на песок.

К Хадсону бросается стая обращенных вампиров – несомненно, по приказу Сайруса, – и Хадсон обращает в прах их всех, после чего в воздухе повисает пыль.

Он оглядывает все вокруг, его взгляд скользит от дерева к дереву, от валуна к валуну в поисках врагов – в поисках Сайруса.

Он где-то здесь, я знаю, что он здесь. Я чувствую, как от него исходит зло, как он заражает своей злобой все вокруг, и вижу, что Хадсон чувствует это тоже.

Между тем Джексон уже даже не может открыть глаза, у него осталось так мало сил, что я знаю – долго мне его не удержать. Даже если я попытаюсь, мне это не удастся, ведь на него продолжает действовать вечный укус, отравляющий его органы, изнутри превращающий его тело в камень.

Для Сайруса смерть – это слишком хорошо, но я не против. Я приму все, что поможет убрать этого ублюдка из нашей жизни раз и навсегда.

Джексон стонет, содрогается, и я понимаю – терзающая его боль стала нестерпимой.

– Я здесь, я здесь, – шепчу я, гладя его по волосам.

Он слишком слаб, чтобы ответить, но я продолжаю гладить его по голове, не переставая выкачивать из него силу.

Хадсон по-прежнему остается мишенью… и продолжает сражаться. Вражеский дракон пытается поразить его копьем изо льда, но он шевелит пальцем – и от копья не остается и следа. А вместе с ним рассыпаются и крылья дракона.

К Хадсону бросаются десять или двенадцать вампиров, но он одним взглядом обращает их в прах. Это Хадсон Вега, самый крутой вампир на земле, и он в бешенстве.

Он идет вдоль края обрыва, убивая всех, кто попадается ему на пути. Двое человековолков, попытавшихся наброситься на него, оскалив блестящие зубы, рассыпаются в пыль, как и ведьма, которой удалось ударить его заклятием в плечо.

Он качается от удара, но ведьме не удается поразить его еще раз – как и всем остальным, потому что с него хватит. Подойдя к самому краю, он поднимает руки над головой.

Я ожидаю чего угодно, и когда он опускает их, не разочаровываюсь. Потому что все вдруг исчезает. Горячий источник, скалы, многочисленные деревья – все это исчезает в мгновение ока.

Все замирает – драки, засады, заклятия. И все взгляды устремляются на него. На Хадсона.

Он выжат как лимон – я вижу, что этот шаг лишил его последних сил. Энергия, которую он отдал мне, переносы, схватки в Яме – все это истощило его. Благодаря узам сопряжения я чувствую, что у него не осталось ничего, никаких сил.

Однако он выбрал именно этот путь. Своим последним взрывом он мог бы уничтожить всех наших врагов, сокрушить их в пыль, если бы захотел.

Но вместо этого он предпочел пощадить их – и из-за этого он теперь уязвим.

Часть меня восхищается этим решением и знает – ему не надо просить прощения за то, что он сделал. Но другая часть – та, которая любит его больше жизни – охвачена яростью. Потому что теперь он уязвим для атаки, и это в то время, когда ему нужно окружить себя броней.

Но это же Хадсон, и блеф удается ему не хуже, чем сокрушение всего и вся. Оглядев всех, кто сражался как вместе с ним, так и против него, он опять поднимает руки и рявкает:

– Я пощажу вас только один раз. Убирайтесь сейчас же, или. Следующими. Станете. Вы.

Никто не двигается с места, и у меня екает сердце, потому что я чувствую, что его блеф не сработает. Чувствую, что они не поведутся на него. Но тут я вижу, что ведьмы поспешно создают порталы и быстро-быстро ныряют в них.

И когда все они сбегают – я уверена, что Сайрус сбежит в первых рядах, – я вспоминаю то, что несколько недель назад передала нам Далила. Кажись слабым, когда ты силен. А также вторую часть этого изречения: Кажись сильным, когда ты слаб.

Он блефовал и спас нас всех.

Глава 157. Все осколки

Пока Хадсон смотрит, как союзники Сайруса убегают, я фокусируюсь на Джексоне. Я понимаю, что забрала у него все, что он мог дать. У него не осталось ничего, и от него не осталось ничего.

Я все еще держу его за руку, но больше не выкачиваю из него энергию. Я вливаю последние остатки силы во Флинта. Затем глажу рукой мертвенно-бледное лицо Джексона. Его дыхание поверхностно, и его бьет такая дрожь, что Мэйси снимает с себя худи и накрывает его. Но он все равно продолжает трястись и скоро начнет корчиться в предсмертной агонии.

– Моей силы было достаточно? – выдавливает из себя Джексон, пока я продолжаю гладить его лицо. Потому что я ни за что не позволю Джексону умереть в одиночестве, как он боялся. Он умрет окруженный любовью. С одной стороны от него будем находиться Флинт и я, а с другой – Мэйси.

Мы должны ему куда больше, но здесь и сейчас это все, что мы можем ему дать.

– Более чем достаточно, – говорю я ему, и он улыбается, закрыв глаза в последний раз.

– Господи, как же у меня болит голова, – стонет Флинт, садясь. – Что произошло? Что натворил Джексон? Мы что, пропустили всю схватку?

Джексон тяжело вздыхает, но у него уже нет сил открыть глаза.

– Это так на тебя похоже – критиковать меня за то, что я спас твою жалкую задницу, – говорит он так тихо, что мне приходится напрячь слух, чтобы расслышать его.

– В тот день, когда тебе понадобится спасать меня… – начинает шутить Флинт, но затем, увидев, как выглядит Джексон, застывает. – Что… – Его голос срывается. – Что с ним, Грейс?

– Сайрус укусил его, – тихо отвечаю я. – А ты был тяжело ранен. Он не хотел умирать, оставив в себе всю свою силу, если ее можно было использовать, чтобы спасти тебя, поэтому я… – Я замолкаю, чувствуя, что не могу произнести эти слова даже про себя, не говоря уже о том, чтобы сказать их вслух.

– Не говори мне этого. – Глаза Флинта наполняются слезами. – Не говори мне этого, Грейс.

Он переворачивается, пытается дотянуться до него.

– Все будет хорошо, Джексон. С тобой все будет хорошо.

Джексон чуть слышно смеется, и его смех превращается в надрывный кашель.

– Я думаю… – Он вздрагивает, когда ему наконец удается отдышаться, и замолкает, потому что он слишком обессилел. – Думаю, ты опоздал с этим предсказанием, – наконец ухитряется произнести он. – Мне конец.

– Нет, – говорит Флинт, и в его глазах читается такая мука, которой я не пожелала бы никому. И саму меня терзает сейчас такая же боль. – Не делай этого. – Он поворачивается ко мне. – Не позволяй ему этого сделать.

– Я не могу это остановить, – шепчу я, и никогда еще я не чувствовала себя такой неудачницей.

– С тобой все будет хорошо, – шепчет Джексон.

Это последнее, что он говорит. К нам подбегают Хадсон, Мекай и остальные члены Ордена, а за ними движется армия драконов. На лицах Хадсона и членов Ордена написано такое же горе, которое чувствую сейчас и я сама. Раздавлена даже Иден.

Флинт смотрит на них безумными глазами, вглядывается в их лица, и поначалу я не понимаю, что он надеется там увидеть – пока меня не осеняет.

– Лука? – шепчет он.

Я качаю голову и шепчу:

– Мне очень жаль.

– Что здесь произошло? – почти кричит Флинт. – Что здесь, на хрен, произошло?

Никто не отвечает, а Джексон начинает хрипеть, и его дыхание становится все более и более поверхностным. Хадсон падает на колени рядом со своим младшим братом, кладет голову на его плечо, сжимает его руку.

– Кто-нибудь, расскажите мне, что я, на хрен, пропустил, – просит Флинт, когда Джексон опять делает хриплый выдох. Тянутся долгие секунды, и мы ждем, чтобы он сделал вдох. И ждем. И ждем. И ждем.

Но вдоха нет.

– Он умер, – шепчет Мэйси, накрывая своим худи лицо Джексона. – Как он мог умереть? – Теперь она не плачет, а просто недоумевает.

– Как мы могли допустить, чтобы это произошло? – шепчет Мекай и, сняв свое собственное худи, накрывает им лицо Луки.

– Это произошло, потому что я вас подвела, – говорит Нури, упав на колени рядом со своим сыном и обнимая его. – Это моя вина. Вступив в союз с Сайрусом, я с самого начала понимала, что это может произойти… но все равно ничего не сделала. Все равно позволяла ему попирать все законы. И вот к чему мы пришли.

– Они умерли, мама, – шепчет Флинт, по лицу его текут слезы, и вид у него безутешный.

– Знаю, мой дорогой, знаю. – Она переводит взгляд с его лица на ужасную рану на его правой ноге, и когда поворачивается ко мне, в ее голосе звучит сталь. – А другого выбора не было? Только…

– Я пыталась, – отвечаю я, чувствуя, что меня сжигает стыд. – Но либо я недостаточно сильна, либо ее нельзя было залечить. Иначе я не смогла бы спасти его жизнь.

Впервые до Флинта доходит, что боль, которую он испытывает, вызвана не просто раной, а отсутствием у него правой ноги ниже колена.

– Прости, – говорю я. – Мне так жаль.

Но он только качает головой.

– Я потерял Луку и Джексона, – отвечает он, и в голосе его звучит страх. – Какое мне дело до моей гребаной ноги, если я потерял их обоих?

– Нет, сынок. – Нури качает головой. – Это не так. Я этого не допущу.

– Это уже произошло, – вступает в разговор Мекай.

Но Нури расправляет плечи.

– Это моя вина. И я это исправлю. – Она подходит к своему мужу. – Эйден, дорогой…

– Я здесь. – Он обвивает рукой ее талию, как будто она нуждается в поддержке. – Я буду рядом, несмотря ни на что.

Она горделиво кивает и делает шаг назад.

Глава 158. Драконье сердце

В горле у меня стоит ком, когда я смотрю, как Нури отходит от нас. Я не знаю, что она собирается сделать, но понимаю, что это будет что-то значительное. Это видно по тому, как Эйден смотрит на нее – так, будто она самая лучшая и самая храбрая женщина на свете.

Флинт не смотрит на мать. Он закрыл лицо руками, рыдая, и от его горя нам всем не по себе.

Нури поднимает унизанную кольцами руку и превращается в золотисто-коричневого дракона, самого красивого, которого я когда-либо видела. Огромная, царственная, она глядит на своего сына.

Флинт видит, как она меняет обличье, и его лицо бледнеет.

– Нет! – кричит он. – Мама, нет!

Он пытается встать, но он все еще слаб, и одна нога ни на что не годна.

Все происходит быстро. Нури использует коготь, чтобы рассечь свою грудь, и достает из нее красный сияющий драгоценный камень, такой большой, что он едва помещается в ее лапе.

Ее дракон испускает долгий мучительный крик, такой душераздирающий, что мы все падаем на колени перед этой женщиной и ее жертвой. И она в мгновение ока снова становится человеком.

По лицам Эйдена и Флинта текут слезы, плачет даже Иден. Нури подходит к Джексону, сбрасывает худи Мэйси на землю и кладет драгоценный камень на середину его груди.

Камень тут же начинает пульсировать, испуская свет, доходящий до каждого из нас. А затем начинает вращаться, сначала медленно, потом все быстрее и быстрее, входя в неподвижную грудь Джексона.

– О боже, – выдыхает Хадсон, и в голосе его звучит такое благоговение, какого я еще никогда не слышала. – Она отдала ему свое драконье сердце.

Камень погружается в его грудь, и мы начинаем ждать. Одна секунда, две. Затем Джексон делает судорожный вдох и вдруг резко садится, продолжая шумно глотать воздух.

Хорошо, что я все еще стою на коленях, потому что мое тело ослабело. Хадсон крепко обнимает меня, но его бьет такая дрожь, что непонятно, хочет ли он поддержать меня или же ему надо, чтобы я поддержала его. В любом случае мы с ним поддерживаем друг друга, и, думаю, так и должно быть.

– Драконье сердце, – шепчу я. Я помню, как Нури рассказывала мне о драконе, который отдал Карге свое драконье сердце, чтобы получить возможность выйти из Этериума. «Это участь, которая хуже смерти», – сказала тогда она.

– До меня доходили только слухи о таких вещах, – говорит Хадсон, когда гвардия Нури окружает ее. – Я не знал, что такое возможно.

Она выходит, одетая в плащ одного из своих гвардейцев.

– Да, в определенных обстоятельствах мы можем отдать свое драконье сердце.

– Но это случается редко, – бормочет Иден. – Потому что, подарив его… – Она осекается и прочищает горло, а по щекам ее все так же текут слезы.

– Подарив его, ты утрачиваешь своего дракона навсегда, – договаривает Флинт. – И больше не сможешь менять обличье.

Невольно я закрываю рот руками, когда до меня доходит, какую жертву она принесла. Я лишилась своей горгульи на неделю и едва могла это терпеть. А Нури только что отдала свое сердце – и своего дракона – Джексону навсегда.

Это немыслимая жертва.

– Нури, – говорю я, потому что это самый смелый и прекрасный поступок, который я когда-либо видела.

Она улыбается мне. Это печальная улыбка, но все-таки улыбка.

– Мы должны быть готовы на все, – шепчет она, и я вспоминаю тот момент в ее кабинете и то, что мы пообещали друг другу.

Мы готовы на все, чтобы победить Сайруса. Мы пойдем на все, чтобы уберечь тех, кого любим.

Я киваю, и она переводит взгляд на Джексона, который смотрит на меня и на всех нас округлившимися растерянными глазами.

– Ты обязан мне жизнью, вампир. И я требую, чтобы взамен ты защитил моего сына.

Джексон кивает, и растерянность на его лице медленно уступает место пониманию.

– Спасибо, – шепчет он.

Она наклоняет голову, затем поворачивается к своему мужу, по лицу которого по-прежнему текут слезы.

– Нам пора возвращаться домой, дорогой.

Он кивает и превращается в ярко-зеленого дракона, так похожего на Флинта, что у меня щемит сердце. Нури залезает на его спину с таким видом, будто она всю жизнь каталась на драконах – это совсем не похоже на то, как неуклюже на спину Флинта залезала я много недель назад.

Мы потрясенно наблюдаем, как Эйден взлетает в небеса во главе армии драконов, несущих в когтях своих раненых.

Когда они расправляют крылья и летят над морем, тела погибших драконов медленно поднимаются с земли, и остатки их магической силы уносят их через океан на Кладбище Драконов, где они будут покоиться вечно.

Глядя на них, я опять вспоминаю ту клятву, которую мы с Нури дали друг другу.

Это только начало. Мир, в котором мы живем, меняется вместе с временами года, из которых состоит наша жизнь. Но сейчас, когда я стою здесь в окружении тех, кого люблю больше всего на свете, мне вдруг становится ясно, что это значит – править с состраданием. С достоинством. С любовью.

Глава 159. На честном слове и на одном крыле

После того как драконы исчезают вдали, воцаряется тишина. Потом Мэйси шепчет:

– Что. За. Хрень. Тут. Произошла?

Ее слова открывают шлюзовые ворота, и наружу вырывается лавина эмоций: радость, отчаяние, гнев, страх, решимость. Думаю, мы все испытываем то или другое, когда смотрим друг на друга, широко раскрыв глаза.

Хадсон падает на землю рядом с братом, обнимает его за плечи и смотрит на него, будто не может поверить, что тот реален.

Джексон моргает.

– Моя душа. Я снова могу чувствовать свою душу.

Увидев, как Хадсон обнимает Джексона, я чувствую, что осколки моего сердца начинают срастаться. Потому что именно отношения Хадсона и Джексона всегда должны были быть такими и были бы такими, если бы их родители не оторвали их друг от друга много лет назад.

Мекай помогает Флинту встать, и он, подпрыгивая, подходит к бездыханному телу Луки.

Мэйси и Иден обнимаются, их лица бледны после того, что нам пришлось пережить, а Лайам, Рафаэль и Байрон, кажется, не знают, ни что им чувствовать, ни что делать. И в конце концов они начинают ходить между Джексоном, который вернулся к жизни, и Лукой, которого у меня не было возможности спасти.

Что до меня, то я остаюсь там, где была – стою на коленях между ними, а вокруг меня идут разговоры.

– Каково это, если вампир получает драконье сердце? – шепотом спрашивает Мэйси. Иден смотрит на нее, словно говоря: «Понятия не имею», – затем шепчет:

– Каково это – иметь королеву драконов, которая отказалась от своего дракона?

Мэйси качает головой.

Флинт опускается на колени рядом с Лукой и, стиснув зубы, со взглядом полным боли снимает худи Мекая с лица своего бойфренда.

– Прости, – шепчет он. – Мне так жаль.

Мне становится еще тяжелее, когда я вспоминаю, как на днях он и Хадсон поддразнивали друг друга и что он говорил о том, что будет, когда он снова встретится с Лукой.

– Мы должны доставить его домой, – хрипло говорит Джексон, встав на ноги. Он все еще нетвердо держится на ногах, и Хадсон поддерживает его.

Джексон подходит к Флинту, опускается на корточки, кладет ладонь на спину дракона и в последний раз берет Луку за руку. Он что-то бормочет над мертвым вампиром, затем поворачивается к Флинту, который продолжает обнимать Луку.

– Пора отпустить его, – шепчет Джексон Флинту. – Тебе надо отпустить его.

Флинт кивает, и у него начинают трястись плечи. Он отпускает Луку, и видно, что он совсем обессилел, но Джексон рядом, он поддерживает его. Флинт обнимает Джексона, утыкается лицом в его плечо и рыдает.

На лице Джексона тоже написана мука – и из-за Флинта, и из-за Луки.

По моим щекам катятся слезы – я и не знала, что смогу так много плакать, – и ко мне подходит Хадсон. Он помогает мне встать с земли, обнимает меня, прижимает к себе, и я пытаюсь найти в себе силы, чтобы держаться.

Он вконец обессилел, отдав все силы битве, но даже просто обнимая друг друга – я обвила руками его талию, и он касается губами моих волос, – мы начинаем чувствовать себя немного лучше.

– Мы должны доставить его домой, – повторяет Джексон, когда Флинт наконец перестает плакать, и в голосе его звучит горе.

Флинт кивает, на челюсти его ходят желваки, но глаза сухи. Члены Ордена поднимают тело и тут же переносятся.

Только после этого Флинт обнимает Джексона и меня и шепчет:

– Спасибо вам. Огромное спасибо.

Я ничего не говорю – что тут скажешь? – и обнимаю их обоих так крепко, как только могу. Затем мы с Джексоном отходим назад, а Флинт меняет обличье. Его дракон куда лучше справляется с отсутствием одной ноги, чем его человеческая ипостась. Он взлетает, чтобы помочь Ордену доставить Луку домой.

Когда они удаляются, мы, оставшиеся – Джексон, Хадсон, Мэйси, Иден и я, – бессильно опускаемся на землю.

Я не знаю, как долго мы так сидим. Достаточно долго, чтобы у меня наконец перестали дрожать руки. Достаточно долго, чтобы мои плечи и моя душа наконец немного расслабились. Более чем достаточно для того, чтобы Хадсон посадил меня к себе на колени и прижал, как будто я самая драгоценная вещь в мире.

В конце концов я чувствую, что уже готова сделать то, ради чего мы явились сюда, и встаю с земли.

– Думаю, пора, – говорю я, достав ключ.

– Точняк! – Иден вскакивает на ноги. – Давайте заполучим эту Корону и воткнем ее Сайрусу в зад.

– Я обеими руками «за», – соглашается Мэйси, протянув руки, чтобы я помогла ей встать.

Джексон и Хадсон кивают, и мы входим в пещеру Неубиваемого Зверя.

Глава 160. Оковы спадают

Пещера выглядит точно такой же, как я ее помню, – она круглая, и в глубине возвышается огромная каменная стена. Когда мы подходим ближе, стена начинает двигаться, как и в прошлый раз, и мы видим Неубиваемого Зверя. Он стал еще больше, его плечи и грудь сделались шире. Но лицо его осталось таким же – печальным и немного жутковатым.

Пожалуйста, нет, говорит он, и я слышу его голос в моей голове, как и несколько месяцев назад. Уходи. Ты должна уйти.

Все хорошо, говорю я, медленно приближаясь к нему. Я вернулась, чтобы освободить тебя. Как и обещала.

Освободить? – спрашивает он.

Я показываю ему ключ, и в моей голове начинает звучать что-то вроде мантры. Освободить. Освободить. Освободить. Освободить. Снова и снова.

– Будь осторожна, – говорит мне Джексон, напрягаясь.

– Она справится, – отвечает Хадсон и улыбается мне.

А я улыбаюсь им обоим, потому что некоторые вещи никогда не меняются.

На Неубиваемом Звере две пары кандалов – ручные и ножные, и, отомкнув кандалы на его лодыжках, я берусь за платиновую нить и, превратившись в горгулью, взлетаю, чтобы отомкнуть и ручные кандалы.

Когда кандалы спадают, Неубиваемый Зверь запрокидывает голову назад и ревет так громко, словно от этого зависит его жизнь. Этот рев отдается от каменных стен и потолка, и несколько секунд в пещере звучит эхо.

А затем он меняет обличье – и вот уже передо мной человек, мужчина, одетый в васильковую тунику, золотые чулки со шнуровкой и васильковый с золотом плащ, завязанный на одном плече и застегнутый большой сапфировой фибулой.

На вид ему около сорока, он высокий, с дымчато-серыми глазами, белокурыми волосами, заплетенными в косу, и короткой эспаньолкой.

Я опять превращаюсь в человека и пытаюсь приблизиться к нему.

– Ты в порядке? – спрашиваю я этого мужчину, который столько страдал и который по-своему помог мне преодолеть много трудностей.

Он смотрит на меня так, будто не понимает, что я говорю, но в конце концов до него, видимо, доходит смысл моих слов, потому что он кивает.

– С-с-пасибо, – с трудом произносит он.

Я медленно подхожу к нему, но он пятится от меня. И я понимаю почему. Миновала тысяча лет с тех пор, как он был человеком, и тогда именно люди заковали его.

При этой мысли я щурю глаза. Еще одно зверство, за которое Сайрус должен ответить.

– Все хорошо, – тихо говорю я ему – и вслух, и про себя. – Я твой друг.

Он останавливается, склонив голову набок, – похоже, последнее слово дошло до его сознания.

– Друг, – повторяю я, положив ладонь на его грудь. – Друг. Я твой друг.

Он смотрит на меня, затем тоже прижимает руку к груди.

– Друг, – повторяет он.

Я улыбаюсь ему, затем поворачиваюсь к Мэйси, чтобы спросить, не захватила ли она батончики с мюсли, на которых я живу во время таких путешествий, как это. Но она уже выходит вперед с бутылкой воды в одной руке и пачкой печенья в другой.

Он не берет воду и печенье, когда она протягивает их ему, поэтому я беру их у нее и пытаюсь помочь. Я даже открываю бутылку и делаю глоток, чтобы показать ему, что вода не отравлена. Он смотрит на бутылку голодными глазами и на этот раз, когда я протягиваю ее ему, едва не вырывает ее у меня.

В несколько долгих глотков он выпивает ее всю. После этого Мэйси протягивает ему еще одну бутылку, ее он пьет гораздо медленнее, после чего я открываю для него пачку печенья, а Мэйси кладет пустую бутылку в свой рюкзак.

Выпив воду и съев печенье, он кланяется Мэйси и мне и говорит:

– Спасибо. – На сей раз его голос звучит увереннее, громче.

Значит, пора спросить его о том, ради чего я явилась сюда.

– Корона? – спрашиваю я.

Он выглядит растерянным и, похоже, куда лучше понимает элементарные потребности вроде голода или жажды, чем что-то сложнее.

– Ты знаешь, как найти Корону? – спрашиваю я и на этот раз поднимаю руки над головой и делаю вид, будто надеваю корону.

На его лице отражается еще большая растерянность, и он начинает лепетать:

– Нет короны. Нет короны. Нет короны.

Это не тот ответ, которого я ожидала – не тот ответ, которого ожидали мы все – и на лицах Хадсона и Джексона я вижу беспокойство. Потому что если Корона не у него, то где же она? И не значит ли это, что Сайрус может найти ее первым?

Но прежде, чем я успеваю спросить его о Короне еще раз – чтобы удостовериться, – он опять лепечет:

– Ее корона. Ее корона. Ее. Должен отдать ей корону. Должен защитить ее. Должен защитить Корону. Ее.

Теперь я потрясенно отступаю, потому что не понимаю, о ком он говорит. Кто такая эта самая она? И почему ее надо защищать, если Корона уже у нее?

Глава 161. Увенчай свою печаль

– Все хорошо, – говорю я, подойдя к нему и положив руку на его плечо. От моего прикосновения он застывает, и я понимаю, что это его первый человеческий контакт за более чем тысячу лет.

Это понимание пронимает меня до глубины души, мне хочется одновременно обнять его и избить Сайруса. Но я довольствуюсь тем, что похлопываю его по плечу и говорю:

– Я защищу ее. Если ты скажешь мне, кто она, я ее защищу.

Он щурит глаза и смотрит на меня одновременно с подозрением и надеждой.

– Ты отдашь ей Корону? – спрашивает он.

– Да. Если ты скажешь мне, как добыть Корону. Я отдам ее ей, как только спасу своих друзей.

Опять этот взгляд, как будто он пытается меня оценить, несмотря на бессвязность мыслей в его голове.

– Ты отдашь ей Корону? – спрашивает он.

– Да, после того, как спасу своих друзей. Но ты знаешь, где она?

Он быстро кивает.

– Ты обещай. Отдай ей Корону. Защити ее. Согласна?

Я понятия не имею, кто такая эта она, но, если это поможет мне заполучить Корону, я готова попытаться понять. Ведь после того, как мы разгромим Сайруса, Корона мне будет уже не нужна.

Но прежде чем я обещаю, ко мне подходит Хадсон.

– Будь осторожна в своих обещаниях, Грейс. В нашем мире это необходимо. Что, если «она» – это Далила? Или кто похуже?

Я киваю, потому что знаю, что он прав. Взять хотя бы Харона, который освободил нас из тюрьмы вопреки своим желаниям, просто потому, что дал слово. Что, если я пообещаю отдать Корону королеве вампиров, или Карге, или кому-то столь же ужасному, хотя о существовании этого кого-то я могу даже не подозревать?

Поэтому я поворачиваюсь к этому мужчине и спрашиваю опять:

– Кто эта она?

Но он только качает головой и говорит:

– Отдай ей Корону, – и повторяет это снова и снова.

Я не знаю, что делать, не знаю, что говорить, чтобы убедить его поверить мне и сообщить, где находится Корона и кто такая эта «она».

Он начинает лепетать опять и на сей раз говорит нечто иное. Нечто более важное.

– Отдай Корону паре.

Я поворачиваюсь к Хадсону и вижу на его лице такое же ошеломление, которое испытываю сама.

– Она твоя пара? – спрашиваю я. – Ты хочешь, чтобы Корона была у твоей пары?

Он кивает.

– Ты хочешь защитить свою пару?

Он кивает опять. И это напоминает мне Фейлию и Вендера, которым пришлось прожить в разлуке тысячу лет. Это почти уничтожило их, и я думаю о том, что в эти годы происходило с той несчастной, с которой сопряжен этот человек. Он был заточен в камне, но если она все еще жива, то ей пришлось страдать без своей пары, страдать в одиночестве, не имея возможности даже связаться с ним.

Я снова смотрю на Хадсона, и мне приходит в голову еще кое-что. Если у него есть пара, не значит ли это, что где-то на свете есть еще одна горгулья? Что мы с ним не единственные горгульи на земле? Да, конечно, возможно, он сопряжен с кем-то из другого вида – взять хотя бы Хадсона и меня, – но есть шанс, что она горгулья. И это самая замечательная и потрясающая вещь, которую я слышала за очень долгое время.

Должно быть, Хадсон чувствует мое волнение, потому что он кивает мне и даже улыбается. Мне нравится, что он может так легко прочесть мои мысли и что, несмотря на наши споры, мы часто думаем одинаково, когда речь идет о чем-то действительно важном.

Я опять поворачиваюсь и говорю, громко и четко:

– Да. Если ты отдашь мне Корону, чтобы спасти моих друзей, я обещаю, что потом я разыщу твою пару и отдам ее ей.

Долгое время горгулья стоит неподвижно. И просто смотрит на меня своими глазами, которые с каждой секундой становятся все старше – глазами, в оловянно-серых глубинах которых, кажется, таится вечность.

Я собираюсь повторить то, что сказала, спросить, как он, но тут он быстро хватает мою руку и говорит:

– Согласен.

Его ладонь скользит по моей, затем он бросается к выходу из пещеры.

– Какого чер… – Джексон пытается кинуться за ним, но я останавливаю его.

– Подожди. Пусть идет. Отсюда не убежишь, и мы можем легко догнать его.

– Но Корона… – начинает Мэйси.

– Он мне что-то дал, – отвечаю я, чеша ладонь, потому что она вдруг начала гореть и зудеть.

Я поворачиваю руку и вижу, что в центре моей ладони, занимая ее почти целиком, красуется татуировка – семь концентрических кругов, имеющих форму венка… или короны.

Я поднимаю руку, показываю ладонь моим друзьям, и у меня вырывается:

– И что теперь?

Глава 0. Хадсон

– Ты готова отправиться домой? – спрашиваю я Грейс, пока Мэйси готовится открыть портал.

Она поворачивается ко мне, и ветер бросает кудряшки ей на лицо, так что я не сразу понимаю, что она плакала.

– Ну хватит. – Я притягиваю ее к себе, она прижимается к моей груди – и это чудо, еще одно в ряду других чудес, произошедших сегодня утром. – Ты в порядке?

Она кивает и утыкается лицом мне в грудь.

– Эта штука все еще болит? – Я беру ее руку и осторожно переворачиваю ее, чтобы посмотреть на изображенную на ее ладони Корону. Она устрашающе светится, хотя другая ее татуировка начинает светиться только тогда, когда направляет магическую силу – что внушает мне опасения.

– Да нет, все не так уж плохо, – отвечает она. – Скорее это просто неприятно… Не…

– Не то, что все остальное, что случилось за этот день, – договариваю я.

Она кивает.

– Да, что-то вроде того.

– Мэйси уже почти закончила создавать портал, – говорю я и кивком показываю туда, где Мэйси и Иден раскладывают на пляже камни.

– Отлично. Мне хочется поскорее убраться отсюда.

Я понимаю, о чем она. Сначала Зевьер, а теперь и Лука. Да, мы сумели не потерять Джексона и Флинта, но только благодаря этим самым чудесам.

– Я начинаю думать, что этот остров проклят.

– Или прокляты мы. – Теперь уже сама Грейс смотрит на свою ладонь. – Что мне делать с этой штукой?

– Мы это выясним, – обещаю я. – Может быть, какие-то идеи на этот счет будут у Фостера или у Амки. А если нет, мы найдем кого-нибудь еще, у кого они есть.

– Кого-нибудь такого, кто не отрубит мне руку, чтобы попытаться самому завладеть этой штукой? – Она поднимает бровь.

– Вот именно. Наверняка есть кто-то, кто сможет… – Я осекаюсь, видя, что она смотрит туда, где прежде находились горячий источник, деревья и красивые скалы, а теперь есть только пыль.

Из-за меня.

Я пытаюсь не паниковать, видя, как она несколько долгих секунд смотрит на это пустое пространство. Весь последний час я ждал подвоха, ждал, когда она поймет, что на самом деле не любит меня. Или, хуже того, что ее чувства ко мне окажутся слабее ее чувств к Джексону, чувств, которые наверняка всколыхнулись в ней, когда он умирал на ее глазах.

И я бы даже не стал ее винить. Эти минуты, когда Джексон был мертв… я бы сделал все что угодно, лишь бы занять его место. Все что угодно, лишь бы это не мой брат лежал здесь, холодный и бездыханный. Что угодно, кроме отказа от Грейс. Быть может, она питает такие же чувства ко мне, только без этой оговорки.

Но тут она поворачивается и улыбается, и у меня опять перехватывает дыхание. А когда она берет меня за руку той рукой, на которую не нанесено тату, во мне зарождается надежда, как птица, встающая на крыло в первый раз.

– Я люблю тебя, – шепчет она. – И думаю, так было всегда.

И птица взлетает.

Однако я не бросаюсь ей в ноги и не признаюсь в любви, как хочу – ведь мужчина должен уметь сохранять достоинство. Вместо этого я улыбаюсь и шепчу:

– Я знаю, – после чего целую ее в губы.

Это недолгий поцелуй – нежный и прекрасный, – но через несколько секунд она отстраняется, смеясь.

– Ты всегда будешь так говорить?

– Если это годится для Хана Соло и принцессы Леи…

Она усмехается.

– Тогда это годится и для нас?

– Что-то вроде того. – Я обнимаю ее опять просто потому, что могу. Она тает, и я шепчу то, что горело во мне почти полгода. – Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя.

На этот раз она целует меня долго. Мы не отстраняемся друг от друга, пока не начинаем задыхаться.

– Я люблю тебя, – говорю я ей еще раз. И провожу пальцем по ее обетному кольцу – символу обещания, которое я дал ей, когда еще понятия не имел, что мы окажемся здесь.

– Я знаю. – Она улыбается и поднимает руку. – Ты когда-нибудь скажешь мне, что ты мне пообещал, когда подарил это кольцо, которое я никогда не сниму?

У меня сжимает грудь при мысли, что Грейс будет носить мое кольцо вечно.

Может, сказать ей? Нет, я не беспокоюсь, что она что-то сделает – теперь я знаю, что она любит меня и никуда от меня не убежит. Но ведь я дал ей это кольцо до того, как сказал, что люблю ее. До того, как поцеловал ее. Может быть, ей нужно еще какое-то время, чтобы привыкнуть – до того, как я скажу, что я ей пообещал, и до того, как мы окончательно станем парой.

– Да, скажу, – наконец говорю я и опять целую ее в губы. – Если ты угадаешь.

Она щурит глаза.

– Это нечестно.

– Мне казалось, что ты уже поняла – я вообще не играю честно.

Она закатывает глаза.

– Большой, злой Хадсон Вега?

– Не знаю насчет злого, – отвечаю я. – Что же касается большого…

Она делает вид, что думает, затем говорит:

– По-моему, ты обещал, что никогда не допустишь, чтобы нам мешало твое эго. – Она изображает невинную улыбку. – О, подожди. Для этого уже поздно.

– А что теперь? – спрашиваю я, улыбаясь.

– Хм-м, как насчет твоего обещания не поднимать сиденье унитаза? За что я, между прочим, была бы очень благодарна.

С Грейс мне никогда не будет скучно, не будет скучно целую вечность. Как же мне повезло.

– Мы с тобой проживем очень долго, Грейс. Так что я не могу давать такие опрометчивые обещания.

– Хорошо, тогда как насчет… – Она замолкает, когда Иден кричит нам, что надо уходить.

Грейс закатывает глаза.

– Драконы всегда воображают, будто весь мир вращается вокруг них. – Она говорит это по пути к пляжу, где нас ожидают Мэйси и ее портал, явно поддразнивая меня.

Мы подходим к другой горгулье, к мужчине, который отдал Грейс Корону и с тех пор не сказал нам ни слова. Часть меня ожидала, что после освобождения он куда-то убежит, но ведь он как-никак был прикован к стене тысячу лет. Так что трудно себе представить, что на свете есть какое-то место, куда он захотел бы отправиться.

А поскольку Грейс ни за что не оставит его на этом острове одного – она не такая, – то он отправится в Кэтмир, как и мы. По крайней мере, я так думаю. Он ничего не сказал, но кивнул, когда она спросила его, хочет ли он покинуть этот остров вместе с нами.

Мэйси бодро улыбается, когда мы подходим к порталу, и Джексон тоже.

– Вам незачем торопиться из-за нас.

– Поверьте, мы и не торопимся. – Я улыбаюсь так же широко, как они. Потому что благодаря Нури он не умер, как не умерла и его душа. Несмотря ни на что, я ей обязан и никогда не смогу вернуть долг.

– Сначала дамы, – говорит Джексон, показывая Грейс на портал. Она тыкает его локтем, затем посылает мне воздушный поцелуй и ныряет в портал.

И наверняка гадает, почему она не может приземлиться на ноги на другой стороне…

Я говорю себе, что надо будет подсказать ей, что к чему, и жду, чтобы в портал вошли Иден, Джексон и горгулья. Затем, убедившись, что у Мэйси есть все, чтобы за нами последовала и она, шагаю в портал и падаю в него.

У Мэйси порталы получаются лучше, чем у других. У нее к этому дар.

Минуту спустя портал заканчивается, и я выхожу из него, ожидая, что Грейс и остальные окажутся рядом. Но они уже мчатся к школе так быстро, будто за ними гонятся адские псы. И, возможно, так оно и есть – ведь лес вокруг нас горит.

Мэйси падает на землю за моей спиной и кричит, увидев пожар.

– Что это? – спрашивает она.

– Не знаю. – Я хватаю ее и сажаю себе на спину, после чего переношусь к воротам Кэтмира.

Джексон уже находится внутри, а я вхожу в тот самый момент, когда приземляются Грейс и Иден.

– Что тут произошло? – спрашиваю я, когда Иден ссаживает мужчину-горгулью на землю и превращается из дракона в человека.

– Не знаю, – отвечает Грейс, когда вторая горгулья садится на ступеньку крыльца, и мы вчетвером бежим наверх.

Мэйси вскрикивает, когда мы, вбежав в парадную дверь, видим, что в комнате отдыха на первом этаже царит полный разгром. Диваны раскурочены, столы и стулья разломаны на куски. Оба телевизора разбиты, и даже от шахматного столика остались одни обломки.

В комнату ошалело вбегает Джексон.

– Где мой отец? – пронзительно кричит Мэйси.

– Его нет, – отвечает Джексон. – Как и всех остальных.

– Ты говоришь об учениках? – спрашивает Грейс. – Может быть, они разъехались на каникулы…

– Они не разъезжаются, – отвечает Мэйси и, бросившись в коридор, зовет Фостера. – Обычно уезжают только ученики выпускного класса.

Грейс бежит вслед за своей кузиной, а мы с Джексоном переглядываемся, затем переносимся на четвертый этаж. Он поворачивает налево, а я направо, но у меня уходит меньше минуты на то, чтобы проверить общежитие. Все двери сломаны, и в комнатах никого нет. Никого.

– Они пропали, – говорит Джексон. – Все.

– Да.

Он ерошит пальцами свои волосы.

– Что тут произошло? Мэйси говорила со своим отцом несколько часов назад, все было нормально.

Но мой мозг уже работает, представляя ужасный сценарий.

– А что, если все произошедшее – это только отвлекающий маневр?

Джексон оглядывается по сторонам.

– Отвлекающий от чего?

– Я не об этом. А о том, что происходило на острове. Тогда я не понял, почему человековолки вступили в бой в самом конце, но теперь, кажется, понимаю. Что, если остров был отвлекающим маневром, а это… – Я смотрю на следы когтей на стенах, на разбитые лампы, на вырванные перила.

– Ты думаешь, главные события происходили здесь? – спрашивает он, и в его голосе звучит ужас.

Я понимаю, о чем он думает. На острове погибли люди. Много людей. Сам Джексон сейчас жив только потому, что Нури пожертвовала ради него своим драконом. Неужели вся эта бойня, все эти потерянные жизни – только отвлекающий маневр?

По лестнице взбегает Иден.

– Мы нашли Мэриз.

– Что?

– Грейс и Мэйси сейчас с ней в лазарете. Она единственная, кого нам удалось найти…

Я спрыгиваю с лестницы и приземляюсь в вестибюле. И собираюсь перенестись в лазарет, когда парадная дверь вдруг распахивается. Я стремительно разворачиваюсь, готовый драться, но это всего лишь члены Ордена и Флинт.

– Какого черта? – спрашивает Мекай после того, как они кладут на пол тело Луки и накрывают его одеялом. – Что здесь произошло?

– Где все? – спрашивает Байрон.

– Мы стараемся это выяснить. Мэриз в лазарете.

Мы переносимся в лазарет, где царит такой же разгром. Грейс и Мэйси уложили Мэриз на одну из коек, но она выглядит такой слабой, какой я ее еще никогда не видел.

– Это был ваш отец, – говорит она Джексону и мне.

– Этого не может быть, – отвечает Джексон. – Мы только что сражались с ним…

– Это сделало его войско вместе с армией человековолков, – перебивает его Грейс. – Они взяли школу штурмом и забрали с собой всех учеников и учителей. Как мы и боялись.

– Всех? – спрашивает Байрон, оглядываясь по сторонам, словно ожидая, что сейчас здесь появится толпа учеников.

– Да, всех, – говорит Джексон. – Наверху никого нет, и все здесь разломано к чертям.

– Ты хочешь сказать, что, кроме нас, тут никого нет? – шепчет Мэйси, по очереди глядя на нас.

И я понимаю, о чем она. Нас десять человек – одиннадцать, если считать Мэриз. И это против многочисленных сил Сайруса. Да, у нас есть Корона, но больше у нас нет ничего.

Как же нам справиться с ними?

– Это война, это акт агрессии, – говорит Флинт. Он стоит, прислонясь к стене и опираясь на свою единственную здоровую ногу.

– За сегодняшний день это уже второй такой акт, – угрюмо добавляет Байрон.

Они правы. Так и есть. Во мне кипит ярость, но я подавляю ее. Неудивительно, что он засадил Грейс, Флинта и меня в тюрьму. Неудивительно, что в последние недели все мы были лишены нашей магической силы.

Разумеется, к этому шло с самого начала, как мы и боялись. Похитить детей членов Круга, чтобы получить полный контроль над всем. Чтобы их родители не могли противостоять Сайрусу.

– Если он хочет войны, – говорю я, оглядев наших друзей, – то он ее получит.

– Но нас же только одиннадцать, не так ли? – отвечает Лайам.

– Да, – соглашаюсь я.

– Мы и прежде сражались и побеждали в меньшинстве, – говорит Мекай.

– Но не в таком меньшинстве, – возражает Рафаэль. – Мы все умрем.

– Может, и так, – говорю я. – Но на сей раз наш папаша просчитался.

– В каком смысле? – спрашивает Мэйси.

– Он не убил нас всех на острове, – договаривает Джексон и смотрит каждому из нас в глаза. – И теперь мы доберемся до него.

– Как? – спрашивает Иден. – Как нам добраться до него?

– Вам нужна она.

Я поворачиваюсь на звук этого дрожащего голоса – к тому, кто был Неубиваемым Зверем, который смотрит на нас с тревогой в глазах.

– Она может спасти нас. Вам нужна она.

– Кто? – спрашивает Мэйси, подходя к нему медленно, чтобы не напугать.

– Она может спасти нас, – повторяет он.

– Кто? – опять спрашивает Мэйси.

Он показывает на Грейс, вернее, на ее руку.

– Она. Она. Она. – А затем обращается в камень. Вот уж не ожидал. Просто класс.

Пока все пытаются понять, не идет ли речь о еще одной горгулье, я не могу не думать о том, что мне надо поговорить с Грейс. Потому что, если все произойдет так, как я думаю – то есть все пойдет к чертям, – скорее всего, мне пора сказать ей, что я видел в ту ночь в школьной прачечной много недель назад.

Думаю, мне пора рассказать ей об изумрудно-зеленой нити.

Конец третьей книги

Но подождите – есть еще!

Читайте две главы с точки зрения Хадсона.

Все оказывается не таким, каким кажется.

Кровь и правда не водица

– ХАДСОН –

Грейс кажется такой вымотанной, когда мы возвращаемся в Кэтмир от Карги, что мне хочется обнять ее и отнести в мою комнату, но я понятия не имею, позволит ли она мне это сделать. И не знаю, не поставит ли это ее в неловкое положение по отношению к Джексону.

Хотя, если честно, мне уже все равно, будет это неловко или нет. Неприятно ли мне, что Кровопускательница использовала его? Да, само собой.

Жалко ли мне, что он потерял свою пару? В теории да, конечно. А на практике не очень, если учесть, как все повернулось.

И, наконец, жалею ли я о том, что каким-то образом мне досталась самая добрая и самая красивая пара из всех? Нет, не жалею. Нисколько не жалею.

Грейс – это дар небес, и я буду благодарен за нее до конца моих дней.

Но все равно, когда мы поднимаемся по лестнице в школу, я не могу не дать оценку этому дурацкому плану.

– Это плохая идея.

– Согласна, – говорит она, глядя на меня так, будто я сказал что-то очевидное. – Но я по-прежнему считаю, что мы не можем исключать этот вариант.

– Исключить? – не веря своим ушам, спрашиваю я. – Как мы можем его включить? Скажи мне, что ты не доверяешь этой женщине.

– «Доверять» – это весьма сильное слово. – Она гримасничает, и я люблю ее. Правда люблю. Но она слишком уж спокойна.

– Доверять ей – безрассудство, – говорю я. – Она ведь живет в пряничном доме. Не знаю, как ты, а я верю в то, что реклама должна быть правдивой, и мне совсем не улыбается быть Гензелем или гребаной Гретель. – Или Белоснежкой, если уж на то пошло. Или другим персонажем из сказок, в которых фигурируют злые ведьмы. У этой женщины явно не все в порядке с психикой.

Но Грейс только состраивает гримасу.

– По-моему, о каннибализме речь все-таки не идет.

– Я не слишком в этом уверен. Ты видела, как она смотрела на Луку?

– Да, но вряд ли это имело какое-то отношение к каннибализму.

Мы оба смеемся, и я знаю, что ухмыляюсь, как последний мудак, но мне все равно. Быть с ней, смешить ее – это напоминает мне прежние времена. Я знал, что мне их не хватало, но до этой минуты не понимал насколько.

– Ты в порядке? – спрашиваю я секунду спустя.

– Да. – Она кивает. – В порядке. А как ты сам?

Нелепо воспринимать всерьез такой пустяковый вопрос, но в устах Грейс он не кажется мне пустяковым. Особенно если учесть, что она единственная, кто когда-либо задавал его мне и ожидал ответа.

Возможно, именно поэтому я в кои-то веки говорю, что у меня на уме, вместо того чтобы взвешивать возможные варианты.

– Мне стало бы еще лучше, если бы ты решила провести эту ночь у меня. – Я ожидаю ответа, делая вид, будто я не затаил дыхание, как сопливый подросток.

Она закатывает свои ласковые карие глаза.

– Если я решу провести эту ночь у тебя в комнате, боюсь, завтра на выпускной церемонии мы оба будем выглядеть как зомби.

– Меня это не смущает, – отвечаю я, подняв брови, чтобы дать ей знать, что сон мне не важен. Особенно если надо выбирать между сном и ею в моей постели.

Она склоняет голову набок, и ее чудесные кудряшки падают ей на лицо. Но затем улыбается, искоса смотрит на меня и говорит:

– Возможно, меня тоже.

Она вертит на своем пальце обетное кольцо, и от этого ее ответ становится еще слаще. Она сказала «да». Эти слова отдаются в моем мозгу. Она сказала «да».

Я протягиваю руку, убираю с ее лица одну из ее роскошных кудряшек, и мои пальцы задерживаются на ее щеке. Ее кожа такая мягкая, такая теплая, и мне так приятно к ней прикасаться, что я хочу прижать ее к себе здесь и сейчас, и мне плевать, что об этом подумает кто-то еще. Вместо этого я отстраняюсь и шепчу:

– Я обещаю, что дам тебе поспать. В конечном счете.

А затем начинается настоящее светопреставление.

– Не трогай ее! – рычит мой чертов придурок-брат. – Это ты виноват! Это из-за тебя и этих твоих уз сопряжения она может умереть в тюрьме, и ты воображаешь, что у тебя есть право касаться ее своими грязными лапами?

– Полегче, Джексон. – Мекай переносится к нему, пытается схватить его за плечо, но Джексону это не по вкусу.

Немудрено. Этот парень всегда был склонен драматизировать.

И тут он подходит ко мне так близко, что я ощущаю запах крови, которую он пил на ужин. Мне хочется садануть его кулаком в горло, но я довольствуюсь тем, что бросаю на него убийственный взгляд и отвечаю:

– Что ж, я, по крайней мере, не дебил, который выбросил свои узы сопряжения в мусор, так что не тебе меня учить.

– Пошел ты на хрен, – рявкает Джексон. – Ты сраный ханжа, и никто тебя не любит. Что ты вообще тут делаешь?

Его слова попадают в цель, но плакать из-за этого я не стану. Одного брата Веги, ведущего себя, как малое дитя, более чем достаточно. Вместо этого я рычу:

– Злю тебя, так что кое-что сегодня я уже выиграл. А если ты будешь продолжать вести себя как чертов дебил, то и тебя никто не будет любить.

Я пытаюсь пройти мимо него, злясь из-за того, что он ведет себя как гребаный ребенок, но он вдруг хватает меня и впечатывает в стену с такой силой, что моя голова ударяется о камень и отскакивает от него. Это заводит меня.

– Джексон! – Грейс хватает его, и от вида ее маленькой ручки на его предплечье меня охватывает еще большая ярость. – Джексон, перестань!

– Ты так и будешь стоять, как рукожопый болван? – презрительно говорю я, когда он не обращает на нее внимания. Я бы отдал все, лишь бы она посмотрела на меня так, как смотрит на него, а он готов это просрать. – Или все-таки что-то сделаешь? У меня нет времени ждать, когда ты наконец перестанешь быть тряпкой.

– Хадсон, перестань! – кричит на меня Грейс. Как будто это моя вина. Это он, а не я засранец, не способный навести порядок у себя в голове.

Но уже поздно. Мой обидчивый братец уже закусил удила, и у него сорвало крышу. Он хватает меня за горло и начинает сжимать его, потому что он гребаный охла- мон.

– Джексон! Джексон, нет! – Грейс хватает его за руку, и я пытаюсь привлечь ее внимание, сказать ей отойти, потому что мой младший братец дуется и я не хочу, чтобы она пострадала. Но она даже не смотрит на меня, потому что изо всех сил старается утихомирить этого младенца. Я хочу предложить ей использовать соску в следующий раз, но он стискивает мое горло все сильней.

Я так зол на этого мелкого болвана, что часть меня хочет задать ему трепку, но другая часть желает посмотреть, как далеко он зайдет. Во всяком случае, пока он не начинает использовать свой телекинез, чтобы прижать меня к стене.

Мелкий говнюк.

– Пожалуйста. – Между нами протискивается Грейс со своими большими карими глазами и нежной улыбкой и смотрит в лицо Джексону, хотя душат сейчас не его, а меня.

У меня мелькает мысль, что, может быть, стоило бы вырваться и использовать мою магическую силу, чтобы убедить его сдать назад, но я не хочу этого делать, если мне не покажется, что он и впрямь собирается убить меня. Если мы дойдем до этого, то мы все в жопе. Но сейчас он скорее хочет причинить мне боль и унизить меня, а не прикончить, так что я подожду.

Но Грейс, похоже, это невдомек, потому что ее пальцы сжали его руку, и она пытается оттащить его от меня. Я был бы не прочь что-то сказать, но он пережал мою трахею, так что я не могу говорить.

– Перестань, Джексон, – настойчиво говорит она, и тон ее не терпит возражений. – Не делай этого.

Он даже не смотрит на нее. Здесь собрались и остальные, они кричат на Джексона, пытаются оторвать его от меня, но и у них ничего не выходит. Я начинаю думать, что в скором времени мне надо будет что-то предпринять, или все они окончательно слетят с катушек. По-видимому, в Америке не изучают проблему соперничества между братьями и сестрами, как это делают в Британии.

И тут Грейс делает то, что наводит меня на мысль о том, что мне, возможно, стоит передумать. Она, моя пара, касается ладонями его щек и шепчет:

– Джексон, посмотри на меня.

Это как удар в живот после того, как в Нью-Йорке она точно так же смотрела на меня. После того, как так же касалась моего лица.

Он наконец смотрит на нее – ну, еще бы. Это же Грейс, так что как он мог не посмотреть на нее? Сам я готов на все – на все, – лишь бы она посмотрела на меня вот так, хотя бы на секунду.

– Я с тобой, Джексон, – шепчет она. – Я здесь, рядом, и никуда не уйду. Что бы с тобой ни происходило, клянусь, я с тобой.

От этих слов мне становится тошно, но когда Джексон вдруг начинает трястись, у меня мелькает мысль о том, что, может быть, дело не только в том, что мой брат нытик, возможно, с ним и впрямь что-то стряслось.

И я не могу не забеспокоиться всерьез, когда он шепчет:

– Грейс, что-то не так. Что-то…

– Я знаю, – отвечает она, и весь вестибюль вдруг начинает трястись. Со стен падают предметы, в камне появляются трещины, и пальцы Джексона так стискивают мое горло, что меня начинает охватывать слабость, все начинает кружиться, становится смазанным.

Еще тридцать секунд, говорю себе я. Еще тридцать секунд, и я что-нибудь предприму, чтобы положить этому конец. Но если я это сделаю, если вломлюсь в его сознание, это уже нельзя будет исправить.

– На небе играет северное сияние, Джексон, – говорит Грейс нежно и непринужденно. – Вон там.

Вокруг раздаются тихие изумленные восклицания, как будто наши друзья считают, что она делает что-то не то. Но я достаточно долго прожил в ее голове, чтобы понять, к чему она клонит. И хотя мне больно думать о том, что она может вести себя так с моим братом, я это стерплю. Я могу вынести эту боль. Но я не уверен, может ли ее вынести Джексон.

– Ты помнишь тот вечер? – спрашивает она. – Я так нервничала, но ты просто взял меня за руку и снял с того парапета.

Вестибюль ходит ходуном, как будто основание школы сотрясает нескончаемый взрыв. Но Грейс не сдается.

– Ты танцевал со мной по небу, ты помнишь? Мы парили несколько часов. Я замерзла, но мне не хотелось возвращаться в тепло. Не хотелось упускать ни секунды нашего танца в небесах.

– Грейс. – В его голосе звучит мука, она отражается в его глазах, и он впервые полностью сосредоточен на ней. Этого я и ждал – возможности разрешить эту проблему, не пересекая красных линий, но когда Грейс прижимается к нему, я наношу удар, вложив в него, пожалуй, чуть больше силы, чем хотел, и Джексон отлетает назад.

Он ревет, ударившись о стену возле дверей с такой силой, что на вековых камнях остается вмятина от его тела. Но он быстро оправляется и бросается на меня, а я наклоняюсь и делаю вдох – впервые за несколько минут.

Джексон пытается ударить меня – что неудивительно, – и я уворачиваюсь. Но когда он поворачивается и пытается опять пустить в ход свой телекинез, я решаю, что с меня довольно.

– Только посмей, – рычу я и направляю в его сторону такую силу, что мрамор под его ногами взрывается и образуется дыра, в которую он проваливается.

У него уходит всего лишь секунда на то, чтобы выскочить из ямы и броситься на меня опять. Что радует. За последние недели я много чего вытерпел от этого говнюка, и с меня хватит.

Должно быть, остальные понимают это, потому что они вцепляются в Джексона, а Грейс поворачивается ко мне.

– Прекрати! – рявкает она, и я застываю. – Тебе надо отойти. С ним что-то не так.

Она права. Я знаю, что она права – я и сам чувствую, что с ним что-то не так. Но я не могу не раздражаться из-за того, что она принимает его сторону – опять.

Но тут уж ничего не поделаешь – иначе я сам буду выглядеть как мудак, – так что я киваю и делаю шаг назад. Как раз вовремя, чтобы увидеть, как она опять поворачивается к Джексону… как всегда.

Джексон уже достаточно успокоился, чтобы Флинт и Иден могли отпустить его и отойти назад. Лука становится между мной и им – он мнит, будто ему под силу предотвратить еще одну стычку между нами, что смешно, но я ничего не говорю.

Тем более что Грейс убеждает Мекая тоже отпустить моего брата, прошептав:

– Я с ним справлюсь.

А потом подходит к нему – совсем близко – и обнимает его.

Ладно, проехали. Мне становится еще тяжелее, когда я вижу, как она обнимает его, как он утыкается лицом в изгиб между ее шеей и плечом, и они прижимаются друг к другу.

Как же мне тошно. Тошно от того, что я оказываюсь на вторых ролях после брата снова и снова.

Я все понимаю, правда понимаю. Между ними давно есть отношения. Они любят друг друга. А я люблю их обоих. Если с моим братом что-то не так, то я, разумеется, хочу, чтобы он получил помощь, которая ему нужна. Просто мне не хочется, чтобы эту помощь всегда оказывала ему Грейс.

Они шепчутся пару минут, и я даже не пытаюсь подслушивать. Что бы это ни было, это их дела. И когда мне станет ясно, что ей ничего не грозит, что Джексон больше не будет кидаться на людей, я уйду. Отойду в сторону, оставлю их в покое.

Мне и самому нужен покой, ведь я слышу, как Грейс говорит, говорит громко, так что ее слышат все.

– Послушай меня, Джексон Вега. Что бы между нами ни произошло, ты всегда будешь моей проблемой. Ты всегда будешь важен для меня. И мне очень, очень страшно, так что ты должен сказать мне, что с тобой происходит.

Он начинает говорить, но затем просто качает головой, и она шепчет:

– Почему Карга сказала это? Почему она заявила, что у тебя нет души?

Все внутри меня замирает, пока Джексон не отвечает:

– Я не хотел, чтобы ты знала. Не хотел, чтобы кто-нибудь знал.

– Значит, это правда? – спрашивает она. – Как? Когда? Почему?

Как и все остальные, я подаюсь вперед, чтобы услышать ответ, чувствуя, как меня раздирает ужас. Потому что, как бы я ни был зол на него и на всю эту ситуацию, он все равно остается для меня тем малышом, которого я когда-то пытался защитить от Сайруса. Которого старался спрятать от гнева Далилы. Тем пареньком, ради которого я предпочел умереть, поскольку иначе мне пришлось бы убить его.

– Я знал, что со мной что-то не так – ведь это продолжалось уже несколько недель. Поэтому, когда я последний раз был в Лондоне, я обратился к врачевателю, – говорит он Грейс, не переставая стискивать ее руку.

– И что он сказал?

– Он сказал… – Голос Джексона срывается. – Он сказал, что, когда узы нашего сопряжения были разорваны, вместе с ними разорвались и наши души.

Черт возьми. Мне хочется завыть, и меня охватывают ужас и ярость.

– В каком смысле? – спрашивает Грейс. – Как наши души могли разорваться? Как они могут… – Ее голос тоже срывается.

– Это случилось потому, что наши узы были разорваны против нашей воли – и с такой силой, что это едва не уничтожило нас обоих. Ты помнишь?

– Конечно, помню, – шепчет она.

– Почти сразу после этого ты оказалась сопряжена с Хадсоном, и врачеватель уверен, что его душа обвилась вокруг твоей и не дает ей распасться, так что с тобой все будет хорошо. Но я…

– Ты остался один, – говорит она.

– Да. И поскольку им не за что держаться, куски моей души умирают один за другим.

– Что это значит? – спрашивает она. – Что мы можем сделать?

– Ничего. – Он пожимает плечами. – С этим ничего нельзя поделать, Грейс, остается только ждать, когда моя душа умрет целиком.

– И что тогда? – шепчет Грейс.

Он улыбается горькой улыбкой.

– Тогда я превращусь в то чудовище, которым все считали меня с самого начала.

Разговор продолжается, наверняка есть еще немало ужасных новостей, но я больше не слушаю. Потому что все остальное не важно, это ничего не изменит. Мы с Грейс не сможем жить в ладу с самими собой, если допустим, чтобы Джексон потерял свою душу. Мы никогда не сможем быть вместе, зная, что тем самым уничтожаем Джексона навсегда. Ведь мы оба так любим его и уже столь многим пожертвовали ради него.

Грейс поворачивается, чтобы посмотреть мне в глаза, но я уже знаю. Я знал с того самого момента, когда Джексон сказал нам про свою душу. Так что, когда она одними губами произносит: «Прости», – это даже не становится для меня ударом.

Ведь настоящий удар был нанесен еще пять минут назад.

И я делаю то единственное, что могу сделать. Я ухожу.

Мне некуда идти, не к кому обратиться. Те, кого я считаю кем-то вроде друзей, остались в вестибюле и пытаются утешить моего брата. И это правильно, так и должно быть.

Но для меня все изменилось, моя ночь пройдет совсем не так, как я ожидал, так что мне нечем занять ум, когда я спускаюсь по лестнице и иду в свою комнату.

Я пригласил к себе Грейс, потому что хотел быть с ней. Но еще потому, что хотел посмотреть, что она на это скажет. Хотел понять, значит ли для нее то, что произошло в Нью-Йорке, так же много, как для меня или нет.

Когда она сказала «да»… когда она сказала «да», думаю, я еще никогда не чувствовал себя таким счастливым. А теперь, полчаса спустя, все это полетело к чертям. И единственное, что у меня осталось – кровоподтеки на горле и перспектива долгого и безотрадного существования без моей пары.

Да, судьба – чертовски ветреная стерва.

Но какова альтернатива?

А ее нет. И никогда не было, невзирая на надежду, которая несколько месяцев теплилась во мне.

Грейс и Джексон должны быть вместе. Даже если так решила не вселенная, а об этом позаботилась Кровопускательница с ее темной магией. Против этого не попрешь, и, наверное, так было всегда. Просто я был слишком наивен, чтобы это понять.

Когда я возвращаюсь в свою комнату, оказывается, что мне нечего делать. Выпускная церемония пройдет завтра, мне не надо делать домашнюю работу и не с кем поговорить. И хотя я всю свою жизнь был один, после всех этих недель, которые я провел с Грейс и остальными, одиночество вдруг начинает казаться мне наказанием. Тишина напрягает меня – это нелепо, но так и есть, – поэтому я ставлю песню Дермота Кеннеди просто для того, чтобы слышать хоть какой-то шум. И быстро принимаю душ.

Выйдя из ванной, я стараюсь не поддаваться желанию проверить телефон, чтобы посмотреть, не написала ли мне Грейс. Это оказывается труднее, чем я ожидал.

Все путем, говорю я себе, выпивая в несколько глотков бутылку воды.

Все хорошо, говорю я себе, включив на полную мощность камин.

Все равно из этого ничего бы не вышло, успокаиваю я себя, усевшись на диван.

Я в порядке. Все в порядке.

Я повторяю это как мантру, повторяю, пока не заставляю себя поверить, что так оно и есть. Повторяю, пока не беру телефон и не пишу Грейс в ответ на полдюжины ее сообщений.

Грейс: Привет

Грейс: Ты в порядке?

Грейс: Прости меня

Грейс: Я не знаю, что еще можно сделать

Грейс: Ты там?

Грейс: Как бы мне хотелось, чтобы все было иначе

Хадсон: В порядке

Хадсон: Надеюсь, ты тоже в порядке

Грейс: Хадсон, пожалуйста

Хадсон: Спокойной ночи

Я кладу телефон на журнальный столик рядом с диваном.

Вот видишь, это было не так уж ужасно.

Все это и не хорошо, и не плохо.

Все это просто так, как есть.

Проще простого, как всегда говорит Мэйси, когда мы играем в шахматы. Проще простого.

Больше тут нечего сказать.

Решив, что мне уже удалось взять себя в руки, я беру книгу, лежащую рядом на диване, – ту, которую я читал перед тем, как мы отправились ко Двору драконов. Я открываю ее на той странице, которую отметил закладкой, и начинаю читать. И даже успеваю прочесть две страницы, прежде чем до меня доходит, что я читаю.

И когда Дермот Кеннеди уступает место песне Дж. П. Сэкса и Джулии Майклс If the World Was Ending, до меня наконец доходят ее слова.

И я делаю то единственное, что может сделать еще один болван, который выбросил узы своего сопряжения.

Я открываю первую страницу «Любовных сонетов» Пабло Неруды – той самой книги, которую я подарил Грейс на день рождения – и бросаю ее в огонь.

Затем делаю то же самое со второй страницей. И с третьей. И с четвертой, и с пятой, и с шестой.

Не успеваю я оглянуться, как сжигаю всю книгу.

Но мне все так же плохо. И я уверен, что мне уже никогда не станет хорошо.

Кровные братья

– ХАДСОН –

Это плохая идея.

Очень плохая идея. Но поскольку альтернатива – это лежать и смотреть в потолок моей комнаты и притворяться спящим, пока время на часах ползет со скоростью улитки, я решаю, что плохая идея – это лучше, чем вообще никакой.

Я надеваю кроссовки, хватаю худи и начинаю подниматься по лестнице, перескакивая через две ступеньки.

Я иду в башню моего младшего брата… наверное, башня нужна ему, чтобы чувствовать себя принцем.

Я думаю, что он сейчас спит, но, наверное, неплохо, что я застану его врасплох.

Но, видимо, Джексон в последнее время спит не больше, чем я сам, потому что, когда я добираюсь до его комнаты, он находится не в постели. Он лежит на скамье для жима, поднимая внушительный вес, пока из его телефона оглушительно орет песня группы «Линкин парк».

– Чего тебе? – спрашивает он, увидев меня, и голос его звучит особенно громко, перекрывая грохочущую музыку.

– Удели мне внимание, – отвечаю я с каменным лицом. В качестве ответа он только закатывает глаза и опускает штангу.

– А если со вниманием у тебя напряг, то я подумал, что тебе, возможно, захотелось бы выйти вместе со мной на пробежку.

Я понимаю, что это странное приглашение – наши отношения уже давно испорчены, – но, думаю, если один из нас не попытается сделать первый шаг, эта хрень между нами продлится еще не один век, а я этого не хочу. Особенно если учесть то, что нас ждет в недалеком будущем. И если учесть, что в последнее время он вел себя так порядочно по отношению к Грейс – во что трудно поверить, но я это ценю, определенно ценю.

За моим приглашением следует долгое молчание – по-моему, слишком долгое. Но в конце концов Джексон насмешливо поднимает бровь и спрашивает:

– Мы что же, собираемся подружиться?

– Подружиться – это, пожалуй, чересчур. Я подумал, что мы могли бы поговорить и побегать. Лучше одновременно и то и другое, если ты сможешь с этим справиться. – Я нарочно подзуживаю его, и мои слова попадают в цель, потому что он сразу же встает со скамьи.

– Дай мне надеть кроссовки, – бросает он через плечо, идя в свою спальню. – Тогда ты и скажешь мне, зачем ты пришел сюда на самом деле.

О, не знаю. Как насчет того факта, что мы в контрах уже больше ста лет, а я даже не знаю почему? Если не считать кошмара с недопониманием по поводу верховенства прирожденных вампиров. И другого кошмара – в результате которого он убил меня. И третьего кошмара – того, что мы оказались сопряжены с одной и той же девушкой, в которую оба влюблены…

О боже, стоит ли удивляться, что наши отношения безнадежно испорчены? Ведь нам с самого начала сдали ужасные карты. Вот только я помню то время, когда это было не так, и, пожалуй, помню его куда лучше, чем Джексон.

Я помню, как мы играли в прятки при Дворе вампиров. Сайрус тогда так злился – особенно когда Джексон использовал свой телекинез, чтобы достать меня из моего укрытия. Эта игра нравилась нам в том числе и потому, что мы видели, как бесится наш отец, когда землетрясения Джексона срывали его встречи. Уже тогда Сайрус начал запирать меня, чтобы вывести из себя и посмотреть, на что я способен; любая месть ему радовала меня, и я считал, что дело того стоит.

Но потом Джексона увезли.

Я не видел его больше ста лет, как бы ни умолял о встрече с ним и как бы мой отец ни использовал его в качестве приманки, чтобы заставить меня делать то, чего я не хотел. Впрочем, очень скоро я понял, что как бы хорошо я ни контролировал свою силу, как бы хорошо ни выполнял те задачки по разрушению, которые ставил передо мной отец, мне все равно не удастся повидаться с Джексо- ном.

Я не хочу, чтобы это произошло опять. И поскольку завтра мы закончим школу, я определенно не хочу провести следующие сто лет, не видя моего младшего брата.

Пока он завязывает шнурки, я обхожу его комнату и пытаюсь отыскать в ней что-то такое, что позволило бы мне сделать вид, будто я это разглядываю. Справедливости ради нужно сказать, что таких вещей тут немного или нет вообще. С тех пор как я приходил сюда в прошлый раз, он вынес из своей гостиной все, так что теперь здесь остались только спортивные снаряды и пара случайных книг, лежащих на подоконнике. И маленькая деревянная лошадка.

Это даже не сюрприз – я видел эту лошадку, когда был здесь в прошлый раз, – но я все равно напрягаюсь. Потому что не знаю, что я чувствую, зная, что она по-прежнему у него. А он, вероятно, не в курсе, почему это важно.

Я начинаю отворачиваться, но в конце концов все-таки не могу сдержаться и беру ее в руки. Я несколько дней вырезал ее для него, когда мы были детьми, и хотя это и не идеальное изображение его лошади, фигурка получилась у меня довольно неплохо. Мне удались даже грива и хвост. Я не могу не впечатляться мастерством юного Хадсона.

Я подношу лошадку к глазам, чтобы полюбоваться завитками на гриве и хвосте. Да, совсем неплохо. Вот только когда Джексон выходит из своей спальни, его лицо делается особенно недовольным.

– Зачем ты трогаешь эту штуку? – резко спрашивает он, подходя ко мне.

– Не все ли тебе равно? – парирую я, осторожно ставя лошадку на место.

Он не отвечает и выходит за дверь.

– Где ты хочешь побегать? – спрашивает он, пока мы спускаемся по лестнице к парадным дверям.

– Вниз по противоположному склону Динейли? – предлагаю я. – Рядом с отелями?

– Заметано. – Когда мы выходим, он переносится – и это не совсем то, чего я хотел.

Я догоняю его, и какое-то время мы переносимся бок о бок, но это не очень-то способствует разговору.

У подножия горы он на секунду задерживается, и я тоже останавливаюсь, полный решимости сказать ему то, что у меня на уме, прежде чем он опять сорвется с места.

– Погоди. – Я хватаю его за предплечье.

Джексон поворачивается, сжав кулак, и секунду мне кажется, что сейчас он ударит меня. И я решаю не давать сдачи. Но он опускает кулак. Качает головой. И спрашивает:

– Что мы тут делаем, Хадсон?

Мне становится не по себе.

– Я думал, мы бегаем? – говорю я небрежно.

– Я не об этом, и ты это знаешь. – Он отходит и прислоняется к стволу большого дерева.

Да, я это знаю. Я прочищаю горло, переминаюсь с ноги на ногу, смотрю в пространство. Затем наконец выдавливаю из себя:

– Я хотел поблагодарить тебя.

– За Грейс? – хрипло спрашивает он. – Не благодари меня. Эта история с сопряжением была целиком ее…

– Я благодарю тебя не за то, что она моя пара, – перебиваю его я. – А за то, что…

– За что? – спрашивает мой младший брат, и у него вдруг делается усталый вид. Очень, очень усталый.

Я делаю долгий выдох.

– За то, что ты сделал тем вечером, – наконец говорю я.

Он кивает, на его челюсти играют желваки.

– Это не имело значения.

– Это имело значение – это было важно для меня и, думаю, для Грейс. Ты не обязан был это делать…

– Нет, обязан. Может, тебя и не колышет, что Грейс была похожа на побитого щенка, но я больше не мог этого терпеть.

Это наживка, несомненно, и я знаю, что он бросил ее просто затем, чтобы посмотреть, последую ли я за ней. Но все равно тяжело отойти в сторону после того, как я несколько недель пытался убраться с их пути, несмотря на узы сопряжения, связывающие меня и Грейс.

И все же я ухитряюсь это сделать, кивнув и сказав сквозь стиснутые зубы:

– Справедливо.

– Справедливо? – насмешливо спрашивает он и с угрозой щурит свои черные глаза. – В этом нет ничего справедливого, Хадсон. Ты бы это понял, если бы не пытался быть таким великодушным.

– По-твоему, я пытаюсь быть великодушным? – спрашиваю я.

– А разве нет?

– Никоим образом. Я пытаюсь… – Я опять замолкаю, потому что с ним нелегко говорить даже в лучшие времена. А теперь, когда он полон решимости все испортить, он вообще несносен.

– Что? – рявкает он.

Но я не отвечаю. А просто качаю головой и опять поворачиваюсь к школе. Я знал, что это плохая идея, но не знал, что настолько.

– Значит, ты просто возьмешь и уйдешь? – насмешливо спрашивает он. – Ты вытащил меня сюда и теперь просто удалишься, так и не сказав мне, чего ты хотел? Разве это по-взрослому?

Что-то внутри меня щелкает.

– Я хочу вернуть себе своего брата! – Я кидаю в него эти слова, как ножи.

Он застывает.

– Что ты сказал? – хрипло спрашивает он наконец, когда проходит несколько долгих секунд.

– Ты спросил, чего я хочу, – огрызаюсь я. – Вот то, чего я хочу. Я хочу вернуть себе своего брата. Я скучаю по нему. – Я сглатываю. – Я скучаю по тебе.

Он делает шаг назад.

– Трудно скучать по тому, чего ты никогда не имел, – говорит он.

– Ты так думаешь? – шепчу я. – Что между нами никогда не было никаких отношений?

– Вот именно, не было. – В его тоне звучит уверенность. – Меня отправили к Кровопускательнице, когда я был совсем ребенком. А ты остался дома с нашими дорогими папочкой и мамочкой – вот как это было. Мы всего лишь два чужака, в которых по случайному стечению обстоятельств течет одна кровь. Это ничего не значит.

– Ты же в это не веришь, – говорю я, чувствуя, как во мне что-то рвется – что-то такое, о существовании чего я даже не подозревал.

– Почему же, верю. Это не наша вина. Это реальность. Пытаться изменить это спустя несколько веков… – Он качает головой. – Это бессмысленно. Особенно теперь.

– Но ты мой брат.

– И что с того? – Он пожимает плечами. – Нельзя сказать, что наше фамильное древо что-то значит для нас. Ничего из того, что мне от них – от вас – досталось, я не хотел бы сохранить.

Его слова бьют меня наотмашь, и я, не удержавшись, огрызаюсь:

– Тогда зачем же ты хранишь ее? Если ты не хочешь иметь ничего общего ни с одним из нас, то зачем ты хранишь ее?

– Храню что? – раздраженно спрашивает он.

– Эту лошадку. Я сделал ее для тебя больше ста пятидесяти лет назад и подарил в тот день, когда Далила отослала тебя. Если мы всего-навсего два человека, в чьих жилах течет одна кровь, если семья ничего не значит, то почему же ты до сих пор хранишь ее?

– Ты сделал ее? – шепчет он.

– Да. У меня даже остался шрам, который доказывает, что я вырезал ее. – Это маленький изогнутый шрам на указательном пальце левой руки. – Иначе откуда она, по-твоему, могла взяться?

– Не знаю. Она просто была у меня всегда… – Он осекается, когда до него доходит, что он говорит.

– Когда тебя увозили, ты плакал. Единственное, что заставило тебя перестать плакать, была эта чертова лошадка. Гром…

– Гром.

Мы произносим это имя одновременно.

– Прости меня, – говорю я. – Я никогда не хотел причинять тебе боль. Никогда не хотел, чтобы происходило все это…

– Знаю. – Он опускает взгляд и переминается с ноги на ногу. – А ты прости меня за то, что я… убил тебя. Это было неправильно.

Какое-то время мы стоим неподвижно, и между нами висят эти слова. А затем мы оба хохочем. Потому что извиняться за такое – это какое-то безумие.

– Интересно, фирма «Холлмарк кардз» делает открытки с такими надписями? – спрашиваю я, когда мы заканчиваем смеяться. Но даже просто представив себе это, мы опять разражаемся хохотом и долго стоим среди леса, не в силах остановиться.

Мы перестаем хохотать, только когда на телефоне Джексона срабатывает напоминание.

– Мне надо идти, – говорит он. – Через полчаса я встречаюсь с Грейс, чтобы помочь ей с магической историей.

Час назад эти слова задели бы меня. Черт побери, они задели бы меня и пятнадцать минут назад. Не знаю. Сейчас они звучат… если не правильно, то по крайней мере нормально.

Возможно, между нами не все гладко. Возможно, между нами никогда не будет все хорошо. Но ситуация все-таки стала лучше, и, может быть, пока что этого довольно

Возможно, это начало.

От этой мысли я невольно улыбаюсь даже до того, как Джексон щурится и говорит:

– Ну, как, пробежимся обратно наперегонки?

И, когда мы переносимся вверх по склону Динейли, я не могу не думать, что иногда случается везение. Иногда семья, в которой ты родился, и семья, которую ты создаешь, совпадают. И это главное.

Благодарности

Для написания книги с таким количеством частей нужна работа множества людей, так что мне надо начать с благодарностей двум женщинам, благодаря которым это произошло: Лиз Пеллетьер и Эмили Сильван Кинг.

Лиз, я знаю, что работа над этой книгой была самой трудной, но я наслаждалась (почти) каждой секундой этого процесса. Спасибо тебе за то, что ты заставляла меня делать то, что, как мне казалось, выходит за пределы моих возможностей как писателя, за то, что ты вытаскивала меня из зоны комфорта и в итоге помогла мне создать книгу, которой я буду гордиться до конца моих дней. Ты поистине блестящий редактор и еще более невероятная подруга и человек. Я с нетерпением ожидаю нашего следующего приключения.

Эмили, получив такого литературного агента, как ты, я выиграла джекпот. Я говорю это искренне. Мы с тобой создали шестьдесят шесть книг, и я очень благодарна за то, что ты рядом. Твои поддержка, дружба и наслаждение этой серией помогли мне держаться, когда я теряла уверенность в том, что у меня что-то получится. Спасибо тебе за все, что ты делаешь для меня. Мне так повезло, что ты захотела работать со мной много-много лет назад.

Стейси Кэнтор Абрамс, мне так приятно работать с тобой над этой самой клевой серией романов для юношества. Много лет назад именно ты дала мне первый шанс в написании романов для подростков, и то, что мы до сих пор работаем вместе, служит для меня источником радости как в моей карьере, так и в моей жизни. Спасибо тебе за все то, чему ты научила меня за эти годы, и за весь твой энтузиазм и ночную помощь в создании серии Crave. Мне так повезло, что ты есть в моей жизни.

Джессика Тернер, большое спасибо тебе за то, что творилось волшебство. Ты самый потрясающий помощник издателя, с которым мне когда-либо доводилось работать. Я очень признательна тебе за все, что ты сделала для этой серии. Я счастлива, что ты на моей стороне.

Я благодарю от всей души всех в Entangled, кто способствовал успеху серии «Жажда». Спасибо, спасибо, спасибо. Спасибо Бри Арчер за создание ВСЕХ прекрасных обложек и за то, что ты всегда так помогаешь, когда мне нужна помощь. Спасибо тебе, Мередит Джонсон, за всю твою помощь в работе над этой книгой и за то, что ты разговаривала со мной, когда я раскисала. Вы самые лучшие! Спасибо фантастической команде корректоров в составе Джуди, Джессики и Греты, спасибо вам за то, что мои слова засияли! Спасибо Тони Керр за заботу о моем детище. Книга выглядит потрясающе!!!! Спасибо тебе, Кертис Швелак, за чудеса, которые твоими усилиями творятся в производстве, за твои любезность и юмор и за то, что ты миришься с моими опозданиями, – ты настоящий дар небес! Спасибо тебе, Кэти Клэпседл, за то, что ты миришься со всеми вопросами, которые я задаю, осваивая этот дивный новый мир. Спасибо тебе, Рики Кливленд, за то, что ты всегда такая замечательная. Спасибо тебе, Хезер Риччо, за твое внимание к деталям и твою помощь в координировании тысяч вещей, которые происходят в продажах.

Спасибо, Иден Ким, за то, что ты лучшая читательница, какую только может пожелать писатель. И за то, что ты всегда миришься с тем, что твоя мать и я к тебе пристаем.

Спасибо Ин Ку, Эвери и Фиби Ким за то, что вы одалживаете мне вашу жену и мать по ночам, ранним утрам и для всех разговоров во время завтраков, обедов и ужинов, благодаря которым и стало возможным появление этой книги.

Спасибо тебе, Эмили МакКей, за твои многолетние дружбу и поддержку и за чувство безопасности, которое ты всегда мне даришь. Я так тебя люблю.

Спасибо тебе, Меган Бити, за твои помощь и энтузиазм во время работы над этой книгой. Большое спасибо за все!!!

Стефани Маркес, ты лучшее, что когда-либо случалось со мной. Большое спасибо за радость, любовь, доброту, поддержку и помощь, которые ты даришь мне каждый день. И главное, спасибо за то, что ты нашла меня.

Спасибо вам, трое моих сыновей, которых я люблю всем сердцем и всей душой. Спасибо за то, что вы понимали меня, когда мне приходилось закрываться по вечерам в моей комнате и работать вместо того, чтобы общаться с вами, за то, что вы вносили свой вклад, когда я нуждалась в вас больше всего, за то, что вы были рядом на протяжении всех трудных лет, и за то, что вы самые лучшие дети, которых только можно пожелать.

И, наконец, спасибо вам, фанаты Джексона, Грейс, Хадсона и всех остальных. Спасибо, спасибо, спасибо за ваши неизменные поддержку и энтузиазм по отношению к серии «Жажда». Я не могу выразить вам, как много ваши письма, личные сообщения и посты значат для меня. Я так благодарна вам за то, что вы нашли для нас место в ваших сердцах и решили отправиться в это путешествие вместе со мной. Я надеюсь, что вы получите такое же удовольствие от «Желания», какое получила и я, когда писала эту книгу. Я люблю и благодарю каждого из вас. xoxoxoxo

Об авторе

Автор бестселлеров из списков «Нью-Йорк таймс» и «Ю-Эс-Эй Тудей», Трейси Вульф любит вампиров, драконов и всякую чертовщину. В прошлом преподаватель английского языка и литературы, теперь она посвящает все свое время написанию мистических романтических историй с непростыми героями и крутыми героинями. Все свои шестьдесят с лишним романов она написала в своем доме в Остине, штат Техас, в котором она живет вместе со своей семьей.

tracywolffbooks.com

Примечания

1

Герои комиксов (здесь и далее примечания переводчика).

2

Похоронить друга (англ).

3

Имеется в виду Рут Бейдер Гинзбург (1933–2020) – американский юрист, судья Верховного суда США в 1993–2020 гг., первая еврейка и вторая женщина в составе Верховного суда, известная своими либеральными взглядами.

4

0 градусов по Фаренгейту = ок. – 17,8 градуса по Цельсию.

5

Такова жизнь (фр.)

6

Американская детская игра, в которой каждому игроку завязывают глаза, кружат его, пока он не теряет ориентацию, после чего он должен прицепить «хвост» к изображению бесхвостого ослика на стене. Выигрывает тот, кто прицепит «хвост» ближе всего к тому месту, где у ослика должен быть хвост.

7

Моя дорогая (фр.).

8

Ок. 1,93 м.

9

По-английски эти имена пишутся похоже: Charles и Charon.

Content

Трейси Вульф
Желание

Примечание автора

Глава 0. Жизнь после смерти

Глава 1. Кто твоя пара?

Глава 2. Мои несчастные узы

Глава 3. Сохраняйте спокойствие и крылго

Глава 4. Эта чертова кровавая среда

Глава 5. Тупик

Глава 6. Повесть о двух вегах

Глава 7. Кажется, я не поняла этой шутки

Глава 8. Призракам не нужны грузовые такси, как и моему багажу

Глава 9. Я и те-кого-нельзя-называть

Глава 10. Опыт новых уз

Глава 11. Плохие парни – это самые лучшие парни

Глава 12. Вечные метания чистого разума

Глава 13. Асоциальный инфлюенсер

Глава 14. Разговор с камнем

Глава 15. Маленькое соревнование между узами

Глава 16. Ты можешь убежать, но не можешь спрятаться

Глава 17. Противоречивые сигналы

Глава 18. Среди равных

Глава 19. Печаль любит одиночество

Глава 20. Ты остался в дураках

Глава 21. Мне тошно от того, что ты сделал с этим местом

Глава 22. Жажда странствий

Глава 23. Живи и дай полетать

Глава 24. Красавица и все чудовища

Глава 25. Следуй по дороге, пропитанной кровью

Глава 26. Почему у тебя не третья положительная?

Глава 27. Нас связала ложь

Глава 28. Сегодняшний прогноз: глубокая заморозка

Глава 29. Не бабушка, а гроссмейстер

Глава 30. Кому нужно правдоподобие, если есть возможность все отрицать?

Глава 31. Мне нужно отлучиться

Глава 32. Разговорами сыт не будешь

Глава 33. Нетфликс и напряжение

Глава 34. А ты думала, что у тебя психологические проблемы из-за отношений с отцом

Глава 35. Великанофобия

Глава 36. Как монстр на огонь

Глава 37. Это точно чары

Глава 38. Данные обещания, нарушенные обещания

Глава 39. Не все коту масленица

Глава 40. Дерись или убегай

Глава 41. C’est la vamp

Глава 42. Если ты живешь в башне, это еще не значит, что ты принц

Глава 43. Моя Грейс

Глава 44. Даже если сломано, не чини

Глава 45. Узы разлук

Глава 46. Не только у кошки девять жизней

Глава 47. С такими врагами друзья не нужны

Глава 48. Честность – это самая неудобная политика

Глава 49. Слишком большой кусок

Глава 50. Магия земли

Глава 51. На голову выше остальных

Глава 52. Прадерево

Глава 53. Яркие огни, большой город

Глава 54. Тук-тук, кто там?

Глава 55. Закален в огне

Глава 56. Немного огромный краш

Глава 57. Когда я говорила про кольцо, это было фигурально

Глава 58. Торопятся только дураки и вампиры

Глава 59. Оставьте меня

Глава 60. Участь, которая хуже смерти

Глава 61. Этим кольцом

Глава 62. Стража

Глава 63. Я за тебя корнями

Глава 64. Прицепи дракону хвост

Глава 65. Меньше слов, больше дела

Глава 66. Бриллианты, возможно, в самом деле лучшие друзья девушек

Глава 67. Зачем брать кусок, если можно съесть весь пирог

Глава 68. Приглашение

Глава 69. Впадение в немилость

Глава 70. Преимущество порта приписки

Глава 71. Двор драконов

Глава 72. Арест

Глава 73. Я не куплюсь на этот вызов

Глава 74. На самом деле прошлое – это пролог

Глава 75. Ты тоже

Глава 76. На взводе

Глава 77. Ведьма пуще неволи

Глава 78. Подземелья и драконы: Грейс вне себя

Глава 79. Блюз бального платья

Глава 80. «Армани» – и я твоя

Глава 81. Оказывается, у купидона есть не только стрелы

Глава 82. Он и она – одна сатана

Глава 83. Копить или не копить

Глава 84. Тише едешь – дальше будешь, но иногда быстрее все-таки лучше

Глава 85. Об укусах и узах

Глава 86. Поцелуй и лекция

Глава 87. Слишком много чувств

Глава 88. Та же звездная пыль

Глава 89. Большое яблоко наносит ответный удар

Глава 90. Выше только небо

Глава 91. Над Бродвеем

Глава 92. В воздухе

Глава 93. Экзистенциальные кризисы не оправдывают ожиданий

Глава 94. Не сахар, а сахарин

Глава 95. Любовь, ненависть и Грейс

Глава 96. Гимнастические бревна не только для гимнастов

Глава 97. Враг моего врага все так же чертовски мутен

Глава 98. Надежда цветет вечно

Глава 99. Кровь – это водица

Глава 100. Шалтай-Болтай отдыхает

Глава 101. Склей мое сердце

Глава 102. Пристрастие к ярко-розовому цвету все-таки передается по наследству

Глава 103. С огромной помощью моих друзей

Глава 104. Взять их

Глава 105. С кем поведешься, от того и наберешься

Глава 106. Под рукой никогда не оказывается рубиновых башмачков, когда они бывают нужны

Глава 107. Неодиночное заключение

Глава 108. В камере с ведьмаком

Глава 109. Как-то раз заходят в камеру соблазнитель, плохиш и пропащая душа…

Глава 110. В Новом Орлеане

Глава 111. Мне никогда не хотелось быть твоим спасителем… Но кто-то должен им стать

Глава 112. Ведьмаки говорят все как есть

Глава 113. Давай, детка, надень на меня наручники еще разок

Глава 114. Как тюремная камера стала комнатой, в которой все происходит

Глава 115. Как можно предсказать будущее, если будущего нет?

Глава 116. Цена страха

Глава 117. В аду нет фурии яростнее, чем женщина, которую презрели

Глава 118. Долгое время без милости

Глава 119. Энергия большой дубинки

Глава 120. Шлепок по попе

Глава 121. Если еда дерется с тобой, то это борьба за еду

Глава 122. Какого Гексагона?

Глава 123. Гексагонь!

Глава 124. Можно ли по-прежнему называть это русской рулеткой, если револьвер полностью заряжен?

Глава 125. Я дохожу до ручки

Глава 126. Я люблю тебя до смерти (хочу я того или нет)

Глава 127. Если ты не можешь терпеть жар, постарайся не попасть в ад

Глава 128. Теперь ты убиваешь меня, а теперь – нет

Глава 129. Иногда жизнь прекрасна, а иногда ужасна

Глава 130. Тролль-предсказатель

Глава 131. Бюро находок и связей

Глава 132. Разбиваются не только цепи

Глава 133. Играют все

Глава 134. Тату-студия

Глава 135. Оглушенные

Глава 136. Что-то новенькое по части великаньего гнева

Глава 137. Перевозчик на реке Стикс?

Глава 138. Обреченные

Глава 139. Когда тебе нужна праща, ее никогда не оказывается под рукой

Глава 140. Чем они крупнее, тем громче я реву

Глава 141. Грейс раскисает

Глава 142. Есть еще порох в пороховницах

Глава 143. Мой лучший удар

Глава 144. В одно ухо влетело, из другого вылетело

Глава 145. Никогда не играй против казино

Глава 146. Игра в прятки и тайники

Глава 147. Все клево светится

Глава 148. Он творит волшебство

Глава 149. Хрупкие и милые

Глава 150. У меня есть друзья даже в жутких местах

Глава 151. Не всякий остров – это остров фантазий

Глава 152. Армагеддон

Глава 153. Дар и ответственность для Грейс

Глава 154. Пока смерть не разлучит нас

Глава 155. Я никогда не обещал тебе, что это будет навсегда

Глава 156. Что-то новенькое по части битв

Глава 157. Все осколки

Глава 158. Драконье сердце

Глава 159. На честном слове и на одном крыле

Глава 160. Оковы спадают

Глава 161. Увенчай свою печаль

Глава 0. Хадсон

Кровь и правда не водица

Кровные братья

Благодарности

Об авторе

Примечания