Алекс Д, Лана Мейер

Мактуб. Ядовитый любовник

Пролог

«Людям свойственно находить порок, разврат и несовершенства даже в святыне. Искусство остро подчеркивает то, кем мы являемся на самом деле, как зеркало отражая содержимое наших душ. Прекрасное и отвратительное имеет очень тонкую грань, запечатлеть которую дано не каждому, единицам, избранным. Именно потому, как мы смотрим и понимаем те или иные произведения, стихи, картины, музыку можно судить о нас самих. Творец открывает нам душу, но если мы пусты, то не видим в ней ничего, кроме грязи. Наши мысли и восприятие – это отражение той мерзости, что каждый носит внутри, и чем они чернее и отвратительнее, тем я ближе к вам.»

«Ядовитый убийца»

США. Нью-Йорк

Никогда прежде не занималась сексом в машине.

И никогда не делала этого в присутствии второго мужчины. Хотя уверена в том, что молчаливый водитель так ни разу и не обернется на заднее сиденье огромного Кадиллака, салон которого буквально создан для спонтанного и горячего соития с моим мужчиной. Мысль о том, что безликий посторонний будет слышать каждый стон, предназначенный для моего habibi (от арабск. – любимый) несказанно заводит, сжимая горячую спираль, зарождающуюся внизу живота.

Он рядом, я слышу его тяжелое дыхание, оставляющее поцелуи незримого огня на моей коже.

Ощущаю себя грязной, раскрепощенной, открытой, одержимой и безумно влюбленной одновременно, когда наблюдаю за вспышками нежности в глубоких синих глазах неземного цвета, постепенно преобразующимися в неистовое пламя похоти, выдающее его жажду обладания. Порой мне кажется, что habibi наделен невероятной способностью метать искры и молнии из своих сумеречных глаз, и опалять ими душу, заставляя заводиться от одного лишь взгляда и присутствия этого мужчины, обладающего сокрушительно сильной энергией, пропитанной ощущением власти и опасности.

Никогда не хотела никого настолько сильно – чтобы до дрожи не только в коленях, но и во всем теле. Желание накрывает лавиной до кончиков пальцев. Дрожащими руками я расстегиваю пуговицы на его черной рубашке. В полумраке, наощупь раздвигаю сатиновую ткань, постепенно открывая своему взору его резко вздымающуюся широкую грудь. Трудно отвести взгляд от столь совершенного мужского тела. Издаю тихий стон, изучая взглядом бронзового цвета кожу, линию ключиц, лаская ее кончиками пальцев. Раскрытыми ладонями прикасаюсь к груди, опускаясь к очерченным кубикам пресса, с ухмылкой наблюдая за тем, как они напрягаются от моих манипуляций… Он выглядит, как сам грех, и мне всегда не терпится попробовать его на вкус. Так сильно, что низ живота скручивает огненной волной низменного и первобытного желания, незнакомого мне до встречи с ним.

До него в моей жизни было много «никогда не» и именно с ним, с моим обольстителем, я многое попробовала впервые за какие-то считанные две недели. Словно змей искуситель, habibi взял меня за руку и отвел в сад запретной страсти и порока, проведя по краю над пропастью, наполненной самыми сладкими грехами.

И с ним я готова нырять туда снова и снова.

То, что происходит со мной, когда мы вместе – невероятное безумие, затуманивающее разум, заставляющее существовать в реальности, переполненной удовольствием и чувственным искушением.

Наверное, его секрет в том, что он может быть нежным, заботливым, трогательным мужчиной, носящим меня на руках и купающим в дорогих подарках и десятках брильянтов, блеск которых меркнет, когда я смотрю в его глаза. Он может быть другим, почти незнакомым – несущим в себе разрушительную, агрессивную, первородную мужскую энергетику; ядом проникающую под кожу, наполняющую вены испепеляющим жаром.

Не успеваю думать и трезво мыслить и всегда быстро оказываюсь в его власти, несмотря на то, что каждый раз говорю себе, что мы вместе всего ничего и мне не стоит так быстро растворяться и влюбляться в него… Моя мама говорила, что влюбить в себя с первого взгляда может только лишь Дьявол. Она ошиблась. Мой habibi не причинит мне боли, и вся его внутренняя тьма никогда не будет обращена в мою сторону с целью по-настоящему навредить мне.

Еще месяц назад я не знала, что такое истинное удовольствие, и после пары неудачных попыток познать искусство любви и секса, приняла решение вступить в близость только после свадьбы… но все изменилось, когда в мою жизнь ворвался мужчина с синими глазами. Я же сразу ощутила его – притяжение, которому невозможно противостоять. Не могу устоять и сейчас, кожей ощущая его близость в полумраке машины, вдыхая запах парфюма с терпкими мускусными нотами, и дорогой кожи, исходящий от широкого дивана… и почему-то легкий аромат краски, приглушенный никотином.

Прогибаюсь в его плотно сжатых руках на моей талии в такт плавной музыке без слов, наполняющей пространство автомобильного салона, и ощущаю, как он по очереди сжимает грудь в сильных ладонях, и с низким рыком, сминает нежную кожу, освобождая от ткани платья, спуская его бретельки так, чтобы ткань до боли приятно врезалась в затвердевшие соски. Накручивает на указательный палец брильянтовое ожерелье, которое подарил мне сам, игриво обхватывая его, словно мой ошейник. Но я всецело доверяю habibi. В ответ неотрывно смотрю в его глаза, обвожу кончиками пальцев напряженную линию его челюсти. Плавно двигаясь по изгибам моего тела, его руки опускаются на мои бедра, и, впиваясь пальцами в ягодицы, habibi насаживает меня на каменную эрекцию, но я чувствую его пульсацию лишь через ткань брюк и своих трусиков. Тихий стон срывается с моих губ, пока я инстинктивно двигаюсь против внушительной выпуклости, ощущая, как между ног становится слишком горячо и влажно. Мучительно сладкий кайф наполняет меня изнутри, и я думаю лишь о том, как хочу ощущать его кожа к коже.

– Не стесняйся, кричи громче, моя shaeir, (арабск. Муза) – чувственным и низким шепотом приказывает habibi, и его слова отдаются требовательной пульсацией в моем изнывающем от желания лоне. – Хочешь мой член, крошка? Тогда отсоси мне, – я нервно хихикаю, заводясь от его грязных слов, сказанных нежным, но не терпящим возражений тоном.

Мы очень долго можем быть строптивыми недотрогами, но, когда встречаем мужчину, способного заткнуть нас парой слов и движений, теряем способность к сопротивлению, открывая для себя дорогу преклонения и покорности. Судя по низкому хрипу, доносящемуся с водительского кресла, его приказ слышу не только я. Словно читая мои мысли, habibi уточняет просьбу:

– Отсоси мне так, чтобы этот ублюдок завидовал, – непоколебимо требует он, имея в виду молчаливого водителя.

Меня не нужно долго уговаривать. Я влюблена в него и хочу каждый сантиметр его восхитительного тела. Опускаюсь на пол, широко расставляя ноги и упираясь коленями в диван заднего сиденья, одновременно до конца распахиваю полы черной рубашки. Перевожу взгляд с его глаз на очерченные кубики пресса, вновь лаская их кончиками пальцев. Снова поднимаю глаза, и, облизывая губы, расстегиваю молнию его брюк.

На моем мужчине нет даже боксеров.

Затаив дыхание, я сжимаю его член у основания, разглядывая твердую эрекцию, которая вскоре окажется глубоко внутри меня. Еще три недели назад я была не способна на подобное, но сейчас я, не раздумывая наклоняюсь ближе к пульсирующему в ладони органу и с упоением скольжу языком по его открытой головке и затыкаю собственный стон, принимая его в рот так глубоко, насколько могу, ощущая на языке его вкус. Мои пальцы оглаживают крепкий пресс и бедра мужчины, пока я с наслаждением начинаю сосать то, что принадлежит только мне. И сейчас, я как никогда ощущаю свою маленькую власть и контроль над его эмоциями и ощущениями. Сейчас, я – единственный источник его удовольствия в этом мире.

– Ты моя Богиня, девочка. Моя shaeir, – с благоговением шипит он, и уже куда грубее и ниже добавляет: – Возьми еще глубже. Ты же можешь, детка, – habibi сгребает в охапку волосы на моем затылке, и резко выгибаясь бедрами навстречу моим губам, проникает глубже, упираясь в горло. Это заводит и пугает одновременно, мое сердце пропускает удар от страха и дикого, прошибающего до седьмого пота возбуждения. Мысленно успокаиваю себя тем, что я рядом с любимым, и он не посмеет задушить меня и сделать то, что я не приемлю. И словно читая мои мысли, он ослабляет хватку, позволяя мне вновь все взять в свои руки, точнее в рот и обласкать языком и губами. Меня заводит контраст ласки и грубости во всех его действиях. Ощущения будто я бегу по раскаленной пустыне, гонимая ледяными иглами снега. Контраст, искушение, соблазн… я сама себе завидую. Кто бы мог подумать, что наши отношения перерастут в смертоносную страсть. Восхитительную, необыкновенную, запредельную. О такой мечтают, но никогда не произносят вслух. О такой не рассказывают подружкам. Я не знаю, как и что он со мной сделал, как подобрал ключ к моему ледяному сердцу.

Невольно я задаюсь вопросом: ощущала ли я себя живой до него?

Все эти годы я жила с чувством, что умерла еще тогда, в том гадком притоне, который поставил крест на моей женственности и закрыл сердце на глухие стальные засовы. Но он волшебным образом исцелил мои кровоточащие годами раны, наложив на мою душу прочные швы, и заставил поверить в то, что я особенная. Я не такая, как они обо мне говорили четырнадцать лет назад.

Я не такая как все, ведь он меня выбрал.

Прекращаю небольшую мыслительную медитацию, возвращаясь в сладкий момент «здесь и сейчас». Судя по низким звериным рыкам и вздувшимся венам на члене моего мужчины, я фактически довела его до грани безумия. В последний раз вбираю его плоть до основания и выпускаю изо рта с возбуждающим хлопающим звуком, продолжая поглаживать и сжимать его налитый желанием ствол в ладони, пока habibi почти заботливо вытирает мои губы перчаткой.

– Тебе понравилось, habibi? – нежно и мягко мурлыкаю я, читая ответ в его взгляде и порочной ухмылке, изгибающей контур очерченных губ. Молчаливый таксист с шумом втягивает воздух сквозь зубы, и мой мужчина удовлетворенно кивает. Я выполнила его просьбу на «отлично».

– О да, он мне завидует, shaier, – презрительный глухой смешок контрастирует с его восхищенным и довольным взглядом, мышцы пресса сжимаются под воздействием моего одурманенного взора. – Но сейчас мне нужно трахнуть тебя, – habibi обхватывает мой подбородок и поглаживает меня костяшками пальцев, словно ручную кошку. Я готова прильнуть к его колену лбом и бесконечно ластиться к своему распутному Богу. – Ко мне иди, – вновь приказывает он, рывком поднимая меня к себе. Еще более резким движением мужчина прижимает меня к себе, и я охотно опускаюсь на его бедра, потираясь затвердевшими сосками о его грудные мышцы, едва ли не кончив от ощущения близости наших влажных тел. Новый стон срывается с моих губ, и, поймав мой полуоткрытый рот, он врывается языком внутрь, параллельно терзая мою грудь ладонью, другой сдвигает намокшие стринги в сторону, размазывая соки по самым интимным местам моего тела. Каждая его ласка, грубое слово, движение – любое действие отдается пульсацией внизу живота и между бедер, я ощущаю, как мое нестерпимое желание нарастает с каждой секундой, заставляя меня царапать его бицепсы и плечевые мышцы.

Глаза в глаза, наши дыхания сплетаются в диком танце… ничто не предвещает того, что навсегда изменит ход моей жизни.

Его член скользит между ягодиц, судорожная дрожь проходит по телу, когда он ударяет головкой около входа. Дразнит вновь и вновь, заставляя меня извиваться в его объятиях и с еще большим рвением тереться о его плоть, даруя нам обоим острое наслаждение.

– Какая послушная, готовая девочка, – удовлетворительно ухмыляется мужчина, проникая внутрь на пару сантиметров, вызывая новую волну приятных спазмов по всему телу. – Со мной ты стала такой плохой, shaier. Такой грязной. Ты заслуживаешь самого прекрасного наказания, милая…

– Трахни меня, habibi. Пожалуйста, – умоляю я, извиваясь в его руках, настойчиво вращая бедрами. Черт, давай же… я заслужила «награду», но никак не «наказание»…

– Твои пороки и красота заставят миллионы людей содрогаться от восхищения и страха. Этот прогнивший мир увидит тебя особенной и никогда не сможет забыть, – не придаю и малейшего значения его странным словам. Он часто говорит непонятные мне фразы. Я не способна сейчас ясно мыслить.

Наши взгляды встречаются в тот момент, когда мужчина медленно проникает в меня, насаживая и растягивая, позволяя ощутить каждый сантиметр налитой желанием длины. Замирает внутри лишь на мгновение, пальцами больно сжимая мои скулы, гипнотизирует взглядом повелителя, заставляя безвозвратно тонуть в омуте любимых глаз. И уже через секунду от нашей нежности и неторопливости не остается и следа – мне необходимо кончить от его члена, и уже не попадая в такт медленной музыке, я двигаюсь на его бедрах, ощущая дикий горячий взгляд на своей вздрагивающей груди и шее, покрытой бусинками пота. Да, быстрее. Хочется стонать и дышать глубже, беспорядочно кусая свои губы… его губы.

– Ахх, да, – вскрикиваю, ощущая, что он подходит к грани. Шипит сквозь сжатые зубы, его пальцы грубее сжимают волосы, талию, и бедра, все вместе, жадно, неудержимо, по очереди. В моей крови взрывается ударная доза противоречивых эмоций: запретная чувственность, сокрушительная страсть, ниспадающая на меня водопадами мощнейшего оргазма. Прикрывая глаза от наслаждения, смакуя каждую волну сладкой дрожи по телу, ощущающуюся так еще ярче… Под веками вспыхивают звезды, пока я сжимаю в тиски его мощный член, ощущая, что он тоже близко. Открываю глаза, чтобы посмотреть на любимого в момент оргазма.

Вздрагиваю от того, что мое сердце делает резкий скачок в груди, а не от удовольствия. Болезненно сжимается. Нега, разливающаяся по телу, вмиг растворяется, превращаясь в пыль.

«Может, мама была права?» – невольно пробегает мысль, когда в его нездоровом, плутоватом взгляде вспыхивают искры первородного зла. Покусанные мной губы трогает безумная, торжествующая улыбка, желваки бугрятся под линией выразительных скул.

Что происходит?

Никогда прежде его белки не наливались кровью в момент приближения к оргазму. И пока habibi, сжав челюсть в хищном оскале, продолжает насаживать меня на свой член, я не узнаю его, ощущая нехорошее предчувствие. Так я чувствовала себя накануне страшных взрывов, разделивших мою жизнь на две. Дурман в голове рассеивается, как только я понимаю, что habibi не просто сжимает мою шею брильянтовым ожерельем, как часто делает это в преддверии оргазма, а делает это намеренно – причиняя мне боль, перекрывая кислород, заставляя захлебываться приступами удушья и кашля, сходить с ума от охватившей нутро паники.

– Мне больно, – сипло пытаюсь вразумить его я, но он никак не реагирует на мои слова. Точнее адекватно не реагирует. По-настоящему жутко становится тогда, когда я понимаю, что мои челюсти, виски и лоб сковывает платиновая маска, которую он надевает на меня так быстро и ловко, будто проделывал это сотни раз. Что еще за хрень? Если это эротическая игра, почему habibi не предупредил меня? Маска больно сдавливает голову, превращая мысль в комок оголенных нервов. Я хочу поднять руку и ударить его, чтобы безумец, одержимый то ли страстью, то ли внутренним бесом, прежде не являвшимся мне, очнулся и престал меня душить. В момент, когда моя ладонь вздымается в воздух, что-то тонкое, обжигающее, наделенное дыханием смерти, врезается в мою изнывающую болью шею. Острая игла насквозь пронзает вену. Боль выгибает дугой, я надрывно кричу, будто подбитая в небе птица. Кричу в последний раз в своей жизни.

Тело стремительно немеет, но я успеваю повернуть голову, и вижу зажатый в сильном кулаке шприц. Вновь смотрю на habibi и не узнаю в нем мужчину, которым была поглощена все это время. На меня действительно смотрит Дьявол, полный безумия и одержимости забрать меня в свою преисподнюю.

Что происходит? Что он наделал? Может это игра? Может это такая шутка…?

Хватаюсь за эти мысли, как за спасательный круг, но ничто не может спасти от цунами, несущего за собой лишь обреченность, холод, смерть, остановку дыхания и смерть. Я узнаю ее… она уже была так близко. Много лет назад она дышала мне в затылок.

Я хочу задать ему все эти вопросы, хочу истошно закричать в его дьявольски красивое лицо, чтобы понять, что это за новая игра, и почему он не предупредил меня о правилах. Почему не дал мне шанса выиграть?

Но судя по торжествующему взгляду хабиби, это не игра. А если и она, то она окончена. Для меня.

Поверхность кожи обдает жаром, в то время как каждая вена внутри покрывается инеем; мышцы, еще недавно пронзенные удовольствием, немеют.

Я слишком поздно понимаю, что происходит. Парализующий яд наполняет каждую клетку тела, ощущаю, как кровь застывает, ноги и руки тяжелеют, а каждый вдох дается все труднее и труднее.

Я не могу двигаться.

Я едва дышу.

Что? Что ты со мной сделал, любимый? – Последний, отчаянный вопль внутри. Из глубины души, неспособный вырваться из губ. Никогда больше.

Но это еще не конец его представления. Ответы на мои немые вопросы читаются в его торжествующем взгляде, пока он кончает в мое почти омертвевшее тело. Я этого не чувствую, лишь вижу эмоции, отраженные на его лице, искажающие его черты маской наслаждения. Не такого, как прежде – нездорового, безумного. Эмоции маньяка, наслаждающегося неминуемой гибелью попавшей в хитросплетенные сети жертвы.

Я медленно умираю от удушья. Чувство обреченности накрывает снова и снова, ощущаю себя утопленницей, неумолимо погружающейся в глубины океана. Но уже не его синих глаз.

Я думала, что с ним, я только начала жить по-настоящему…

– Мактуб, – произносит мужчина, которому я вложила сердце в ладони и позволила отравить смертельным ядом. Чувственные губы изгибаются в порочной усмешке, он придирчиво разглядывает мое закованное в маску лицо, и с толикой радости и удовольствия выплевывает: – Мое порочное совершенство, созданное искушать и соблазнять. Смерть искупит грехи, а я сохраню твою красоту нетленной.

Кончики его пальцев приближаются к краям маски, но я не чувствую касания, и не чувствую, как он скидывает меня на пол салона Кадиллака, но мне не больно.

Плохо, что не больно. Это значит, что…

Я умираю.

И холодное триумфальное выражение в его равнодушном взгляде, говорит мне о том, что так и есть. Я еще мыслю, но уже не могу дышать, не чувствую собственного тела.

Это конец.

Макту́б مكتوب‎.

Так предначертано.

Глава 1

«Двое в пустыне пытаются отыскать не только друг друга, но и оазис, где они могут быть вместе».

Джон Фаулз «Коллекционер».

14 лет назад.

Кемар[1], поселение Аззам.

Мелодичный азан муэдзина разносился из галереи высокого минарета над Аззамом. Полуденное знойное солнце стояло в зените, золотые лучи отражались в изогнутом полумесяце, венчающем купол мечети и рассыпались сияющими бликами по белокаменным стенам. На удивление мощным и красивым голосом слепой юноша Абдула, стоя лицом к Мекке, нараспев читал молитву, воссхваляя Аллаха и призывая на Джуму[2] собирающихся возле небольшой мечети прихожан. Его лицо было охвачено безмятежным одухотворением и покоем, а незрячие глаза прикрыты в блаженном умиротворении. Мужчины и женщины в праздничных одеждах с чистым и открытым сердцем, оставив все дела и устремив мысли к Всевышнему, спешили совершить пятничный намаз, являющийся главным событием недели в небольшом и бедном поселении.

С босыми ногами и праведными мыслями мужчины устремлялись занять места сразу за имамом Ибрагимом, готовящимся читать пятничную проповедь, в то время, как женщины смиренно занимали самые дальние ряды за деревянной перегородкой, разделяющей молитвенный зал. Дочери усаживались на бардовые толстые ковры рядом с матерями, сыновья с отцами. Никто не кричал, не суетился, не толкался, не предавался пустой болтовне. Даже самые неугомонные маленькие ребятишки робко опускали головы, проникаясь атмосферой благочестия и торжественной святости.

Пронзительный, приятный и ласкающий слух голос слепого муэдзина прозвучал в последний раз с украшенного узорчатой кирпичной кладкой минарета, возвышающего над Аззамом. Почти все жители поселения собрались на Джуму сегодня, за исключением больных, беременных, малолетних детишек и немощных стариков. Не больше ста двадцати человек насчитал зорким взглядом имам, начиная молитву.

Джамаль, тринадцатилетний сын местного реставратора Омара Камаля – набожного, бедного и уважаемого человека, пришел в мечеть в числе первых вместе с отцом. Омар помогал имаму Ибрагиму с мелкими поручениями от чистого сердца и не брал за свою работу никакой платы. Орнаментная вязь, богатые узоры на михрабе[3] и слова из священного Корана были выведены сильной и уверенной рукой истинно верующего мусульманина Омара Камаля. И, если где-то краски выцветали и трескались, то он или Джамаль первыми спешили исправить малейшее несовершенство в мечети. Омар Камаль каждый день возносил молитву Аллаху за то, что сын разделил его талант к творчеству, крепкую веру и стремление вести благочестивую жизнь и молился о его душе больше, чем о своей собственной. И тому были веские причины, о которых не знал ни Джамаль, ни даже самые близкие родственники Омара.

Заняв свое привычное место и окинув взглядом молитвенный зал, юноша увидел, как отец вместе с другими верующими склонил колени. Его мать Сара и две сестры должны были прийти чуть позже. Юноша никогда не молился рядом с отцом, выбирая самый последний ряд. Никто не удивлялся, зная, что Джамаль так поступает, чтобы быть поближе к маленьким сестрам и матери. Сара гордилась, рассказывая подругам, каким защитником растет ее единственный сын.

Но правду знал только Джамаль, испытывая глубокую вину и стыд за то, что его мысли были далеки от благочестия и святости, прививаемых отцом с раннего детства. Вовсе не забота о матери и сестрах держали мальчика в крайнем ряду перед ограждением, за которым молились женщины, а голубые глаза девочки в черной абайе[4] и плотном хиджабе с прорезями, сквозь которые она смотрела на мир и на него… Джамаля Камаля.

Девочка приходила в мечеть с отцом и братьями, которые молились отдельно. Одинокая, скромная, маленькая, редко поднимающая с пола робкий взгляд, но, когда это случалось, Джамаль от волнения забывал слова молитвы и смотрел только на нее, нарушая все запреты, пытаясь не пропустить короткие мгновения, запомнить каждый оттенок небесной лазури, чтобы потом запечатлеть в своих набросках, которые прятал в укромный уголок подальше от глаз родителей. Но сколько бы юноша не рисовал голубоглазую незнакомку, работы получались незаконченными, не отражающими всей той красоты и хрустальности, которые он видел во время краткого пугливого обмена взглядами во время молитвы. Всему виной хиджаб, скрывающий от него оставшуюся часть лица, не менее красивого (он был в этом абсолютно уверен), чем большие миндалевидные небесные глаза с неспокойной рябью, рассыпавшейся серебристыми точками по голубой радужке. Светлые, насыщенные, бездонные, несвойственные аззамским девочкам, они заколдовали, заворожили Джамаля, навевая мысли о прозрачных чистых водах глубоких далеких морей и бушующих океанов, которые он никогда не видел. Про себя Джамаль называл ее Эйнин. Ему казалось, что это имя идеально подходит девочке.

Каждый раз она робко опускала ресницы, встретив его прямой настойчивый взгляд, но, когда он украдкой опять оборачивался, поднимала снова. И, наверное, точно так же стыдилась интереса, который пробуждал в ней черноволосый высокий мальчик с темно-синими выразительными, пронзительными глазами, являющимися редкостью в здешних местах. Но только Джамалю приходила в голову мысль нарисовать глаза Эйнин, чтобы сохранить их лазурный, чистый небесный свет на бумаге и в памяти.

Если бы отец нашел его папку с работами, то прибег бы к самым жестким мерам, может быть, даже к порке розгами. Джамаль выдержал бы любое наказание со смирением, потому что заслужил его. И он и голубоглазая девчонка поддались соблазну в самом неподходящем для греховных мыслей месте, нарушили запрет.

Даже не оборачиваясь Джамаль угадывал, когда Эйнин занимала свое место за перегородкой, и за молитву позволял себе обернуться не больше двух-трех раз, чтобы не навлечь подозрения других женщин. И девочка, осознано или нет, помогала ему (или являлась испытанием для его веры), вставая рядом с матерью и сестрами Джамаля. Именно поэтому Сара Камаль думала, что сын оглядывается, чтобы посмотреть на нее. Вот и сейчас быстро повернув голову, Джамаль утонул в бездонных глазах девочки. Плотно сжал губы, стараясь сдержать зарождающуюся в уголках губ улыбку. С трудом оторвавшись, скользнул вправо в поисках мамы и сестёр, но их места до сих пор оставались пустыми, хотя имам уже заканчивал проповедь. Сара Камаль никогда не опаздывала на пятничную молитву, которую ждали целую неделю, как редкий праздник в Аззаме.

Нехорошее предчувствие шевельнулось внутри, но Джамаль отогнал прочь дурные мысли, прислушался к словам имама Ибрагима, присоединяясь к молитве. Благочестивое песнопение оборвалось внезапно. Первый хлопок раздался прямо перед михрабом. Некоторые молящиеся даже не успели встать с колен, пораженные искорёженными осколками самодельной бомбы. Когда они умирали, их губы все еще шептали слова молитвы.

Следующий взрыв прогремел через несколько секунд с правой стороны, вспыхнули и задымились ковры; по мечети пополз сизый едкий дым, началась паника и крики, надрывно плакали дети, кашляя и задыхаясь. В оба входа мечети ворвались вооруженные мужчины с обернутыми вокруг лица платками, и без разбора начали палить из автоматов по пытающимся выбраться людям. Все происходило стремительно, быстро; взрывы, стрельба, хаос.

Крепкий мужчина, громко крича имена своих близких, толкнул Джамаля и рванул вперед, но тут же упал, остановленный автоматной очередью и больше не шевелился. В панике мужчины и женщины, подхватив на руки детей, бежали к выходу, но там их ждали пули повстанцев. Джамаль скрипнул зубами от отчаянья. Мысль об отце мелькнула в сознании алым всполохом, и он метнулся вперед, в самую гущу кровавой бойни, не думая о собственной жизни. Сделав пару шагов, он споткнулся о тело одного из погибших, которое не рассмотрел в дыму, упал сверху, испачкав лицо и одежду в крови. Открытые мертвые глаза смотрели с изуродованного смертельным ранением лица, и застывший в них навечно ужас передался Джамалю. Стирая рукавом рубахи чужую кровь с щеки, юноша заставил себя подняться и внезапно увидел сжавшуюся у стены Эйнин, голубоглазую девчонку. В шоке и ужасе она смотрела на него обезумевшим отчаянным взглядом, ее голые маленькие ступни были поранены и кровоточили, в пальцах она нервно сжимала четки. Бездонные озера слез взирали на него, но не умоляли о помощи, нет… Они оба в этот момент ничего не осознавали. Звуки выстрелов, яростные крики мятежников, отчаянные мольбы умирающих…

– Пригнись, – Джамаль схватил девочку за руку, дёрнув вниз так, что она неловко приземлилась на четвереньки. Черный дым становился плотнее, укрывая юношу и девочку от безжалостных взглядов убийц. Белая краска на стенах мечети обуглилась и потемнела. Многочасовые труды Джамаля и его отца были уничтожены за несколько минут. Всюду смерть, боль. Крики громче, выстрелы чаще.

– Нам туда. Ползти сможешь? – стиснув зубы от охватившего его гнева, спросил Джамаль, показал в сторону задней стены и, дождавшись кивка Эйнин, пополз первым, постоянно оглядываясь, чтобы убедиться, что девочку не ранили, и она не отстала. Немногие из прихожан знали, что там, под полом, находился лаз, ведущий наружу, прямиком в специальные комнаты для совершения омовений. Имам Ибрагим, Омар Камаль и другие работники мечети знали о подземном ходе, и Джамаль тоже… Если бы он окликнул остальных, то никто бы не спасся. Смертельная давка и поголовный расстрел – вот, каким был бы результат.

– Сюда, – загибая край ковра, Джамаль дернул за медное кольцо, поднимая металлический люк, откуда пахнуло влажной землёй и плесенью.

– Там папа, мои братья… нет, – отрицательно замотав головой, впервые заговорила девочка, упрямое выражение отразилось в голубых глазах.

– Сначала ты, потом они, – Джамаль показыл пальцем на нее, а потом на мечущихся в ужасе людей, скрытых от них плотной пеленой черного тумана. – Я вернусь сюда и помогу, кому успею. Хорошо? – он дал обещание, которое знал, что, возможно, не сможет сдержать. – Ты мне веришь? – Шмыгнув носом, девочка снова кивнула, но не двигалась, не сводя с него глаз.

– Быстрее, давай же, – прикрикнул на нее парень. Совсем рядом в стену вошла пуля, отрекошетив в паре сантиметров от его головы. Длинное неудобное одеяние мешало девочке, сковывало движения, и, потеряв терпение, Джамаль толкнул Эйнин прямо в лаз, и спустился следом, закрыв люк. Оказавшись в кромешной темноте, на земляном полу, девчонка отчаянно и в голос зарыдала. Нащупав ее руку, он крепко сжал ледяные пальцы и помог подняться.

– Я знаю куда идти. Не бойся. Я выведу тебя.

Она тряслась от шока, пока он уверенно вел ее за собой. Ему тоже было страшно. Не меньше, чем хрупкой маленькой Эйнин, но Джамаль не мог плакать, не мог позволить себе быть слабым. В ушах стояли крики детей, которых он не успел и уже не успеет спасти… Впереди замаячила полоска света и Джамаль остановился. Взял оцепеневшую, дрожащую в нервном ознобе Эйнин за плечи и встряхнул, пытаясь привести в чувство.

– Видишь свет? Там выход в комнаты для омовения, а прямо за ними пустыня Махрус. Беги туда и не оглядывайся, – проговорил решительным непреклонным голосом. Она подняла голову и ее глаза, похожие на цветущие оазисы, сверкнули от слез.

– Нет, я дождусь тебя здесь, – надорвано возразила девочка, тряхнув головой. Ее длинные мокрые ресницы слиплись и прогнулись от обилия влаги.

– Военные Кемара спасут тебя. Не жди меня. Беги, – прикрикнул на нее Джамаль, разворачивая и толкая вперед. – Беги. Быстро!.. Нет, постой, – схватил за запястье и резко дернул на себя, что-то тяжелое и прохладное сунул в раскрытую ладонь. – Сохрани. Для меня. Если суждено, я выживу и найду тебя.

Она горько заплакала, глядя в синие глаза спасшего ее юноши. В мечети остались ее отец и два брата. Если она убежит, то никогда их больше не увидит. И его тоже. Они оба это понимали.

– Беги. Времени мало, – надломленным, измученным голосом, проговорил Джамаль. В его глазах мелькнули боль и отчаянье. Белая праздничная рубаха порвалась в нескольких местах, запачкалась копотью и кровью. Красивое, но совсем еще мальчишеское, скуластое лицо исказило яростное выражение. – Беги же, глупая!

– Возьми, они тебя защитят, я сама их сделала, – пролепетала девочка, снимая обёрнутые вокруг запястья четки. Неидеальные и неровные разноцветные бусины, нанизанные на шелковую нить, опустились в его ладонь. Прищурившись, он смотрел в прекрасные глаза Эйнин, осознавая, что возможно, никогда не сможет вернуть ей ее сокровище. – Я буду молиться за тебя.

– Беги, я сказал! – Сунув четки в карман, зарычал он. – Спасайся, – и снова толкнул ее в спину, показывая рукой в сторону слишком яркого для этого страшного черного дня света, а потом развернулся и скрылся в темноте.

– Как тебя зовут? – спохватившись, крикнула она ему вслед, но так и не дождалась ответа.

В одиночку Джамаль добрался до люка гораздо быстрее и через пару минут уже снова был в мечети – в самом пекле преисподней. Гарь, пламя, смрад и зловещая тишина, десятки мертвых обезображенных тел, и прохаживающиеся между ними мятежники с кислородными масками на лице и поднятыми наготове автоматами. Сердце Джамаля окаменело в неверии, когда среди повстанцев он увидел стройную женщину. Во время бойни платок слетел с ее волос, которые рассыпались по бесстыдно облегающему тело чёрному костюму. Один из убийц в маске окликнул ее, показав на шевельнувшегося в проходе мальчика. Джамаль с упавшим сердцем узнал его. Слепой муэдзин Абдула. Сирота, одаренный и добрый мальчик, с удивительным красивым голосом, он не совершил в своей набожной жизни ни одного греха. Подняв руки, он умолял пощадить его. Оглушительный щелчок отбросил мальчишку к стене. Слепота не позволила Абдуле увидеть, что в него стреляла та, что должна рожать детей, а не убивать их. Он умер быстро, и Джамаль надеялся, что его смерть тоже не будет мучительной и долгой.

Закрыв глаза, Джамаль опустился на колени, но не для молитвы или мольбы о спасении. Силы оставили его, угарный газ заполнил легкие, в голове разливалась звенящая пустота.

– Кто тут у нас? – ускользающее сознание юноши уловило насмешливый женский голос. Он успел увидеть склонившееся над ним лицо, не скрытое паранджой. Красивое и жестокое, с правильными выразительными чертами и смуглой совершенной кожей. Несмотря на близость смерти, взгляд художника подмечал, запоминал малейшие детали. Стальные серебристые подведенные глаза, изящные изогнутые брови, ярко-накрашенные губы, длинные густые локоны, змеящиеся до пояса. Если глаза Эйнин напоминали ему цветущие оазисы, влекущие и безмятежные, то глаза этой женщины – разверзнувшуюся бездну ада, ледяные пустые колодцы с ядовитой водой, на дне которых кишат змеи.

Если бы выпал шанс, он бы запечатлел на холсте их обеих. Чистота и мерзость. Но последнюю рисовал бы мертвой, в каждом оттенке и мазке отражая ее истинную сущность. Жизнь и смерть, пепел и дым, уродство и совершенство, грязь и красота, грех и искупление…

* * *

– Я дождусь, – прошептала девочка, разжимая ладонь. Слезы капали на грязные пальцы, омывая перстень, инкрустированный сияющими драгоценными камнями и выбитым замысловатым оттиском змеи в центре. Стиснув кольцо в кулаке, она зажмурила глаза, приказав себе не плакать.

– Я сохраню его, – поклялась она самой себе. Присела на корточки, обхватив вздрагивающие плечи руками, и начала молиться, раскачиваясь из стороны в сторону, но ее веры оказалось недостаточно, чтобы спасти и защитить. И девочка винила себя в этом, потому что позволила греху проникнуть в мысли. Она раньше всех из сестер надела платок, но все равно не избежала соблазна. Отец не раз говорил, что ее лицо создано, чтобы искушать и вводить мужчин в грех и безбожие, и она скрывала его, из-за всех сил стараясь быть такой же смиренной и благочестивой, как младшие сестры.

Встав на ноги, девочка посмотрела в черноту, в которой скрылся спасший ее юноша, подарив и одновременно забрав надежду. Высокий, красивый с чеканными чертами лица и высокими скулами, он много месяцев смотрел на нее опасными, пронзительными глазами, сверкающими на смуглом лице, подобно аметистам. Такой юный, но уже отважный, смелый. Он бросился на помощь не раздумывая, а потом ушел спасать остальных. Говорят, что у принцев Анмара, сыновей короля Махмуда тоже светлые глаза. Может быть это просто слухи, но девочка верила в них, как и многие другие в ее возрасте, предаваясь сказочным фантазиями. Возможно, она никогда больше не увидит своего загадочного спасителя, но в далеком будущем синеглазые мужчины всегда будут привлекать ее женское начало, бередить душу и взывать к покрытым пеплом воспоминаниям.

Каждая новая минута тянулась как вечность, разрывая отчаянно колотящееся сердце в детской груди. Она неотрывно смотрела в темноту, в которую шагнул синеглазый мальчик. Сейчас оттуда вырывались языки пламени, горячий жар опалял кожу.

Все кончено. Они погибли. Все до единого. Сизый едкий туман распространялся все быстрее и быстрее. Легкие сжались, отравленные угарным газом, ноги онемели, и даже боль в пораненных ступнях затихла. Сердце застыло, слезы высохли, надежда угасла, оставив последнюю молитву незаконченной. И только когда стена огня и дыма приблизилась почти вплотную, девочка побежала. Она бежала, не чувствуя, как горит под ногами земля, не отрывая воспалённого взгляда от приближающегося слепящего пятна света. Она бежала навстречу спасению, но еще не подозревала, какой ад ее ждёт впереди…

Глава 2

«Раскрыть людям себя и скрыть художника – вот к чему стремится искусство».

О. Уайльд. «Портрет Дориана Грея».

Наши дни. Нью-Йорк.

Нью-Йорк Таймс: В одном из неблагополучных районов Нью-Йорка был обнаружен труп двадцатипятилетней модели ливанского происхождения.

Полиция занялась расследованием необычного убийства Марьям Зидан, которую без видимых признаков насильственной смерти нашли утром 8 апреля в гетто, в одном из заброшенных домов.

Полицейские не разглашают подробности дела. Однако неофициальные источники сообщают, что вероятной причиной смерти Марьям является отравление неизвестным веществом. В момент обнаружения на обнажённом теле девушки были найдены элитные драгоценности, а на лице металлическая маска. Из возможных причин случившегося называется ее профессиональная деятельность или бытовой конфликт на почве ревности. Религиозный контекст убийства модели с Ближнего Востока полиция в настоящий момент отрицает, отказываясь давать какие-либо комментарии по данному инциденту.

Расследование усиленно ведётся, на месте преступления работают эксперты. Следствие опрашивает всех, кто вступал в контакт с Марьям Зидан накануне ее смерти для выявления круга подозреваемых и возможных причин инцидента.

Нью-Йорк Таймс: Сеть взорвали посмертные снимки отравленной ливанской модели, выложенные неизвестным.

Напомним, что инцидент произошел 8 апреля. В гетто было обнаружено тело двадцатипятилетней Марьям Зидан.

В настоящий момент официальной причиной смерти полиция штата называет отравление. Личность убийцы до сих пор не установлена.

Утром, 11 апреля, в сеть попали взорвавшие общественность снимки Марьям, которые оперативно были удалены полицией из общего доступа. Ужасает тот факт, что фотографии с большой долей вероятности выложены убийцей, который, помимо жестокости, обладает тонким художественным вкусом. Предполагается, что снимки сделаны уже после наступления смерти. Так же вспылили новые детали, ранее не разглашающие прессе – кожа убитой, как видно на снимках, покрыта арабской вязью.

Репортаж NBC:

Вчера, 3 мая, после анонимного звонка, на свалке, на окраине штата, было найдено еще одно тело модели с ближневосточными корнями. Двадцати семилетняя красавица Алия Фарес по предварительной версии следствия была отравлена. Обстоятельства смерти модели схожи с обнаруженной в гетто три недели назад Марьям Зидан, и это привело следствие к выводу, что убийства носят серийный характер. В настоящий момент к расследованию присоединилось ФБР. Дело взято под особый контроль.

Нью-Йорк Таймс: Снимки еще одной убитой отравленной серийным маньяком модели попали в сеть

Нью-Йорк Таймс: Нью-Йорк замер в страхе, что убийства фотомоделей продолжатся. ФБР и полиция не дают никаких комментариев, методично удаляя просачивающиеся в сеть фотографии девушек.

Нью-Йорк Таймс: Жутко-красивая смерть, грязь и бриллианты, обнажённое тело и скрытое маской лицо. Что хочет сказать обществу своими преступлениями «ядовитый любовник»?

Нью-Йорк Таймс: Установлено, что бриллианты, обнаруженные на телах обеих жертв «ядовитого любовника», выпущены ювелирной Анмарской корпорацией «Лакшери Корп». Анонимные источники утверждают, что незадолго до гибели у девушек появился таинственный поклонник. Что это – совпадение?

Рика

– «Он глубоко вдохнул, последний раз пробуя на вкус кислород, соленый воздух и горячий ветер пустыни. Принц знал, что, несмотря на то, что душа его любимой уже покинула тело, которое неистово целовал и крепко прижимал к себе еще несколько часов назад: она рядом. Повсюду. Все, что его окружало, было пропитано ею – девушкой, которая вернула к жизни сердце принца, но заплатила за это слишком высокую цену. Перед тем, как замертво упасть на мраморный ледяной пол дворца, принц подумал о том, что никогда прежде он не чувствовал себя таким живым – и умереть следом за своей возлюбленной стало для него великой благодатью и очищением от куда более разрушающего явления, чем смерть – бесконечной пустоты…» – мягкий голос матери затихает на столь загадочной и печальной ноте и она с легким хлопком закрывает старую книгу в потрепанном переплете. Многие из страниц писания «Легенды Анмара» давно пожухли, иссохли, стерлись, но я любила этот старенький фолиант, и обожала наш с мамой ритуал: каждый день, она с придыханием читала мне небольшие истории, рассказывающие как о королевской династии Мактум, так и о простых людях Анмара, где каждый был наделен своей особой, неповторимой, захватывающей судьбой. Я слепо верила каждой сказке, пока разглядывала нежную улыбку мамы, ее светлые глаза, в которые глядела, как в зеркало, как в отражение своих. «Alsama' la yahda»[5] называл цвет их радужки папа. Я – единственный ребенок в семье, унаследовавший внешность матери-американки, и поэтому отец настоял на том, чтобы общественные места я посещала исключительно в платке и не привлекала лишнего внимания к своей экзотической для этих мест внешности.

Помню, как прижималась к маме, ощущая вибрации тепла, исходящие от нее, такой родной и любимой… запах ее тела: домашний сыр, молоко, специи, которыми она изрядно сдабривала кашу из нута. Она обнимала меня крепко-крепко, пока я размышляла о предсмертной агонии принца, в которой он обрел свое счастье.

– Что значит «умереть», мам? И почему принц все-таки не боялся смерти? Все боялись, кроме него… – тихо интересуюсь у матери я, заглядывая в ее небесные глаза, нервно теребя заплатки на старом одеяле. Вечерние посиделки с мамой всегда происходили в небольшой коморке, которую я искренне любила и называла своей комнатой, несмотря на то, что за тонкой стеной, воздвигнутой будто из картона, находилась спальня родителей. Наш дом считался очень неплохим убежищем по меркам Кемара, можно сказать, по сравнению с многими другими семьями, мы жили в достатке. – С небес не возвращаются?

– Да, милая, – мама поцеловала меня в макушку и нежно улыбнулась. – Но что бы ни случилось в людских судьбах, рано или поздно мы все оказываемся там.

– И встречаемся?

– Конечно, дорогая. Но ты не должна этого бояться. Ты будешь жить долго, моя Мина. В нашей стране грядут не самые лучшие времена, но ты ничего не должна бояться, слышишь? – обеспокоенный взгляд матери на миг пугает своей серьезностью и сосредоточенностью. – Помни, что я, папа, братья и сестры – мы всегда будем рядом с тобой. И в жизни, и на небесах. Наша связь нерушима и вечна. Будь храброй, Медина. Пообещай, что будешь сильной, несмотря ни на что, – тревога в небесных глазах матери нарастает, и их яркий цвет темнеет, будто затягиваясь грозовыми тучами. Мое сердце пускается вскачь от ее странных предостережений, которые, как оказалось, станут пророческими и повлекут за собой реальные трагические события.

– Обещаю, мамочка. Я буду самой бесстрашной девочкой в мире, – тесно прижавшись к материнской груди, засыпаю в ее ласковых и заботливых объятиях.

Детское воспоминание обрывается мощным звуком оглушительного выстрела. Ударная волна, сопровождающая вылетевшую из дула пистолета пулю, заставляет меня еще крепче сжать рукоять ствола двумя руками. Мгновение спустя, я наблюдаю в картонной мишени крошечную аккуратную дыру от сквозной пули, вдребезги разбившей призрачный образ моей прошлой жизни, кинолентой, прокрутившейся перед внутренним взором.

Сжимаю зубы, ощущая, как до боли сводит мышцы лица. С бушующим в груди остервенением поражаю следующую картонную цель и вновь не попадаю в ее эпицентр, обозначенный красной точкой.

Черт.

Тихо рыкнув, испытываю острое недовольство собой, и со всей дури жму на клавишу запуска тренировочно-стрелковой программы, оборудованной в этом небольшом помещении, расположенном под фундаментом дома, в котором я когда-то обрела новую семью.

Четырнадцать лет назад.

Мой приемный отец, будучи правой рукой главы отдела «Национальной безопасности» ЦРУ, подарил мне этот крошечный полигон на пятнадцатый день рождения – думаю, это помещение под домом всегда являлось его личным штабом, и он просто позволил мне проводить здесь время, которое я предпочитала отдавать поглощению новой информации, спортивным и стрелковым тренировкам. Обстановка в подземной базе так и располагает к работе: серые стены, парочка навороченных компьютеров, помогающих мне в быстром анализе собранной информации по объектам, небольшой «тир» с встроенной программой обучения, и старые тренажеры, на которых я периодически выпускаю свой пыл, ярость, злость, боль, отчаяние, заворачиваюсь в бронебойный кокон, тренируя силу воли и духа, чтобы никто и близко не подобрался к тому, что скрываю внутри.

Сколько себя помню, я всегда пыталась заполнить внутреннюю пробоину бесчисленным количеством дел, секций и занятий, спортом и своими планами по спасению мира. Но я недооценила всепоглощающую, горькую, разрастающуюся с каждым днем внутри бездну, образовавшуюся во мне в тот день, когда Аззамский теракт стер с лица земли крошечное поселение в Кемаре, оборвав сотни невинных жизней, уничтожив единственную в Аззаме мечеть, спалив дотла все жилые дома и мечты маленькой девочки, жаждущей однажды оказаться на страницах книги «Легенды Анмара».

Как глупо. Той маленькой мечтательницей была не я. Кто-то другой. Сегодня я – «оружие», неплохая ищейка, способная достать необходимую информацию из недр вулкана, кишащего иностранными агентами, шпионами и разведчиками, находящимися под подозрением у органов власти. Звучит круто, но на самом деле я не делаю ничего серьезного: играю роль поверхностной инстаграм-модели и бегаю по тусовкам, успевая прикреплять «жучки» и GPS-маячки на подозреваемых лиц, несущих угрозу моей стране. Навык по притяжению любого мужчины, отработан мною до совершенства, и, как правило, все мои задания сводятся к тому, что я должна очаровать объект, заговорить ему зубы, вступить с ним в близкий контакт, «пометить» его необходимым устройством и благополучно скрыться с горизонта.

– Запуск программы, – пространство моего мини-штаба, который я кратко назвала своим давно забытым арабским именем «Медина», наполняет механический женский голос. Сосредоточившись на команде, я про себя повторяю слова, отбивающие отмеренные мне секунды на подготовку, на каждый третий удар сердца: – Испытание начинается через одну, две…

Команду «три» я уже не слышу. Наушники не спасают от звуков, способных довести барабанные перепонки до кровотечения. Рывком достав пистолет из заднего кармана джинс, до хруста в костяшках пальцев сжимаю его рукоять, и без промедления и сомнений стреляю по постоянно перемещающимся перед моим взором мишеням, прекрасно понимая, что никакая сейчас это не тренировка. Это – моя агония. Я сбрасываю накопившееся за несколько месяцев напряжение самым доступным для себя способом, но никак не оттачиваю навык стрелкового мастерства.

Некоторые девушки бьют тарелки, срываются на всех подряд в тяжелые периоды жизни. Кто-то закрывается в своей комнате и рыдает над сопливыми мелодрамами Спаркса. А я просто прихожу сюда и предаюсь воспоминаниям… без конца прохожу стрелковую тренировку, стараясь побороть свой страх перед оружием. С этим я почти справилась. Есть у меня и другая особенность, фактически фобия, которую, победить невозможно, но о ней агенту ЦРУ вслух рассказать стыдно.

За каждым нажатием на спусковой крючок, следует волновая отдача от выстрелов, дрожь в пальцах и постоянные промахи становятся чаще. Проявлять слабость с оружием в руках – непозволительная роскошь для младшего агента.

– Пять целей из десяти. Процент вашей меткости – пятьдесят, – выносит свой приговор механический голос, и тяжело вздохнув, я вновь нажимаю на спусковой крючок, добивая последний патрон в магазине. Всего пятьдесят. Этого недостаточно. Я хочу быть готова к серьезным заданиям и устала от детских игр и постоянных глупых миссий, в которых мне отведена роль даже не второго, а третьего плана. Да, я еще молода и неопытна, но мне хотелось бы приносить серьезную пользу обществу, и возможно когда-нибудь… предотвратить страшные события, влекущие за собой гибель сотен невинных людей…

Мелкая агонизирующая дрожь пробирает до кончиков пальцев. Мне невыносимо вспоминать тот день, когда от нашего поселения остались крупицы пепла и пыли, со временем превратившиеся в пески Махруса… Четырнадцать лет назад Аззам перестал существовать, но я выжила.

Я хочу быть бесстрашной, как и обещала.

Но сейчас, я не более, чем кукла, вынужденная обновлять свой инстаграм красивыми и не всегда целомудренными фотографиями, которые должны создавать у общественности совершенно четкий образ поверхностной идиотки, как говорят в Нью-Йорке «юной светской львицы».

Красивая «приманка», поблескивающий фантик, несостоявшаяся актриса – кто я? Не знаю. Я и сама иногда теряюсь в гранях своей личности, изредка получая удовольствие над властью над мужчинами, заглядывающими мне в рот – спасибо психологическим техникам, которым обучили на службе и в тренировочных лагерях. Я давно не встречала того, кто был бы как минимум равен мне, а еще лучше – сильнее меня. Во всех смыслах: энергетически, ментально, интеллектуально, морально, физически… даже в роли роковой штучки в соблазнительных платьях я ощущаю свое внутреннее превосходство над большинством современных мужчин, половина из которых ударились в «радужный мир», а следующая четверть – являются слабыми тюфяками, или гламурными павлинами, считающими, что уровень мужественности и внутренней силы эквивалентен количеству нулей на их банковском счете. Деньги порой хороший показатель, не спорю, но, чтобы ввести меня в замешательство на задании, мне нужно куда больше. Глубже. И я сейчас не о том, что вы могли бы подумать. Лишь мужчина, обладающий звериной, и в то же время закованной в стальные доспехи энергетикой и некричащей абсолютной властью внутри, способен приручить меня и избежать моего пытливого «жучка». В общем, таких я на заданиях не встречала.

Остается последняя четверть. Небольшой процент тех, кого я уважаю, на кого смотрю снизу-вверх, но подобных экземпляров так чертовски мало, что я давно поняла: брак, отношения, любовь – это не для меня. Я отдам свое сердце борьбе с демонами, которыми кишат улицы, города и страны. Поэтому и надоели все эти игры в песочнице, соблазнение «кошельков» на пафосных вечеринках; слежка, и, причем довольно бесцельная, потому что меня иногда даже не вводят в курс дела, лишь обозначают задачи. В перерывах между миссиями и вовсе приходится сотрудничать с модными брендами, стряпать глупый контент в социальную сеть и читать гневные комментарии от дамочек, которые с утра до ночи поливают мою отвратительную на их взгляд фигуру «песочные часы».

Моя душа горит, жаждет адреналина, погони за раскрытием страшных тайн в делах, которые я вижу лишь украдкой, и в которых мне никогда не позволяют учавствовать. Я просто хочу быть полезной, и знать, что как можно меньше девятилетних девочек переживут то, что пережила я.

Ощущение того, что я должна отдать долг за сохраненную жизнь в том проклятом теракте, никогда не отпускает, тяжелым камнем давит на плечи. Вся моя семья погибла, все, кто были в мечети и близ нее уничтожены – и это не мои домыслы, а факт. Надломленная детская психика закрыла часть воспоминаний… стыдно признаться, но я не помню даже лиц своих родителей и братьев и сестер. Я даже знаю причину подобного отрешения: последнее, четкий образ – это безжизненно упавшее замертво тело моего младшего брата Эдриана. Его пустой взгляд, устремленный в затянутый смогом, пылью и дымом потолок мечети. Неестественное положение маленьких рук и ног. Совсем кроха. Лужа крови, постепенно превращающаяся в багряный океан… алая пелена застилает остальные мертвые тела, павшие рядом с Эдри. Помню, как прижалась всем телом к стене, и горько рыдала, мечтая очнуться. Проснуться в объятиях матери. То, что мне больше не суждено ее увидеть, и наш дом взорван снарядом с воздуха, я еще не знала… если бы знала – наверное, улеглась бы рядышком с Эдрианом и смиренно сложила руки, приготовившись мучительно задыхаться от гари и дыма. Наверное, такое желание у меня было. Но что-то изменило мои планы…

Я должна была погибнуть вместе со своей семьей. Но этого не случилось.

Как я спаслась?

Меня спас мальчик. Я не знаю его имени, хотя не раз наблюдала за ним, испытывая непреодолимое желание познакомиться ближе. Вера не позволяла. А ведь я даже не помню черты его лица, но именно ему я обязана жизнью.

Мой приемный отец, Мэтью, говорит, что я выжила, потому что у судьбы были на меня другие планы. Но все мы прекрасно знаем, что это лишь пыль, красивые слова, что ничего не значат, ровно до того момента, пока они не превращаются в поступки и цели. Ничего особо полезного я в этой жизни пока не сделала. Не спасла ни единой жизни, не раскрыла важного дела. Годы подготовок в лагерях ЦРУ – неужели все это ради того, чтобы стать ручной куклой, чей удел собирать незначительную информацию? Этого слишком мало, чтобы перестать ощущать чувство вины за то, что я спаслась, в отличие от семьи и остальных жителей Аззама.

На мгновение я прикрываю веки, на несколько секунд возвращаясь в тот роковой день, демонстрирующий мне истинную природу человечества на данном этапе развития… хотя напавшие на нас, по всей видимости, людьми не являлись. И животными тоже. Животными были мы… жалким скотом на убой, у которого не было шансов на спасение. В той жизни у меня не было того, что есть сейчас – связей, приятных материальных ценностей, возможностей, открывающихся в Нью-Йорке… Моя жизнь была безмятежной, можно сказать, ненасыщенной событиями и скучной, но я никогда не была одинока, находила счастье в каждом дуновении ветра и обжигающем поцелуе Кемарского солнца. Я не была пуста, когда зачарованно наблюдала за ним: за мальчиком, которого видела вблизи лишь однажды, я не была пуста, когда смотрела в зеркало и закрывала почти каждый сантиметр своего тела темной тканью, и думала о том, что мальчик, чьи глаза цвета индиго – неповторимые, яркие, как в сказках у принцев из «Легенд Анмара», даже не знает, как я выгляжу. Но это не помешало ему рискнуть своей жизнью, спасти меня, и храбро вернуться за своими и моими родными. Не представляю, какой внутренней силой и смелостью нужно обладать в столь юном возрасте, чтобы отважиться на такой отчаянный, неоправданный шаг. Я сдержала данное юноше обещание. Жаль, что мне все-таки не суждено отдать ему перстень, который я изредка надеваю на шею, а в остальные дни храню под корешком потрепанной обложки книги «Легенды Анмара». В день ужасной трагедии, я спрятала любимые сказки под паранджой и взяла с собой в мечеть, словно чувствовала, что это единственное, что мне останется в память о матери.

Семья – один из нескольких бесценных даров жизни, каким только может обладать человек. И очень жаль, что некоторым суждено ее потерять, и слишком рано осознать, что у тебя в этой жизни есть только ты, и узкий круг твоих близких, которым стоит дорожить, о которых стоит заботиться.

Поэтому я и сейчас живу в постоянном страхе за приемного отца и младшего брата, к которому привязана, почти как к родному. Как ни крути, но Мэтт, мой отец, постоянно находится под прицелом и в эпицентре опасности. А Люк просто обожает попадать в неприятности.

– Эрика! – звенящий тревогой голос отца заставляет вздрогнуть, и я снимаю наушники, спасающие мой слух от оглушительно громких выстрелов. Обернувшись, встречаюсь взглядом с Мэтью. В груди разливается знакомое тепло, которое возникает внутри каждый раз, когда я вижу приемного отца. Мой взгляд скользит по изможденным и уставшим чертам его лица, пока одним ловким движением я вынимаю опустевший магазин из рукоятки пистолета.

Я не сразу стала называть Мэтью «папой», все-таки я потеряла семью в довольно осознанном возрасте и за первый год не связала ни одного предложения. Шок был настолько силен, что некоторые психологи заявляли Мэтту, что я никогда не буду разговаривать. Они все задавали мне вопросы, убеждали в том, что я должна проговаривать свою боль, обсудить с ними свои чувства от горя и потери, но я молчала, потому что испытывала жуткий стыд за то, что произошло со мной после нападения на мечеть.

В одночасье моя душа разбилась на мелкие осколки.

И один из них откололся в мечети.

Другой – в страшные, наполненные отчаянием часы, пока я скиталась по пустыне Махрус, давясь слезами, сходя с ума от голода и боли, выворачивающей нутро наизнанку. Наверное, я бы так и умерла в пустыне, став одним из барханов Махруса, но судьба вновь наградила меня парадоксальной «живучестью». Меня подобрали Анмарские торговцы душ. Отвезли в поселение, где были десятки таких же девочек и мальчиков в возрасте от восьми до восемнадцати лет. Уже в девять я узнала вторую и совсем не сказочную историю «Легенд Анмара» – нет никаких принцев, королей, добродетельных шейхов и храбрецов… а вот «рынок плоти» на ближнем Востоке имеется. Растет и процветает с каждым годом, и именно я стала одним из свежих кусков мяса, возложенных на алтарь этого маскарада бесчеловечности.

Это была неделя полная ужаса, страха, отчаянья, паники. Слушая рассказы девочек чуть постарше меня, я даже жалела, что не погибла в мечети. Меня, как и всех маленьких рабынь, ожидало страшное – аукцион, на котором моя душа и тело были бы проданы не самому приятному хозяину из любой точки земного шара. Детей, подростков, молодых девочек выставляли на продажу в клетках, словно загнанных в капкан животных для того, чтобы в дальнейшем содрать с них шкуру, разделать на мелкие кусочки или же подавать кислород со своей барской руки.

Самого страшного со мной не случилось и на ублюдков-торговцев нашлась управа – всех нас спас отряд ЦРУ, направленный в эту точку ради спасения украденных американских детей. Меня сразу приняли за американку – благодаря маме, я говорила на английском без акцента и довольно сильно отличалась от большинства девочек с черными, как смоль волосами и такими же темными глазами. Несмотря на то, что нас держали в омерзительном месте, где воняло сыростью и гнилью, мне удалось сохранить любимую книгу и печатку юноши в целости и сохранности – приходилось прятать их под шатающимся камнем в полу темницы, но я была готова любой ценой защитить дорогие сердцу реликвии. Прямиком из своего несостоявшегося рабства я попала в реабилитационный центр, оказавшись под прямым покровительством Ильдара Видада – очень разносторонней и противоречивой личности. Как человек, регулярно вкладывающий в благотворительность миллионы, Ильдар спонсировал центр «Надежда» и, черт его знает почему, сразу выделил меня среди других детей. Ильдар и привел меня к Мэтью, точнее приемного отца ко мне – они познакомились на одном из благотворительных вечеров, и, когда Ильдар узнал, что Доусон потерял сына и жену в аварии, рассказал обо мне. Мэтью говорит, что Ильдар всегда отзывался обо мне с горящими глазами и называл «особенной девочкой». Конечно, никакая я не особенная, просто Мэт, в одночасье став одиночкой, отчаянно нуждался в человеке, которому сможет отдавать свое тепло. Он нуждался в смысле жизни. Я нуждалась в опоре, поддержке и отце. Два разбитых сердца встретились, чтобы помочь друг другу исцелиться.

Чуть позже, папа взял из приюта и Лукаса – на построение отношений у агента ЦРУ времени нет, а он хотел сына, к тому же в Америке была волна крупной агитации усыновления детей из детских домов. Люку сейчас всего девять и порой он приносит много хлопот, но я счастлива, что и у меня появилась иллюзия «полноценной семьи», которую я потеряла. Именно эта иллюзия и помогла мне справиться с пережитым кошмаром и стать сильнее, нарастить непробиваемую броню, к которой не подпущу ни одного маньяка и террориста.

Да и мужчину… не подпущу больше, испытав горькое разочарование от прошлых отношений. Хотя, как я уже и заметила, этим слабакам никогда не сломать мою стену и не прикоснуться к моей душе. К Медине.

– Пап, ты же знаешь, я не люблю, когда меня отвлекают. Надо было позвонить, я бы поднялась, – укоризненно выдыхаю я, придирчиво оглядывая потрепанного отца: покрытая легким слоем копоти полицейская форма, (его официальный вид деятельности – лишь надежное прикрытие основной) взъерошенные волосы, между бровей залегли две глубокие перпендикулярные морщины, свидетельствующие о том, что последние сутки он провел не в лучшем расположении духа.

– Люк не видел, как ты сюда зашел? Хочешь, чтобы он рассекретил мини-штаб управления в девять лет? – с усмешкой добавляю я, вспоминая проделки Лукаса: в школе он ведет себя как мальчишка из фильма «трудный ребенок» – я порой посещаю родительские собрания, где мне постоянно рассказывают о многочисленных драках и проделках мелкого. Но я не могу на него долго злиться, и охотно верю ему, когда Люк убедительно врет мне о том, что никогда не является зачинщиком конфликтов.

– Эрика, – подавленным голосом вновь повторяет отец, игнорируя мой вопрос о Лукасе. Сердце мгновенно пропускает удар, душу охватывают волны дурного предчувствия. Внимательнее вглядываясь в уставшее лицо Мэтью, я вдруг понимаю, что в мой личный штаб он заглянул не просто так, а имея на то особо вескую причину. Он ведь даже не позвонил. Значит, случилось что-то, о чем не сообщают по телефону. Нервно сглатываю, отгоняя прочь беспокойные мысли о младшем брате. Неужели с ним что-то произошло?

– Мэтт, не томи! У тебя такое лицо, словно ты увидел призрака! – вспыхиваю я, не выдерживая его напряженного молчания. Это на него не похоже. Обычно он выдает информацию прямо и четко, не придавая ей эмоциональной окраски.

– Завтра это будет во всех сводках новостей, Рика, – стараясь не отводить взгляд, продолжает отец, и я прекрасно узнаю этот голос. Голос, которым говорят только о смерти. О смерти кого-то близкого, родного… нет.

– Не хотел, чтобы ты узнала об этом из новостей. Помнишь, убитую модель из твоего агентства Марьям Зидан три недели назад? Ты еще так хотела взяться за это дело, и говорила, что знакома с девушкой… – от сердца немного отлегло, когда я понимаю, что речь не о Люке. Но случай с Марьям, которую я знала заочно, глубоко задел меня, что неудивительно. Не нужно обладать особым талантом, чтобы сложить дважды два – маску, роспись по телу в стиле мехенди и предположить нацеленность преступника на девушек с восточными корнями.

– Да, я настаивала на том, что это было убийство на религиозной основе, – уже тогда я озвучила отцу свою версию и высказала свои опасения по поводу того, что это будет серия. К сожалению, моя интуиция меня не обманула, судя по напряженному взгляду отца.

– Ты была права. Признаю, – сдается Мэтью, слегка опуская плечи, но от признания ошибок старших агентов мне сейчас совершенно не легче. Сердце беспощадным набатом бьется о ребра, напряжение в воздухе нарастает, а у меня ладони потеют, пока я пытаюсь предположить, кто оказался следующей жертвой серийного убийцы.

– Нашли вторую девушку. К сожалению, Алия Фарес, была уже мертва, – видимо отец думает, что этих слов мало, чтобы убить меня, повергнуть в дикий ужас, и раскладывает на ближайшем столе для оружия фотографии девушки, запечатленной в позе заснувшей прекрасной куклы среди мусора и отбросов. Ослепительно красивое, совершенное тело, излучающее сияние, неуместное среди гниющих помоев.

Дрожащими пальцами беру одну из жутких фотографий. Сделавший ее ублюдок точно больной на всю голову – на снимке Алия в драгоценной, сковывающей лицо маске. Полные губы ярко и аккуратно накрашены, обнаженное тело, изогнутое в сложной позе, блестит переливами от хайлайтера и косметического масла. Убийца явно получал эстетическое удовольствие, когда раскладывал алмазы всех цветов и размеров на поверхности ее кожи и оставлял свою фирменную «подпись» – тонкую вязь аккуратных завитков вдоль ребер.

Меня мгновенно бросает в жар, фотография выпадает из рук, пока я медленно опускаюсь на стул, отчаянным жестом натянув на голову капюшон от спортивной мешковатой толстовки. Хочется закрыться в ванной, спрятаться. Хочется набрать номер Алии и вновь услышать ее мелодичный и звонкий голос, незатейливые разговоры о шмотках и ее новых влюбленностях. Сейчас я послушала бы из ее уст что угодно, только бы она оказалась жива. У нас с Алией непростая история, наши судьбы отчасти похожи, поэтому какими бы разными мы ни были, между нами существовала особая нить взаимного понимания и настоящей дружбы.

– Боже, почему она… и… я могла остановить это, если бы вы меня послушали, – тихо шепчу я, ощущая, как редкие слезы стальным комом собираются в горле. Но я не буду плакать, нет. Это я пообещала себе в девять лет, четко убедив себя в том, что самое страшное в жизни уже позади. Сильные девочки не плачут.

А я сильная, сильная, сильная…

– Дорогая, мне очень жаль. До определенного момента мы не имели права вмешиваться, этим занималась полиция, ФБР… но сейчас, ситуация кардинальным образом изменилась. В деле просматривается религиозный контекст. Убитые девушки – беженки из ближневосточных стран, работающие и проживающие на территории штата по грин-карте. Обе мусульманки, занимаются модельным бизнесом, что противоречит их вероисповеданию. В числе подозреваемых двое влиятельных бизнесменов из Анмара, которые имеют разрешение на работу в Америке, и гражданин Великобритании, так же проживающей в Нью-Йорке на временной основе. Сейчас очень важно не допустить международного конфликта и широкого резонанса. В деле замешаны очень влиятельные люди, Эрика, обладающие политическими связями с лидерами других стран.

– То, что действует религиозный фанатик, было очевидно сразу. Я говорила об этом! Из-за того, что к младшим агентам никто не прислушивается, я потеряла подругу! – я вспыхиваю, словно спичка, забрасывая отца осуждающими взглядами. Он ни в чем не виноват, но я хочу, чтобы он ушел, оставив меня наедине с мишенями. Вновь успокаиваюсь, обнимая себя руками, завернутыми в объемные рукава огромной толстовки, нуждаясь в поддержке и утешении… но нахожу его лишь в своих объятиях.

Со стороны может показаться, что я равнодушна к смерти подруги, но это не так. Я не плакала с девяти лет, и это не преувеличение. Потеря двух братьев, двух сестер и родителей – весомый повод для того, чтобы выплакать сразу все слезы, уготованные тебе на жизнь.

Боль в груди нарастает. Алия была не просто моей подругой. Она была девочкой, с которой мы познакомились в том месте, что я называю «рынок плоти». После операции по спасению, мы потеряли контакт друг с другом, и лишь недавно нашлись благодаря Ильдару, что посодействовал мне в ее поисках. Я не так часто встречаю родственную душу, но Алия определённо была одной из них. И она не заслужила такой жуткой смерти. Мертвая красавица в куче мусора… я лично заставлю этого ублюдка сожрать горы отходов, прежде чем он окажется за решеткой. Пожизненно.

– Дорогая, мне трудно найти слова утешения… – нарушает угнетающее нас обоих молчание отец, пока я вспоминаю Алию и размышляю о том, как лично доберусь до маньяка. Еще никогда у меня не было такой сильной мотивации взяться за дело и довести его до конца.

– Рика, тебе стоит проявить осторожность, пока мы ведем расследование. Девушка с Ближнего востока. Я несказанно рад, что твоя экзотическая красота не так сильно бросается в глаза. И почаще ходи в очках – разрез твоих глаз все-таки выдает в тебе некоторые особенности.

Что он несет? Предлагает мне скрываться и носить темные очки, когда руки чешутся взяться за миссию и размазать по стенке убийцу подруги?

– Папа, ты должен поговорить со Стефаном, – четко обозначаю свою позицию я, имея в виду главу отдела, резко вставая со стула. Скрестив руки на груди, я не свожу с отца требовательного взгляда, и на этот раз не собираюсь сдаваться. – Он должен официально назначить меня на это дело. Иначе я начну свое личное расследование, и мне плевать на правила и регламент.

– Это слишком опасно, Рика, – нервно выдыхает отец, и в ответ я резко преодолеваю расстояние между нами.

– Ты сам завербовал меня в отдел, забыл? Девочка выросла, путевки в детские лагеря закончились, Мэтт! В тринадцать лет ты отправил меня в лагерь, и сам всегда хотел того, чтобы я стала агентом… так дай же мне шанс! Дай шанс сделать что-то действительно полезное. Я хочу полного ведения дела, до самого конца, – настаиваю я, не собираясь сдавать позиции.

– Она твоя подруга, это непрофессионально, – произносит Мэтью, нервно приглаживая свои растрепанные волосы.

– Признай, я как никто другой замотивирована найти этого долбаного психа! – твердо продолжаю я, прищурив веки. – Если бы вы меня послушали, она, возможно, была бы сейчас жива! Папа… пожалуйста, – по телу проходит болезненная дрожь. – Она была мне очень дорога.

– Хорошо, мисс Доусон, – официальным тоном проговаривает отец. – Но, никакого самостоятельного ведения, Рика. До конца – тоже не обещаю. На тебе пока будет тоже, что и обычно – сбор информации по подозреваемым. Никакой самодеятельности. Ясно? И это пока на словах. Но я поговорю со Стефаном, – кажется, папа вновь предлагает мне заняться привычной и незначительной ерундой, создать видимость серьезной деятельности, но мне уже все равно: главное, что я допущена до этого дела, иначе пришлось бы встревать вопреки регламенту. Что ж, я докажу этим «старичкам», что тоже чего-то стою, и постараюсь предотвратить новые жертвы… заглушая голоса в голове я, наконец, просто падаю в раскрытые объятия отца. Всего лишь на секунду пытаюсь ощутить свою слабость и уязвимость, но мгновенно блокирую это чувство – слишком сильно оно напоминает об объятиях с родным отцом.

Знаете, что отличает человека, пережившего потерю от счастливчика, которому это горе не знакомо? Первый, обнимая родного человека, никак не может избавиться от навязчивой мысли, что любой разговор, любое прикосновение в один день могут оказаться последними.

Джейдан

Не люблю работать во второй половине дня над эскизами, требующими утреннего света – получается недостаточно достоверно. Игра света и тени слегка фальшивит, но, разумеется, несовершенство в законченной картине способен увидеть только я. Ну, и еще пара тройка истинных ценителей. Я начал писать «Беспечную шалунью» в пять утра по заготовленному накануне наброску. Натурщица позировала для меня не один раз, и я не вызвал девушку сегодня, решив, что содержащихся на холсте и в памяти деталей будет достаточно. Но, увы, не рассчитал свои силы.

Самым сложным элементом, на котором я застопорился стали не ее сочные губы или россыпь веснушек на носу (я не рисую лица, исключительно глаза), и не замысловатое родимое пятно в форме яблока над правой грудью, вдохновившее меня на целую серию портретов. Проблемными оказались соски, которые в зависимости от настроения обладательницы неуловимо менялись: сам сосок, контур ореолы, крошечные пупырышки на ней и даже кожа вокруг, ее цвет, упругость.

Вчера мы с моей «музой» оба были вымотаны после клубной тусовки, и когда уставшая, не совсем трезвая красавица начала позировать, то все ее мысли витали вокруг мягкой подушки и одеяла. А мне необходим, мягко говоря, абсолютно другой настрой. «Беспечная шалунья» на портрете не должна засыпать от усталости. Немного белого порошка помогли девушке раскрыть тайные энергетические запасы, но потратили мы их не по назначению. Неплохо, но не скажу, что я сильно впечатлен, видал девчонок и погорячее. Опыт явно есть, но мастерства и желания участвовать, а не просто лежать и позволять себя трахать – в острой нехватке. Девушка ушла от меня совершенно вымотанная, но очень жаждала продолжить утром. В итоге пришлось корректно отказать и объяснить свою четкую позицию в отношении с женщинами, а конкретно, натурщицами, за что схлопотал по физиономии и выслушал немало нелицеприятных эпитетов в свой адрес.

Есть одно, независящее от меня правило. Многие модели, работающие со мной, не могут его принять без истерик – я не пишу портреты женщин, которых трахнул. Почему? Сам не знаю. Что-то меняется, я теряю особое видение, желание погружаться, изучать. Как говаривал гениальный и многосторонний в своем творчестве Пикассо: «Если хочешь сохранить глянец на крыльях бабочки, не касайся их». И я с ним абсолютно солидарен.

В общем, поработав с натурщицей нижней головой, той, что на плечах воспринимать ее, как объект для изучения и вдохновения, перестаю. Причем мгновенно. «Беспечную шалунью» надо закончить, несмотря на угасший настрой. Я пишу портрет с эскиза, а не с голой модели, и на картину уже есть заказчик, который, как в пошлом кино, является постоянным любовником натурщицы. Причем, он не самый последний человек в городе, и так просто его не пошлёшь вместе с распутной «Шалуньей». Так что мое раздражение и медлительность объяснимы вполне объективными причинами. Ненавижу творить по заказу, но иногда нет выбора, и я позволяю творчеству превратиться в бизнес.

Сделав шаг назад, критично рассматриваю завершенную, за исключением мелких нюансов работу. Судя по тому, как падает свет на холст, сейчас время уверенно движется к трем часам дня. Обычно я стараюсь закончить за один сеанс, иначе есть вероятность неравномерного наложения тонов. Разумеется, все недочеты редактируются, но я не люблю тратить впустую свое время, не люблю откладывать на завтра и копить ворох незаконченных холстов. Осталась буквально самая малость.

Разведенная краска дрожит в палитре от громких басов Insomnium, сотрясающей стены небольшой квартиры-студии. Я не всегда слушаю тяжелый металл, но, когда необходимо сосредоточиться и выбросить посторонние мысли из головы, яростные вопли исполнителей и оглушительные биты подходят идеально. Сейчас тот самый случай.

Несколько точных легких движений и заострённый конец мастихина убирает лишний сгусток краски с холста. Бросив инструмент на подставку, беру тонкую кисть и короткими осторожными мазками делаю финальные штрихи, и отхожу в сторону, оценивающе скользнув придирчивым дотошным взглядом по Шалунье. Предпочитаю фон помрачнее, но так как декорации выбрал заказчик, приходится выполнять пожелания клиента. И соски получились идеальными, покрасневшими и припухшими от ночных игрищ. Удовлетворенная усмешка кривит губы.

– Провокационно и очень откровенно, – неожиданно озвучивает мои мысли незнакомый женский голос во внезапно-повисшей тишине. Бросив кисть в банку с растворителем, и вытирая руки об испачканную тряпку, я резко поворачиваюсь, чтобы посмотреть на нарушительницу моего уединения. Ко мне редко вторгаются без приглашения и уж точно не позволяют себе хозяйничать и выключать СД-проигрыватель.

Первыми я замечаю туфли. Вероятно, Луи Виттон, но не уверен. Классические стильные лодочки на высоком каблуке из мягкой черной кожи. Хороший выбор. Эффектно и достаточно удобно. Постепенно мой взгляд подмечает все остальные немаловажные детали, запоминая, комбинируя, проводя краткий анализ. Имеет значение любая мелочь. Цвет, длина, количество пуговиц, аксессуары, наличие нижнего белья, украшения. То, как одевается и двигается женщина, говорит о ней гораздо больше, чем лицо и голос и даже то, что она думает о себе сама.

Прислонившись плечом к стене, длинноногая брюнетка в прозрачной кремовой блузке и узкой юбке с высокой талией не менее вызывающе и довольно фривольно рассматривает меня большими глазами карамельного оттенка. Пуговки на вороте расстёгнуты до самой ложбинки, демонстрируя упругие холмики, заключенные в кружевной бюстгальтер знаменитой марки женского белья. Темные ухоженные волосы блестящими прямыми локонами ложатся до середины спины. Разделены на пробор и убраны за уши, но одна прядь непослушно выбивается, или же незнакомка оставила ее намеренно. Никаких драгоценностей на шее, однако в ушах благородно сверкают тяжелые серьги из белого золота с вкраплениями бриллиантов. На запястье коллекционные часы. Наверняка, именные. Сумочка из кожи крокодила довершает дорогой и изысканный образ. Прищурившись, я пытаюсь зрительно определить возраст. Думаю, не больше двадцати девяти лет, но не профи даст ей двадцать три, двадцать пять максимум. Ее выдает взгляд, едва заметные гусиные лапки вокруг глаз и чрезмерная уверенность, не позёрство и попытка привлечь внимание, а именно осознанное самолюбование, у которого есть причины. Итак, мы почти знакомы. Девушка обладает хорошим вкусом, самодостаточна, обеспечена и не экономит на своей внешности, сексуально-раскована, и она не модель, и не манекенщица, и точно не одна из девочек Маркуса Флеминга, которых тот поставляет мне с настойчивой регулярностью. Особенно в преддверии моей, можно сказать первой, профессиональной выставки.

– Что думаете? – игнорируя стандартный набор вопросов, киваю в сторону законченного полотна, убирая заляпанную тряпку в карман хлопковых штанов.

Явно ожидая чего-то другого, незнакомка снова проходится по мне оценивающим взглядом, не упуская ни одной детали. Примерно представляю, что она видит. Небрежно повязанная вокруг головы бандана, всклоченные волосы, местами покрытые краской, футболка с вытянутым воротом, на которой отпечаталась вся палитра цветов, с которыми я сегодня работал, босые ноги и более-менее приличные домашние брюки. Фокус внимания брюнетки постепенно переключается на картину и, процокав каблучками по ламинату, девушка останавливается возле мольберта, позволяя мне рассмотреть округлую и выступающую во всех необходимых местах задницу. Никакого намека на нижнее белье. Воображение мгновенно рисует возможные позы и комбинации… Нет, не те, в которых я трахаю эту потрясающе сочную попку, а позы – идеально подходящие для портрета, если бы она вдруг захотела, чтобы я ее написал. А все, что связано с задницей и моим ожившим в штанах членом произойдёт только после того, как высохнут краски на готовой картине.

– Она вульгарна, – слишком быстро делает вывод незнакомка, склонив голову на бок, и не сводя взгляда с «Шалуньи». Модель запечатлена в сексуальной раскрепощенной позе. Оседлав подоконник, абсолютно обнаженная блондинка, сладострастно прогнув спину, бесстыдно выставляет напоказ грудь правильной формы. Ноги опущены вниз, колени неприлично раздвинуты, голова запрокинута и развернута в сторону художника, белокурые локоны почти полностью закрывают лицо и создают подобие нимба, что не вяжется с общей провокационной концепцией портрета. Подсвеченные лучами солнца, серебристые волосы сверкают, отвлекая внимание от задорно вздёрнутых сосков и тонкой талии. Одна ладонь небрежно расположена чуть выше гладкого лобка, а кончики пальцев другой руки, изображенной на портрете блондинки, тянутся к ступне, при этом смещая бедро и закрывая промежность, что спасает работу от ухода в художественное порно. Несмотря на вызывающую откровенность, я не разделяю мнения незнакомки. Моя модель – балерина, и то, как она изогнулась, позируя мне несколько часов кряду, способна повторить далеко не каждая. Сияние в ее волосах, как символ причастности к искусству, но, разумеется, порочная составляющая побеждает, выходя на первый план и бросаясь в глаза. И именно это видит моя неизвестная гостья, глядя на холст.

– Хотя, знаете, в ней что-то есть, – добавляет брюнетка, складывая руки на груди. – Она естественная, живая, как на фотографии. Если бы я не стояла так близко, то не рассмотрела бы мазки. Наверное, подобного эффекта очень сложно добиться? Вы используете фотопечать?

– Нет, работаю только с натуры, – быстро отвечаю я, отрицательно качнув головой.

– Почему? – красивые естественной формы брови приподнимаются в удивлении. – Нет ничего зазорного, чтобы пользоваться современными технологиями.

– Кто видит человеческое лицо правильно: фотограф, зеркало или художник? Этим вопросом задавался Пикассо, – раздвигаю губы в широкой улыбке, позволяя любопытной леди попасть под мое обаяние.

– У вас наверняка нет ответа, – она выразительно скользит взглядом по стоящим вдоль стен полотнам с изображениями стройных обнажённых красавиц, искушающих своими совершенными телами; иногда шокирующих или вгоняющих в краску. Некоторые из них взывают недоумение или неприятие, но объединяет все работы один отличительный признак – лица девушек скрыты волосами либо чем-то еще, или же попросту размыты.

– Вы же не рисуете лица, – посмотрев мне в глаза, заявляет гостья.

– Я пишу, моя дорогая, – снисходительно улыбаюсь я. – Рисуют дети.

– Любите Пикассо? Разве не ему принадлежат слова: «Каждый ребенок – художник. Трудность в том, чтобы остаться художником, выйдя из детского возраста» – она явно довольна собой, судя по триумфальной улыбке, сопровождающей цитату гения.

– Разбираетесь в живописи и художниках? – нахмурившись, интересуюсь я, присматриваясь к брюнетке более внимательно. Разрывая зрительный контакт, девушка снова смотрит на картину, а я на ее красивый профиль, слегка сморщенный носик и поджатые губы, покрытые розовым перламутром.

– Здесь невозможно дышать. Как вы работаете? – втянув воздух тонкими ноздрями, жалуется гостья. Распространенный вопрос. На самом деле, я давно привык к запаху краски и растворителя. Невозмутимо пожав плечами, направляюсь к окну, на подоконнике которого и позировала мне Шалунья, распахиваю его, постоянно ощущая на себе изучающий взгляд карамельных глаз. А когда снова поворачиваюсь, брюнетка переводит его на смятую постель, расположенную в небольшой нише и остатки вчерашнего пиршества на прикроватной тумбочке, включающие в себя не только пустые бутылки, бокалы, но и специальные трубочки и дощечки для кокаиновых дорожек.

Когда наши с незваной гостьей взгляды встречаются, то я ощущаю резкий градус охлаждения, исходящий от нее. Мне плевать. Я не собираюсь оправдываться.

– Наверное, пришло время представиться, – деловито начинает она, протягивая мне руку. – Сальма Рами, я репортёр из Нью-Йоркского отделения Art Newspaper. Интервью было назначено на три часа.

Черт, журналист. Этого только не хватало. Пытаюсь припомнить звонил ли мне кто-то насчет интервью. Нет, точно нет, я бы не забыл. Скорее всего, мисс Рами договаривалась с Маркусом, а тот не соизволил мне сообщить. И главное, не выставишь ее теперь.

– Как вы вошли, мисс Рами? – прищурившись, спрашиваю я.

– Дверь была не заперта. Я несколько раз звонила, но музыка гремела так, что прохожие на улице глохли. Соседи случайно на вас не жалуются?

– Что? – сдернув перекрученную бандану с волос, и запуская пальцы в отросшую за последние полгода шевелюру, рассеяно спрашиваю я.

– Соседи не жалуются?

– Нет, я их не видел.

– Как это? – открыв рот, изумлённо выдыхает Сальма Рами.

– Комплекс новый. Не все квартиры еще распроданы, – поясняю отстранённым голосом, мучительно размышляя над тем, куда же посадить очаровательную журналистку. Стулья завалены закупленными накануне коробками с масляными красками и инвентарем. Пополнил запасы впрок, так сказать. После выставки заказы посыплются один за другим. Творческий беспорядок для квартиры-студии и по совместительству мастерской – повседневная норма. Но куда же, черт возьми, мне ее посадить? Не на постель же со следами вчерашнего грехопадения балерины с солнечным нимбом ее сажать? Жутко представить, что мисс Рами напишет потом обо мне в своей газетной колонке. Чёрт, я же неоднократно говорил Маркусу, что не хочу никакой шумихи и никакой прессы.

– Вы здесь живёте, мистер Престон? – похоже, интервью уже пишется. Киваю, раздраженно стиснув зубы. Скинув со стула пакеты и коробки, стелю сверху портьерную ткань, сдернутую с одной из картин, и, поставив его в центр комнаты, предлагаю мисс Рами присесть. Сам отхожу к окну, облокачиваясь на пресловутый подоконник, увековеченный в портрете Шалуньи.

– Я так понимаю, что предложения кофе или чая не будет? – с сарказмом спрашивает Сальма, опускаясь на стул, положив сумку на колени, и закидывая ногу на ногу.

– Это обязательная часть интервью? – в тон ей парирую я, скользнув взглядом в ложбинку между грудями. Уверенный C или даже D или просто много пушапа? Заметив, куда я так настойчиво пялюсь, мисс Рами застёгивает нижнюю пуговку. Интересно, что охладило ее первоначальный интерес? Смятая кровать или дощечки для кокса?

– Нет. Просто спросила, – натянуто улыбается Сальма. – Так понимаю, вежливость это не про вас.

– У меня нет кофе. Я покупаю его на вынос в кофейне за углом. Но могу предложить виски.

– Спасибо, но воздержусь, – отрицательно качнув головой, она открывает сумочку и извлекает оттуда диктофон и небольшой полароид. – Я сделаю несколько кадров? Может, хотите переодеться? – окинув меня критичным взглядом, интересуется журналистка.

– Никаких фото, – резко отвечаю я.

– Мое время ограничено, но я готова подождать, если вам нужно привести себя в порядок.

– Никаких фото, – повторяю категорично. Недовольно сдвинув брови, она какое-то время с недоумением смотрит мне в глаза и, сдавшись, убирает камеру обратно.

– Как скажете, – девушка явно недовольна моей несговорчивостью. – Это скромность, отсутствие тщеславия или особый пунктик?

– Понимайте, как хотите, – небрежно пожимаю плечами. – Можно я задам вырос, прежде чем начнем?

– Конечно.

– Чем обязан честью?

– Вы про интервью? – на всякий случай уточняет Сальма и, дождавшись моего кивка, дает неоднозначный ответ. – Все просто. Art Newspaper рассказывает читателям о предстоящих событиях в области искусства.

– В галерее будут выставлены не только мои полотна, – настаиваю я, не сводя с непроницаемого лица девушки пристального взгляда, улавливающего малейшую эмоцию.

– Об остальных участниках я писала раньше, к тому же вы новое лицо в художественной сфере. Ваши работы уже вызвали некоторый ажиотаж в узких кругах. Разве вы не заинтересованы в расширении почитателей вашего таланта?

– Владелец галереи не предупредил меня об интервью, – объясняю я причину своих вопросов.

– Вы бы подготовились? Закупили бы кофе, побрились и надели чистую одежду? – с сомнением спрашивает Сальма, в глазах появляются смешинки, улыбка смягчается.

– Сомневаюсь, – ухмыляюсь я. – Валяйте. Задавайте свои вопросы, мисс Рами.

– У меня есть заготовленный список, но я пока его отложу, – задумчиво произносит журналистка, изящно откидываясь на спинку стула, и стреляя в меня темным внимательным взглядом. – Мне кажется, что стандартный подход не совсем уместен в данном случае. Давайте, вы просто расскажете о себе, а потом мы перейдем к вопросам.

– Что именно?

– Самое основное. Кратко. То, что должны знать потенциальные покупатели ваших картин о вас, как о художнике, творце и человеке, – поясняет она.

– Хорошо. Без проблем, – скрестив руки на груди, непринуждённо соглашаюсь я. – Итак, что вам нужно обо мне знать? – приподняв бровь, посылаю мисс Рами чувственную улыбку. Она вопросительно хмурится, не показывая смущения, однако я замечаю на точеных скулах розовые пятна. – Меня зовут Джейдан Престон. Мне двадцать семь лет. Родился и вопрос в Норфолке, штат Вирджиния. Там же закончил школу и художественный колледж, после получил диплом магистра в области искусства и гуманитарных наук в университете Старого Доминиона…

– А как насчет семьи? Отец, мать? У вас нетипичная для американца внешность, – обрывает меня Сальма, покачивая стройной ножкой в изящной туфельке. Я однозначно без ума от ее ног. Точеные щиколотки, очерченные мышцы и, уверен, идеальная под тонким нейлоном чулок кожа.

– Я сирота, – бесстрастно сообщаю я, продолжая пялиться на ноги соблазнительного интервьюера. – Воспитывался в приюте с пяти лет. Мать – латиноамериканка, погибла на рабочем месте. Несчастный случай. Отец – ливиец. Они не были женаты, я никогда его не видел.

– Простите, вы не обязаны были отвечать, – опустив ресницы, тихо говорит мисс Рами.

– Ничего страшного. Надеюсь, что данная информация поможет почитателям моего таланта стать постоянными покупателями картин? – с сарказмом спрашиваю я. В глазах Сальмы вспыхивает раздражение.

– Я извинилась.

– Принимаю. Следующий вопрос, – сухо произношу я.

– Вы где-то выставлялись до этого?

– Нет. Никогда. Маркус – первый, кому удалось убедить меня рискнуть.

– Чем вы занимались после того, как закончили университет?

– Я свободный художник. Путешествовал. Объездил много стран, – кратко и лаконично отвечаю я.

– Снова заранее извиняюсь, но вопрос вполне логичен. Чем зарабатывали на жизнь, пока путешествовали?

– Писал портреты, карикатуры. На улице или на заказ.

– Вы давно в Америке?

– Да. Но конкретно в Нью-Йорке полгода. На самом деле это внушительный для моего кочевого образа жизни срок, – сдержанно поясняю я, придавая интервью доверительный тон.

– Не планируете уезжать? – ожидаемый вопрос. Отрицательно качаю головой.

– Нет.

– Почему? – какая настырная крошка. Вздохнув, я даю максимально развёрнутый ответ.

– Решил пока осесть, осмотреться, понаблюдать, как пройдет выставка. Мне нравится Нью-Йорк, мисс Рами. Город больших возможностей, в котором одинаково просто потеряться или найти себя.

– Вы ищите себя, мистер Престон? – продолжает знаток провокационных вопросов.

– Я ничего не ищу. Вообще, не склонен к самоанализу. Как только начну копаться в себе, желание к творчеству отпадет, – абсолютно искренне говорю я. – Логика и разум – враги искусства.

– А как же смысл? – убирая за ухо непокорный локон, любопытствует мисс Рами. – В любом произведении: будь то книга, поэма, картина, или даже фотография должна содержаться какая-то идея, заложенная автором.

– Выгляните в окно. Мир давно утратил всякий смысл, мисс Рами. Зачем нам гнаться за ним? – потирая бровь, иронично спрашиваю я.

– Итак, почему – глаза?

– У меня нет ответа. Разве вы можете объяснить себе, почему иногда видите во сне клубнику?

– Наверное, потому что хочу ее съесть, – улыбается Сальма, накручивая все ту же прядь на палец.

– Думаете, я хочу съесть глаза? – искренне смеюсь я.

– Перестаньте, вы знаете, что имею в виду, – в очередной раз, изменив свое ко мне отношение, мисс Рами почти дружелюбно улыбается, – Я понимаю, что вы держите интригу. Но это как раз то, что отличает вас от остальных художников. Я взяла на себя смелость и запросила у Маркуса каталог с вашими работами. Они… хмм… достаточно необычны. Могу сказать, что портретная живопись в вашем исполнении впечатляет. Девушки без лиц получаются на удивление мощными энергетически. На некоторых портретах лица отсутствуют полностью, но гораздо сильнее затрагивают другие полотна, где изображены модели с тщательно прорисованными глазами, чистого лазурного оттенка. Они кажутся неправильными, неподходящими смазанному овалу лица, на котором изображены. Создается впечатление отрезанности, неорганичности. Они похожи, узнаваемы на каждом холсте, словно написаны под копирку. Удивительно реальные, живые и в то же время совершенно ненастоящие, вызывающие необъяснимые мистические переживания и мурашки на коже, внушающие трепет, как глаза Будды, изображённые на буддистских храмах.

Выдохнувшись, Сальма замолкает, пытаясь подобрать слова и продолжить формулировать вопрос, который в итоге вылился в довольно длительный монолог. Но ее концепция видения моих работ не может не импонировать.

– Так почему все-таки глаза? – улыбнувшись, повторяет вопрос мисс Рами.

Не могу ответить даже самому себе. Понятия не имею. Словно неосознанная одержимость овладевает мной каждый раз, когда я вижу модель, кажущуюся идеально подходящей, вдохновляющей и возбуждающей; с энтузиазмом начинаю писать ее потрет, уверенный, что наконец смогу собрать лицо, которое ищу, но моя уверенность и увлечённость рушится, когда работа подходит к концу.

– В каталоге я видела картины, где изображены только глаза крупным планом. Возможно, причина в том, что они принадлежат близкому вам человеку?

– Нет, – даю уверенный и быстрый ответ.

– Значит, вы ищите совершенство, идеальное лицо для идеальных глаз или идеальную девушку? – перечисляет свои предположения Сальма. Я иронично улыбаюсь. Как ни странно, но она частично права.

– Совершенство и идеалы – это клише, мисс Рами. Никогда еще совершенство не вдохновляло творца на созидание. Если бы наш мир был идеален, то мы бы с вами никогда не появились. Человек – самое несовершенное, низменное и безжалостное существо на планете.

– Никогда не спорю с позицией художника, – произносит Сальма, давая понять, что не согласна со мной. – У вас есть Муза?

– Каждая из них написана на моих полотнах.

– А постоянная? Вопрос в тему личной жизни.

– Для вас или для читателей? – скептически ухмыляюсь. – Я отвечу на доступном и простом языке. Если бы у меня была страница в соц. сетях, то в графе статус я бы написал: нахожусь в одноразовом поиске.

– Вам двадцать семь лет, неужели никогда не хотелось завести постоянную музу?

– Заводят собак, кошек и рыбок. Кто-то заводит питонов и шиншилл. Существуют и те, кто заводит людей, с этим сложно поспорить. Я же предпочитаю свободный и взаимовыгодный тип отношений.

Она какое-то время молчит, прощупывая меня изучающим взглядом, выискивая намёк на неискренность.

– Что вас вдохновляете, помимо одноразовых Муз? – продолжает Сальма.

– Люди. Новые лица и города, – перечисляю я, скользнув взглядом по развешенным на стенах студии копиям картин великих художников, затронувших меня лично. – Удивительные сочетания красоты и уродства, блеска и нищеты; и, конечно, эмоции и чувства. Такие, как страсть, боль, желание, скорбь, одержимость, похоть, распущенность. Многие очень ярко и насыщенно проживают свою жизнь, а я тот, кто пишет, ловит момент, мгновение и сохраняет его.

– А как насчет работ с явно доминирующим контекстом. Связанные запястья, кожаные ремни?

– Вы неправильно трактуете, мисс Рами. Портреты, о которых идет речь, показывают уязвимость женщины, ее сексуальность и… могущество.

– В чем же оно? – скептически интересуется Сальма, прикусывая нижнюю губку.

– В век свободных самоуверенных женщин слабость и уязвимость стали огромной редкостью, я лишь иду навстречу спросу, – невозмутимо поясняю я свою позицию.

– А я считаю это завуалированной популяризацией садизма. Безликие, связанные, голые женщины, в моем понимании, не сочетаются с могуществом. Вы обнажаете их, скрывая лицо, желая обладать ими единолично? Это ли не есть доминирующая позиция?

– Людям свойственно находить порок, разврат и несовершенства даже в святыне. Искусство остро подчеркивает то, кем мы являемся на самом деле. Прекрасное и отвратительное имеет очень тонкую грань, запечатлеть которую дано не каждому, единицам, избранным. Именно потому, как мы смотрим и понимаем те или иные произведения, стихи, картины, музыку, можно судить о нас самих. Творец открывает нам душу, но если мы пусты, то не видим в ней ничего, кроме грязи. Наши мысли и восприятие – это отражение той мерзости, что каждый носит внутри.

– Браво, вы еще и философ. Я заинтригована. Извиняюсь за неудобные вопросы, но я так работаю. У каждого свои методы.

– Бесспорно, – не могу не согласиться. – Итак, у вас все? Или позволите мне написать ваш портрет?

– Что? Мой? Нет, – слишком активно отзывается Сальма. – Уверена, что в Elite найдется огромное количество желающих позировать молодому и многообещающему сексуальному фотографу.

– Вы на удивление осведомлены, – сухо констатирую я, пропустив мимо ушей комплимент.

– Я сама когда-то работала в этом модельном агентстве, – Сальма отводит взгляд в сторону, потом отпускает вниз. До побелевших костяшек сжимает диктофон. – Я родом из Сирии, пришлось бежать сюда, когда начались военные действия. Уже здесь я познакомилась с Ильдаром Видадом, директором Elite. Он мне помог в очень трудный жизненный момент.

– Так почему же ушли? Мало платил? – спрашиваю я, удивленный неожиданной откровенностью. Или возвращает долг за то, что я ей рассказал о семье?

– Достаточно платил, – резко отзывается она, закрывая тему Ильдара. – Просто пришло время. Как вы недавно выразились – осесть, а не прыгать по бесконечным фотоссесиям и вечеринкам. Год назад я сменила профессию модели на журналистику. Но связи с девушками остались. А можно еще вопрос?

– Если согласитесь позировать, то я отвечу на любые, которые придут в голову, – с лукавой улыбкой обещаю я.

– Что вы думаете об убийствах девушек? Вы же знали их, да? Я знаю, что в выставке участвует портрет Марьям.

– Сальма, – сдержанно начинаю я. – ФБР меня опросило, как и всех, кто имел контакт с убитыми. Я не хочу снова касаться данной темы. Молодые и красивые фотомодели убиты – ужасная трагедия. Я сочувствую их семьям.

– У них нет семей, – закусив губу, Сальма расправляет на юбке несуществующие складки. – Все они беженки, такие же, как я. Кто бы ни был убийца, он это знает.

– Вы боитесь? – мягко спрашиваю я, хорошо понимая причину ее страха.

– Думаю, что весь Нью-Йорк боится. Серийные маньяки всегда внушают ужас. Вы видели эти снимки? Что думаете?

– Вам не понравится ответ, – качаю головой, встречая ее встревоженный настойчивый взгляд.

– И все же?

– Убийца талантлив, обладает тонким художественным вкусом, нестандартным видением и пониманием того, что он делает, и зачем он это делает, – бесстрастно перечисляю я.

– Думаете «Ядовитый любовник» не остановится? – неосознанным жестом теребя серёжку, напряженно спрашивает мисс Рами.

– Нет, – качаю головой. – Для него убийство стало искусством. Попробуйте забрать у меня кисть, и я начну писать кровью.

– Вы сумасшедший, – нервно смеётся Сальма. – О ваших странностях уже слагают легенды.

– Создайте собственную. Всего несколько часов, – с облегчением перехожу к более приятной теме. – Больше не понадобится. Я найду для вас лучшую шляпу из всех, что есть. Только представьте: сотни людей будут любоваться вами, не подозревая, кто изображен на портрете на самом деле. – Решайте сейчас. Завтра придет другая девушка, и это ее портрет будет украшать стены галереи, приковывая к себе взоры многочисленных ценителей искусства.

– А вы искуситель! – Фыркает Сальма, явно сдаваясь. – Что я должна сделать?

– Раздеться, – брови девушки изумленно ползут вверх, щеки заметно алеют.

– Совсем?

– Вы же бывшая модель? К чему лишняя скромность? – невозмутимо спрашиваю я, разглядывая мисс Рами. – Оставьте только туфли. И садитесь на стул.

И Сальма внимает моим словам и «отбрасывает лишнюю скромность» вместе с одеждой. Ее янтарные глаза вызывающе смотрят в мои, губы приоткрыты в чувственной улыбке. Последний элемент, прикрывающий наготу, падает к обутым ногам, и грациозно перешагнув через него, она присаживается на край стула.

– Надеюсь, портьера достаточно чистая? – с ухмылкой уточняет девушка. Если бы я знал. Я детально разглядываю ее тело. Уверен, что ни один художник не смотрел на нее так. Она смущена, но пытается выглядеть смелой. Ситуация не совсем стандартная. Мисс Рами пришла брать интервью у неизвестного художника, а в итоге оказалась голышом на стуле. Так что ее дискомфорт и неловкость уместны.

– Расслабься, у тебя потрясающее тело, но ты и сама об этом знаешь, – мягко, почти ласково улыбаюсь я. – Сядь боком, а корпус поверни ко мне. Покажи свою красивую грудь. Позволь мне насладиться зрелищем. – Приободрившись, Сальма с большей уверенностью следуют моим указаниям. – А теперь согни правую ногу в колене и приподними, спину старайся держать прямой, – девушка сдавленно смеется. – Божественно, Сальма. Возьмись левой ладонью за правое колено и удерживай его. Пятка должна свисать. Постарайся не потерять туфли.

– Как насчет лица? Мне как-то прикрыть его волосами?

– Минутку. Замри сейчас… Отлично. Как долго сможешь продержаться?

– Полчаса, думаю, смогу, – задумчиво отвечает она.

– Умница. Ты восхитительна, – оторвавшись от подоконника, я направляюсь к небольшому покрытому пылью шкафу. Открыв, отодвигаю ящики с аксессуарами. Подходящий головной убор у меня только один. Широкополая фетровая черная шляпа. Не самая изысканная модель, но сойдет за неимением лучшего, как говорится.

Вернувшись к девушке, я молчаливо встаю перед ней, осторожно надеваю головной убор и аккуратно расправляю волосы по плечам. Сальма вздрагивает и задерживает дыхание, когда кончики моих пальцев дотрагиваются до ее кожи. Прежде чем скрыть пылающее лицо за широкими полями, мы ненадолго встречаемся взглядами. Я касаюсь ее щеки, провожу большим пальцем по губам, приоткрывая их, неглубоко толкаю внутрь и, смочив слюной, веду ладонью вниз, вдоль тела, оставляя влажные следы и табун мурашек. Она шумно втягивает воздух, когда я зажимаю двумя пальцами ее мгновенно затвердевшие соски.

– Что ты делаешь? – растеряно шепчет мисс Рами.

– Ты должна выглядеть возбужденной и сексуальной, Сальма, источать соблазн, искушение, – чувственным голосом говорю я, переключаясь на другую грудь и проделывая с ней тоже самой. Девушка вздыхает и сжимает бедра. – Нет, не сдерживай. Позволь этому вырваться, – хрипло прошу я. Дотрагиваюсь до ее колена, медленным, но уверенным движением, и спускаюсь по внутренней стороне бедра прямо к сосредоточию ее женственности.

– С ума сойти, – бормочет девушка, задыхаясь. Пальцами раскрываю нежные влажные створки, неторопливо лаская разбухший клитор. Пробормотав что-то невразумительное, она расслабляет ноги, слегка расставляя колени, но удерживая позу, в которой ее увидят тысячи, а, может, и миллионы. И, когда с ее губ срывается первый стон, я отстраняюсь, резко убираю руку, разворачиваюсь и иду к мольберту. Я торопливо снимаю готовый портрет и приступаю к подготовке чистого, девственно-белого. Есть нечто чувственное в этом моменте, неповторимое. Безупречный белый цвет скоро будет скрыт под уверенными насыщенными мазками. Я верю, что вселенная создавалась точно также – с чистого холста. Пока я обустраиваю рабочее место, Сальма не сводит с меня поплывшего, туманного взгляда, обескураженного и немного разочарованного внезапной остановкой.

– Опусти голову, – прошу я, закончив. Она беспрекословно выполняет. Идеальная модель. Не знаю, как она пишет статьи, но позирует изумительно. Теперь все готово. Взяв в правую руку карандаш, я приступаю к эскизу. Быстрыми, точными штрихами фиксирую каждый изгиб стройного тела Сальмы Рами, стараясь не упустить ни малейшей детали. С дотошной точностью переношу на холст родинки, мелкие шрамы, полученные в детстве, след от пореза на правом бедре, выступающие мышцы ног и рук, прочерченный пресс, пирсинг в пупке и влажный блеск от испарины на хрупких плечах. Обладая большим опытом, я работаю быстро, профессионально, но Сальма не выдерживает заявленные полчаса, начиная ерзать гораздо раньше.

– Три минуты, и я тебя отпущу, – обещаю, и справляюсь за две. – Готово. Теперь можешь расслабиться.

– Фух, – с облегчением выдыхает девушка, отпускает затёкшую от напряжения ногу и поворачивается ко мне.

– Можешь одеваться, – убирая в ящик принадлежности, сообщаю я. Подняв голову, встречаю недоумевающий взгляд. – Я сделал только эскиз, – поясняю терпеливо. – Мы продолжим в другой день, когда у тебя появится время.

– Я могу посмотреть? – любопытствует Сальма, наклоняясь, чтобы поднять свои кружевные крошечные трусики. Ну, что я могу сказать? Без них она мне нравится больше. Я давно уже заметил, что вместе с одеждой женщина одевает самоуверенность и независимость. Только голая душой и телом девушка говорит правду и подчиняется.

– Ты увидишь, когда работа будет закончена, – безапелляционно сообщаю я и накрываю мольберт белой тканью. В карамельных глазах все еще мерцает ожидание, но, к сожалению, и моему дискомфорту, оно не будет оправдано. – Сообщишь, когда будешь готова продолжить.

– Я могу идти? – изумленно спрашивает девушка. Я коротко киваю, не двигаясь с места. Поджав губы, мисс Рами нервно одевается, не глядя на меня.

– Я вряд ли выкрою время до выставки, – после непродолжительного напряженного молчания, резко говорит она, застёгивая блузку.

– Мы можем пойти на мероприятие вместе, – предлагаю я, невозмутимо улыбаясь. – И после закончим вечер здесь.

– Это приглашение? – закидывая на плечо ремешок от сумочки и поправляя волосы, Сальма вопросительно смотрит мне в глаза.

– Да. Если, конечно, ты свободна.

– Я согласна, – очень быстро отвечает девушка.

– У меня есть одно условие, – сообщаю небрежным тоном. Она возмущенно фыркает.

– Что?

– Если выполнишь, то картина твоя. Бесплатно. Получишь ее сразу после следующей выставки, какую бы цену мне за нее не предложили, – вкрадчиво озвучиваю преимущества сделки.

– И что за условие? – задумавшись над моим предложением, спрашивает Сальма.

– Мое интервью не выйдет в печать.

Она хмурится, бросив беглый взгляд на часы. Уверен, что отведённое на интервью время давно закончилось.

– И что я скажу редактору?

– Художник был пьян и не открыл дверь, – ухмыляюсь я. Кстати, вариант вполне правдоподобен.

– Почему?

– Придумай причину. Ты же умная, а запись сотри сейчас. При мне.

И мисс Рами действительно удаляет запись или только делает вид, но, когда она через пару минут покидает мою квартиру, я на всякий случай совершаю страховочный звонок:

– Сальма Рами, репортер Art Newspaper. Интервью с Джейдоном Престоном, – сухо произношу и сбрасываю вызов.

Глава 3

«Предчувствую это. Будет страсть и неистовство.

Ревность. Отчаянье. Горечь. Что-то во мне погибнет. В нем тоже».

Джону Фаулз «Коллекционер»

Рика

– «Твоим координатором и консультантом по восточной культуре будет Зейн Хассан», – передразниваю деловой и превосходствующий тон голоса Стефана Смита, который всегда разговаривает с младшими агентами, как с бесправными идиотами или его личными гончими, вынужденными безропотно подчиняться его приказам.

Резко срываю с себя мешковатое черное худи, и кручусь перед большим зеркалом в ванной, представляя на месте своего отражения главу отдела по «Национальной безопасности», который таки официально допустил меня до расследования дела под кодовым названием «ядовитый любовник». Показываю воображаемому Смиту средний палец. Даже если бы Стефан был рядом, от подобного жеста меня удержали бы только связанные руки или склеенные клеем пальцы.

– Неужели не нашлось другого кандидата, – раздраженно ворчу я, разговаривая сама с собой. Любая бы на моем месте вспыхнула. Общаться со своим бывшим мужчиной, то есть с Зейном, по работе и делать вид, что ваши отношения когда-то не закончились ядерным взрывом – то еще удовольствие. Он первый парень, с которым у меня сложилось нечто серьезное, длинною в год, и разошлись мы, мягко говоря, не красиво.

Если коротко, саундтреком к нашим отношениям и расставанию стал бы тяжелый реквием, обрывающийся на кульминационных нотах – все потому, что я не стала слушать его оправдания, обещания «исправиться и измениться ради меня» и извинения, подкрепленные шикарными букетами, подарками и прочей шелухой. Я бы с удовольствием расцарапала его смазливую физиономию подаренными безделушками, но, увы – было жаль тратить свое время и нервы на этого бабника. Как только узнала о многократном предательстве Зейна, я молча забрала свои вещи из убогой квартирки, которую он снимал для нас, и ушла, бурно отметив наше расставание в клубе, собрала девчонок и устроила дикие танцы на барной стойке и обмывание новой свободной жизни текилой. Жизнь одна, и ни один член не стоит того, чтобы по нему убиваться дольше, чем положенные двенадцать минут истинной боли, отмеренные нам учеными. «Душевная боль длится 12 минут, остальное – самовнушение» – эта прекрасная цитата, которую я подчерпнула из твиттера еще в подростковом возрасте, всегда избавляла меня от игры в «королеву драмы».

С Зейном все давно в прошлом, но учитывая обстоятельства и причину, по которой мы распрощались, контактировать с Хассаном у меня нет никакого желания. А придется.

Не сомневаюсь в том, что Зейн мог намеренно предложить свою кандидатуру на это задание. Бедный мальчик, неужели не может меня забыть? Наверное, стоило думать об этом раньше: до того, как начал пихать свой ненасытный орган в первых попавшихся шлюх. Его жалкие попытки вернуть меня вызывают лишь раздражение и усмешку. Других причин того, что нас с Зейном заставляют «воссоединиться» по работе у меня нет, так как он уже пару лет как находится в Вашингтоне, и отвечает за безопасность приближенных к одному конгрессмену. А тут вдруг вновь Нью-Йорк, и такое «мелкое» по сравнению с его высоким в отделе уровнем, дело.

Но, конечно, я не стану высказывать свои подозрения Зейну в лицо. Много чести. Нас будут объединять чисто деловые отношения, хотя я знаю, что непосредственная близость со мной, станет для его «малыша» той еще пыткой. И во мне говорит не моя самоуверенность, и не обида на Зейна.

Просто я обманулась, посчитав его достойным мужчиной, способным укротить мой нрав, и конечно куда более чистоплотным, разборчивым и не брезгливым – серьезно, в первой же командировке в Тайланд, он пачками «пачкал» легкодоступных таек, и я не уверена, что все из них были… настоящими женщинами, если вы понимаете, о чем я.

Но черт с ним, с Хассаном. Я скорее взвою от отсутствия действительно неплохого секса, (его «малыш» довольно хорош, когда голоден), чем позволю ему еще хотя бы раз смотреть в мою сторону раздевающим, «ты моя» взглядом.

Достаточно о Зейне, его персона сейчас должна волновать меньше всего. Меня допустили в расследовании первого по-настоящему серьёзного и громкого дела, и это все, на чем необходимо сосредоточиться. Всю оперативную работу до вмешательства Управления проделало ФБР, и как только расследованию был присвоен особый статус опасности, бюро поделилось собранными данными и результатами проведенных допросов и медэкспертиз. Немного-немало, а дело уже насчитывает пару томов. Обнадёживающих сведений минимум, прямых улик – ноль, а косвенные указывают сразу на нескольких подозреваемых. Кто руководит расследованием мне, согласно протоколу, знать не положено, а предоставленный доступ позволяет ознакомиться только с теми данными, которые необходимы для выполнения задания. Разумеется, я не рассчитывала на большее, хотя дозированная информация серьезно ограничивает мои действия.

Итак, первый шаг на пути к цели – разгадке убийцы Алии станет посещение выставки новоиспеченных художников Нью-Йорка, открытие которой состоится сегодня в галерее с банальным названием «Inspiration», где я должна проверить сразу несколько подозреваемых, вступить с ними в личный контакт, установить прослушивающие устройства, отсеять кандидатов с железобетонным алиби. Ничего нового, тем же самым я занималась и раньше. Отличие – в уровне опасности. Управление заинтересовалось «Ядовитым убийцей» по причине религиозной подоплеки мотивов преступления, и у меня большие шансы столкнуться сегодня лицом к лицу с одержимым фанатиком, мечтающим очистить мир от падших женщин. Я уже изучила досье на каждого, и примерно знаю, с кем мне придется иметь дело. Один из них может оказаться серийным убийцей, и, возможно, сегодня он выберет себе новую жертву. Перспектива так себе, учитывая, что я тоже подхожу под типаж убитых девушек.

Кидаю толстовку и просторные спортивные штаны в стирку, залезаю в душ, с воодушевлением увлажняю кожу гелем с легким маслом кокоса и какао. Перед выходом на «минное поле» приходится частенько настраивать себя на ту вибрацию, которая мне необходима для того, чтобы заставить подозреваемых вести себя рядом со мной максимально честно, открыто и расслабленно. Мне нужны истинные лица, а не приклеенные маски. Мне необходимо докопаться до сути, до самого нутра находящейся перед моим взором личности. Мужчины, как правило, ведут себя более открыто, когда мое тело источает флюиды женственности и сексуальности. Многие из них перевозбуждаются, подобно подросткам, предающимся эротическим мечтам о молодой учительнице, что ведет урок в облегающей юбке и очках с утонченной оправой. В таком состоянии им сложно контролировать свои слова и действия, анализировать происходящее разумом, замечать мелкие детали, которые способны выдать во мне ищейку. Мужчины – слабые существа, в момент, когда думают мозгом ниже пояса, и грех этим не пользоваться.

Следующие пятнадцать минут уходят на то, что я собираю высокий хвост на макушке головы и укладываю густую копну волос в упругие волны, успевая обжечь маленький участок кожи раскаленным утюжком. Черт, выглядит ожог так, словно я всю ночь трахалась с Богом секса, но, к сожалению, не могу похвастаться подобным заявлением и бросаю тщетные попытки замазать воспаление тоналкой. Накладываю естественный макияж, выделяя глаза ровными стрелками и завершаю образ незатейливым украшением на голове – серебристая тика представляет собой вытянутую подвеску, которую я закрепляю посередине пробора. Маленькая капля с камушком внутри, устроившаяся в так называемой зоне третьего глаза уж точно выдаст заинтересованные взгляды любителей востока, которые будут находиться в галерее.

Плавно покачивая бедрами под треки Рианы, и мурлыкая себе под нос слова песни «Sex with me so amazing», находясь при этом абсолютно голой, испытываю небольшой укол совести: похороны Алии прошли три дня назад, а я тут растанцевалась в ванной. Еще недавно мы вместе отплясывали на барной стойке, делились друг с другом новостями, переживаниями и небольшими секретами, но, даже прощаясь с ней, я не позволила себе расплакаться и дать слабину. Пришла домой, провела в молчании весь вечер, запивая агонизирующую боль в груди бутылкой вина, которую она подарила мне, как сувенир из Испании. Я не спала всю ночь, время от времени возвращаясь к телефону и просмотру наших совместных фото с подругой. На них она такая жизнерадостная, яркая, живая… К сожалению, сейчас, я могу почтить память о любимой подруге лишь одним способом – найти ее убийцу и предотвратить будущие «жертвоприношения». Внутреннее чутье подсказывает мне, что маньяк не остановится и будет и дальше играть в ядовитого вершителя судеб, оставляя послания в виде арабской вязи на телах своих жертв.

Выдвигаю верхний ящик в ванной, переполненный кружевным нижним бельем, и тут же закрываю его. Обойдусь закрытым темно-синим платьем с вырезом «лодочка», открывающим ключицы. Простое, облегающее, лаконичное – молния по всей длине сзади делает его моим лучшим вариантом на сегодняшний вечер. Благодаря обтягивающему меня до колен камуфляжу на абсолютно голое тело создается иллюзия, что его очень легко снять, и забраться мне под кожу. Ключевое слово – иллюзия.

Никого. Никогда. Не подпущу. К себе. По-настоящему.

Опыт, полученный во время выполнения предыдущих миссий, подсказывает, что данный выбор наряда способствует успешному выполнению задания. Рядом с девушкой в таком образе практически любой мужчина руководствуется инстинктами, да я и сама люблю понаблюдать, как постепенно расширяются их зрачки, когда, осмотрев меня оценивающим взглядом, они начинают ощущать едва уловимые феромоны и запах моей кожи, которые на многих действуют как ударная доза амфетамина. И именно в таком состоянии на них куда легче прицепить «жучок», играя в соблазнительную кошечку. Всего лишь играя. На самом деле мне ни разу не приходилось спать с кем-либо на задании. Хотя многим девушкам, которые не могут подобраться к мужчинам без этого, приходится. Но я агент, а не шлюха, и моя задача постараться обойтись без крайних мер.

Последний штрих в моем образе – шипованные лодочки от Валентино. Провожу раскрытыми ладонями по обтянутым облегающим платьем изгибам своего тела, поворачиваюсь спиной, и остаюсь довольна видом своей задницы, что за последние полгода работы в спортзале округлилась до совершенства. Да уж в таком виде я и сама рискую стать жертвой серийного убийцы. Хотя, учитывая то, что и Алия и Марьям, являлись моделями агентства «Элит» в котором состою и я, то я вполне возможно уже на прицеле у больного ублюдка. К тому же, не стоит упускать из вида еще один важный факт: в последнее время Алия все уши прожужжала мне о своем потрясающем и загадочном любовнике: он затуманил ее разум, и, как она выразилась: «раскрыл в ней все грани чувственности». Исходя из этих слов, перед моим внутренним взором уже прорисовывается некий психологический портрет убийцы: сексуальный, грешный манипулятор, вступающий в сексуальные отношения с жертвой, прежде чем отправить ее в мир иной, осыпав мусором и брильянтами. Я бы назвала такого «мутный тип» с загадкой во взгляде. Подруги Марьям подтвердили, что и она делилась с ними откровениями о горячем мужчине, но отказывалась называть имя кровожадного любовника.

Ровно через полчаса я выхожу из такси в одном из самых сильных районов по энергетике и количеству людей в Нью-Йорке. Каждый раз, когда я нахожусь недалеко от самого высокого небоскреба в Манхэттене и мемориала в память о погибших одиннадцатого сентября в башнях-близнецах людях, мое сердце заходится от немой печали. Через дорогу от зеркальных бассейнов, на поверхности которых выгравированы фамилии каждого унесенного пеплом и пылью «близнецов», и находится галерея «Инсперейшен», регулярно представляющая Нью-Йоркскому бомонду новых и трендовых художников.

Медленно выдыхаю, еще сильнее расправляю плечи и, приподнимая подбородок, медленной и плавной походкой прохожу за автоматические стеклянные двери галереи, расслаблено опуская кончики пальцев на ребро небольшой сумочки. Внутри галерея полностью соответствует своему названию: в этом переполненном искусством и правильно поставленном светом помещении, каждый атом пропитан пресловутым вдохновением. Причудливые тени на белоснежных стенах, перекликаются с разнообразием картин и портретов, у некоторых из них собрались целые толпы «сливок общества»: кто в медитативной позе «ценителя искусства», кто с фальшиво заинтересованным взглядом, и скрещенными на груди руками, выдающими их отрешенность и отсутствие искреннего интереса к живописи. Строгий дресс-код вынудил собравшихся дамочек достать свои лучшие коктейльные платья и сверкающие камни, а мужчин вальяжно пройтись по галерее в костюмах, на которых и без значка люксового бренда написано «у меня много денег, детка». И это мне на руку, ведь «Ядовитый любовник» по логике обязан обладать нехилыми средствами, которые позволят ему покупать брильянты в «Лакшери Корп». Либо наоборот, ублюдок будет прикидываться нищим, и всем своим видом кричать о том, что «творческий человек всегда должен оставаться немножко голодным». А раз все психологи отдела заявили, что убийца непременно должен обладать тонким художественным вкусом, то мне придется поверить им на слово. И еще он, как минимум, должен хорошо владеть арабским языком, для того чтобы оставлять свои послания.

Все, начиная от приятной живой музыки, заканчивая успокаивающим звуком воды, исходящим от искусственного водопада, украшающего холл галереи, погружает меня в расслабляющую реальность, куда каждый пришел с одной целью – увидеть мир через призму людей, которые смотрят глубже и дальше. Никогда я особо не интересовалась живописью: однажды, пятиминутная прогулка по Лувру вогнала меня в депрессию. Но что поделать, сегодня мне предстоит вновь довести себя до подобного состояния, делая вид, что мне очень интересно находиться среди любопытных репортеров, журналистов, фотографов и пафосных гостей… либо агентов, жаждущих докопаться до правды. У меня на сумочке установлена крошечная камера, так что фактически, за моими приключениями будет наблюдать весь отдел.

В любом правиле бывают исключения…, и я хорошо помню, какой вид искусства всегда заставлял мое сердце учащено биться, и затаив дыхание, наблюдать за движением кисти, и того, какой след она оставляет на белом камне михраба. Из виду я не упускала ни одной детали, ни одной мелочи: движения рук моего спасителя завораживали, пленили, дурманили детский и неискушенный разум. Подобно иллюзионисту, он творил чудеса, создавая магию, возрождая в мечети свое особое видение священных заветов. Я любила тайком наблюдать за ним, и паранджа помогала мне держать в строгом секрете свой постыдный интерес к юноше и его творениям.

Вход в галерею только по приглашениям, и как только я начинаю выискивать взглядом своих кандидатов из списка, быстро находится тот, кто невольно нарушает все мои планы.

– Добро пожаловать в царство Вдохновения, Эрика, – не оборачиваюсь слишком быстро. Ленивым движением сытой пантеры, обращаю взгляд на того, что смеет смещать фокус моего внимания. Беглым, но сканирующим взглядом окидываю мужчину, чьи повадки, движения рук и даже подведенные черным каялом глаза, напоминают мне о Джеке-Воробье из «Пиратов». Пьяном Джеке. Или даже о Джеке под кайфом – харизматичный мужчина действительно выглядит так, словно только что закинулся порцией допинга и от нечего делать заявился в мир «Вдохновения». Про себя отмечаю его нервный, хаотично блуждающий по моему телу взгляд, и высветленные краской волосы, которые никак не сочетаются с мелкой россыпью веснушек, покрывающих длинную шею и квадратной формы лицо. Бакенбарды и густая борода делают его образ еще более нелепым и противоречивым, хотя должна признаться, что-то в нем есть: шарм, актерская харизма, уверенность в себе. Он из той самой стаи мужчин, в которых можно влюбиться, а потом долго недоумевать, как тебя угораздило вляпаться в такого… эм, красавчика. Закончив с изучением данного экспоната, я никак не реагирую на его горячее приветствие: возможно, очередной мой фанат или подписчик, раз хорошо знает, как я выгляжу, и называет по имени. Мне плевать. Я здесь не для того, чтобы заводить новые знакомства.

– Ах да. Все так, как мне о тебе рассказывали. Крошка с гонором. Снежная королева, – издав глухой смешок, мужчина продолжает разговаривать сам с собой, пока я даже бровью не веду в его сторону. На самом деле у него нет со мной никаких шансов: уж больно раздражает и мешает мне найти в толпе первого в списке подозреваемых – Джареда Саадата. По предоставленным данным: бывший владелец компании по производству тех самых брильянтов, что были найдены на теле погибших. Также, известно, что Саадат, хоть и несколько лет назад, но разрабатывал коллекцию масок, дизайн которых очень напоминает тот, что представлен на жертвах. Жуткие маски: красивые, но устрашающие. Не представляю, возможно ли в такой дышать, думать, существовать… даже меня в дрожь бросает, что уж говорить о наивных девочках, попадающих в лапы «ядовитого любовника». Так же известно, что Саадат вел весьма разгульный образ жизни в студенческие годы. Представителям его отца, влиятельного шейха, возглавляющего центральную провинцию Анмара с одноименным названием, с трудом удалось замять скандал с попыткой изнасилования, после чего парень спешно покинул Нью-Йорк, но через пару лет вернулся и возглавил нью-йоркский филиал крпунешей в Анмаре алмазной корпорации «Лакшери Корп». Ну и последняя, и весьма веская причина подозревать Саадата: этот кадр выкрал из страны собственную девушку (ту самую, в попытке изнасилования которой обвинялся), увез на Ближний Восток, и через некоторое время вернул. Исходя из материалов дела, Джаред и Мелания Йонсен сейчас помолвлены. Саадат потерял свой пост в компании, разорвал связи с отцом, вроде как взялся за ум. Или же, напротив, ушел в тень, перейдя на более тяжелый уровень преступлений. И, разумеется, он в совершенстве владеет арабским.

Кстати, о Мелании: с девушкой мы знакомы заочно – списывались пару раз в директе. Мел сейчас разрабатывает свою линию платьев и предлагает мне сотрудничество, а точнее сняться в нескольких ее моделях на бартерной основе. Мне не жалко, да и контакт с девушкой подозреваемого мне на руку. Интересно, этот светловолосый ангел в курсе, что собирается выйти замуж за возможного маньяка-убийцу? Все, что я прочитала о Джареде, не внушает доверия. Странная они парочка – своенравный агрессор и ангел во плоти, который никогда не заподозрит своего жениха в связи с многочисленными моделями. Но как знать? Как показывает мой жизненный опыт, изменяют даже таким красавицам.

– Может вы позволите мне наконец пройти вперед и вдоволь насладиться выставкой? – сдержанно интересуюсь я, когда несколько попыток обойти постоянно преграждающего мне путь «Джека» заканчиваются неудачей.

– Ты и правда снежная королева, – вновь замечает мужчина, расплываясь в елейной улыбке. Блаженной и безумной, я бы сказала. – А я думал, это лишь слухи, Эрика Доусон, – вновь подчеркивает то, что много знает обо мне и это уже начинает напрягать. Не маньяк ли часом.

– Если я снежная королева, то мне все равно, что за моей спиной говорят мои феи-поданные. Избавите меня от подробностей? – с сарказмом, но довольно резко отшиваю надоеду я. Мягко выдохнув, раздвигаю губы в едва заметной улыбке и быстрым движением ловлю бокал шампанского с подноса, проносящегося мимо официанта.

– А, если я скажу, что перед тобой несказанно богатый владелец галереи, а также обладатель пола, на котором ты стоишь… спорим, мне удастся растопить твое сердце, снежная королева? – опешив от слов «владелец галереи» я еще раз внимательнее присматриваюсь и к цвету волос, и к его бакенбардам в сочетании с чудаковатой бородкой. Не может быть! Черт, мой прокол. Только сейчас припоминаю, что в досье на этого подозреваемого было четко прописано «часто меняет имидж и внешность, фото может быть не актуально».

– Маркус Флеминг, – кратко представляется Марк, когда я понимаю, что он также является одним важным именем в моем списке. Итак, что тут у нас: увлечен восточной культурой, и факт того, что он постоянно посматривает на мое необычное украшение, подтверждает это. Сам является эксцентричной личностью, меняющей стиль чаще, чем Леди Гага. У нас есть все основания подозревать Флеминга, так как в узких кругах он не скрывает бурных вечеринок, проходящих в его загородном доме. Каждую субботу Флеминг устраивает в резиденции этакую зарисовку из «тысяча и одна ночь»: его дом переполнен моделями и шлюхами в восточных одеждах, танцами живота, и играми в духе «я твой султан, моя шлюшка». Мерзость? Определенно. Спрашивается, что за пунктик у аристократичного англичанина, иммигрировавшего в США на подобной тематике? У местных садистов до сих пор в тренде игры в духе оттенков, а этот ударился в шейха и наложниц. Конечно, эти факты не делают его стопроцентным маньяком, однако я все равно разглядываю его более детально, пытаясь понять, мог ли он привлечь Алию и заманить ее в свои сети.

Маркус уверенным жестом протягивает вперед руку, оглядывая меня пристальным, раздевающим взглядом. Алия, конечно, могла попасться на его обаяние или деньги, особенно если учесть, что она всегда питала слабость к мужчинам «с причудами», но на меня чары и флюиды Марка не действуют. Да, это тот самый момент, когда нули на счете остаются лишь суммой денег, а не показателем уровня альфы и высокорангового самца. Есть в нем что-то отталкивающее, и никак сексуально меня не привлекающее, несмотря на то, что многие присутствующие девушки бросают на него зазывные взгляды. Что сказать? Это мое субъективное мнение, но я никогда не хотела Джека-Воробья. Я всегда мечтала о красавчике и самоотверженном спасителе Уилле Тернере, что ради своей любимой вырезал сердце из груди, но при этом остался мужчиной с такой внутренней силой, что при одном взгляде на него пересыхает во рту и дрожат колени.

– Какая недотрога. Даже руку не подашь? – напряженно спрашивает он, пока я торможу и никак не реагирую на его жест, размышляя о способах подтвердить или отклонить алиби Флеминга.

– Ну что вы, Маркус, – судя по загоревшемуся взгляду, Флеминг обескуражен переменой в моем настроении и голосе. Сладко улыбнувшись владельцу галереи, непосредственным жестом нарушаю его зону комфорта, и прежде чем сжать его ладонь, веду кистью руки по рукаву пиджака – мое движение легкое, едва заметное, его не назвать откровенным или интимным, скорее интригующим. И его достаточно для того, чтобы установить прослушивающий микрочип, способный выдать все грязные секреты Флеминга. – Я очень рада знакомству с вами. Здесь действительно царит вдохновляющая атмосфера, вы так постарались, – ненавязчивый комплимент, чтобы расположить к себе и отвлечь внимание от моих манипуляций с установлением «жучка».

– А вы лиса, Эрика. Как только узнали о моем статусе, решили поменять свое мнение и снизойти до миллионера не в вашем вкусе? – допытывается Флеминг, продолжая оглядывать меня таким взглядом, словно уже видит меня одной из своих танцующих в шелках наложниц.

– Деньги – последнее, что меня интересует, – спокойно отрезаю я, слегка закусив нижнюю губу. – Скорее, теперь вы привлекаете меня потому, что человек, создающий подобные пространства, восхищает меня куда больше, чем пират под кайфом, – парирую я, наблюдая за тем, как улыбка становится по-настоящему живой – морщинки, исходящие от внешних уголков его, становятся глубже, а улыбка, обнажающая ослепительно белые виниры шире.

– А у вас острый язычок, мисс Доусон, – меня тошнит от его замечания, но я продолжаю сдержанно и снисходительно улыбаться, мечтая закатать ему его «язычок» в горло. – Как насчет того, что в один из уикендов я найду ему куда более интересное занятие, чем соревнование в остроумии?

Вот же сукин сын. Если бы не задание, я бы уж точно не оставила такое предложение безнаказанным. К сожалению, я даже словом не успеваю поставить Флеминга на место, потому что наше тет-а-тет с Маркусом прерывает знакомый мне с детства голос:

– Рика, какой сюрприз! – а этого подозреваемого я знаю отлично, более того, я многим ему обязана. Ильдар Видад является тем самым другом моего отца и по совместительству владельцем модельного агентства, в котором я официально работаю. Разумеется, о нашей с отцом деятельности ему ничего не известно, несмотря на то, что знакомы мы уже четырнадцать лет. Как бы мне не хотелось его подозревать и проверять, но я буду вынуждена это делать, ибо Видад имел прямой контакт с подозреваемыми моделями, и он до сих пор спонсирует центр по реабилитации беженок из Ближнего Востока. Думаю, сейчас не лучший момент вспоминать, что Видада я отношу к тем особым мужчинам, о которых я говорила – его я уважаю, и смотрю на него снизу-вверх, ощущая в нем дух защитника и сильного человека, что, возможно, объясняется тем, что он на шестнадцать лет старше меня.

– Почему ты здесь? Помнится, во время поездки в Париж, ты возненавидела Лувр и галереи современного искусства, – припоминает Ильдар, не упоминая вслух о том, что эту самую поездку подарил мне он. Мы ездили вместе на пару дней, он всего лишь осуществил мою мечту и в тот момент не настаивал на большем. Это было подарком на восемнадцатилетие от друга семьи, но уже через время я поняла, что Ильдар хочет быть большим, чем просто другом. Смотрю в его глаза, пытаясь посмотреть на него взглядом Алии или Марьям, но не могу: несмотря на то, что Ильдару уже почти сорок, я все равно его вижу в образе двадцатипятилетнего мужчины, который дарил мне подарки и оказывал знаки внимания с первого дня моего пребывания в реабилитационном центре. Только сначала это были плюшевые зайчики, куклы, телефоны, а потом Париж… и, кстати говоря, несколько платиновых браслетов марки «Лакшери Корп». Мое сердце болезненно сжимается, когда с сожалением понимаю, что сейчас все «улики» играют против Ильдара. Видад дал ложные показания, когда заявил, что в момент убийства находился дома и предоставил полиции записи с камер наблюдения в качестве доказательств, которые оказались подделкой. А значит, моему дорогому покровителю есть, что скрывать…

– Ты же знаешь, я довольно быстро меняю свои вкусы и предпочтения. Мне все быстро надоедает. Я получила приглашение и пришла: все довольно просто. Не припомню, чтобы ты тоже являлся любителем искусства, – провоцирую Видада, направляя наш разговор в необходимое мне русло.

– Мои модели часто позируют для галереи Маркуса, – он по-приятельски ударяет Флеминга по плечу. – Пришел полюбоваться на свои цветы так сказать, через призму взгляда художника.

Сравнение девушек с цветами оказывается очень кстати, потому что как раз после этих слов мы останавливаемся возле большой картины обнаженной девушки. Трудно описать, что я чувствую, глядя на нее: героиня сидит на кровати, скрестив ноги в позе «лотоса», но это далеко не единственный бутон в этой композиции. Положив кисти рук на колени, нагая модель закрывает сердцевину своих бедер крупным распустившимся пионом. Оригинально. Обычно половые губы ассоциируют с розой. Видимо, эротическому художнику больше по душе пионы, а также он из тех мужчин, что очевидно, в первую очередь придают значение глазам девушки. То, что модель изображена без лица, вызывает во мне странную, неузнаваемую эмоцию, будоражащую душу и разум. Спешу подавить ее, как и остальные чувства, которые будит во мне эта картина.

Как ни странно, но мне совсем не скучно… я, наоборот, не могу отвести от нее взгляд, но намеренно делаю это, стараясь прогнать тревожное чувство психологического давления, и одновременно возникшей в глубинах сердца уязвимости, к которым взывает данная картина.

– Это Марьям… – озвучивает вслух еще одну мою догадку Ильдар, но я не верю фальшиво-сочувствующим ноткам в его голосе.

– Я не знала ее лично, но мне очень жаль, что она не увидит себя такой… – невольно я ловлю себя на мысли, что, несмотря на отсутствие четких очертаний лица, девушка на холсте выглядит живой, наполненной. Словно кто-то вдохнул в нее жизнь, пару раз взмахнув кистью.

– Да, красивая. Цветок хорошо вписывается. В нем что-то есть, да, Ильдар? И глаза раскосые, миндалевидные, – и этот факт довольно не уместен и противоречит истине, учитывая то, что у Марьям были более округлые глаза. – Жуткая смерть, – заключает Маркус, и я пытаюсь проанализировать тон его голоса, когда он говорит о погибшей. Ничего особенного, но он может быть подкован в этом вопросе.

– Я говорил с ее родителями, когда выписывал им чек на материальную помощь, – прерывает печальную тишину, повисшую в воздухе Ильдар.

– Судя по личностям убитых девушек, «ядовитый любовник» питает страсть к моделям «Элит», – намеренно вибрирующим от страха голосом, тихо произношу я, пробуждая в не сводящих с меня глаз мужчинах инстинкты защитников. А инстинкты – это природа, а ее, как и амплуа маньяка скрыть невозможно. Лишь до поры до времени.

– Рика, тебе не стоит переживать об этом. Свою девочку я никому не дам в обиду, – обнадеживающе заявляет Видад, одарив меня одной из своих пленительных улыбок с ямочками на щеках. Но я давно выросла, и меня мало интересуют слова и пустые обещания.

– А кто она – твоя девочка? Не знала, что у тебя есть девочка, – небрежно поведя плечом, обхожу их обоих, и напоследок бросаю: – Мне нужно идти, – и уверенной походкой от бедра направляюсь к появившейся на моем горизонте Мелании Йонсен, принимая решение понаблюдать за Видадом и Флемингом издалека, и заодно проверить Саадата.

– Мелания, – обращаюсь к девушке я. Несмотря на ее миниатюрность и крохотный рост, девушку трудно не заметить. Платиновые волосы, аквамариновые глаза, из глубин которых льется внутренний свет. Окинув меня недоверчивым взглядом, девушка наконец узнает меня:

– Эрика, да? Прости, сразу не узнала. В жизни ты такая…

– Такая одетая? – заканчиваю за нее я, прекрасно понимая, что она имеет в виду.

– Ну, я знаю, что фото в стиле «ню» – неотъемлемая часть портфолио любой модели из агентства «Элит», – о, да, только вот я занимаюсь этим исключительно ради надежного прикрытия. – Но это то, что мне нужно. Мои платья должны взорвать модную индустрию! А ты очень яркая, – с горящими глазами и огромным энтузиазмом заявляет светловолосая «кнопочка».

– Мне очень нравятся твои эскизы, уверена, это будет бомба. Ты где-то отдыхала? – непринужденно интересуюсь я, детально разглядев образ Мелании: ее шоколадный загар, отдающий красотой, не является настоящим оттенком фарфоровой кожи. Да и на фотографиях в социальной сети она бледная, почти прозрачная, словно у ангела.

– Да, мы с Джаредом вернулись с Багамских островов буквально позавчера. Это мой жених. Дома нас ждала полиция… а ведь я лично знала девочек. Мои картины давно периодически выставляются в галерее, и поэтому… – на мгновение я теряю суть разговора, мысленно отсекая Саадата из числа подозреваемых. Если факт того, что в момент убийства Алии они были за несколько тысяч километров отсюда, удастся подтвердить, то к нему не останется никаких вопросов. Слушая Меланию, двигаясь с ней вдоль пролетающих мимо моего внимания картин, я непроизвольно останавливаюсь рядом с той, что заставляет мои ноги оцепенеть, а влажные ладони нервно сжаться в кулаки.

– Кто нарисовал эту картину? – просто вырывается из моих губ, как только я поднимаю взгляд на безликий портрет, на котором нет фактически ничего кроме глубоких голубых глаз миндалевидной формы.

И вновь я не могу разобраться в противоречивых чувствах, которые вызывает во мне эта картина, эти глаза… этот творец? Я не знаю. Если бы я не старалась запихнуть все свои эмоции поглубже, а с наслаждением проживала бы их, я бы назвала это сладкое, горькое, вязкое чувство «предвкушением».

Предвкушение… но предвкушение чего?

Сама не замечаю, как холодит зону затылка. Так обычно бывает, когда кто-то смотрит на тебя неотрывно и пристально. Я даже покрываюсь легкой испариной, ощущая себя мишенью на прицеле у сталкера.

И он тоже всегда ощущает это. Убийца. Предвкушение. Разве нет?

Сердце пропускает удар, гулко бьется о ребра, и вновь замирает…

– Джейдан Престон. Он и меня рисовал, только, конечно, не в столь откровенном виде. Очень нестандартный художник, я в восторге от его работ! – пылко заявляет Мелания, но ее мужчина, больше напоминающий мне обезумевшего тигра перед смертоносным прыжком, явно не одобряет ее воодушевления и восхищения другим.

– Вот ты где, melegim, – больше не оборачиваюсь, лишь слышу низкий голос Саадата, к которому я уже потеряла всякий интерес, убрав с него галочку «маньяк». – Нам надо поговорить, Мэл, – добавляет он властно.

Я только и успеваю, что сочувствующе взглянуть на Меланию. Прежде, чем недовольно вздохнуть и повиноваться своему жениху-агрессору, девушка успевает шепнуть и указать мне в сторону входа в галерею:

– А вот и он.

Виновато улыбаясь Джареду, Мэл вздрагивает от его грубоватого тона.

– Может, объяснишь мне, какого черта ты позировала этому… – остаток фразы я не успеваю разобрать. Взяв свою невесту за локоть, Саадат утаскивает ее за ближайший поворот, ведущий к картинам в другом ряду. Но что-то мне подсказывает, что их бурная ссора из-за какой-нибудь ерунды, которую навыдумывал себе этот собственник, закончится бурным сексом в подсобном помещении галереи. Завидую даже, но не сексу. Я хоть и выстраиваю вокруг себя прочную стену, и пытаюсь ничего не чувствовать, но влюбленных друг в друга людей узнаю в толпе сразу. И всегда опускаю взгляд.

Я никогда не встречу своего человека, свою судьбу. Не суждено. И больше не нужно.

Как только я прокручиваю эту мысль, слегка оборачиваюсь в сторону автоматических стеклянных дверей, служащими вратами в царство «Вдохновения».

Ненавязчиво вальяжной, уверенной походкой он приближается ко мне, и я порывисто отступаю назад. Мощная, горячая, но незримая энергетическая волна бьет по взбунтовавшимся рецепторам, омывая поверхность моей кожи. Покалывает всю, до кончиков пальцев ног и рук, и я не понимаю, с чем, черт возьми, связаны такие эмоциональные качели. Незнакомые, яркие, поразительные, бьющие по сердцу. Ощущения сродни первому в жизни осознанному оргазму. Его я получила наедине с собой, и совершенно не стесняюсь этого факта. Куда стыдливее для меня то, что я сравниваю с оргазмом походку приближения неизвестного мне мужчины, которого я не знаю и не хотела бы знать, если бы в мою душу не закрались подозрения о том, что автор картины, на которой изображена Марьям с пионом между ног – также, он.

Дыхание схватывает, сердце обливается кровью, горячие вибрации обжигают грудную клетку изнутри, пока расстояние между нами, стремительно сокращается.

Он близко. Настолько, что я могу увидеть его глаза. Все длится считанные мгновения, но секунды достаточно, чтобы захлебнуться в океане его глаз цвета индиго.

Кремового цвета чиносы, простая черная рубашка, расстегнутая на пару верхних пуговиц. Заостряю внимание на смуглого цвета коже, очерченных крепкими мышцами ключицах, на треугольнике под линией шеи. Дольше, чем нужно.

Считаю до пяти, не отвожу свой взгляд, и не смею моргать, пытаясь победить в неравной схватке с незнакомым «зверем». Он побеждает. На четвертой секунде мои ресницы начинают дрожать, и я опускаю взгляд, нервно проводя кончиком языка по нижней губе. Губы, увлажненные помадой, пересохли. Вновь бросаю на него волевой взгляд, приподнимая подбородок и стараюсь абстрагироваться от его мощной, прошибающей до испарины и мурашек энергии, цепкого взгляда, который бывает лишь у трех видов мужчин.

Либо у сталкеров.

Либо у психопатов.

Либо у маньяков.

Черт, почему его нет в списке подозреваемых?

Хотя у художников, очевидно, тоже может быть такой взгляд. Он просто незаконен, нереален, и я уже его ненавижу за крошечный срыв внутренней силы и самоконтроля.

Пока он неторопливо приближается ко мне, я разглядываю его творение, делая вид, что не замечаю мистера Престона. Я почти уверена, что это он, хотя на художника этот парень похож меньше всего. И не замечать его довольно трудно, как только он подходит ближе, я улавливаю пряные и тяжелые, терпкие ноты его парфюма. Краски. Горячей кожи. И прикасаться не нужно, чтобы это прочувствовать. Даже дыхание задерживаю, чтобы не выдать своего чисто инстинктивного интереса. Всегда у меня так. Не бывает страсти с первого взгляда. Бывает с первого «вдоха» – возможно…

– Что думаешь? – художник нарушает долгое молчание, повисшее между нами. Наконец, я позволяю себе обернуться в его сторону. Немного успокоившись после первого впечатления о незнакомце, я медленно изучаю черты Престона испытывающим взглядом. Четкий овал лица, твердый подбородок и широкие брови, выдают в нем волевую личность, лидерские качества. Это не выдумка, а факты, которые мы не раз изучали на уроках по чтению лиц и характеров. Его красота холодная и жесткая, при этом сдержанная и мощная. Безмятежный океан, в любой момент способный разразиться штормом и накрыть девятым валом. Может это не так, я мыслю субъективно, и… черт возьми, о чем я, мать его, вообще думаю?

Он только что возглавил хит-парад возможных кандидатов в серийные убийцы, а я размышляю о глубине его глаз, четкости скул, и темном цвете волос и смуглой кожи, «неправильно» контрастирующей с синими глазами.

Радует только то, что Престон также тратит приличное количество отмеренных нам на немое знакомство секунд, рассматривая каждый сантиметр моего тела, обволакивая его уже знакомым жаром. Невольно ощущаю, как его взгляд замирает на моей груди, шее, и медленно поднимается к глазам. Смотрит так, словно читает душу, зрит в мою суть, за бронебойную стену… но это лишь иллюзия, потому что в этот момент я закрываюсь еще сильнее.

От него.

В ответ его взгляд становится по львиному снисходительным. Этакий хищник, поставивший одну из потенциальных сучек на место. Надеюсь, в моем взгляде он читает попытку сделать почти то же самое.

– Художник, несомненно, т-талантлив, – сдержанно отвечаю я, пытаясь скрыть дрожь в своем голосе. Однако терплю феерическое поражение, заикнувшись на одном слове. Кажется, я не упомянула о том, что после трагедии и молчания длиной в двенадцать месяцев я стала заикаться. Лишь годы тренировок и долгой работы над собой свели этот дефект речи к минимуму – теперь он проявляется только в периоды очень сильного волнения.

– Как и все, представленные здесь, – не собираясь раздавать ему комплименты, холодно отрезаю я, вновь глядя на картину, с которой на меня смотрят огромные и распахнутые глаза, напоминающие развернувшиеся небеса.

Джейдан

Направляясь на выставку, я не ждал от вечера ничего особенного. Пафосно, предсказуемо, скучно, местами занудно. Мое эго не нуждается в подтверждении того, что я и так знаю. Я не гений современности в мире художественного искусства, но обладаю неплохой тактикой, особым вкусом, взглядом и воображением. Для меня нет особой разницы, для кого писать картины и где. В парке, в сквере, на городском пляже, в собственной студии. Для парочки пенсионеров, студентов, молодоженов или для великосветской публики.

Понятия выгоды и признания для меня вторичны, и отсюда назревает вопрос: зачем я тогда занимаюсь живописью?

В чем причина и цель?

Самовыражение?

Возможно.

Зависимость.

Тоже есть. Или же желание полутонами показать то, что многие скрывают, прячут за фальшивыми белозубыми улыбками? Заставить восхищаться или замирать от отвращения, глядя на собственные пороки, обличённые на моих полотнах. Ничто и никогда так не возмущает человека, как нелицеприятная правда о нем самом, раскрытая сторонним наблюдателем. Они будут кричать, что художник вульгарен, бездарен, что он ничего не мыслит в искусстве, и его работы давно пора сжечь на городской свалке… только потому, что узнали в них самих себя и ужаснулись.

Надев одну из своих нелюбимых масок циничного светского бездельника, я вхожу в ярко освещённый зал, лениво осматриваюсь по сторонам намеренно скучающим взглядом. Красивые женщины в коктейльных платьях, мужчины в смокингах; блеск драгоценных камней и благородных металлов; приглушенные разговоры о псевдо-высоком, погоде, музыке, театре, о падении нравов и грядущем финансовом кризисе, и разумеется, о будоражащем умы многих «ядовитом любовнике», возглавляющем все заголовки новостных газет. Шикарные гости, журналисты, репортеры, критики, кичащиеся своим непредвзятым мнением, ценители искусства, представители богемы и просто случайно заглянувшие на мероприятие тусовщики, не имеющие ни малейшего представления о живописи, но с удовольствием налегающие на дорогое шампанское и изысканные закуски, разносимые официантами.

Неинтересно… Липкие, оценивающие, любопытные взоры гостей блуждают по мне, но ни один из них не вызывает желание взглянуть дважды. Я смотрю в безмятежно-голубые глаза одной из своих картин, закрепленных на центральной стене, ощущая, как тает внутри всколыхнувшееся раздражение. Только она способна усмирять меня…

Взгляд скользит вниз, замечая стройную брюнетку с высоким хвостом, стоящую ко мне спиной и в одиночестве рассматривающей картину. Мне определенно нравится ее женственная фигура, запакованная в темно-синее платье с молнией на спине, мгновенно наводящей на развратные и похотливые мысли. Когда девушка надевает подобный наряд, то не может не осознавать, что каждый присутствующий мужчина на мероприятии, будет тайно или откровенно желать расстегнуть эту гребаную молнию. Вполне осознанно направляюсь к соблазнительнице уверенной походкой, и в тот момент, когда она оборачивается и встречает мой взгляд, градус заинтересованности возрастает троекратно. Как ценитель прекрасного могу с уверенностью заявить: передо мной образец совершенной красоты, чувственности и вызова, заключённый в одной безумно сексуальной брюнетке с потрясающе округлыми бёдрами, тонкой талией и грудью, просто умоляющей запечатлеть ее на одной из своих картин. Вечер мгновенно перестаёт быть томным, нудным скучным и, что там было еще?

Я открываю сезон охоты прямо сейчас, и жертва сама напрашивается на незабываемое приключение, удерживая зрительный контакт максимально долго. Это, признаться, редко кому удается. Конечно, она сдается, но я оценил ее волю и упрямство. Черт, глаза девушки почти такого же цвета, как те, что написаны на холсте за ее спиной. Невероятные, выразительные, бездонные и кристально-прозрачные, как горные озера. Я с лёгкостью читаю интерес, смущение и вызов, ощущаю флюиды женской чувственности и мощную сексуальность, которую она прекрасно осознает и использует. Когда между нами остается пара шагов, девушка резко отворачивается. Я не мешаю. Встаю рядом, и мы молчим какое-то время; тяжелая энергия притяжения, незримая, теплая, осязаемая пульсирует между нами, впервые за долгое время, вызывая острое желание прикоснуться, попробовать… Она пахнет так же чувственно, как выглядит. Взгляд невольно скользит за спину девушки, к чертовой молнии. Я бы оторвал руки модельеру за подобное издевательство для мужских сердец, хотя вовсе не сердец, конечно. Женская красота всегда находит во мне определённый отклик, и мой богатый опыт, количество бывших любовниц и желающих пополнить ряды настоящих в некотором роде испортили меня, воспитали достаточно ленивого потребителя, редко утруждающего себя погоней за очередной красавицей, разве что ради исключения. И, похоже, сейчас я встретил свой исключительный случай.

– Что думаешь? – фамильярно начинаю я с привычного вопроса. Она оборачивается, устремляя вопросительный взгляд на мое лицо, позволяя рассмотреть ее ближе. Нам обоим одинаково сложно игнорировать потрескивающее сексуальное напряжение, возникшее между нами. Мои пальцы покалывает от желания дотронуться до хрупких предплечий, провести пальцами по выпирающим ключицам, длинной шее, чувственным губам, высоким скулам. Изучить наощупь, запомнить так, как это делают слепые. То, что я вижу, сложно обличить в слова. Для красоты создано бесконечное множество цветастых эпитетов, но ни один не отразит того, что я вижу, глядя в пронзительные глаза незнакомки. Чистая магия… Свое впечатление от незнакомой мне красавицы в синем платье я могу озвучить в нескольких словах: я мог бы рисовать ее все ночи напролет, обнаженную, одетую, закованную в цепи, завёрнутую в шелка и жемчуг. Художнику достаточно одного взгляда, чтобы воображение нарисовало сотни вариаций возможных сюжетов. Это и есть вдохновение, и моя Муза в данный момент она – красавица в синем платье, отвечающая мне сдержанно и уверенно, так мило заикаясь, выдавая внутреннее смятение.

– Художник, несомненно, т-талантлив. Как и все, представленные здесь, – она отворачивается, чтобы скрыть свое смущение и влечение, мелькнувшее в голубых глазах. Я, наверное, никого не удивлю, сказав, что у меня слабость к голубоглазым девушкам. Все в моих картинах.

– Как тебя зовут? – спрашиваю я. Мне важно знать, и, если мне интересна девушка, это первый вопрос, который я задаю. Можно не успеть… и не узнать никогда.

– Что-то я не помню, чтобы ты представился, – сухо парирует красавица, приподнимая подбородок. Даже ее профиль совершенен. Почему я не видел ее раньше? Кто ты, крошка?

– Джейдан Престон, – я протягиваю руку, и ей приходится повернуться ко мне снова.

– Эрика Доусон, – без тени улыбки, произносит девушка, вкладывая в мою ладонь свои пальцы, я несильно сжимаю их, и Эрика, словно обжегшись, быстро выдёргивает руку. Несомненно, она тоже это почувствовала. Электрический заряд возбуждения, и столпы искр, рассыпающихся между нами во время невинного прикосновения.

– А ты, значит, создатель? – она взглядом указывает на полотно. Я киваю с наигранной скромностью, и скептически оглядев меня с головы до ног, Эрика подносит к своим соблазнительным губам бокал с игристым шампанским, и, сделав глоток, вежливо и натянуто улыбается. Девушка хорошо поработала над собой и взяла разбушевавшиеся эмоции под строгий контроль, но знатока человеческих лиц не так-то легко обмануть. Да, я не пишу лица, но знаю о них все. Однако Эрика Доусон умело скрывает истинные чувства и мысли за надменной сдержанностью. Редкое качество для женщины в наши дни – умение держать бастионы несокрушенными, когда соблазн невероятно велик. Я, несомненно, ей нравлюсь, но девушке что-то мешает, сковывает, удерживает от опрометчивого шага в бездну. Я хочу обнажить ее, раскрыть и речь сейчас не о молнии на платье, которую я расстегну рано или поздно. В каждом совершенстве имеется червоточина, едва уловимая непритязательному взгляду, как рябь на безмятежной глади озера или тёмные кратеры на золотом нимбе луны; трещинки и сколы на самых известных полотнах давно почивших великих художников. И это то, что я хочу найти в каждой моей модели – червоточину за безупречной оболочкой, грязный секрет – все то, что делает нас живыми и настоящими.

– И, что я должна увидеть, глядя на нее? – ее взгляд неторопливо блуждает от картины ко мне и обратно.

– А что ты видишь?

– Я могу предположить, что это глаза женщины, которая тебе нравится. Возможно, ты влюблен в нее.

– Банально, – поморщившись, улыбаюсь я. – Удиви меня, Эрика Доусон.

– Когда художник расстается с любимой женщиной, любовь начинает новую жизнь в его воображении. Это сказал Александр Дюма. Считаешь его банальным? – ровным голосом произносит мисс (я надеюсь, что мисс, так как обручальное кольцо отсутствует) Доусон. Начитанная девушка, знакомая с произведениями классиков. В ней определенно что-то есть. Мне просто жизненно необходимо найти и понять, что именно.

– Многие авторы повторяют давно сказанные другими фразы и истины, подбирая синоними, меняя местами слова и интерпретируя под свой сюжет. В наше время оригинальность – редкость, – лаконично отвечаю я.

– Считаешь себя оригинальным? – и снова в ее приятном голосе с мягким чувственным тембром появляется ирония.

– Нет, – улыбаюсь одной из самых сексуальных улыбок в своем репертуаре. – Я не настолько самонадеян.

– Тогда это просто красивые глаза? – не тушуясь и не проявляя внешних признаков смущения, с безмятежной улыбкой отзывается Эрика.

– Почему нет? – пожимаю плечами. – Черный квадрат это всего лишь черный квадрат. Но многие находят в нем нечто особенное. Смысл искусству придают люди. Для меня черный квадрат – фантазия обкурившегося анаши художника.

– Я смотрю, у тебя имеется опыт в употреблении анаши?

– Творческие люди склонны к разного рода экспериментам.

– Над своим здоровьем? – она смотрит на меня с откровенным осуждением, на которое я отвечаю обезоруживающей беспечной улыбкой вечно пьяного грешника.

– Ты пришла пропагандировать здоровый образ жизни или же наслаждаться искусством?

– Я здесь случайно, – озвучивает девушка то, что и так понятно.

– Я заметил.

– Нет, ты бы не заметил, если бы я не сказала, – самоуверенное утверждение, ни подтверждать, ни опровергать которое у меня нет желания.

– Я хочу знать, кто ты, а не спорить, – пленительно улыбаюсь я, придавая голосу вкрадчивые интонации.

– Зачем?

– Чтобы понять.

– Понять – что? – она начинает раздражаться, но мое внимание льстит ей. Только Эрика Доусон ни за что в этом не признается даже самой себе. Непокорная и упрямая – однозначно мой идеал женщины.

– Каким будет твой портрет, – сообщаю приглушённым полушепотом и, сделав шаг вперёд, бесцеремонно вторгаюсь в зону ее комфорта. Надо отдать мисс Доусон должное – она не отступает, с достоинством встречая мой откровенный взгляд.

– Мой портрет? Ты издеваешься? – чувственные губы застывают в циничной улыбке.

– Что тебя заставляет так думать? – невозмутимо продолжаю я, опуская взгляд в декольте и ниже. У нее очень красивые бедра и талия, которую я мог бы охватить ладонями и длинные ноги, напрашивающиеся на то, чтобы их раздвинули и забросили на плечи.

– Я модель, а не натурщица, – какая милая взбалмошная спорщица. Я уже предвкушаю момент своей победы. Он будет триумфальным, обжигающим и незабываемым.

– Мне часто позируют модели, – смотрю в глаза, пытаясь передать взглядом все, что представил сейчас. Она, я, моя комната и холст, влажное напряжение похоти, витающее между нами… Идеально обнажённый безупречный холст, нуждающийся в уверенных мазках кисти. Она будет дрожать и извиваться, умоляя закончить быстрее, но ей придется ждать, пока я не поставлю финальный штрих.

– И одна из них не так давно была убита, – остужает Эрика мою разбушевавшуюся фантазию ведром холодной воды. Что, бл*дь?

– Ты думаешь, я это сделал? – склонив голову набок, спокойно интересуюсь я, протягивая руку и делая вид, что стряхиваю пылинку с ее плеча. В этот момент она резко отступает назад. В фантастических глазах мелькает нечитаемое выражение.

– Что? – ресницы распахиваются, в голосе возмущение. – Нет.

Я не верю. Она не уверена, и возможно именно мой вопрос запустил сомнение в мысли девушки. Я напугал ее. Осознанно.

– Нет ничего более отталкивающего, будоражащего и вызывающего интерес, чем чужая жестокая смерть, Эрика. Красивые и жуткие убийства совсем молодых девушек не обсуждает сейчас только ленивый, – пригубив шампанское, я сдержанно продолжаю. – В зале десятки картин, но посмотри – именно перед портретом Марьям собралась целая толпа зрителей. Уверен, что на ее похоронах присутствовало меньше народу.

– Зато портрету гарантирован успех, – смелое предположение, но Рика не знает, что Марьям не продается.

– Не думаю. Вы бы купили ее?

– Ее? – переспрашивает Эрика, показывая на безымянную картину, осуждающе взирающую на меня неизменно печальным взглядом. Я нежно улыбаюсь ей, утешая. Ты всегда будешь единственной.

– Нет – Марьям, – уточняю я, изучающе разглядывая побледневшее лицо Эрики Доусон. – Купила бы? Повесила в свою спальню? Прямо напротив кровати?

– Я – нет, – отрицательно качнула головой Рика, и голубая капелька в ее украшении качнулась, отражая светодиодные искры, исходящие от продуманного освещения в просторном зале галереи. – Но найдутся сумасшедшие любители острых ощущений, которые купят, а после будут рассказывать байки о блуждающем по ночам призраке. Как ты спишь по ночам, зная, что одну из твоих моделей убили?

– Я редко сплю по ночам, Эрика, – признаюсь с прискорбием.

– Ты вампир? – скептически улыбается мисс Доусон.

– Я хуже, – мрачным тоном нагнетаю я. – Но ты можешь узнать меня лучше, если примешь предложение.

– Уверена, что ты делаешь его каждой второй смазливой девушке.

– Правильно уверена. Что ты теряешь, если согласишься? – вопросительно смотрю в неприступное красивое лицо мисс Доусон, мысленно прикидывая, сколько мне понадобится времени, чтоб объездить строптивую кобылку.

– А что приобретаю? – приподняв изящные брови, парирует Эрика.

– Как минимум свой портрет, – я намеренно долго смотрю на ее губы, которые она непроизвольно облизывает, вызывая приступ яростного желания толкнуть ее к стене и попробовать острый розовый язычок на вкус.

– У меня есть огромное количество профессиональных фото в различных вариациях.

– Фотография – мертвое искусство, Эрика. Особенно цифровое. Только картины хранят и запечатывают жизнь, они дышат и рассказывают, а фотография – лишь пустая картинка.

– Миллионы не согласятся с тобой, – задумчиво произносит Эрика, покручивая ножку бокала длинными изящными пальцами. Я знаю, на каком инструменте они смотрелись бы идеально, и эта игра доставила бы удовольствие нам обоим.

– Ты сможешь убедиться, когда сравнишь.

– Зачем тебе это, Джейдан Престон? Зачем тебе я? Что особенного ты во мне видишь? – вздернув подбородок, вопросительно спрашивает мисс Доусон. Причина вопроса не в неуверенности и не попытке напроситься на комплимент, она действительно хочет знать.

– Я хочу показать тебе то, чего не видишь ты, – искренне отвечаю я.

– Так скажи, и я пойму.

– Иногда слов недостаточно. Они пусты, а картина говорит совершенно другим языком.

– А, что, если я не понимаю его?

– Тот, о ком говорит картина – всегда понимает правильно, – уверенно и безапелляционно заявляю я.

Несколько мучительных мгновений, Эрика смотрит на меня немигающим взглядом, всерьёз раздумывая над моими словами.

– И все-таки вынуждена отказать, – проанализировав все за и против, озвучивает свое решение мисс Доусон. Я не ожидал другого. Подобные Эрике крепости не сдаются так просто, они нуждаются в долгой осаде и многочисленных попытках взятия бастионов. – У меня сейчас очень много заказов. Я работаю с другой художницей, которая выставляется здесь.

– Мелания? – произношу вслух первое имя, которое приходит в голову.

– Да. Она, кстати, в восторге от тебя, точнее от твоего творчества, – со странным выражением недоумения нехотя сообщает Рика. Это ревность или же ей непонятно, как мои работы могут нравиться?

– А вот ее жених не является поклонником моего таланта, – перевожу разговор в ироничное русло. – Возможно причина отказа в том, что у тебя тоже есть ревнивый жених?

– Я не обязана отвечать, – резко отвечает Эрика, напустив на себя неприступный вид.

– Это означает – нет, – удовлетворённо улыбаюсь я. Ну, конечно, нет. Ни один идиот не отпустил бы свою женщину в подобном платье на вечеринку, где полно бессовестных бабников, богатеньких бездельников и харизматичных нестандартных личностей.

– Джейдан, – произносит за моей спиной голос недавней музы, чей образ заметно поблек в моем воображении, после встречи с мисс Доусон. Коснувшись моего плеча, она обходит меня и встает сбоку, между мной и Эрикой. Мисс Рами выглядит феерически. Черное облегающее, как вторая кожа платье до щиколоток со смелым вырезом на внушительной груди. Туфли на высоком каблуке, удлиняющие и без того бесконечные ноги. Она подставляет щеку для светского поцелуя, но игнорируя этот жест, я пожимаю ее тонкую ладонь.

– Рад тебя видеть, Сальма. Спасибо, что пришла, – вежливо улыбаюсь я. Мисс Рами недовольно хмурится, переводит напряженный взгляд на Эрику, и я чувствую ощутимый холодок, проскальзывающий между двумя красавицами.

– Сальма, это Эрика Доусон, – вспомнив о приличиях, представляю я свою будущую натурщицу.

– Мы знакомы, – холодно говорит Эрика, обдав меня ледяным взглядом, сжимает сумочку, явно намереваясь покинуть наше общество. Похоже, девочки не очень ладят между собой. – Приятно было пообщаться, мистер Престон.

– Подумайте о том, что я сказал, мисс Доусон. Если решитесь, то мои контакты есть у Мелании или администратора в галерее.

– Не думаю, что я заинтересована, – наши взгляды скрещиваются в немом поединке. За ее словами кроется нечто большее, чем отказ позировать мне. Она только что меня отшила, причем категорично и прилюдно. Но так даже интереснее.

– Эрика! – Я успеваю поймать ее за запястье, когда она собирается сбежать, оставив меня с Сальмой, постепенно закипающей от негодования. Прикосновение к ее руке обжигает, выбрасывая в кровь бешеную дозу убийственного коктейля эндорфина, дофамина и адреналина. – Я хочу вас… увидеть снова.

– Сумасшедший, – вспыхнув, возмущенно восклицает мисс Доусон, вырывая руку, потирая на месте «ожога», и развернувшись торопливой походкой, уходит, скрываясь в толпе лениво прохаживающихся по залу пафосных гостей. Мой последний выпад не был порывистым или случайным. Я хотел разбить ее холодный самоконтроль, и кажется, мне это удалось. Она, несомненно, меня запомнит.

– Что ты вытворяешь, Джейдан? – с негодованием шепчет Сальма, внешне сохраняя невозмутимое выражение лица. Длинные платиновые серьги с бриллиантами покачиваются в ушах, оттягивая розовые мочки. Темные густые волосы переплетены тугими локонами в замысловатую прическу. Длинная хрупкая шея снова обнажена и беззащитна. Многие хищники, разгуливающие здесь в дизайнерских смокингах, с удовольствием надели бы на эту хрупкую шейку кожаный ошейник. Среди представителей богемы, как правило, попадается немало личностей с необычными эротическими фантазиями и наклонностями.

– Ты чем-то недовольна? – небрежно интересуюсь я.

– Мы должны были встретиться снаружи! – упрекает меня мисс Рами.

– Я был там. Ты опоздала, – всикнув запястье, я демонстративно смотрю на часы. – На сорок минут. Я не жду больше пяти. Женское кокетство должно укладываться в этот промежуток времени, а все что свыше – неуважение, – терпеливо озвучиваю я свою непреклонную позицию.

– Мог бы и забрать меня, как…

– Ты собираешься препираться или лучше выпьем шампанского? – оборвав ее, спрашиваю я.

– Ты тот еще сукин сын, да?

– Я поухаживаю за тобой, – и не сделав ни одного шага в сторону, ловлю проходящего официанта, и беру с подноса два бокала с игристым, протягиваю один Сальме. – Ты шикарно выглядишь.

– Ты тоже, – легкая лесть заметно улучшает ее настроение. – Лучше, чем в мастерской. Хотя нет… Не знаю даже, каким ты мне нравишься больше.

– Голым.

– Я тебя не видела голым.

– Но представляла, – лукаво улыбаюсь я. – Это нормально. Половина собравшихся женщин делает сейчас то же самое, глядя на меня.

– Ты самоуверен.

– Нет.

– Нет?

– Думаю, больше половины.

Сальма смеется, игриво ударяя меня в плечо.

– Откуда ты знаешь Эрику Доусон? – спрашиваю я. Сальма мгновенно меняется в лице, улыбка блекнет и исчезает.

Глава 4

«Смотреть на нее было для меня все равно, что за бабочкой охотиться, как редкий экземпляр ловить».

Джон Фаулз. Коллекционер.

Эрика

Пытаюсь дышать полной грудью, но выходит с трудом. Что-то невидимое, но от этого не менее плотное и осязаемое сковывает диафрагму, посылая электрические заряды по всему телу. Опираясь спиной на зеркальную стену лифта, обхватываю ладонью скользкий поручень, пролегающий по всему периметру тесной кабинки. Цифровой экран отмеряет пролеты этажей небоскреба, в котором находится еще одна штаб-квартира, в которой и пройдет моя встреча с Хассаном.

Ублюдок.

Точнее коллега уже ждет меня наверху и, судя по раздраженному тону голоса в аудиосообщении, с нетерпением ожидает нашей встречи, а вот я бы предпочла решить все вопросы с Зейном по видеосвязи. К слову, если бы не внезапное знакомство с синеглазым дьяволом, выбившим меня из колеи и привычного состояния непоколебимой уверенности в себе, я бы не имела ничего против делового свидания с Зейном.

Просто встречаясь с бывшим, всегда хочется выглядеть сильной, независимой, уверенной, счастливой, неприступной, отстраненной, равнодушной и гордой, а сейчас я чертовски далека от боевого настроя и своего амплуа «женщины-кошки», какое преобладало во мне еще пару часов назад. Ровно до того момента, как мистер Престон вторгся в мое личное пространство и обманчиво ласковым чувственным баритоном прошептал:

Думаешь, я это сделал?

Не знаю, чего я хотела в этот момент больше – испариться, исчезнуть, стать частью картины за моей спиной, лишь бы избавиться от его убийственного влияния, или же наоборот обхватить зубами его нижнюю губу, оставить мелкие «царапки» своими ногтями на его острых скулах, чтобы больше не смел подходить ко мне так близко и пытаться без ключей и паролей прорваться за оплот, защищающий от подобных вторжений мою душу.

Его прикосновение было сродни удару под дых. Заставило мое полное самообладания сердце проламывать прочную ледяную корку, уберегающую его от нападений мужчины, который возможно является серийным убийцей.

В тот момент Джейдан Престон смотрел на меня так, словно все, чего он хочет – это видеть обнаженным не только мое тело, но и душу. У меня есть причины подозревать его в том, что мое нагое и беззащитное тело он представлял среди кучи мусора, грязи и сверкающих в лунном свете брильянтов, а его взгляд уже заковывал мои скулы и мышцы лица в платиновую маску от «Лакшери Корп».

Нервным и резким движением срываю резинку с тугого хвоста, наблюдая за тем, как волосы спадают на плечи темным шелковым потоком, но не прикрывают раскрасневшуюся кожу ключиц и шеи. Моя особенность, которую я давно не наблюдала в своем отражении – зона декольте розовеет, когда я волнуюсь, нервничаю, или, когда возбуждаюсь. Сильно возбуждаюсь, до предела. Черт, дело уже можно считать практически проваленным, если я вдруг случайно представила, как занимаюсь сексом с подозреваемым?

Соберись, Рика.

Но так сложно это сделать, потому что по искрам тлеющих на дне синих океанов его глаз, я поняла, что мистер Престон мысленно нарисовал себе примерно то же самое. Мы будто попали в один информационный поток, передали друг другу часть своих мыслей, и меньше всего я хочу думать о том, что у меня есть какая-то мистическая связь с загадочным художником и возможным религиозным фанатиком-убийцей.

Я назвала его сумасшедшим, но, по-моему, сейчас я куда более безумна. Испытывать такое притяжение и влечение к подозреваемому более чем ненормально. И я не припомню, когда ощущала нечто подобное, настолько сильное, схватывающее дыхание, в последний раз. Этот мужчина обладает сокрушающей, дьявольской, грешной способностью пленить женщин одним взглядом и прекрасно знает об этом. Пользуется. Страшно представить, сколько наивных сердец полегло под порочным влиянием его внушительной… кисти.

Мне было трудно сохранять свои нерушимые стены целыми, находясь рядом с ним, но я выстояла и справилась с задачей, и теперь ощущаю, как кровь неистово пульсирует под кожей, когда вспоминаю синие глаза с четко очерченной радужкой, что смотрели на меня так, словно я стою голая в переполненном людьми зале. Словно маэстро безликих картин прикасается ко мне прямо там в галерее, медленно спуская с моих плеч платье…

Невольно я ловлю себя на мысли: как бы он это проделал в реальности? Как снимал бы с меня чертово платье? Аккуратно расстегивал бы молнию, параллельно прикасаясь дразнящими движениями горячих пальцев к моей спине, изучая наощупь кожу, родинки, напряженные линии мышц? Довел бы ее до бедер, плавным движением оголил ягодицы или бы изначально задрал платье до талии, резко толкнув к ближайшей стене? Несмотря на его напускную сдержанность, второй вариант кажется таким же реальным, как первый. И определиться с его характером и типом личности я тоже до конца не могу, потому что этот мужчина умеет безупречно скрывать свои истинные эмоции и намерения. Его сдержанная, но звериная сексуальность, на которую без сомнений, купилась бы и Алия, и Марьям… да кто угодно, играет против него.

Или же порвал бы чертову тряпку по шву, рывком дернул вырез платья, оголив грудь? Как, черт побери, он бы это сделал? Как бы ты взял меня, Джейдан Престон? Осмелился бы? Нашел бы чем меня впечатлить?

Просто интересно. И это на меня не похоже, но именно такие мысли пробудил во мне любитель рисовать глаза и голых женщин, и я собираюсь искоренить их из своего разума.

Все, уже выкинула. Пофантазировала и хватит. Я умею смотреть в лицо своим желаниям и брать их под свой строгий контроль.

У кого-то просто очень давно не было секса. А я люблю секс. Но даже Зейн удовлетворял меня лишь по «праздникам», иногда, видимо в пятые лунные сутки. Он неплохой вариант, страстный мужчина, но как я уже и говорила, у него не самый впечатляющий инструмент, и дело не в размере. Три минуты мощных толчков без продолжения, быстрая прелюдия – это про него. Заканчивать приходилось самостоятельно. И что я в нем нашла, спрашивается? Или во мне говорит уязвленное самолюбие, и я просто забыла, что между нами были хорошие моменты, что я действительно была влюблена в него и дорожила нашими отношениями? С трепетом ждала близости и сотрясалась мелкой дрожью в его объятиях?

Мои тщеславие и гордость также задела и возникшая в галерее Сальма. Та еще «штучка» и сучка. Вечно у нее глаза горят на «моих» мужчин, и я сейчас не про Зейна. Знаю, что мисс Рами трахалась с Ильдаром Видадом, к которому я всегда относилась по-собственнически, как к своему покровителю, спасителю и защитнику. Да и он не раз давал мне повод считать его «своим» – трудно не замечать его знаков внимания, и трепетного отношения, выходящего за пределы отцовского. Взять хотя бы наши совместные «рабочие» поездки: в том же Париже, он горячо целовал меня на одном из сказочных мостов города влюбленных, и немного выпив, мы почти дошли до края, переступили за грань… но я вовремя очнулась, оттолкнула Ильдара, а он потом еще несколько месяцев извинялся за то, что чуть не совратил малолетнюю. Мне было восемнадцать. Ильдар олицетворял в себе все, что я видела в идеальном мужчине – надежность, сила, уверенность, интеллект, адекватность. Ему я могла бы открыться, подарить ключ к своему сердцу… но я не стала. Мне все это не нужно. Я не склонна к никакого рода зависимостям, а любовь – это как поцелуи никотина, медленным ядом отравляющие изнанку тела. Я не хочу, чтобы кто-либо или что-либо в этом мире было властно надо мной, и непременно найду способ сбить спесь с высокомерного художника. Все, что он должен был понять, после нашей встречи: я ему не по зубам, и никогда не встану в один ряд с его модельками, которых он наспех рисует лишь один раз в жизни, таранит своим членом, а потом выкидывает из своей жизни вместе с использованным презервативом.

Конечно, сразу вешать на Престона клеймо убийцы глупо – и то, что он нарисовал Марьям, не приговор. Мне предстоит это проверить и выяснить правду. Однако, в том, что одержимый «музой» маньяк уж точно станет настаивать на позировании для портрета, я не сомневаюсь.

От порочных мыслей меня отвлекает звук, сигнализирующий о том, что я остановилась на двадцать пятом этаже, где мне предстоит встреча с Хассаном. Отдельный лифт привез меня сразу в штаб-квартиру – типичную просторную студию с панорамными окнами, открывающими вид на Бруклинский мост, широкую часть Гудзона и погруженный в огни спальный район Нью-Йорка. Квартира необжитая и пустая, предназначенная для сухих деловых переговоров.

– Ты выглядишь впечатляюще, – вкрадчивый, низкий голос эхом отдается от стен, и я не сразу понимаю, где в этом полумраке и переполненной спертым запахом пыли пустоте находится Зейн. – Раньше я смотрел на тебя, и думал, как ты удивительно красива, – продолжает сыпать неуместными и звучащими дешево и лживо из его уст комплиментами Зейн, и я наконец нахожу в комнате его внушительную фигуру, включив приглушенный голубоватый свет. Хассана я застаю развалившимся в барской позе: мужчина восседает на высоком стуле, руки небрежно спрятаны в карманах, ноги, обутые в начищенные до блеска туфли, закинуты на барную стойку. Не самая подходящая поза для того, чтобы встретить свою подопечную, и я знаю, что Зейн делает это намеренно: положением своего тела он напоминает мне о том, что никакие мы не коллеги, мы – бывшие любовники.

– А теперь думаю, куда еще красивее? Остановись, иначе я ослепну, – завершает свой монолог Зейн, резко вставая со стула. Оглядывает меня придирчивым взором, фиксируя его на моей груди. Еще бы – я без белья, и ощущаю, какими болезненными и чувствительными стали соски, после серии развратных мыслей в тесной кабинке, однако Зейн довольно ухмыляется, явно считая себя причиной моих разыгравшихся гормонов. Размечтался. И подними челюсть, Хассан, приоткрытый рот тебя не красит.

– Спасибо, Зейн. Твое красноречие меня не впечатляет, – резко отрезаю я, бросая мимолетный взгляд на его пах. Так и подмывает добавить «как и кое-что другое», но я прикусываю язык, игриво улыбаясь своим мыслям. Но Зейн, кажется, расценивает мое поведение совершенно иначе, судя по горячему блеску в темно-карих глазах, переполненных жаждой, вожделением, восхищением.

– Давай обойдёмся без личных разговоров, – настаиваю я, наблюдая за тем, как он подходит ближе, замирая рядом и возвышаясь надо мной. У Хассана атлетическое телосложение, цепкий взгляд, и даже энергетика «альфа-самца», но все это меня уже давно не трогает. Я не могу уважать его, несмотря на то, что он является профессионалом своего дела, и многому меня научил, не раз курируя мои задания. В обучающих лагерях Зейн частенько принимал экзамены по физической подготовке и меня вечно заваливал. Только потом мне признался, что видеть меня хотел чаще, и власть свою ощутить над упрямой девчонкой.

У нас с Зейном была своя, длинная история, но она утратила всякий смысл, потому что он в одно мгновение мне опротивел, как только я узнала о том, что я не единственная женщина, которую он «радует» своим фирменным скоротечным сексом.

– Все еще злишься, – игнорируя мою просьбу, Зейн приближается ко мне ближе и плавно поднимает руку, чтобы заправить упавшую мне на лоб прядь волос за ухо. Я реагирую мгновенно – ловлю его запястье в воздухе, до боли сжимаю и резко скручиваю, процедив сквозь сжатые зубы:

– Не прикасайся ко мне, Хассан. Иначе я найду способ уговорить Стефана, чтобы он дал мне нового куратора. И ты никогда меня больше не увидишь.

– Ух, какая злючка. Но меня всегда это в тебе так заводило, Эри, – хрипловатым от возбуждения голосом произносит Зейн, а меня в ответ только передергивает. Какого черта он называет меня «Эри», как раньше, как будто не предпочел мне стаю тупых шлюх. Уверенно отступаю на шаг назад, но не от ощущения горячей волны, исходящей от него, как было в случае с Престоном, а от отвращения. Находиться рядом с Зейном неприятно, но я знаю, что он больше не станет распускать руки, иначе у меня правда будет повод рассказать все Стефану и отстранить его от задания.

– Хорошо, – Зейн поднимает руки, демонстрируя мне раскрытые ладони в сдающемся жесте. Его взгляд резко мрачнеет, несмотря на то, что губы застыли в примирительной усмешке. Пусть засунет свой «белый флаг» в задницу.

– Итак, к делу, Зейн. Начну с Маркуса – я установила жучок на его пиджаке, но сам понимаешь: этого слишком мало. Специалисты уже изучили мои материалы. На вечеринке никаких подозрительных разговоров он не вел, затем Флеминг оставил пиджак в такси, – четко и по делу, докладываю все я, выдерживая пытливый взгляд Зейна, который наконец вернулся в личину старшего агента, а не героя-любовника, пытающегося намекнуть своей бывшей на то, что было бы неплохо «взяться за старое».

– Следующий экземпляр – Ильдар Видад – мой старый знакомый. И ко мне, и к Алие, он относился, как к дочерям…

– Что за выгораживающий, непрофессиональный тон, Эрика? – делает замечание Зейн, и признаться, не безосновательное. – Тебе не хочется подозревать его, я понимаю. Но учитывая то, что алиби Маркуса уже подтвердила одна из любовниц, именно Видада стоит взять под строгий контроль.

– Когда? У алиби есть доказательства? – прищурив веки, вздергиваю подбородок, стараясь не думать о том, что спаситель моей жизни может оказаться серийным маньяком. С тем же успехом, им может оказаться мой отец! Черт, в Ильдаре я уверена на все девяносто девять процентов, и думаю, что фальшивым видеозаписям, которые он предоставил, найдётся логичное объяснение.

– Допросили ее сегодня. Доказательств, кроме слов, нет. Пока. Но сама понимаешь, Эрика. Он намеренно предоставил вводящее в заблуждение видеозаписи с камер, потратил время на то, чтобы их подделать, и, кстати, чертовски хорошо и профессионально, так, что даже наши специалисты не сразу раскрыли подвох. Ему есть что скрывать, Эри.

– Уверена, что есть причина, Зейн. Интуиция редко меня подводит, – настаиваю я, нервно кусая губы. Черт, все улики пока против Ильдара, и мне это очень не нравится.

– Ильдар кандидат на «ядовитого любовника» номер один. Но чтобы взяться за него вплотную, нам необходимо окончательно отсеять Маркуса. А что с Саадатом?

– Не понимаю, как он вообще оказался в списке подозреваемых. Они с девушкой были на Багамах, я позвонила в отдел отслеживания перемещений через границу. Наблюдательная группа это подтвердила – Джаред вместе с Меланией покидал страну. В момент убийства, он находился на островах.

– Отлично, одним миллионером меньше, – кивает Зейн, и, сложив руки на груди, вновь опускается на один из высоких стульев, расположенных за барной стойкой. – А как насчет остальных? Может, мы что-то важное упустили? Кого-то? Что насчет этого художника, который нарисовал погибшую? – пытает меня, как во время экзамена Хассан.

Внутри все леденеет, когда Зейн заводит разговор о Престоне. Я хочу сама заняться Джейданом, без покровительства и вмешательства Зейна. Как бы эгоистично ни звучало, но в итоге, когда дело будет раскрыто, я хочу, чтобы заслуга Зейна в окончательном результате была минимальна. Отец сказал «никакой самодеятельности», а я намереваюсь нарушить его запрет. Только сделав что-то сверх нормы, я смогу наконец доказать Смиту, на что способна. К тому же, после звонка в штаб, я выяснила, почему Престона нет в списке подозреваемых: консьерж сказал, что парень не покидал съёмную квартиру в тот вечер, однако камеры наблюдения в тот день сбоили, и получается, что никаких доказательств этому тоже нет. Внутреннее чутье мне подсказывает, что Престона очень рано списали со счетов. А я буду очень счастлива увидеть лица этих зазнаек, когда я поймаю за руку настоящего убийцу, которого они по глупости выкинули из списка.

– Престона проверили: подтверждений словам консьержа нет, но художник всю ночь провел в мастерской, работая над новой картиной. К тому же, сам понимаешь: откуда у него средства на брильянты от «Лакшери Корп»? – последний факт действительно является серьезной защитой для Джейдана и все же, для меня психологический образ художника очень схож с портретом убийцы, поэтому я сделаю все, чтобы сорвать с него маски, и увидеть истинное лицо этого Дориана Грея, что прячет свой истинный обезображенный пороками и чревоугодием портрет в закрытой от посторонних глаз комнате.

– Хорошо, Рика. Пока я занимаюсь изучением религиозной стороны вопроса, ты должна будешь проникнуть в дом Маркуса Флеминга. Надеюсь, сегодня ты произвела на него впечатление, и он будет рад видеть тебя среди своих гостей. Твоя задача – установить прослушку и камеры в его загородном доме. Так сказать – там, где ему уж точно не поможет его рассеянность и забытый в такси пиджак, – Зейн смахнул невидимые пылинки со своего пиджака, а я тут же ощутила, как кровь приливает к щекам, пока в воспоминаниях бесконечно повторяется вопрос Джейдана и его интимное прикосновение к моей коже и платью.

– Как я попаду в его дом, интересно? – немного напрягаясь, любопытствую у Зейна я. Уж не в роли ли одной из наложниц Флеминга?

– Что-нибудь придумаешь, Эрика. Разве у тебя когда-либо возникали трудности с затуманиванием мужского мозга? – ухмыляется Зейн и кидает торопливый взгляд на свои Rolex. – Нам пора расходиться, крошка. Тебя подвезти? – что-то похожее на новую волну жажды моего тела, вновь вспыхивает в его черных глазах, и, смело выдержав мрачный взгляд мужчины родом с востока, ведя плечом, отрезаю:

– Перестань, Зейн. Хватит делать вид, что ты не можешь меня забыть. Мы оба знаем, что ты даже не вспоминал обо мне, когда трахал тех таек. Хороши они были, а? – с издевкой подначиваю его я, надеясь на то, что наш разговор не прослушивают в штабе.

– Ну, они, по крайней мере, были очень горячи и чувственны, и умели кончать от члена. Им не приходилось помогать себе, доводя до поверхностного оргазма, – парирует Зейн, заставляя меня захлебнуться воздухом от возмущения. – Судя по твоему лицу, дело не во мне, крошка. С другими ты тоже не раскрылась, верно?

– Это низко, Зейн. Может, поговорим о твоем эгоизме, а не о моей якобы отсутствующей чувственности?

– Да брось, Эри. «Снежная королева». Какие еще слова нужны? Ты только фигурой «горячая штучка». А на самом деле? Закрытый, закомплексованный ребенок, не готовый к настоящему траху… – не позволяя Зейну закончить свой монолог, я со всей дури бью его по щеке, наслаждаясь превосходным хлестким звуком, от которого, я надеюсь, у него в ушах звенит. От удара голова Хассана дергается в сторону, но он лишь с удовлетворением кривит губы:

– Тебя задевает то, что я изменил тебе. Твое самолюбие раздавлено, твоя королевская гордость задета. Ты мысленно тысячу раз меня обругала, не так ли, детка? – Зейн резко приближается к моему уху, закусывая мочку. Желудок скручивает от желания выговориться отражению в унитазе. – До встречи, Эрика. В следующий раз, надеюсь, она будет более продуктивной, – из его уст в сочетании с игрой бровями это прозвучало двусмысленно. Зейн скрывается в открытом лифте, пока я сминаю простыни и разбрасываю на кровати конспирационные подушки, мысленно проклиная Хассана за нелестные комментарии по поводу того, что в его изменах виновата я. Ведь именно такой подтекст скрывался в его фразах: «ты не удовлетворяла меня, поэтому я сходил налево». Мразь. Просто мразь.

А может быть он прав: и, выстроив вокруг себя прочную стену, я не заметила, как стала бесчувственным бревном?

Сегодняшняя встреча с Престоном и то, что я ощутила, ломают эту теорию.

Пока добираюсь до дома, жутко устаю, и мечтаю о том моменте, когда голова коснется подушки. В лабиринты мыслей лишь изредка просачивается Джейдан Престон, подобно змею, или яду, способному проникать сквозь поры на коже.

К счастью, уже дома выясняется, что Маркус Флеминг упростил мне следующее задание и выслал приглашение на свою закрытую вечеринку по электронной почте, где я стану еще на шаг ближе к разгадке. А я тем временем записываю контакты художника, которые все-таки выманила у Мелании Йонсен в отдельную заметку.

Джейдан

Для работы я сегодня выбрал более щадящую музыку. Металл бывает не только тяжелым, но и на удивление лиричным, обманчиво тягучим, с резкими переходами и неожиданными всплесками, заставляющими мою натурщицу вздрагивать от неожиданности. Я мог бы использовать наушники, чтобы уберечь барабанные перепонки и нервы позирующих моделей, но я эгоист, к тому же мне необходима вибрация, издаваемая колонками и усилителем. Особая акустика, свет, холст и настроение натурщицы – каждая деталь важна, как часть чего-то целого, что я обязан собрать, довести до совершенства или же полного абсурда.

Сегодня я пишу небольшой и несложный потрет. Красивая девушка в белом платье и распущенными по плечам платиновыми локонами, похожая на невесту, излучающая внутренний свет, безмятежно-прекрасная, счастливая, и в то же время тревожная. Она сидит в изящной позе на подлокотнике задрапированного красным атласом кресла. Одна ладонь слегка прижата к животу, второй девушка держит книгу, искусно изображая, что увлечена чтением. Линия ее подбородка, скул и шеи совершенна. Миниатюрные пальцы лишены украшений и яркого маникюра; удивительная, естественная, воплощённая женственность. В моей коллекции очень мало одетых моделей, если быть точным, то не больше двух трех. Но на заказ я пишу различную фактуру и сюжет, заранее оговорённые с заказчиком. Современное искусство тоже имеет свои определённые законы и ограничения. Только идиот откажется писать за деньги. Однако сейчас не тот случай. Для Мелании Йонсен я пишу бесплатно. Мне приятно работать с ней, легко. Мэл знает, как выдать эффектную позу, ее не нужно учить и наставлять, требовать сохранять неподвижность. Она сама художник и знает все тонкости работы. Ее хрупкая уязвимая красота и аметистовые огромные глаза вызывают смешанные чувства. Мы не друзья, у меня нет и быть не может друзей. И я не хочу ее трахнуть, хотя она несомненная классная девчонка. Я бы сказал, что мы коллеги, объединённые похожими взглядами на искусство. Очередной взрыв ударных заставляет блондинку подпрыгнуть на месте и с легкой улыбкой я щелкаю пультом, выключая стереосистему. Не хочу, чтобы малышка вышла отсюда с нервным тиком и дрожащими руками. К тому же я почти закончил.

– Ты не сказала ему? – отточенным движением наношу на холст мазок охры и позолота, слегка смешиваю тона, пытаясь придать максимальную реалистичность изящному ожерелью на шее Мэл. Девушка снова вздрагивает, скользнув по моему лицу настороженным взглядом.

– Конечно, нет. Ты же знаешь Джареда. Он с ума сойдет, – тяжело вздохнув, с лёгкой грустью произносит Мелания.

– А, когда увидит портрет в вашей спальне, обрадуется? – с иронией спрашиваю я, положив на подставку кисть и взяв в руку мастихин. – Или не поймет, кто автор?

– Иногда я думаю, что Джаред будет счастлив только, когда запрет меня в четырёх стенах и наденет паранджу.

– Паранджа бывает весьма сексуальна… в особых случаях.

– О, Джей, я говорю не о пошлых играх, и мне совсем не смешно, – Мэл с досадой хмурится, но я не думал смеяться над ней. Просто пытаюсь отвлечь от невеселых мыслей.

– Я, кстати, спрашивал не о том, сказала ли ты Джареду, что идешь позировать сексуальному, привлекательному и одинокому художнику в его пристанище разврата и вседозволенности, – с ироничной улыбкой говорю я, дорабатывая тонкой кистью неточные детали.

– Когда ты так говоришь, я действительно думаю, что погорячилась, попросив тебя написать портрет, – заметно расстроившись, признается Мэл. Я мягко улыбаюсь, спрятавшись за мольберт. – Я не знала, что еще подарить Джареду на день рождения.

– Конечно, себя, Мэл. Правильное, но опасное решение.

– Ты мог сказать до того, как мы начали, и я бы обратилась к другому, – хитрая девчонка собирается выставить меня виноватым. Не выйдет, Мэл. Ты сама хотела, чтобы над картиной работал именно я.

– Я думаю, другой художник не сможет отобразить все то, что ты скрываешь от Джареда так достоверно, как я. Вернемся к вопросу. Так ты сказала ему?

– О чем? – в недоумении уточняет Мэл. Откинув упавшую на лоб прядь, поднимаю голову, придирчиво сравнивая оригинал с тем, что создал я с помощью кисти и масла.

– Что ждешь ребенка, – буднично поясняю я.

– Боже, как ты узнал? – побледнев, шепчет Мэл, от неожиданности уронив книгу.

– Нет. Не наклоняйся. Мы закончили, – тщательно вытерев ладони, я выхожу из-за мольберта, с улыбкой глядя на растерянную оторопевшую девушку.

– Ты забываешь, что я художник, Мэл. Я вижу все. Я заметил, что ты беременна еще месяц назад.

– Тогда даже я не знала. Господи, как у тебя это получается?

– Длительная практика на улице, как видишь, сильно пригодилась, – нейтральным тоном сообщаю я. – Тебе необходимо сказать ему, Мэл. – сделав шаг вперёд, я подхватываю пальцами точеный подбородок. Она собирается уклониться, но замирает, парализованная моим властным, удерживающим ее на месте взглядом. – Он будет счастлив. Сначала взбешен, но потом точно счастлив, – понижая голос, с глубокими ровными интонациями продолжаю я. – Джаред не станет менее ревнив, узнав о беременности, даже не обольщайся. В какой-то период инстинкт защитника, готовность бросаться на каждого, кто, по его мнению, представляет угрозу, будет приводить тебя в ужас. Но, когда родится девочка, он станет намного мягче и сдержаннее. Маленькие красивые девочки умудряются вить верёвки и вертеть, как им вздуется, самыми грозными и суровыми отцами.

– Девочка? Почему ты думаешь, что это девочка? – бормочет Мэл, заворожённая нетерпеливым тембром и уверенностью моего голоса.

– Я знаю, Мэл. И ты узнаешь совсем скоро, – мягко улыбнувшись, я легонько провожу пальцами по нежной щеке девушки. Она, не моргая, смотрит на меня, словно погруженная в лёгкий транс. Я просто пытаюсь успокоить ее, а не то, что вы подумали. – Ангельская внешность и буйный темперамент отца. Я не жду приглашения на свадьбу, но, если однажды ты позволишь мне написать тебя с дочкой, я буду рад.

– В образе Мадонны? – тихо спрашивает Мэл.

– Если хочешь, – киваю я.

Грохот со стороны входной двери заставляет меня одёрнуть руку, а Мэл очнуться. Дверная ручка врезается в стену. Быстро моргая, Мэл вскакивает на ноги, и мы одновременно оборачиваемся к надвигающемуся на нас взбешенному Джареду Саадату. Он поочерёдно сверлит нас испытывающим взглядом, выражение лица сложно охарактеризовать одним словом, но я мог бы попробовать запечатлеть все оттенки его ярости на холсте, чтобы Саадат мог посмотреть на себя со стороны. Все мои попытки успокоить Мэл летят к чертям собачим. Неужели он не понимает, как сильно пугает ее? Я невозмутимо отступаю в сторону, но уверен, что Саадат успел заметить, как мы близко стояли друг к другу.

– Джаред, что ты тут далаешь? – побледнев, спрашивает Мэл.

– Это что ты тут делаешь!? – требует ответа Джаред.

Нередкая ситуация в стенах моей студии. Ревнивый Отелло, перепуганная грешница, застигнутая на месте преступления, или лучше сказать грехопадения. Но только Мелания Йонсен – ангел, как внешне, так и внутренне. И она без ума от своего вспыльчивого несдержанного жениха.

Джаред подходит вплотную к Мелании, неласковым жестом хватает за локоть, придирчиво разглядывая с ног до головы. Сначала ее, потом меня, идеально заправленную кровать в нише у стены. Осматривается по сторонам, в поисках доказательств измены. Сумасшедший парень. Только слепой не заметит, что мисс Йонсен никого, кроме него не видит.

– Подожди, как ты узнал, что я здесь? – оттолкнув жениха, Мэл с вызовом уставилась на него не уступающим в упрямстве взглядом. Я бесшумно отхожу к окну, распахиваю его, с наслаждением закуриваю сигарету. А что еще делать, если приходится наблюдать за ссорой двух безумных любовников. Надеюсь, примиряться они будут не в моей кровати.

– Ты следишь за мной? Снова? Ты обещал! – Мелания переходит на крик, несказанно меня удивив. А у ангелочка, похоже, есть коготки.

– Чем я заслужила твое недоверие? – начиная наступать, она бьет своего атлетически сложенного парня ладонями по широким мускулистым плечам. Многочисленные татуировки на мощных напряженных бицепсах приходят в движение, когда, подняв руки, Джаред перехватывает запястья Мэл.

– Причем тут недоверие? Я беспокоюсь о тебе, melegim! – немного спокойнее отвечает Саадат.

– Не придумывай, Джаред. С чего бы это?

– А ты не догадываешься? Ты самая импульсивная и непредсказуемая, сумасшедшая… И я не могу позволить тебе вляпаться в какую-нибудь историю в твоем положении.

– Моем положении? – Мэл оборачивается и, прищурив глаза, смотрит на меня. Я пожимаю плечами, отрицательно качая головой.

– Что? Он знает, а я нет? – с новой силой закипает Саадат. – Как это бля*ь понимать?

– Джейдан догадался. Но вот ты откуда узнал?

– В твоем этюднике за два месяца накопилась целая кипа изображений маленьких детей. Я не идиот, Мэл.

– Ты смотрел мои рисунки? – дрогнувшим голосом спрашивает девушка. – Я думала, что тебе наплевать на мои хобби и увлечения. Подожди… Так это ты опять скупил все картины с выставки? И тот мой портрет тоже?

– И этот! – рявкает Джаред. Решительно обходит мольберт и целую вечность смотрит на законченную работу, потом шумно втягивает носом воздух, переводит ледяной взгляд на меня, стиснув челюсть.

– Не стоит благодарности. Забирай свое совершенство, – нарочито небрежным тоном произношу я.

– Сколько я тебе должен? – пытаясь уязвить меня и поставить на место, грубо спрашивает он.

– Это подарок, Саадат. На свадьбу.

– Даже не рассчитывай на приглашение.

– Прости, приятель. У меня другие планы.

– Клоун, – ухмыльнувшись, Джаред берет еще не просохший портрет и направляется к Мэл.

– Осторожнее, смажешь цвета, – бросаю я в спину удаляющейся к выходу парочке.

– Я знаю, как обращаться с картиной. Спасибо, Джейдан, – оборачиваясь, кричит Мэлл, подняв руку в прощальном жесте.

– Признай, что портрет изумительный, как и мастер, – шепотом спрашивает Мэл у своего грозного ревнивца.

– Нет, это ты у меня Богиня, melegim. Тебя даже ребенок нарисует красавицей, – сняв с вешалки у двери женскую сумочку, он галантно подает ее Мелании. Чудеса какие творятся. А Саадат оказывается джентльмен.

– Джейдан предложил мне написать портрет с младенцем, когда она родится. В образе Мадонны, – вот это Мэл зря его снова дразнит.

– Никогда, – категорично отрезает Саадат. Рядом с Меланией, миниатюрной и хрупкой, он кажется огромной несокрушимой скалой из стальных мышц.

– Джаред!

– Почему – она? У меня будет сын, – доносится до меня еще одно самоуверенное заявление, прежде чем хлопает входная дверь. Не все в мире подвластно твоему желанию, Саадат. Есть события, на которые мы повлиять не способны, какой бы властью и материальным влиянием не обладали.

Выбросив окурок, я закрываю окно и, стаскивая с себя одежду, направляюсь в душ. Не люблю я семейные сцены и разборки, но Мэл и Джаред вызвали отнюдь не раздражение. Скорее, любопытство, интерес, удивление. Я нечасто вижу по-настоящему влюбленные пары. Даже среди новобрачных, в разных странах и разные годы позирующих для меня, я редко замечал выражение слепой одержимости, первобытной, отчаянной страсти на их лицах. Если бы я взялся за совместный портрет супругов Саадатов, то не уверен, что смог бы отразить все их яркие эмоции и чувства по отношению друг к другу достоверно. Мне не знакома всепоглощающая одержимость другим человеком. Я никогда не любил. И никогда не хотел любить. В моей жизни основное место занимает работа. А женщины… Их очень и очень много. И каждая по-своему индивидуальна и неповторима. Зачем выбирать одну, если можно попробовать каждую?

Чем я, кстати, и собираюсь занять себя сегодня вечером на закрытой тусовке у Маркуса, устроенной в честь успешного открытия выставки. Разумеется, я получил приглашение в числе первых. Но, честно говоря, подобные мероприятия не способствуют вдохновению, а скорее, выматывают. Многих женщин, что будут на вечеринке, я уже успел изучить и «попробовать». Надежда на приятную неожиданность, как говорится, умирает последней, а легкое ощущение предвкушения, зародившееся внутри после прохладного освежающего душа, наводит на мысль, что с большой долей вероятности я сегодня удачно и с удовольствием потрачу время.

* * *

Мне приходится нарезать пару кругов по парковке на своем скромном черном Порше, прежде чем я умудряюсь втиснуть его между блестящим нефритовым Кадиллаком и серебристым Бентли. Опаздывать на прием к Флемингу чревато тем, что автомобиль придется оставить за воротами огромной резиденции, а потом не найти даже при помощи полиции.

Маркус Флеминг – эпатажная эксцентричная личность, не только внешне, но и внутренне, и в свой особняк, больше похожий на дворец падишаха, он приглашает самую разношёрстную публику, начиная с богемы и акул бизнеса и заканчивая отморозками и низкопробными шлюхами, и при всем этом его вечеринки считаются одними из самых закрытых и желанных в городе. Попасть сюда можно только по личному приглашению хозяина. Поэтому оставлять автомобиль за пределами охраняемой территории, может позволить себе только самый рискованный или богатый гость. Я себя не отношу ни к той, ни к другой категории. Порше хоть и старой модели, но дорог мне.

Мне уже доводилось становиться счастливчиком, получившим приглашение от директора «Вдохновения», но каждый раз, оказавшись в просторном зале особняка Флеминга, я, как человек, обладающий особым видением и специфическим художественным вкусом, несколько минут уделяю пристальному изучению дизайна, удивительно точно отражающему восточную культуру. Напыщенная, почти варварская роскошь: плавные линии, только натуральные и дорогие породы дерева, богатые ткани, яркие насыщенные цвета, включающие в себя все оттенки красного и золотого. С некоторым сожалением ступаю кожаными ботинками на знаменитые персидские ковры, которые после вечеринки, залитые вином и испорченные острыми каблучками, Флеминг с лёгкостью заменит на новые. Несмотря на количество автомобилей на стоянке, внутри нет ощущения столпотворения. Интерьер отлично продуман на случай массовых мероприятий. Огромное пространство гостиной зонировано декоративными портьерами, и каждый может расположиться на свободном низком бардовом диване или кушетке на резных ножках, заваленной пестрыми подушками. В импровизированных нишах за раздвижными ширмами скрыты небольшие уединенные комнаты, где уставшие или же разгорячённые гости могут вздремнуть, предаться разврату или остаться на ночь.

Бегло оглядевшись и сдержанно кивнув парочке знакомых лиц, подхватив бокал с шампанским, неспешно направляюсь к центру зала, где, звеня монетками на поясе, извиваются танцовщицы belly dance. Сейчас, несмотря на откровенные одеяния, они еще вполне целомудренны, как в движениях, так и в раздаваемых зрителям улыбках. Это часть шоу. Игра. Под утро не останется ни лоскутка ткани ни на одной из них, а наигранная скромность будет слизана вместе с блестками со стройных тел языками разгоряченных мужчин. И, возможно, даже женщин. Вечеринки Маркуса тем и знамениты, что, начинаясь, как светский раут, после полуночи действо начинает принимать разнузданный характер, под действием алкоголя и подаваемых без ограничений возбуждающих наркотиков постепенно превращаясь в грязную оргию. Я обычно ухожу раньше, не дожидаясь начала «настоящего веселья», прихватив одну или двух участниц танцевального шоу. Мне нравится, когда девушка умеет двигаться, как на сцене, так и в постели. А все красотки Маркуса настоящие профессионалки своего дела. Если отбросить брезгливость и позаботиться о контрацепции, то максимум удовольствия обеспечен.

Пробежавшись взглядом по гостям, не замечаю ни одного, с кем бы мне хотелось пообщаться. Понятия дресс-код на вечеринках Флеминга не существует. Смокинги, джинсы, коктейльные платья, кожаные шорты, кроссовки, дизайнерская обувь, мокасины, бриллианты, стразы и дешёвая бижутерия – полный калейдоскоп стилей и отсутствие различий между социальными классами приглашенных. На некоторых надеты маски. В основном на женщинах. Как правило, к утру – это будет единственный аксессуар, выживший после бездумного, пьяного, наркотического секса с любым, кто пожелает. Игнорирую призывные взгляды одной из искусительниц в бархатной, прикрывающей верхнюю часть лица маске. Переключаю свое внимание на танцовщиц, всматриваюсь в скрытые вуалями лица и изгибы чувственно двигающихся бедер, тонких рук, с перекатывающимися по ним сверкающими браслетами. Я собираюсь побыстрее определиться с выбором, еще немного выпить и благополучно покинуть это гостеприимное место. Учитывая, что я опоздал, времени до начала «беспредела» не так много. Многие гости уже успели изрядно приложиться к элитному алкоголю, щедро подаваемому на золотых подносах стройными полуголыми официантками в прозрачных шелковых шароварах и едва прикрытой бюстье грудью.

– Привет, Джейдан, – хрипловато шепчет мне прямо в ухо приятный женский голос, который я мгновенно узнаю. Я не заметил, как она подошла, увлечённый игрой мышц пресса миниатюрной черноволосой танцовщицы.

– Не ожидал тебя здесь увидеть, Сальма, – повернувшись, я встречаю томный, заметно поплывший взгляд. Медленно осматриваю ее сверху-вниз и обратно, удивлённо выгибаю бровь. – Ты забыла надеть платье?

– Я готова снять и то, что осталось, – она откидывается на спинку дивана, демонстрируя грудь, едва удерживаемую тугим кружевным корсетом. Ажурная полупрозрачная юбка едва прикрывает задницу. Девушка широко улыбается, явно считая себя сногсшибательно сексуальной и неотразимой в этот момент. Она самоуверенна, я запомнил. Задумчиво перевожу взгляд на понравившуюся мне исполнительницу belly dance и обратно, к Сальме Рами, чей портрет давно уже закончен и ждет своего звездного часа. Вернусь за танцовщицей, когда ненасытную мисс Рами подберет другой счастливчик, а я сегодня предпочитаю новый, неизведанный холст.

Потрепав девушку по щеке, я мягко улыбаюсь.

– Ты начинай пока, а я пойду возьму себе виски. Шампанское немного кислит. Я где-то видел бар.

– Я могу пойти с тобой, – Сальма разочарованно хмурится, с досадой прикусывая губу и начиная понимать, что ее тактично отшивают, но все равно не сдается. Настойчивая крошка. Мне нравится в женщинах целеустремлённость, но не сегодня. – Или принесу сама.

– Не стоит. Спасибо за заботу, – сдержанно разбивая фантазии соблазнительной мисс Рами, я встаю и неспешно направляюсь в соседний зал, спиной ощущая ее обиженный разочарованный взгляд. Она недолго будет скучать. Я в этом абсолютно уверен.

Взяв в баре виски, я облокачиваюсь на столешницу из натурального дерева, и, повернув голову, лениво рассматриваю разномастную веселящуюся публику. За одним из диванов замечаю активно жестикулирующего и с апломбом декларирующего стихи персидских поэтов Флеминга в окружении нескольких девиц в вульгарных платьях и молодых парней, с восхищением заглядывающих в рот экстравагантному рассказчику. Сегодня он в образе шейха. Довольно предсказуемо, я бы сказал. Сделав глоток качественного виски, я перевожу взгляд на двух девушек, справа от меня, восседающих на высоких барных стульях. Ближе ко мне блондинка, крашенная, судя по структуре волос; яркий макияж, розовое платье, туфли на толстой платформе. Не мой вариант.

Взглянув на вторую, я замираю, пытаясь охватить весь ее облик разом, запомнить досконально, до единой мелочи. Расправленные плечи, грациозная осанка, самоуверенная расслабленная поза открывшей сезон охоты львицы. Вполоборота развернувшись в сторону зала, девушка пристально рассматривает резвящихся напивающихся разномастных гостей, отдавая особое предпочтение Флемингу. Что женщины находят в этом чудаковатом клоуне? Длинные, спадающие на спину и плечи густые темные локоны почти полностью скрывают ее лицо. Но завладевшей всем моим вниманием брюнетке не нужно оборачиваться. Я уже знаю, кто передо мной. Понял с первой секунды, и даже не потому, что обладаю феноменальной способностью замечать мельчайшие детали, а по острой мгновенной реакции своего тела.

Вот уж кого точно не ожидал встретить в логове разврата Маркуса Флеминга. Хотя, судя по краткой сводке, выданной мне Сальмой и тем фото, что нашел в инстаграмм мисс Доусон после запоминающейся встречи в галерее, удивляться особо нечему.

Эрика Доусон. Имя ей не подходит. Слишком простое, резкое, ограниченное. Эрика… что же в тебе так заводит меня? Листая ее инстаграмм, я пытался убедить себя, что в ней нет ничего особенного, еще одна кукольная модель с чувственными формами, легкомысленная, самовлюблённая, озабоченная своей внешностью, но самообман не сработал. Чем сильнее Эрика обнажала тело, рекламируя дорогое нижнее белье, тем больше закрывалось ее лицо, пряча в прозрачных голубых глазах истинные эмоции.

Сейчас она выглядит совсем иначе, чем в своем популярном профиле. Нежно-персиковое, идеально облегающую фигуру запашное платье выглядит вполне невинно, если бы не провокационные декольте и тонкий поясок, дернув за который, можно с лёгкостью снять его с девушки. В прошлый раз была не менее провокационная и полная соблазна дернуть за собачку молния на спине. И я не понимаю, почему меня безумно злит, что девушка, которой удалось за считанные секунды завладеть моими мыслями, не говоря уже о физической реакции тела, сидит среди доступных одноразовых девиц, не сводя заинтересованного взгляда с Маркуса Флеминга, который вряд ли когда-либо посмотрит на нее, как на женщину. Если мисс Доусон явилась сюда за приключениями на свою сочную упругую попку, то я их ей гарантирую. Оторвавшись от барной стойки обхожу дешевую блондинку, и приближаюсь к Эрике Доусон, которая наконец-то поднимает на меня свой стервозный взгляд, отчётливо зафиксировавшийся в моей памяти. Сколько раз она отказала мне позировать? Два, три? Одного не понимаю – зачем набивать себе цену, если все, что ты прячешь, может посмотреть каждый, заглянув в инстаграмм.

– Ты? – без особой радости произносит девушка, мазнув взглядом по моему лицу, бегло вниз и снова в глаза. – Ты не переодевался с прошлого раза? – насмешливо спрашивает она. Пафосная сучка в сшитом на заказ платье, бриллиантами в ушах, дизайнерских туфельках с шипованными ремешками. Кто тебя трахает, детка? Видимо, ты хороша, раз он не скупится на дорогие шмотки и драгоценности.

– Бедный художник не может похвастать таким разнообразным гардеробом, как высокооплачиваемая модель, – парирую я, добавляя в слова двойной смысл.

– Почему мне кажется, что ты только что назвал меня шлюхой? – она неожиданно раздвигает чувственные губы в сексуальной улыбке, заставляя меня схватиться за стакан, который успел поставить. Промочив пересохшее горло глотком виски, я сажусь на соседний свободный стул и продолжаю пялиться на нее, как обезумевший от похоти девственник. Напряжение между нами трещит, сгущается, становится осязаемым, еще мощнее, глубже, чем в галерее. Я смотрю на ее искривленные в насмешливой улыбке губы, и мое самообладание подводит, рисуя в воображении не совсем привычные моим холстам картины. Она выглядит и пахнет, как секс. Секс. Много-много секса. Грязного, непрерывного, изматывающего. Никаких простыней и шелка. К черту постель. Грубо, неистово, на покрытом засохшими каплями краски полу или на станковом мольберте, который выдержит безумный натиск двух одержимых похотью любовников. Голые, агрессивные, голодные…

– Ты не возражаешь, – ухмыляется девушка, возвращая из развратных образов. Оргии Флеминга отдыхают по сравнению с тем, что я напридумывал. – Я права?

– Чтобы я не сказал, ты останешься при своем мнении, – склонив голову, я посылаю ей чувственную улыбку. – Ты подумала насчёт портрета?

– Я же сказала «нет», – Эрика выразительно закатывает глаза, и, повернувшись к бармену, заказывает еще один коктейль, отправив парня в нокаут ошеломляюще сексуальной улыбкой. Похоже, не только я пал жертвой сногсшибательной притягательности Эрики. Но мысль не приносит облегчения, скорее, раздражение, злость, желание сбить спесь со стервозной девицы. Она намеренно меня дразнит? Вопрос – зачем? Женское кокетство или все-таки недвусмысленный эротический призыв. Обычно для меня ответ понятен с одного единственного взгляда в глаза женщине, но с мисс Доусон проверенная годами система дает сбой. Теряю сноровку, или это она такая особенная?

– Раз уж ты нарушил мое уединение, так, давай, бедный художник, попробуй меня уговорить на бесплатные два часа работы в качестве твоей натурщицы, – заявляет Эрика, снова разворачиваясь ко мне. Я неотрывно блуждаю взглядом по роскошному стройному телу. О чем она там говорит? Тебе больше идет молчать, девочка. Задравшийся подол позволяет рассмотреть точеные ноги в туфельках на высокой шпильке, шипованные ремешки, переплетаясь, крепко обвивают маленькую ступню. В одной руке бокал с голубоватым коктейлем, в другой покрытый стразами клатч, прижатый к бедру.

– Ты сегодня необычайно молчалив. Я задала вопрос, – приподняв брови, с легким недовольством произносит Эрика. Я смотрю на кончики длинных ресницы, аккуратный носик, тронутые помадой очерченные красивые губы, бесцеремонно опускаю взгляд в глубокое распашное декольте, в котором различимы полные полушария упругих грудей, приподнимающихся от каждого вдоха. Ее возбуждение выдают проступающие сквозь тонкую ткань соски и порозовевшая кожа на ключицах и скулах, широкие зрачки с потемневшей радужкой, в которых словно тончайшей кистью художника оставили крошечные темные крапинки. Ее глаза так похожи на другие: словно присыпанные серебристым инеем… бездонные, как моря, соленые от слез, я не могу выбросить их из памяти, пытаюсь освободиться, оставляя на новых и новых полотнах, а потом они смотрят на меня с немым укором и все начинается снова.

– Двух часов будет недостаточно, Рика, – хрипло отвечаю я, не узнав собственный голос. – Ни тебе, ни мне. И, если для тебя это важно, я заплачу, сколько скажешь.

– Ты намеренно меня оскорбляешь, или у тебя такой хреновый подход к соблазнению женщин? – вспыхнув еще ярче, возмущенным шепотом спрашивает девушка, сжимая в руках клатч и проворно спрыгивая со стула.

– Почему ты сразу все сводишь к сексу, Рика? – встав вслед за ней, я успеваю поймать ее запястье, крепко обвивая пальцами, и разворачиваю к себе лицом, глядя в мятежные потемневшие до оттенка штормового океана глаза.

– Я? – пытаясь отпихнуть меня в сторону, возмущается мисс Доусон. Я миролюбиво улыбаюсь, поглаживая нежную кожу на хрупком запястье. Ощущая бешеный пульс под подушечками пальцев.

– Мы же говорим о картине, разве нет?

– Я же сказала «нет».

– Ты попросила меня уговорить тебя, – напоминаю я, опуская взгляд на вздымающуюся и умоляющую об умелых властных руках грудь. Мои идеально подходят. Скользнув пальцами от запястья к локтю, я чувствую, как Эрика вздрагивает всем телом, кожа на руках покрываются мурашками. Она хочет… и не только мои руки, но и разнузданный трах на полу в мастерской, который непременно случится после того, как мы закончим портрет. Мой член яростно протестует, болезненно упираясь в ширинку брюк, и я уже не уверен, что смогу с ним договорить об отсрочке.

– У тебя отстойно получилось, Престон, – все еще злится Рика, с кошачьей грацией возвращаясь на стул.

– Ты запомнила мое имя. Это прогресс. Думала обо мне?

– Пфф, – пренебрежительно бросает девушка. – С трудом узнала.

– Лукавишь, Рика, – улыбаюсь я. – Мы на вечеринке. Давай выпьем, просто поговорим. Никакого секса на барной стойке. Это я тебе гарантирую.

– Я уже где-то подобное слышала, – скептически отзывается она.

– И что парень не сдержал слово?

– Иди к черту, Джейдан.

– Это шутка.

– Писать картины у тебя получается лучше, чем шутить.

– Согласен. Чувство юмора у меня весьма специфичное, – с притворным сожалением признаю я.

Мы заказываем напитки, продолжая подтрунивать друг друга. Что может быть сексуальнее остроумной перепалки с соблазнительной девушкой? Только сумасшедший секс. Так, хватит. Иначе к черту правила, отведу ее в одну из комнат за раздвижными ставнями и трахну на покрытой красным покрывалом кровати. Покрывала одинаковые во всех потайных комнатках. В первые месяцы моей работы в Нью-Йорке я оставался до утра на вечеринках Флеминга, и успел проверить каждое укромное местечко в огромном особняке. А потом мне приелось. Или неизведанных комнат не осталось? Не терплю однообразия.

– Кстати, где твоя подружка? Я ее видела среди гостей, – заказав третий по счету коктейль, небрежным тоном интересуется Эрика. Пригубив глоток виски, я пожимаю плечами, делая вид, что не понимаю, о ком речь.

– У художников не бывает подружек.

– Тогда Муза? – настаивает Рика.

– У кого-то возможно. Для меня Муза это нечто неразгаданное, – туманно отвечаю я.

– А как же слухи о твоих интрижках с натурщицами?

– Они случаются после того, как я их разгадал, – смеюсь я.

– Ты поганец, Джейдан Престон, – удивительно правдиво делает выводы Рика. – Наглый, самовлюблённый бабник, – а вот это лишнее.

– Ты же не думаешь, что я кого-то принуждаю?

– А Марьям? – внезапно задает вопрос Эрика. Шутливый тон исчезает, взгляд напряженно всматривается в мое лицо. Она действительно подозревает меня? Зачем тогда этот откровенный флирт? Заводит опасность?

– А что с Марьям? – сухо спрашиваю я, поставив стакан с виски на столешницу стойки.

– Успел ее разгадать?

– Я могу дать любой ответ, Рика, и ты никогда не узнаешь, лгу я или говорю правду.

– Возможно, я смогу понять. Почувствовать, – ее голос обретает тягучесть, плавность, глубокий взгляд пробирается мне под кожу, и я позволяю ей увидеть чуть больше. Но только на мгновение. Я хотел бы целовать ее восхитительные полные губы, изощрённо изучать языком и пальцами каждый миллиметр чувствительного тела, погружаться в него в бешеном ритме, доводя нас обоих до звериных криков исступления, а вовсе не говорить о вещах, от которых юной красивой девушке стоит держаться подальше.

– Все свихнулись из-за этого «ядовитого любовника», – раздраженно качаю головой, неудовлетворенное желание в купе с дурацкими вопросами не способствуют хорошему настроению. – И я уже не знаю, чего больше в раздутом ажиотаже – возбуждения или страха?

– Меня точно не заводят серийные убийцы. Но вот как художник и творческий человек, скажи, что могут означать убийства моделей, их происхождение и снимки, выложенные в сеть? Я тоже работаю в Элит, и мне жутко от мысли, что возможно этот безумец где-то рядом, наблюдает.

– Рика, каждое творение несёт в себе изначальное разрушение, – терпеливо начинаю я. На самом деле она не выглядит испуганной, и ее вопросы продиктованы любопытством. Все хотят понять то, что просто не поддаётся логике обычного обывателя. Массовое помешательство и постоянное муссирование домыслов в прессе только подстёгивают «ядовитого любовника» на дальнейшие действия. Он вдохновлен успехом и не остановится. – Возможно, он видит искусство в том, что уничтожает нечто прекрасное, помещая в диссонирующие с совершенством девушек отталкивающие грубые декорации.

– Ты считаешь убийство искусством? – удивленно спрашивает Рика.

– Я сказал, что, возможно, ОН так видит свое творение.

– А бриллианты? Маска?

– Цена и расплата, стыд и наказание.

– У меня мурашки по коже, – вздрогнув, признается девушка. Я протягиваю руку и провожу тыльной стороной ладони по оголённому плечу. Мой член наливается кровью, пульсирует и каменеет от почти невинного прикосновения.

– Да, я заметил. Ты просто возбуждена, – улыбаюсь самой порочной из своих улыбок, возвращая разговор в приятный флирт.

– Нет. Я напугана до чертиков. Может, пройдемся? – предлагает мисс Доусон, не на шутку удивив меня.

– Хочешь зайти в одну из скрытых комнат? – уточняю я, хотя возбужденный блеск ее глаз уже ответил на мой вопрос.

– А если не скрытых?

– Например?

– Спальня Маркуса.

Я смеюсь, откинув голову назад. Она забавная, правда. И воображение, что надо.

– Он тебе нравится? Настолько, что готова потрахаться с бедным художником на его кровати? – я намеренно провоцирую ее на настоящие эмоции, которые она по неизвестной причине прячет от меня под маской опытной искусительницы.

– Бедный художник против? – высокомерно вскинув бровь, спрашивает мисс Доусон. Ее ладонь медленно дотрагивается до моих скул, опускает вниз, лаская напряжённую шею, слегка царапая острыми коготками, скользит в ворот рубашки. Никогда не думал, что столь невинные прикосновения могут довести меня до состояния взрыва. Туманный, горячий взгляд Эрики опускается на мою ширинку, и туда же стремиться маленькая ладошка, которую я успеваю перехватить. Я обещал, что никакого секса на барной стойке не будет и привык держать слово. А я, если она продолжит, не смогу остановиться. Кажется, я, недавно наблюдая за Меланией и Джаредом рассуждал, что не способен на одержимую страсть и дикие поступки – беру свои слова обратно. Или мисс Доусон обладает колдовскими чарами, или меня вдохновила парочка сумасшедших будущих родителей.

– Смотри, никто тебя за язык не тянул, – хрипло предупреждаю я.

– А как же картина, Муза, разгадка-загадка? – беспечно улыбается Рика.

– К черту картину, – резко встав, я протягиваю ей руку. Возможно, в Эрике действительно есть что-то большее, и она станет первой, кого я напишу не раз после секса или даже во время.

– Ты знаешь куда идти? – удивленно спрашивает мисс Доусон, соскальзывая co стула и немного пошатываясь. Сколько она выпила? Три коктейля? Это немного, но, возможно, до меня еще была парочка.

– Доверься бедному художнику, Эрика, – снисходительно ухмыляюсь я.

Уверенным быстрым шагом увлекаю хихикающую девушку за собой к скрытой за отодвигающейся гардиной винтовой лестнице.

– Боюсь даже спрашивать, что ты делал в спальне Маркуса, – очередной взрыв пьяного смеха. Если бы я не горел от нетерпеливой пульсации в штанах, то отвез бы ее домой и напоил чаем, но мисс Доусон упорно напрашивалась еще до того, как подействовал алкоголь.

– Не то ты придумала, маленькая развратница.

Перепрыгивая через ступеньку, мы минуем пролёт за пролётом, пока не оказываемся на последнем этаже, потом бежим, как парочка хулиганов по застеленному коврами коридору до самого конца и останавливаемся перед покрытой резьбой дверью.

– Готова? – окинув запыхавшуюся девушку напряженным тяжелым взглядом, спрашиваю я.

– А если я скажу, что мне просто любопытно посмотреть, что внутри? – снова включает кокетливую стерву мисс Доусон.

– Тогда ты зайдешь, а я пойду вниз, – напряженно отвечаю я.

– И бросишь меня здесь? – капризно хлопнув ресницами, вздыхает девушка.

– Чего ты хочешь, Рика? – прямо и жестко спрашиваю я.

– Я не знаю, – еще один вздох, пожатие плеч.

– А я думаю, что ты просто играешь со мной.

Нажимая на кованую ручку, я толкаю дверь плечом, и, взяв мисс нерешительную Доусон за руку, затаскиваю внутрь королевских размеров спальню Флеминга. Автоматически вспыхивает розовый приглушенный свет. Освободив запястье, Рика проходит в центр комнаты, рассматривая массивную кровать на пьедестале с балдахином, занавесями и лесенками с обеих сторон.

– Обалдеть, – вырывается у нее. – Похоже на сцену. Даже занавес есть, – обернувшись, произносит девушка. Глаза возбуждённо горят, блестящие губы приоткрыты. Я сжимаю челюсти, находясь на грани срыва. Вид ее соблазнительного рта вызывает яркую картинку, от которой моя спина мгновенно покрывается испариной, а в горле пересыхает. Пытаюсь вспомнить был ли я когда-либо возбужден сильнее, и не могу, черт… Какого хрена, спрашивается? Что в вас есть такого, мисс Доусон?

– Постель это и есть сцена, Рика, но только для двух исполнителей. Иногда их бывает больше, но я все-таки предпочитаю классическую игру современным постановкам, – сделав шаг вперед, низким вибрирующим от похоти голосом произношу я.

– Почему-то слабо верится, – прищурившись, смеется Рика. Я сокращаю расстояние между нами и, обернув пальцы вокруг запястья девушки, рывком тяну к себе, разворачиваю, крепко удерживая за талию. Ее спина плотно прижата к моему напряженному озверевшему от возбуждения телу, упругая попка упирается в выпирающий пах.

– А ты проверь, – отодвигая тяжёлую волну волос, приглушенно бормочу я, обдавая горячим дыханием покрывшуюся румянцем нежную шейку, медленно вдыхаю аромат ее желания.

– Ты пахнешь, как секс, Рика. Хочешь меня? – склонив голову ниже, провожу кончиком языка по нежной раковине миниатюрного ушка. Гортанное рычание вырывается из горла, когда строптивая вертихвостка потирается о вздувшуюся выпуклость на штанах.

– По-моему, ты один тут сгораешь от нетерпения выпустить змея на свободу, – прерывисто дыша, пытается ехидничать девушка. Стиснув зубы, свободной рукой сдавливаю ее грудь, больно щипая за сосок через ткань платья.

– Никаких больше шуток, Рика, – шепчу я, толкая ее немного вперед. И сам иду следом, едва передвигая ногами. – Я трахну тебя, даже, если ты сто раз мне скажешь «нет».

– Ты этого не сделаешь, Престон, – недоверчивым хриплым голосом продолжает меня провоцировать мисс Недоторога.

– Я ты проверь, – ухмыляюсь я, прихватывая губами чувствительную кожу за ухом, накрываю ладонями вздымающиеся холмики, потирая твёрдые вершинки большими пальцами. Мы останавливаемся напротив полностью зеркальной стены, нарушающей восточный колорит покоев хозяина дома. Точнее Рика останавливается, я уже мало что соображаю, блуждая ладонями по стройному отзывчивому на каждое прикосновение телу, изучая наощупь все ее совершенные, невероятно женственные изгибы. Похоже, Флемингу нравится наблюдать за своими забавами. Мне тоже…

Я хочу увидеть много: все, что Эрика Доусон осмелится показать.

Обожаю моменты первых открытий, она будет сладкой и горячей и будет сражаться до самого конца.

Я заберу все, что Эрика Доусон осмелится мне отдать.

Оставив влажный след поцелуя на отчаянно бьющейся вене на шее Эрики, я фиксирую пальцами изящный подбородок, заставляя смотреть на наше отражение. В сумеречном приглушенном свете, оттеняющем ее залившуюся румянцем возбуждения кожу, она выглядит сексуальнее восточных красавиц на портретах Пала Фрида. Обжигающая красота, ядовитая. Губы, созданные для соблазна, посылают в одурманенный мозг развратные картинки, распахнутые пылающие глаза светятся сумеречным грешным сиянием, вызывая незнакомое тревожное чувство в груди. Желание трахнуь ее становится невыносимым, но разум упорно уговаривает не делать этого. Если я отымею ее, все волшебство закончится, химия рассеется, а иллюзия превратится в еще одно ничего не значащее имя.

– Самое красивое лицо из всех, что я видел, – срывается с моих губ горячее искреннее признание. Мы на мгновение замираем, задыхаясь от возбуждения, неотрывно глядя друг на друга в зеркальном отражении.

– Ты всем это говоришь, – с придыханием произносит она, пытаясь качнуть головой, но я сжимаю пальцы сильнее.

– А ты посмотри, Рика, – поднимаю выше подбородок девушка. – Смотри! Ты хочешь сохранить его таким страстным, чувственным…

– Ты же не рисуешь лица, – срывающимся шёпотом напоминает Рика, и, согнув руку в локте, касается пальцами моей щеки. Такие теплые и нежные. Я знаю, где они необходимы мне прямо сейчас.

– Рисуют дети, – произношу я, и снова болезненный толчок сердца вызывает волну напряжения во всем теле. – Твое будет первым.

– Ты врешь. Скольким ты обещал? – тихо произносит Рика. Мотнув головой, я стряхиваю наваждение, грубо дёргаю лиф ее платья, и оно распахивается до пояса, оголяя идеальную грудь с аккуратными твёрдыми сосками. Черт, я видел сотни обнаженных красивых женщин, но от этой я не могу оторваться. Я не смог бы смотреть на нее часами и просто переносить очертания ее тела на холст. Хочу прикасаться везде, трогать, ласкать, искать особые чувствительные точки, и использовать их все, чтобы она потерялась от желания.

– А вот это уже твое поле деятельности, Престон, – с иронией добавляет она, наблюдая, как мои пальцы сминают розовую плоть, дразнят соски. Охрененно твердые, как и я… Вжимаюсь каменной эрекцией, натянувшей ширинку, в бедра Рики, прикрытые платьем. Шумно вздыхаю, скрипнув зубами. Бл*дь, как же много ткани между нами.

– Ни одна камера и ни одно зеркало не отразит того, что вижу в тебе я, Эрика. Не нужно бояться открыться, – лаская одну грудь, спускаюсь ладонью по подтянутому животу девушки, ощущая под пальцами напряжение мышц пресса. – Я не причиню тебе боли. Только удовольствие. Покажи мне, кто ты… – шепчу я, провожу носом по совершенной линии скул, снова вдыхая пряный аромат ее возбуждения, неотрывно наблюдая за всплеском эмоций на запрокинутом лице. Она приоткрывает губы в хриплом стоне, когда мои пальцы забираются под кружево ее влажных трусиков, легкими касаниями порхают по пульсирующему комочку плоти.

– Ты намокла сейчас или была такой еще в баре? Ты солжешь, но я вижу тебя, чувствую, как сильно ты хочешь, красавица. Тебе нравится, Рика? – спрашиваю я, едва касаясь губами ее виска. Она судорожно вздыхает, ответ не нужен, я читаю его в расширившихся черных зрачках. – Если бы это была кисть, ты бы кричала.

Глава 5

«Однажды я прочитал о женщине, чьей тайной фантазией было завести роман с художником. Она считала, что он сможет увидеть её каждый завиток, каждую линию, каждый отпечаток её тела и полюбит, потому что они являются частью её уникальной красоты».

Бен Уиллис.

Рика

«Покажи мне, кто ты…»

Каждое слово Джейдана что-то меняет внутри меня, заставляя вспыхнуть новыми гранями, которые он мог бы во мне открыть, увидеть, попробовать. Все, начиная с его жадных и дразнящих движений, заканчивая низким вибрирующим голосом, посылает ток горячих импульсов под кожей, причиняющих легкую, сладкую, новую боль, доводящих до дрожи во всем теле, эпицентр которой концентрируется в том самом месте, которому Престон уделяет так много внимания прямо сейчас умелыми ловкими пальцами. Его чувственный, густой баритон с хриплыми пленительными нотками на выдохе доводит меня до немого крика, удерживаемого в груди, спрятанного за намеренно сжатыми губами, из которых больше не вырвется ни единого стона для Престона. Обещаю себе…

Я упрямая, сильная, гордая. Повторяю, как мантру, не смея сдаваться в его плен. Если мужчина заявляет мне о том, что мог бы довести меня до крика ленивыми движениями кисти, мне тут же хочется закрыться и уйти в свой непробиваемый кокон, и проверить, насколько он силен, чтобы расколоть его, вырвать силой, и исполнить обещанное.

Хочу мужчину со стальными яйцами. Несгибаемого. Решительного. Сильного. Неуязвимого. Такого, чтобы мог защитить от открытого огня, спрятав в тайном тоннеле, где я буду своей верой и любовью оберегать его душу. Только такому я готова отдать всю себя, без остатка. Стать для него музой, тылом, девушкой, подругой, любовницей, кем угодно… играть на его нервах, закатывая фирменные истерики и успокаивать безмятежным объятием и нежным поцелуем. Только перед мужчиной, который будет намного сильнее меня, я однажды смогу смиренно склонить голову, положить ее на колени, ощутить властную хватку в своих волосах, и мягкое почесывание за ушком. Только ему я покажу все грани своей чувственности, женственности, покорности с привкусом неукротимого бунтарства… и только такой мужчина сможет выносить меня, терпеть меня, и более того – будет заводиться от наших диких игр и схваток, и в то же время останавливать их одним взглядом, пресекая мой нрав коротким кивком головы или вскинутой бровью.

Ты такой, Джейдан Престон? И почему у меня все нутро вспыхивает огнем, и кричит «да, да, да!» на свой собственный немой вопрос. Почему, что-то подсказывает мне, что ты надежно скрываешь личину падшего Люцифера под маской, одухотворенного обнаженными музами Казановы? Но зачем? Что ты скрываешь? Нутро «ядовитого любовника» или нечто более опасное и интригующее?

Я хочу узнать твой секрет, Джейдан. Хочу увидеть, что скрывается там – живое и настоящее, за изнанкой безмятежного океана глаз, в которых сейчас собираюсь раскачать нехилые муссоны, и сорвать маски с нас обоих. Хоть на секунду, хоть на мгновение.

Перевожу взгляд на его совершенные, точеные черты лица, утопая в синей радужке глаз Джейдана. Невероятные, глубокие, засасывающие в темные врата, до краев переполненные магией. Или я их ей наделяю, потому что еще с детства этот цвет глаз в обрамлении густых черных ресниц ассоциируется у меня исключительно с принцами Анмара?

И с тем самым мальчиком, который действительно покорил мое сердце движением кисти. Так странно, все в жизни повторяется. Спустя годы, я встречаю тебя, Джейдан. Призрака своего прошлого. Единственного мужчину в моей жизни, который показал мне всю свою внутреннюю мощь и силу за считанные секунды. Мгновенное притяжение, помешательство, безумие… Могла ли я поверить в подобное? Его голос, прикосновения, хриплый шёпот, уверенность и убийственная подавляющая энергетика – Престон словно создан для искушения женских сердец, но мое он не получит.

Новая волна, несущая в себе микроразряды сладкого тока, заставляет меня выгибаться в руках и хватке Джейдана, подобно змее. Судя по тому, как пристально следит за моими движениями Престон, ему нравится все, что он видит. Я и сама ловлю нереальный кайф, наблюдая за тем, как его мощная, широкая ладонь накрывает одну из моих полных грудей. Его пальцы с идеально широкими ногтевыми пластинами, смуглые, уверенные, сильные, обводят ореолы моих сосков, превращая их в мелкие камушки. Вновь накрывает ладонью, позволяя мне ощутить жар от его раскрытых рук заостренными вершинками. Я и без того довольно уверена в себе и люблю свою стоячую полную грудь, но в руках Джейдана она выглядит еще более соблазнительно, словно его ладони были созданы для моей груди, и судя по его хищному, довольному взгляду, каким он сканирует наше переплетенное отражение, Престон со мной согласен.

Несмотря на сантиметры лишней одежды между нами и горы упрямства и гордости, чистый огонь, исходящий от его тела, потоками бьет меня в спину. Они овевают мою кожу, прилипают к ней, проникают под… растворяются в моей крови, вытворяя внутри что-то новое, невероятное, неизведанное. Вязкое, требовательное желание и потребность в этом мужчине, в его овладении моей сутью. Я выпила слишком мало, чтобы потерять голову от алкоголя, и причина моего падения в эротический дурман – Джейдан. Острая жажда продлить нашу с Престоном игру, будоражащую разум перепалку, предвкушение жесткого траха, на который он, несомненно, способен. Надеюсь, я не ошибаюсь. Самый острый и длительный оргазм бывает как раз после искушенной прелюдии, когда оттягиваешь его раз за разом, постепенно доводя до края…до безумия. И именно поэтому, сегодня, как бы далеко мы не зашли, я точно знаю: у меня ничего не будет с Джейданом Престоном. Я лишь чуть-чуть пригублю удовольствие, что мы разделим на двоих, синхронно и мощно. Попробую на кончике языка вкус нашего наслаждения…постараюсь не забыть, о том, что цель моего пребывания в спальне Маркуса – не Джейдан Престон и его восхитительно твердый член, что упирается в мои бедра, а установка чертовой прослушки в этой пропахнувшей восточными специями комнате. Личная спальня Флеминга – конечный пункт моего задания на сегодня. Мне нужен был лишь спутник, и я использовала на эту роль Джейдана. До того, как он появился, я всерьез раздумывала над тем, чтобы попытаться соблазнить Флеминга. Появиться одной в спальне хозяина дома – все равно, что оставить личный автограф и написать помадой на зеркале: я оставила прослушку. Все сложилось удачнее, чем я могла предположить. И сейчас не отвратные потные ладони Маркуса пытаются шарить по моему телу…

Использовать Престона… Черт, это даже звучит чертовски сексуально.

Всему виной запахи специй. Конечно, они… Несомненно, в подобных ароматах содержатся мощные афродизиаки, что только подливает масла в незримый огонь, видимый только нами. Проблема с установкой прослушки только в том, что «жучок» остался в кармане моего клатча, который упал к ногам в тот самый момент, когда развратный художник рванул вниз лиф моего платья.

Вторая проблема – Престон наблюдателен, как черт, и мне придется хорошенько постараться, чтобы пустить пыль ему в глаза и затуманить острое зрение.

И последняя, третья проблема – я, правда, хочу ему запомниться. Выделиться среди десятков, сотен, а то и тысяч женщин, которых Джейдан запечатлел на холсте, прожил, рассмотрел, раскрыл, пережевал и вывернул наизнанку, а потом благополучно выкинул из памяти, забыл, словно и не было порыва нарисовать, заморозить, остановить мгновение прекрасного. Выгорел на холсте, не пуская своих муз ни в свои мысли, ни в сердце. Я хочу быть единственной девушкой, которая будет для него слегка приоткрытой, но вечно ускользающей загадкой. Я хорошо понимаю таких мужчин, как Джейдан – блуждающих по миру одиночек в поисках несуществующего идеала, воспламеняющихся за секунды, и безвозвратно теряющих интерес за мгновения. Поэтому все, что мне остается делать в данной ситуации, чтобы разогреть его энтузиазм, довести до безумия: это быть красивой, соблазнительной… и вечно от него убегающей. Творческие личности они такие. Душу продадут, но понесутся вслед за упорхающей музой на край света, по раскаленным углям. Как и серийные убийцы, одержимые своими больными идеями. Если он убийца, то оголенный соблазн и игра, витающая, между нами, рано или поздно заставит его раскрыться, но от других его жертв я буду отличаться тем, что я буду готова к его удару. Я смогу за себя постоять.

– Кисть? – выдыхаю, добавляя скептические нотки в полный сексуального голода голос. – Думаешь, я бы кончила от твоих невинных игр с кисточкой? Я люблю жестко, Престон, – слегка насмехаюсь я, плавно вращая попкой против его бедер, ощущая сквозь ткань платья и мужских брюк каменную эрекцию Джейдана. Хочется ощутить его плоть оголенными ягодицами. Прочувствовать температуру тела, текстуру кожи, изучить все гладкости, шероховатости, волоски и бугрящиеся мышцы. Чистое безумие, если я думаю о таком всего после нескольких встреч с мужчиной. Двух, если быть точной.

Но стоит посмотреть правде в глаза – роковое, судьбоносное влечение мы все чувствуем сразу, с первых секунд. Меня с головой накрыло еще тогда, когда Престон переступил порог галереи, взирая на мир взглядом пресытившегося льва, которому принадлежит каждый уголок его прайда. Странные у меня сравнения, наверное, «Легенды Анмара» дают о себе знать, и воспоминания о королевских львах из сказок, всплывают сами собой, из глубин подсознания.

В конце концов, законы принципов не работают, стыд отключается, когда на «сцену» выходит необузданная и первобытная похоть, которую во мне пробуждает этот мужчина. Все в нем, с головы до ног, взывает к моим спящим рецепторам: его запах, его сила и даже то, как сейчас, будто читая мои мысли, Джейдан отстраняется назад.

Мое недовольное хныканье сменяется стоном одобрения – облизнув кончиком языка нижнюю губу, я завороженно наблюдаю, как быстрым рваным движением Джей снимает с себя пиджак, быстро распахивает черную рубашку, позволяя мне увидеть сладко сокращающиеся кубики его рельефного пресса. О, Боже, я хочу видеть больше… мне нравятся напряженные вены в самом низу его живота, указывающие путь к встопорщенному паху, четко проработанные косые мышцы и едва заметная «дьявольская» дорожка из темных волос, почти невидимых на смуглой коже. Не сводя с него глаз, я молча нагибаюсь к своему клатчу, доставая оттуда крошечный бутылек со смазкой, и «жучок», в который раз напоминая себе, для чего я здесь, вообще, нахожусь.

– Узнаешь, когда до этих игр дойдет. Тебе нужно всего лишь согласиться на портрет, прийти в мою мастерскую. И раздеться, девочка, – обманчиво мягко, вкрадчиво произносит Джейдан, вновь приближаясь ко мне вплотную, резко толкая к зеркалу. Очень кстати, Джейдан, ты облегчил мне задачу. Перед тем, как засунуть крошечный прослушивающий аппарат в стык между зеркалами, убеждаюсь в том, что горящий от похоти взгляд Престона прикован к моим плавно вращающимся бедрам, а не к стене. К слову говоря, меня сейчас возбуждает даже то, как он на меня смотрит. Откуда в бедном художнике столько секса? Хотя, как я уже говорила, меня не интересуют цифры на банковских счетах. Меня, как и Джейдана, возбуждает загадка, недосказанность, предвкушение.

– Ты очень самоуверен, Престон, – беру с маленького выступа перед зеркалом, предварительно оставленный на нем флакон с необходимой мне жидкостью, и красивым плавным движением выдавливаю немного на левую раскрытую ладонь. Джейдан внимательно наблюдает за моими действиями: желваки бугрятся под скулами, веки напряжены в хищном прищуре, ноздри раздуваются от частых и опаляющих кожу вдохов и выдохов. Из моих губ вырывается сдавленный стон, хоть и я обещала себе молчать, когда Джей избавляется от рубашки, позволяя мне любоваться широкой линией плеч, рельефными грудными мышцами, и бицепсами, к которым непременно хочется прикоснуться, изучить, ощутить его силу вибрацией на кончиках пальцев.

– На это есть причины, – шипит Джейдан, сдвигая брови к переносице. Морщинка между ними делает его еще более горячим, и я невольно задаюсь вопросом, проявляется ли она на этом месте, когда он испытывает оргазм. Как знать, может сегодня я узнаю об этом? Сейчас… нет никаких причин, по которым я должна довести его до обморока и уйти сейчас, кроме одной: я хочу.

– Что ты делаешь, Эрика? – хрипло выдыхает Джейдан, когда я обхватываю свою грудь ладонью, повторяю его движения по своим соскам, оставляя на коже блестящие следы от масла, которые, уверена, рождают в его воображении самые красноречивые ассоциации. – У тебя в клатче припрятан весь ассортимент из секс-шопа? Знаешь ли, я не любитель всех этих погремушек. Не заводит, да и со мной они тебе не понадобятся, Рика, – с мягким рычанием произносит Джейдан, заковывая мою талию в кольцо своих цепких рук, и прижимает к себе, вырывая мое тихое «ах, да».

– А ты как думал? – игриво интересуюсь я, продолжаю смотреть в отражение его глаз, потянувшись к ширинке Престона. – Но тебя заводят плохие девочки, которые играют в такие игрушки, когда у них нет личного маньяка, – пытаюсь прочитать реакцию на его лице, на свою кодовую фразу, брошенную, будто случайно и к месту, но Джейдан остается эмоциональной скалой, не открывающей секретов, что таится в ее недрах. Вот черт. Встаю так, чтобы иметь возможность наблюдать в зеркале все бесстыдство, которое собираюсь с ним вытворять, и без раздумий приспускаю его брюки, расправившись с ремнем и ширинкой. Заводя руку за резинку боксеров, освобождаю его внушительную и упругую длину от уз плотной ткани. О да. У меня даже дыхание схватывает, как только я вижу, насколько стоит и пружинит его твердость. Боль между бедер становится ноющей, жаждущей, агонизирующей. Чистый голод, который можно утолить только слиянием с этим мужчиной. Его член впечатляет и, судя по всему, это еще не предел возможностей Престона… если речь шла об этой «кисти», то я согласна кричать очень долго, ради того, чтобы получать ее внутрь от заката до рассвета.

– Впечатляет, – с глухим стоном произношу я, и плавным движением влажного от смазки ребра ладони прижимаю его твердокаменную длину к плоскому животу, наблюдая за оттенками эмоций, отображенных на его лице. Джейдан остается снисходительным и непоколебимым, меняя одним взглядом правила моей игры: обычно, в такие моменты я ощущаю свою власть над мужчиной, контроль над его возбуждением и удовольствием, но сейчас все иначе. В тот самый момент, когда я думаю, что сейчас, как обычно все возьму в свои руки, он до боли сжимает мою талию, заставляя сердце в груди беззащитно трепетать, и рычит в ухо, прикусывая мочку:

– Ногу на выступ, Рика, – по-свойски сжимает правую ягодицу, действием подтверждая свой приказ, доводя до мелкой дрожи. Не произнося ни слова, я слушаюсь, сгибая ногу в колене, и опираюсь каблуком на зеркало и небольшой карниз, занимая довольно откровенную позу. – Так. Откройся мне, плохая девочка, – прикрываю веки от удовольствия, когда наблюдаю за тем, как горячая ладонь Джейдана ведет по моему втянутому от возбуждения животу, от которого он не может отвести взгляд. Ловким движением пальцев сдвигает кружево нижнего белья в сторону, и начинает вскользь задевать набухший клитор, нуждающийся в его ласке. Черт… мне нужно больше. И ему тоже. Что мы творим, вообще?

– Такого я еще не видела, – в ответ шепчу я, имея в виду особенность его члена, ощущая, как пропускает удар сердце. Сжимаю пульсирующую плоть в ладони, наслаждаясь твердостью и жаром Джейдана. Касаюсь большим пальцем открытой головки его члена, обвожу вокруг, замечая на побагровевшем кончике капли его желания. – Мне нравится, Джейдан. Такого красивого члена, даже в порно не видела, – сдавленный смешок из моих губ, и он еще больше твердеет в моей ладони.

– Ты всегда комментируешь свои действия во время прелюдии и отмечаешь все особенности партнера? – с надрывом смеется Джейдан, накрывая ладонью мою промежность, сжимая ее. Сминает нижние губы двумя пальцами, легко проскальзывает внутрь моего лона и сгибает их там, надавливая на вспыхивающую огнем и истекающую влагой точку, мгновенно отвечающую на его манипуляции. Из моего горла вырывается вскрик наслаждения, и я подмахиваю движениям пальцев Джейдана, толкающимся во мне с развратными хлюпающими звуками. Черт, это слишком…мало. Но чертовски приятно.

– Боже, Джей, да… – с придыханием, тихо мурлыкаю я, и тут же перехожу на более серьезный и обольстительный тон: – Да, меня заводят разговоры, al`asad. А разве тебя нет? – мои бедра мелко дрожат, отвечая на его ритмичные толчки пальцами, я слишком быстро стремлюсь к разрядке, сжимая его внутренними стенками. Искусный художник успевает ласкать большим пальцем клитор, доводя меня до непрерывных стонов. Боже, я умолять готова. Этот парень знает, что делает. Если то же самое он вытворяет и членом, то Джейдан Престон просто Бог секса.

– Нет, – безапелляционно отрезает он, выдыхая сквозь сжатые зубы. Оскалившись, упирается носом в мои скулы, к которым прилипли влажные от возбуждения волосы. – Только твои стоны. Крики. Дашь мне это, крошка? – он неожиданно замирает, переставая трахать меня пальцами, как только я вхожу во вкус и почти дохожу до грани, за которой только чистый кайф и обжигающее нутро удовольствие.

Хочется его умолять, просить, чтобы продолжил. Хочется сказать вслух, управлять его движениями, и хочется, чтобы ощутил сам, что мне нужно, понял. Но Джейдан будто знает, что происходит внутри меня, и как я близка к крикам и мольбам, и поэтому намеренно дразнит меня, переключаясь на изгиб моей шеи, скользя по ней языком, ключицам, и наконец линии челюсти. Мы похожи на животных, впервые изучающих – принюхивающихся и вылизывающих друг друга самца и самку, но мне плевать. Я тянусь к губам Джейдана, но он отвечает мне коротким поворотом головы в сторону и намеренно дразнит меня, не целуя, лишь обжигая дыханием.

– Я дам тебе нечто другое, Джейдан, – сердце набатом отбивает глухие удары, в голову лезут мысли только о том, что я не хочу, чтобы Престон оказался убийцей, ведь это будет означать, что я тоже больная на голову нимфоманка, которая потекла от вероятного серийного маньяка. А сейчас, Джейдан очень даже похож, потому что в его взгляде не осталось и следа от художника, который решил поразвлечься со своей музой. Неприкрытая похоть, необузданная жажда обладания тлеет в океанах синих глаз, и я знаю, что мешает ему немедля взять меня только свой дурацкий принцип и желание нарисовать меня не распробованной. Самое время завершить это безумие, обломать нас обоих, но я уже вошла во вкус, и не остановлюсь, пока не кончу от его пальцев, которые вновь растягивают меня своими размеренными толчками. Именно растягивают – секса у меня не было более года. Последним был Зейн, но о его «малыше» сейчас даже думать не хочется, когда в моей ладони призывно подрагивает такая мощь и сила.

– Заткнись наконец, Рика. Иначе я заткну тебя той кистью, что ты держишь сейчас в своей ладони, – мрачно обещает Джейдан, вновь посылая табун мурашек по моему телу, рисуя образы в моей голове, где я на коленях с его членом во рту. Уверена, он сейчас видит тоже самое. Вот где, значит его слабое место, мужская «точка G»? Как банально – фанатик минета.

– Попробуй заткнуть, Джейдан, – дразню зверя чувственным шепотом. – Хочешь написать меня, Джей? Ты все еще хочешь? – вновь кружу пальцем по краю головки, доводя Престона до частых вдохов. Когда я останавливаюсь, Джейдан недовольно покусывает мое плечо, и точно также прекращает ласкать меня пальцами, в который раз лишая меня приближающегося оргазма. – О чем ты думаешь сейчас, Джейдан? Ты же знаешь, я буду единственной, что тебе не сдастся, даже если ты нарисуешь меня во всех позах. Я буду единственной девушкой, нарисовав которую ты так и не разгадаешь, что у нее внутри.

– Вот это самомнение, малыш. Почему ты так думаешь, Рика? Поверь, я уже разглядел в тебе все, что мне необходимо, – интригующим тоном заверяет Престон.

– Потому что ты хочешь продлить этот чувство между нами, Джей. Ты же чувствуешь его, да? Искры в воздухе, жар по венам. Да, al`asad? Тебе, как и мне, нравится бегать по грани, ходить вокруг жерла вулкана. Пресловутый запретный плод. Когда хочется попробовать собственную музу, и в то же время, хочется сохранить этот трепет, что она в тебе пробуждает. Я права, Джей? – но отвечает Престон не сразу, скорее шипит от удовольствия, когда мои пальцы опускаются по напряженному стволу, ладонь обхватывает яйца. Я хочу лишь проверить, стальные или нет. На мой взгляд – то, что надо.

– Еб*ать, крошка. Ты что творишь, – отрывисто выдыхает Джейдан, когда я бесстыдно изучаю его пальцами, чуть ниже, чуть выше, вокруг всего мужского начала.

– Это ты что творишь, Престон. Такой твердый и сильный. Ты везде такой? И внутри тоже? – закидываю пытливыми вопросами. – Хочешь меня трахнуть, Джейдан? Но ведь это будет означать, что ты сдался, что ты проиграл в нашей игре. Куда интереснее другое, правда? Ты хочешь покорить, обуздать меня. Хочешь укротить строптивую девчонку, какие на твоем пути встречаются не так часто. Ведь все падают к ногам сексуального художника, все хотят быть твоими музами… думаешь, что я – как все? Все еще так думаешь?

– Ты себе льстишь, считая иначе, Рика, – прикусывая мои скулы, хрипит Джейдан, сжимая мою попку. – И напрашиваешься на взбучку.

Этого и добиваюсь, Джей. Как знать, может маньяк в тебе проснется прямо сейчас, и я довольно быстро поставлю точку в своем деле? Давай же, покажи и мне, кто ты, человек-загадка.

– Хочешь ощутить мой язык здесь? – моя ладонь вновь скользит по стволу, обхватываю кольцом в самом чувствительном месте, имитируя стенки лона.

– Черт, ты ведьма, Рика. Еще одно слово, и ты возьмешь его до основания, – с утробным рокотом угрожает Джей.

– Ты этого не сделаешь. Я закричу и сбегу, – продолжая нашу игру, ухмыляюсь я. – А может здесь, Джейдан? – Престон инстинктивно подается бедрами навстречу моему сжатому кулаку. Это выглядит безумно сексуально, я хочу видеть в отражении зеркала, как точно также он проникает вглубь моего тела. Его движения заставляют меня стонать, и я сама не замечаю, как начинаю ритмично ласкать его член, вновь замечаю сексуальную морщинку, которая сейчас свидетельствует не о ярости, а о наслаждении, зачинщицей которого являюсь я. – Почему мне кажется, что ты не так прост, как хочешь казаться? Бедный художник… всего лишь легенда, не правда ли? Кто ты на самом деле? – пытаюсь задать невзначай вопрос я, ради которого и разыграла весь этот эротический спектакль. Иногда правду необходимо выпытывать «грязными» методами, и работать «руками», доводя мужчин до полуобморочного состояния, действующим на них, как сыворотка правды. Однако, только с Джейданом мой импровизированный способ допроса зашел настолько далеко.

– Женщинам свойственно придумывать мужчинам качества, которыми они не наделены, идеализировать и влюбляться в образ. Я тот, кого ты видишь. Художник… арр, мать твою, Рика! – с отчаянным стоном выдыхает Джейдан в изгиб моей шеи, начиная усиленно вращать пальцами в моем лоне.

Черт, мы оба близко. Горячие импульсы вспыхивают под кожей, овладевают телом. Поясницу окутывает живой огонь, стенки, заполненные его пальцами, неистово пульсируют, нуждаясь в разрядке. Член Джейдана набухает в моей ладони, и я знаю, чувствую, насколько он близко, и в этот самый острый момент мы одновременно встречаемся взглядами в отражении.

– Да, Джей, еще быстрее… ах, да. Да, – мое тело вспыхивает одним из ярчайших оргазмов в жизни. Выхожу в астрал первая. А он ныряет за мной, туда, в горячую глубину наслаждения, сладкой боли и похоти. На считанные секунды, меня будто выбрасывает из тела, пока содрогаюсь в его плотных руках и объятиях, ощущая свой вкус у себя на языке – мы настолько растворились в инстинктивных движениях и ощущениях, что я не заметила, как поддалась каждому его прикосновению и приняла его пальцы, скользнувшие в мой рот. Его губы упираются в мою щеку, и я наслаждаюсь каждой секундой оргазма Джейдана, кончающего от моей руки с глухим, сдавленным стоном. Обожаю. Готова смотреть вечно. Его хрип становится горловым рычанием, и, кажется, я готова кончить второй раз, только лишь от звука его голоса. Мое тело вновь мелко дрожит под влиянием скользящих по груди и животу ладоней Престона, и, наблюдая за выстреливающей из его члена спермой, я думаю лишь о том, как хочу прочувствовать, как он делает это внутри меня.

Это неправильно. Думать в таком ключе о подозреваемом. Табу, о котором я напрочь забыла, пребывая в алкогольно-эротическом угаре.

– Ты безумная, – слегка осипшим голосом заключает Джейдан, тяжело дыша в мое покрытое испариной плечо. – Совершенно безумная, крошка.

– Ты только что кончил от моей ладони, вместо того, чтобы меня трахнуть. Кто из нас более безумен?

– Как и ты, детка. Это была лишь разминка, – высокомерно усмехается Джей, вновь надевая свою маску сердцееда и циника. – Такая плохая и мокрая, – он размазывает мое желание по моим же губам, и обхватывает подбородок властным и резким движением, заставляя смотреть в свое отражение.

– Для начала – это было неплохо, – я отпускаю его член, признаться, с неохотой. Страшно представить, сколько женщин пали под чарами этого инструмента.

– Для начала? Издеваешься, девочка? Тебе не избежать куда более жесткого продолжения. Мы лишь разогрелись, – прошибающая меня до пота ярость, вспыхивает в его синих глазах, пугает меня не на шутку, но я не подаю вида, что замечаю резкие изменения в его сдержанном поведении. – Ты, думаешь, я в игры играю? – повышает тон голоса Джейдан. – К зеркалу прижми ладони, – глухо приказывает он, таким тоном, от которого у меня ноги немеют и язык прилипает к небу. Вот это поворот. – Быстро, я сказал, – Престон обхватывает мою задницу, надавливая ладонью на поясницу, заставляет прогнуться. – Хочу тебя. Довела, – не уверена, что сама смогу остановиться, когда ощущаю, как его вновь твердеющий член касается моих бедер. Мысль, что я завожу его настолько, что он не нуждается в передышке, кружит мне голову.

Наши взгляды вновь переплетаются в отражении. Теряясь в зеркале его глаз, пытаюсь понять, может ли этот горячий парень, способный с легкостью пленить девичьи сердца, оказаться маньяком и убийцей? Ну, разумеется. С ним даже я теряю способность адекватно мыслить, что говорить о таких мечтательницах, как Алия и Марьям, купившихся на шарм загадочного и греховного художника. И если, Джейдан убийца…черт, вовремя я об этом вспомнила. Еще секунда, и он отымеет меня у зеркала, как одну из шлюх, которые развлекаются сейчас внизу, занимаясь примерно тем же. Вот Зейн посмеется над моей хитроумной стратегией проверки подозреваемого. Я могла затащить сюда любого парня, чтобы не святится под камерами (уверена, что они установлены в каждом углу дома) в одиночку, и я почти выбрала кандидата, пока не появился Джейдан Престон и не смешал все карты. Прямо сейчас я собираюсь провалить задание, трахнувшись с подозреваемым? Серьезно? Ни один член в мире не стоит этого.

У нас не будет ничего. Никогда. Ласки руками не считаются. Так…ничего и не было. Всего лишь синхронно кончили, не более. Развлеклись. Бежать нужно, и как можно скорее. Но как бы я себя не уговаривала, от жаркого секса с Джейданом меня спасает лишь то, что дверь в спальню резко и с грохотом распахивается. Нас застает не кто иной, как мисс Рами. Пожаловала, стерва. Без приглашения, дрянь. Женщина окидывает нашу бесстыдную позу пытливым и заинтересованным взглядом, фиксируя его на достоинстве Джейдана – это ненормально, но я испытываю ощутимый укол ревности и собственничества.

Он мой, сучка. Куда пялишься?

– Ты сказал, чтобы я начинала без тебя. Я так ждала, Джейдан, – полураздетая, обтянутая безвкусно кружевным платьем стерва пожирает Джейдана взглядом и кидает фразу, задевающую самые болевые точки моего самолюбия. Черт возьми, я себя дурой чувствую. Я думала, что в этой партии нашего спектакля вела я, но на самом деле это Престон от нечего делать подыграл мне, и как выяснилось, мог проделать то же самое с мисс Рами.

Тоже мне, хотела ему запомниться. Наша «премьера» по ходу закончилась полным фиаско.

Сальма завлекающе хлопает ресницами, пока Джейдан и не думает отпускать мои бедра. Стоит, как непоколебимая скала, окидывая суку изучающим взглядом, совершенно не стесняясь своего положения – …черт, ему и нечего стесняться, и все выглядит так, будто он только что меня оттрахал, даже не сняв трусики.

– Как насчет вечеринки втроем? – чарующим голосом интересуется Сальма, за секунду освобождая себя от платья, и встает в призывную позу, демонстрируя Джейдану свое обнаженное тело. Оценивающий взгляд мерзавца с интересом скользит по точеной фигуре Сальмы, останавливаясь на ее промежности – на лобке у Сальмы набит китайский иероглиф, и, честно говоря, я не собираюсь мешать Джейдану и дальше изучать ее тело. Выжигающая едкой кислотой ревность скручивает внутренности, но я никогда не подам виду, как сильно горю внутри. Тут и гадать не нужно – Джейдан хочет вдвоем, втроем – неважно. Как и большинству мужчин, ему все равно с кем.

– Сальма, твое предложение очень заманчиво, – тягучим хрипловатым голосом выдает Престон, заставляя меня задохнуться от возмущения. – Очень и очень заманчиво…

Я не даю ему договорить. Наспех поправив платье, резко разворачиваюсь к Джейдану и по привычке замахиваюсь для удара по острым скулам. Черта с два, ловкач в мгновение ловит мое запястье мертвой хваткой, и скручивает до боли, поставив на место фирменным дьявольским прищуром. Вот они, стальные яйца, о которых я говорила. Джей слегка встряхивает меня за удерживаемое запястье; замечаю, насколько напряжены челюсть и скулы Престона. Его движения и взгляд красноречивее любых слов, пробирает до дрожи, оседая тяжестью в сердце и ноющей пульсацией внизу живота.

– Ударить хотела? – шепотом насмехается, Джей. – А зря. Подумай над предложением, Рика. Меня бы хватило на вас двоих, – без рук бьет меня Джейдан, обесценивая все то, что только что произошло между нами. А ничего и не было, это я, ослепленная идиотка, напридумывала себе неимоверную страсть. Что его ко мне тянет с той же силой, что и меня, и все другие меркнут рядом… но это не так. Я ошиблась, ошиблась. Самое время вспомнить, что я вообще на задании, и не должна тут заниматься устройством личной жизни, и вообще отпустить все лишние эмоции.

– Еще чего, Престон. Справляйтесь без меня, – шепотом, чтобы чертова Рами не услышала. – Вперед, трахни ее, Джейдан. Да только ты почувствуешь разницу, – обещаю, едва ли не заклинаю я, приближая лицо к его губам. – Ты же художник, и как никто другой должен понимать, что копии никогда не заменят оригинал, – пылко выплевываю я, и отстраняюсь от Джейдана, вырываясь из его хватки. Но Престон останавливает меня, властным движением обхватив подбородок, заставляя вновь посмотреть в его глаза:

– Ты не «оригинал», Рика, – его взгляд что-то надрывает, задевает самые глубокие струны души. Взгляд, по которому я понимаю: он все-таки влюблен. Безоговорочно, навсегда, безвозвратно. Убийца с маниакальными наклонностями он, или же одинокий мужчина, но его сердце наглухо закрыто и сохранено для голубоглазой стервы, кочующей из холста на холст.

Тем оригиналом не суждено уже стать никому из его окружения. И я тоже всего лишь копия, всего лишь тень девушки и его личной одержимости.

– Но это не значит, что в скором времени ты не будешь кричать подо мной, умоляя дать тебе больше, – обещает Джейдан, и я отступаю на шаг назад, с яростью наблюдая за тем, как обнаженная Рами прижимается к его разогретому после меня телу голой грудью, потираясь о мощный бицепс.

– В чем проблема, Рика, чего ты так обозлилась? Мы уже делили любовников, я не против поделиться и в этот раз, – встревает Сальма, намекая на Ильдара. Во взгляде Джейдана вспыхивает нездоровый блеск и буйный огонь, но я уже не придаю его запоздало вспыхивающим эмоциям никакого значения.

– Ты так думаешь? – уже громче отвечаю я, игнорируя реплику Рами. – Что ж, с нетерпением буду ждать этого момента. Я тебе не по зубам, Престон. Сломаешь, – и с гордо поднятой головой, выхожу из спальни. Только когда дверь за мной закрывается, я позволяю своим ногам дрожать, а себе схватиться за стену, ощущая, как в душе разворачивается настоящая буря. Достав из клатча маленький пульт управления, я нажимаю на «запись», включая жучок, который будет записывать все звуки, что раздаются в комнате с этого момента. Меньше всего я хочу услышать на записи стоны Сальмы, и удары от слияния их тел. Но даже от этого вынимающего душу, сдавливающего грудь чувства ревности я избавляюсь, напоминая себе о том, что привязаться к опасному подозреваемому, у которого в глазах то черти пляшут, то музы порхают – это то, что я не могу себе позволить.

И почему-то меня не покидает странное ощущение того, что Джейдан едва ли окажется серийным убийцей. Возможно, он даже хуже… неизвестность – всегда пугает больше, чем нечто изученное и то, к чему я уже готова. Джейдан Престон выходит за рамки мною изведанного, каким бы «простым художником» он не казался на первый взгляд.

Джейдан

– Не думала, что она такая пуританка, – вздрогнув от звука резко хлопнувшей двери, ухмыляется Сальма, разворачивается ко мне, вплотную прижимаясь к взмокшему и напряжённому от неудовлетворённого желания телу. Я все еще не в форме, и вряд ли мой член быстро смирится с тем, что его только что продинамила голубоглазая сумасбродная сучка с самомнением королевы и наглой заявкой на оригинальность и уникальность. Воистину эксклюзивная самоуверенность! Если бы не другая не менее сумасбродная сука, я бы сейчас с остервенением трахал «номер один», а не изнывал от ноющей, болезненной пульсации в паху. Я успел надеть брюки до того, как Эрика взбесилась и набросилась на меня, и сейчас грубая ткань брюк причиняла ощутимый дискомфорт. Сумасшедшая, дикая кошка. Сначала устроила шоу, достойное дорогостоящей шлюхи, поливая себя маслом, хватая за член и кончая на мои пальцы, как голодная самка, а потом вдруг включила заднюю из-за прервавшей нас в самый интересный момент Сальмы. Я не собирался трахать обеих, просто проверял реакцию Эрики. Кто ж знал, что она такая бешеная? Оставила меня со звенящими яйцами и своим запахом, от которого до сих пор мозг плавится, заставляя снова и снова мысленно возвращаться к отражающемуся в зеркале извивающемуся телу Эрики, жадно стремящейся к разрядке. Ее стоны, конвульсивно сжимающиеся вокруг пальцев мышцы, горячая влага, обильно стекающая по бедрам…

– Хотя, судя по тому, в какой позе я вас застала, то мисс Доусон включает недотрогу только на публике, – вырывая меня из плена жарких воспоминаний, продолжает воркующим голоском Сальма, потираясь твердыми сосками о мои грудные мышцы. Сердце все еще колотится в быстром ритме, дыхание затруднено, в голове дурман возбуждения. Мисс Рами жмется животом к моей не застёгнутой ширинке, явно собираясь закончить то, на чем мы с Эрикой остановились. В другой ситуации я бы воспользовался возможностью избавиться от напряжения, но я изначально не собирался трахать Сальму, и я редко меня свои решения.

– Вы действительно делили мужчин? – хрипло спрашиваю я, поддевая подбородок мисс Рами теми самыми пальцами, которыми пару минут назад заставил бурно кончить Эрику Доусон. И ей это чертовски понравилось, как и мне. Сложно отрицать очевидное. Руки Эрики творят чудеса, и я не хочу думать, скольких она доводила до состояния безумия смелыми горячими ласками. Мне плевать. Мне больше не нужен ее чертов портрет, хочу трахнуть ее и вышвырнуть из своей головы вместе с зудящей болью в паху. Так бы и случилось, не появись на пороге настырная Сальма.

– Не одновременно, конечно, – пожимает плечами мисс Рами, запуская руку в мои брюки. Стиснув челюсть, я успеваю поймать ловкую кисть как раз в тот момент, когда пальцы девушки сжимаются вокруг моей плоти. Поморщившись, я с некоторым сожалением вытаскиваю ладони Сальмы из своих штанов.

– Нет, Сальма. Мы закончили, – твердо произношу я, решительно отстраняя девушку, и подрагивающими руками застегиваю ширинку и ремень.

– Я могу помочь тебе расслабиться, Джейдан. Тебе не обязательно бежать за Эрикой. Она наверняка уже подцепила себе кого-то еще, – делает абсурдное заявление Сальма. Мой отказ на этот раз ее ничуть не задел. С чего она взяла, что я собираюсь за кем-то бежать? Эрика Доусон найдет меня сама.

– Кого вы делили, Сальма? – сухо спрашиваю я, поднимая рубашку и быстро надевая. Рами напротив, не спешит прикрывать свои роскошные формы той тряпкой, что она скинула, как только вошла в спальню. И словно специально дразня меня, призывно изгибается, улыбаясь сексуальной улыбкой, прекрасно осознавая какой эффект ее действия производят на неудовлетворенного разгорячённого парня. И ее, похоже, не смущает факт, что причиной и объектом возбуждения является другая девушка.

– Это женские секреты, – Сальма сводит локти под грудью, приподнимая свои упругие груди. – Чего ты зациклился на ней? Она просто еще одна светская шлюха, раздвигающая ноги для богатых парней. Ты явно не в ее категории приоритетов.

– Это означает только то, что она не дешёвка, – игнорируя попытку уязвить меня, бесстрастно произношу я.

– Любишь дорогих шлюх? – Сальма снова сокращает расстояние, проводит ладонью по бицепсу, слегка задевая ноготками ткань рубашки, – карамельные глаза оказываются совсем близко, горячее дыхание девушки касается моих губ.

– Они обладают большим спектром навыков, чем дешевые, – резко отступив в сторону, невозмутимо бросаю я, застегивая последнюю пуговицу.

– Чем тебя не устроили мои? – в горящем вожделением взгляде вспыхивают обиженные искры.

– Ты была великолепна, Сальма, – мягко произношу я, взяв лицо девушки в ладони. И она трется о мои пальцы, как ласковая кошечка, нуждающаяся в хорошем трахе. – Даже не сомневайся, но я уже сказал, что мы закончили.

– А с ней, выходит, нет? – капризно надувая губы, мисс Рами несколько раз хлопает ресницами.

– С Эрикой мы только начали. И если бы ты не явилась, то могла бы уже не беспокоиться на ее счет, – убирая руки от лица девушки, я обхожу ее, собираясь покинуть спальню хозяина дома.

– Ты мерзавец, Престон, – раздраженно бросает трижды отвергнутая девушка. – Но я все равно хочу повторить. Я не могу выкинуть из головы тот вечер после выставки.

– Твой портрет украсит галерею на следующей, – сухо напоминаю я, поднимая платье Сальмы и подавая ей.

– Я говорю не о позировании. Ты же знаешь. Все твои правила – полная туфта, – резко хватая кружевную тряпку, злится мисс Рами.

– Даже если это так, то я сам буду решать, когда их нарушать, – невозмутимо улыбаюсь и снова задаю интересующий меня вопрос. – Так что за парень? Кого вы делили с Эрикой Доусон?

– Это так важно?

– Просто ответь, – небрежно передёрнув плечами, приказным тоном прошу я. Не выдержав натиска моего прямого настойчивого взгляда, Сальма отводит глаза и начинает нервно одеваться.

– Ильдар Видад, – негромко отвечает она. – Не совсем парень, правда? Он перетрахал всех своих моделей, так что его делили между собой многие девушки. Может быть, даже одновременно, но, когда мне поступило подобное предложение, я ушла.

Не скажу, что удивлен. Представители богемы и шоу-бизнеса редко отличаются высокой нравственностью, и их стремление постичь неизведанные грани удовольствий мне знакомо и понятно. Я люблю разнообразный секс. Нет ничего скучнее обыденности и однообразия. Хорошая фантазия еще никому не помешала в поисках новых ощущений, и нет… у меня нет границ, через которые я не способен переступить. Но их определяю я, всегда я и только я.

– Ты только что нечто подобное предложила мне и Эрике, – напоминаю я, скользнув взглядом по обтянутому прозрачным платьем телу Сальмы Рами. Возбуждение потихоньку угасает, и причина не в том, что девушка оделась, а в том, что конкретно эта девушка меня не заводит.

– Ильдар предложил мне заняться сексом не только с другой моделью. Там было много людей разного пола и ориентации, много дури и алкоголя. Его развлечения мало отличаются от тех, что устраивает Маркус, но он старается сохранять свои пристрастия к развратным групповушкам в секрете. Кстати, Ильдар частый гость Маркуса. Я видела его внизу, перед тем, как подняться. Не удивлюсь, если Видад прямо сейчас везет Эрику в свое логово.

– Ты говорила, что он очень помог тебе в сложной ситуации, – прищурившись, произношу я, игнорируя резанувший по нервам гнев.

– Так и было, – поспешно кивает Сальма. – Но трахаться из благодарности с любым, на кого он покажет, я не подписывалась.

– И Видад спокойно позволил тебе уйти? – холодно спрашиваю я.

– У него достаточно послушных идиоток. И раз Эрика Доусон до сих пор сотрудничает с ним, то его увлечения не кажутся ей аморальными. Ты же сам понимаешь, что любое модельное агентство не более чем легальный бордель, – каждое слово Сальмы по не понятной причине усиливает вспыхнувшую внутри ярость, и только железная выдержка не позволяет прорваться ей наружу.

– Многие поспорили бы с твоим заявлением.

– Но не ты. Сколько портретов в твоей коллекции?

– Я не спал с каждой, Сальма. Ты преувеличиваешь мои заслуги. Я художник, а не Казанова, – скептическим тоном сообщаю я.

– Ты хуже, – уверенно заявляет Сальма. – Глядя на тебя, я бы быстрее представила Калигулу, а не Казанову. В тебе есть что-то звериное, Престон.

– Калигула был психически больным садистом и тираном, убивающим ради развлечения и прихоти.

– Откуда мне знать, чем ты занимаешься по ночам, когда не пишешь картины и не трахаешься? – провокационно спрашивает Сальма. Шагнув к ней, я смотрю в расширенные зрачки. Журналистка явно под кайфом. Отсюда ее смелость, распущенность и откровенность. Кажется, во время интервью она выразила негативное отношение к запрещенным препаратам. Лицемерие – еще одно качество, которое я ненавижу в людях.

– А ты хочешь узнать? – низким голосом уточняю я.

– Безумно, – заверяет отважная мисс Рами, уверенная в том, что снова смогла зацепить меня.

– Не боишься? – ее зрачки становятся шире, впуская меня.

– Страх заводит, Престон, – она говорит абсолютную правду, которая однажды может сыграть с ней злую шутку. – Нет сильнее афродизиака, чем опасный красивый парень с темными желаниями.

– Насколько темными, Сальма? Есть какие-то границы для тебя?

– Нет.

– Я подумаю над твоим предложением… однажды, – хрипловатым полушепотом обещаю я, прежде чем покинуть спальню Маркуса Флеминга.

Рика

В такси я отчаянно кутаюсь в шерстяной кардиган. Не могу сейчас ехать домой и точно не готова отчитываться перед Зейном, а в том, что он будет звонить, я не сомневаюсь.

Не в самом презентабельном виде, я заваливаюсь домой к отцу, перед этим хорошенько протерев кожу и руки влажными салфетками. Как-то стыдно заявляться в родной дом, как последняя шлюха: раскрасневшиеся губы, щеки и шея выдают то, что мой вечер прошел весьма насыщенно и ярко. Уже в коридоре пахнет папиным фирменным стейком прожарки медиум, и меня слегка передергивает: не ем мясо, и Мэтт иногда обижается, когда я отказываюсь от кулинарных изысков, хотя его панкейки в карамели уплетаю за обе щеки. Скидываю туфли в коридоре, на цыпочках прохожу в гостиную, застав брата за игрой в приставку – Лукас режется в GTA, и разъезжает на черном бронированном пикапе, выполняя очередной приступный квест.

– Привет, гроза Сан-Андреса, – усмехнувшись, слежу за его игрой я. – Опять украл тачку у прохожих? – имею в виду виртуальный мир, конечно.

– Рика, не мешай, – недовольно мычит брат, и только поставив игру на паузу, резво лезет ко мне обниматься, позволяя мне вдоволь пощекотать его и потрепать за волосы.

– Перестань, а! Я уже вырос из этой щекотки, – ворчит он, и я скептически киваю. Сама закутываюсь в свой кардиган, чтобы не травмировать детскую психику брата своим провокационным платьем. Обожаю его. И не знаю, чтобы я делала без семьи: без Мэтта и Люка, которые никогда не заменят мне безмятежное и счастливое детство с настоящим отцом, матерью, братьями и сестрами, и все же являются теми, о ком я хочу заботиться, с кем я хочу смеяться, кому желаю отдавать свою любовь. Люку особенно. Для меня это важно – отдавать тепло, что-то делать для близких, крепче связывать семейные узы, и знать, что и в ответ ты всегда получишь поддержку и помощь. Только, приходя домой, к Мэтту и Люку я снимаю свой непробиваемый костюм женщины-кошки, вечно гоняющейся за опасными приключениями. И хочется просто сидеть на диване с ведром поп-корна и чашкой горячего какао с маршмэллоу, и смотреть с папой и братом тупые комедии, как раньше. Хотя Люк был совсем маленьким, и вряд ли помнит эти чудесные моменты, но мне никогда не забыть о нашей традиции с Мэттом, каждое Рождество пересматривать «один дома» и до колик в животе ржать над моментом с доставщиком пиццы.

– Опять наслаждаешься плотью невинного животного, – подтруниваю я, проходя на кухню, и застав отца за поеданием воняющего на всю столовую стейка. Брр.

– Рика, обязательно быть такой злючкой и портить мне аппетит? – недовольно бросает отец, и, по его голосу, я сразу понимаю, что он не в духе.

– Прости. У меня был тяжелый день, – нервно выдыхаю я, наливая себе стакан свежевыжатого отцом апельсинового сока. Внимательным взглядом изучаю уставший вид Мэтью и мятую полицейскую форму. Черт, я думаю, ему нужна женщина. Но, конечно, никогда не скажу об этом вслух. Прошло четырнадцать лет, но никакое время и даже мы с Лукасом, взятые из приюта, не способны исцелить раны отца.

– Скучаешь? – тихо спрашиваю я, покосившись на семейный портрет, украшающий стену: на нем Мэтт встречает Элизу и их сына из родильного дома. Их лица озарены яркими, счастливыми улыбками, которые даже не подозревают о том, что им суждено навсегда расстаться.

Я тоже смотрела на того мальчика, и всегда думала, что каким-то чудесным образом наши отцы познакомят нас, а возможно и переплетут наши узы священным браком. Я смотрела в глаза своих родных, и думала, что впереди у нас долгая жизнь, прожитая рука об руку… Я была полна веры, надежды, смирения и покорности. Меня могла ждать совсем другая жизнь. Муж, дети, паранджа и опущенный взгляд. И была бы счастлива, окажись моим супругом мужчина с праведным сердцем, не способным поднять руку на женщину; решительным и сильным, заботливым отцом, мудрым наставником. Я не ждала ничего другого, не представляла, что где-то есть женщины, подобные мне сегодняшней. Возможно, отец не зря закрывал мое лицо. Он видел во мне что-то греховное. Вера и воспитание никогда не позволили бы выпустить это, но аззамский теракт лишил меня всего, что я знала и любила. Он разрушил меня, а потом я родилась снова. Хладнокровная, ожесточённая Эрика Доусон. Девочка со стальным стержнем внутри и холодным сердцем.

– Сегодня день нашей свадьбы, – опуская взгляд, замечает Мэтт, и мне становится стыдно, за то, что я нелестно отозвалась о его блюде, которое наверняка бы похвалила любящая и заботливая жена.

– Пап…

– Рика, все нормально, – обрывает отец, сжимая вилку до побелевших костяшек пальцев. – А ты помнишь своих родителей? Почему ты никогда не говоришь о них, родная?

– Я не помню их лиц, – с сожалением признаю я, ощущая, как горький ком встает поперек горла, мешая произносить наболевшие и выныривающие на поверхность души слова. – Даже лицо мамы не помню… – едва шевеля губами, с ужасом произношу я.

– Тебе стоит иногда давать волю своим чувствам, Рика. Ты не плакала, даже когда…

– Мои слезы не вернут Алию. И ничего не исправят, – ненавижу жалостливый тон и подобные разговоры. Вместо успокоения в моей душе появляется звенящая пустота. Я не ищу участия, понимания. Меня не исцелит любовь, нежность и забота. Я давно потеряла способность чувствовать так глубоко, как раньше. Я боюсь, что снова придется прощаться, и не уверена, что справлюсь, если позволю своему сердцу открыться больше.

– Сейчас ты не на задании, а я не твой босс, – мягко произносит Мэтт, и внутри меня вспыхивает раздражение.

– Кстати о боссе, какого черта назначили куратором Хассана? – резко спрашиваю я. – Ты знал? Не мог не знать! Почему не предупредил?

– Я не имею права разглашать подобную информацию, Рика.

– Но я твоя дочь!

– Именно поэтому. Ты сама прекрасно понимаешь, почему Управление пришло к выводу, что Хассан подходит идеально. Учитывая его происхождение, широкий спектр знаний, подготовку и большой опыт на Ближнем Востоке, я сам голосовал за его кандидатуру. Он неравнодушен к тебе, и в данной ситуации это не усложнит задачу, а убережёт тебя от возможных ошибок.

– Он изменял мне, – холодно напоминаю я.

– Я не собираюсь тебя убеждать вернуться к нему снова. Никаких отношений во время заданий быть не может. Ты знаешь правила. Кстати, именно Хассан занимался поиском Мелании Йонсен, когда ее близкие подняли тревогу. Но на территории Анмара мы не могли действовать открыто против одного из самых влиятельных шейхов.

– Нет, управление решило, что одна девчонка не стоит разрыва дипломатических отношений, – ледяным тоном обозначила я то, что отец никогда бы не признал вслух. – Мэл крупно повезло, что сын самого влиятельного шейха одумался до того, как ее убрали его родственники.

– Ты не права, – ожидаемо возразил Мэтт. – Управление готовило спасательную операцию. Но мисс Йонсен вернулась до того, как процесс был запущен. И именно она отказалась давать какие-либо показания против похитителей. Саадат долгое время проверялся на причастность к организованной преступной организации «Шатры Махруса», занимающейся продажей людей. Почему подозрение и упало на него, когда на телах девушек обнаружили драгоценности из коллекций «Лакшери Корп».

Я не хочу сейчас вспоминать об организации и торговцах, с которыми довелось познакомиться лично. Меня тогда спасли, но скольких не успели? К тому же организаторов группировки так и не удалось выявить и сколько бы управление не наносило ударов по «Шатрам Махруса», они появлялись снова, в других местах.

– Зейн выяснил, что написано на телах девушек? Точнее подтвердил мою версию? – резко сменив тему, спрашиваю я.

– Да, ты снова была права, – тяжело вздохнув, кивает Мэтт. – Несмотря на то, что некоторые символы стерлись, а на снимках, сделанных убийцей видны не полностью, Зейн подтвердил, что, скорее всего на тела нанесена арабская вязь, которая звучит, как Мактуб.

– Так предначертано, – с замиранием сердца шепотом произношу я значение слова, волоски на моем затылке встают дыбом. Ничего нового. Я сразу поняла, что написано на теле Алии, увидев ее в морге. Неприятная и тяжелая процедура, но необходимая. – Это чертово религиозное убийство. Наш убийца сумасшедший фанатик.

– Рика, я знаю, как ты относишься к религии, но теракт в Аззаме и убийство девушек – несопоставимые по масштабу события.

– Сколько должно еще погибнуть, чтобы оно стало сопоставимым? – резко спрашиваю я.

– Рика, – начинает Мэтт, коснувшись моего плеча, но я обрываю его, дрожа от внутреннего напряжения.

– Нет, никакого смысла в религии нет, если ради нее люди стреляют в других людей. Если горят города, умирают дети. Когда мой отец и братья погибли в священном месте, они стояли на коленях, вознося молитвы. Но их никто не услышал, – полным холодной ярости голосом произношу я.

– Бог спас тебя, милая.

Я закатываю глаза. Ненавижу, когда здравомыслящий Мэтт начинает нести подобную ахинею.

– Это был не Бог, пап. И я не молилась, я смотрела на мальчика в другом ряду и думала, что никогда не видела никого красивее. И он тоже смотрел. Мне было безумно стыдно, но я не могла избавиться от соблазна, чтобы взглянуть украдкой снова. И, когда начался хаос, именно этот мальчик спас меня, вывел через подземный лаз, а потом вернулся в мечеть, чтобы погибнуть. Ни за что погибнуть, папа. По чужой фанатичной прихоти.

– Ты никогда не говорила мне…

– Да, никогда. Поэтому не учи меня тому, как я должна относиться к религии. Я никак к ней не отношусь. Я приняла католицизм по твоему настоянию, но верить ты меня заставить не можешь. Ни в твоего Бога, ни в того, которому приносит свои жертвы «Ядовитый любовник».

– Поэтому я и боюсь. Алия и Марьям тоже не верили. Обе с Ближнего Востока. Если твоя версия имеет место быть, то ты тоже в опасности.

– Моя биография не подходит «Ядовитому Любовнику».

Слишком уверенно и категорично заявляю я, и мои мысли резко переключаются на Ильдара Видада. Об истинной истории моего появления в семье Мэтта знает только он. Почему так дохрена косвенных улик, указывающих на Ильдара? Вероисповедание, материальное положение, тесная связь с обеими жертвами, отсутствие достоверного алиби. И почему я так отрицаю его кандидатуру? Снова гребаные личные эмоции мешают мне сосредоточиться на моих задачах. Сначала приступ похоти с Джейданом Престоном чуть не заставил меня забыть о цели присутствия на вечеринке Маркуса. Теперь давнее чувство благодарности и уважение мешают взглянуть на Ильдара профессиональным взглядом, отметая личное отношение, как ненужную шелуху. Надо избавляться от слабостей. И как можно быстрее и решительнее. Завтра я займусь именно этим. Начну с визита к Видаду. Кажется, не так давно он приглашал меня в гости. Чем не повод установить прослушку и позадавать ненавязчивые, наводящие вопросы, пристально наблюдая за реакцией собеседника? Он знает меня, доверяет. На этом можно неплохо сыграть.

Глава 6

«Никто не прекрасен настолько, насколько оказывается таким у тебя в голове. Ничто так не возбуждает, как собственная фантазия».

Чак Паланик

Джейдан

– Мистер Престон?

Открыв дверь, я с легким раздражением окидываю взглядом неуверенно переминающегося на пороге моей квартиры худощавого парня в потертых джинсах и футболке. Ненавижу незапланированные визиты. После не самой спокойной ночи, я собирался отоспаться утром, но настойчивый звонок домофона лишил меня полноценного отдыха. Несправедливость, мать вашу. Всем что-то надо от меня. А по утрам я бываю не в лучшем расположении духа.

– Да, чем обязан? – хмуро спрашиваю я, небрежно прислоняясь плечом к косяку.

– Меня зовут Том. Я курьер, сэр.

– И? – почесав подбородок с отросшей щетиной, складываю руки на груди, даже не пытаясь выглядеть вежливым.

– Я должен был доставить заказ для мистера Видада из галереи, но мне сообщили, что вчера вы забрали купленную им картину. И я…

– Послушай, Тим, я же сообщил администратору, что сам доставлю заказ Ильдару, – резко отвечаю я. Парень бледнеет, потом краснеет.

– Но мистер Видад послал меня лично. Он хочет получить заказ сегодня.

– Приспичило ему, что ли? – рявкаю грубо. – Я сам отвезу, – взглянув на наручные часы, добавляю с тяжелым вздохом. – В течение часа.

– Но он поручил мне…

– В чем проблема, Тим? – обрываю я, теряя терпение.

– Том, сэр, – смущенно поправляет парень. – Это моя работа и я не могу…

– Черт, сорри, Тим, – сунув руку в задний карман джинс, достаю оттуда смятую двадцатку. – Этого хватит?

– Спасибо, сэр. Вы очень щедры, – просияв, кивает курьер, забирая деньги, и почти мгновенно ретируется в сторону лифта. Если бы все раздражающие факторы исчезали из моей жизни так быстро, как этот парень.

Захлопнув дверь, я быстро возвращаюсь в комнату, которая одновременно служит мне мастерской, спальней, кухней и, черт знает, чем еще. Взгляд застывает на мольберте, где накрытый тканью стоит незаконченный портрет. Самый специфичный из всех заказов, что я когда-либо получал. Над ним я работал ночью, несмотря на постоянно отвлекающие мысли о бурном вечере, тоже, к сожалению, законченном не так, как мне бы того хотелось. Я обычно легко сосредотачиваюсь, врубая на полную громкость тяжелый метал и отсекая лишние образы из головы, но с этим портретом с самого начала не заладилось. Я знаю одну из причин, но мне нужны остальные. Именно поэтому я забрал вчера вечером купленную Ильдаром с выставки картину, решив доставить ее лично. У меня к этому меценату, благотворителю, спасителю обиженных и ущемленных, устроителю развратных оргий и директору рекламного агентства в одном лице имеется личный интерес. Нет, я не собираюсь напрашиваться на участие в приватных вечеринках у камина или где он там их устраивает, да и проверять достоверность слов Сальмы Рами я не намерен. Я займусь тем, что у меня получается не хуже, чем писать картины – оценкой и наблюдением. То, что ублюдок – с двойным подгнивающим дном, который успешно прячет за фальшивым фасадом благопристойности, понять несложно.

Мой интерес заключен совсем в другом. Как далеко он готов зайти?

И, разумеется, Эрика Доусон не имеет к моей заинтересованности персоной Ильдара Видада никакого отношения. Разве что самый минимум. Она не похожа на купленную с потрохами куклу, которой с лёгкостью может манипулировать человек, вроде Видада. И дело вовсе не в цене. Нестабильная взрывная стерва сама не прочь поиграть с мужчинами, получая удовлетворение от их попыток поймать, обуздать и укротить своенравную бестию.

По всей видимости, Рика сама не знает, чего хочет или получает кайф от самого процесса игры, упиваясь произведённым эффектом, а то, что она способна оставить неизгладимое впечатление оспорить сложно. Ее тайны я раскрою, когда придет время. Долго ждать я не умею, да и не придется. Между нами действительно проскочила мощная искра, игнорировать которую, вычеркнуть и переступить так просто и быстро не получится. Любопытная малышка не успокоится, пока не изучит и не искоренит характер явления, жертвами которого мы стали, и я собираюсь ей помочь, приложив максимум усилий.

Она запомнит этот опыт надолго, а я забуду, как только мы закончим. Результатом станет еще одна безликая красавица, присоединившаяся к моей коллекции.

Загрузив на заднее сиденье Порше упакованную в бумагу картину, я направляюсь за город, где располагается особняк Видада. Сорок минут бешеной езды по душному Нью-Йорку, и мне удается добраться быстрее оговоренного часа. В отличие от восточного дворца иммигрировавшего в штаты эпатажного англичанина Флеминга, особняк из белого камня анмарца Ильдара Видада выглядит абсолютно по-американски. Неоклассический экстерьер, панорамные окна и аккуратные балкончики, ухоженная территория, фигурные журчащие фонтаны с прозрачной водой, обвитые плющом беседки, бассейн под навесом на заднем дворе и идеально-подстриженные зеленые газоны вдоль выложенных плиткой дорожек. Неброская, не показушная роскошь; сдержанная, отражающая качественную сплоченную работу архитектора и ландшафтного дизайнера, и тонкий вкус хозяина резиденции. Именно за такими благопристойными домами с белыми стенами, чистыми большими окнами и красивым садом скрываются самые грязные тайны и уродливые секреты.

Ильдар Видад из той породы хитрых и умных людей, которые точно знают, каким желает видеть и готово принять их общество. Он тщательно соблюдает законы государства, на территории которого зарабатывает миллионы, и успешно создаёт безупречный образ успешного бизнесмена, мецената и филантропа. Подобные люди вызывают во мне сложные эмоции. Я вижу их двойственность в малейших жестах, мимике, полутонах, походке, интонациях голоса, в стиле одежды и обстановке спальни, мелочах, привнесенных лично, а не профессиональным дизайнером.

Но надо отдать должное Ильдару Видаду – свою маску он носит достойно и уверенно, хотя, впрочем, все мы носим маски, скрывая от окружающих истинные лица, желания и потребности. Одни обладают виртуозным умением менять их в зависимости от настроения, необходимости или намерения. А другие пытаются примерять чужие… И я не знаю, что хуже для человека – знать, кого он прячет внутри и снаружи, или же создавать копии, так и не поняв оригинал?

– Сэр, добрый день. Рад снова видеть вас, – приветствует меня управляющий Честер Холланд, пропуская внутрь просторного холла. Я уже доставлял несколько картин Ильдару раньше, и вышколенный мажордом с безупречными манерами сумел запомнить меня с первого раза.

– Добрый, Чес. Хозяин дома? – спрашиваю я, обеими руками удерживая купленный Ильдаром портрет.

– Да, в голубой гостиной. Мистер Видад с гостьей, но, думаю, будет рад вам. Я провожу, – сообщает Холланд, закрывая за мной дверь и жестом предложив идти за ним, направляется по длинному коридору, оформленному в шахматном черно-белом стиле.

– Позвольте помочь, сэр, – один из лакеев с услужливой улыбкой проворно подбегает ко мне.

– Я сам, благодарю, – отрицательно качнув головой, я уверенно иду за Холландом. В одной из трех гостиных – голубой, мне доводилось бывать только один раз. И тогда она мне показалась более уютной и обжитой, чем остальные. Возможно, на мое восприятие повлияли китайские мотивы, но я был уверен, что в этой гостиной Ильдар проводит большую часть своего времени. Проходя вслед за управляющим в просторную светлую комнату, я беглым взглядом отмечаю низкие столики, китайский сервиз и белый фарфор, обитые сине-голубым шелком стены, невысокие диваны, обилие бархатных подушек и ковры. Не Анмар, конечно, но все равно близость к Востоку просматривается. В гостиной, кстати, никого нет. Холланд останавливается возле круглого столика, оборачиваясь ко мне.

– Мистер Видад на террасе. Портрет можете оставить здесь, – показывает на длинный низкий диван. Пока я с радостью избавляюсь от своей ноши, Холланд открывает матовую, покрытую узорчатым орнаментом стеклянную дверь, ведущую на веранду с видом на сад и искусственные водоемы.

Ильдар стоит вполоборота, склонив голову к своей стройной спутнице в струящемся серебристом платье с открытой спиной. Девушка смотрит в сторону сада, опираясь на перила, ее тёмные волосы, перекинутые через плечо, открывают красивую линию спины и шеи. Одни из самых запоминающихся мест на теле женщины. Я редко пропускаю подобные детали. Ледяная ярость пробирается под ребра, скулы сводит от напряжения, когда Ильдар проводит кончиками пальцев вдоль выреза на спине девушки, интимным жестом лаская смуглую нежную кожу и неспешно поднимается вверх к плечу. Я опускаю взгляд по длинным ногам гостьи Видада, уже точно знаю, что увижу там неизменные шипы.

Ну что ж, теперь мы выяснили, кто тебя трахает, мисс Доусон, и откуда у тебя такое заоблачное самомнение.

Разочарование во мне сражается с гневом и неуместным, глупым в сложившейся ситуации собственническим инстинктом. Я перевожу пристальный взгляд на Ильдара, мысленно усмиряя внутреннюю потребность оторвать его руку, предварительно переломав пальцы. Ублюдок одет по-домашнему. Встреча явно носит неофициальный характер. Какая к черту официальная встреча с мисс Доусон? Разве что та, на которую необходимо прихватить смазку и коллекцию презервативов.

– Сэр, к вам посетитель… – гротескным тоном сообщает Холланд. Видад оборачивается и сразу замечает меня, приветственно улыбается, жестом приглашая подойти.

– Я вижу, Честер. Можешь идти, – кивает он, отпуская управляющего.

Застывшие от напряжения мышцы не сразу приходят в движение. Помедлив, я неторопливо направляюсь на террасу, сохраняя невозмутимую улыбку.

– Милая, ты знакома с Джейданом Престоном? – произносит Ильдар елейным, тошнотворным голосом, обращаясь к Эрике. Поза девушки, как и ее лицо, не выдают ни малейшего смущения или напряжения в тот момент, когда она оборачивается и с холодной сдержанностью смотрит мне в глаза. – Новый гений «Вдохновения». Его картины произвели фурор на выставке, где мы с тобой столкнулись на днях.

– Да, я помню, конечно. Голые и безликие, – вежливая равнодушная улыбка изгибает чувственные губы Эрики, вызывая во мне острое желание напомнить, насколько голой она была вчера, и как глубоко в ней были мои пальцы.

– Мистер Престон, судя по отзывам критиков, вы виртуозно владеете кистью, – ухмыляется наглая стерва. И повернувшись к Ильдару, игриво проводит ладонью по его плечу, улыбаясь гораздо теплее, чем мне секунду назад. – А ты, оказывается, не только знаток искусства, но еще и любишь общество художников. Не устаю удивляться твоей многогранности, Иль.

– Джейдан любезно согласился собственноручно привезти купленную на выставке картину. У меня много свободных стен, которым не помешают оригинальные полотна. Я устал от классики. У современных художников новый взгляд на натуру и красоту, не говоря уже о технике, – расплываясь в довольной улыбке, отмечает Видад.

– Да, я очень много слышала о технике мистера Престона, – прищурив миндалевидные голубые глаза, Рика бросает на меня насмешливый взгляд, и мы оба понимаем, что речь сейчас совсем не о том, что имел в виду Ильдар.

– Услышать и почувствовать не одно и то же, мисс Доусон, – небрежно отзываюсь я, сунув руку в карман джинс. Она медленно окидывает меня внимательным взглядом.

– Очень непривычно видеть вас в джинсах, – с тонкой иронией произносит она, приподнимая красивые брови. Я отлично помню ее колкость насчет моего небогатого гардероба.

В отличие от тебя, сладкая, я не трахаюсь за деньги.

И ведь упрекнуть сучку в дурном вкусе сложно. Ильдар – это не жирный старый козел, а высокий, крепкий, стильный миллионер с безупречными манерами, щедрый и внимательный. Женщины падки на такой типаж мужчин. И он не женат. По крайней мере, официально и в этой стране.

– А вы думаете, что художники обычно ходят голыми? – парирую я. Ильдар смеется, не поняв нашей перепалки.

– Прикрываясь своей волшебной кистью и высокими разговорами, – отвечает Рика, снова дотрагиваясь до Видада, и я больше чем уверен, что делает она это специально, пытаясь вывести меня из снисходительно легкомысленного образа, в котором я сейчас нахожусь.

– Рика, ты прелесть, – обнимая ее за талию, продолжает веселиться Ильдар, сам не осознавая, что его жизнь сейчас висит на волоске.

– И что за картину ты купил? – спрашивает она, игнорируя мое присутствие.

– Потом покажу, – качнув головой, Видад внезапно оборачивается ко мне с воодушевлённым лицом, словно ему только что пришла в голову идеальная идея. – А как насчет еще одного заказа?

– Я не закончил последний.

– Я не буду торопить и заплачу вдвое больше. Хочу портрет Эрики. В твоем стиле.

– Ильдар! – улыбка сползает с самодовольного лица стервы, она с нескрываемым раздражением смотрит на него.

– Джейдан отличный художник, – начинает уговаривать Видад. Однозначно, он полный идиот, чем я собираюсь воспользоваться без зазрения совести. – И, возможно, однажды твой портрет будет стоить миллионы, и будет выставляться в самых крупных музеях мира.

– Ты понимаешь, о чем просишь? – резко спрашивает Рика, глядя ему в глаза.

– Сделай подарок доброму другу, Рика. Мы не расскажем о нем твоему отцу.

Наблюдая за препирающейся парочкой, я отмечаю новые интересные для себя детали. Эрика колеблется недолго, и я думаю, ее останавливает от предложенной затеи только перспектива снова остаться со мной наедине, или … наоборот слишком будоражит?

– Хорошо, – наконец кивает она, и ее нечитаемый взгляд останавливается на моем лице. – И сколько будут стоить твои услуги, Джейдан Престон?

– Двадцать тысяч, – не моргнув отвечаю я. Если она хотела уязвить меня, то прогадала девочка. Я только что получил то, чего не мог добиться, предлагая ей деньги. И теперь заплатят мне за то, что я трахну ее, и растерянное выражение прелестного личика явно указывает на отсутствие должного сопротивления.

– Ого, прошлая стоила пять, – пытается возмутиться Ильдар. Не разрывая зрительного контакта с Эрикой, я отвечаю намеренно равнодушным тоном.

– Разве индивидуальный срочный заказ не стоит чуть больше обычного? К тому ты сам говорил про новый взгляд и технику… – сделав паузу, опускаю взгляд на грудь девушки, замечая, как напряглись под шелковым тонким платьем ее чувствительные сосочки, а кожа на ключицах покрылась мурашками и розовыми пятнами. Я победно улыбаюсь, ощущая, как горячее твердое предвкушение натягивает ширинку, что тоже не утаилось от внимания мисс Доусон. Закусив губу, она отворачивается, впервые продемонстрировав неловкость.

– Уверяю, Ильдар, этот портрет ты даже гостям показать не захочешь, чтобы не делиться – настолько он будет… оригинален. Только не затягивайте. У меня на следующей неделе намечена поездка на одно мероприятие в Вегасе. Времени не так много.

Рика

На мгновение я опускаю ресницы, не находя в себе сил, выдержать победный и господствующий над ситуацией взгляд Джейдана Престона. Кровь застывает в жилах, а сердце, наоборот, превращается в сумасшедший турбо-мотор, пробуждающий бурю глубинных эмоций, что так долго в себе подавляла.

Четырнадцать лет упорной работы и кропотливого труда над воздвижением прочной стены, вокруг собственного внутреннего «я» летят к черту, когда Престон находится так близко.

С самого дна души поднимается все: страх и предвкушение, пробуждение женственности и чувственности, голод и вожделение… и вновь заковывающий в ледяные латы сердце, ужас.

Снова перевожу взгляд на Джейдана, и, утопая в сапфировых омутах, читаю в них свой неутешительный приговор:

«Ты сделала это. Хорошая девочка. Ты только что подписала со мной незримый контракт, причем своей же кровью.»

И почему мне кажется, что именно это, сказал бы Джейдан, если бы рядом не было вечно защищающего и оберегающего меня Ильдара? А как еще это назвать? Разыгралась моя нездоровая фантазия, или это пагубное влияние порочной и греховной энергии, исходящей от Джея горячими вибрациями, или же собственные страхи, которые привыкла держать на коротком поводке? Что я ощущаю больше – трепет перед предстоящим «сеансом позирования», или желание поскорее воплотить фантазию в жизнь? А может, балансирую на грани, доводя себя до безумия, постоянно представляя себе образы того, что меня ожидает в мастерской Джея? Гадая, размышляя, воображая… бесконечно прокручиваю варианты исхода подобной интимной встречи: от самого скромного и обыденного, до развратного, что будоражат кровь, вспыхивая перед внутренним взором ярчайшими образами, и до жуткого и животрепещущего, где Престон предстает передо мной в новом свете, выдает поведением личину маньяка, и убийцы моей дорогой подруги и прочих невинных девушек? И почему мне так хочется, чтобы загадочный творец безликих картин оказался кем угодно – хоть самим Осирисом, поднявшимся в наш бренный мир из недр ада, но только не маньяком, к которому я просто не имею права испытывать какие-либо чувства? Включая пренебрежение, ненависть и интерес.

Мой мозг будто нарочно, в порыве окончательно довести меня до белого каления, подбрасывает внутреннему голосу самые яркие и жуткие описания и сравнения, передающие сложившуюся ситуацию. Но если посмотреть правде в глаза, я знала, что рано или поздно любая из выбранных дорог приведет меня в мастерскую Престона.

Ильдар и Джейдан находятся сейчас абсолютно в равных позициях относительно заявки на «ядовитого»: после вечеринки Маркуса Флеминга и успешной установки жучка в его спальне, мне открылись новые и значимые факты об экстравагантном владельце «Вдохновения», которые меняют ход всего дела, а точнее фактически автоматом удаляют Флеминга из списка подозреваемых. Я лично прослушала запись, добытую не без падения моей гордости и природной тяги к импровизации, и сразу же передала файл в отдел обработки информации, хотя уже и без их анализа, мне стал предельно ясен и очевиден тот факт, что все шоу, устраиваемое Маркусом в своем загородном а-ля «восточном» дворце, включая десятки танцовщиц, изображающих его наложниц и рабынь, не более чем мишура, брошенная в глаза пыль, с целью прикрыть простую и предсказуемую, в наше время истину. Маркус Флеминг – гей, и судя по тому, что мы услышали на записи и то, с какой жаждой они с молодым любовником предавались страсти на той самой «сцене» о которой мы говорили с Джейданом, он даже не бисексуал.

Сейчас, нетрадиционной ориентацией не удивишь, и многие мужчины уровня Маркуса даже не скрывают своей заднеприводности, и все же, Флеминг годами тщательно оберегал свою истинную природу от посторонних глаз, приближенных, друзей, общества и прочих «сливок», в которых он варится. Честно говоря, прослушивать запись было малоприятным удовольствием. Во-первых, меня смутил разговор Рами и Джейдана, за которым последовали несколько часов тишины. Но куда большее отвращение породили мужские стоны и чувственные голоса, довольно четко слышимые в записи. Молодого любовника Маркуса мы вычислили довольно легко – Флеминг, несмотря на то, что использовал в обращении к юноше уменьшительно-ласкательные имена, пару раз назвал парня «Фернандо». Некого мистера Санчеса вычислили довольно быстро: манекенщик приехал в США из Испании, числится в моем же агентстве «Элит», и явно пытается таким вот «задним ходом», пробить себе дорогу на вершину модного Олимпа. Тут хочется добавить от себя, что на задней передаче вперед не уедешь, тем более в гору, ну да ладно. Все это распространенная, и даже типичная для пересытившихся мужчин из Нью-Йоркского «бомонда» ситуация, от одних размышлений о которых подташнивает. Но это моя работа, поэтому я вынуждена часами анализировать подобные факты, и тасовать все «за» и «против» между собой. Бедный парень, Фернандо Санчес. Надеюсь, что девятнадцатилетний мальчишка делает это не по принуждению, и не с целью дорваться до легких денег и славы, хотя, разумеется, это совершенно не мое дело. Мне важно то, что уже завтра оперативная группа должна допросить Фернандо: по предварительным данным вечер и ночь третьего мая, когда была убита Алия, Флеминг и Санчес провели вместе. Если найдутся неоспоримые доказательства этого факта, алиби Флеминга к счастью для него подтверждается, и вопросов к нему не остается. Радует то, что я не зря закатила концерт грехопадения в спальне владельца галереи, и каждый момент страсти с Джейданом был оправдан исключительно работой, что привел меня к вычеркиванию одного из подозреваемых. Если все, насчет Флеминга подтвердится… то жизнь, ставит мне «шах и мат», не иначе. Все, что мне останется, это метаться между Престоном и Видадом, подобно маятнику, который пытается зацепиться за истинного «ядовитого любовника», и выманить его из своего логова, где он тактично выжидает необходимый момент, чтобы нанести новый удар по нам, женщинам родом с востока.

Я испытываю неимоверный трепет, предвкушая разгадку и вид собранного изнурительными усилиями пазла. Как бы там ни было, я знаю зачем и ради чего я это делаю – убийца Алии должен понести жесткое наказание, и я успокоюсь только тогда, когда буду точно знать, что этот монстр изолирован от всего общества. Даже если им окажется Джейдан Престон, в присутствии которого я теряю голову, или Ильдар Видад, которому я фактически обязана жизнью и всем, что сейчас имею. Ситуация патовая, безвыходная, и мне остается лишь мысленно смириться с тем, что мне нужно быть аккуратной в общении, как с Ильдаром, так и с Джейданом, а лучше всего – не допускать близкого телесного контакта между нами, в момент которого, жертва в лапах своего кукловода становится наиболее уязвимой и открытой для того, чтобы нанести контрольный выстрел.

Поэтому я и согласилась позировать – это вынужденная мера, которая чертовски быстро приблизит меня к разгадке нелегкого квеста. Сил моих больше нет ждать, и играть в «кошки-мышки» с «ядовитым любовником». Марьям прошла через холст Джейдана, а значит, что как только я стану героиней работ Престона, то еще больше подставлю себя под удар, учитывая мои непростые отношения с обоими кандидатами. После прохождения испытания кистью Престона мне предстоит усиленно наблюдать за дальнейшими действиями обоих, и приставить к себе группу агентов-телохранителей, чтобы подстраховали меня на тот случай, если одно из наших свиданий обернется нападением. Сейчас «Ядовитый» залег на дно, но нехорошее предчувствие сжимает грудную клетку и кричит мне о том, что совсем скоро любитель разбрасываться священным словом «мактуб» даст о себе знать. И возможно именно сейчас, находясь под прицелом взглядов Джейдана и Ильдара, я нахожусь на мушке у ядовитого любовника. А точнее в сантиметре от иглы, пропитанной ядом, что он намерен отравить мою кровь.

Правда, Джейдан умудряется делать это ментально, не прилагая к этому никаких физических усилий. И нечто неуловимое, невидимое, звериное, исходящее от него, пугает еще больше, особенно на контрасте волн нежности и заботы, исходящих от Ильдара. Хотя, должна признать, что и Престон внешне всегда выглядит сдержанным, расслабленным и спокойным – но, как известно, цунами, вызванное столкновением тектонических плит, никогда не предупреждает о том, какой мощью разобьет людские мечты и надежды о безмятежном будущем.

Я вновь замечаю снисходительно-горячий взор Джейдана, устремленный в область моей груди, а точнее направленный прямо на проступающие очертания сосков, больно упирающиеся в нежную и тонкую ткань платья. В голове скоротечным клипом мелькают кадры того, как он мощно трахает меня сильными пальцами, как волнообразно извиваюсь ему навстречу, подмахивая бедрами и тяжело дыша, содрогаюсь и кончаю на ловкие руки, закованная в стальные объятия, срываясь на непроизвольные, громкие, горловые стоны. Черт, невыносимо находиться с ним рядом. Это сладко и больно… ярко и мощно, незабываемо. Страшно представить, что я испытала бы от проникновений его члена, который явно способен на долгую и изнурительную работу с женским телом.

– Никогда не думал, что произнесу подобное, но то, как вы говорите о своих, еще не написанных картинах нереально будоражит… разум, – нарушает затянувшееся молчание Ильдар, и я улавливаю в его голосе звенящие от возбуждения ноты. Что так заводит Видада на самом деле? Обнаженная женщина, мастерски запечатленная на холсте, или же предвкушение расправы над жертвой, если он таки является «ядовитым»? – Возможно, дело в том, что на этот раз, вы поработаете над действительно особенной девушкой. Рика очень много значит для меня, – небрежным собственническим жестом, Ильдар приобнимет меня за плечи, его пальцы слегка впиваются в ставшую такой чувствительной кожу, вызванную близостью Джейдана. Внимательно наблюдаю за реакцией Престона – на мгновение, мне даже кажется, что от жажды немедля заточить кулаки о скулы и челюсть Ильдара, вены под его кожей вздуваются, выдавая зарождающуюся внутри агрессию и желание обозначить свою «добычу», вырвать из зубов противника. Нервно сглатываю, стараясь не так сильно пялиться на сильные руки Джейдана, и не думать о том, насколько совершенное, мужественное, натренированное тело скрывается под простой футболкой и дешевыми джинсами.

Не то, чтобы я падка на все эти мышцы и кубики: у Зейна тоже спортивное тело, да и Ильдар держит себя в прекрасной форме… в сексе у меня было только два партнера, если говорить о проникновении, но никогда еще мужчина не пробуждал во мне тех тайных желаний, к каким взывает Джейдан. Роковая притягательность, сексуальность, порочность – он сам и есть ходячий яд, возбуждающий наркотик, распространяющий свои пары на женщин, будоражащий их разум, завлекающий в сети. Взрывоопасный коктейль, таящий в себе гамму эмоций и бурю сюрпризов для любой девушки, которая осмелится его пригубить.

Устоять будет очень трудно, когда я вновь окажусь с ним наедине, в той самой мастерской, где он играет роль самого Бога… и в то же время, так легко – мысль о том, что я ни за что не хочу оказаться одной из его использованных и выкинутых муз-шлюх, самый лучший способ контрацепции и воздержания.

– Я буду очень старателен, когда буду работать над ее… портретом, – непринужденным тоном бросает Джейдан, и вновь я улавливаю в нотах интонации последнего слова эротический подтекст, обращенный ко мне и завуалированной посыл. Стараться он будет, а как же. Что ж, посмотрим, оценим, насколько хороши твои старания, Престон… не разочаруешь меня?

Черт, это безумие. Я вновь отворачиваюсь, мысленно приказывая ритму сердца немного поуспокоиться, угомониться и сохранить мои ребра в целости и сохранности.

– Не перестарайтесь, мистер Престон, – мягко смеется Ильдар, будто не замечая химии и напряжения, вспыхнувшего между нами. А может, его вообще ощущаю только я?

– Рика у меня очень избирательная девочка. Сами понимаете, не каждый мужчина сможет удивить и заинтересовать такую девушку, дать ей все, что необходимо… она как редкий цветок, требующий кропотливого и особого ухода, – поет мне дифирамбы Ильдар, вгоняя меня в краску, пробуждая внутри жуткое желание врезать и ему за то, что смеет говорить обо мне, как о каком-то товаре, требующем дорогого технического обслуживания. Вообще-то я не его новенький Майбах, а живой человек.

– Милая, не сердись. Я не хотел тебя обидеть, – поправляет свои слова Ильдар, очевидно замечая, мои сдвинутые к переносице брови. – Я имею в виду то, что ты достойна самого лучшего, успешного во всех смыслах мужчину, рядом с которым будешь чувствовать себя маленькой принцессой. А принцессам не пристало тащить все на себе. В том числе и материальные вопросы, – спокойно поясняет Ильдар, но я прекрасно понимаю, что все эти театральные реплики из уст Видада – намеренные выстрелы в стороны Джейдана и некий намек художнику на то, что такие, как я, никогда не будут с такими, как он.

Да вот только думаю, что Престона не останавливают и не смущают сквозные фразы Ильдара, брошенные с целью уязвить его, пробить броню Джейдана. Как я уже не раз говорила, деньги не всегда показатель силы, а, как известно, сколько бы ни стоили картины художника, у творческих людей всегда «то пусто, то густо».

– И, тем не менее: я не товар, Ильдар, – колко напоминаю я, отстаивая свое женское достоинство. – Ну, все, я же дала согласие, Престон, – обращаюсь к Джейдану, ощущаю, как сковывает приятным холодком кожу на затылке. – Почему ты все еще здесь? – доверительным жестом аккуратно опускаю голову на плечо Ильдара, обхватываю его ладонь кончиками своих пальцев, с удовлетворением наблюдая за вспыхнувшими бесноватыми искрами, танцующие по орбите синей радужки глаз Джейдана.

Всего лишь на доли секунд, Престон окидывает меня и Видада взглядом вершителя кровавой вендетты. Признаться, мне это нравится, до безумия. До мурашек. Еще больше льну на его глазах к другому мужчине, дабы довести его демонов до края.

Тебя возбуждает это, не так ли al`asad?

Ревность, желание приручить и поставить меня на место, подмять под себя.

Но у тебя ничего не получится.

Черт, иногда я заигрываюсь в нашу негласную игру, совершенно забывая о том, что с вероятностью девяносто девять процентов сейчас нахожусь в обществе серийного убийцы.

– Уже ухожу, – равнодушным тоном отрезает Джейдан, и, приподнимая брови, добавляет: – Сегодня вечером работаю с еще одной новой натурщицей. Хочу попробовать на ней новую технику, – оглядывая меня самодовольным взглядом, поясняет Джейдан. Подавляю в себе тихое недовольное рычание обиженной пантеры. – Для вас, Ильдар, картина Рики будет особенной. Для меня такие коммерческие проекты, поставлены на «поток», обычное дело, – интонацией подчеркивает слово «поток» Джейдан, доводя меня до обжигающей грудную клетку ярости.

Ах вот оно что. Я всего лишь песчинка в потоке песка, ускользающего сквозь его пальцы. Незаметный, ничем не выделяющийся «мазок» кистью. Я поняла намек, Джейдан Престон. Посмотрим, как изменит твое мировоззрение наша встреча в мастерской.

Ильдар правильно выразился, сравнив меня с цветком. Как бы банально это не звучало, но я ассоциирую себя с нераспустившейся дикой розой, с острыми, способными расцарапать до крови, шипами. И мне, как и любой розе, хотелось бы быть особенной, для того самого «принца», как из сказки Экзюпери. Мы, девушки, по своей природе банальны в данном вопросе. Теряем самообладание перед мужчинами, желая быть их единственными и неповторимыми музами, ищем того, кто сможет нас приручить, и выделить нас, среди миллионов таких же красивых цветов, вложить в него мысли, эмоции и ресурсы. Мы требуем большой отдачи, но взамен отдаем куда большее, даруя «садовнику» то, без чего он никогда не станет счастливым – ощущение собственной значимости, нужности и создаем атмосферу для вдохновения на свершения подвигов.

Да только Джейдан Престон – не «маленький принц» и в этом я убедилась… голыми руками.

– Всего доброго, – Джейдан удаляется с веранды настолько быстро, что я даже не успеваю полюбоваться обзором на его широкую спину, узкий таз, и задницу, которую я не прочь увидеть без слоя джинсовой ткани.

– Мне показалось или тебе самой не терпится начать позировать для этого художника? – Ильдар пренебрежительно кривит губы, разворачивая меня к себе, придерживает за руки, лаская большими пальцами выступающие венки на моем запястье. – Надеюсь, ты будешь благоразумной девочкой, Эрика?

– Иль, это была твоя инициатива, что за бред ты несешь? И благоразумной я никогда не была. Никто тебя за язык не тянул, когда только что заказывал у него мой портрет: ты был в курсе о том, что рисовать Престон будет с обнаженной натуры. Кстати, надеюсь, ты и правда не покажешь никому результат. Договорились? Пусть законченная работа будет только для твоих глаз, – томным голосом прошу Ильдара я, ощущая, как остро мужчина реагирует на мои слова, заводясь лишь от легкого намека на флирт в интонации.

– Я бы хотел увидеть тебя такой, какой ты будешь на картине, намного раньше этого бедного, неспособного подарить тебе все блага нашего мира, художника, – меня слегка передергивает, когда Ильдар касается моего плеча, немного сдвигая ткань платья в сторону. Прерывая его действие, я поправляю ее, возвращая в изначальную позицию.

– Ильдар, не начинай…

– Неужели ты ничего ко мне не испытываешь, Рика? – Ильдар мягко обхватывает мой затылок ладонями и аккуратно сталкивает нас лбами. Как это понимать? Попытка сблизиться снова, подобно той, что было в Париже или действия маньяка, начавшего вести новую партию и борьбу за неуловимую, способную убегать по диагонали и вертикали «королеву»?

– Испытываю. Тепло. Защиту, которую ты мне давал, как и папа, все детство и подростковый возраст. Заботу, которой окутывал всегда. Не нарушай установленную магию и связь между нами, Ильдар. Я всегда буду очень признательна тебе за все, – искренне благодарю Видада, заглядывая в глубокие глаза, умоляющие о моем внимании. И этим Джейдан отличается от многих мужчин. Он не выпрашивает, а берет без разрешения. – Но я ничем тебе не обязана. И никогда не просила меня оберегать, обо мне заботиться. Сейчас я не нуждаюсь в отношениях Ильдар, – четко объясняю свою позицию я, медленно пытаясь отстраниться.

– Но в отношениях со мной ты распустишься, подобно цветку… – вновь завлекает меня в свои сети Ильдар, охватывая талию, сцепляя пальцы вдоль моих позвонков.

– Предпочитаю быть нецветущим кактусом, – с толикой горечи насмехаюсь я. – Или железной розой, не способной раскрыться. Мне не нужен мужчина, чтоб ощущать себя любимой, Иль. Мне достаточно того, что я сама люблю себя.

– Ну а как же близость, Рика? Секс… я мог бы многому тебя научить. Мой опыт и твоя юность, ненасытность могли бы привести нас к незабываемым ощущениям, – продолжает агитацию Ильдар, пробуждая во мне поток новых подозрений в его сторону.

– Секс? – фыркаю я, сомневаясь в том, что ему есть чему меня учить. Нет, это не к тому, что я очень опытна, это не так, и я уже об этом говорила: просто я всегда все делала интуитивно, или спрашивала, разговаривала со своими немногочисленными мужчинами, чтобы использовать их желания и слабости против них. – Сексом с мужчиной я захочу заняться из-за голода по эмоциональной близости, но никак не с целью физической разрядки. А пока эмоциональной ни к кому и не возникает, – виртуозно вру я, думая о Престоне и о том, какие чувства он во мне пробуждает, а не тупое желание сбросить сексуальное напряжение.

– Кстати, – резко перевожу тему я. – Ты обещал показать мне портрет! – огибая Ильдара, направляюсь в сторону голубой гостиной, возвращаясь в атмосферу китайской культуры и азиатских мотивов, преобладающих в декоре комнаты.

– Нет, Рика, – Ильдар с силой дергает меня за запястье, заставляя меня замереть на месте и смерить его цепкую хватку на моей коже возмущенным взглядом.

– Тебе есть что скрывать? Или в твоем секретном тайнике я не первая, кого ты хочешь скрыть от посторонних глаз? – устраиваю допрос с пристрастием я, пытаясь прочитать истинные мысли Ильдара.

– Я еще сам не видел картину. Потом, Рика. Приходи в гости, когда она будет украшать одну из стен гостевых спален, – согласитесь, приглашение очень даже тянет на «ядовитого любовника». Ильдар ведет себя более чем подозрительно.

– Я и передумать могу. Насчет своего портрета, – скрестив руки на груди, смерила его испепеляющим взглядом.

– Не злись, детка. Прошу тебя. Правда, позволь мне самому сначала насладиться картиной. У меня есть особый пунктик на этот счет. Я эстет, и хочу насладиться работой Престона в гордом одиночестве, – напускает туману Видад, заставляя мое сердце биться чаще, но не от возбуждения, а от страха и неприятия того факта, что он ведет себя так, словно ему есть что скрывать.

– Что ж, одинокий ценитель искусства, – небрежно бросаю я. – Надеюсь, мой портрет ты будешь защищать от посторонних взглядов с таким же рвением. До встречи, Ильдар. Мне идти пора, – вырываюсь из его хватки, и отправляю воздушный поцелуй, перед тем, как скрыться в коридорах дома: – Orevoir!

Покидая голубую гостиную, не могу сдержать ехидной улыбке: и здесь я установила прослушку и над телефоном Ильдара поколдовала, внедрив внутрь микро-чип, пока он выходил в другую комнату. Все-таки в подобных мелочах и заданиях мне нет равных, хотя гордиться пока здесь нечем.

* * *

Уже следующим утром, я набираю телефон Престона. Не знаю, почему так рано, скорее для того, чтобы сбросить мучительную с бессонной ночи тревогу и волнение, сдавливающее грудь:

– Да, – чувственным, хрипловатым ото сна голосом, отвечает Престон. Черт его подери. Простое «да», а у меня душа в пятки уходит от мужской энергетики, проникающей даже по радиоволнам.

– Сегодня вечером у меня есть время для работы с тобой, Престон, – деловым тоном заявляю я.

– Так быстро? Вау, девочка. Настолько не терпится приступить к детальному изучению моей техники? – что-то внутри меня надрывается, когда слышу легкий мелодичный смех на заднем плане. Черт. Почему меня так задевает, что Престон провел ночь, не скучая по мне, а вбиваясь членом в очередную натурщицу, которую сегодня удалит из своей жизни? Как удалил бы и меня, если бы у нас все случилось…

– Хочется поскорее избавиться от твоего общества. Навсегда. Закрыть гештальт, так сказать, – резко отвечаю я, стараясь не слышать подозрительный звук шуршания одеяла и простыни. Может, я накручиваю, а?

«Милый, тебе понравилось?» – воркует эта стремная девица. И не спрашивайте, почему она стремная. Я так решила и точка.

– Нет времени соревноваться с тобой в остроумии, Рика. Приходи в том платье, в котором я тебя увидел впервые, – отдает приказ Джейдан, и голос жеманной девицы наконец затихает… эй, какого черта? Надеюсь, он не заткнул ее там своей кистью?

– Это обязательное условие? А если ослушаюсь, о, великий мастер?

– Я сказал, в каком платье прийти, Рика. На моей территории не задаешь вопросов. Все будет так, как решаю и желаю того я, – с глухим смешком, этот мерзавец кладет трубку, оставляя меня наедине со своей злостью и пульсирующим между ног желанием, которое я пытаюсь унять, подавить, заглушить, зажимая между ними одеяло, но становится только хуже.

Сдается мне, желание позировать Джейдану обуславливается не одним лишь заданием. Я действительно хочу отличаться на его портретах, выделяться среди безликих лиц в его «потоке».

Не знаю почему, но мне хочется стать для него куда более значимой, чем та голубоглазая бестия – бессменная и главная героиня его картин, женщина, занимающая, несомненно, все его мысли.

Ты не оригинал, Рика, – вспыхивают слова Джейдана, порождая во мне агонизирующее пламя ревности.

Глава 7

«Мы вдвоем в комнате. Не было прошлого. Не было будущего. Только яркое, глубокое ощущение единственности этого мгновения в настоящем».

Джон Фаулз «Коллекционер».

Джейдан

Орудуя одновременно мастихином и кистью, проделываю на холсте поистине ювелирную огранку, смягчая и затемняя густой пурпурный оттенок. Подчеркнуть сияние рубинов сложнее, чем кристальный блеск алмазов, несмотря на насыщенность и многогранность алого. Даже в мелких рубинах, инкрустированных в благородный металл, есть некая чёрная энергия, неотвратимый рок или проклятие, которыми пугают маленьких девочек. Страшные сказки забываются, девочки вырастают, но магия камней настигает, околдовывая, лишая бдительности, подкупая, пробуждая низменные, грешные мысли. Персидские легенды противоречат моей смелой версии: древние персы верили, что драгоценные камни – это упавшие на Землю осколки тверди небесной, разрушенной злым Духом и наделенные божественной энергией. Кто я такой, чтобы спорить с мудрыми предшественниками? Я всего лишь художник, наблюдающий за несущемся к своему разрушению, утратившим первозданный смысл миром. Возможно, изначально камни с неба и были олицетворением света и защиты, а человеческая алчность превратила их в смертоносное оружие, проливая реки крови ради горстки алмазов.

Мои мысли могли бы продолжить внутреннюю дискуссию, поддерживаемую психоделическими переливами трансовой музыки, текущей из колонок, но последний финальный штрих подвел черту не только в законченном портрете, но и в собственной занудстве. Внутри разрастается ощущение облегчения и удовлетворения. Даже без критического осмотра, я знаю, что только что написал лучшую из своих работ, но вероятнее всего, ее никогда не покажут в музеях, а будут хранить на чердаках или под замком в частных коллекциях. Искусство способно не только вдохновлять и наполнять душу светлыми эмоциями, иногда оно пугает, идеально отражая черноту внутри нас, способную разрушить разум неподготовленного зрителя. Герой Оскара Уайльда, нестареющий Дориан Грей, мгновенно превратился в старика, увидев на портрете свое разлагающееся порочное нутро и умер, содрогаясь от ужаса. Вот он пример неспособности человека признавать, что каждый из нас полон демонов и мрака, но лишь единицы осознают, что свет и тьма, соединяясь, способны создавать новые, прекрасные миры.

Бросив грязные кисти и мастихин в специальную емкость с растворителем, не глядя на готовый холст, снимаю картину с мольберта, и ставлю лицевой стороной к стене. Звонок домофона раздается в момент перерыва между мелодиями, иначе я бы его не услышал. Быстрый взгляд на часы и губы кривит удовлетворенная жёсткая улыбка. Эрика пришла раньше. Нетерпеливая девочка. Тебе придётся ждать так долго, сколько я выдержу сам, не прикасаясь к твоим крылышкам. Щелкнув пультом, выключаю музыку, и намеренно неторопливо направляюсь к двери, открываю и, не дожидаясь, пока Рика поднимется, возвращаюсь к мольберту. Выбирая подходящий размер холста из уже обрамлённых, я слышу, как закрывается лифт и острые каблучки приближаются к двери. Выровняв крепление по высоте, устанавливаю на мольберт чистый холст.

– Ты рано, – коротко бросаю я, не поднимая головы, когда процокав шипованным туфельками Эрика проходит в комнату и останавливается напротив. Я чувствую ее взгляд и цветочный нежный аромат; слишком легкий для такой характерной стервы. Мне не нужно смотреть, присутствия мисс Доусон достаточно, чтобы я снова почувствовал, каким твердым она меня делает, просто находясь рядом; не прикасаясь ни руками, ни взглядом.

– Добралась быстрее, чем рассчитывала. Или ты размечтался, что я торопилась позволить твоей кисти показать мне, кто я? – иронизирует в насмешливо-снисходительной манере Рика.

Туше, детка. Тебя так сильно заводят мысли о моей кисти? Сколько раз ты думала о том, что я имел виду? Как далеко зашла в своих предположениях? Даже самые грязные фантазии не встанут в один уровень с моими. Это я могу тебе гарантировать, мисс Злючка. Совсем скоро я проверю, насколько порочной и распущенной ты можешь быть. Или в спальне Маркуса ты выдала свой максимум? Самоутвердилась, крошка, буквально пнув разгорячённого парня по яйцам в последний момент? Боюсь, я не могу оставить подобный выпад без ответа, но тебе не будет больно. Боль – удел закомплексованных неудачников. А я ожидаю от тебя большего, Рика Доусон. Намного большего….

Я поднимаю на нее взгляд, в тот момент, когда она разворачивается ко мне спиной, лениво оглядываясь по сторонам. Каждый жест заряжен врожденной чувственностью. Она играет роль соблазнительной пантеры, не осознавая, что ей не нужно ничего делать, чтобы мужчины смотрели только на нее, захлебываясь слюной и спуская себе в руку, листая долбанный Инстраграмм пафосной суки Эрики Доусон. Наверное, многие из них решили бы, что мне чертовски повезло кончить от ее ловкой ладони. И свихнулись бы от зависти, узнав, как далеко мы зайдем уже сегодня.

Пульсация в паху становится мощнее, когда я замечаю, что Рика выполнила мою просьбу. И я не понимаю, что происходит с моим непробиваемым самоконтролем, когда она оказывается со мной в одном помещении. Рика надела темно-синее платье со злополучной молнией на спине, облегающее безупречное женственное тело, подобно второй коже. Темные волосы собраны в тугой хвост на затылке, на ногах уже знакомые туфли. Я не настолько наивен, чтобы поверить в желание Эрики угодить мне или в ее внезапную покорность. Эта девушка любит свободу, ей необходимо знать, что решения принимает только она. Женское тщеславие, самонадеянность или наигранная неприступность? Мы оба знаем, что могло случиться на вечеринке Флеминга. Хорошие девочки не позволяют малознакомым парням засовывать пальцы в свои мокрые кружевные трусики.

Плавно покачивая бедрами Эрика грациозно приближается к кожаной кушетке, которую я подготовил специально для нее – идеальная подставка для моей Галатеи. Немного наклоняется, опуская сумочку на мягкую черную поверхность. Не отрывая взгляд от сексуальной задницы девушки, я выхожу из-за мольберта и бесшумно надвигаюсь, ступая по полу босыми ступнями.

– Запах краски, похоже, въелся в эти стены, – комментирует она, краем глаза заметив распахнутое окно. – Но, знаешь, мне даже нравится, – обогнув кушетку, девушка направляется к одной из двух любимых репродукций знаменитых художников, которую выполнил я сам. Вид бушующего моря всегда завораживал меня, как и любое проявление стихий, не подвластное внешнему контролю. Цунами, ураган, землетрясение, извержение вулкана, лавина, несущаяся в вершины скалы, огонь, боль, пуля, выпущенная из автомата… человеческая жестокость, страсть, жадность, гнев, ярость. Несопоставимо? Не для меня. Но эта картина не о смерти и крушении. Загорающийся в черных тучах рассвет и светлеющие волны даруют надежду, что огромная волна не обрушится на бессильных перед ее мощью моряков, спасающихся на обломке мачты погибшего корабля. Художник не поставил точку, оставив нам неизвестность, побоявшись взять на себя роль вершителя.

Странно, что среди десятка портретов обнаженных красавиц, Рику заинтересовала именно эта – тягостная, но завораживающая. Я останавливаюсь, оставляя между нами достаточное пространство, чтобы не сорваться раньше времени.

– Классика? Не думала, что твои вкусы насколько разносторонни. Или шторм тебя тоже возбуждает? – насмешливо спрашивает Рика, разглядывая репродукцию «Девятого Вала» Айвазовского. – Или нравится смотреть на страдания, цепляющихся за жизнью людей?

– Это то, что ты видишь, Рика? – низким голосом спрашиваю я. Она резко оборачивается, не ожидая услышать мой голос так близко, в прозрачно-голубых глазах лишь на мгновение проскальзывает смятение и быстро скрывается за льдистой коркой инея. Неторопливо скользнув взглядом вниз по моему телу, замечая каждое пятно краски на синей футболке и черных спортивных штанах, и возвращается к лицу, скептически улыбаясь.

– Босоногий, бедный художник. Очаровательно, – язвительно бросает Эрика. Длинные черные ресницы вздрагивают, словно хочет добавить что-то еще, но передумав, снова отворачивается. – Я знаю эту картину. Айвазовский. Мы проходили историю искусств в колледже. Это же копия, да?

– Да. Бедный художник не может себе позволить Айвазовского, – тронув подбородок, потираю короткую щетину. Пытаясь понизить градус возбуждения, я переключаюсь на изучение переливов буйства темно-сине-зеленой гаммы на холсте.

– Ты рисовал? – склонив голову, продолжает допрашивать любопытная искусительница, размахивая своим хвостом, как маятником, перед моим носом.

– Ты думаешь, я бы стал покупать чужую подделку?

– Я не видела оригинал. Мне сложно оценить.

– Ты бы не поняла разницу.

– Ты настолько хорош? – в надменном вопросе Эрики проскальзывает сомнение.

– Нет, – невозмутимо отрицаю я. – Ты совершенно не разбираешься в живописи.

– Согласна, – легкий кивок головы, и следующую фразу она говорит с прежней ядовитой интонацией. – На этом предмете я обычно засыпала. Надеюсь, ты не заставишь меня уснуть, пока твоя… кисть будет открывать мои тайные грани на девственно-белом холсте?

– С литературой у тебя, похоже, проблем не было? – этот рот давно пора занять делом. Кто интересно внушил мисс Доусон, что она имеет право разговаривать с мужчиной в подобном тоне?

– Скажи лучше, – растягивая буквы, нараспев начинает Рика. – Какой должна быть работа неизвестного художника, чтобы покупатель захотел за нее отдать двадцать тысяч?

– Не похожей на другие работы неизвестного художника.

– И у тебя получится?

– Нет.

– Нет? – удивленно спрашивает Рика, резко поворачиваясь. Мои односложные и уверенные ответы пришлись девчонке не по вкусу. Не нравится, крошка, когда тебе тоже щелкают по хорошенькому носику?

– Ты заказ, Рика. Мне уже за тебя заплатили, – пожимая плечами, небрежным тоном сообщаю я. В лазурных глазах разгорается буря негодования. То ли еще будет, мисс Доусон.

– Значит, можно не стараться?

– Даже, если я приложу максимум усилий, ты не будешь отличаться от всех остальных, – я обвожу взглядом картины, расставленные вдоль стен студии.

– А как же мое лицо? Самое прекрасное из всех, что ты видел? – иронично припоминает Рика мои слова, сказанный в момент страсти.

– Я насмотрелся на него в отражении, – с блуждающей улыбкой я наблюдаю, как огненные вспышки проскакивают в расширенных зрачках и темнеет кристальная радужка голубых глаз. – И увидел даже больше, чем хотел. Оно светилось от удовольствия, когда ты кончала. Наверное, Ильдар не так хорош в технике, как современные художники, раз ты завелась от пары движений пальцами.

– Ты не понимаешь, о чем говоришь, – напряженно произносит она. Я ожидаю взрыва ярости, шипения дикой кошки, пощечины, но не полного равнодушия, с которым Эрика снова возвращается к изучению портретов девушек. На одной из них изображена Сальма Рами, прикрытая только шляпой, и, Рика узнает заклятую подругу мгновенно.

– Ты ей польстил, – потратив пару минут на составление обоснованно-критического мнения, заключает Эрика, вызывая у меня скептическую усмешку.

– Ни одного фальшивого мазка, – уверенно заявляю я.

– Она тебе так нравилась?

– В тот момент – да.

– А сейчас? – вызывающе спрашивает мисс Доусон и, обернувшись, смело вторгается в зону моего комфорта, хотя какой к черту комфорт, когда все пространство между нами протоптано похотью.

– А сейчас я хочу, чтобы мы приступили, Рика, – голос звучит резко, но мисс Доусон даже бровью не ведёт.

– Где? – коротко спрашивает она. Я киваю в сторону кушетки, и по пятам следую за ней, вдыхая одурманивающий аромат ее духов, сжимая руки в кулаки в карманах тренировочных штанов. Я бы предпочёл, чтобы мисс Доусон сжала своими пальчиками что-то другое, не в силах избавиться от навязчивого воспоминания. Напряжение настолько мощное, что пальцы будут дрожать, если я возьмусь за карандаш. Такого со мной еще точно не случалось. С этим безумием пора заканчивать. Просто еще одна дорогая… черт, я даже мысленно не могу назвать ее шлюхой. Без всякого логического объяснения или причин. Но во что бы Рика не играла, я узнаю правду. И очень скоро.

– Мне сесть? – встав перед кушеткой, с уверенной, смелой улыбкой спрашивает Рика. Я отхожу к мольберту, и, развернувшись, какое-то время пристально рассматриваю Эрику, не менее пристально наблюдающую за мной, и окружающие нас декорации. Помимо самой модели очень важен фон, на котором она раскроется глубже и ярче. – Или лечь? – развеселившись или перенервничав, хихикает Рика.

– Раздеться, – без тени улыбки, холодно отзываюсь я. Ответ звучит как приказ, и я чувствую ее сопротивление. Внешне она расслаблена, но вибрации тела говорят совсем другое. – Что тебя смущает? Видад заказал портрет в моем стиле. А это значит, ты должна быть голой, – широко улыбаюсь, склонив голову на бок.

– Отлично, – взяв себя в руки, Эрика небрежно пожимает плечами, потянувшись к молнии на спине. Ее ресницы дрожат, губы пересохли, но держится с достоинством королевы, слегка подтаявшей, но все еще снежной.

– Стой, – командую я, сокращая расстояние между нами. Девушка в недоумении сводит брови. Теперь ей страшно, но она никогда не признается в этом даже себе. – Я сам. Повернись, – еще один быстрый приказ. Эрика вздрагивает, но исполняет, намеренно медленно, всем видом показывая, что делает мне одолжение.

– Какого хрена, – яростно шипит она, когда я дольно грубо толкаю ее коленями на кушетку. Игнорируя возмущение девушки, я берусь пальцами за собачку на молнии, и медленно расстегиваю, по миллиметру обнажая бархатистую смуглую кожу. Карамельный мокко, терпкий и сладкий. Во рту пересыхает от желания попробовать ее на вкус. Это не загар, а естественный оттенок. У американок такого не бывает…

Я прикладываю максимум усилий, чтобы унять дрожь в пальцах, но у Рики нет моего опыта, и ее самообладание рушится, когда моя рука замирает на пояснице. Ее плечи покрывают мелкие мурашки, опускаясь до двух маленьких выемок в основании спины. Кончиками пальцев я едва заметно касаюсь чувствительного места, задерживая дыхание. Рика делает то же самое, но волна дрожи выдает ее состояние. Я резко расстёгиваю платье до конца. И мы оба судорожно втягиваем воздух. Мне нужно отойти от нее, но я продолжаю стоять почти вплотную, глядя, как изящный изгиб спины переходит в идеально подтянутые ягодицы. Абсолютно голые, округлые и манящие, как чертов оазис в пустыне, который сейчас мало поможет моему пересохшему горлу. Всего один гребаный шаг и мой натянувший штаны член упрется в эту божественную задницу. Всего одно движение, и я могу оказаться внутри, каждой вздувшейся от напряжения веной ощутить тугие бархатистые тиски, идеальные, влажные, сжимающие так же плотно, как мои пальцы, когда я трахал ее ими у зеркала.

– Ты не надела трусики, Рика, – хрипло констатирую я. Бля*ь, эта почти та же самая поза, на которой мы остановились пару дней назад. Гортанный рык зарождается в груди, но я удерживаю его там, пересиливая пульсирующую боль в паху. Черт, сейчас еще больнее, чем тогда.

– Меньше одежды снимать, – прерывистым голосом отзывается Эрика. – Или тебе это доставляет удовольствие, Престон?

– Я не всегда прошу натурщиц раздеваться полностью.

– Ты же не думаешь, что пришла сюда, чтобы ты трахнул меня за двадцать тысяч, которые заплатил мой любовник? – ее тон – чистая провокация, фальшивая и неубедительная. Она так же потрясена обрушившимся на нас похотливым безумием. Порывисто наклоняясь, я, прижимаясь носом к коротким волоскам на ее затылке, шумно вдыхаю аромат цветочной свежести, теплой кожи и пряного желания. Черт возьми, она пахнет как самый изысканный запретный соблазн в моей жизни.

– Он не твой любовник, – шепчу я, взявшись за половинки платья и резко стаскивая вниз по рукам, бедрам, бросаю на пол.

– Еще пару минут назад ты был уверен в обратном.

– Десять минут, Рика, – резким от возбуждения голосом, поправляю я. – И я передумал, – Теперь, когда из одежды на ней только шипованные туфли, мне еще сложнее концентрироваться на том, что я собираюсь и должен сделать – разумеется, эскиз. Что же еще?

– Почему?

– Хорошая наблюдательность, – натянуто отвечаю, и, стиснув зубы до скрежета, выпрямляюсь и уверенно отступаю назад. Она встает с кушетки и оборачивается, расправив плечи, впивается в мое лицо колючим взглядом. Скулы сводит от напряжения, эрегированный член болезненно давит на ткань брюк. Ее тело совершенно в своей бесстыдной откровенной чувственности. Румянец почти полностью покрывает нежную кожу, высокая грудь с твёрдыми сосками вздымается от каждого вздоха. Тонкая талия и втянутый пресс резко переходят в округлые бедра. И между ними она тоже идеальная, гладкая, розовая; аккуратные нежные складочки блестят от желания, словно умоляя притронуться, попробовать, и властно раздвинув языком отыскать скрытую между ними жемчужину, сжать зубами и утешить влажным касанием.

– Насмотрелся? – ее намерено грубый голос немного отрезвляет, но я встречаю ее пылающий взгляд, и становится еще хуже. Она чувствует то же самое. Не думаю, что Афродита или Венера могли сравниваться с Эрикой Доусон умением сжигать мужчин от похоти одним только взглядом и обнаженной красотой. Не знаю, как смогу продержаться хотя бы минуту, не прикасаясь к ней.

– Озвучишь результат наблюдений? – вздёрнув подбородок, Эрика садится голой попкой на кушетку, предварительно положив подушку. Я замечаю, как сильно она сжимает бедра, чтобы ослабить пожар между ног.

– Ни вчера, ни сегодня у тебя не было секса, Рика, – невозмутимо произношу я. – Слишком сильная реакция для удовлетворенной женщины. А я к тебе еще даже не прикоснулся.

– И не будешь, – самоуверенно заявляет Рика, снова вызывая у меня скептическую улыбку. Такая забавная и храбрая и так легко сдается в плен, если немножко надавить… на нужные места.

– Кто сказал? – насмешливо выгнув бровь, спрашиваю я.

– Тебе заплатили не за секс.

– Ты снова о своем, – цокнув языком, качаю головой. – Неисправимая развратница. Видимо мои пальцы были в тебе последними, Рика. И возможно первыми за долгий период времени. Насколько ты голодна, девочка?

– Иди к черту, Престон, – закипая, яростно шипит мисс Доусон, положив ладони на колени и непреклонным твердым тоном выплевывает поистине смехотворную угрозу. – Еще слово, и я уйду.

– Успокойся, девочка, мы не будем заниматься сексом… сегодня, – сделав ударение на последнем слове, я отступаю за мольберт, и, взяв угольный карандаш, демонстрирую его Рике. С нечеловеческими усилиями мне удается призвать профессионализм и ясность мысли и только мысли, которая никак не помогает мне справиться с ноющей эрекцией. – Сделаем набросок. Для начала. Мне нужно чтобы ты расслабилась, и заняла комфортную для себя позу. Если не получится, то я выберу сам.

Рика сводит брови, слишком серьёзно задумавшись над моим вопросом.

– Я бы хотела портрет, как у Роуз в Титанике, – повертевшись на кушетке, абсолютно серьёзно заявляет Рика, неслабо удивив меня.

– Ты серьезно? Роуз Доусон? – расхохотавшись, спрашиваю я. Эрика воинственно вздёргивает правильной формы носик, а я смотрю на ее полные губы, на розовый кончик языка, нервно скользнувший между ними. Мой взгляд мечется от глаз, в который неумелый пловец утонет в мгновение к соблазнительным чувственным губам, способным погубить самого стойкого к женским чарам циничного ублюдка, вроде меня.

– Детка, ты, наверное, забыла, что Роуз была невинна в тот момент, когда позировала бедному художнику.

– Обязательно быть таким мерзавцем? – уязвлённая моей реакцией на предложенный ею образ, напряженно спрашивает Эрика. – Мне все равно. Делай так, как считаешь нужным.

– И ты не станешь спорить и возмущаться? – прищурившись, спрашиваю я, оценивая свои шансы получить без борьбы то, что задумал еще вчера.

– Не буду, – утвердительно кивает Эрика.

– Даешь слово?

– Сколько тебе лет Престон? Пятнадцать?

– Никто тебя за язык не тянул, Эрика, – бархатистым тоном произношу я.

– Мне самой интересно, какой ты меня видишь. Но есть условие.

Забавно, впервые со мной торгуется обнаженная красавица. Обычно они улыбаются и кивают, соглашаясь с каждым моим словом.

– Какое? – с интересом спрашиваю я, скользнув взглядом по обнаженному телу «Роуз» Доусон. Неужели я задел ее нежные чувства? Стальная девочка любит романтику? Плачет над фильмами про вечную любовь? Или выбирает комфортный образ, собираясь скрыть от меня самые темные тайны.

– Мой портрет не должен быть похож на остальные.

– Я не могу тебе этого обещать, – честно отвечаю я.

– Я хочу лицо, Престон, – настаивает Эрика Доусон. Этого я тоже не могу ей обещать. Никаких условий на моей территории, Рика. Но вслух я не произношу ни слова.

Бросая карандаш, я резко подхожу к ней, останавливаясь на расстоянии вытянутой руки. Она бесстрашно смотрит на меня снизу-вверх. Не каждая сможет выдержать мой взгляд, не опуская головы. Не каждая может заставить дрожать мои пальцы и стучать сердце до потери координации тела и направленности мысли. Не каждая смотрит на меня так, словно мы миллион лет сражаемся друг с другом безо всякой причины, просто потому что здесь и сейчас никому из нас не нужны эти долбанные чувства.

– Что будет, если оно не понравится тебе, Рика? – приглушённо спрашиваю я, поддевая ее подбородок горячими пальцами. Ее смелый взгляд изучает мои черты с медлительной дотошностью.

– Значит, во мне действительно нет ничего особенного, Престон. Ты просишь меня открыться, я хочу того же в ответ. Предельной честности.

– Договорились, – киваю я, отпуская лицо девушки и пружинистой походкой направляюсь в другой конец комнаты. Остановившись возле волшебного шкафа с реквизитом, достаю запечатанный комплект, который идеально подходит мисс Доусон. Не невинной глуповатой толстушке Роуз, а сексуальной и изящной остроумной стерве Эрике.

Возвращаюсь к встревоженно наблюдающей за мной девушке, попутно захватывая крепление с фиксирующими ремешками, свободно передвигающимися по установленной под потолком металлической балке. И чем ближе я подхожу, тем шире распахиваются глаза Эрики, сейчас их оттенок напоминает кипящее море на картине Айвазовского. Тебя ждет незабываемый шторм, Эрика. Самое главное удержаться на гребне волны и не сорваться в пропасть, подобно разбитому кораблю.

– Что это еще за пыточное устройство? – Рика подозрительно разглядывает конструкцию под потолком, и подпрыгивает от неожиданности, когда пакет с костюмом падает ей на колени. Не дождавшись ответа, девушка вскрывает упаковку, изучая содержимое, пока я занимаюсь подготовкой креплений.

– Престон, – напряженно произносит она, достав ошейник из мягкой кожи со свисающими с него посеребрёнными перекрученными цепочками, соединёнными кольцами и таких трусиков с расстёгивающимися ремешками.

– Ты видела все мои картины на выставке? Или проявила халатную невнимательность? – с обманчивым мягким выражением спрашиваю я. Рика вскидывает голову, услышав металлический звук над своей головой. Сжав ошейник в кулаке, девушка отрицательно качает головой. И это не ответ на мой вопрос.

– Ты дала слово, что сделаешь так, как я хочу, – напоминаю я обманчиво-мягким голосом.

– Я не думала, что ты устроишь мне БДСМ сессию, – повышая голос, возмущается мисс Доусон. – Вот значит о какой кисточке шла речь? Думаешь, я дура наивная? Черта с два, я знаю, зачем тебе нужно мое согласие и еще знаю, что ты не сможешь меня принудить, если я скажу нет. Доверие – главное условие.

– Что за бред ты несешь, Рика? – ледяным тоном спрашиваю я, ощутив, как желваки дернулись под застывшими скулами. – Я не знаю, в какие игры и с кем ты играла раньше, но я, бл*дь, художник, а не садист. Поэтому соблюдай уговор…

– Объясни мне! – обрывает меня невоспитанная девчонка.

– Нет. Никаких споров. Надень то, что я тебе дал.

– Ошейник не буду.

– Начни с него. Или я это сделаю.

Окинув меня с ног до головы свирепым взглядом, непокорная Эрика Доусон начинает… конечно, с трусиков. Без них было лучше, но мне нравится, как позвякивая, рассыпаются по ее бедрам ожерелья из цепочек. С ошейником приходится все-таки помочь. Нет, с застёжкой она справилась, а вот распределить замысловато соединяющиеся цепи вокруг грудей и живота приходится вдвоём. Та еще пытка. Причём для обоих. Рика вздрагивает и вздыхает от каждого прикосновения прохладной стали или моих пальцев к твердым соскам и чувствительной коже. Закончив, я отхожу на пару шагов, оценивая результат. Эрика выглядит настолько возмущенной и разгневанной, что я с трудом сдерживаю улыбку. Рассмеяться сейчас – не лучший способ успокоить девушку.

– Как себя чувствуешь? – хрипло спрашиваю я, ее взгляд выразительно опускается на оттопыренные спереди штаны, и вероятно, хочет задать точно такой же вопрос.

– Я чувствую себя дурой, – выплевывает она с раздражением.

– Напрасно. Тебе очень идет и подходит к твоим туфлям лучше, чем платье.

– И чем это кожаные трусы и ошейник лучше ожерелья с бриллиантом, которое было на Роуз?

– Все банально, Рика. У меня нет «Сердца океана». К тому же, говорят, он был проклят. Ты хотела бы носить бриллиант, по вине которого погибли тысячи человек? – мрачно произношу я, приближаясь. Она шумно вдыхает. Задерживает дыхание, ресницы распахиваются, подрагивая на изогнутых кончиках, в широких зрачках проскакивает нечитаемое выражение. Страх? Боится меня? Эрика, не моргая смотрит мне в глаза и пятится назад, пока не упирается в кушетку.

– Не камни убивают людей, а д… другие люди, – заикаясь, отвечает она, и вздрагивает всем телом, когда я смыкаю пальцы на ее талии, поднимая над полом.

– Что ты делаешь, мать твою? – ее голос снова набирает силу.

– Создаю идеальную позу, – невозмутимо сообщаю я. – Согни ноги. Смелее, – требую я, пытаясь не пялиться на ее грудь, манящую меня розовыми вершинками в обрамлении серебреных звеньев. Опускаю девушку коленями на кушетку, немного расставляя их. – Соедини ступни и сбрось туфли, – на этот раз она справляется без препирательств. Удовлетворённо кивнув, я захватываю ее запястья, и вытягиваю руки вверх.

– Ничего более идиотского придумать не мог, Престон? – шипит она, поняв, что я собираюсь сделать. Двинув крепление под потолком, я опускаю металлический прут со свисающими по центру кожаными наручами. – Связать и поставить на колени? Ты и правда больной. Как я вообще могла во все это вляпаться?

Игнорируя плюющуюся ядом и извивающуюся всем телом кобру, я фиксирую ее руки над головой и не туго затягиваю ремнями.

– Это просто смешно, Джейдан, – нервно смеется Рика, подтверждая сказанную фразу. – Ильдар убьет тебя за такой портрет, и на этих же ремнях повесит твои яйца. Ради этого момента я даже попытаюсь взять в руки кисточку и создать первый в жизни портрет.

– Посвященный моим яйцам? – обойдя ее стороной, я проделываю с лодыжками девушки то же самое что и с запястьями, но просто закрепляя их кожаными ремнями, без верхней фиксации. К сложным позициям Эрика не готова. У нее спортивное тело, и уверен, с равновесием проблем не будет, но я не хочу рисковать. – Мне льстит, что ты находишь их достойными увековечивания на холсте твоей первой картины.

– Оторванными они будут смотреться еще лучше, – зловеще улыбается Эрика. Неисправимая мечтательница. Как ни печально, но разговоры об оторванных яйцах приводят совершенно к обратному эффекту.

– Отличнее всего они будут смотреться у тебя во рту, Рика. И так и будет, если ты не заткнёшься, – уверенно обещаю я, глядя на ее круглую упругую задницу. С шумным вздохом отрываю взгляд, отступая назад, и оставляя девушку в зафиксированной позе, возвращаюсь к холсту.

Берусь за карандаш, переводя дыхание и пытаясь сосредоточиться на холсте. Подняв взгляд на Рику спустя пару минут борьбы со своими инстинктами и потребностями, замечаю на ее лице удивленное недовольство.

– И это все? Ты просто будешь рисовать?

Я морщусь, услышав не самое правильное слово, которое она так любит упоминать при разговоре о моем роде деятельности.

– Сделаю набросок. Ты ожидала чего-то другого? – легкими штрихами расставляя на холсте основные акценты, спрашиваю я, глядя на девушку бесстрастным взглядом художника. Разумеется, у моего члена глаз нет, и живет он по своим законам, доставляя мне немало хлопот, особенно когда Рика начинает ерзать, вращая своей сочной попкой и позвякивая цепочками на сосках.

– Это долго? – спрашивает она через пару минут, дёрнув запястьями.

– Если ты расслабишься, отбросишь дурацкие комплексы и табу, то не больше пятнадцати минут. А если продолжишь дергаться и закрываться, то всю ночь.

– У меня затекут руки. Уже затекли, – возмущается Рика.

– У тебя сильные мышцы, Рика. Ты лукавишь. Помолчи. Успокойся. Ты видела парящих обнаженных натурщиц на моих полотнах? Как, думаешь, они создавались? Разве девушки выглядят зажатыми? Напуганными? Или испытывающими дискомфорт? Ты понимаешь, что я пытаюсь сказать, Рика? Прояви воображение. Ты вовсе не Роуз Доусон, а ремни не означают рабство и унижение. Ошейник из кожи может оказаться драгоценным ожерельем, если осмотреть на него под другим углом. Кем ты себя чувствуешь? Лара Крофт, миссис Смит? Женщина-кошка?

– Ни одна из них, – яростно шипит Рика. – Ты ни черта не понимаешь. Связанные руки и коленопреклонённая поза, это всегда рабство и унижение.

В ее голосе звучит что-то новое, уязвимое, и, отложив карандаш, я поднимаю голову, испытывающе глядя в застывшие непроницаемые глаза. Как бы она не противилась, я максимально близко сейчас.

– Ты чувствуешь себя униженной рабыней, Эрика?

– Нет, я сыграю реквием по твоим яйцам. После того, как Ильдар их отрежет…

– Поверь, я знаю вкусы твоего друга лучше, чем ты, – обрываю я, прежде чем она скажет очередную глупость. – Сдвинь колени. Поверни немного корпус и прогнись в спине. Покажи мне свою шикарную задницу. Хочу попробовать сделать еще один эскиз. Поверь, так тебе будет комфортнее.

Раздражённо фыркнув, Рика все-таки разворачивается, зазвенев цепочками, как восточная танцовщица. И это именно то, что я создаю сейчас. Так же как красота может казаться уродливой отраженная сквозь призму моего острого зрения и своеобразного видения, так и ремни из кожи и дешёвые металлические звенья на холсте примут совершенно иное значение.

Увлекшись эскизом, я ненадолго выпадаю из времени. Так всегда происходит, когда линии и штрихи ложатся правильно. Время эмоций еще не пришло и сейчас самая легкая часть работы. Эрика Доусон, осознав, что никто не собирается ее мучить, пытать, вешать зажимы на соски и шлепать флогером, неожиданно замолкает. Ее черты расслабляются, словно она глубоко ныряет в свои мысли, блуждая взглядом по расставленным и развешенным по студии картинам, и портретам. Я не привык смотреть на лица во время создания эскиза. На данном этапе меня интересует другое, но соблазн оказался сильнее, чем когда-либо.

Это первый раз за мою практику, когда пальцы дрожат от одного только взгляда на натурщицу. Не спорящая, спокойная, растерявшая весь свой пафос и надменность, но по-прежнему полная грации и достоинства Эрика Доусон выглядит совершенно иначе. Скованная телом, она освободила разум, ненадолго отпуская груз ответственности, неуемные амбиции и грандиозные планы по покорению мира. Конечно, этот вариант медитации подойдёт далеко не каждой, и, освобождая одну, вторую, вид кожаных наручей может напугать до потери сознания. Рика не притворяется стальной стервой. У нее действительно железный характер и крепкие нервы, иначе она сейчас рыдала бы, умоляя отпустить ее, а не рассматривала картины, ожидая окончания сеанса.

– Ты уже минут десять просто смотришь, Престон, – нарушая напряженное молчание, произносит Рика ровным спокойным голосом, повернув голову и встретив мой взгляд. – Снова находишь мое лицо необыкновенным?

– Да, – киваю я. – Но ты по-прежнему закрыта, Рика.

– Значит, твоя хвалёная техника дает сбой… иногда. Я предупреждала, что не по зубам тебе, – насмешливо улыбается она с ноткой печали, даже разочарования. Я чувствую физически и ментально, как стена, воздвигаемая Эрикой, прямо сейчас поднимается все выше и выше. Что за черт? Опустив взгляд, я замечаю, что ее тело снова напряжено и дело не в неудобной позе. Шоковая терапия, вот в чем она нуждается. Эмоциональная встряска, взрыв.

– Я думаю, пришло время ознакомиться с моей кистью, Рика, – она смеется, опрокинув голову, явно не воспринимая мою угрозу всерьёз. – Столько разговоров и никаких действий. Не хочу, чтобы ты ушла от меня неудовлетворённой и разочарованной моей… техникой.

Открыв один из выдвижных ящичков, я достаю набор абсолютно новых кистей и останавливаю выбор на круглой тонкой кисти с длинной деревянной ручкой и мягким беличьим ворсом. Провожу по тыльной стороне ладони, на всякий случай, проверяя жесткость. Эрика не сводит с меня напряжённого взгляда, пока я приближаюсь к ней, вызывающая улыбка гаснет, когда она замечает инструмент, над которым так долго насмехалась. Останавливаюсь максимально близко, но в то же время недостаточно для соприкосновения наших тел, и протягиваю руку за ее сумочкой и бесцеремонно открываю ее.

– Тебе мало двадцати тысяч? Решил взять чаевые? – возмущённо выдыхает она.

– Нет. Мне понадобится твое масло. Или я могу использовать льняное, но эффект будет хуже, – не поднимая головы, перебираю женские побрякушки, и заметив упаковку презервативов, показываю Рике.

– С шипами, – криво ухмыляюсь я, и убираю обратно. – А ты говоришь, что я не угадал с цепями. Шипы выбирают девушки, нуждающиеся в изнурительном и жестком сексе.

– С кисточкой у тебя вряд ли получится трахнуть меня жестко, – насмешничает девушка. И замолкает, когда я достаю флакон и откручиваю его.

– В том-то и соль, Рика. Кричать ты будешь совсем по другой причине, – опуская кисть в масло, я осторожно достаю и стряхиваю лишние капли. Подношу к носу, вдыхая сладко-пряный аромат. Потом проделываю тоже с Эрикой. Отвернув голову, она возмущенно фыркает, смерив меня злым взглядом.

– Ничего у тебя не выйдет, Престон, – самоуверенно заявляет она, но испуганно дергается, когда я подхожу ближе. Наши лица оказываются практически на одном уровне.

– Еще как выйдет, – заверяю я. Едва уловимым движением провожу пушистым, смоченным в масле кончиком по контуру чувственных красивых губ девушки, не разрывая мощного противостояния наших взглядов. Аромат розы с примесью чего-то терпкого, возможно пачули, быстро распространяется вокруг нас, расслабляя мысли и оголяя тактильные ощущения. Короткими штрихами прикасаюсь к чувствительным местам на шее и веду вниз, вдоль бьющихся вен, в пульсирующую впадинку на горле. Замираю только на мгновение, прислушиваясь к частому дыханию девушки и мучительно медленно скольжу мягкими ворсинками между переплетенными звеньями цепочек, замечая, как с каждым прикосновением дыхание Эрики становится быстрее.

– Больше не хочешь болтать, Рика?

– Развяжи меня. Ты обещал, что не будет никакого секса, – злость в ее голосе смешивается с отчаянием и желанием. Идеальный коктейль.

– То, что я делаю, похоже на секс? – неторопливо обвожу ореол правой груди, сокращая диаметр кругов, вращая кончиком кисти по спирали. Несколько движений по соску, чуть сильнее, быстрее. Рика вздрагивает, втягивая живот и покрываясь мурашками. Когда я перехожу к другой груди, девушка уже кусает губы, слизывая с них ароматное масло.

– Я последний раз прошу отпустить меня. И я не буду устраивать тебе никаких карательных последствий, – всхлипнув, Эрика пускает вход угрозы. Мягкий наконечник ныряет в пупок и выскальзывает, прогуливаясь вдоль линии кожаных трусиков.

– Я так напуган, Рика. Дрожу от страха, – продолжая свою пытку, хрипло шепчу я. Эрика шумно вздыхает и дёргается в своих путах, пока я вырисовываю замысловатые узоры на внутренней поверхности подрагивающих бедер. Изысканное, но очень острое удовольствие от едва уловимого скольжения по эрогенным зонам может довести до высших граней экстаза. Настолько мощного, что девятый вал покажется безобидным штилем. Но кто сказал, что виновник урагана не испытывает тех же мучений, что и его прекрасная пленница, задыхающаяся от желания?

– Хочешь больше? – кружа вокруг бусинки соска, уточняю севшим голосом, глядя в охваченные пожаром глаза. Судорожный вздох срывается с приоткрытых губ Рики, горячее дыхание касается моих напряженных до боли скул, еще один штрих, и она мучительно стонет, сжимая бедра.

– Сильнее? – почти касаясь кончиком носа ее щеки, спрашиваю я. Сладковатый запах смешивается с нашим собственным, который улавливается на уровне инстинктов. Перевернув кисточку, провожу твердым наконечником между ее ног, замирая на самой чувствительной точке.

– Сукин ублюдок, вот ты кто, – вздрагивая всем телом, стонет девушка, откидывая голову назад. Кожа на ее груди блестит от масла и выступивших бусинок пота.

– Зачем ты пришла сюда, Рика?

– Ильдар заплатил за мой портрет, – кусая губы и пытаясь справиться с накатывающимися волнами наслаждения, агрессивно отвечает девушка.

– Кто тебе Ильдар, Рика? – хрипло спрашиваю я, наклоняясь к ее уху, снова возвращая мягкий ворс кисти на сморщившиеся покрасневшие соски. По телу девушки проходит судорога, вырывая громкий стон. – Кто он, Рика?

– Никто. Друг отца. Какая тебе разница?

– А кто твой отец?

– Обычный полицейский, Престон, – она злится, балансируя на грани между болью и наслаждением. – И никто мне не платит за секс. Все свои деньги я заработала честно. Сама.

– Секс за деньги – тоже честная сделка. Разве нет?

– Не смей, – шипит Рика, когда я одной рукой без труда спускаю к коленям легко скользящие по покрытому маслом телу кожаные трусики. – Нет, – надрывно стонет девушка, когда кончик кисти пробирается между набухших складочек, задевая клитор. Еще одно движение, и она стискивает зубы, сопротивляясь реакции тела, отчаянно, до боли, нуждающегося в освобождении.

– Давай, девочка, сделай это, – рычу я, прижимаясь губами к ее мокрой от пота шее.

– Иди к черту… Ахррр, – кричит она, дергаясь и взрываясь. Зарычав, я отбрасываю в сторону кисть, и проникаю в ее пульсирующее лоно двумя пальцами, сгибая и растирая набухающую точку внутри.

– Скажи кто ты, Рика, – срывающимся голосом требую я, толкаясь сильнее и жестче, мышцы лона сжимаются, туго обхватывая фаланги, сигнализируя о новой волне поступающего оргазма. Он будет мощнее, разрушительнее, не оставит ничего, ни единой мысли.

Бл*дь, она настолько горяча, но я все равно не получил то, что мне нужно. Рика ничего не отдает, сопротивляясь и проигрывая и ненавидит меня за это. Упрямая сучка. Не в силах просто наблюдать, жестко обхватываю ее подбородок пальцами и с голодным стоном впиваюсь в приоткрытые губы, врываясь языком пробуя сладость нежного рта, вкус наслаждения, безумия, отчаянной похоти. Именно такими я и представлял ее губы – опьяняющими, лишающими разума. Чтобы она не прятала внутри себя, я больше не уверен, что хочу знать.

Ты, чёртов ураган, Эрика Доусон.

Она внезапно дёргается вперед, потираясь бедром о выпирающую стальную эрекцию под моими штанами. Хриплый надрывный стон вырывается из моей груди, и она повторяет движение, снова и снова, доводя до потери рассудка. А потом целует, скользнув горячим язычком в мой рот, лишая последних капель самообладания.

– Черт бы тебя побрал, Рика, – глухо рычу я, отрываясь от сладких губ, нажимая большим пальцем на набухший клитор, проталкиваю пальцы глубже и быстрее. Такая чертовски мокрая, жаркая и тесная. Влажные тиски сжимаются, и она снова протяжно кричит, мощно кончая на мои пальцы. Обхватив ладонями содрогающиеся в оргазме бедра, я крепко прижимаюсь к ней, ритмично толкаясь каменным членом вниз ее живота, оставляя на ягодицах синяки от впивающихся в нежную плоть жадных пальцев. Затыкаю возмущенный возглас Рики своим языком, сдаваясь подступающему освобождению. Я рычу, сминая ее задницу насаживая на свои бедра, имитируя мощные толчки.

– Мне нужно трахнуть тебя, Рика, – отчаянно бормочу, ощущая болезненное жжение набухшей плоти от соприкосновения с лишней тканью. Даже сквозь брюки я чувствую горячий жар ее лона. – Черт, просто скажи, что хочешь… – с отчаянным стоном шепчу я. – Я сейчас взорвусь, малышка.

– Никакого секса, Престон, – шепчет коварная бестия в мои губы, облизывая их кончиком языка и раздвигая бедра, выгибается, потираясь о мою эрекцию. Мозг отключается, когда потребность в разрядке сметает тщетные попытки самоконтроля, стремительный мощный оргазм прошибает поясницу и выстреливает струей горячей спермы прямо в хлопковые штаны. Хрипло стону, сжимая ее бедра и конвульсивно толкаюсь несколько раз. Моя футболка пропитана маслом и потом, и я рывком стаскиваю ее, бросаю на пол, и порывисто прижимаюсь к обнаженной груди девушки. Стук ее бешено бьющегося сердца вторит моему. Мы оба мокрые и задыхающиеся, но только один из нас проигравший. Задыхаясь, ошеломлённо смотрю в горящие триумфом глаза Рики с затихающими вспышками удовольствия. Я не знаю, как ей удалось, но она только что снова меня поимела.

– Покажи мне, кто ты, Джейдан Престон, – наклонив голову, шепчет она мне в ухо.

– Ты действительно этого хочешь? – проводя мокрыми от ее соков пальцами по нежной щеке, напряженно спрашиваю я, погружаясь в бушующие океаны ее глаз. Большой палец нажимает на покрасневшие от жадных поцелуев губы.

– Равноценный обмен, – кивает девушка, слизывая свой нектар кончиком языка. – И, может быть, я позволю тебе увидеть больше. Но сначала развяжи мои руки и смени брюки, маэстро.

Эрика

Не знаю, откуда беру в себе силы сохранять самообладание, продолжать играть в «снежную королеву», когда все тело, кажется, на 80 процентов состоит не из воды, а из легковоспламеняющейся магмы, циркулирующей по венам. И я готова взрываться, подобно вулкану снова и снова, как будто спала сотни лет, и наконец проснулась под влиянием Джейдана.

Он что-то разбудил во мне. То, что, казалось бы, давно погибло, истлело, покрылось ледяной коркой. Еще до попадания в эту страну, до полноценного становления личности. То, что возможно теряет каждый человек в жизни. Заглушенные, притупленные горем, страхом и пережитыми потерями эмоции. С ним я нахожусь в моменте – и неважно, что именно он вытворяет: просто смотрит в мои глаза, или же бешено трахает пальцами, за секунды находя внутри меня точку, ритмичное нажатие на которую способствует сокрушительному удовольствию, что начинает ассоциироваться у меня только с Джейданом. Как бы не подсесть, не привыкнуть к этим фееричным ощущениям: эмоциональным, ментальным, и проживаемым каждой клеточкой тела.

Но мне стоит вычеркнуть из головы все эти ванильные мысли об эмоциях, и о том, насколько живой я чувствую себя рядом с Джеем. Кому они нужны? Уж точно не Престону. «Мне нужно тебя трахнуть, Рика» – с таким отчаянием прошептал он в мои губы, и это в действительности все, что ему нужно. И максимум, который я ему способна и желаю отдать. Он не получит все, никогда, я обещаю. Даже если он действительно просто художник, игру с которым я могла бы продолжить и после задания, но не стану. Плюну и вычеркну из жизни, превращу в черный квадрат, замазав одним тоном все яркие краски, что впервые увидела рядом с ним. Мне это не нужно. И ему – тоже. Он заинтересован в моем теле, которое жаждет изучить, запечатлеть на белом листе и стремительно вычеркнуть из памяти, обесценить, изобразив также как и сотен других девушек до меня.

Этого факта достаточно, чтобы не дать того, о чем меня просит. Я никогда не покажу ему все свои грани…

– Устала? – палец Джейдана соскальзывает с моих губ, властным движением мужчина поддевает им мой подбородок, вновь устанавливая со мной непрерывный зрительный контакт, позволяя мне наблюдать за тем, как расширяются его зрачки, как отражается в них мое обнаженное и уязвимое тело. Его небрежный жест прошибает до ледяного пота – он напоминает мне о днях, проведенных в плену пустыни и ублюдков, что торгуют душами. И в то же время, я получаю удовольствие от всех его действий: есть что-то удивительное в том, чтобы покоряться ему… и это удовольствие – в эпицентре головы, мозга, сознания, оно мощнее физического удовольствия от пальцев Джейдана.

– Позировать для тебя – нелегкое дело, знаешь ли, – шепчу я, ощущая вкус собственного желания у себя на языке. Готова поспорить, что Джей жаждет того, чтобы у меня во рту «растаяло» нечто другое. Слегка взмахиваю кистью руки, закованной в кожаный браслет, намекая Престону на то, что пора бы и освободить пленницу. Если, конечно, он хочет большего.

– Но зато приятное, Эрика, – рвано выдыхает около моих губ, поднимает ладони к моим, щекоча ноющие запястья подушечками пальцев. – Я всегда прав, девочка, – дразнящим голосом волнует мою душу, заставляя сердце сжаться под влиянием властного тона. – Это была кисть. И ты кричала. Как и обещал. Мне нравится смотреть, как ты кончаешь, Рика, – его слова отдаются сладкой пульсацией в глубине лона и мурашками в области шеи и ключиц. Джейдан самодовольно ухмыляется, наблюдая за реакциями моей беззащитной перед его взором сущности. – Я бы хотел запечатлеть твое тело, когда ты это делаешь, – вот сейчас, он реально похож на маньяка, который вслух рассказывает о своих самых тайных и грязных желаниях.

– Мне нужно лицо, Престон! – ощетинившись, напоминаю я. – Ты извращенец, Джейдан, – строю из себя злючку, хотя на самом деле мне даже слова произносить трудно. Удивительно, что рядом с ним я почти не заикаюсь, или он игнорирует мои перебои в речи. Раболепная поза лишает меня всяческих сил, и хочется просто упасть с подвеса, свернуться калачиком на полу и лежать, мысленно зализывая душевные раны, нанесенные в основном моей гордости.

– Тебе не кажется, что стоит отправиться в душ? – злорадно усмехаюсь я, намекая на то, что он кончил в штаны, как перевозбуждённый подросток. И часто у нас такое скорострельное фиаско, Престон? Вслух, конечно, я такого не произнесу, да и сомневаюсь, что часто. Наверное, я тоже последняя извращенка, раз считаю, что в этом есть что-то запредельно сексуальное. Скажу больше – десять минут назад состоялся самый эротичный момент в моей жизни… Его желание – необузданное, не утоленное, дикое, первобытное, вибрирующими кольями, рассекающими воздух между нами… вонзаются в кожу, проникают в поры, отравляют, захватывают в «ядовитый» плен.

Нарастающий ток напряжения, еще не достигший своей кульминации и животрепещущего крещендо… я ни черта не смыслю в искусстве, но в музыке ориентируюсь хорошо, мгновенно подбирая к человеку или ситуации то или иное классическое произведение. И наши с Джейданом отношения, с первой встречи – это без всяких сомнений, настоящая «Гроза», зарождающаяся в зажатых пальцами струнах скрипача-виртуоза Вивальди: гармоничная полифония звуков, подобна переплетению эмоций, возрождению их из глубин хаоса, и сгущающимся перед разделившей небеса грозовой молнией… никаких слов мне не хватит, чтобы описать это произведение, как и не хватит их для того, чтобы передать свое внутреннее состояние рядом с Джеем, которому ежесекундно отчаянно сопротивляюсь, подобно тучам, что до последнего удерживают в себе грозовые дожди и молнии, пытаясь защитить Землю от схватки небесных Богов.

До этого дня, я считала, что капли воздуха между нами пропитаны оголенной похотью, но сегодня я поняла, что это не так – нами владеет та самая сексуальная сила, что делает возможной продолжение и бесконечность жизни на земле. Так странно философствовать и думать о таких вещах, когда мы только что синхронно кончили, и были далеки от разговоров о «высоком искусстве». Что это, если не безумие…? Наши совместные выходы в астрал уже начинают входить в привычку, превращаясь в зависимость…

Но я здесь не для этого. Черт. Чаще стоит напоминать себе об этом.

– Или может твой острый язычок вылежит мой член дочиста? Ты же в красках описала мне, как это будет в спальне Маркуса. Разбрасываешься словами, Рика? Может возьмешь пример с меня и перейдешь к активным действиям? – Джейдан игриво вскидывает одну бровь.

– Я бы с удовольствием, но в таком положении не дотянусь даже до самого кончика, – парирую я, вновь встряхивая руками, настойчиво намекая Престону на то, что меня просто необходимо освободить и как можно скорее. Я должна приступить к обыску его студии, а не висеть тут, как полная идиотка, и ждать того, что он соизволит меня отпустить. – Джей, ручки затекли, – перехожу на нежный тон я, наивно полагая, что этот запрещенный прием сработает и он сдастся. Так и выходит. Джейдан освобождает мое запястье из оков тяжелого наруча. Одно из них. Молча отстраняется, поворачивается ко мне спиной и направляется в сторону ванной комнаты, оставляя меня по-прежнему в наполовину подвешенном состоянии, задыхаться от возмущения и проявления неслыханной наглости.

– Джейдан! Какого черта? А вторую? – требовательно вспыхиваю я, едва удерживая себя от того, чтобы хорошенько не обругать засранца.

– А второй сниму после того, как выйду из душа, Рика. Тебе стоит подумать над своим поведением. Периодически плененная женщина становится несказанно послушной. Тебе этого не хватает, – мне остается только смотреть на удаляющуюся от меня фигуру Джейдана, наблюдая за словно литыми сталью мышцами, бугрящимися под смуглой кожей и терять взгляд в замысловатых символах, набитых ровно на половине его спины. Облизывая губы, резко выдыхаю, отмечая то, насколько низко сидят домашние брюки на его бедрах.

– Черт тебя подери, Престон, – шепчу под нос себе я, но как только Джейдан закрывает за собой дверь ванной, я мгновенно переключаюсь, врубая внутреннего агента. Словно натренированная поисковая гончая, окидываю мастерскую Джейдана придирчивым и пытливым взглядом. В студии царит творческий, свойственным молодым и беспечным холостякам беспорядок – кружка с остывшим кофе и недоеденным омлетом в единственном экземпляре, говорит мне о том, что с утренней девицей Джейдан не церемонился и выгнал шлюшку до того, как позавтракать, и она являлась лишь каплей в «потоке» его гребанного вдохновения. А вот кровать, к моему удивлению заправлена и выглядит через чур идеально, что говорит о том, что он ради приличия сменил после нее простыни. Для меня, что ли? Хрен тебе, Престон, я не отдамся тебе на этой кровати, где ты успешно выбиваешь свой интерес к собственным моделям, упорными толчками. И на любой другой не отдамся, этому не бывать.

Но интересует меня, в конце концов, не личная жизнь Джейдана, а картина в целом. И чтобы разглядеть ее поближе, я должна освободиться из чертового плена, и обрыть все закрытые ящики в его комнате, заглянуть за закрытые портьерной тканью холсты.

Из ванной доносится шум падающей воды, и это дает мне надежду на то, что я успею справиться и что-нибудь придумать… в голову приходит ослепляющая, едва ли не гениальная идея. Рывком достаю шпильку, удерживающую волосы на затылке гладкими, я со слабой надеждой вставляю острый наконечник в замочное отверстие, сотрясая довольно хилые в сравнении с реальными, наручники. С настоящими такие манипуляции точно не прокатили бы, но к счастью, это всего лишь наручи из секс-шопа, сделанные где-нибудь в Китае на скорую руку. Так что, можно постараться… на то, чтобы «взломать» замок у меня уходит около пяти бесценных минут, и их без замирания, отмеряет взрывающееся в грудине сердце. Наконец, путы на моем запястье ослабевают, и я тихо взвываю от боли, потирая освобожденной Джеем рукой, раскрасневшуюся кожу.

С трудом включая в до сих пор ватном после мощной разрядки теле предельную скорость, не обращая внимания на тяжесть позвякивающих цепочек, обволакивающих грудь, живот и линию ключиц, судорожно открываю все ящики и шкафы в небольшой студии Джейдана, стараясь закрывать их до самого конца, чтобы не оставить после никаких следов обыска. Шум воды служит мне гарантией того, что Джейдан пока не собирается выходить из ванной, а у меня сбивается дыхание и потеют ладони, пока я перебираю пустые листы, заглядываю за покрывала, скрывающие картины, и даже под кровать, под которой нахожу чертовы кружевные трусы, но никак не дополнительные улики против Престона. Сама не знаю, что я ищу, и, заламывая пальцы на руках от отчаянья, осознаю, что времени остается все меньше и меньше… внезапно, звук воды прекращается, и я начинаю слышать гулкие удары своего сердца, подскакивающего до горла и тока крови в ушах. Дрожащими руками хватаю свою сумочку, и открыв ее тайное двойное дно, перебираю необходимые шпионские реквизиты, и наконец нащупываю небольшой, но очень прочный замок из титана. Удерживая в груди победный клич, отчаянными движениями срываю с себя чертовы цепочки, вызывающие табуны мурашек по всему телу, после соприкосновения приятного холодка с кожей, и прежде, чем открыть дверь в ванную комнату и проникнуть к Джейдану, прикрепляю к дверной ручке свой сверхпрочный замок. Сколько у меня будет минут прежде, чем он выломает дверь? Пять, не более…

Вода, к моему удивлению включается снова, и абсолютно раздетая, я захожу в комнату, слегка затянутую паром, пропитанную запахом геля для душа, который всегда использует Джейдан – ледяная свежесть, океанский бриз, выбор стандартный, но в сочетании с ароматом его кожи, действует на меня, как гребанный афродизиак.

Зачем я это делаю?

Могла ли я просто его запереть? Я действительно хочу отвлечь его или иду на поводу у своих инстинктов? Хочу снова его поиметь, отомстить за пленение, поставить на место? Определенно. Кем бы ты ни оказался Джейдан Престон, я покину твою мастерскую, только оставив тебе яркое воспоминание о том, что в нашей игре я каждый раз буду обводить тебя вокруг ловких пальцев и подвешивать за яйца, хотя бы образно.

Низ живота наливается сладкой истомой, тяжелеет, по мере того, как я приближаюсь к Джейдану, касаясь голыми ступнями влажной кафельной плитки и поднимаю взгляд на его спину. В ванной комнате нет ничего кроме душевой лейки, трубы, маленькой полочки с душевыми принадлежностями и выступа в правом углу. Стараюсь не думать, скольких натурщиц он оттрахал, поставив в удобную позу, заставив упереться руками или ногой на это возвышение.

Просто делаю глубокий выдох, пока взгляд медленно скользит по его позвоночнику, разделяющий забитую татуировками часть спины, и ту, на которой отлично видны результаты упорных тренировок в зале. Взор замирает на его ягодицах, и из моих губ вырывается тихий и сдавленный стон, пока я с мгновение наблюдаю за тем, как одной рукой Джейдан распределяет шампунь по своим волосам, другую, насколько я могу видеть со спины, находится у него либо на прессе, либо сжимает член. Что, мало ему было? Очень, очень? Хочешь добавки, умник?

Зубы до боли врезаются в нижнюю губу, пока я изучаю ямочки на его ягодицах, рельефные мышцы на бедрах и мельчайшие углубления сепарированных мускулов. И в этот момент, я как никогда хочу, чтобы он не оказался «ядовитым любовником» … потому что делаю то, что готова совершать каждый день, пока не надоест – преодолеваю расстояние между нами и прижимаюсь к спине Джея болезненно ноющими сосками, превратившимися даже в столь жарком помещении в маленькие заостренные узелки. Млею от соприкосновений с его влажной, горячей кожей, наслаждаясь прикосновениями падающих капель воды. Они бьют по лицу, попадают на губы и в рот, но мне плевать, я просто обвиваю его крепкий торс руками, смыкая пальцы на кубиках пресса. Восхитительное чувство. Остановите время…

Джейдан не вздрагивает, словно для него мое появление предсказуемо. Возможно, он услышал сквозь шум воды мои шаги, также как уловил мой запах. Когда встречаешь человека, с совместной химией тел и энергии, начинаешь улавливать любую деталь в партнере, бесконечно фиксируя свое внимание на мелочах. Прильнув губами к области между лопатками (слишком низкая без каблуков, чтобы дотянуться выше), судорожно выдыхаю.

– Как ты выбралась? – заводит одну руку назад, сминает ладонью мою ягодицу и рывком заставляет прижаться к нему не только грудью, но и бедрами. Кожа к коже, и лишь капли воды между нами… накрапывающий дождь, после первого потока вспыхнувшей «грозы».

– Я могу быть очень находчивой, Джейдан, – мурлыкаю я, прижимаясь щекой к его спине, ощущая его внутренний жар и силу. – И сейчас я намерена найти все, что меня интересует, – вообще я имею в виду улики, но ему об этом знать не обязательно. Поэтому, в очередной раз отвлекая его внимание, завлекая в бездну эротического безумия, медленно оглаживаю его пресс, постепенно спускаясь ниже, очерчивая кончиками пальцев косые мышцы живота.

– Только это тебя и интересует? Уверена, Рика? Может, расскажешь, кто ты на самом деле? – Джейдан задает довольно странный и провокационный вопрос, но то, что художник или маньяк осведомлен о реальном месте моей работы – исключено.

– Я обещала тебе показать кто я. Я очень плохая девочка, Джейдан, – ладонью нахожу его член и с придыханием сжимаю бархатистую твердость у самого основания, пройдясь по всей внушительной длине. – И когда я хочу мужчину, для меня не существует никаких запретов. Ты хочешь меня, Джейдан? Как далеко ты готов зайти, чтобы получить желаемое? – игриво интересуюсь я, провоцируя Джея повернуться ко мне лицом. Поднимаю взгляд в штормовые глаза, в которых миллионами огненных бликов отражается страсть, вожделение, первобытный и неутоленный голод.

– Ты не представляешь, насколько далеко, – его грудь резко опадает, и я продолжаю внимательно наблюдать за реакциями Джейдана, улавливая в чертах его лица и словах признаки, соответствующие портрету «ядовитого любовника». Все-таки Он? Искушение слишком велико. Но заняться сексом с Джейданом, все равно, что повесить на шею табличку «я твоя следующая жертва», поэтому до этого у нас никогда не дойдет. Ему важно полностью овладеть своей добычей, проникнуть внутрь, в самую суть, в сердцевину женского начала, и оставить на ней свою незримую печать и черную метку, после которой девушка превращается в мишень для жертвоприношения.

– Какие мысли тебя еще заводят, Джейдан? Дай угадаю: например, та, что ты еще не был во мне. Это интригует? Ты гадаешь, отличаюсь ли я от твоих предыдущих любовниц, и уже чувствуешь, что «да», но так хочешь убедиться в обратном. Наивный. Как знать, Джейдан? – с тихим чувственным стоном, потираюсь животом о головку его члена, зажимая его готовую к «бою» длину между нашими покрытыми влагой телами. – Может, ты окажешься во мне сейчас? Через секунду? Войдешь в меня?… Ах, да. Мне бы это понравилось. Возможно. А может, и нет. Разочаровал бы меня? Может твои пальцы куда сильнее и опытнее и лишь они творят такие чудеса? – откровенно начинаю насмехаться я, на что Джейдан резко хватает мой хвост и парой резких движений наматывает его на сжатый кулак. Проводит языком по щеке, начиная от уголка губ.

– Мне хватит секунды, чтобы натянуть тебя на член до упора, – рычит Джей, обхватывая зубами кожу на моей скуле. По-звериному, порывисто, яростно, затыкая мой словесный поток дразнящего флирта.

– Верю. Но тогда ты пропустишь мое соло на этой «сцене»… – приближаюсь к его губам, обвожу языком их, едва касаясь… заманчиво подмигнув Джейдану, обхожу мужчину, присаживаясь на тот самый выступ в душе, и прогибаюсь в пояснице. Он смотрит на меня сверху вниз и определенно ощущает себя хозяином положения. Мужчинам так нравится обманывать себя и тешить свое эго. Что ж, я помогу потешить, совсем немножко. Кончиком пальца я вырисовываю букву «M» над основанием его члена, наблюдая за тем, как он рассекает капли воды.

– Ты издеваешься? – его бедра в нетерпении подаются вперед.

– Почему же? Лишь соблюдаю твои правила, – парирую я.

– Какие еще правила? – хриплым от возбуждения голосом, бросает Джей.

– Делаю то же самое, что и ты со своей кисточкой. Ласкаю эрогенные зоны от периферии к центру, – усмехаюсь, строя из себя сексолога с красным дипломом.

– Ахр… возьми его, иначе я сам вставлю, – вновь дергает меня за хвост, как непослушное домашнее животное, выведенное на первую в жизни прогулку. Ну я тебе устрою за это.

– Нет, ты не трахнешь меня в рот, – жестко отрезаю я, ощущая в его голосе те самые нотки, которые кричат мне о том, что он не преувеличивает и находится на грани того, чтобы так и поступить. – Иначе покусаю такого красавца. Думаешь, мне этого хочется? – небрежно интересуюсь я, то поднимая взгляд на Джейдана, то вновь опуская к бедрам. – Сейчас твое наслаждение в моих руках, Престон.

– Хорошо. Валяй. Делай, как умеешь, – приказывает Джейдан, еще не представляя, что ждет его на самом деле.

– Закрой глаза, и ты почувствуешь здесь мои губы, – нежным голосом обещаю я, мягко сжав в ладони его яйца, наблюдая за тем, как меняется выражение лица Престона. Ему приятно. То, что мне нужно.

Джейдан прикрывает веки, но скорее, не из-за моих слов, а из инстинктивного желания острее прочувствовать обещанное удовольствие, и я наклоняюсь к его бедрам, обхватываю кольцом из пальцев основание члена, и скольжу языком по горячему и подтянувшемуся участку кожи, где еще секунду назад была моя ладонь.

– Ты это мечтал увидеть? – успеваю поддеть Джейдана я. – И как, отлично они смотрятся у меня во рту? – томным голосом интересуюсь я, припоминая наш недавний разговор о подвешенных яйцах, с которыми сейчас обхожусь куда более интимно и ласково, облюбовав губами и языком, ощущая, как остро Джейдан реагирует на мои действия и пульсирующий в зажатых пальцах член.

– Именно, продолжай, – рваным тоном выдыхает Джей, и в тот момент, когда я чувствую, что скоро зайду за грань, после прохождения которой мы не сможем остановиться, я резко поднимаюсь и слегка толкаю его к стене, изображая из себя страстную и дикую кошку. Я настолько его расслабила и увлекла в свои сети, на что и рассчитывала, что Престон не сразу приходит в себя, и не понимает, что я хочу смотаться из душа быстрее, чем из его горла вырвется «Ах ты ж сука».

Это я и делаю, и обращение «сучка» в свою сторону слышу только, к тому моменту, когда уже запираю на прочный замок дверь в душевую с внешней стороны. Вот так бывает в жизни, Джейдан. Но ты же знаешь, не доводить дело до конца очень вредно для мужского здоровья, поэтому советую тебе пообщаться со своей правой рукой и дать мне немного времени на обыск студии. У меня осталась тут еще пара мест, в которых, я вполне могу найти что-нибудь интересное и установить очередной жучок.

– Рика, я оттрахаю твои гланды, как только выломаю эту чертову дверь, – разъяренно рычит Джейдан, и я бы с наслаждением похихикала над его мучениями, да только уже во всю шманаю оставшиеся ящики и потаенные места в студии. Кажется, что вместе с дверью сотрясаются и стены всей студии, но замок из титана пока прочно защищает меня от этого переполненного яростью льва.

– Размечтался! – кричу я, и вдруг, ощущаю, как сердце с перебоем пропускает удар. Я заглядываю в ящик, который проверяла первым, в надежде на то, что могла там что-то упустить… открываю книгу Алекса Гарленда «Пляж» совершенно случайно, фактически интуитивно и нахожу там то, отчего все волоски на моей коже, кажется, встают дыбом и покрываются инеем.

Мать его… это он! Джейдан. Он – долбаный ядовитый любовник.

И сейчас, у меня фактически нет никаких сомнений в том, что это так. Каждый вдох дается с трудом, я задыхаюсь от ужаса, паники и шока, мгновенно забивающего атомы души и тела. Сердце сковывает болью, а горло подступающими приступами тошноты и желания отмотать время вспять. Это уже не смешно, это очень опасно, и только что я играла с открытым огнем… буквально добровольно залезла в пламя, и чудом вышла оттуда целой и невредимой.

Я едва ли не стала одержимой серийным убийцей. Ничего лучше не придумала, Доусон?

Мои пальцы мелко дрожат, когда с секунду я продолжаю разглядывать фотографии мертвой Алии, которые нашла у Джейдана. Распечатанные на принтере, скорее всего, сделанные с телефона. Следом за ними, идут снимки картины, нарисованной в стиле Престона с этих же фото.

Уму непостижимо, кем нужно быть, чтобы писать такое?

Что он, черт возьми, такое?!

Ужасающие кадры страшных убийств, прикрытые блеском брильянтов и росписью мехенди, которая для восточных женщин имеет особое значение, и никак не сочетается с подобным зверством.

Он мог сделать со мной подобное, прямо сейчас, прямо здесь. Алия также как и я, была околдована Джейданом, беззаботно придавалась любви и страсти, еще не зная, что ее ждет…

Какая же я идиотка.

В последний раз в жизни подобный ужас овладевал мной лишь в тот день, когда вооруженные люди ворвались в священную мечеть, где я не возносила молитвы, а украдкой разглядывала мальчика, благодаря жертве которого я сейчас вообще продолжаю испытывать ощущения и эмоции. Мальчика, который на этот раз меня бы не спас. Я помню, как плакала в последний раз, как захлебывалась крупицами песка и пыли, борясь с невидимой удавкой на шее, и испытываю сейчас нечто до боли похожее, настолько сильное и уничтожающее, что ноги не слушаются, колени безвольно подгибаются, а пальцы немеют так, словно я нахожусь на десятиградусном морозе.

Быстро влезая в узкое платье и туфли с шипами, хватаю сумку и несусь к лестничной площадке, спускаясь так быстро, как никогда в жизни. Спустя три этажа я слышу оглушительный грохот, заставляющий меня упасть навзничь – звук выломанной двери и разъярённые, тяжелые шаги Джейдана. Поднимаюсь со скоростью кошки, всегда приземляющейся на четыре лапы, я бегу вниз и, в конце концов, покидаю квартиру «ядовитого любовника», и на свое счастье, исчезаю в остановившемся прямо напротив меня такси.

* * *

Не в силах отойти от шока, унять сжимающее в тиски напряжение в груди, выдохнуть и расслабиться, находясь в полнейшем состоянии «не стояния» и аффекта, я таки добираюсь до штаб-квартиры, где собираюсь связаться с руководством и всеми работающими над делом отделами и отправить им подтверждающие причастность Джейдана к убийствам улики. Ну, серьезно, это уже слишком – зачем простому художнику фотографировать подобное, не оказался же он в нужное время, на свалке Бруклина случайно? Прибежал с нарядом полиции сразу, как узнал о жертве, чтобы устроить ей подобную фотосессию? Какой ужас. От одних только мыслей обо всем этом, я превращаюсь в оголенный, раскаленный током проводок.

На этом, мои приключения на сегодня не заканчиваются. Меньше всего сейчас я хочу видеть Зейна, но, так называемый «куратор задания» вполне ожидаемо находится именно в нашем с ним штабе, и когда я поднимаюсь на верхний этаж на отдельном лифте, то застаю Зейна работающим за ноутбуком – реагируя на стук моих каблуков, он поднимает взгляд, и я впервые вижу его в очках с угольно-черной оправой, за которой он скрывает темно-карие, темнеющие до цвета обсидиана глаза.

– Рика, ты как раз вовремя, – вместо слов приветствия бросает в мою сторону Хассан, снимает очки, и оглядывает мой растрепанный, напуганный вид придирчивым взглядом, полным каких-то невыраженных вслух упреков и претензий в мою сторону.

– А я тебя здесь не ждала, Зейн. Ну да ладно, у меня тоже есть новости, поэтому даже хорошо, что ты здесь. С начальством свяжемся вместе, как только я расскажу тебе все, что удалось узнать за последние сутки.

– Выяснились результаты допроса Санчеса. Фернандо предоставил записи с камеры home видео с Ильдаром Видадом и самим Санчесом в главной роли, в качестве доказательств его невиновности и подтверждения алиби… зрелище малоприятное, но два голубка любят снимать свои развлечения. Время на съемке – подлинное, этот факт тщательно проверен несколькими техническими отделами. Поэтому, Маркуса мы окончательно исключаем из списка подозреваемых, и ты прекрасно знаешь, что в нем остается только один человек – Ильдар Видад. Мне очень жаль, Рика. Но все эти годы ты была близка с серийным убийцей… черт, и сейчас, я чертовски боюсь за тебя, – Зейн резко встает, и, преодолевая расстояние между нами, кладет руку на мое плечо, с беспокойством заглядывая в мои метающие молнии глаза. – Ты как?

– Нет, это не Ильдар, Зейн! Это ошибка! – топнув каблуком по паркету, вспыхиваю я, находясь на грани истерики, вызванной леденящими дух фотографиями.

– Что с тобой, детка? Успокойся. Ты вся дрожишь, – Хассан пытается обнять меня, но я лишь отталкиваю его, и нервно швыряю распечатанные фото на барную стойку, резко указывая на них пальцем.

– Это я нашла в квартире Джейдана Престона! Там что, сверху все так слепы? Я читала досье на него, его даже не внесли в список подозреваемых! Я хочу знать, почему? Что за прикрытие преступника? Ведь очевидно, что это он убил Алию! Черт возьми… он просто разгуливает на свободе, а мы закрываем на все глаза, подозревая святого человека, который, на секундочку, годы занимается благотворительностью и спасает жизни, как раз таких, как Марьям, Алия и я!

Хассан внимательно рассматривает предоставленные мной снимки, передвигая их по барной стойке ловкими движениями, как это делает крупье за столом игры в покер.

– Эрика, это не доказывает его виновность… Черт, Рика, Престона нет в списке, потому что на это есть веские причины. Он не убийца, и Смит сразу исключил его кандидатуру. Я понимаю, что ты хотела проявить самодеятельность, доказать всем, насколько ты умна и проницательна, но увы, Рика: Престон – не причастен к этим событиям. Конечно, мы можем отправить эти фотографии в главный штаб прямо сейчас, но ответ сверху будет прежним: Джейдан Престон не является «ядовитым любовником», а это значит, что у него есть железное алиби, о котором тебе неизвестно…

– А тебе? – мгновенно завожусь я, не понимая, какого черта опять меня не слушают и не слышат. Воспринимают меня как маленького ребенка, которому нельзя открыть все секреты. – Тебе не кажется, что это звучит бредово? Если у него есть железное алиби, почему оно не прописано в досье? Как, по-твоему, он оказался на месте убийства, или скажешь – эти фото ему подкинули? Зачем одержимо нарисовал портрет? Да у него с психикой проблемы, Зейн. Как и у любого маньяка-психопата. Разве это неочевидно?

– Ты примитивно мыслишь, Доусон, – парирует Зейн, пытаясь показать, кто в штабе хозяин. Тоже мне, умник, он и сам не знает, почему Престона так выгораживают, и кто это делает. Нужно спросить у папы, какого черта происходит. – Нарисовал как раз для Ильдара, Рика. И вновь все играет против твоего дорого «крестного отца». К тому же, благодаря твоему чипу, установленному в телефоне Ильдара, мы отследили его звонки и интернет заказы. Скоро грянет новый раскат грома, Рика, тебе нужно быть очень осторожной. Ильдар Видад сегодня утром заказал брильянтовое колье, стоимость пять миллионов долларов. Как тебе такая новость?

Мне остается только присесть на высокий стульчик, и обхватить голову ладонями, пытаясь склеить распадающийся пазл в моем подсознании. Я начинаю путаться в этой истории, я не хочу верить, что Ильдар, которому я обязана жизнью, является по версии «верхов» единственным подозреваемым на роль «ядовитого любовника».

Почему он? Почему не Джейдан, с которым меня, несомненно, связывают искры страсти, но никак не четырнадцать лет благодарности и душевной близости? Как ни крути, Ильдар мне куда важнее мимолетной, но яркой интрижки. Черт, я вообще не должна сейчас думать об этом, и исключить напрочь все чувства. Их и не осталось, после того, что я увидела. Едва ли я смогу когда-либо смотреть на Джейдана и при этом не содрогаться и зажиматься от страха.

– Кстати, я слышал все, что происходило между тобой и художником в спальне Маркуса, Рика, – Зейн вновь кладет свою ладонь мне на плечо, пытаясь напомнить, что когда-то мое тело могло отдаваться ему, отзываться на его прикосновения. Но сейчас оно молчит, а претензии Хассана вызывают лишь раздражение и ярость. – Какого черта ты там вытворяла, детка?

– Отвлекала внимание таким грязным способом. Делала свою чертову работу, в которой никто ко мне не прислушивается! Как ты не понимаешь, Зейн? Я ощущаю… чувствую это. Джейдан убийца, сходится все: и сейчас, мне даже начинает казаться, что я припоминаю, как Алия говорила, что у ее нового парня синие глаза… фотографии, картины, интимная связь со своими жертвами. Кто следующий, Зейн? Сальма Рами? На что спорим? – грудь обжигает холодным огнем. – К ней нужно приставить спасательную группу. И как можно скорее. Рами нуждается в защите, как и другие девушки из агентства с восточными корнями, – как бы я ненавидела эту стерву, я ни в коем случае не желаю ей того, что перенесла дорогая моему сердцу Алия.

– Успокойся, Рика. Если тебе так будет легче, я все сделаю сегодня же. Насчет Престона, ты должна угомониться. Но лично держись от него подальше. Он, конечно, не «ядовитый любовник», но тип мутный, и я бы не хотел, чтобы ты с ним путалась.

– Ах так. Я тоже когда-то не хотела, чтобы ты путался с тайками, – не в силах удержать колкое замечание, парирую я.

– Это ревность? – скалит зубы Зейн.

– Это намек на то, чтобы ты не лез не в свое дело, – отрезаю я, приостанавливая его попытки приблизиться ко мне, выставляя барьер между нами ребром ладони.

Наше сближение останавливает звук вибрации телефона Хассана. Мгновенно реагируя на сообщение, он достает смартфон из кармана и со средоточенным выражением лица, читает с экрана.

– Судя по тому, что Ильдар вызывает частный самолет из Анмара, он готовится бежать, Рика. Нужно действовать быстро. Приказы начальства не обсуждаются. Твое новое задание – попасть на мероприятие, на котором Ильдар просто обязан присутствовать перед тем, как покинуть страну. Теперь ты понимаешь, что это он? Престон бежать не собирается, скрывать ему нечего. Но в том, что Видад сделает контрольный выстрел, прежде чем сбежать, я с тобой согласен. Рами будет защищена со всех сторон.

– Что еще за мероприятие? – интересуюсь я, ощущая пульсирующую боль, сдавливающую виски.

– Свадьба Мелании Йонсен и Джареда Саадата. В Вегасе. В субботу. Он сделал предложение ей вчера, решили не тянуть с церемонией, – я коротко киваю, и обхватываю свои плечи руками, все еще не в силах унять внутренний озноб, не покидающий меня с того самого момента, как видела фото Алии и картины.

Я и правда ощущаю себя маятником, раскачивающимся между Ильдаром и Престоном, и первый отдал мне слишком много, чтобы теперь я так легко поверила в то, что он зверский убийца.

Глава 8

«Всё произойдет именно так, как должно произойти. С каждым днём, с каждой ночью будущее неумолимо надвигается на нас, превращаясь в настоящее».

«Невидимки» Ч.Паланик

Джейдан

Всегда думал, что взбалмошные стервочки за высоким каменным забором прячут уязвимую испуганную девочку, запертую в высокой темной башне. И всем с древних времен известно, кто способен вызволить спящую принцессу из каменной клетки. Думаете, это будет принц? Разбудит нежным целомудренным поцелуем и унесет на руках в рассвет? Так банально?

А как насчет Дракона? Демонического оборотня, способного хитростью проникнуть за самые толстые и нерушимые стены? Вместо поцелуя – ядовитый укус и покрытая шрамами нежная кожа. Вместо сладкого пробуждения падение в горящую бездну. Насытившись, дракон не унесёт свою жертву в рассвет, не залижет шрамы от своих когтей на изувеченном теле, и не обратится в принца, попробовав ее восхитительные губы на вкус. Драконы не любят людей, и тем более маленьких наивных девочек. Они играют с ними, а потом сбрасывают со стен башни – прямо в глубокий ров, кишащий змеями.

Как вам такая сказка?

Вы думаете, я говорю о себе? Что я Дракон? Или все-таки принц, который хочет спасти принцессу?

Мы можем быть кем угодно. Каждый из нас. Сука и ангел, дракон и рыцарь – сражаются ежеминутно в наших противоречивых душах.

Вопрос в том – чего хочет принцесса? Точнее, кого?

Дракон всегда чувствует страх и выбирает свою жертву по неуловимому аромату, по мельчайшим признакам. Периферическое зрение, острое обоняние и врожденный инстинкт хищника приведут его к той, что жаждет безумия и боли. И если Принцесса хочет Дракона, он придет за ней, где бы она ни пряталась. Все просто. Нет никаких других правил и сложных комбинаций. Мы привлекаем то, что жаждем или боимся больше всего.

Бесшумно ступая по ламинату, я медленно приближаюсь к кровати, откуда доносится тихое ровное дыхание. Я все еще улавливаю аромат розы, который въелся в ее кожу во время нашей незаконченной игры. Плотно закрытые портьеры, ни единого источника света. Предрассветные часы. Первые солнечные лучи заглянут сюда еще не скоро, а пока мы наедине в кромешной непроглядной тьме. Она не увидит меня, не различит склонившийся зловещий облик над ее кроватью, даже если откроет глаза. Но она не откроет. Эрика в фазе глубокого сна. Я определяю это по дыханию, по выражению лица, расслабленному и уязвимому. Да, я вижу ее, отчетливо, как днем. Мое зрение – такой же феномен, как и память. Но свои особенности я отрабатывал много лет. Они не даны мне с рождения. Все, что было даровано Всевышним, давно отнято и покрыто пеплом. Но я не из тех, кто мстит и спорит с Всевышним, я наполняю пустоту действием, и оно тушит ярость и гнев. Любая остановка – опасна. Я выхожу из-под контроля, срываюсь, остро ощущая фальшь, пропитавшую каждую сферу моего существования. Это сложно, чертовски сложно жить так, словно тебя нет и никогда не было.

Эрика шумно выдыхает, переворачиваясь на спину, зажимая шелковое одеяло между обнажёнными стройными бедрами, откидывает одну руку за голову. Мой взгляд отрывается от приоткрывшихся полных губ, устремляется ниже, сфокусировавшись на груди с торчащими розовыми сосками. Распутница даже спит голая. Она ждет своего Дракона во всеоружии. Она точно знает, что ему нужно. Какое лакомство заставит его изрыгать пламя, оставляя ожоги на смуглой бархатистой коже.

Я становлюсь на колени рядом с кроватью и, опуская голову, вдыхаю аромат ее постельного белья, чистый, нежный, чувственный. Подняв ладонь, я почти касаюсь подушечками пальцев ее сосков, оставляя пару миллиметров, но и они твердеют, черт бы их побрал. Гребаная магия с первого взгляда, зависимость с первого прикосновения.

Рика беспокойно вздрагивает, вытягивая ноги и сжимая коленями оделяло. Прежде чем уснуть она ласкала себя, думая обо мне, презирая и пугаясь собственного влечения. Я знаю это. Просто знаю и все. Эрика пахнет желанием, я отлично изучил аромат ее тела в момент возбуждения. Я не должен представлять, как она это делала, как раздвигала бедра, отчаянно лаская себя, проникала пальцами в горячую влагу, кружа вокруг клитора, как кусала губы, выгибаясь от наслаждения и ярости. Я не должен, но, черт возьми, я думаю только о ней с момента нашей встречи. Целую вечность я не был так зациклен на одной женщине. Я был свободен от зависимостей, способных сделать меня уязвимым, привести к недопустимому промаху, ошибке, которая может разрушить все, что я создал.

Ее бедра в кромешной тьме будоражат мысли, заставляя меня подыхать от похоти. Я могу сделать это. Прямо сейчас. Взять ее сонную. Теплую, ничего не соображающую в объятиях Морфея, развести ее ноги и вылизать снизу так, что она выкинет из головы весь тот бред, который успела себе напридумывать. Мы бы разобрались с ее фантазиями чуть позже, а некоторые, возможно, воплотили бы в реальность.

Мысль о том, чтобы оттрахать безмятежно спящую красавицу, снова устроившую моему члену несколько часов боли и мучений, становится заманчивее с каждой секундой. Когда Рика сбежала, заперев меня в ванной, я был в ярости, готов был убить ее, сначала догнать и трахнуть, а потом убить. Но кое-что заставило меня успокоиться и взять себя в руки. Как морально, так и физически. Руками я давно не снимал сексуальное напряжение, да особо и не вышло угомонить разбушевавшегося похотливого дракона внутри меня. Я мог… конечно, мог набрать множество телефонных номеров из своей записной книжки, но не сделал этого. Почему? Это то, что раздражает меня сильнее всего. Я накажу спящую красавицу изысканно и изощренно за сбой в системе моего контроля, за ее дерзкий язычок, которому давно пора оказаться на моем члене. Существует только один способ избавиться от наваждения, и им можно воспользоваться прямо сейчас, пока Рика так сладостно потягивается во сне, сопя и ворочаясь. Ее тело и подсознание ощущают мою близость, горячий жадный взгляд, не упускающий ни единой детали ее соблазнительной позы. Нет, я не стану убивать ее так, как она себе представляет. Ей понравится каждое мгновение. Она никогда не захочет иначе. Стиснув зубы, сдерживаю рвущийся из горла животный стон, сжимая свободной рукой стальную эрекцию, нуждающуюся в разрядке. Но я здесь не для того, чтобы дрочить на спящую девушку и не затем, чтобы трахнуть ее, воспользовавшись темнотой, внезапностью и беспомощностью.

Я принес ей кое-что. Рика будет в ярости, когда мы увидимся в следующий раз. Градус ее ненависти и возбуждения доведёт нас обоих до грани. Остался всего один небольшой штрих. Крошечная зарисовка на память. Я хочу, чтобы Эрика Доусон знала, какой я увидел ее сейчас, без труда проникнув в надежные стены каменной темницы, где она больше не сможет чувствовать себя в безопасности. Достав из заднего кармана джинс блокнот и карандаш я за пару минут делаю набросок ее разметавшегося на шелковых простынях гибкого тела, испытывающего чувственный голод даже в момент глубокого сна, и оставляю на подушке, проведя напоследок костяшками пальцев по темным локонам, обрамляющим красивое безмятежное лицо Эрики Доусон. Ее черные ресницы трепещут, напоминая о том, что пора покидать замок принцессы… как бы мне ни хотелось остаться и проделать все то, что рисует богатое изощренное воображение.

Я ухожу так же тихо, бесшумно, только на мгновенье задержавшись возле портрета, который оставил на тумбе в прихожей. Заказ для Видада. Она передаст его ему лично… если осмелится. А вот металлическая роза с острыми шипами – только для нее. Есть девушки, которым дарят охапки живых цветов, золото и бриллианты, но Эрика Доусон достойного большего – ее подарок никогда не завянет, несмотря на то, что не имеет цены.

Рика

Кошачьей походкой от бедра, я прошлась по кабинету Ильдара, заявившись туда без приглашения – поздним вечером мужчина перебирал кипы бумаг по бизнесу, которые я бесцеремонно накрыла своим обнаженным портретом. Конечно, проверять я не стала, но по дикому, полному жажды вкусить меня, взгляду Ильдара поняла: так быстро, как в этот момент его член еще не вставал. Меня лишь передернуло от своей собственной пошлой, но в который раз подтверждающей мою власть над мужчинами мысли, и я в полной мере осознала, что мои чувства к Ильдару – сугубо родственные, дружеские, очень теплые, даже насмешливые. И, несмотря на то, что он все еще остается завидным холостяком для многих женщин, я никогда не буду принадлежать ему, как и кому-либо другому. Эту мысль я вложила в свой взгляд, проведя кончиками пальцев по своему обнаженному телу, навсегда запечатленному на картине Престона: этот сукин сын устроил прошлой ночью свое «шоу» у моей постели, но разозлили, привели в испепеляющий гнев, меня совершенно не его дары, оставленные на простынях, а именно этот чертов портрет, на котором я изображена… без лица.

Как и все модели в бесконечном «потоке» холстов, которых коснулась кисть Джейдана Престона.

Безликая, обычная, такая же, как все – все, что приходило мне в голову, когда я смотрела на его работу, и не замечала того, что увидел на ней Ильдар:

– Ты совершенна, Эрика, – сдавленным от возбуждения голосом прошептал Ильдар, его взгляд опускался то на холст, то на меня, и я не сомневаюсь в том, что в тот момент, он мечтал сорвать с меня целомудренную блузку и стянуть узкие джинсы, распечатав меня до состояния развратной девицы, что изогнулась на листе бумаги: ноги расставлены в приглашающей позе, грудь с затвердевшими сосками вздымается, смотрит вверх, за счет сильного прогиба в пояснице и поднятым к небу рукам – никаких наручей, серебристых цепочек и прочей БДСМ атрибутики, что присутствовала в реальности, на нарисованной Эрике не было – все это было лишь представлением, который устроил Престон. Что ж, ты хорошо повеселился, Величайший Шоумэн? Я тоже. Еще долго не забуду, как ты кончил в штаны, и как я оставила тебя запертым в душе с звенящими яйцами. Получай, ядовитый любовник, и только попробуй пустить свой яд по моим венам…

Все внутри меня клокочет от ярости, и лишь сердце гулко бьется, подбрасывая совершенно обратные воспоминания, мысли и картинки, связанные с Джейданом, но я безжалостно их удаляю, блокирую. Я уже давно научилась отделять зерна от плевел, и это касается и моих мыслей – в первую очередь, я профессионал, ищейка, мечтающая стать агентом высшего уровня, и поэтому «розовым и слюнявым», а также «влажным и горячим» мыслям о мистере Престоне, в моей голове не место.

– Ты станешь редким «черным брильянтом» в моей коллекции, – в стиле «ядовитого любовника» выразился Ильдар, распорядившись вставить картину в позолоченную раму, Видад с радостью принял мое предложение сопровождать его на свадьбе Мэл и Джареда, и так, будто целый день только и ждал меня в своем кабинете, достал из верхнего ящика своего стола бархатную коробку с гравировкой «Лакшери корп», на дне которой таился исключительный подарок для меня – брильянтовое колье за пять миллионов долларов, очевидно то самое, о котором говорил Зейн.

– Надеюсь, оно подчеркнет твою красоту на предстоящей церемонии, – пылко прошептал Ильдар, быстро обойдя широкий стол, и встав позади меня, перекинул мои волосы на одно плечо, и намеренно приласкав кожу на затылке, одел колье, что тут же очутилось на моей шее, как удавка. Щелчок застежки усилил нарастающие в душе чувство дурного предчувствия.

– Это такой дорогой подарок, Ильдар, – ни капли смущения в моем голосе. Я умею принимать дары от мужчин, так, чтобы они ощущали себя Богами, способными ходить по воде, и сворачивать горы. – Спасибо. Оно восхитительно. Как и все, что ты когда-либо для меня делал. Ты самый щедрый мужчина из всех, что я знаю.

– А ты самая желанная для меня женщина, из всех, что я знаю и не знаю, – с глухой усмешкой поставил точку Ильдар, и несмотря на то, что я его не видела, я совершенно четко ощутила, как его губы замерли в миллиметре от моей кожи.

Не знаю, как мне удалось не выдать своего страха. Я улыбалась, флиртовала, но в голове настойчиво звенела одна и та же мысль. Это может быть он. И всю дорогу домой, пока ехала в такси, я мучительно размышляла, искала объяснения, оправдания. Мой разум разделился, и я совершенно запуталась.

Бриллианты, картины, связи с девушками – все сходится. Ильдар неплохо смыслит в искусстве. Он эстет, богат, имеет широкие связи во всех сферах. И, черт возьми, арабский его родной язык.

Но есть еще Джейдан. Джейдан Престон. Сексуальный, развращенный, пугающий и возбуждающий меня до жути. Согласно отчету, его отец нелегал из Ближнего Востока и покинул страну прежде, чем Джей родился, но что я вообще, знаю о Джейдане? Его досье уместилось на одной странице. Родился. Учился. Все! Никаких близких связей, родственников. Мать умерла, когда он был совсем маленьким. Никогда нигде официально не работал. Свободный художник… Путешественник. Бродяга. Что-то не складывается, и я чувствую, что он скрывает внутри себя что-то жуткое, безжалостное. Престон несомненно талантлив, его работы не могут лгать, но вот глаза… В них тьма, опасность. Художник не может вызывать подобные эмоции и чувства. Только человек, обладающий хладнокровной силой, уверенностью, жестокостью, властью. Безумием… Да, именно безумие я увидела на снимке портрета Алии. Моей любимой подруги. Он рисовал ее мертвой. И пусть Зейн и высшее руководство утверждают, что снимок делал не Престон, а просто распечатал, скачав из сети, а сам портрет – заказ Ильдара, что тоже еще нужно проверить – рука Джейдана не дрогнула, когда он часами рисовал погибшую мученической смертью девушку. Совершенство, мертвое совершенство среди грязи и мусора. Лицо, прикрытое маской, неподвижное, обнаженное тело, россыпь бриллиантов и чертова арабская вязь на светящейся коже. Рисовать подобные портреты на заказ – все равно, что торговать смертью. Джей не производит впечатления человека готового за деньги писать, что угодно.

Он производит впечатление человека способного ворваться в твой мир, твою душу и разнести к чертям, не оставив даже пыли. И ночью он доказал это в очередной раз. Скрывая собственных демонов, он упорно пытается добраться до моих. Как гребаный сталкер, чей спектр интересов гораздо шире, чем у традиционного взломщика.

Трудно описать то, какие чувства я испытала, когда очнулась в своей комнате совершенно одна, и первым, что увидела утром была не лента инстаграма, а чертов эскиз моего обнаженного, едва прикрытого одеялом тела, несомненно, оставленным Престоном. Как только взяла маленький холст в руки, отпрянула на другую сторону кровати, и чуть было кубарем не покатилась на пол – настолько мной овладел ужас, заковывающий в лед вены страх, от мысли о том, что возможный маньяк так легко пересек все границы дозволенного, и застал меня в самом уязвимом состоянии, в котором не позволяла себя видеть ни одному мужчину. Это правда. Я ни с кем не спала в одной постели, даже в отношениях. Только раздельные комнаты. Мне необходимы границы, стены, двери. Зейн никогда не мог понять, что со мной не так, а я не могла объяснить… и, может быть, никогда не смогу. Я нуждаюсь в своем панцире. Внутри и снаружи. Я живу в нем. Я не доверяю ни одному мужчине. Никогда. В столь неосознанном и беззащитном состоянии, как сон мне очень важно ощущать себя в полнейшей безопасности.

А Престон уничтожил все границы. Как взрыв, как неукротимая стихия, ублюдок нагло ворвался в мой дом, черт знает, как он это сделал, нарушил мою зону комфорта, с ноги снес дверь в мою душу. Он мог задушить меня, мог вколоть яд, мог изнасиловать, прежде, чем я закричу, и позову на помощь… Престон мог вытворить со мной все, что-угодно и это ощущение его власти надо мной, разрывает изнутри, колошматит мою собранную волю в кулак, бросает в холодный пот.

Уму непостижимо. И после этого, эти идиоты сверху еще будут убеждать меня в том, что он не «Ядовитый любовник»? Это антисоциальное, ненормальное поведение. Стоять надо мной спящей, и рисовать в таком положении… к моему стыду, моя разыгравшаяся этой ночью сексуальность и чувственность передавалась даже через простой эскиз, набросок карандашом. И мне до сих пор неловко за то, что я делала перед сном, думая о Джейдане… это запретное влечение – невыносимое. Накрывает волной, погружая в омут безумия и неосознанных, развратных действий. И почему-то я не сомневаюсь в том, что при нем я могла шептать его ненавистное мне имя, и вряд ли мой голос звучал яростно, скорее вожделенно, требовательно, томно. Страх и похоть всегда идут рука об руку. Но я никогда не думала, что меня могут возбуждать подобные ситуации.

Позорище, Рика. Прекращай.

Закончив трястись от ужаса, я немного отошла и выдохнула, набрав телефон оперативной группы, доложила отделу безопасности о случившемся. Мне пообещали, что приставят ко мне свору вооруженных телохранителей, которые будут круглосуточно наблюдать за мной и за моей квартирой, но от этого на душе не стало менее тревожно. Что-то мне подсказывало, что Престон – словно летучий яд, найдет любую лазейку, или трещину, чтобы нарушить оплот моей зоны комфорта. При желании, он пройдет через стены, проникнет под кожу… как и «ядовитый любовник», что отравлял своих жертв сначала морально, и лишь потом уничтожал физически.

Скорее всего, все то же самое Престон и делает сейчас со мной. Хочет запугать, довести до ручки, чтоб в момент истины я горько плакала и умоляла его о пощаде, раздавленная и сломленная психологическим давлением.

Но, кажется, Джейдан не понял, насколько я крепкий орешек, или наоборот понял меня слишком хорошо, раз оставил в довесок к эскизу еще и стальную розу, полностью отожествляющую мой характер и внутренний моральный стержень. Если он вложил в свою работу хотя бы толику смысла, значит ему прекрасно известно, что просто так, голыми руками ему меня не сломать, не запугать, не сбить с пути.

Но он очень ошибается, когда говорит мне, что я такая же, как все его женщины – безликая, бесхарактерная, прогибающаяся… даже если Престон окажется маньяком я буду бороться с ним до последнего вздоха, и прежде чем он посмеет вколоть в мои вены парализующий яд, я не просто расцарапаю его лицо до крови, а с удовольствием наколю его сердце на свой острый ноготок.

Глава 9

Лас-Вегас.

Джейдан

– Номер просто восхитительный, как и отель. Я словно оказалась в Париже, – раскинув руки, мисс Рами изящно передвигаясь на своих высоченных каблуках, устремляется к панорамному окну, выполненному в форме арки. Положив ладони на стекло, Сальма возбужденно вздыхает, любуясь фантастическим видом. Не спорю, посмотреть есть на что. Париж в центре Лас-Вегаса – завораживающее зрелище. Интересно, кому принадлежит идея устроить бракосочетание именно здесь? Уверен, что не Джареду Саадату. Он меньше всего похож на романтика. А вот Мелания прекрасно сочетается с этим местом.

– Ты видел? Это почти точная копия Эйфелевой башни. Немного ниже, но ночью в огнях будет не отличить от оригинала, – восторженно восклицает Сальма – мой личный пропуск на закрытую свадебную вечеринку.

– Куда поставить чемодан? – не разделяя энтузиазма Сальмы, с легким раздражением спрашиваю я, проходя следом в небольшой элегантный светлый номер с французским интерьером, что оправдывает полностью название отеля. – Кстати, его мог поднять сюда любой из белл-боев в холле. Или ты решила сэкономить на чаевых?

– Не будь таким вредным, Престон. Ты же джентльмен? – с трудом оторвавшись от любования видами отеля, Сальма оборачивается и подходит к двуспальной кровати размера king-size, положив на нее свою сумочку. Ее взгляд неотрывно блуждает по мне, выдавая все ее жаркие порочные планы, связанные со мной и огромной постелью.

– Джентльмен? Я? Смеешься? В каком месте? – забросив банально-розовый чемодан Сальмы во встроенный шкаф, небрежно спрашиваю я. Накрашенные алой помадой губы девушки раздвигаются в распутной улыбке. Как легко читать женщину, у которой не осталось от тебя ни одной нераскрытой тайны. Ее глубины давно разведаны, но она все равно хочет больше, глубже. Порок не знает меры, он алчен, ненасытен, зависим. Я не одержим пороком, и, пригубив, без сожаления иду дальше. Когда вкус распробован, становится неинтересно, невкусно. Слишком много в мире всего, что я еще не попробовал. Прислонившись плечом к арочному проёму между коридором и спальней, расстёгиваю пиджак и рывком снимаю галстук, убирая его в карман.

– Ни в одном. Тут ты прав, – со смешком признает Сальма. В темных глазах плавится вспыхнувшее желание. – Но должна признать, тебе чертовски идет костюм, – виляя задницей, обтянутой красной юбкой, она плавно приближается ко мне. – Создает обманчивое впечатление, заставляет на мгновение забыть, кто находится под респектабельной маской городского пижона.

Сальма сокращает расстояние между нами до минимума, и ее грудь под свободной шёлковой блузкой высоко вздымается в сантиметре от моей рубашки. Намеренно медленно облизывая нижнюю губу кончиком языка, она поднимает голову, посылая мне пламенный взгляд. Горячий капучино с шоколадной крошкой – так выглядят ее глаза сейчас.

– И кого же ты видишь, Сальма? За этой маской? – низким сильным голосом спрашиваю я, жестко сжимая ее подбородок пальцами.

– Сумасшедшего гения, необузданного мастера, безумно-сексуального мужчину, – перечисляет она приглушенным чувственным шепотом, томно хлопая накрашенными ресницами. – Страстного любовника, пообещавшего мне темные удовольствия, – соблазнительно улыбаясь, продолжает девушка, острыми коготками скользнув по рубашке вверх, неторопливо расстёгивая пуговки.

– Мне нужно вернуться в свой номер, Сальма, – не двигаясь и не предпринимая попыток отстраниться, отрезвляюще-ровным голосом говорю я. – Принять душ и переодеться к банкету. Думаю, тебе тоже понадобится время, чтобы довести свой образ до совершенства и поразить каждого мужчину на вечере.

– Ты же знаешь, что я здесь только ради репортажа. И соблазнить я хочу единственного мужчину, которого почему-то не пригласили на свадьбу. Мне точно влетит за то, что я внесла своего спутника в список уже по прилету. Распорядитель мероприятия был не в восторге, услышав твое имя. Неужели ты успел добраться и до Мэл? Я видела ее невинный кроткий портрет на выставке, – Сальма прислонилась ближе, игнорируя мое высказанное в слух желание свалить побыстрее из номера.

– У этой кроткой невинной малышки острые когти, милая. Как и у всех внешне ангельских женщин. Но, разочарую тебя, мы с Мэл просто коллеги.

– Боишься конкуренции в лице Джареда Саадата? Не по зубам соперник?

– У меня нет соперников, Сальма, – уверенно сообщаю я.

– Вот как? Это самомнение?

– Сражаться можно только за то, что ты хочешь навсегда сделать своим. Разве честно забирать то, что тебе вовсе не нужно?

– А как же игра? Охота? – Сальма расстегивает мою рубашку до середины и проворно запускает горячие пальчики под ткань, лаская и оглаживая напряжённые мышцы.

– Ты путаешь понятия, Сальма, – я хватаю ее запястье, уверенно отстраняя. Она часто моргает, неотрывно глядя мне в глаза. – Играть даже на чужой территории можно так, чтобы все участники получили максимум удовольствия и минимум неудобств.

– Ты поиграешь сегодня со мной, Престон? На твоей территории и по твоим правилам?

– Так не терпится раздвинуть ножки, мисс Рами? Куда делась твоя гордость? Помнишь, какая самоуверенная ты пришла ко мне? Как брезгливо морщила свой носик и поджимала губки? И как легко разделась, когда я попросил тебя?

– Я еще не знала, как ты виртуозен не только в играх с кистью, – с придыханием произносит Сальма, свободную руку запуская в мои волосы, вздыхает с наслаждением, перебирая их. – Я жалею, что мы закончили тот чертов портрет. Возможно, наша история могла бы продлиться чуть дольше. Ты что-то украл у меня, Престон, и заточил в эту чертову картину и не отдал ничего взамен.

– Я могу подарить ее тебе. Только скажи, и ты обретешь то, что потеряла, – мягко говорю я, чувствуя, как под моими пальцами бешено бьется пульс на ее запястье. Она обнажена сейчас, несмотря на то, что полностью одета.

– Боюсь, что это невозможно. Ты открываешь все наши тайные мысли и желания на своих безликих картинах, не задумываясь, что, оголяясь перед тобой душой и телом, мы отдаём тебе нечто большее. Может поэтому ты лишаешь нас лиц? Мы отдали тебе слишком много? Тебя влечет тайна?

– Нет, Сальма. Отсутствие лиц – это личный пункт, к вам он не имеет никакого отношения.

– Хранишь верность кому-то? Таким вот нелепым образом? – ухмыляется Рами, пытливо глядя в глаза. Но она близка, близка, черт возьми. Даже если я захочу прямо сейчас перенести лицо Сальмы на холст, я не смогу этого сделать. Я пытался. Множество раз. Но как только карандаш намечал контуры, перед внутренним взором появлялся размытый туманный образ с неизменными голубыми глазами с серебристыми крапинками на прозрачной радужке, омытой слезами, и угольный грифель рисовал только эти чертовы глаза. Снова и снова. Я сам не могу объяснить, почему происходит так, а не иначе. Я с лёгкостью рисовал Меланию в струящемся шелковом платье и других женщин, чьи тела были полностью закрыты одеждой. Но как только приступал к обнаженной модели, ее лицо словно растворялось, ускользало от меня. Голая обезличенная красота грехопадения – что может быть совершеннее?

– Ты долго думаешь, Престон, – в янтарных глазах Рами мелькает любопытство со снежной горстью охлаждения. Ничто не злит женщину так, как наличие другой в мыслях любовника.

– Мне, правда, нужно вернуться в свой номер, Сальма, – уверенно отодвинув журналистку в сторону, я поднимаю с пола свою небольшую спортивную сумку и разворачиваюсь, чтобы уйти.

– Зачем было тратиться на еще один номер, если приглашающая сторона предоставила мне и моему спутнику этот? Уверен, что ты спустил на него весь заработанный на выставке гонорар, – наиграно равнодушным голосом бросает мне в спину мисс Рами.

– Я люблю спать один, Сальма, – холодно сообщаю я.

– А я и не собираюсь спать с тобой, Престон. Это просто невозможно, – смеется она.

– Мы не продержимся двое суток без сна, даже если будем трахаться без остановки, – взявшись за ручку двери, ухмыляюсь я.

– Или ты здесь не из-за меня? – неожиданно резкий подозрительный тон Сальмы заставляет меня остановиться. – И развел меня, как доверчивую идиотку?

– Что ты имеешь в виду? – развернувшись, я медленно окидываю внимательным взглядом застывшую в вызывающей позе Сальму.

– Эрика Доусон здесь в качестве спутницы Ильдара. И, что примечательно, сопровождать его должна была совсем другая девушка. Как и ты, она оказалась в списке гостей в последний момент.

Это означает то, что мисс Доусон все-таки передала Видаду гребанный портрет. Незнакомое, злое чувство ударяет в область солнечного сплетения, приводя в мгновенный тонус все мои мышцы. Меня сложно удивить или поставить в тупик, но Эрике снова это удалось. Я не мог ошибиться. Они не любовники. Поддавшись эмоциям в голубой гостиной Ильдара, я думал иначе, но позже мой рациональный наблюдательный разум, перебрав мельчайшие детали их жестов и взглядов, открыл истинное значение разыгранного мисс Доусон шоу. Она намеренно злила меня, изображая легкомысленную дорогую любовницу влиятельного богатого бизнесмена. А вот Видад ничего не играл. Он действительно хочет ее, очень сильно и вероятно давно. И Рика конченная идиотка, если думает, что может играть с этим мужчиной или использовать его. Но есть еще один вариант, который мне до скрежета зубов неприятен – она передумала и решила перевести их отношения на новый уровень. Зачем? Чтобы избавиться от влечения к другому, перенастроиться, отвлечься. Женщинам свойственные нелогичные поступки и решения. И Эрика Доусон не исключение из правил, а просто избалованная вертихвостка.

– Как я мог узнать об этом? – сухо спрашиваю я, пытаясь сохранять безучастное выражение лица.

– Никак, – неожиданно сдавшись, Сальма обезоруживающе улыбается. – Если только вы не договорились заранее. Но какой в этом смысл? Разве что выкрасть ради выкупа невесту наследника Рашида Бин Мохаммеда аль-Саадата.

– Насколько я помню, алмазный король вычеркнул Джареда из списка своих наследников.

– Твоя информация устарела, – с превосходством заявляет Сальма. Журналисты всегда знают больше. – Узнав, что сын решил жениться, шейх пересмотрел свою позицию и вознамерился вернуть Джареда в лоно семьи, и, кстати, сегодняшняя церемония является лишь первым этапом. Настоящая свадьба состоится в Анмаре по законам религии жениха.

– Не думал, что Мэл согласится снова ступить на землю Анмара.

– А кто ее спрашивал? Выбрав мужа и отца своему ребенку, она автоматом приняла его правила. Арабские мужчины не сильно беспокоятся о желаниях своих женщин за пределами постели. Он наденет на нее свадебную паранджу. Романтично, правда? Мечты сбываются. Я сейчас о мечтах Саадата.

– Я смотрю, ты провела личное расследование, – колко отзываюсь я. Очень странно слышать пренебрежительные замечания в отношении законов, традиций и религии, которую она сама исповедует.

– Как иначе, Джейдан? – Сальма невозмутимо пожимает плечами. – Я журналист. Свадьба года в богемной тусовке. Наследный принц и модельер-художник. Жуткая история с похищением закончилась шикарной свадьбой в Вегасе. Сенсация, разве нет?

– Сенсацией для его родни будет то, что невеста уже беременна.

– Сыновьям шейха можно все. Тем более что отец заявил о своём благословлении. И в качестве подарка вернул Джареду место генерального директора в «Лакшери-Корп». Вот так быстро меняются Боги финансового Олимпа в Нью-Йорке.

– Ты раздражена? Чем именно?

– Я просто не понимаю, как можно по собственной воле отдать себя в руки Джареда Саадата. Это здесь он – обычный парень, бизнесмен, красавчик с обложки. В Анмаре все изменится. Она же была там, знает, что ее ждет.

– Ты тоже когда-то жила на Ближнем Востоке, – напоминаю я, рассматривая заметно побледневшее лицо девушки. Я уже видел это выражение, когда она рассказывала о том, что однажды оказалась в числе сирийских беженцев.

– Перед тем, как началась война, меня продали, как скот. Собственный отец, потому что мне повезло родиться третьей девочкой в семье. Конечно, дочерей шейхов не отправляют на потеху военным или бедуинам, но их жизнь все равно далека от той, что женщины ведут здесь.

– В худшую сторону? – спрашиваю я, абсолютно не разделяя предвзятое личное мнение Сальмы, продиктованное обидой и перенесёнными страданиями.

– Здесь я свободна, Джейдан, – горячо восклицает она. – Я сама выбираю, что надеть, как жить, с кем спать, я не обязана выходить замуж, закрывать лицо и рожать детей. И, если я когда-нибудь выйду замуж, то мне не придется делить своего мужчину с двумя, тремя женами. Я получила образование и смогла чего-то добиться.

– И ты счастлива?

– Что?

– Ты счастлива со своей свободой, Сальма?

– Конечно…

– Звучит неубедительно. Чего тебе не хватает, чтобы ответ стал более уверенным?

– Мужчины, сильного и властного, способного защитить меня.

– Здесь ты не найдешь такого, Сальма.

– А если я скажу, что мне нужен ты?

– Неправда. Я не нужен тебе. Это просто похоть. Она рассеется под чередой новых ощущений, – небрежно потрепав Сальму по щеке, я снова собираюсь уйти, и на этот раз беспрепятственно добираюсь и даже открываю ее.

– Свобода дает тебе бесконечное количество вариантов, не ошибись, – не оборачиваясь, напоследок произношу я, выхожу в коридор и стремительной походкой направляюсь к лифтам.

Мой номер находится двумя этажами выше и вид из окна открывается ничуть не хуже и даже имеется небольшой балкон, куда и я выхожу в одном полотенце после обжигающего душа. Мой взгляд медленно блуждает по открывшимся видам и скопированным достопримечательностями Парижа, гармонично вписавшимся в проект отеля. Необыкновенное место, перемешавшее в себе романтичную Францию и безумный Вегас. Роскошь и тонкий вкус в каждой детали. Я люблю эстетически красивые архитектурные решения, но, конечно, в Вегас прилетел не для поиска вдохновения. И не желание Сальмы познать мои темные желания привели меня сюда, хотя она здорово помогла мне с допуском на свадебное мероприятие. Саадат не бросается словами, и я скорее мог оказаться в черном списке, нежели в числе приглашенных. И даже не голубоглазая мятежница и самодурка Эрика, пробудившая во мне безудержное желание подмять ее под себя и не выпускать из постели несколько суток, стала главной причиной моего пребывания на главной сенсации года, по мнению мисс Рами. Эрика будет приятным бонусом или же еще больше усложнит и без того патовую ситуацию.

Ей нельзя быть здесь. Абсолютно и категорично.

Однако мысль о том, что у меня снова выпадет шанс поиграть с дерзкой девчонкой, наконец-то закончить затянувшуюся прелюдию финальным аккордом и подвести черту на самой высокой и красивой ноте, не на шутку будоражит воображение. Меня не смущает наличие мужчины рядом с ней, но до остервенения и дикой животной ярости злит, что этот мужчина Ильдар Видад. Худшего варианта и выбрать нельзя. Какой-то чертов рок. Я не имею права вмешиваться, но до ломоты в скулах хочу сделать именно это…

В любом случае, как бы ни сложились обстоятельства, нас ждет незабываемая ночь… в Париже, расположившимся в самом сердце Лас-Вегаса.

И когда через два часа раздаётся уверенный стук в дверь, я, полностью готовый к выходу, открываю без тени сомнений в том, что это Сальма не вытерпела и явилась за мной лично, опасаясь, как бы ее трофей не перекочевал в другие руки, пока она наводит лоск перед зеркалом. Однако меня постигает грандиозное разочарование, если так можно выразиться. На пороге я вижу вовсе не соблазнительную мисс Рами, а двоих мужчин. Один – сам счастливый жених, который в данный момент выглядит мрачнее тучи. Джаред Саадат.

– Мистер Престон? – сухо спрашивает второй, высокий смуглый брюнет с суровым лицом, одетый во все черное. Но он не телохранитель. Платиновые запонки, дизайнерскую обувь и костюм не могут себе позволить даже секьюрити наследника шейха.

– Позволите войти? – мужчина переступает через порог, не дождавшись ответа, и следом за ним проходит Саадат. Какого хрена, спрашивается, Джаред забыл в моем номере? Разве он не должен сейчас вместе с Мэл встречать гостей в импровизированном специально для мероприятия свадебном шатре. В строгом смокинге и с еще менее радушным лицом, чем у его сопровождающего, Джаред Саадат не производит впечатление беспечного молодожена. Я коротко киваю, пропуская незваных посетителей. Хотя по большому счету, незваный гость как раз-таки я. И вероятно, причина визита именно в этом.

– Я, по-моему, дал понять, что тебе не рады на свадьбе? – минуя церемонии, переходит к делу Саадат. Его яростный взгляд впивается в мое лицо в ожидании ответа. Поправив пиджак, я небрежно пожимаю плечами.

– Сальма настаивала на том, чтобы именно я сопровождал ее.

– Оставь эти сказки другим! – гневно бросает Джаред. В светлых глазах закипает злость. – Зачем ты здесь, Престон?

– Я могу задать тебе тот же вопрос, – невозмутимо отражаю я. Стиснув челюсти, Джаред наступает на меня, но между нами встает высокая мрачная фигура второго посетителя, предупреждая новый виток конфликта. Я, вообще, не понимаю, что за претензии могут быть у Джареда в мой адрес. Да, Мэл позировала мне, но все ее портреты настолько невинны, что и придраться не к чему.

– Джаред, не кипятись, позволь мне уладить ситуацию, – играя роль миротворца, произносит брюнет. – Тебе вообще необязательно тут быть. Мы с мистером Престоном решим все недоразумения.

– Нет никаких недоразумений. Его здесь быть не должно. Что, бл*дь, за гребаная настырность? Убери его отсюда, Мааб, – приказывает Саадат, и резко развернувшись, направляется к двери. Я не сомневаюсь, что невесте тоже предстоит сложный разговор с ревнивцем. Черт, я не хочу быть проблемой для Мэл, но иногда обстоятельства выше, чем чувства других людей.

– Я поверенный шейха Рашида Бин Мохаммеда аль-Саадата, и одной из причин нахождения здесь является безопасность наследника, – мужчина протягивает руку. – Джадир Бин Кадир аль-Мааб, – представляется он. Передо мной не телохранитель, хотя сейчас он взял на себя именно эту роль. Поверенный шейха – высокий статус в Анмаре. Политические, финансовые и экономические вопросы решаются с участием этого человека.

– Мы уже встречались, – окинув Джадира Мааба пристальным изучающим взглядом, говорю я. Он вопросительно приподнимает черные брови. У него достаточно интересные черты лица, резкие, суровые. В холодном цепком взгляде отражается острый расчетливый ум. Нос с горбинкой придает его профилю некоторую хищность, твердая непреклонная линия губ свидетельствует о хладнокровности и жестокости натуры мужчины, а их полнота намекает на склонность к порочным удовольствиям. Ну, а внешняя атрибутика, вроде костюма, наручных часов и перстней просто кричит о богатстве и статусе обладателя. Экземпляры, подобные Джадиру Маабу, сложно не запомнить, хотя бы раз увидев в толпе.

– На выставке, – поясняю я, заметив недоумевающий взгляд мужчины. – В галерее «Вдохновение». Мы не были представлены. Интересуетесь искусством?

– Я посещаю все мероприятия, где бывает наследник, – произносит Джадир, прищурив темные глаза. – Я помню ваши впечатляющие картины, мистер Престон, а вас, увы, нет. Но у художников, я уверен, более зоркий взгляд на лица. Вернемся к текущему вопросу.

– Я так и не понял суть претензий, – передернув плечами, отзываюсь сухим тоном.

– Ваше имя мисс Рами внесла в список уже по прибытию. Я отвечаю за безопасность наследника и его невесты, и поэтому должен убедиться, что ваше появление не несет никакой угрозы. Вы позволите осмотреть ваши вещи?

– Вы издеваетесь? С какой стати? – раздраженно спрашиваю я.

– Вам есть что скрывать, мистер Престон? – невозмутимо парирует Мааб. – Остальные гости прошли процедуру досмотра до того, как сели в частный самолет Джареда Саадата. Вы же прилетели другим рейсом и избежали проверки.

– И что я могу скрывать? Я похож на киллера? Или на террориста-смертника? – насмешливо интересуюсь я.

– Вы похожи на человека, от которого можно ожидать, чего угодно. Я просто следую инструкциям. Если вы не позволите осмотреть ваш багаж и личные вещи, я буду вынужден проследить за тем, чтобы вас прямо сейчас сопроводили в другой отель.

Ухмыльнувшись, я отступаю к окну; кивком головы даю согласие на незаконный обыск. Я мог бы послать Мааба ко всем чертям, но, увы, обязан остаться в отеле.

– Весь мой багаж в спортивной сумке в шкафу, – сообщаю ледяным тоном.

– Благодарю, мистер Престон. Заранее приношу свои извинения за доставленные неудобства, – без тени сожаления, бесстрастно произносит Джадир и приступает к осмотру номера. Начинает он далеко не с багажа. Заглядывает в каждый ящик, встроенный шкаф и даже под кровать. Какое-то время проводит в ванной. Видимо там я тоже мог припрятать мину замедленного действия. За сумку с личными вещами Джадир берется в последнюю очередь. Как раз к этому моменту появляется Сальма Рами. Заметив в номере посетителя, беспардонно роющегося в моей сумке, она удивленно замирает на пороге, переводя вопросительный взгляд с меня на Джадира.

– Что тут происходит? – спрашивает она, откидывая за спину густую копну темных волос, уложенных упругими вьющимися локонами. Ее атласное облегающее серебристое платье подчеркивает достоинства фигуры, глубокое декольте практически не скрывает внушительный объем груди, и, чтобы она не говорила ранее, Сальма явно собирается поразить сегодня не только мое воображение.

– Ничего особенного, мисс Рами, я всего лишь соблюдаю необходимые меры безопасности, – дежурным тоном сообщает Мааб.

– Обыск? Ничего не понимаю. На каком основании? – требовательно обращается она к Джадиру. Тот выпрямляется, оставляя мою сокровенную сумку в покое, и я напрягаюсь, заметив в смуглых пальцах мужчины дежурный блокнот с набросками.

– Вычеркиваем всевозможные угрозы безопасности наследника и его невесты, – озвучивает он ту же версию, что услышал я двадцать минут назад.

– Какое отношение Джейдан имеет к этой самой безопасности? – возмущается Рами, сверля Мааба взбешённым взглядом. Мужчина широко улыбается ей, включая обольстительного джентльмена.

– Уверен, что никакого, мисс Рами. Я исключаю любые возможности. И ваш номер не включён в список к обязательной проверке, – сделав шаг вперед он приближается к напряжённой, но уверенно держащейся Сальме, и, не сводя с нее глаз, медленно открывает блокнот. – Вы новая муза мистера Престона? – опустив взгляд, он начинает листать страницу за страницей. – Похоже, вы всерьёз овладели всеми мыслями художника.

И прежде чем я успеваю вырвать личную собственность из рук Джадира, блокнот оказывается у Сальмы.

– Это не я, – одного беглого взгляда девушке хватает для того, чтобы узнать соперницу. Она почти шипит от ярости, и бледнеет, как полотно, когда я резко выхватываю блокнот из ослабевших пальцев девушки. – Что за дерьмо, Престон? Ты все-таки ее трахаешь? – грубо бросает она, забыв на мгновение, что мы не одни.

– Надеюсь, это не невеста, – ухмыляясь, комментирует Джадир.

– Нет, Мэл позирует мне исключительно в одежде, – бесстрастно сообщаю я. Мааб окидывает Сальму долгим изучающим взглядом.

– А я бы с удовольствием посмотрел на ваш портрет, мисс Рами, – галантно улыбается он.

– На следующей выставке у вас будет такая возможность, – сдержанно улыбнувшись, сообщает польщенная Сальма.

– Уверен, что он произведет на меня неизгладимое впечатление, – широкая улыбка мужчины обнажает ряд белоснежных зубов, и на пару мгновений Сальма забывает о своём уязвлённом самолюбии. Но я уверен, что она напомнит мне о нем, как только Джадир покинет номер.

– Джаред, все в порядке. Престон чист, – нажав на наушник, докладывает Мааб Саадату. – Да, я глаз с него не спущу. И с его очаровательной спутницы тоже.

Эрика

– Я начинаю понимать, почему Джаред называет тебя melegim. Потрясающее платье, Мэл. Дай угадаю: ты сама его придумала? – начинаю разговор с виновницей торжества с крепкого объятия и искреннего комплимента. Стройная фигурка Мелании Йонсен облачена в снежно-белое платье со шлейфом, декорированное шелковой вышивкой. Прозрачная ткань, полностью облегает ее утонченные руки, в то время как лиф, создающий имитацию ажурного корсета без бретелек, выполнен из плотной. Кульминацией красоты свадебной модели является его спинка – заднюю сторону изделия, в основном состоящую из прозрачной сетчатой ткани, украшают сверкающие крылья, представляющие собой россыпь настолько мелких брильянтов, что они смотрятся как ненавязчивая и легкая вуаль, превращающая Меланию в истинного ангела. Девушка выглядит так, будто заглянула сюда – в самое сердце Лас-Вегаса, эпицентр греха и разврата совершенно случайно. Хотя, должна признать, что, находясь под навесом шатра персикового цвета, мне трудно представить, что там, по ту сторону ткани, продолжает жить своей не самой романтичной, а скорее отвязной, полной грехопадения и запретных искушений, жизнью, Лас-Вегас. Думаю, выбор проведения свадьбы пал именно на этот город, из-за того, что Мелания и Джаред захотели провести столь важный для них день у подножия Эйфелевой башни. И, судя по кулону на шее, который я периодически замечала на фотографиях Мэл, и на девушке в реальной жизни – именно это сооружение, подлинник которого находится на другом конце света, сыграло немаловажную роль в их истории. Париж, и все что с ним связано является несомненно банальным выбором для проведения свадьбы, но я не жалуюсь – каждая деталь под шатром и зона за его пределами продумана до мелочей и кропотливо украшена с заявкой на идеальность и безупречность. Повсюду летящие текстуры, повторяющие воздушный, собирающийся в массивные складки под куполом шатер, благоухающие цветы, служащие элементом декора не только фотозонам, круглым столам для гостей, но и люстрам, свисающим под куполом. Пионовидные и классические розы сплетены в пышные букеты, от которых так и веет романтикой, Парижем и запахами весны, они навевают мне мысли о том, что о таком дизайне свадьбы мечтала Мелания, но уж никак не ее муж Джаред, повадками напоминающий мне тигра, в любой момент готового к резкому прыжку. А может, такая ассоциация возникла у меня лишь потому, что я слышала, как невеста назвала его «nemir abaid»? Мне абсолютно все равно, как обращаются друг к другу влюбленные, просто… каждый раз, когда я слышу слова на родном языке, я вздрагиваю и ничего не могу с собой поделать, ощущая себя той маленькой девочкой, которая имела право разговаривать на английском лишь с мамой. Куда бы я не пошла, я слышала совершенно другие сочетания звуков, которые когда-то были мне родными, а теперь казались элементами, подчерпнутыми в осознанном сне.

Но, довольно сентиментальности: скажу лишь то, что здесь настолько красиво, что у меня дух захватывает от одного взгляда на напольные вазы с высокими фиалковыми гортензиями, безмятежно журчащие искусственные фонтаны, расставленные по всему периметру импровизированного зала под шатром, и конечно, блюда, подаваемые гостям – их подача, это отдельный вид искусства. Боюсь, на фоне пиршества, устроенного Саадатом для своей любимой, меркнет даже королевская свадьба, но и это еще не все: завтра Мэл и Джаред отправляются в Анмар, где пройдет бракосочетание по исламским традициям. У меня приказ сверху любыми способами оказаться в числе гостей. Первый этап пройден – я здесь, и без особых моральных и этических затрат, хотя еще не вечер. Неизвестно, что запросит Видад за свою благотворительность. Мое согласие сопровождать его на свадьбе делового партнера он мог воспринять по-своему. Теперь необходимо напроситься в Анмар вместе с Ильдаром, для которого дублирование праздника на Ближнем Востоке является не более, чем предлогом для побега – по крайней мере, таково мнение моего руководства, а приказы этих людей я не могу подвергать сомнению или обсуждать. Все просто, до яростного скрежета в зубах – мне дают задание – я выполняю. Все мои иллюзии о серьезном деле постепенно летят в тартарары. Я по-прежнему младший агент, которую, как марионетку, дергают за верёвочки, не удосуживаются прислушаться, а к добытым данным относятся со скепсисом. Ситуация принимает опасный оборот, и находясь в непосредственной близости с двумя подозреваемыми, одного из которых руководство ЦРУ не принимает в расчет, я практически рискую жизнью, а в виновность второго не могу поверить, несмотря на давление косвенных улик. Единственная моя страховка сегодня – микрокамера и чип связи с группой наблюдения. Только как это защитит меня от «ядовитого убийцы»? Ему хватит секунды, чтобы вколоть мне яд. Отсутствие на мероприятии Престона не снимает напряжения. Его ночной визит показал, что этого мужчину не остановят стены, охрана и камеры. Тем не менее, все представленные мной данные и подозрения в отношении Престона получили категорический отказ, и я до сих пор не могу понять, чем регламентированы выводы верхушки управления. Отец хранит абсолютное молчание по данному вопросу, и все мои попытки выведать у него немного больше интересующей меня информации потерпели грандиозное фиаско. Когда речь заходит о рабочих моментах Мэтт становится профессионалом до мозга костей. И в настоящий момент, согласно имеющимся у меня скудным данным – все улики и обстоятельства играют против Видада.

Но неужели Ильдар все четырнадцать лет носил маску сердечного доброго деятеля, виртуозно скрывая свои пороки, ядовитую сущность, и истинный лик внутреннего психа и религиозного фанатика?

Этот вопрос пока остается открытым, а у меня нет выбора, кроме как подчиняться приказам организации, которой я безоговорочно верна.

Мои мысли возвращаются в настоящий момент и к довольно открытому в верхней части платью Мелании – удивительно, как ревнивый Саадат вообще позволил ей надеть его, разве что заранее предупредил всех приглашенных о том, что вырвет глаза любому, кто посмеет взглянуть на его супругу голодным или раздевающим взглядом. А посмотреть, определенно есть на что: мы с Мэл являемся полными противоположностями друг друга, но я со спокойным сердцем признаю красоту своих подруг, знакомых девушек или моделей, работающих со мной, и никогда не испытываю зависти к чужим благам или внешности, по одной простой причине: я никогда не сравниваю себя с другими.

И тут в голове так и шепчет голос, почему-то до боли напоминающий мне о Джейдане Престоне: «Красота женщины в ее уникальности и характере. Моя задача отразить в работе и то, и другое, пробить кокон внешнего лоска, и дорваться до сути».

Разве он говорил это мне? Неважно. Во мне просто кричит ядовитым отчаянием то, что мою уникальность отобразить на холсте гений не захотел. Великий художник не удосужился нарисовать мне лицо, оставив мои глаза по-рабски опущенными.

Ненавижу. Терпеть его не могу. Кем он себя возомнил?

– Я очень рада, что ты пришла с Ильдаром, Эрика. Я хотела тебя пригласить лично, но Джаред… ох, он не одобряет мою дружбу с моделями, и посоветовал мне разделять работу и личную жизнь, – устало вздыхая, произносит Мэл, и я прекрасно понимаю, с чем связан севший тон ее нежного голоса: девушка утомилась принимать бесконечные поздравления, танцевать в тесном платье с длинным шлейфом, и я более чем уверена, что новоиспеченные молодожены, как можно скорее хотят уединиться в одном из номеров отеля «Париж».

– Всегда делаешь то, что он скажет, Мелания? Это тяжело… быть с таким, как Джаред? Мужчина с Востока, и все такое, – в моем тоне ни капли наезда, лишь любопытство. Мэл не ощущая враждебности, уверенно отвечает, слегка прищурив веки, покрытые нежного цвета тенями, делающими ее аквамариновые глаза еще более яркими и выразительными.

– Когда-то это было очень тяжело, – усмехается Мэл, опуская взгляд и резко добавляет, словно ощутив и пережив нечто яркое и болезненное заново. – Быть с Джаредом, все равно, что танцевать на стеклах.

– Настолько острые ощущения? Я просто интересуюсь, мне не нравятся блондины, – поспешно отшучиваюсь я, заставляя Мэл широко улыбнуться.

– Я заметила это в галерее. То, что тебе нравятся синеглазые брюнеты, – многозначительно тянет девушка, пристально глядя в мои глаза. Едва выдерживаю ее взгляд, но не потому, что она сильнее, а потому что Мэл говорит о Престоне. – Ощущения острые, Эрика. Восхитительные. Пленительные. Болезненные. Потрясающее… я люблю Джареда, и буду любить, несмотря на то, через что мы прошли. Нам было предначертано пройти определенные испытания, чтобы оказаться здесь, в этом прекрасном моменте, где я навсегда окольцована своим мужчиной, – мечтательно шепчет Мелания, напоминая мне в этот момент Шахерезаду, остановившую свой рассказ на самом интересном месте.

– Мактуб… – едва слышно отвечаю я, и Мелания переспрашивает, слегка встрепенувшись, и как-то странно рассматривая меня.

– Что?

– Ничего, Мелания.

– Мне показалось, ты сказала Мактуб. И я вдруг вспомнила, что так называлась коллекция драгоценностей, выпускаемая одной из компаний Лакшери Корп.

– Ее разрабатывал твой муж? – напряжённо спрашиваю я, неожиданно для себя наткнувшись на новую неизвестную ранее информацию.

– Нет. Он тогда еще учился в университете. Я какое-то время работала в Лакшери Корп, и у меня был доступ к старым разработкам. Коллекция давно распродана.

Я ничего не отвечаю, размышляя, как полученные данные могут помочь в поиске «Ядовитого любовника». В глазах Мэл тлеет огонек любопытства, но она тут же тушит его, переводя тему, к более нейтральной:

– Ты в самой откровенной модели из моей коллекции, – отмечает мой наряд Мелания, имея в виду красное платье в пол. Да только, несмотря на его длину, ему далеко до «наряда хорошей девочки»: в глубокий вырез до самой точки бедра не заглянул разве что ленивый, как и в выразительное декольте. Наполовину открытая спина завершает мой кричащий образ, и тот, кто скажет, что девушка в столь открытых платьях становится раскрытой и неинтересной книгой, просто не знаком со стилем Беллы Хадид, и, судя по всему, не только я, но и Мэл вдохновляется ее женственными образами. – Я бы никогда не осмелилась надеть подобное, но придумала его специально для таких девушек, как ты.

– Каких? – слегка подняв левый уголок губ и прищурив веки, уточняю у Мелании я.

– Смелых, ярких, но закрытых, Эрика. Я хотела, чтобы такие девушки чувствовали себя в нем уязвимыми, несмотря на красный цвет – войны, вызова и страсти. Каждое платье я наделила особой историей…

– Уверена, очень скоро ты станешь популярным модельером, и завоюешь мировой подиум. А пока я могу лишь рекламировать тебя в своей социальной сети.

– Очень надеюсь на это, – неуверенно пожимает плечами Мелания, и я прекрасно читаю с ее лица, что девушка, откровенно говоря, сомневается в том, что мое предположение осуществимо.

– Разве твой муж не в силах исполнить любое твое желание? – киваю в сторону жениха, находящегося в компании лучшего друга – мужа Саманты (лучшей подруги Мэл), что молча слушает наш разговор с Меланией, периодически снимая происходящее веселье на свадьбе на телефон. Недалеко от Джареда в узком мужском кругу стоит и мой спутник – Ильдар Видад, но мой взгляд быстро возвращается к Саадату, но не потому что я горю желанием рассмотреть наследника одного из шейхов Анмара, а потому что замечаю на себе пристальный и острый, словно наточенный нож, взор незнакомого мне мужчины, стоящего по правую руку от Джареда. Привлекательным на лицо назвать его трудно – или рядом с Джейданом мне все кажутся копиями Квазимодо, но не в этом суть: я сразу ощущаю, повышенный интерес мужчины к своей персоне, буквально чувствуя, как он «съедает» глазами подол моего платья, декольте, и черты лица. И несмотря на то, что я довольно часто пробуждаю в мужчинах желание разглядывать меня и трахать одним взглядом, мне все равно не нравится, что «правая рука» жениха смотрит на меня дольше, чем тридцать секунд.

Надо бы прильнуть к Ильдару, чтобы понял, что со мной у него нет никаких шансов. И жаль, что моих игр с Видадом не увидит Джейдан… стоп, я же не должна думать о нем, верно?

Но думаю, черт возьми. Несмотря на испытанный страх, горечь, ужас, несмотря на то, что уже несколько раз мысленно кинула его на плаху.

– Хочу реализоваться в работе без помощи Джареда. Знаю, он может сделать пару звонков, десять презентаций, и очередь в мой магазин станет длиннее, чем в бутик Chanel в первый день запуска новой коллекции. Но пусть лучше Джаред направит всю свою заботу и ласку в сторону малышки, – радостно заканчивает Мелания, кончиками пальцев проведя по едва заметно округлившемуся животу.

– Девочка будет? Поздравляю тебя, Мэл. Это чудесно. Мне пока не дано понять насколько, скажу честно, но я искренне рада за тебя, – расплываюсь в широкой улыбке, ловя на себе внимательный взгляд слегка напрягшейся Саманты, которая за всю нашу беседу не проронила ни слова. Что ж, девушки меня не любят – я давно к этому привыкла, но уверенная в себе Мэл тому исключение.

– О да. Я уже чувствую, что у нее будет характер папочки, – в голос смеется Мелания, переглядываясь с Джаредом. Эти двое даже оглядывают друг друга одновременно, находясь на приличном расстоянии друг от друга.

– Не сладкий?

– У Джареда, как я уже говорила, бурный темперамент. Но в нем сейчас преобладают лучшие качества мужчины с востока. Хотя когда-то главенствовали те, что чуть было не уничтожили нас… – на мгновение, мне кажется, что в глазах Мэл блестят непролитые слезы. Все беременные такие сентиментальные, то смеются, то собираются плакать? – Например, его брат вообще считал женщин за скот, и я лично в этом убедилась, – в моих мыслях невольно мелькает мысль о том, что «правая рука» Саадата является братом Джареда. – Поэтому, Эрика, послушай меня. Я уважительно отношусь к Ильдару. И все же, знаю, о чем говорю: от мужчин, в которых больше… востока, чем запада, стоит держаться подальше. Хотя даже в «пятидесятипроцентном варианте», тебе придется принадлежать ему без остатка… они наделены странной особенностью: похищать женские души.

– Ох, это мне не грозит, Мэл. До моей души даже сам принц Анмара бы не дотронулся, – отшучиваюсь я, замечая любопытство в сверкающих глазах Мэл.

– Неудачный опыт или ты уже отдала свое сердце тому, кто не ответил взаимностью? – проницательным тоном интересуется Мэл, фактически попадая в «яблочко».

И неудачный опыт имеется.

И сердце свое отдала еще в девять лет, тому, кто не способен мне ответить взаимностью… все что мог, тот юноша для меня уже сделал.

– Опыт, – односложно отвечаю я, не желая развивать эту тему далее. – Очень рада за вас, милая. Я, пожалуй, пройдусь, или немного потанцую… или выпью еще бокальчик потрясающего Dom Perignon, – допиваю свой бокал до дна. Беседа с Меланией настолько увлекла меня, что я даже сделала перерыв в приеме шампанского, а ведь это уже третий бокал за вечер. – Будьте счастливы, – от души желаю невесте я, и вновь наклоняюсь, крепко обнимая белокурую пуговку.

– А я уж постараюсь кидать букет в твою сторону, – заговорщицким тоном шепчет Мэл, и в этот самый момент, когда я хочу посоветовать Мелании, кинуть его в сторону той девушки, которая действительно нуждается в браке и способна полюбить хоть кого-то кроме себя, я замечаю, как в шатер заходит… Престон.

Какого черта, он заявился на свадьбу? Я несколько раз проверяла список гостей, полученный из базы данных, и на сто процентов уверена, что вездесущий художник в них не значился. Каждый день, Престон подкидывает мне тысячу и одну причину продолжать придерживаться той версии, что он является убийцей Алии и Марьям, и я до сих пор, сжимая кулаки от немого бессилия, не понимаю, почему мое руководство настаивает на обратном. Все «верховные боссы» наделили Престона едва ли не божественной неприкосновенностью. Как это понимать? И от осознания того факта, что группа вооруженного наблюдения и сопровождения находится на другой стороне улице, и в случае чего защитит меня, легче мне не становится.

Мощная энергия Джейдана или моя собственная реакция на него, пронзает мою кожу раскаленными иглами. Все тело покалывает, я начинаю дрожать прямо в объятиях Мэл, пытаясь отшутиться, что мне вдруг стало холодно… лед внутри сменяется жаром: внутренности буквально охватывает адским пламенем, как только я вижу с какой твердой уверенностью его рука обхватывает тонкую талию Сальмы Рами. Хватка собственника, что вывел свою сучку в свет. Сучку, которую он только что трахнул? Не так ли, Джейдан? Сбросил «напряжение» между ее легко раздвинутых для тебя ног? Небось, хотел, чтобы я отдалась тебе с тем же рвением, но урвать куш оказалось сложнее, чем ты думал, и решил согласиться на то, что само плывет в руки, даже стараться не нужно?

Да, пожалуйста, только ответь на вопрос, какого черта ты делал ночью в моей спальне?

Какого…

Легкие пустеют, а вся грудь наливается такой огненной тяжестью, словно я все еще объята его нарядом из мелких цепочек и сейчас ему лишь остается тянуть за них, притягивая к себе, заставляя испытывать на себе все прелести асфиксии и кислородного голодания. Успокоиться бы. Не думая ни о чем, прощаюсь с Мэл, и не замечаю, как залпом опустошаю до дна еще один бокальчик. Мягкая мякоть клубники, украшающая бокал, тает у меня во рту, и я непроизвольно вспоминаю чувственные, резкие и мягкие, грубые и нежные губы Джейдана, ловкий язык, сплетенный с моим, умелые, сильные пальцы, которые знают, как довести меня до резких выдохов и громких стонов. Боже, а что он нарисовал… даже я покраснела, когда увидела его эскиз, оставленный на моей постели. Даже думать не хочу, как он оказался в моей квартире, вход в которую охраняет прочная сейф-дверь, и консьерж на первом этаже. Факт остается фактом: это не мог быть другой художник, решивший от нечего делать запечатлеть меня в столь интимном состоянии, как сон. Еще более интимным его делает то, что мне снилось… черт, сходя с ума от стыда и страха, напряжения, и пережитых в тот день противоречивых эмоций, я не смогла удержаться от желания сбросить все это к черту, вычеркнуть Джейдана из своей головы, вместе с мощным и одноразовым оргазмом. Помню, как разделась, потому что всегда сплю голая, и как все еще была влажной, после вечера, проведенного в его мастерской. Мои пальцы проникли внутрь без подготовки и поглаживаний тела, я широко развела ноги, представляя, как выгибаюсь на встречу его мощным толчкам, как пальцы врезаются в его ягодицы, пока он таранит мое истекающее соками сексуального голода тело… я кончила бурно, затыкая свои крики и стоны ладонью, врезаясь зубами в край одеяла, испытывая после фееричного удовольствия, волнами охватившего тело, не самое приятное послевкусие: ласкать себя, думая о без пяти минут «ядовитом любовнике». Еще что придумаешь, Рика?

Но уснула я с блаженной улыбкой на губах, и видела сладкие сны с настолько безумным продолжением, что Джейдан бы позавидовал моей фантазии. К сожалению, даже самые реальные фантазии, и зажатое между ног одеяло не заменят его твердой длины внутри, которую я далеко не до конца изучила пальцами. Я хотела больше, мощнее, сильнее… черт, меня заносит.

А не должно.

Это все ревность из-за Рами, и воспоминания об еще одном странном подарке, который произвел на меня куда большее впечатление, чем колье, подаренное Ильдаром за пять миллионов долларов – роза, собственноручно выкованная и сплавленная Джейданом из железа. Красивая, покрытая серебряным лаком, на длинном стебе, с мелко проработанными деталями… она завораживала своей красотой, и так много говорила о качествах своего дарителя: о силе воли, оригинальности и глубины мышления, упорстве и умении сказать так много, не произнося ни слова… разве такими качествами может обладать маньяк и убийца?

Возможно.

Загадка за загадкой, противоречие за противоречием… Ильдар или Джейдан? Джейдан или Ильдар? Кто из них, этот ублюдок? Я сойду с ума, если не узнаю ответ в ближайшее время…

Я теряю счет времени, наблюдая то за одним, то за другим подозреваемым. И все идет просто идеально, ровно до того момента, пока меня не окружает пара безликих, даже незапоминающихся мне мужчин… сценарий, всегда один и тот же: неинтересные мне банальные комплименты, сальные взгляды и попытки пригласить меня на танец, которые я пресекаю на корню, стараясь не отвлекаться от дела. Да только момент упущен – и Видада и Престона я теряю со своих радаров, как и мисс Рами, отчего мгновенно прихожу в клокочущую тело ярость: не стоит и гадать, Сальма с Престоном, и происходит одно из двух: либо он ее где-то трахает под шумок и пляски гостей, либо… мисс Рами угрожает опасность, и «ядовитый любовник» прямо сейчас берется за свое грязное дело. Черт возьми, как я могла всех их упустить из виду? Более того – не только я позволила себе подобный провал, но и оперативная группа, с которой я связалась через микро-наушник и выяснила, что они уже приступили к поискам внезапно пропавших со свадьбы Ильдара, Престона и Рами.

Сердце сжимается от нехорошего предчувствия, и я нервно кусаю губы, буквально ощущая, как над прекрасным островком «любви и счастья» в самом центре Вегаса нависает грозовая туча. В состоянии нервного напряжения проходит около двух часов, и я всерьез начинаю переживать за неприятную мне Сальму, и даже мысленно посылать во Вселенную мысли о том, что очень хочу, чтобы оперативная группа, как можно скорее обнаружила девушку целой и невредимой. К тому моменту, когда я уже хочу сама отправиться на поиски кого-либо из них, матеря группу безопасности за такой же непрофессионализм, меня ловит Ильдар, приглашая к столу с десертами, как ни в чем не бывало. На его лице нет и тени злого умысла, или каких-либо невербальных знаков того, что он только что расправился с очередной жертвой. К моему удивлению, Престон появляется под шатром одновременно с Ильдаром: глубоко в душе я торжествую, ощущая на нас с Ильдаром его пристальный взгляд.

Но где же Сальма? Брэндан Дэвис, начальник отдела безопасности не отвечает, пока я заваливаю его сообщениями и бью тревогу о том, что мисс Рами пропала.

И еще больше нервничаю, ощущая на себе тяжелый пронзительный взгляд Престона. Он неотрывно следует за мной, пробирается под кожу, вызывая волну нарастающего страха и дурного предчувствия. «Иди к черту, тебе меня не пробить!», посылаю ему мысленно таким же прямым вызывающим взглядом. Престон хищно щурит глаза, челюсть напряжена, словно он чем-то взбешен и едва сдерживается от желания устроить мне взбучку на глазах у сотни гостей.

Наконец, я выпиваю достаточно, для того, чтобы позволить Ильдару взять меня за руку и увести в сторону от шатра, позволить ему говорить мне однообразные, но приятные комплименты, которые пропускаю мимо ушей, разглядывая звездное небо над Лас-Вегасом: они светят настолько ярко, что не гаснут даже на фоне утопающего в искусственных огнях города. В голове легкий дурман, алкогольный демон лишь слегка овладевает моим разумом, но я знаю, что это вскоре пройдет – шампанское меня не берет, лишь дарит ощущение легкости, безмятежности и некой расслабленности, которой я часто не могу себе позволить.

– Эрика, что ты со мной делаешь, – Ильдар подводит меня к панорамному окну отеля, в котором отражаются наши блеклые образы, а вот черное брильянтовое колье, украшающее мою шею и ключицы видно куда более отчетливо. – Я даже смотреть на тебя не могу, сразу становлюсь твердым… – горячо шепчет Видад, обнимая меня со спины, заставляя меня слегка зажаться и ощутить острый дискомфорт, когда вдобавок ко всему, еще и прижимается своим достоинством к моей заднице. Ох, он опять за старое. Ну какой из него «ядовитый любовник»? Тот бы уже давно поимел меня, и сделал своей жертвой, а этот даже в своем кабинете, находясь наедине со мной, ничего не сделал. Однако, я на всякий случай включаю подслушивающее устройство, невзначай нажимая радио кнопку на своей сережке – с этого момента наш разговор пишется и автоматом отправляется во все отделы, участвующие в операции.

– Ильдар, хватит… ты же не воспользуешься моим легкомысленным состоянием в своих целях. Все-таки ты друг моего отца. Соблюдай дистанцию, – игриво намекаю Ильдару, чтоб постыдился, и таки спрятал свои причиндалы, доставать и демонстрировать которые я не просила. А мне вот не смешно, сейчас как психану и из злости и ревности отдамся ему, да еще и злорадно улыбнусь Джейдану, когда увидит, как Ильдар получил то, что не досталось ему…

Но не стану, конечно. Не хочу я Видада, хоть что он сделай. Только Престона, мать его, хочу, хочу, хочу до одержимого безумия, до состояния, когда низ живота острой и сладкой истомой скручивает и выть хочется… хочу, чтоб взял и вставил мне, как и обещал:

«Мне хватит секунды, чтобы натянуть тебя на член до упора.»

Ах.

Кажется, мои выдохи, вызванные мыслями о Джейдане, развратник Видад принимает на свой счет, и начинает интенсивнее меня лапать, лаская раскрытой ладонью шею, ключицы и груди… так, пора бы его угомонить. Иначе придется познакомить Ильдара со своей сущностью Лары Крофт, которая владеет такими приемами восточных единоборств, какие он только в кино видел.

– Рика, послушай… – неугомонный Ильдар продолжает наглаживать мою талию, покусывать шею и облизывать линию подбородка, но я почти не ощущаю его так называемых «ласк» словно мое сердце и душа вошли в режим «анестезии». – Ты кое-что задолжала мне, крошка, – а вот это уже интереснее.

– Что, Ильдар? Что я задолжала тебе? – мягким, притворно пьяным голосом интересуюсь я, намеренно пытаясь развязать его язык. – В мой коктейль будто что-то подмешали… как думаешь, это мог сделать «ядовитый любовник»? Вдруг он, среди нас, на свадьбе? Я плохо себя чувствую, Иль…

– Ты всегда плохо себя чувствуешь, когда я хочу взять свое, Рика, – Ильдар пытается захватить в плен мои губы, но я вовремя уворачиваюсь, подставляя ему щеку, и тихо радуюсь, что в отражении стекла, он не видит, как я морщусь от отвращения. До Джейдана я еще рассматривала его, как возможного любовника, но сейчас нет, нет, и еще раз «нет». – Но, правда в том, что я возьму свое сегодня, Эрика Доусон. Ты поедешь со мной в Анмар, крошка?

Черт, это мне от тебя и нужно. Как ты догадался? Небывалое везение и совпадение… возвращаться в те места у меня нет никакого желания, но что не сделаешь ради того, чтобы показать этим зазнайкам, на что способна агент Эрика Доусон.

– Звучит серьезно, Иль… надолго? На вторую свадьбу Мэл и Джареда?

– Не совсем, Эрика. Не совсем. Я заберу тебя туда, где тебе будет очень хорошо. Где ты будешь купаться в подобных брильянтах, – тянет колье Ильдар, заставляя ощутить меня легкое давление в шее. Мне это начинает чертовски не нравиться. – Где ты будешь только моей, я буду тебя наказывать за то, что все эти годы ты мне не принадлежала… это будет остро и ярко. Смотреть, как ты увядаешь и расцветаешь в моих руках. Станешь самым ярким брильянтом в моей коллекции. У меня уже все готово. Я купил тебе сотни платьев и красивых безделушек, мой частный самолет ждет команды. – Что? Он. Несет?!

Я вообще не понимаю, к чему Ильдар клонит: какая еще коллекция? Увядаешь в руках? Какие платья? Сердце трепещет между отяжелевшими ребрами, пока я теряюсь в предположениях и догадках, тщетно выстраивая свои сложные логические цепочки… вот после всего этого одержимого бреда, что вырвался из уст Ильдара, я всерьез начинаю думать на него. Неужели свора всезнаек из штаба была права, и я сейчас вновь буду наказана за свою самодеятельность? Ильдар начинает сжимать меня крепче и крепче, не обращая внимания на мои попытки вырваться и протестующие возгласы… навалившись на спину и задницу, мощью своего тела, прижимает к стеклянной стене, обхватив шею двумя руками, тем самым заглушая мой вскрик…

Душа околела от испытываемого в это мгновение парализующего ужаса, и кажется, я на себе ощутила, каково это, когда «ядовитый любовник» дышит тебе в спину…

– Нет! Я сказала «нет», Ильдар! Руки свои убрал! – осипшим голосом протестую я, ощущая, как его ладонь пытается забраться в разрез платья на бедре, да только я то лягаюсь, то начинаю толкаться локтями, но Видад тоже не промах и начинает весьма агрессивно скручивать мне руки, приговаривая ласково:

– Тсс, детка. Не бойся. Я не причиню тебе вреда. Я же с ума по тебе схожу, Эрика. Я не испорчу тебя… пока твоя нога не ступит на земли Анмара… – в момент, когда он грубо сжимает мои груди вместе, мне становится действительно жутко и страшно, но и сопротивляться я толком не могу, плотно прижатая его телом к стеклу. Я и понять ничего не успеваю, как острая боль врезается в шею и мгновенно отпускает – порванное колье, стоимостью в миллионы рвется, когда Ильдар тянет его на себя, в тот миг, когда что-то отвлекает его от приставаний к дочери его лучшего друга. Едва ли не падаю, пошатнувшись на каблуках… поднимаю взгляд, и за секунду до того, как услышать глухой удар и звук костного хруста фокусирую взгляд на Джейдане: одной рукой он сжимает шею Ильдара, другой заезжает ему сжатым кулаком по носу. Вены вздуваются, рукава рубашки по локоть закатаны. Пришел метить свою «территорию»?

Первый удар пришелся на челюсть. Невозмутимый вид, и, казалось бы, ноль эмоций на лице художника: лишь бугрящиеся желваки поверх линии челюсти выдают его ярость и жажду прикончить Ильдара на месте.

Я не знаю, как мне реагировать на все это, самое время остановить Джейдана, пока он не раскроил голову Ильдара об стеклянную стену, но внезапно происходит то, что пугает меня даже больше «ядовитого любовника».

Выстрел. Много выстрелов. Целый залп снарядов, пробуждающих в теле адскую дрожь и позывы к истошному рыданию, которому позволила себе вырваться четырнадцать лет назад и навсегда утратила способность плакать.

Выстрел за выстрелом… куда-то в воздух. А у меня такое чувство, что палят по моему сердцу, оставляя после себя сквозные дыры с рваными краями. Шесть дыр. Равное количеству членов моей семьи, которую я потеряла.

И последняя, контрольная дыра – в самый эпицентре, в честь мальчика, который спас меня и не выжил.

Откуда эти выстрелы? Кто опять решил напасть на нас в разгар столь чудесного события? Паническая атака блокирует мое логическое и рациональное мышление, задыхаясь, я бегу прочь, сама не замечая, что преодолела уже метров сто и оказалась на открытой парковке с задней стороны отеля… не знаю, сколько бы еще бежала на высоченных каблуках, наверное бы до Гранд-Каньона, если бы не споткнулась, и не начала падать… от разодранных об асфальт коленок меня спасло только то, что я уперлась ладонями в капот серого кабриолета, и в отражении его глади увидела сноп переливающихся и искрящихся всеми цветами радуг искр.

– Это… это… это… – истерично и судорожно выдыхая, шепчу я, не зная, то ли мне смеяться, то ли плакать.

Боже, мне никогда не победить эту фобию. Это просто сильнее меня. Сотрясаясь всем телом от ужаса, и все еще до конца не понимаю, что я в безопасности, и чьи-то сильные руки вновь обхватывают меня, но я мгновенно врезаюсь кончиками пальцев в крепкое предплечье, обтянутое рубашкой и наклоняясь, вонзаю в кожу Престона, прямо через ткань свои острые зубки, не намереваясь сейчас его к себе подпускать.

Никого. Никого не хочу видеть в такой момент, когда на меня вновь падает небо яркими рассыпающимися огненными вспышками.

Глава 10

«Ты же знаешь, в этом мире не каждой дано быть счастливой. Найти свою судьбу, своего героя… Поэтому приходится делать его самой, создавать своими руками, губами, своим сердцем, драться за него со всем миром и даже с ним самим, ведь судьба любит тех, кто бросает ей вызов…»

К/ф Особо опасен.

Джейдан

Я не чувствую боли, когда обезумевшая от ужаса девчонка впивается зубами и ногтями в мои плечи. Меня раздирает ярость, взрывается, клокочет всеми оттенками алого, дублируя цвет ее бл*дского платья. Если бы Эрику не трясло так сильно, я бы снова подумал, что она ведет какую-то новую глупую игру, испытывая сорванные грани моего терпения.

– Угомонись, – металлическим тоном приказываю я, отдирая от себя ее руки и крепко сжимая запястья за спиной. Она не реагирует на требование, с силой ударяя лбом в мою грудную клетку. Рычит и шипит, как сумасшедшая. Дикое поведение Рики не поддается моему пониманию. Удерживая руки за спиной, я стальным захватом впиваюсь пальцами в точеные заострившиеся скулы, поднимая ее голову.

– Успокойся, сейчас же, – яростно кричу я, но Эрика извивается, как змея, пинаясь и выкручивая собственные руки в попытках освободиться. В глазах неподдельный ужас и гнев, губы дрожат, смертельная белизна разливается по охваченному диким гневом лицу. В глазах, распахнутых, сверкающих ярче взрывающихся фейерверков над нашими головами, отражается чистое безумие. Прозрачная бирюза темнеет до насыщенного ультрафиолета, уничтожая напрочь последние капли моего самообладания.

– Какого хрена ты творишь, Доусон? Ты свихнулась? – рычание вырывается из груди одновременно с ее высвободившейся ладонью. Она заносит руку, ударяет по щеке и оставляет борозды на моей брови от острых коготков. Оглушенный и потрясённый, я ненадолго ослабляю хватку, и этого оказывается достаточно, чтобы она вырвалась и вонзила в мою шею ногти другой руки, со всей силы ударяя коленом в пах.

– Черт, ты больная, Эрика, – болезненный шипящий стон срывается с губ, и, почувствовав свое преимущество, Рика закрепляет результат, пиная носком туфли в коленную чашечку и, развернувшись, снова собирается бежать, приподняв подол алого платья. Опасный маневр – словно красной тряпкой перед разъярённым быком взмахнула. Мгновенно среагировав, я пресекаю ее побег, выставив вперед ногу, и она спотыкается, летит на асфальт и приземлятся, как кошка, на четыре конечности.

Бешеная сука, даже падает красиво. Опускаюсь на колени прямо за ней, распластанной ладонью хватаю за волосы на затылке и переворачиваю рывком на спину, и она рычит, как взбесившаяся тигрица, угодившая в засаду. Задыхающаяся, полная гнева и желания биться до последней капли крови. И, когда я оказываюсь сверху, наваливаясь всем телом, она не сдается. Сражается на равных, пытаясь зарядить лбом в мою переносицу, впиваясь пальцами в мои глаза, с силой надавливая, бьет бедром в уже пострадавшую часть тела. И надо отдать ей должное, силы в ней гораздо больше, чем кажется. Хрупкая женственность не всегда бывает беззащитной и уязвимой. В этом есть своеобразный элемент неожиданности. Град ударов ощутимо обрушивается на меня, оставляя синяки и рытвины от ногтей. Кажется, она порвала мою рубашку в нескольких местах. С такой дикой кошкой мне еще не приходилось сталкиваться.

Мы валяемся на асфальте в пыли, в грязи, между машинами, а над нами яркими огнями пылает небо, отражаясь цветными вспышками в неистовых горящих глазах девушки, сражающейся со мной почти на равных. Что я там говорил о незабываемой ночи? Беру слова обратно. Вычеркните на хрен этот безумный вечер из моей памяти.

Рика точно знает, куда бить и попадает в самые болезненные места и точки. Охваченная яростью, неукротимая, она бросается на меня снова и снова.

– Сука, – хриплю я, когда, извернувшись, она все-таки попадет лбом мне в нос. Зажимая ее бедра коленям, я возвышаюсь над ней, ловлю неистово колотящие меня кулачки и вытягиваю над головой, пытаясь сохранять дистанцию между нашими лицами. Она не разбила мне нос, но повторный выпад вполне может это сделать. Я удерживаю ее запястья пальцами одной руки, а второй несильно сжимаю горло, прижимая затылком к асфальту.

– Слезь с меня, ублюдок, – сдавленно шипит Рика, глядя на меня с неистовой ненавистью, градус которой растет с каждой секундой нашего дикого противостояния.

– Вырву, бл*дь, руки и ноги тому, кто научил тебя драться, – мрачно обещаю я, чуть сдавливая пальцы, и распятая обездвиженная Рика плюет мне в лицо и смеется. Эта сука смеется, пока с моей щеки стекает ее слюна вместе с кровью от глубоких царапин. Отпустив ее шею, я влепляю ей пощечину, но не чтобы унизить или причинить боль, а, чтобы успокоить бешеную кошку. И это срабатывает. Я снова обхватываю ладонью тонкую шею, ощущая, как дико бьется пульс под пальцами. В потемневших штормовых глазах плещется изумление и злость… и страх, чистый, животный страх. А чего ты хотела, дрянь? Тебе действительно стоит бояться меня сейчас. Дрожать начинай и молиться, если помнишь еще, как это делается, и имена Богов не забыла.

Ни одна женщина никогда бы не посмела плюнуть мне в лицо, поднять на меня руку, вонзиться ногтями. Не во время оргазма, а, чтобы разодрать в кровь кожу, причинить боль.

Твое гребаное место на спине с раздвинутыми ногами, сумасшедшая шармута. Только глупая шлюха способна думать, что справится с мужчиной, что может сражаться с ним, бросать вызов. И, если ты трясешь сиськами и задницей в лоскутке, которое называешь платьем, то не стоит обижаться на мужчину, пытающегося оттрахать тебя, несмотря на твои жалкие писклявые «нет».

Какого хера спрашивается я ввязался в это дерьмо? Зачем влез в то, во что лезть не имею права. Знал же, бл*дь, что не должен вмешиваться. Пусть бы Видад делал то, на что она сама напросилась, а потом увез в Анмар и сделал своей личной проституткой. Сначала драл бы сам, пока не наскучила, а после бы продал приятелям. Дура еще не знает из какого болота я ее только что вытащил. И вот она сука благодарность, за гребаное спасание, за которое мне еще придётся ответить, очень серьёзно ответить.

Было бы из-за кого! Проклятые глаза. Все из-за них. Ведьма. Смотрю и словно воздух перекрывает. Ни думать, ни дышать не могу. Ничего кроме них не вижу. И плевать становится на все, на мужиков ее, на фотографии голые, на которые по всему миру любой тупой ублюдок до посинения дрочить может, предоставляя ее губы на своем жалком члене, на язык наглый и повадки бл*дские, на то, что в голове только ветер, и кроме своего гребаного «я» ничего она видеть не хочет, и меня не видит. Трахаться со мной хочет, и в сердце не пустит, и зачем оно мне – сердце ее? Откуда ты, бл*дь, взялась на мою голову. Как забралась под кожу, и как вырезать тебя, выжечь, чтобы снова другие глаза во снах видеть, не твои – распутные, насмешливые, дерзкие. Раздразнила зверя, девочка, теперь я буду тебя когтями на части драть, не до кровавых борозд, глубже, душу из тебя выну, а назад не верну. Умолять будешь, плакаться, в ногах валяться – не получишь. Моя. Никуда теперь не денешься.

– Ты облажалась, крошка, – тяжело дыша сквозь стиснутые зубы, тяжелым голосом сообщаю я.

– И что ты сделаешь, Престон? Убьешь меня? – вызывающе выплевывает Рика. Страх придает ей еще большей агрессивности. Где твой инстинкт самосохранения, безумная? Папа полицейский не научил, что в первую очередь о шкуре своей думать надо, когда в опасности оказываешься? Драться научил, а главные азы упустил?

– Убийцу боишься, Рика? За «ядовитым любовником» бегаешь? За подружек отомстить решила? Голова твоя пустая, ты куда влезла, идиотка? – я снова сдавливаю ее скулы, свирепо глядя в распахнутые глаза, упрямые глубокие. Колдовские, завораживающие. И чем сильнее моя ярость, тем меньше ее страх. Словно испытывает меня, оголить хочет. Знаю, что задумала, бестия. Не получишь ничего. Никакого удовольствия, отменяю обещание.

– Ты ко мне поэтому прицепилась? Думаешь, я – убийца? Не повезло тебе, крошка. Хуже я, хуже, – склоняя голову, я провожу носом по ее щеке, вдыхая аромат ее растущего ужаса и агонии.

– Ты! Я знаю. Портрет Алии видела, фотографии. Только псих ненормальный мертвую рисовать будет, или тот, кто убил, – хрипло шепчет она, задыхаясь и дергаясь всем телом. – Всех можешь обмануть, меня не получится. Ты их убил. Ты!

– Их убил яд и алчность и натура продажная, похотливая. Хочешь в ряд с ними встать? Приключений захотелось? Наскучило задницу всему миру голую показывать, под мужиков богатых ложиться? Запомниться решила? Дура ты, Рика. Весело тебе сейчас? В грязи, в пыли под сумасшедшим серийным фанатиком-убийцей валяться?

– Значит, ты признаешься? – темные зрачки становятся огромными, и я проваливаюсь в них, как в бездну с выжженными дочерна песками. Сухими, что горло сушит, печёт, дышать нечем.

– Если умная такая, так скажи, почему именно их я выбрал? Из десятков других? Таких же, как ты, безликих? Пустых красивых бабочек с опаленными крылышками? Вся пыльца, весь глянец на портретах остались, яркими красками по холсту, красота обезличенная, развенчанная, любому доступная. При жизни вас покупают и после смерти за десятки тысяч портреты расходятся и нет никому дела до лиц ваших и оригинальности.

– А может в другом дело, Престон? И не безликие мы вовсе, а не смог ты разгадать. И купить не смог, только тело трахнул, а до сути, до сердца добраться не вышло? Что ты знал о Марьям, об Алие? И обо мне ничего не знаешь!

– А зачем мне суть, Рика? – насмехаюсь я, глядя в сверкающие глаза, ни слезинки, сухая ненависть, холодная. – Зачем мне сердце очередной шлюхи? Глупая ты, девочка совсем. Ты с кем играть вздумала? Думаешь, остановить кого-то сможешь? Мир спасти? Себя сначала попробуй. Давай, покажи мне, какая ты храбрая, сильная, особенная, – закусив мочку ее уха, зубами сережку срываю и на асфальт выплевываю. И она застывает, как парализованная, взгляд проясняется, губы и ресницы дрожат. – Отомсти давай убийце подружек своих! Что смотришь? Страшно стало? Бояться раньше нужно было. Когда в штаны мне лезла, когда в вещах моих рылась, как перед мальчиком задницей крутила. Ты что думаешь, я идиот, не понял ничего? Одно мне объясни, зачем тебе Ильдар сдался. На деньги его позарилась? Друг семьи, говоришь? С такими друзьями ни один враг не страшен. Думаешь его бы твое «нет» остановило?

– А кто сказал, что я остановить его хотела? – заявляет нагло, каждым словом масла в огонь добавляя. Сжимаю ее скулы до синяков, впиваюсь пальцами, и она продолжает через силу, через боль, сквозь зубы: – Кто тебя, вообще, просил с кулаками на него бросаться? Может, у нас ролевые игры такие?

– Игры, говоришь? – хрипло спрашиваю я, чувствуя, как в висках гнев пульсирует. Перед глазами алая пелена. Опускаю взгляд с насмешливого лица на вздымающуюся грудь девушки. Вовремя нашей потасовки ткань съехала, обнажив розовую плоть, мурашками покрывшуюся от нервного озноба. Рика дергается всем телом, замечая куда смотрю. Судорожно вздыхает, испуганно. Соски в камушки превращаются. Я ослабляю пальцы, спуская на шею, ощущая бешеное биение ее пульса. Крепче сжимаю женские бедра и жестко вдавливаюсь в низ живота налившимся похотью пахом. Она жалко всхлипывает. Содрогается, но не от желания. От ужаса. Да, моя глупая птичка. Бойся. Кричи. Никто не придёт на помощь. Только я могу спасти и покарать тебя. По-другому могло быть… Не муза ты, а разрушительница.

– Доиграть не получится, крошка, – усмехаюсь, склоняясь к груди. – Меня развлекать будешь. На грязном асфальте. Не трахали тебя на голой земле еще, Рика? Нет? Значит, хоть в чем-то первым буду, – сжимаю зубы вокруг соска, и она тихо всхлипывает, отчаянно. Я слышу, как ее сердце надрывно барабанит, мечется как в клетке, рвется. С треском рвется, как подол платья. По шву, на куски. Один лоскут выдираю, вытираю лицо от крови, от плевка и кидаю под колеса машины. Набрасываюсь на ее грудь, зубами, губами, языком; терзаю, оставляя следы на смуглой коже, укусы, отметины. Издаю низкий животный рык, когда она снова начинает извиваться, пытается сбросить, а по факту только сильнее дразнит, прижимаясь твердыми сосками, бёдрами. Хрипло смеюсь над ее наивностью.

– Давай детка, сильнее брыкайся. Доставь мне удовольствие, – раздвигаю бедром ее ноги, врезаясь между нами, безжалостно толкаясь эрекцией в нежную развилку, слушая хриплое отчаянное дыхание. Собираю по бедрам обрывки платья в кулак и дергаю вверх, обнажая почти до талии. Тонкие веревочки стрингов рву с треском, оставляя красные следы от впившейся ткани на нежной коже. И снова торчащий сосок губами накрываю, жадно всасываю, дразню, мучаю нежную плоть. Сдвигаясь немного, забираюсь ладонью между оголенных ног. Не церемонясь, сразу двумя пальцами внутрь, растягивая для своего пульсирующего от нетерпения члена, и наружу, на клитор надавливаю и снова внутрь, ощущая, как с каждым толчком на пальцах все больше влаги собирается, размазываю по промежности, потираю набухший комочек. Оторвав рот от истерзанной груди с торчащими сосками, поднимаю голову, глядя в запрокинутое лицо, искаженное презрением и гневом.

– Отвали ублюдок, ты не посмеешь! Это изнасилование. Повсюду камеры. Сумасшедший, я тебя посажу! – кричит она, тяжело дыша, трепыхаясь как пойманная в силки птичка. Похер мне на твои камеры. Нет такой силы, которая сейчас меня остановить способна. И словно прочитав решимость в моих глазах, Эрика вздрагивает, в голубых безднах с неимоверной скоростью растет испуг, ненависть, глухое отчаянье; губы до крови закушены, розовые пятна на скулах.

– Мокрая, сучка. Кого обмануть хочешь? Наказать хотел, а тебе похоже понравится. Может даже ещё просить будешь, – резко добавляю третий палец, задыхаясь от похоти. Ее отчаянный крик сминаю своим жестким ртом. Глубоко проталкиваю язык между сухих губ, одновременно тараня влажную плоть лона грубыми точками. Пальцы скользят внутри бархатистых стенок, сжимающихся вокруг тугим кольцом, охренительно-влажным, обжигающе-горячим. Течет упрямая девчонка, но сопротивляется. Может это меня в ней и заводит, до полной потери контроля крышу рвет? Ее тело хочет, а разум отторгает. Подсознательно не пускает, чувствует во мне животное и боится, а покориться гордость не позволяет. Гортанно зарычав, отрываюсь, когда Рика зубами зажимает мой язык и кусает до крови.

– Такого меня тоже хочешь, да, Рика? – хрипло спрашиваю я, подняв пальцы, блестящие от ее соков, медленно облизываю, глядя в немигающие распахнутые глаза. Металлический вкус крови смешивается с терпким и сладковатым. Запах ее желания ударяет в ноздри, срывая окончательно и бесповоротно надоевшую маску сдержанного художника. – Вкусная, похотливая, упрямая сучка, – с рыком вырывается у меня, я провожу пальцами по ее губам, оставляя влажный след от моей слюны и ее соков, и, ухмыльнувшись, резко одергиваю руку. Привстаю на колени и перевернув Рику на живот, рывком приподнимаю, одной рукой скручивая запястья на спине. Ее платье собрано на талии, полностью обнажая ягодицы. – И трахать тебя, как суку буду, – собрав волосы на затылке дергаю назад, резко, и она громко, надрывно кричит.

– Отпусти, хватит. Не надо, – умоляющие нотки наконец-то прорываются через упрямую уверенность в своей неуязвимости. – Пожалуйста, Джейдан, ты же не насильник.

– Ты решила, что я убийца, Рика. И с чего ты взяла, что это насилие? – хрипло спрашиваю я, отпуская ее волосы и расстёгивая ремень на брюках. – Ты кое-что мне задолжала. Игры закончились, – дернув ширинку вниз, я освобождаю налившийся кровью каменный член, прижимая к ее ягодицам. – Все по-честному, Рика. Напрашиваешься на трах – получаешь трах. Закон равновесия, детка.

Обхватив ладонью основание члена, я направляю бардовую от напряжения головку к входу. Ее голая задница мелко дрожит, пока она тщетно пытается отползти от меня, и надрывно стонет от боли в плечах, когда я сильнее скручиваю запястья, вынуждая прогнуться.

– Джей, нет, прошу тебя. Не надо. Не хочу. Не так, – отчаянные запоздалые мольбы пролетают сквозь меня. Мне плевать. Довела, достала. Я трахну ее, даже, если она кровью плакать будет.

– Наша прелюдия затянулась, кошечка моя. Хотела быть особенной? Я тебя по-особенному трахну, – хрипло выдыхаю я, подаваясь бедрами вперед, с горловым стоном проникая во всю глубину до упора. Острое удовольствие взрывается в венах, электрическим разрядом проходит сквозь все тело, вышибая мысли, дыхание, здравый смыл. Какой нахер здравый смыл? Ее горячие тиски сжимаются так сильно, что я сам готов кричать с ней в неголос.

– Да, детка, вот так, – Рика надрывно вопит, пытаясь сбросить меня, и отпустив ее запястья, я хватаю крикливую сучку за волосы, затыкая ладонью рот, придавливаю сверху своим телом, и когда вхожу в нее снова, она вдруг замирает, прекратив сопротивляться, выгибается, выставляя свою сочную задницу. И я сминаю ее пальцами, насаживая на себя мощным толчком. Рычу склоняясь к ее уху:

– Вошла во вкус, крошка? Нравится, когда берут, не спрашивая? – и в этот момент хитрая бестия резко поднимает голову, с силой ударяя меня затылком в переносицу, угодив в то же самое место, что и несколько минут назад. Взревев от боли, я инстинктивно отстраняюсь, и Рика, трясясь всем телом, быстро ползёт вперед, опуская подол платья дрожащими пальцами. Зажимая разбитый нос одной рукой, я успеваю схватить ее за волосы и дернуть на себя. Эрика с яростным воплем разворачивается, ударяет кулаком мне в лицо, угодив костяшками в правую скулу.

– Ах ты, бешеная сука, – отталкиваю от себя ненормальную, кровь хлещет на рубашку, попадет в горло.

– Никто меня не будет трахать, пока я сама не позволю. Я не твоя шлюха, ублюдок, – выплевывает Рика. Все лицо горит от адской боли, а я, как придурок, любуюсь ее кровожадным видом, запоминаю каждый оттенок ярости, ненависти, неистовства, хочу до безумия. Мы оба одновременно вскакиваем на ноги ее платье висит растерзанными лоскутками, едва прикрывая покрытое синяками тело.

– Ты – не убийца. Ты ничтожество, Престон, – шипит она, сверкая глазами и отступая босыми ногами назад. Ее туфли валяются под колесами одной из машин вместе с сумкой. Кровь непрерывно льется из носа, но я не замечаю. Надвигаюсь, шаг за шагом, не свожу немигающего взгляда с женщины, которую имею полное право убить. Прямо здесь и сейчас. То, что она позволила себе – за гранью дозволенного. Неважно, что позволил я – она начала первая. Ума не хватило вовремя остановиться, пусть теперь пожинает плоды.

– Ты в тюрьму сядешь, ублюдок, – кричит она, – Будешь на стенах мои портреты кровью писать, пока я здесь ноги для нормальных мужиков раздвигаю.

Зарычав, я влепляю ей сильную пощечину, и она отлетает назад, падая на капот синего мустанга.

– Ты меня ударил, мразь! – шипит Рика, бросаясь на меня, но я успеваю перехватить запястье и толкаю спиной на капот. Склоняюсь, заводя ее руки за голову. Кровь густыми каплями падает на ее щеку, губы. Она кричит от ужаса, глядя в мои рассвирепевшие глаза. Что, не такого ждала от клоуна с кисточкой? Не нравятся жестокие игры от Джейдана Престона? Других не будет больше.

– И этого чертовски мало. Мы не в расчете, Эрика, – вибрирующим от животной ярости и похоти голосом говорю я, почти не чувствуя больше боли.

– Ненавижу тебя, Престон, – слизывая кончиком языка мою кровь со своих губ, она хищно ухмыляется. – Уже вижу, как ты дрочишь на мои портреты, сидя в одиночке.

Играет на нервах, сука. Специально провоцирует, реакцию проверяет. Жить надоело? Или такая отчаянная? Или просто идиотка конченная?

– Если я однажды окажусь в тюрьме, крошка. Меня обслуживать будет целый гарем тогда, когда я пожелаю и туда, куда потребую.

Наклоняясь, я захватываю ее дрожащую от гнева нижнюю губу зубами, оттягиваю, оставляя кровоточащую ранку. Смешиваю нашу кровь, вонзаясь яростным жадным поцелуем в распухшие губы. Сжимаю ее задницу, тяну на себя, собираясь закончить то, что она прервала. Она мычит отчаянно мне в рот, извиваясь, как змея. И я внезапно чувствую, как меня с силой отрывают от нее, дергая за рубашку. Я резко разворачиваюсь, чтобы выбить дурь из любого, кто посмел вмешаться. Окидываю тяжелым взглядом одетых в спецодежду мужчин. Двое из трех, непроизвольно отступают на шаг, разглядев на моем лице звериное выражение.

– Сэр, вам лучше успокоиться и отойти от девушки, – невозмутимым спокойном голосом произносит один из охранников чертовой парковки. Ни одного не видел по периметру, когда бежал сюда за Эрикой. По камерам наблюдения засекли, ублюдки вездесущие. Но как ни странно размеренный голос и мелькнувшая во взгляде говорившего уверенностью охлаждают мой пыл, заставляя внимательнее всматриваться во взирающее на меня с тревогой и напряжением лица. Прищурив глаза, я делаю то, что мне говорят. Поднимаю ладони верх, и отхожу в сторону. Мой мозг мучительно медленно возвращается к хладнокровному анализу ситуации, забирая контроль из вырвавшейся на волю животной сутью. Склонив голову к плечу, я поочередно и пристально рассматриваю каждого охранника. Конечно, я могу с ними справиться, но надо ли? Меня здесь вообще быть не должно.

Поворачиваюсь назад, и таким же сканирующим взглядом смотрю на застывшую на капоте и не скрывающую своего облегчения Эрику Доусон. Один из парней галантно подает ей свой рабочий пиджак, и она кутается в него, шмыгая носом и с неистовой злобой стреляя в меня ненавидящими взглядами.

– Мисс, с вами все в порядке? – спрашивает один их охранников. – Вызвать полицию?

– Было бы здорово, – мстительно заявляет Эрика, не сводя меня сверкающих триумфом глаз. Я криво ухмыляюсь, вытирая кровь рукавом рубашки.

– Мы с моей подругой немного заигрались, парни. Она все еще в образе, – невозмутимо сообщаю охранникам.

– Иди на хрен, Престон. Я сама вызову копов, – уверенно заявляет она, обходит меня стороной и направляется за своей сумкой. Сканируя меня тяжёлыми мрачными взглядами двое охранников на всякий случай встают между нами. Серьёзно?

Если что и сдерживает меня сейчас, то точно не они и не никчемные угрозы Эрики. Она, конечно, может вызвать копов, но уже завтра ночью я жестко оттрахаю глупую сучку в ее же постели, и она пожалеет о каждом часе, который я проведу наедине со следователями. Мой взгляд отпускается на ее голые ступни, покрытые автомобильной копотью и кровью. Болезненное напряжение сдавливает грудную клетку, вызывая кратковременный приступ удушья. Она уверенно идет, прямо держа свою спину по сырому пыльному асфальту, как гребаная королева в разорванном платье, отвоевавшая только что как минимум целое королевство, а я не могу оторвать воспалённого взгляда от ее ног. Свирепый дракон сворачивается внутри, глухо застонав от боли. В голове мелькают кадры многолетней давности. Один за другим, я прокручиваю их с настойчивой дотошностью, отрицая саму возможность… Нет, бл*дь. Нет.

– Никаких копов, мисс Доусон, – появившись из-за неоново-синего джипа в сопровождении двух широкоплечих телохранителей, непоколебимым голосом заявляет Джадир Бин Кадир аль-Мааб. Одновременно с Рикой наклоняется за ее сумочкой и успевает схватить ее первым. – Все свои проблемы вы будете решать в Нью-Йорке, – выпрямляясь он смотрит ей в глаза, медленно скользит вниз, жадно шаря по телу, и возвращается к лицу. И мне, бл*дь, совершенно не нравится его взгляд, и в тоже время открывает многое, потому что сукин сын понятия не имеет то, кто сейчас наблюдает за ним.

– Никаких скандалов на свадьбе наследника шейха, мисс Доусон, – понижая интонацию голоса, вкрадчиво продолжает Джадир, продолжая пялиться на нее. – Чтобы не случилось между вами и мистером Престоном, вы выясните это сразу по прилету в Нью-Йорк. Надеюсь я понятно выражаюсь?

– Я не могу сейчас поехать в Нью-Йорк. Я сопровожда…

– Вы поедете! Вертолет пребудет через… – непререкаемо обрывает Мааб, и вскинув запястье, сморит на часы, блеснувшие в темноте благородным сиянием дорогого металла. – Три минуты. Личные вещи, включая телефон, получите в аэропорту перед самой посадкой на рейс до Нью-Йорка. То же самое касается мистера Престона, – он кивает своим парням и те уверенно приближаются ко мне, один разводит мои руки, другой обыскивает карманы, а я не свожу вызывающего пристального взгляда с Джадира Мааба. У меня забирают телефон и бумажник и оставляют в покое. Я отступаю назад, застёгивая ремень и ширинку на брюках, которые до этого момента не удосужился застегнуть. Мааб, выразительно выгнув бровь, наблюдает за мной невозмутимым взглядом. Я могу уйти прямо сейчас, и должен это сделать…

Рика наклоняется за своими туфлями и ищет что-то еще. Видимо сережку, которую я сорвал с ее уха и выплюнул на асфальт во время нашей незабываемой драки.

– Ваш багаж доставят в вертолёт и вернут при посадке. За сохранность можете не волноваться. Мои люди сопроводят вас до аэропорта, чтобы не допустить возникновения нестандартной ситуации.

– То есть нас выпроваживают? – прижимая к груди свои туфли, гневно спрашивает Рика. – На меня напали. Не понимаю, почему я должна уехать?

– Ваше поведение недопустимо для высокого уровня мероприятия. Я обязан поступить согласно обстоятельствам.

– Мое поведение? – яростно взрывается Рика. Похоже, ей совершенно плевать на статус человека, которому она бросает вызов. Я был прав – инстинкт самосохранения у нее напрочь отсутствует. Или дура, или уверена в своих покровителях. Выбор вариантов невелик.

Джадир скалит зубы в неприятной усмешке, и я в два шага приближаюсь к Эрике сзади, хватаю ее за руку, притягивая к себе. Она вздрагивает всем телом, но, к моему удивлению, не сопротивляется, когда я бесцеремонно отодвигаю за свою спину.

– Все в порядке, мы уезжаем. Приносим свои извинения новобрачным, – говорю твёрдым голосом и, протягивая ладонь, пожимаю руку Джадиру Маабу, пристально глядя в холодные глаза, темные зрачки кажутся ярче и чернее на фоне покрасневших раздраженных белков.

– Мои телохранители полетят с вами, – снова напоминает мне Мааб и переводит взгляд мне за спину, глядя на Рику. – Вам больше ничего не угрожает, мисс Доусон. Не имеет значения, кто спровоцировал конфликт. Его не должно было произойти. Надеюсь, что мы поняли друг друга?

– Идите вы все к черту, – надтреснутым уставшим голосом бросает Рика и, вырвав руку из моих пальцев, направляется в сторону приземлившегося в двадцати метрах от нас вертолёту, по дороге небрежным движением плеч скидывая пиджак на асфальт.

– Я тщательно изучу видео с камер, мистер Престон, – мрачно сообщает мне Джадир, пожирая взглядом прямую спину Эрики. Я напряженно наблюдаю за ним, чувствуя, как теплая струйка крови снова скользнула по губам, и, стекая с подбородка, упала на рубашку. – Уверен, меня ждет захватывающее зрелище. Я не осуждаю вас. Уверен, что она заслужила все, что вы сделали. Но и девчонка не промах, да? Это она вас так уделала? – он поворачивается, окидывая меня снисходительным взглядом. И его самодовольной физиономии сейчас очень не хватает острых когтей Эрики и ее меткого затылка. Да и меткое колено тоже было бы кстати. Интересно, какое ждет наказание того, кто оторвёт голыми руками яйца поверенному шейха?

– Уверен, что это не ваше гребаное дело, Мааб, – стальным тоном бросаю я.

– Всего доброго, мистер Престон, – невозмутимо улыбается Джадир и, развернувшись, уходит, оставляя меня в окружении троих амбалов в черных костюмах.

– Полетаем, парни? – ухмыляюсь я, и иду вслед за Эрикой к трапу вертолёта. Когда я поднимаюсь в салон, она уже там. Подавленная и бледная смотрит в иллюминатор, игнорируя мое присутствие. Один из телохранителей садится между нами.

– Они думают, что у нас остались силы, чтобы продолжить, детка, – насмешливо бросаю я. Вскинув голову, она смотрит на меня с такой неподдельной ненавистью, что мне на сотую долю секунду становится не по себе.

– Клянусь, что убью тебя, Престон. Ты только что испоганил мне жизнь, – безжизненным хриплым голосом произносит она.

– Только не говори, что была девственницей. Поверь, я бы заметил, – небрежно бросаю я, и она бледнеет еще сильнее, сжимая кулаки и отворачиваясь.

Мы молчим всю дорогу до аэропорта, куда нас доставляют практически под конвоем. Личные вещи, документы и гаджеты получаем только перед посадкой на рейс в Нью-Йорк. Места в разных концах полупустого салона. Почти пять часов мучительных размышлений и тщательного анализа самой безумной ночи в моей жизни.

Незабываемый вечер в Париже в центре Вегаса. Так, бля*ь, и вышло.

Я нарушил огромное количество правил за одни гребанные сутки. А сейчас практически совершаю должностное преступление. Какого хрена, спрашивается? А причина полного сбоя моих внутренних установок сидит в семи рядах от меня, и ненавидит всем сердцем. Уверен, она успела вызвать копов и очень надеется, что сразу после посадки, меня под ее триумфальным взглядом усадят в машину с мигалками. И я могу, я действительно могу устроить мисс Доусон подобное шоу. В качестве морального ущерба. Хотя я не чувствую себя виноватым. Она намеренно и многократно дразнила меня, пытаясь сорвать маску с Джейдана Престона, легкомысленного, свободного художника, умеющего играть на грани, но не пересекать черту. И ей удалось. Мне не жаль, и другим она меня больше никогда не увидит.

Боинг садится в LaGuardia уже на рассвете. Закинув на плечо рюкзак, я выхожу из салона самолета последним. Неторопливо спускаясь, с удивлением замечаю одиноко стоящую внизу трапа Рику. Она успела переодеться в туалете в мешковатые спортивные штаны и толстовку. У меня тоже есть смена одежды, но я не посчитал нужным. Меня забавляло, как вовремя перелета стюардессы шарахались от меня, словно от прокажённого. А женщина, которой повезло оказаться на соседнем сиденье, поспешила занять другое свободное место. Пришлось накинуть пиджак на окровавленную рубашку. Кровотечение остановилось еще в Вегасе, но травмированная переносица жутко болела. Я уже молчу о глубоких равных царапинах на лице, оставленных дикой кошкой Доусон. Они будут заживать не меньше недели. Но в данной ситуации физическая боль больше плюс, чем минус. Упрямая крошка так и не дала мне довести дело до конца. И если бы не расцарапанное лицо и сломанный нос, меня бы сейчас мучала боль совсем другого плана. Мне еще ни разу не приходилось драться за то, чтобы трахнуть женщину. Причем с самой женщиной. Даже не знаю, кто из нас проиграл в этой битве. Наверно оба. Хотя Рика, уверен, думает иначе.

– Меня ждешь, сладкая? – спрашиваю я, вставая у нее за спиной.

– Ты никуда отсюда не денешься, Престон. Поедешь сразу в участок.

– Да? И где бравые защитники порядка и женской чести? – скучающим тоном спрашиваю я, обводя взглядом лётную зону. Стиснув зубы и сжав руки в кулачки, она поворачивается ко мне, задирая упрямый носик. Черт побери, у меня дух перехватывает от яркого насыщенного оттенка ее глаз, дублирующего цвет утреннего неба над нами. Напряженные скулы девушки и шея покрыты синяками от моих пальцев, и на какой-то краткий миг в душе мелькает подобие сожаления. Она заслужила наказание, но, возможно, я слегка переборщил. Я поднимаю руку, чтобы провести пальцами по ее щеке со следами моего безумия. Рика инстинктивно дергается, как от удара, но не отступает. Защитные рефлексы все-таки работают. Это хорошо. Они могут помочь, в критический момент. Я касаюсь ее щеки, трогаю большим пальцем искусанные губы, наблюдая, как ярость в широких зрачках сменяется растущим удивлением, даже растерянностью. Она вскрикивает, когда я внезапно резко обхватываю ее затылок ладонью, и привлекаю к себе, запечатывая рот глубоким нуждающимся, горячим поцелуем. Она, конечно, дерется, упирается ладошками в мою грудь, молотит кулачками, норовит пнуть побольнее. Но я не отпускаю ее, пока у нас обоих не кончается дыхание, а потом прижимаюсь лбом к ее лбу, шумно втягивая в опустевшие лёгкие кислород.

– Ты больной, Престон, – еле слышно бормочет она.

– Скажи, что тебя больше всего бесит, Рика? То, что я сделал или то, что не успел сделать? – хрипло спрашиваю я, облизывая губы. – Поехали ко мне, и я клянусь, что залижу все твои раны, но тебе придется сделать то же самое с моими.

– Ты поедешь в тюрьму придурок, – рычит она на меня, отталкивая в сторону. – Сумасшедший сукин сын.

Боковым зрением я действительно вижу, как к нам приближается черный бронированный внедорожник. Но это не за мной.

– Я же говорила, – восклицает она торжествующе. Мне даже жаль, что ее ждет такое горькое разочарование. Схватив Рику за толстовку на груди, я рывком приближаю к себе, склоняясь и сокращая расстояние между нашими лицами до считанных миллиметров.

– Так что тебя больше всего бесит, Рика? То, что я сделал или то, что не успел сделать? – повторяю я вопрос приглушенным шепотом, она возмущённо выдыхает, когда я провожу кончиком языка по ее нижней губе. Я слышу, как джип тормозит совсем близко. Как хлопает дверца боковой двери. – Мы закончим, малышка, – обещаю я. – Непременно и одновременно. И тебе будет мало. Чертовски мало.

– Отойди от нее, Престон, – рокочет совсем близко ледяной мужской голос. Как же вы меня все достали сегодня! Долбаные обломщики.

Подняв голову, я встречаю темный свирепый взгляд высокого молодого мужчину в строгом деловом костюме. Ему слегка за тридцать, спортивная фигура, стильная стрижка, самоуверенный взгляд, правильные четкие черты лица, полная линия губ, говорящая о горячем темпераменте. Ничего особенного, но женщины падки на подобный типаж. Рика снова меня отталкивает и, уверенно развернувшись, идет к нему, но, когда тот прикасается к ее плечу, с пренебрежением скидывает и его руку тоже. Прищурив глаза, я наблюдаю за обоими, считывая язык жестов и взглядов почти мгновенно.

– Где полиция, Хассан? – наступает на высокого и атлетически сложенного парня Эрика. Что за Хассан еще? Сколько у тебя мужиков в рукаве, мисс Доусон? Может я зря, вообще, сюда вернулся? Есть кому твою задницу стеречь. И по ходу парень ее не только постеречь успел.

– Полиции не будет. Мы уезжаем, Эрика. Садись в машину! – решительным тоном требует Хассан.

– Как это не будет? – потрясённо спрашивает Рика севшим голосом, недоверчиво оглядываясь на меня. Я небрежно пожимаю плечами, посылая ей снисходительную усмешку.

Я же говорил, малышка. Учись прислушиваться к словам мужчины. Однажды это умение спасет тебе жизнь.

– Мы поговорим об этом позже, – стиснув челюсти, произносит парень и практически силком заталкивает упирающуюся Эрику в машину. Мне сложно наблюдать за этим беспристрастно. Кем бы не был этот хер в прошлом, сейчас только я могу причинять боль или ласкать мою строптивую ершистую пантеру. Через пару секунд джип срывается с места. Провожая автомобиль задумчивым взглядом, я достаю мобильный из кармана пиджака.

– Ла-Гуардия. Мне нужна машина, – набрав номер, произношу и тут же скидываю, не дождавшись ответа.

Эрика

Кажется, даже включенное на минимальную громкость, но действующее на нервы радио, не заглушает отвратительный звук стука моих зубов. В последний раз такой озноб бил меня, когда я болела ангиной, растекаясь на диване безвольной лужей с температурой под тридцать девять. Не сомневаюсь в том, что сейчас градус моего тела раскален примерно до той же самой отметки.

Внутри бурлит адская смесь из ярости, злости, ненависти, ревности, отчаянья, страха… я – клубок противоречий, моток, сотканный из оголенных проводов, и если бы Зейн сейчас прикоснулся ко мне, я бы не задумываясь «ударила» напарника током.

Одним из моих правил, было твердое обещание, данное самой себе после расставания с Хассаном – я больше никого и никогда к себе не подпущу. Но с Престоном все зашло слишком далеко: я не только подпустила его слишком близко, позволив вдоволь потоптаться по моей душе, но и впустила внутрь… черт, этот ублюдок на полном серьезе начал меня насиловать. Он ударил меня, будто я его карманная шлюха или девочка для битья!

Грудную клетку разрывает от жажды мести, уязвленное самолюбие принимает образ раненной волчицы, горько воющей на луну.

Подонок. Неадекватный безумец. Животное.

Синие глаза его, превратившиеся в тот момент в черные дыры, сверкающие похотью и жаждой овладеть мной, затянуть в свою непроглядную бездну, до сих пор стоят перед внутренним взором, заставляя содрогаться от страха и приводящих в трепет, воспоминаний.

Я отбивалась, как могла, сколько было сил… сейчас, полностью откинувшись на спинку кресла, я не чувствую собственного тела, изможденного Престоном, превращенного в вату. Живой позволяет чувствовать лишь гонимая по венам ярость и жажда мести. Женской, хитросплетенной, долгой и мучительной. Будь у меня в руках оружие, моя рука бы не дрогнула. Убивать Престона я бы не стала – подстрелила бы плечо или ногу, чтобы потом отправить в тюрьму, чтоб поплатился за убийство Алии и Марьям годами мучений, а не отделался быстрой смертью. Он заслужил целую бесконечность страданий, в полном одиночестве. Полного заточения в камере, без своих кисточек и красок, лишенный реализации своего дара, а значит, и самого себя.

Нервно выдыхая, тереблю замок, одолженной Зейном толстовки: Хассан настоял на том, что моя слишком тонкая, и не защитит от ветра с Гудзона. Как будто он грозит мне в машине. Вдыхаю чужой запах, вызывающий в моей груди неприязнь и приступ тошноты.

Может это со мной что-то не так? И прав был Престон, когда сказал:

«Мокрая, сучка. Кого обмануть хочешь? Наказать хотел, а тебе похоже понравится. Может даже еще просить будешь».

Сукин сын прав – животная, бессознательная часть меня млела от всего, чем он окружил меня в тот момент: запаха его кожи и парфюма, пряным, терпким, мускусным и до мурашек, сексуальным. Низкого голоса с рычащими нотками, рваного дыхания и тяжелых мышц, налитых силой, похотью и страстью, придавивших меня к асфальту… от пульсирующего члена, упирающегося в живот, и сердцевину бедер.

Что я за дрянь такая, которая течет в руках насильника? Признающая и желающая его телом дрянь, полностью отвергающая его разумом. Во что, в кого я превратилась, заигравшись с маньяком в игру, где на кону стоит собственная жизнь?

Мне самой тошно от одной мысли, что он без труда вставил свой член в мое истекающее влагой лоно так, словно я все эти дни только об этом и мечтала, и завелась от его грубых действий и грязных слов.

Черт, в его глазах все так и было. Да тут с какой стороны не глянь, все так и было…

Может пора к психотерапевту, раз завожусь от насилия? Ненормально это и неправильно. Хотя в глубине души понимаю, что подобная реакция моего тела возможна только на манипуляции Джейдана. Так я реагирую исключительно на Престона. С самого начала, мое тело отвечало на любое его движение, на каждый долбанный взмах ресницами, небрежно вскинутую бровь… а на прикосновение и вовсе отзывалось сладкой дрожью, которую хотелось смаковать и чувствовать, пропускать через душу и сердце… впервые.

И никак не искоренить эти обратные чувства и эмоции, не вырвать. Я говорю себе, что должна, и надо, но не могу от них избавиться, прекрасно понимая, что пары его порочной энергетики уже проникли внутривенно, и потекли по венам. Нутро все скручивает от мысли о Джейдане, но я вновь блокирую все их жгучей ненавистью к художнику, и мысленно представляю, как хватаю его за волосы и отточенным до совершенства приемом бью головой об асфальт.

Чтоб знал, что бывает, когда нарушаешь мои границы, выкованные из стали.

Остается только радоваться, что помешали ему меня трахнуть, иначе бы я себя еще более грязной ощущала… если бы кончила от беспощадных толчков его члена. Так бы и закончилось, бесспорно. Я же бл*дь всегда о жестком мужике мечтала, и, несомненно, что-то в его звериной дикости и ярости есть… первобытная сила, заставляющая прогибаться под мужчину; сила, которую не каждая способна обуздать. Домечталась. Мужчина со стальными яйцами оказался ублюдком и маньяком и фактически признался мне в этом.

Думаешь, я – убийца? Не повезло тебе, крошка. Хуже я, хуже.

Легкие вновь пустеют, я начинаю задыхаться, вспоминая его голос, признания и действия, но знаю, что никогда не подам виду того, что нахожусь на грани истерики, после пережитой эмоциональной встряски.

Любая бы сломалась на моем месте. Заныла и расплакалась бы. Практически любая, я в этом уверена. Отдалась бы как миленькая, ощутив напор и непоколебимую власть такого мужчины… но не я. Ему слабо сломать меня, только трахом на место и может поставить. Классная политика.

Затылок ноет от победного удара по носу Престона, кожу под ногтями саднит, искусанные им губы горят от боли и железного привкуса крови, и только спустя какое-то время, пока мы с Хассаном едем по утреннему Нью-Йорку, я понимаю, что он что-то мне говорит, пытается меня успокоить, унять внутреннюю дрожь, а я даже ничего не отвечаю. Молчу, словно язык прикусила, да только сделал это озверевший художник. В момент, когда Зейн накрывает мои холодные ладони своими, я одергиваю руки, и, смерив его уничтожающим взглядом, вскрикиваю:

– Не трогай, Хассан! Еще не хватало того, чтобы ты руки распускал!

– Я ему яйца оторву, Рика. Только скажи. Что он сделал? – сквозь зубы цедит Зейн, вызывая в моей груди лишь надменный смешок. Оторвет как же. Да этот Престон, в момент гнева становится копией халка, и я боюсь, что этот внутренний монстр от Хассана бы и мокрого места не оставил, хотя Зейн тоже довольно крепкий и натренированный атлет.

– Ничего, Зейн. Ни-чего он не сделал! – сжимая кулачки, твержу я, и быстро меняю тему, пытаясь прервать бесконечный поток мыслей о Престоне: – Ты куда меня везешь?

– Домой, Эрика. Мы почти приехали, – внимательно оглядывая мой взъерошенный вид, бросает Зейн, и тут же переключается на свой смартфон, оповещающий о новом сообщении.

– Отвези меня в штаб, Зейн. Не хочу сейчас одна находиться, страшно мне, не по себе как-то. Долбанная охрана спала, пока из меня, черт возьми, чуть душу не вынули! Как это понимать? Что у нас за агенты такие, которые допускают такой беспредел на задании? Они должны были охранять меня, как стая верных псов, а что в итоге? Пока плелись к парковке, я едва ли не стала жертвой «любовника»! Я надеюсь, у этого инцидента есть хоть одно стоящее оправдание… или наши чертовы боссы до сих пор считают Престона невинным ангелом, спустившимся с небес, и решили, что это мы так развлекаемся, и кричу я, потому что мне нравится, когда меня душат, мать его?! – мгновенно вспыхиваю я, замечая, как меняется Зейн в лице, пока выслушивает от меня часть грязных подробностей о том, что произошло на парковке. Хотя я итак знаю, что ему доложили краткий пересказ, иначе бы он не примчался бы за мной в аэропорт, и не смотрел бы на Престона так, словно мысленно сносит ему голову с плеч. Это, кстати, похвально. Я оценила его попытку, показать Джейдану, «кто в доме хозяин». Получилось на твердую четверку.

– Рика, мы во всем разберемся… – густые брови Зейна сдвигаются к переносице, пока его взгляд читает сообщение с экрана телефона. Сердцем чувствую, что новости не самые приятные, в воздухе застывает напряженная атмосфера, и абсолютная тишина, которую наконец нарушает, Зейн.

– Я должен кое-что сказать, – тяжело выдыхает Зейн, паркуясь на подземной парковке. Я выключаю чертово радио, внимательно уставившись на Хассана. Сердце пропускает удар, как только он твердо произносит:

– Когда тебе требовалась помощь, группа прикрытия нашла это, – глядя в точку перед собой, Зейн поворачивает в мою сторону экран, с открытой на всю диагональ фотографией. Нервно вскрикиваю, заглушая дикий возглас ладонью. Закусываю кожу, не в силах поверить в то, что произошло новое убийство. У меня такое чувство, словно на грудь положили не камень, а бетонную плиту, когда вглядываюсь в лицо девушки, закованное в новую позолоченную маску, украшенную рубинами. Тело девушки вдоль и поперек усыпано сверкающими алмазами, за их ослепительным блеском, едва различима ее кожа и искусный рисунок в стиле мехенди, где каждый завиток сделан с дотошной аккуратностью, а надпись: «Мактуб» на этот раз покрыта черными брильянтами поверх хны – теми самыми, что рассыпались перед панорамным окном, в момент нашей схватки с Ильдаром.

Недолго думая, я на выдохе озвучиваю свою предсказуемую догадку:

– Э-это Сальма? – тихо заикнувшись, спрашиваю я у Зейна, хотя ответ более чем очевиден.

Голова разрывается от мысли о том, что это могла бы быть я. Но… черт, если в момент убийства, Джейдан был со мной, то он действительно не является «ядовитым любовником». А вот черные брильянты на теле Сальмы вновь указывают на Ильдара, и я начинаю окончательно сходить с ума, перебирая вариант за вариантом.

– Да, Рика. Ее обнаружили в пустоши на выезде из города. Снова горы мусора. Снова анонимный звонок из телефонного автомата, рядом с которым ни одной чертовой камеры. Давай поднимемся в штаб и поговорим, – вкрадчивым, низким голосом, от которого веет холодном, произносит Зейн, и я на мгновение ловлю себя на мысли о том, что лучше бы провела вечер в одиночестве, чем в его компании. С другой стороны, воспоминания о том, как легко Престон прорвался в мою спальню, говорят о том, что мне сейчас ни в коем случае нельзя оставаться одной. Зейн молча берет меня под руку, когда замечает, что я спотыкаюсь на ровном месте – коленки дрожат и, делая шаг, я едва ли не падаю, до сих пор не в силах прийти в себя.

– Тебе нужен теплый чай, горячая ванна, Рика. Я о тебе позабочусь, – и вновь меня напрягают давно забытые нотки в его голосе. Он ко мне снова клеится? Думает один вечер, наполненный заботой, сотрет прошлое, где он изо дня в день обесценивал наши отношения и то, что я им действительно дорожила?

До самой двери я кусаю губы, с горечью осознавая то, что не смогла спасти Сальму Рами. И, несмотря на все те неприятные чувства, что я ощущала к журналистке, мне очень жаль, что она повторила участь Марьям и Алии. Слов нет, болит сердце за всех молодых и невинных девушек, которые могут попасть на крючок «ядовитого». Перебирая новые варианты убийц, строя нереальные и мнимые версии произошедшего, я вдруг ловлю себя на простой мысли: что, если все это время, мы все искали его не там? Что если черные брильянты на теле Сальмы, вовсе не дело рук Ильдара – он же не настолько глуп, чтобы так открыто подставить себя… что если, кто-то очень хотел, чтобы выглядело так, словно Видад убил Сальму?

– Что думаешь, Зейн? Есть еще подробности? – тихо спрашиваю я, опускаясь за барную стойку и отпивая горячий какао из кружки. Штаб погружен в напряженный полумрак – сейчас мой организм настолько истощен, что я не способна воспринимать яркий свет, громкие звуки и слишком много информации. Однако на разговор с Зейном меня должно хватить.

– Пока нет, – Хассан нервно постукивает ногтями по столу, по-прежнему неотрывно глядя на мои искусанные губы. Молча огибая стол, он подходит ко мне вплотную и бесцеремонно тянет на себя ворот моей толстовки, не на шутку пугая. Пристальный взгляд Хассана и его беспардонное внимание к красным отметинам, оставленным Престоном на шее, заставляют мою кожу вновь вспыхнуть от боли и нахлынувших о неприятном вечере воспоминаний. Инстинктивно, в попытке защититься, я толкаю его со всей дури: ноздри Зейна раздуваются от ярости, когда он по инерции отступает на два шага назад. Безумный взгляд бегло скользит по моему телу и меня вновь начинает потряхивать, когда я ощущаю враждебный настрой Зейна, несмотря на то, что догадываюсь, в чью сторону направлена его ярость.

– Он ублюдок, – выплевывает Зейн, вновь оттягивая ворот моей толстовки, на что я нервно толкаю его второй раз и, ощетинившись, отрезаю:

– Не трогай меня! Сколько раз повторить?

– А ему ты дала себя трогать, Рика? Что еще ему позволила? Душил он тебя с твоего позволения?! – рявкает Зейн, пока я прикасаюсь кончиками пальцев к своей шее. Открывая фронтальную камеру в телефоне, бегло окидываю взглядом покрытую красными отметинами кожу: в туалете самолета мне было не до моего внешнего вида, и красных меток Джейдана на своем теле я не заметила.

– Разумеется, нет!

– Скажешь, что не спровоцировала его, да? Я тебя прекрасно знаю. Еще скажи, что не виляла перед ним своей задницей, и не завлекала в свои сети, призывно стреляя своими бесстыжими глазами! – ударяет по столу Зейн, заставив меня захлебываться воздухом от возмущения. Нет, ну в своем уме Хассан? Ты кто такой, чтобы меня отчитывать?

– Да кто ты такой, чтоб отчитывать меня, Зейн? Пусть и стреляла, тебя то это касается? Наши отношения уже несколько лет в прошлом, избавь меня от своей заботы! – вновь защищаюсь я, скрещивая руки на груди. – Что вам всем от меня нужно? И никого я не завлекаю специально! Мне никто не нужен, слышишь? Никто! Никто! Никто… – отчаянно кричу я, и, спрыгнув со стула, намереваюсь побежать в ванную, но Хассан ловит меня, крепко сжимает плечи и плавно прижимает к холодильнику, внутри которого тут же что-то падает.

– Детка, не лги себе, – мягко заявляет Зейн, глядя мне в глаза так, словно пытается прочесть мою душу, но получается это у него весьма хреново, так как я полностью ухожу в себя, закрываюсь. Обнимаю себя руками, пока он прижимается к моим скулам губами… отчаянно всхлипываю, но не от удовольствия, а от того, что не могу думать ни о чем другом, кроме как о прощальном поцелуе с Джейданом, в котором он лишил дыхания, поставил меня на место, и так много сказал, не произнося ни слова. Целовал меня так, словно в последний и в первый раз одновременно. Убийственно, умопомрачительно нежно и страстно – как будто не меня целовал, не Эрику Доусон, а музу свою голубоглазую: из-за нее я никогда не стану спать с Джейданом.

Даже если влюблюсь, даже если не окажется он маньяком. Мне гордость не позволит стать всего лишь «заменой», «тенью» той девицы, что действительно будоражит его разум. Даже на меня он не смотрит с той одержимостью, как на ее глаза, молча взирающие на него с «живых» картин… смотрит так, словно готов весь мир положить к ногам этой девушки.

Не смогу я так. Не надо такого «счастья».

«Ты не оригинал, Рика», – в подсознании вновь вспыхивают слова, благодаря которым в моем сердце вновь вспыхивает ненависть к Джейдану.

– Эри, я так скучаю по тебе, – срывающимся тоном шепчет Хассан, плавно прижимаясь к моему телу своим, и к бедрам в том числе. Вижу, как по мне он скучает. Потрахаться хочет, в очередной раз сравнить с другими? Самому не тошно? Как они меня все достали! Мне действительно хочется сейчас простых теплых объятий, сильного мужского плеча, и крепких рук, в которых я почувствую себя слабой, защищенной. В которых позволю себе стать уязвимой, снять защитный кокон, и раствориться, хоть на мгновение… но это все бред, я всю жизнь убеждаю себя в том, что мне этого не нужно. Отталкиваю Зейна, и ощущаю, как мужчина снова пытается прижать меня к себе, и, черт возьми, сил моих сопротивляться больше нет; мышцы, налитые свинцом, отказываются слушаться. Обмякаю в его руках, словно кукла, позволяя покрывать свое лицо короткими, влажными поцелуями, мысленно представляя, как завтра их продезинфицирую. От участи быть зацелованной Зейном до отвращения, нас спасает только видеозвонок из генерального штаба, и мы оба вздрагиваем, слыша характерную мелодию. Зейн резко отстраняется от меня, и, сдувая невидимые пылинки со своей рубашки, включает видеосвязь: на экране появляется лицо Мэтта, и его суровое выражение не сулит никаких позитивных новостей.

– Эрика, ты в порядке? Мне доложили об инциденте с Престоном, – официально-деловым тоном интересуется отец, но, судя по обеспокоенному взгляду, он действительно переживает за меня. Сердце согревается теплом, и я думаю, что лучшим вариантом было бы отправиться домой к отцу и брату.

– В порядке, Мэтт, – сначала спокойно отвечаю я, стремительно переходя на неудержимые претензии к нему, к Смиту и остальным слепым боссам. – Даже если Престон и не маньяк, он опасный человек, как вы не понимаете? Почему меня никто не слышит? Он, черт возьми, практически признался, что убийца! Я хочу дать показания! Он угрожал мне! Пытался изнасиловать…

– Кхм, – выразительно откашлялся отец, поглядев на меня исподлобья. – Рика, завтра ты, конечно, можешь прийти в участок и дать показания. Мне очень жаль, что между вами случился подобный эпизод, но честно говоря… вряд ли это закончится так, как ты хочешь. У тебя к Престону личная неприязнь: он у тебя то маньяк, то насильник. Я и сам его недолюбливаю, и руки чешутся оторвать голову за то, что он повел себя так недостойно, но он…

– Он под крылом Смита? Его внебрачный сын или кто? Что за неприкосновенность Престона? Какого черта, я хочу знать! Кто он, что он такое! Почему даже ты его защищаешь, когда он чуть было не изнасиловал твою дочь! Внуков захотелось, я не поняла? – возмущаюсь я, ощущая, как пылает внутри вся грудная клетка.

– Рика, тебе нужно успокоиться. Да, Престон действительно является неприкосновенной личностью, и я даю тебе стопроцентную гарантию того, что он не является серийным маньяком. Надеюсь, ты обдумаешь эту информацию и немного поумеришь свой пыл, дорогая.

– Почему ты не можешь сказать, почему? Зейн знает?

– Нет, – вместо отца бросает Хассан.

– Не положено, Рика. Есть конфиденциальная информация, есть устав и правила, которые нельзя нарушать. Разве ты не знаешь, солдат?

– Не солдат я! Я агент, черт подери, который отчаянно пытается найти преступника! А чем занимаетесь вы – мне непонятно! И чем занималась спасательная группа, когда меня насиловали – тоже… – звенящим от злости и уязвленной гордости голосом, заключаю я.

– Сейчас ты в безопасности, Эрика. Рядом с Зейном. Хассан, будь добр, присмотри за ней, чтоб глупостей не натворила. А теперь перейдем к делу. Докладываю новые подробности убийства. Есть улика, косвенно указывающая на то, что «ядовитый любовник» – Престон.

– Ты сам себе противоречишь!

– Подожди ты, Рика. Послушай, точнее прослушайте оба запись из неопубликованного интервью Сальмы Рами, – я вздрагиваю, как только пространство наполняет низкий с хрипотцой голос Джейдана:

– Людям свойственно находить порок, разврат и несовершенства даже в святыне. Искусство остро подчеркивает то, кем мы являемся на самом деле, является зеркалом для наших душ. Прекрасное и отвратительное имеет очень тонкую грань, запечатлеть которую дано не каждому, единицам, избранным. Именно потому, как мы смотрим и понимаем те или иные произведения, стихи, картины, музыку, можно судить о нас самих. Творец открывает нам душу, но если мы пусты, то не видим в ней ничего, кроме грязи. Наши мысли и восприятие – это отражение той мерзости, что каждый носит внутри.

Голос Престона тут же сменяется женским тоном Сальмы Рами:

– Браво, вы еще и философ. Я заинтригована. Извиняюсь за неудобные вопросы, но я так работаю. У каждого свои методы.

А потом отец выводит на экран позади себя новую фотографию – лист с текстом, написанным от руки, почти слово в слово повторяющего то, что только что произнес Джейдан в интервью:

– «Людям свойственно находить порок, разврат и несовершенства даже в святыне. Искусство остро подчеркивает то, кем мы являемся на самом деле, является зеркалом для наших душ. Прекрасное и отвратительное имеет очень тонкую грань, запечатлеть которую дано не каждому, единицам, избранным. Именно потому, как мы смотрим и понимаем те или иные произведения, стихи, картины, музыку, можно судить о нас самих. Творец открывает нам душу, но если мы пусты, то не видим в ней ничего, кроме грязи. Наши мысли и восприятие – это отражение той мерзости, что каждый носит внутри, и чем они чернее, тем я ближе к вам. – Ядовитый убийца», вслух читаю я, и по мере продвижения по тексту понимаю, что больше не единого глотка сладкого какао в меня не влезет.

– Эта записка была найдена на месте преступления? – нервно выдыхая, интересуюсь я.

– Именно. Была зажата в ладони Сальмы, – задумчиво поясняет Мэтт, в то время как Зейн пробегает взглядом по растянутым на экране строкам. Черт возьми, полный взрыв мозга. Брильянты указывают на Ильдара, записка – на Престона. Что-то мне подсказывает, что чертов «ядовитый любовник» – ни один из них, и кто-то виртуозно водит нас за нос, создавая фальшивые улики, словно прекрасно знает, с кем имеет дело.

– А вот Ильдар покинул Америку и, скорее всего, мы его нескоро увидим. Он объявлен в международный розыск, ведутся переговоры с властями Анмара, но пока они тоже занимаются выяснением его местонахождения. Оперативники провели обыск в доме Ильдара, и обнаружили портреты Марьям и Алии, но в запечатанном и упакованном виде. Похоже, он собирался переслать их кому-то, но не успел или передумал. Анализ с установленных камер и отслеживающих устройств в его доме, показал, что Ильдар заметил слежку. За сутки до вылета в Вегас он сменил гаджет, в который ты установила чип. Убийца он или нет, мы выясним. Есть еще одна прорабатываемая версия. Но пока информация секретна, и разглашать я ее не могу. Очень жаль, что мы упустили Ильдара, Эрика. Никто тебя не винит, и ситуация нестандартна, но его исчезновение ставит в тупик всю операцию.

– Допросите Престона. Это он выполнял для Видада заказы. Возможно, Ильдар говорил ему или как-то объяснял свои странные пожелания видеть в личной коллекции портреты мертвых девушек.

– Ты думаешь, мы этого не сделали? Престон не знает, кто конечный заказчик. Вернемся к тому, что у нас есть и к «ядовитому любовнику». Судя по последним данным, Ильдар купил одно ожерелье, что подарил тебе… в «Лакшери корп» такая модель была выпущена только в двух экземплярах, и одну из них купил Видад, а другую бедный мужчина, живущий на отшибе Квинса – мы его допросили, и выяснили, что его заставили купить и передать данное колье третьему лицу. Он его видел только в темноте и не запомнил. А теперь слушай внимательно, колье, которое было порвано на тебе, и брильянты из второго экземпляры, очень похожи, но являются частями двух разных украшений. Так что одно из двух – либо Видад купил два ожерелья, и таким образом решила нас запутать, либо убийца не он… этот человек, то есть «ядовитый», хорошо осведомлен о том, какие покупки совершает Ильдар в «Лакшери корп».

– Кажется, «ядовитый любовник» делает нас всех, – озвучивает мои мысли вслух Зейн. Я закрываю лицо руками, потираю пульсирующие болью виски… с ума сойти можно.

Понимая, что у меня не остается уже никаких моральных сил все это выдерживать, усталой походкой плетусь к дивану и просто падаю в мягкие подушки, наплевав на новую информацию от Мэтта. Сквозь оглушающий звон в ушах, слышу голоса отца и Зейна, и сворачиваюсь в позу эмбриона, до сих пор периодически вздрагивая от страха, пробужденного внутри Джейданом и снарядом фейерверков.

Со времен Анмара и того жуткого дня, у меня лигирофобия – боязнь салютов. И это совсем не смешно, когда осознаю, каким воспоминанием она вызвана.

Не понимаю, что случилось с Престоном, и как из сдержанного и хладнокровного художника, он превратился в истинного зверя, который хотел урвать свое, приложив любую силу.

Где-то в глубине души, я, конечно, хотела его, до безумия, сильно… одержимо, но блокировала эти чувства, желая куда больше других проявлений человеческих чувств: заботы, ласки, немой нежности… я получила ее от него только в тот миг, когда прижался ко мне носом, поцеловав возле самолета… клянусь, я слышала и ощущала, как гулко в тот миг билось его сердце, и кричало оно не о срасти и похоти, а о желании забрать меня в свою берлогу, прижать к себе. Возможно, успокоить. Дать мне тепло и защиту, а не этот пиз*ец, что произошел на парковке.

Все, что я могу сделать сейчас – это забыть этот вечер и ночь, эту омраченную таким жутким событием свадьбу, как страшный сон, и передать дело в руки Зейна – я нахожусь на грани, и сдаюсь, прекрасно понимая, что больше я в этом деле бессильна. Находясь на мушке маньяка, все, чем я могу помочь, это стать его приманкой, но с такой заторможенной оперативной группой, подобное слишком рискованно.

Я почти проваливаюсь в безмятежный сон, когда Зейн садится на диване и накрывает меня телом, прижимая к себе. В груди нарастает ледяной ком, достигает горла, и на мгновение, я хочу истошно разрыдаться…

– Я сильная, – шепчу, засыпая я, ощущая, как Зейн мягко целует меня в щеку. Почти не противно. Просто хочется перебить эмоции от Престона, другими, прямо противоположными, и Зейн сейчас просто попадает мне под руку, удовлетворяя мою потребность в том, чтобы ощутить себя в безопасности.

– Ты сильная, Рика. Спи, моя сладкая. Я пойду на другой диван, но ночью глаз с тебя не спущу.

– Хорошо. Спасибо, Зейн, – меня засасывает в долгий, полный тревожных снов мир, где Джейдан рисует мою жизнь взмахами своих кистей.

* * *

Утром я просыпаюсь от запаха омлета с ветчиной и грибами. Хассан колдует на кухне, а я вдруг отчетливо понимаю, что завтрак в компании Зейна – наименьшее из моих желаний. Мечтаю о том, чтобы незаметно пройти в ванну, принять контрастный душ, надеть чистую и красивую одежду, но Хассан, как чувствует, что я проснулась и тут же поворачивается ко мне, демонстрируя свой обнаженный торс без рубашки. Когда-то я знала каждую родинку на его теле, а теперь нет желания разглядывать ни его мышцы, ни его шрамы, ни его родинки, которых касались мои губы в порыве страсти. Снежная королева – все же это про меня. Как бы неприятно не было в первое время, после его измен, сейчас я абсолютно равнодушна к Хассану, как к мужчине. Думаю, даже если он разденется, и я увижу его колом стоящий член, который находится у него в боевой готовности со вчерашнего вечера, я даже не охну. Может, потому что по моей жизни потоптался Престон с его чертовыми острыми ощущениями, связыванием в плотные наручи и рисованием моего портрета? К черту его, не могу больше. Из-за него я провалила операцию, упустила Ильдара. Отец практически сказал это вслух. Мне дали два выходных, чтобы я собралась морально, но для чего мне собираться? Я не глупая и прекрасно понимаю, что практически получила отставку. Я не справилась. Упустила Сальму, Ильдара. Неудачница. Валялась в пыли под Престоном, вместо того, чтобы заниматься наблюдением за Видадом.

Мне необходимо отвлечься, просто вычеркнуть хотя бы на сутки все мысли об убийце и собственной никчемности. Займусь тем, что, по всей видимости, у меня получается лучше, чем спасать мир и ловить преступников.

С Мэл я заключила рекламный контракт, согласно которому в течение месяца должна публиковать фотографии в ее платьях. Нет, я, конечно, могу носить и другие аутфиты, просто, если это платье – оно должно быть именно от новоявленной миру миссис Саадат. Что ж, пора забрать все обещанные мне Меланией платья, позвонить фотографу и устроить съемку в Центральном парке.

– Ри, я приготовил тебе завтрак, – расплываясь в мягкой улыбке, Зейн подцепляет лопаткой омлет, и, перевернув его в воздухе, опускает на тарелку. – Доброе утро, детка.

– Я тебе не «детка», Хассан. И сегодня на завтрак я хочу овсянку. Прихвачу в Старбаксе по дороге. У меня много дел по моделингу – совсем я его забросила, мы же не хотим, чтобы кто-либо начал сомневаться в моем прикрытии? Возможно, оно скоро станет моей единственной работой. Так что я воспользуюсь выходными, которые мне предоставило Управление с пользой, – резко отвечаю Зейну и, хватая из шкафа юбку, майку и кардиган, скрываюсь в ванной, намеренно игнорируя недовольное, оскорбленное и униженное выражение лица Зейна.

А что он хотел? Что за свой чертов омлет, он заслужил минет? Что я должна вдруг растаять и кланяться ему? Лучше бы завтраки готовил, пока мы встречались. Все мужики такие. Одумываются и начинают что-то предпринимать, когда уже слишком поздно.

Из штаба я буквально сбегаю, невзирая на тщетные попытки Зейна меня задержать. Первое время, даже кажется, что он ринется за мной, но ума хватает не трогать меня. Выдыхаю я только, когда сажусь в такси – так торопилась, что даже в Старбакс зайти не успела. И честно говоря, мой урчащий желудок очень недоволен тем фактом, что я так беспардонно отказалась от завтрака Зейна, но ничего. Перекушу в студии у Мелании, наверняка на первом этаже офисного здания есть кофейня… будучи уверенной в том, что в офисе Мелании мне нужно только забрать платья на первую неделю, и это не займет много времени, я, лишив себя завтрака, поднимаюсь на пятнадцатый этаж, где и находиться «MalaDgha».

– Доброе утро, мисс Доусон, – приветствует меня ассистентка начинающего модельера – симпатичная девушка, чем-то напоминающая мне Энн Хэтуэй времен фильма «Дьявол носит Прада». Правда, этот офис можно назвать ангельским – в пространстве преобладают светлые тона, царит полнейший порядок и почти скандинавский минимализм, не считая стен, украшенных эскизами платьев, в посеребренных рамках. Здесь приятно находиться, и наконец, я впервые за последние двенадцать часов, чувствую себя в безопасности – возможно, потому что мне кажется, что, когда вокруг так много народу, ничего не произойдет.

– Доброе утро, Кэйси, – прочитав табличку на ресепшен, обращаюсь я, и девушка тут же предлагает мне присесть на удобный бархатный диван, расположенный в холе офиса.

– Чай или кофе для вас, мисс Доусон? Выпьете, пока я готовлю для вас варианты платьев?

– Они еще не готовы? Да, не откажусь. А у вас есть круассан? – со смешком добавляю я, ощущая, как бунтует желудок.

– Кэйси, ты можешь идти работать. Я сам угощу гостью кофе, – слегка напрягаюсь, услышав мужской голос, раздающийся со стороны. В лице говорящего узнаю мужчину, которого заметила на свадьбе Мэл и Джареда. Наконец он представляется, протягивая мне руку:

– Джадир Мааб, – трудно оценить его внешние качества. Есть в нем что-то отталкивающее, противное, и привлекательное одновременно. Может, все мужчины с востока наделены подобной энергетикой и противоречивой внешностью? Я не знаю. Уверена, многие женщины сочли бы его симпатичным и даже обаятельным, но я автоматически считываю с лица Джадира напрягающие меня микрожесты: тонкие для Анмарца губы застыли в притворно-вежливой улыбке, уголки которой едва заметно стремятся вниз, в те моменты, когда он забывает держать ее через чур напряженными мышцами лица. В момент, когда я жму его руку, мужчина касается моего запястья кончиками своих пальцев, что говорит о его желании войти в мою зону комфорта, причем довольно быстро. Подсознательное или сознательное это желание? Вопрос сложный. Кто он, что он? Выяснением этих вопросов я и займусь. Черные глаза, больше похожие на два темных колодца из популярного фильма ужасов, не говорят мне ровным счетом ни о чем, поскольку Мааб, судя по всему, и сам обладает навыками, помогающими ему оставаться закрытой книгой, однако, судя по тому, что мне удалось заметить – далеко не в совершенстве.

– Эрика Доусон, – спешу представиться и, быстро пожав его руку, спокойно одергиваю, стараясь не выдавать своего раздражения, вызванного его прикосновением к венам на запястье. – Кажется, я видела вас на свадьбе, Джадир. В ближнем кругу жениха, если не ошибаюсь? – небрежным тоном интересуюсь я, пока наблюдаю за размеренными движениями Джадира, подставляющего чашку в автомат для кофе.

– Еще позавчера хотел познакомиться с вами, Эрика. Не буду скрывать, в своем платье вы затмили всех, кроме невесты, – делает ненавязчивый комплимент мужчина, и когда я опускаюсь на диван, ставит на столик передо мной черный кофе и вазу с восточными сладостями. – Угощайтесь. В Нью-Йорке такого не найти.

– Лично привезли из Анмара? – интересуюсь я, но притрагиваюсь только к кофе, продолжая тщательно наблюдать за Джадиром, излишне жестикулирующим левой рукой – признак неискренности. То, что сейчас он играет какую-то роль, а не является самим собой, не подлежит сомнению. Делаю глоток терпкого кофе, глубокий и насыщенный аромат будто пронизывает меня насквозь – с первого глотка я узнаю арабский кофе. Невероятно крепкий, раскрывающийся на языке и в горле невероятными вкусовыми оттенками.

– О да, – кратко отвечает Мааб, скрещивая руки на груди и тут же опускает их, пряча ладони в карманы: ему явно не нравится, что я задела тему его родной страны.

– Скучаете по родным местам, находясь здесь по работе? Вы – телохранитель наследника? – строя из себя глупую дурочку, часто хлопающую ресничками, наконец зажимаю предложенный Джадиром мармелад кончиками пальцев, отмечая то, что взгляд Мааба мгновенно опускается к моим коготкам, вонзившимся в мякоть рахат лукума.

– Поверенный шейха Бин Рашид аль-Саадата. Я давно веду многие дела шейха в Нью-Йорка, а теперь и решаю вопросы Джареда, в такие моменты, когда он вынужден отойти от бизнеса. Бывает это не так часто, но думаю, вторая свадьба на родной земле – весомый повод для того, чтобы взять выходной, – поясняет Мааб, и я отчетливо замечаю, как слегка приподнимается его верхняя губа, когда он говорит о Джареде – Мааб явно испытывает неприязнь к наследнику. Да только есть разница между неосознанной завистью и откровенным отвращением – что именно чувствует Джадир, мне неизвестно, но его слова и невербальная мимика заставляют меня ощутить сжимающее грудь чувство тревоги. Неужели Джаред не замечает, что держит возле себя завистливого «крысеныша»?! – Приходится распутывать дела наследника, пока Джаред и Мэл стоят на пороге начала нового и счастливого этапа в их жизни.

– А в агентстве Мелании чем занимаетесь? Бариста подрабатываете? Кстати, кофе отличный, – обольстительно улыбаюсь Маабу, провоцируя Джадира снять все свои маски. Не знаю, зачем это – я ведь не на задании. Привычка или внутреннее чувство необходимости в том, чтобы составить психологический портрет приближенного к Саадату? Или жажда покопаться в восточном мужчине, а может и болезненная, заложенная в генах, тяга к подобному типажу?

– Спасибо, Эрика. Не многим женщинам я делаю кофе лично, – Мааб сжимает в левой руке стакан воды, и это сдерживает его импульсивные движения. Я заливаюсь смехом, скептически размышляя о том, что кофе сделал мне не Джадир, а автомат.

– А каким делаете?

– Особенным, Рика, – не моргая, произносит Мааб, глядя мне прямо в глаза. Нервная дрожь проходит по моему телу, и от неожиданности я едва не роняю чашку с кофе на стол, вовремя удерживая ее за ручку. Осознание того, что пальцы и мышцы рук начинают слабеть, приходит не сразу. Ощущение, как будто я нахожусь на яхте, и у меня внезапно началась «морская болезнь». Укачивает жутко, мир вокруг начинает потихоньку вращаться вместе с моим собеседником. Джадир Мааб начинает слегка плыть перед глазами: свое состояние я списываю на последствия после перенесенного стресса. Фейерверк, напавший на меня Престон, убийство Сальмы – хочешь не хочешь, а начнешь медленно сходить с ума.

– Вам нехорошо, мисс Доусон? – Джадир приподнимает бровь, и когда я вновь поднимаю на него взгляд, то замечаю, что его улыбка выглядит сейчас вполне искренней: довольной, удовлетворённой. Словно все идет по какому-то расписанному им плану, в котором я внезапно стала главной героиней. Но уже слишком поздно для того, чтобы бить тревогу.

Клетка уже захлопнулась.

– Где Кейси? Я тороплюсь… – невнятно бормочу я, ощущая, как на плечи опускается неимоверная усталость, а язык едва движется, весь рот нетерпимо «вяжет». – Кейси! – пытаюсь позвать хоть кого-нибудь я, слишком поздно понимая, что все эти симптомы не могут быть последствием вчерашнего стресса. Этот гад что-то подмешал мне в долбаный кофе, и судя по моему состоянию это ударная доза снотворного. Но зачем поверенному шейха Саадата усыплять меня? Зачем? Может все это глупая случайность?

– Кейси не придет тебе на помощь, моя милая, – жестким тоном проговаривает Джадир, и ставит стакан с водой на стол, подхватывает меня за подмышки, когда я собираюсь безвольно упасть на диван. – Никто не придет.

Я отчаянно хочу закричать, позвать на помощь, но вместо этого закрываю глаза.

Я хочу сопротивляться, брыкаться, делать все, чтобы оставаться в сознании, но я не способна пошевелить даже кончиками пальцев: приятная мгла царства Морфея накрывает меня с головой, засасывает в водоворот, из которого невозможно выбраться самостоятельно.

Лишь где-то в глубине души, я понимаю, что из этого состояния меня может только «выплюнуть» на берег реальности, но не будет ли поздно?

Не слыша последние слова Мааба, я погружаюсь в глубокий сон: сознание сковывает ледяными щупальцами, лишающими меня возможности сопротивляться.

Я абсолютно беспомощна сейчас, незащищена, и обнажена душой, и нахожусь в лапах незнакомого мне мужчины, которому почему-то понадобилось срочно меня усыпить.

Глава 11

«Самый темный час – перед рассветом».

П.Коэльо

Рика

– Проснись, спящая красавица. У нас с тобой еще очень много дел. Эрикааа, – тягучий мужской голос врывается в пребывающее в дурмане сознание, болезненно отзываясь резкими спазмами в висках. Я не могу открыть глаза, даже простой вдох дается с трудом. Мир вокруг погас, спрятался в кромешной тьме, и как ни странно эта обволакивающая мгла успокаивает меня, качает в своих объятиях, защищает. Я позволяю тьме увлечь меня глубже, растворяясь, отсекая ненужные мысли, страхи, сомнения… Я плыву в теплой воде…

– Эрикаааа – снова навязчивый голос со всех сторон, и я выныриваю. Тело ощущается неправильно, точнее, практически не ощущается. Озноб, холод, затхлый запах сырости и пыли; звенящим эхом отскакивающие от стен звуки шагов, скрип и треск. И еще какой-то звук, который я не могу определить. Так обычно барабанит проливной дождь в окно. Но я точно помню, что, когда выходила из штаб-квартиры, светило яркое солнце и на небе не было ни облачка, только чистая бесконечная синева. Я хочу вернуться в то мгновение и остаться в нем. Случилось что-то ужасное, непоправимое. Я не должна быть здесь. Я не знаю где это «здесь» и не хочу знать.

Но, похоже, у меня нет выбора.

– Эрика, – плавная тягучесть уходит из интонаций голоса мужчины. Он становится неприятно-резким, шипящим. – Открой глаза, моя shaeir. Тебе же не нужно переводить? Ты знаешь, что означает shaeir, маленькая кемарская беглянка?

Конечно, я знаю. Несмотря на сумятицу спутанность в мыслях, я понимаю, что он мне говорит… Shaeir. Муза. Я облажалась… или облажалась группа сопровождения, которая должна была охранять меня. Откуда сукин сын знает про Кемар? Это закрытая информация… Только Ильдар знал. Ильдар… Упорно держу глаза закрытыми, пытаясь понять, где я, и что происходит через органы чувств: обоняние, слух, осязание. Это сложно, учитывая, что мои конечности онемели от долгого нахождения в одном положении или же ублюдок что-то ввел мне. Возможно, тот самый яд, которым отравил Марьям и Алию.

Но плотные веки не спасут меня от реальности, не защитят от неприглядной и страшной истины. Я все-таки попалась, словно глупая девчонка. Он что-то добавил в кофе. Да, именно терпкий глубокий вкус кофе стал последним моим воспоминанием, прежде чем, я словно выключилась, провалившись в беспамятство. Мой разум анализирует факты, в то время как отчаянно надеющаяся на чудо часть меня, подкидывает варианты, в которых мое нахождение – всего лишь недоразумение, и Джадир Мааб отвез меня к себе, когда я почувствовала себя плохо, или на худой конец, он безумно влюбился в меня с первого взгляда и похитил, чтобы … Чтобы – что? Изнасиловать? Убить? Отравить? Покрыть мое тело арабской вязью, нацепить на лицо маску, а на шею бриллиантовое ожерелье?

Надежда умирает, когда я слышу механические щелчки полароида. Ублюдок начал свое грязное дело. Надеюсь, ему нравится то, что он видит, потому что он еще не знает, что ждет его за убийство спецагента. Нутро обдает холодом и острой болью. Я сейчас действительно размышляю о своём уже почти свершившемся убийстве?

– Эрика, я вижу, что ты очнулась. У нас впереди много времени, чтобы узнать друг друга лучше, – обманчиво мягким голосом произносит Джадир. Он где-то близко, мне даже кажется, что я ощущаю его звериный запах, прорывающийся сквозь нотки приторного парфюма. Шаги совсем близко, снова звук затвора фотоаппарата. Пытаюсь пошевелить рукой, прикладывая максимум усилий, но мне удается лишь слегка сжать кончики пальцев. Если бы в моих венах был яд, я бы испытывала боль? Или нет? Что, вообще, чувствуешь, когда тебе остаётся жить несколько минут, понимая, что не существует ни одного единого шанса на спасение. Один на один с сумасшедшим, серийным маньяком, который все уже решил и выбрал тебя по каким-то своим безумным критериям. Я чувствую, как закипают слезы в глазах. Мой страх ничто по сравнению с осознанием, что Алия пережила это. Моя красивая, весёлая, нежная Алия. Словно мало ей было горя и трагедий. В пятнадцать ее украли из родного дома и продали бедуинам, а те перепродали в «Шатры Махруса», где мы с ней и встретились. Мне повезло, и я всего несколько дней пробыла в аду. Меня и нескольких девушек отбили американские спецслужбы во время аукциона, но многих ублюдки успели спрятать, вывезти практически под пулями. Алия была в числе пропавших без вести. Только спустя пять лет Ильдар помог разыскать ее. Алию привезли в реабилитационный центр в ужасном состоянии, и мы вместе выхаживали мою подругу. Потом он дал ей работу, образование, будущее. Поэтому я отказывалась верить, что Ильдар способен на убийство. Однажды он спас меня, потом я стала свидетельницей спасения Алии.

И все-таки я не чувствую облегчения, понимая, что «Ядовитый любовник» не Ильдар Видад – я итак это знала. Джадира Мааба не было в списке подозреваемых. Полиция штата, ФСБ, ЦРУ – ни одна из работающих совместно служб не выявила причастности Джадира Мааба к делу «Ядовитого любовника». И пока власти пытались вычислить убийцу, он наблюдал и насмехался, чувствуя собственное всесилие и безнаказанность.

– Такая красивая, моя shaeir, – шумно вздыхает Мааб, приседая рядом со мной. Под его ногами скрипит песок. Мое воспалённое воображение сказывается на обонятельных рецепторах. Я улавливаю едкий запах серы, словно около меня находится демон, сбежавший из преисподней. И я недалека от истины в своих сравнениях. Я в руках Дьявола, и он может сделать со мной все, что угодно.

Мааб прикасается к моей ладони, но это ощущение почти незаметно, словно лёгкое дуновение ветра. И все-таки я чувствую, как дрожь отвращения проходит по моему онемевшему телу. Я снова с отчаянным остервенением пытаюсь дернуть рукой или ногой, и почти справляюсь, сдвигая бедра. Ужас клокочет в горле, вырываясь хриплым стоном. Я абсолютно обнажена, и лежу на грязном жестком пыльном полу. И этот больной придурок пялится на меня и снимает на полароид.

Я распахиваю глаза и сначала вижу только плотный туман, разливающийся радужными бликами. Что-то сковывает мое лицо, когда я пытаюсь глубоко вдохнуть, давит на переносицу и лоб, сжимает затылок, как в стальных тисках. «Я в маске», – с леденящим душу страхом понимаю я. Нет. Нет. Я не могу умереть так. Только не так. Я ничего не успела… Я не хочу.

Я знаю, что Алия и Марьям думали так же в последние минуты своей жизни, и до последнего надеялись, что кошмар закончится, что их спасут, защитят, вырвут из лап больного извращенного ублюдка. А я не верю в спасение. Надеяться сейчас нужно только на себя. Выиграть время, но как? Во рту пересохло, горло горит, язык распух, а значит, диалога с маньяком не получится. Мысли постепенно проясняются, и я отчаянно цепляюсь за те факты, что мне известны. Ядовитый убийца вступал в отношения со своими жертвами, не убивал их сразу, а присматривался, изучал, соблазнял, дарил подарки. Что дает мне это знание сейчас? По каким-то причинам убийца решил нарушить свои планы. С Сальмой он тоже действовал спонтанно. Если я пойму почему, то смогу ли использовать это знание против него?

– Ты видишь меня, Эрика? Давай, напрягись. Я хочу, чтобы ты не только слушала, но и смотрела. Это очень важно, ощущать зрительный контакт. Мне нужны твои эмоции, моя shaeir. Все до единой. Я возьму у тебя то, что ты не отдала своему художнику. Я видел, как отчаянно ты сражалась. И проиграла, – он ненадолго замолкает, и его тень накрывает мое скованное маской лицо.

Я часто моргаю, смахивая слезы, которые непроизвольно текут из глаз. Туман постепенно отпускает, рассеивается, позволяя мне увидеть склонившегося надо мной Мааба. Он выглядит уверенным, сдержанным, полностью контролирующим каждый жест, движение, мимику лица. Он чувствует себя хозяином положения и торжествует. Я вижу, как горят триумфом его глаза, скрытые линзами. Неестественно четкая темная кайма радужки и насыщенный небесно-синий свет. Широкие зрачки, из которых сочится его звериная суть. Этот мужчина не безумец. Нет. Он садист и убийца, который испытывает сексуальное удовольствие от мучений и беспомощности жертвы. Он наслаждается игрой, смакует каждое мгновение.

– У тебя очень красивые глаза, Эрика, – произносит он, улыбаясь уголками губ. Его зрачки расширяются еще сильнее, поглощая мою волю, оставляя только липкий страх, который ледяным ознобом сотрясает мое обнажённое тело. – Необычные, чистые, мятежные. Ни у одной из моих shaeir не было таких. Они завораживают, околдовывают. Даже художник не устоял. Мы, творческие люди, очень падки на уникальную красоту. Она приносит эстетическое наслаждение, ее хочется увековечить, сохранить нетленной, попробовать, вкусить.

Я дергаю головой и к моему удивлению, мне удается немного сдвинуться назад. Онемение в руках и ногах сменяется сильным покалыванием, словно тысячи игл одновременно впиваются в мою кожу. Сдавленный стон боли вырывается из груди невнятным хрипом.

– Это не яд. Не надо бояться. Пока не яд, – уточняет ублюдок. – То, что ты чувствуешь – это небольшой откат от мощной дозы транквилизаторов. Через какое-то время станет легче, – ласково сообщает Мааб, поправляя мои волосы. Опустив глаза, я замечаю в другой его руке полароид, несколько снимков валяются на грязном деревянном полу. Я бегло осматриваюсь по сторонам, пытаясь понять, где нахожусь, и новая волна ужаса накрывает меня с головой. Марьям нашли в точно таком же месте. Может быть, это даже соседний дом. Я была там вместе с оперативниками, осматривала место преступления. Один из заброшенных домов в гетто с разбитыми окнами и разрушившейся мебелью. Свисающие со стен обрывки обоев, провалившийся в нескольких местах пол, осевшая крыша. Горы рухляди повсюду, скудное освещение, исходящее из светильника, который Мааб принес с собой и установил позади себя на деревянном стуле со сломанной спинкой. Я не ошиблась – на улице действительно идет дождь, струи воды стекают сквозь трещины на стекле, по подоконнику с облупившейся краской, и с монотонным звуком капают вниз, образуя на полу грязные лужи.

– Моргни, если слышишь меня, shaeir, – произносит Мааб, снова растягивая гласные. Я смотрю в его яркие синие глаза, за которым он спрятал свою чудовищную суть. Черную и грязную. Синий – цвет неба. Он возомнил себя Богом?

«Иди к черту», двигая губами, пытаюсь сказать я, и он самодовольно ухмыляется, словно прекрасно меня понял.

– Строптивая и неукрощенная, – резюмирует он. – Так даже интереснее. Нет ничего приятнее, чем обламывать шипы на дикорастущей розе, а потом сохранять ее совершенную красоту, спрятав за стеклом. Возможно, ты станешь моим лучшим трофеем. Я чувствую в тебе потенциал, которого не было в других. Ты не готова отдавать себя без борьбы – я ценю это в женщине. Мужчина – хищник по своей природе. Но не у каждого хватает смелости и ума реализовать свои инстинкты. Не каждый обладает тонким вкусом и умением проявлять свою сущность, не опускаясь до уровня грубого, примитивного обывателя. Не у каждого есть средства и связи, чтобы избежать наказания за содеянное. Ты думаешь, что стала случайной жертвой? Ошибаешься, shaeir. Случайность выбора исключена, если в игру вступает настоящий мастер. Ильдар оказался дилетантом, как и твой художник. У первого не хватило воображения, у второго финансовых возможностей и власти. Я обладаю всем перечисленным. И наша игра была бы длительной и обжигающей, имей я в запасе чуть больше времени. Как и любой не огранённый бриллиант ты нуждаешься во вложениях, кропотливом уходе и особом подходе. Ты бы сдалась мне… Сама. И все равно оказалась бы здесь. Ты не должна бояться, shaeir. Я не хочу причинить тебе боль. Боли не будет, я обещаю.

– М-мм, – это должно было прозвучать, как «мудак». Склонив голову набок, он пронзительно, не моргая, смотрит в мои глаза, любуясь, наслаждаясь, запоминая… Я сглатываю, мое горло печет, горит. Колющая боль в конечностях потихоньку затихает, я ощущаю, как кровь все быстрее циркулирует по венам, возвращая мышцам подвижность. Но я не спешу демонстрировать ублюдку, что снова чувствую свое тело. Застыв, я удерживаю его взгляд, не собираясь сдаваться без боя. Если мне суждено погибнуть в этом уродливом месте, то я должна знать, что сделала все, чтобы остановить «ядовитого любовника».

– Не выйдет, Эрика, – его улыбка выглядит печальной. Сочувствующей, словно ему действительно жаль меня. – Ты умрешь, как и другие. В рассветные часы, во время утреннего фаджра. Ты еще помнишь молитвы, Эрика? Уверен, что нет. Такие набожные и целомудренные на земле своих предков, ступая на родину Статуи Свободы, вы мгновенно отрекаетесь от всего, что наш народ чтит веками. Ты думаешь, я карал их, Эрика? Наказывал за то, что поддались похоти и алчности? Я расскажу тебе все, shaeir. Ты должна знать, что удостоилась великой чести примкнуть к моей коллекции прекрасных грешниц. Ты поймешь, насколько красиво и величественно все то, что я с тобой сделаю. Я войду в историю, как самый искусный убийца нашего грязного века, и вы тоже, мои shaeir, увековечите свои имена и грешные совершенные тела. Мы всегда будем вместе, как одно целое. Я дарую вам искупление, а вы мне – высшее божественное удовольствие. Мои щедрые дары вы унесете с собой, оставив мне незабываемые воспоминания.

Мааб поднимает своими мерзкими пальцами мой подбородок, проводит по краям маски, спускается на шею. Его взгляд отрывается от моих глаз и следует за движениями пальцев. Я содрогаюсь от отвращения, когда он дотрагивается до моей груди, сжимает соски, выкручивает их, меняясь при этом в лице. Меня трясёт от омерзения, когда я вижу его хищный похотливый оскал.

– Ты создана, чтобы искушать и вдохновлять, Эрика, вызывать неуемную похоть, сбивать праведников с пути. Посмотри, как совершенна твоя кожа, грудь, идеально-женственное тело. Скольким ты отдавала его, shaeir? – Мааб склоняется над моим животом и вдыхает запах, принюхивается, словно животное. – Такая сладкая, беспомощная красавица. Ты отдавалась своим любовникам по любви, за деньги или тебе хотелось, чтобы тебя трахали? Я думаю последнее. Твои фотографии пронизаны сексом. Все, кто хоть раз посмотрит на них, мечтает оказаться между твоих ног. И уверен, что многим это удавалось. Я мог бы оказаться лучшим из всех, кто удовлетворяли твое ненасытное восхитительно-порочное тело. Но время, shaeir… К сожалению, его у нас не так много, и ты вряд ли почувствуешь хоть что-то.

Он засовывает язык в выемку пупка, вылизывая ее. Шумно, возбуждённо дышит, шаря ладонями по моим грудям, грубо сжимая их. Он на взводе, а я в ужасе. Рвотные спазмы сжимают глотку, пульс бешено бьётся в висках, липкий холодный пот покрывает тело, лицо под маской горит, дышать тяжело. Чувствую себя Дарт Вейдером и издаю почти такие же звуки. Мне бы еще его силу. Неподходящее время и место для иронии, но я просто пытаюсь отвлечься от ощущений гадких мокрых прикосновений языка Мааба к животу. Я терплю, сцепив зубы, экономя свои силы, выжидая момент, чтобы нанести удар.

– Ты могла быть идеальной женой, Эрика. Ублажать мужа, скрывая свое прекрасное лицо и тело от всех остальные, принадлежать ему одному, исполнять его прихоти и желания, радовать его, ласкать, доставлять изысканное удовольствие, услаждать взор. И никогда бы не оказалась здесь. Со мной. Никогда бы не оказалась на той стоянке под Престоном. Никогда бы не стала навязчивой идеей Ильдара. Как тебе удалось так затуманить голову Видаду, shaeir? В его распоряжении самые красивые невинные девушки из разных уголков мира. Любая, какую он ни пожелает, будет доставлена в его дом в Нью-Йорке или в Асаде. Но он хотел тебя. Распробованную другими. Я почти упустил тебя, Эрика. Если бы я не увидел тебя собственными глазами, то позволил бы увезти.

Я отчаянно мычу, мотая головой, ощущая липкие прикосновения губ ублюдка в нескольких сантиметров от промежности. Он перемещается, положив ладони мне на бедра и разводя их в стороны, застывает, рассматривая. Его грудная клетка вздымается от глубокого быстрого дыхания, брюки топорщатся от мощной эрекции. Он все-таки собирается сделать со мной то же самое, что и с остальными. Сальму он тоже насиловал под воздействием препаратов? Разве серийный маньяк не должен придерживаться определенного сценария, соблюдать планомерность своих действий? Или никакой он не маньяк, а развлекающий себя богатый ублюдок, уверенный, что любое зверство ему сойдет с рук?

Рыдание срывается с губ, когда, резко поддавшись вперёд, Мааб практически утыкается носом в мою промежность. Это омерзительно, гадко. Мои бедра непроизвольно сдвигаются выше, отстраняясь от лица ублюдка. Одно его дыхание там пачкает меня, и если он прикоснётся…

– Не бойся, я не буду лизать тебя. Ты слишком грязная для меня, shaeir. Шармута не достойна подобных ласк. Но твое лоно прекрасно в своем распутстве. Я буду трахать тебя, пока не устану, shaeir. Много-много часов. Жаль, что мне пришлось прибегнуть к крайним мерам, Эрика. С Сальмой все вышло намного проще. Она была так зла на своего спутника, так оскорблена и унижена, так нуждалась в утешении, мечтала выговориться. Я удовлетворил все ее пожелания. Она светилась от счастья, когда я надел на нее ожерелье. Так мало нужно женщине, чтобы заставить ее оттаять сделать сговорчивой и ласковой. Пара красивых слов, хороший член и бриллианты. Я бы не стал убивать ее, shaeir. Это не входило в мои планы. Когда она кричала подо мной, я уже хотел другую. Хотел тебя, shaeir. Если бы из ее сумочки не выпал тот злосчастный диктофон, я бы отпустили ее. – Мааб ненадолго затыкается, оскалив зубы, и подсунув ладони под мои ягодицы, резко дергает на себя. Я всхлипываю, закусив губы до крови, чувствуя, как саднит и горит содранная кожа на лопатках.

– Прослушав запись, я вдруг понял, как смогу красиво и необыкновенно закончить историю «ядовитого любовника». Когда тебя найдут, то все улики будут указывать на Престона. Посмотри, Эрика, – он сдвигается вправо, и в темном углу, прямо за спиной, я вижу… свой портрет. Тот самый, что я подарила Ильдару. Немой вопль рвется из груди, комом встает в горле. Слезы заливают глаза. Это он… Мааб – заказчик портретов Марьям и Алии. Но, если ему удастся, если сукин сын убьет меня, то никакое алиби не поможет Престону избежать обвинения.

– Видад хотел увезти его с собой, в то время как мои трофеи оставил пылиться в своем доме. Я думаю, он понял, слишком поздно понял, что я представляю из себя, – вздохнув с притворным огорчением, вздыхает Мааб, продолжая тискать мою задницу, и жадно разгадывая каждый уголок тела. Ему нравится рассказывать о своих зверствах, он получает настоящий кайф от этого, считает себя непревзойдённым и хитроумным манипулятором и стратегом.

Вытащив одну ладонь из-под ягодиц, Мааб накрывает ею свою эрекцию, сжимая пальцы и начинает поглаживать вверх-вниз. Меня сейчас стошнит, я не могу больше сдерживать желчь, поднимающуюся из желудка.

– Видишь, Эрика, как ты возбуждаешь меня? Что ты со мной делаешь? Я не хочу этого. Это ты искушаешь, завлекаешь, подставляя свое бесстыдное тело. Ильдар тоже не устоял, shaeir. Он собирался тебя забрать с собой в Анмар. Личный самолёт был до отказа набит женскими вещами. Ты бы не вернулась обратно, shaeir. Я знал, и он рассказывал мне о тебе, о своих планах, фантазиях, о том, как нашел тебя, словно бриллиант среди грязного сброда. Но не хотел делиться тобой, как другими. Его покровительство не было бесплатным. Ильдар умудрялся продавать женщин не только в Анмаре, но и здесь, соблюдая предельную осторожность и конспирацию. Твой благодетель обычный сутенер, Эрика. Алия и Марьям навещали меня тайно, вряд ли тебе или кому-то еще было об этом известно. Они не имели права называть имена, иначе мигом бы вылетели из Нью-Йорка на родину, а что их там ждало, они прекрасно понимали. Бордель и десятки голодных мужчин ежедневно. Поэтому они выборочно продавали себя здесь. Цена не оговаривалась, нет, это не было банальной проституцией. Я заказывал женщину у Ильдара, и она приходила ко мне. А дальше… Дальше мы с ней решали, как далеко готовы зайти. И я ни разу не встретил сопротивления. Ты бы не сдалась так быстро, shaeir? Или блеск драгоценных камней и дорогие подарки способны сломить твою гордость? – Мааб насмешливо кривит губы и запускает ладонь, которой только что наглаживал свой член через брюки в карман, извлекая оттуда… с губ срывается болезненный, обречённый стон, когда я вижу платиновое ожерелье с бриллиантами.

Я облизываю пересохшие губы, внутри клокочет яростное желание уничтожить морального урода, стереть его с лица земли. Его откровенность обусловлена уверенностью, что я никогда никому не расскажу о том, что узнаю сегодня. Он, безусловно, горд собой, ему не терпится поделиться всеми подробностями своей кровавой игры. Я не шевелюсь, изображая из себя парализованную мученицу, когда он склоняется надо мной и застегивает украшение на шее. Скользнув пальцами по камням, любовно прикасается к ним, удовлетворённо улыбается, снова опуская взгляд на покрывшуюся мурашками грудь. А потом делает то, от чего я цепенею от ужаса – кладет голову на мой живот, потираясь щекой, его руки неустанно оглаживают мои бедра, талию, поднимаются к груди. И его совершенно не беспокоит, что меня трясет от отвращения и страха.

– Ты живёшь в плену иллюзий, девочка, но встретишься с вечностью, лишившись их. Ты привлекаешь к себе опасных мужчин, Эрика. Но со мной Ильдару не сравниться, несмотря на все его связи с королевской семьёй. Хотя бы потому, что я умнее, и умею обуздать свою алчность, – сжав пальцами мой сосок, он смеется безумным смехом. – Ильдар глуп и самонадеян. Примитивен до тошноты. Его деятельность давно попала под надзор американских властей. Долгие годы слежки, и сбор доказательств. Видад – работорговец, Эрика. Ты думаешь, он спас тебя? Он – центральная фигура «Шатров Махруса», деятельность которых покрывают самые влиятельные шейхи Анмара. Ты же была там, shaeir? Как и Алия, и многие другие. Благотворительность и модельный бизнес – показная деятельность для отвода внимания властей Америки. Но Ильдар переиграл, и я тоже приложил к этому руку. Из-за меня внимание к нему усилилось, и не прошло бесследно. Его объявили в международный розыск не как «ядовитого любовника», а как подозреваемого в сотрудничестве с организаторами Шатров Махруса. О да, моя shaeir, это истинное удовольствие жонглировать глупцами, вроде Видада и клоуна Маркуса, наблюдая за беспомощными попытками самых влиятельных служб найти виновного. Почему я рассказываю тебе об этом? Ты должна знать, что никто не придет за тобой сегодня, – подняв голову, он смотрит на меня горящим взглядом. Медленно сползает вниз, снова с силой раздвигая мои ноги.

– Ты знаешь, что я нашел в вещах Престона при обыске? – мое сердце останавливается на мгновенье, я даже дышать перестаю. – Его блокнот с набросками обнаженной спящей красавицы. Ее лицо было скрыто волосами, но я сразу узнал тебя, когда увидел рядом с Ильдаром. Ты все еще сомневаешься, что обладаешь колдовскими чарами, shaeir? Знаешь, как поступали с ведьмами в древние времена? Я не буду так жесток, Эрика. Мне нужна твоя красота, твоя ярость, агония, боль, твоё прекрасное сломанное тело, покрытое бриллиантами и потом от нашего дикого совокупления, – Мааб разводит нижние губы в стороны, устремляя взгляд на мое лоно, начинает просовывать внутрь грубые пальцы, и на одно мучительное мгновение меня парализует ужас. Я не могу это выносить, даже ради спасения, я не позволю ему взять меня. С головы до пят меня накрывает волной неконтролируемого гнева, рациональность отключается, когда я слышу его тихое ругательство, связанное с тем, что я настолько зажата и сгруппирована, что его мерзкие клешни не могут ворваться в сухое лоно.

Сейчас или никогда, Рика.

«Будь храброй, моя девочка. Пообещай, что будешь сильной, несмотря ни на что…» – голос матери, всплывший в зазеркалье памяти, дал мне тот самый заряд энергии, что вернул меня из позиции жертвы в хладнокровного бойца. Но надолго ли?

Зарычав как раненое животное, я впиваюсь когтями в запястье Мааба, разрывая его кожу, одновременно сгибаю колено, ударяя в лицо, которое он непредусмотрительно склонил, наблюдая за своими действиями. На этот рывок я трачу слишком много сил, но не могу сдержать внутреннего триумфа, когда ублюдок отлетает назад, зажимая разбитые коленом губы кровоточащей, покрытой царапинами ладонью. Приподнявшись на локтях и задыхаясь, я отчаянно пытаюсь ползти назад, помогая себе ногами.

– Ты разозлила меня, колючая shaeir, – мрачно произносит Джадир, медленно вставая и неторопливо надвигаясь на меня.

– Не под…хо…д…и, – заикаясь, шиплю я, из-за маски слова практически неразличимы.

– Разве твой отец не научил тебя, что удел женщины – покоряться желаниям мужчины и чтить законы Аллаха? Непокорная женщина нуждается в наказании, порке. Непокорная женщина одержима Шайтаном. Ты чувствуешь в себе его, Эрика? Бесноватая распутная ведьма. Это Шайтан научил тебя соблазнять мужчин и сбивать их с пути праведного? – каждый его шаг уменьшает расстояние между нами. Мое тело все еще частично обездвижено, мышцы полностью атрофированы, но инстинкт выживания открывает запасные резервы организма, помогая мне. Я ползу быстрее, сдирая пятки и ладони о грубые доски, оставляя на полу кровавые следы. Мааб невозмутимо наблюдает за моей агонией и морщится, замечая кровоточащие раны.

– Ненавижу грязь. Кровь – это грязь, shaeir. Мне придётся помыть тебя.

Звучит дико, нелепо. Он притащил меня в самое грязное место, которое можно себе представить и переживает о чистоте моего тела. Он абсолютно безумен.

– Ме…н…я найдут. У…же ищут. Кейси видела нас вместе, – я кричу, но из горла вырывается только каркающий хрип. – Мой отец убьет тебя, – отчаянно и затравленно рычу я, натыкаясь спиной на стену. Больше некуда ползти. Я снова в тупике, обессилена, раздавлена….

Откинув голову назад, Мааб громогласно хохочет.

– Твой отец полицейский – такой же бесполезный член этого глупого прогнившего продажного общества, как и ты, моя shaeir. А Кейси… Ты, правда, думаешь, что она станет болтать? Молчание женщины стоит не так дорого, как ты думаешь, – успокоившись, равнодушно произносит ублюдок, и, взяв со стула свою сумку, достаёт оттуда моток веревки… и наполненный шприц. Яд? Или новая доза транквилизаторов?

– Мне придется связать тебя, а, чтобы ты не сопротивлялась, я должен показать, что до того, как я введу в твою кожу вот это, – он поднимает гребаный шприц. – У нас осталось ровно три часа. Ты хочешь прожить еще три часа, Эрика?

Я задыхаюсь и трясусь, неотрывно глядя в насмехающиеся глаза зверя.

– У тебя нет времени на раздумья. – В два шага он оказывается рядом со мной, бросает веревку к моим ногам, рывком хватает за шею, так, что драгоценный металл впивается в кожу, снимает с иглы наконечник и подносит к пульсирующей вене на горле.

– Д… да, – хриплю я отчаянно, боясь кивнуть, потому что от любого движения игла может вонзиться в мою кожу.

– Да, ты согласна не сопротивляться и раздвинуть свои ноги, или да, ты готова умереть прямо сейчас? – пальцы больно сдавливают горло, и я физически не могу ответить, лишь смотрю в сумасшедшие безжалостные глаза. Выражение лица Мааба снова неуловимо меняется, он ослабляет хватку, и ласково поглаживает места, где поверх синяков, оставленных Джейданом, наверняка появятся новые.

– Говори, – с обманчивой мягкостью позволяет он.

– Перв…ый вариант, – отвечаю с запинкой, презирая свою ущербность и слабость. Я должна быть храброй и сильной, как и обещала… но мне так отчаянно необходимо время… драгоценные минуты, которые помогут оперативникам найти меня живой. Но… разве это буду я? Нет, нет, нет… я ему не позволю.

– Хорошая девочка, – вздохнув, он убирает иглу от моего горла и кладет шприц рядом с собой. – Но мне все равно придется связать твои руки и ноги. Я не доверяю продажным хитрым сукам, – отстранившись, он берет в руки верёвку. – Вытяни руки, shaeir.

Мне сложно это сделать, тело опять словно ватное из-за испытанного шока, но я выполняю то, что требует от меня этот сумасшедший.

– Никогда не приходилось никого связывать, – сообщает Мааб, обматывая мои запястья. – Но ты сама напросилась. Я не хотел тебя пугать. Мне очень жаль, shaeir. И эта кровь… Ты не должна волноваться, что будешь выглядеть некрасиво на моих снимках. Я вымою тебя, когда все закончится, покрою маслом и драгоценными камнями. Ты будешь сверкать, shaeir. Никто не сравнится с тобой. Ты особенная, моя прекрасная муза.

– Мас… ка, не могу дышать, – хрипло произношу я, дрожа от холода и нервного озноба.

– Извини, но маска обязательна. Вы не должны были показывать свои лица, shaeir. Все начинается с малого. Сначала ты позволяешь мужчине смотреть на твое лицо и губы, потом ты обнажаешь тело, теша свое самолюбие и гордыню и завлекая слабых духом в свои сети, и в итоге сама поддаёшься порочному шепоту Шайтана, пуская разгорячённые члены многочисленных любовников в свое лоно. Время наслаждений подошло к концу, Эрика. Маска скроет твой позор от Всевышнего, а смерть искупит грехи, – изрекает Мааб, явно примерив сейчас на себя роль Бога. – Джейдан Престон очень тонко чувствует, что я пытаюсь донести миру. В глубине души мы с ним похожи. Я сразу ощутил нашу внутреннюю общность, взглянув на его работы. Безликие картины этого голодранца почти так же совершенны, как мои вечно-красивые музы. Если бы я мог рисовать, shaeir… Я бы запечатлел вас именно так. Когда шумиха утихнет, и следствие закончится, я непременно приобрету ваши портреты, сколько бы они не стоили. И мы воссоединимся снова, – он триумфально почти торжественно улыбается, спускаясь к моим ногам.

– Ты божественно прекрасна, – шумно вздыхает он, бережно поднимая мои щиколотки и укладывая на свои колени. – Моя первая shaeir не получила отпущения, – горький вздох. – Я до сих пор сожалею, что тогда я не видел знаков, не слышал в себе голоса Всевышнего так чисто и ясно, как сейчас, – продолжает безумный монстр, наматывая узлы вокруг лодыжек. Кожу под маской неопрятно саднит и царапает. Откинув голову назад, я прижимаюсь затылком к стене, ощущая, как апатия и отрешенность окутывают меня волной равнодушия.

– Мне было около тридцати, и я только женился на юной красавице, когда шейх послал меня в Нью-Йорк решать проблемы наследника. Ублюдок все время влипал в грязные истории. Я взял свою Далилу с собой, но она не уберегла меня от соблазна. С Аминой мы встретились на светском рауте. Студентка из Анмара, подрабатывающая моделью для какого-то низкопробного журнала. Мы отпускаем своих дочерей и сестер учиться в другие страны, осознавая опасность тлетворного влияния современного мира, и здесь, без контроля своей семьи, девушки пренебрегают обычаями. Но я знал и другие примеры, когда, получив образование, девушки возвращались невинными, выходили замуж и вели себя так, как предписывает Коран. Я думал, что Амина такая. Она потрясла меня, я потерял голову, влюбился, хотел сделать своей второй женой. Ты знаешь, наверное, что прежде чем позвать женщину замуж, мы преподносим ей щедрые дары. Вот и я тогда купил самое дорогое ожерелье из последней коллекции Лакшери Корп. Подарил ей его, и она вдруг начала целовать меня, соблазнять, снимать одежду, трогать там, где Далила никогда не решалась. Я поддался соблазну и взял ее. Я не был первым. Амина посмеялась над моим разочарованием и планами предложить ей законный брак. Хохотала мне в лицо, словно я какой-то глупец. Я пришел в ярость, гнев раздирал меня изнутри, и я задушил ее на той самой кровати, на которой она так страстно мне отдавалась. Мной овладел сам Шайтан, и я не мог остановиться. На тумбочке остался футляр от ожерелья с названием коллекции. «Мактуб». И это был первый знак, который я узрел правильно. Я вырезал арабскую священную вязь на ее теле своим кинжалом. А, когда алый дурман испепеляющего гнева рассеялся, то ужаснулся от содеянного. Я уничтожил ее первозданную красоту, которой так восхищался. Кровь, синяки, вытаращенные глаза, распухшее посиневшее лицо. Отравительное зрелище. Все казалось неправильным, низменным, грубым. Я забрал драгоценности и бросил ее там, окровавленную, испорченную, непрощенную. А на следующий день вернулся в Анмар вместе с Джаредом. Дело Амины так и рассыпалось. Связать его с убийством Алии и Марьям никому не придет в голову. Я больше не работаю грязно. Я творю искусство. Вернувшись домой я много думал, shaeir, вспоминал, фантазировал, снова и снова прокачивая события того дня и придумывая новые варианты. Я увлекся фотографией, живописью, скульптурой. Я стал одержим красотой. А полгода назад шейх снова отправил меня в Нью-Йорк, чтобы я вернул в семью блудного сына. Мактуб, shaeir. Сама судьба привела меня к тебе.

– Ты сумасшедший, – выдыхаю я, потрясённая исповедью убийцы.

– Все гении безумны. Я сохраню твою красоту нетленной, shaeir, – глубоким дрожащим от возбуждения голосом произносит Джадир, опуская мои связанные ноги. – Посмотри вокруг, Эрика, – наклоняясь, шепчет он, и я снова ощущаю запах серы и его подавляющую дьявольскую энергию. Он не остановится. После меня будет еще много shaeir, с отчаянием понимаю я. – Разрушение, грязь, пыль, обломки чужой жизни. Этот дом когда-то был другим, обжитым, светлым, чистым, наполненным уютом и детским смехом. Сейчас не осталось ничего, кроме уныния и заброшенности, пристанище для извращенцев, бомжей и наркоманов. Мы все смертны и переполнены пороками, и наши тела однажды покроются трещинами точно так же, как стены этого дома, а мысли пропитаются мерзостью и грязью. Я дарую тебе шанс очиститься, shaeir и уйти в объятия всевышнего на самом пике своей красоты. Твой ад останется здесь, вместе с твоими грехами. Я не караю тебя, а освобождаю. Я люблю тебя, shaeir, – произносит «ядовитый псих», наклоняясь ниже и целуя мое плечо, обхватывая ладонями мои груди. – И я должен познать тебя, прежде чем простить и отпустить.

– Не…т, пожалуйста, – жалко молю я, дергая связанными запястьями и сотрясаясь от рыданий. – Не надо… Просто уб. ей.

Он застывает, медленно опуская руки. Отстраняется, окидывая взглядом мое тело, смотрит в глаза. Весь кислород разом покидает легкие, когда я читаю в широких зрачках безумца свой приговор. Неумолимый, жестокий, и он исполнит его без малейшего колебания и с огромным удовольствием. Прямо сейчас.

Я не знаю, что будет потом. Может он воспользуется моим телом, пока я буду умирать, или я стану первой, кого он не «познает». Все это неважно сейчас. Когда до моей смерти остались считанные секунды, я позволяю себе отключиться от происходящего, отпускаю свои мысли в воспоминания, назад, в прошлое, где я уже умирала, но и счастье, счастье… там тоже было.

Такое простое, и одновременно сокрушительное – детское счастье. Когда смотрела на мир широко распахнутыми глазами, и видела забавных зверушек в каждом облачке – мы с братом часто придумывали им имена, сочиняя бесконечные истории о том, куда они плывут и что их ждет в новых, неизведанных нами странах. Мне всегда хотелось увидеть, что находится за пределами Кемара, но не таким путем – не кровавой ценой, которой стала моя семья.

Вселенная, у меня есть последнее желание? Хотя бы одно, я не прошу о многом: лишь вспомнить их лица. Каждого. Хотя бы родителей, хотя бы мою маму. Я ведь столько раз засыпала у нее на груди, и помню родной запах ее тела… запах детства и счастья, веры в светлое будущее, где я переплету свою судьбу с мальчиком, что творит настоящие чудеса движениями рук.

И я начинаю медленно, постепенно вспоминать. По крупицам, словно загружается по крошечным пикселям черно-белая и смазанная картинка моего детства, постепенно обретающая краски.

Папа очень любил готовить, и целыми днями молол и смешивал специи, чтобы продать на местном рынке. Мама занималась росписью мехенди. Жили просто и бедно, в ветхом доме. Лица братьев и сестер видятся мне размытыми, но вот черты лица отца вспоминаю отчетливо: он похож на типичного Кемарца: смуглая кожа, выразительный нос, выпуклые глаза, усы и густая черная борода, но не длинная. Мама была красавицей, и отец скрывал ее, заставляя носить паранджу. И меня, называя ее маленькой копией. Я была маминым отражением, и глаза, за которые так часто ко мне пристают, достались от нее.

Я вспоминаю день, когда попрощалась с мамой, прежде чем отправиться в мечеть. Крепко обняла ее, взяв с нее обещание почитать мне сказку на ночь. Так и не довелось послушать…

Боковым зрением я вижу, как его рука тянется за шприцом и закрываю глаза. Он не получит мой страх и мольбы. Я унесу их с собой. Только слезы… Их поток я не способна остановить. Слишком сильно горит сердце и душа. Я помню это ощущение. Жар, копоть, сбитые в кровь ступни, обжигающие языки пламени совсем близко.

«Сохрани. Для меня. Если суждено, я выживу и найду тебя».

Я сохранила….

Я беззвучно плачу, слишком ослабевшая даже для рыданий. Укол от иглы в область шеи почти незаметен. Ублюдок что-то говорит, продолжая читать свои безумные проповеди, но я не слышу, не смотрю, плотно сжимая веки. Я не запомню последними ни его лицо, ни его голос.

В памяти вспыхивает совершенно другой образ – проникновенный, пристальный взгляд синих глаз, наделенных властью читать души. Уверенный, бесстрашный юноша вновь будоражит мое сознание, несмотря на то, что я знаю, что сейчас, сегодня, его больше нет рядом. Он не спасет, не придет на помощь. Но чтобы не чувствовать боли и страха я крепче сжимаю веки и жадно цепляюсь за воспоминания и представляю, как прикасаюсь к его точеным скулам, обвожу чувственный контур губ кончиками пальцев. Возможно ли влюбиться в девять лет? Возможно ли в этом возрасте встретить свою судьбу и тут же ее потерять?

Бог явил мне идеал мужчины, и покарал меня за мои грешные мысли, посещавшие в том юном возрасте. Но разве влюбленность – грех? Это самое прекрасное чувство на свете, что теперь навсегда для меня закрыто.

Кровь и пепел на его белой рубахе. Жесткий неумолимый голос бьет наотмашь:

«– Беги. Времени мало. Беги же, глупая!

– Возьми, они тебя защитят, я сама их сделала. Я буду молиться за тебя.

– Беги, я сказал! Спасайся!

– Как тебя зовут?

Как тебя зовут?»

Эхом звучат, мелькают и ускользают в моей памяти воспоминания, слова, звуки, лица. Онемение медленно расползается, пробираясь все выше, к груди, к сердцу, разливаясь холодной тяжестью по венам. Дыхание становится слабым, лёгким. Металлический привкус во рту, я не чувствую своих губ.

Я сильная. Мне не больно. Не страшно.

Глухой звук, едва ощутимая вибрация. Возможно, это я упала, скользнув на пол по стене. Еще один резкий щелчок, и я распахиваю глаза. Я все еще жива. Я сижу на полу в той же позе. У моих ног, завалившись на бок, лежит Мааб. Его глаза раскрыты, под головой расползается лужа крови вместе с белесыми прожилками. Рядом валяется пистолет. Я пытаюсь закричать, но не могу, и мой немой вопль сжигает остатки кислорода в лёгких. И я начинаю задыхаться, неотрывно глядя на распростертого у моих разодранных ступней «ядовитого убийцу».

Это лучшее, что я могла увидеть. Больше не будет жертв.

Я вижу, как чьи-то сильные мускулистые руки с бугрящимися венами в закатанной по локти синей рубашке, подхватывают тушу Мааба подмышки, оттаскивая в сторону, и перевернув, швыряют как мешок с тухлым мясом, на его спине еще одна зияющая рана. Ему прострелили лёгкое, а потом вышибли мозги. Кем бы ни был этот герой я почти люблю его. Я хочу посмотреть на него, поднять глаза, но у меня не получается, даже моргнуть не могу. Спаситель подходит ко мне, я вижу только его серые кроссовки и черные джинсы. Приседает передо мной, сбрасывает на пол кожаные перчатки, берет в руки мою голову и кладет на свое плечо. Сознание медленно уплывает, окутанное знакомыми ароматами морского бриза и краски. Горечь и тоска обжигают грудь. Предсмертные бредовые обонятельные галлюцинации….

От кромешной тьмы меня отделяют мерцающие перед глазами радужные блики. Острая игла снова вонзается в шею. И в этот раз мне по-настоящему больно. Мне даже кажется, что я слышу и чувствую шипение, с которым содержимое шприца попадает в вену. Я захлебываюсь оглушающей пронзительной болью, сжигающей изнутри, словно миллионы огненных языков пляшут на моей коже. Я мысленно стону, бессильно пытаясь сопротивляться невыносимой агонии, сотрясающей мое тело. Мужские ладони гладят меня по спине, утешая, успокаивая, но не снимая боль. Я одна сплошная пульсирующая кровоточащая рана. Стискиваю зубы до скрежета, прикусывая язык и обливаясь слезами; радуюсь, корчась в муках, что, вообще, способна что-либо чувствовать. Я так хочу жить, так мучительно сильно хочу жить.

Тепло незнакомца проникает в мое окоченевшее скрюченное тело, и запах… Я пытаюсь вскинуть голову, мне кажется, что я смогу, но в этот момент он дотрагивается до моего затылка, расстёгивая замок маски, бросая ее на пол с глухим звуком, а потом так же резко срывает с меня колье, швыряя следом. Мужские пальцы в моих волосах ощущаются так правильно, так приятно. Комок в груди взрывается надрывными рыданиями, и я заливаю рубашку своего спасителя слезами, пока он бережно закрывает мои плечи кожаной курткой. Я снова прохожу все стадии возвращения чувствительности после полного онемения: судорожная дрожь, колющие мышечные спазмы, сотни одновременно впивающихся игл в покрытое горячей испариной тело. Но если в первый раз я чувствовала боль и холод, то сейчас каждая моя клетка горит ярким пламенем.

– Горячая, у тебя жар. Но живая – это главное, – произносит мужчина, и я цепенею, мгновенно узнав голос. Мысли беспомощно мечутся в кромешном хаосе и прострации. Я сошла с ума или брежу, или умерла и оказалась там, где совсем недавно блуждали мои воспоминания. Он не может быть здесь. Он умер. Сгорел в мечети вместе с моим отцом и братьями, и сотнями невинных прихожан. Сердце надорвано колотится в груди, когда призрак берет в ладони мое лицо и запрокидывает так, чтобы я могла увидеть его.

– Престон, – потрясенно срывается с моих губ слабый шёпот. Синие глаза неотрывно смотрят в мои, губы плотно сжаты. Престон… В висках набатом бьёт головная боль, пока я мучительно пытаюсь собрать осколки головоломки. Я не понимаю…

– Дерьмовую ты работу себе выбрала, крошка, – хрипло говорит он и я снова реву, как полная дура, почти ослепнув от потока слез. Он стирает их большими пальцами, потом резко прижимает к себе и качает на своей мускулистой груди, как маленького ребенка. Я чувствую, как сокращаются его мышцы под рубашкой, как гулко бьется сердце. Я слишком растеряна, ошеломлена и надломлена, я не способна думать и анализировать. Я хочу остаться навечно в его руках.

– Что он успел рассказать тебе, Эрика? – низким голосом спрашивает Джейдан. И это совершенно не то, что я хотела бы сейчас услышать.

– Кт. о? – недоумеваю я.

– Джадир Мааб. Что он успел наговорить тебе?

– Ниче. го.

– Уверена? – вопрос звучит жестко, настойчиво. Если бы я была способна думать и говорить, то спросила: А если не уверена, что ты сделаешь?

– Забудь все, что он сказал тебе. Слышишь меня? – мое лицо снова в его ладонях. Я с трудом способна фокусировать взгляд, ресницы дрожат, кажутся тяжелыми. Я медленно заторможено киваю… Он склоняется ко мне, сталкивая нас лбами.

– Ты не создана для этой работы, Эрика, – тихо произносит он, почти касаясь своими губами моих губ и перебирая пальцами мои волосы. Наши лица и глаза так близко, я растворяюсь в этом моменте, позволяя ужасу, шоку и боли отойти на задний план. То, как он смотрит на меня… недостижимо, мощно. До дрожи души. Именно души, не тела.

– А для чего я создана? – согретая, окруженная им со всех сторон снова обретаю дар речи.

– Для меня, – хрипло отвечает он, вдребезги разбивая мое сердце, кончики его пальцев медленно скользят по моему лицу, обводя каждую черточку. Джейдан закрывает глаза, бесшумно шевеля губами и изучая подушечками пальцев мои черты, а я смотрю на его длинные черные ресницы, сурово сдвинутые брови – они всегда находятся именно в таком положении, когда он пишет картины. Он делает это и сейчас. Мысленно воспроизводит меня в мельчайших деталях, запечатлевает в памяти, и от того, я ощущаю какую-то неимоверную, сокровенную и интимную близость с Джейданом, в которой никогда не признаюсь даже самой себе. Я пытаюсь отогнать эти мысли, побороть в себе желание бесконечно смотреть на его напряженные черты лица: выразительные и острые, словно наточенные лезвия… один взгляд на него ранит, но эта сладкая, тягучая боль в груди, напоминает мне о том, что я жива. Я чувствую, существую, я все еще могу дышать…

Одернув руку, он прижимается своей щекой к моей и едва слышно шепчет, согревая теплым дыханием:

– Ты создана для меня, Эйнин.

А потом резко встает, оставляя меня, оглушённую, разбитую, сидеть на полу, в куртке, пропитанной его ароматом, с ощущением его пальцев на моем лице и прикосновений на коже. Меня словно обокрали в одно мгновение, лишили самого главного. Где-то совсем близко слышны свист шин и рев мотора.

– Это я заберу, Эйнин, – говорит Джейдан Престон, взяв мой потрет, покрытый брызгами крови Мааба, – оборачивается, скользнув по мне долгим взглядом. – Ты была права. Я исправлю.

– Джейдан… – дернувшись, я хочу сдвинуться, не понимая, почему он так и не развязал меня.

– Если суждено я найду тебя, – улыбаясь, произносит он, и, повернувшись ко мне спиной, идёт к двери, которая распахивается практически перед его носом. За порогом из темноты июньской ночи первым появляется бледный Мэтью Доусон. Его взгляд быстро находит меня, и я вижу весь спектр тревоги, и облегчения, когда он понимает, что я жива. А потом отец смотрит на Джейдана. Я собираюсь крикнуть, чтобы они не арестовывали его. Что он меня спас. И замолкаю, беспомощно потрясенно наблюдая, как мой отец пожимает протянутую руку Престона, и что-то быстро и негромко говорит ему. Я не могу поверить своим глазам. Все происходит неправильно… Джейдан Престон, не оборачиваясь, проходит сквозь выстроившихся в шеренгу оперативников. Никто не останавливает его, не задает вопросов, не сажает в автомобиль, чтобы увести на допрос. Он уходит все дальше и дальше, пока не растворяется во тьме.

Снова.

Эпилог

«Если я – часть твоей Судьбы, когда-нибудь ты вернешься ко мне».

П.Коэльо

Эрика

Два месяца спустя

Я все еще пытаюсь принять тот факт, что временно отстранена от службы, и вместо того, чтобы нести в этот мир благо, и приносить пользу обществу, вынуждена мотаться со съемки на съемку, бегать по всему Нью-Йорку, находясь в вечном безумном поиске трендовых и красивых локаций для фотографий – последние два месяца я только и занимаюсь тем, что совершенствую контент своего профиля, уходя от откровенных фото, к более детальным и продуманным. Но даже бесконечное составление аутфитов и продумывание новых образов, сотрудничество с марками одежды и косметики, не отвлекает меня от мыслей, которые на самом деле трогают и тревожат мою душу. Я люблю заниматься фотографией и позировать, но никогда этого так много, и я бы безумно хотела окунуться сейчас в омут с головой в новое опасное задание, желательно включающее в себя командировку куда-нибудь далеко-далеко… в Европу, в Россию, Китай. Куда угодно, лишь бы избавиться от постоянного чувства того, что за мной пристально наблюдают: каждый час, каждую секунду, вездесущий следует за мной по пятам. Большой Брат и всевидящее око отдыхает.

Я не могу нормально спать, прекрасно зная о том, что нарушение моих личных границ уже однажды состоялось, и не один раз, а значит, пока я сплю, они могут быть безнаказанно пересечены снова. Я всерьез подумываю о том, чтобы завести роман с мужчиной, с которым буду жить вместе, чтобы вернуть себе возможность спать спокойно. Но то будет лишь иллюзия защиты. Проблема состоит еще и в том, что после чудесной встречи с «ядовитым любовником» я закрылась в себе еще больше. Мой невидимый кокон стал куда прочнее, и я не собираюсь подпускать к себе ни одного Коллекционера. На этот раз мое решение окончательное, и даже если на меня вдруг обрушится волна безумной страсти – такая, какая накрыла к Джейдану, не изменю свое решение.

– А для чего я создана?

– Ты создана для меня, Эйнин.

Эйнин. Что еще за Эйнин?! Я знаю перевод с арабского. Глаза. С уверенностью могу сказать, что так меня еще никто не называл. И это раздражает, напрягает, заставляет меня думать о том, что он имел в виду и вспоминать то, что мне привиделось в момент, когда Престон спас меня. И привиделось мне то, что не может быть действительностью.

Тот мальчик мертв. Это не Джейдан.

Или…

От одной мысли о том, что тем мальчиком был Джейдан, грудь сдавливает в дьяволские силки, я не могу дышать, словно вновь оказываюсь в тайном проходе, затянутым смогом и дымом. В том самом лазу, где во второй раз в жизни заговорила со своим синеглазым Богом, за которым наблюдала, кажется, все свое осознанное детство. Я уже давно не маленькая девочка, но я очень хорошо помню, как мысленно нарисовала себе нашу с ним сказку, достойную оказаться на страницах «Легенды Анмара». Не при таких обстоятельствах я мечтала познакомиться с юным художником. И слишком больно было понимать, как быстро я потеряла своего спасителя… не насмотрелась в его глаза, не узнала, как он развил свой талант, и он так и не успел мне назвать свое имя. Долгие годы я иногда мысленно благодарила его за спасенную жизнь, и невыносимо жалела, что элементарно не могу назвать юношу по имени.

И я дала ему свое, выдуманное. И только сейчас, сопоставив Джейдана и этого мальчика из моего давно забытого прошлого, поняла, что неосознанно, будто случайно, называла его… al`asad.

Мог ли тот мальчик выжить в мечети, где смерть, подобно парам летучего яда, овладела каждым сантиметром пространства? Здравый смысл кричит мне «нет», и я склонна верить ему… должно быть, во мне говорит дикое желание, слепая вера в то, что мой al`asad жив и вернулся за мной.

«Если суждено, я найду тебя», – мурашки медленно атакуют область затылка и плеч, стоит мне вспомнить брошенное напоследок обещание Престона.

Все это время, мое упрямство, вся напускная бравада «сильной и дерзкой» были лишь способом защитить свои нерушимые стены, и убежать от той части себя, какая проявляется во мне, когда я нахожусь рядом с ним. Возможно, истинной части меня. Девочки, рожденной на землях Востока. Я забыла о ней, забыла о том, кто я, когда поняла, что возвращаться к матери и отцу, братьям и сестрам, к детским мечтам о принце, белому солнцу и скрывающей тело парандже – слишком больно. Даже мысленно. Я отреклась от Медины, нацепила маску, подобную той, что одел на меня Мааб. Кажется, в тот момент, когда Джейдан снял ее с меня, он отчасти добрался до моей сути. Показал мне мое настоящее отражение.

Слабая, безвольная Эрика, зависимая от мужчины.

Пока я не желаю ее видеть, я не принимаю ее. Слишком долго училась быть сильной, слишком долго рядом не было никого, кто бы затмил в моих глазах того спасителя. И слишком глубоко я спрятала и воспоминания о нем, лишая себя самого дорого в жизни – чувств и эмоций, самого ее вкуса.

Мало кто знает, что девушка, которая источает притягательную и сексуальную энергетику на фото, и выглядит, как развратная жрица, очень давно не занималась сексом. И, честно говоря, нет никакого желания искать себе партнера, впускать кого-то в свое тело, после грубых действий Престона и больного «ядовитого любовника» который чуть было не замарал меня окончательно.

Возможно, я обманываю себя. Возможно, на Земле есть человек, с которым я до безумия хочу близости, но это всего лишь один из трех миллиардов мужчин. Мужчину, который все это время также носил железную и непробиваемую маску. Сейчас Джейдан исчез, и теперь наконец, раскрылись все факты о якобы бедном и неприкаянном творце, заблудшим в Нью-Йорк.

Как Мэтт и Стефан Смит могли скрывать от меня такую крошечную деталь? Как могли выставить такой идиоткой в глазах всех, кто был в курсе?

Как оказалось, все это время я гонялась не за «ядовитым любовником», а за специальным агентом АРС (анмарская разведывательная служба). Одинокий и непонятный миром художник – лишь долбанное прикрытие для агента АРС, кем и является Джейдан, мать его, Престон. Вот и весь секрет его «неприкосновенности», над которой я так долго ломала голову.

– Рика, ты все еще зла на меня? – нервный голос отца в трубке смартфона, заставляет меня скривить губы и подавить в себе желание нагрубить Мэтту при помощи глотка охлажденного кофе – на самом деле та еще гадость, но в июльскую жару я пью все подряд и почти совсем ничего не ем.

– Есть новости о Видаде? – непреклонным голосом интересуюсь я, игнорируя попытку отца вновь завести теплый разговор отца и дочери. Я не имею ничего против, но хочу, чтобы Мэтт осознал то, какой опасности он меня подвергал, скрывая от меня настоящий статус Джейдана Престона. Если бы я не смотрела в его сторону, я возможно бы обратила свой взор в сторону Джадира Мааба и чудесным образом бы предотвратила смерть Сальмы Рами. Если бы, если бы… столько «если бы», но случилось все так, как случилось. И все же, выводы Мэтт сделать должен. Что касается Ильдара: его самолет, отправившийся из штатов в Анмар пропал с радаров, канул в небытие. Все эти годы, Видад не являлся другом моего отца, а был лишь объектом наблюдения. Не понимаю, как отец мог скрыть от меня еще и это: стоит заметить, Мэтт не знал о попытках Ильдара сблизиться со мной – я сама упорно скрывала это от папы, но никогда не задумывалась о том, что этой выйдет мне боком.

Все это время Мэтт пытался установить связь Видада с Шатрами Махруса, но без прямых улик не мог допрашивать и обвинять Ильдара, так как Анмарец является родным братом главного советника действующего короля Мактума… даже вникать не хочу в иерархию, установленную в Анмаре сейчас, и вообще не особо хочу соприкасаться с Шатрами, в которых повидала столько ужаса и грязи. Или наоборот – слишком сильно хочу поучаствовать в этом деле, но будучи уверенной в том, что мне его не дадут, стараюсь не думать об этом.

Спецслужбы США знали, что «ядовитый убийца» связан с Ильдаром и, понимая то, что он попытается его подставить, объединили два дело в одно. Неудивительно, что в подобном расследовании были замешаны все структуры: правительство, полиция, ФБР и ЦРУ. А также, как уже выяснилось и АРС.

Кто бы мог подумать. Спецагент Джейдан Престон, в обличии легкомысленного художника, способный парой выстрелов хладнокровно лишить жизни. Еще при первой нашей встрече, я ощутила на себе его цепкий взгляд и сделала вывод, что такой бывает лишь у психов, маньяков или сталкеров… и первые два варианта полностью завладели моим разумом, в то время как по закону подлости, верным оказался третий.

Я недооценила Джейдана Престона – специального агента, киллера, наемного убийцу. И свою истинную суть он раскрыл только под конец нашего «общения», оставаясь загадкой все эти недели… теперь его поведение на парковке, становится мне более понятным и ясным. От такого человека, на самом деле можно ожидать все, что угодно.

Такой заставит сплясать на раскаленных углях, и глазом не моргнет.

Ни капли жалости не промелькнет в синих глазах, если того будет требовать задание, или собственные правила и принципы.

Ну и темперамент восточного мужчины дает о себе знать. Думаю, что я не ощутила еще и половины мощи его темперамента, и на парковке я познакомилась только с «цветочками».

– Нет, Рика. Пока никаких. И сейчас, это тебя не касается.

– Тогда нам не о чем говорить, пап. Оставляя меня в неизвестности, ты снова рискуешь моей жизнью! А что там с Престоном? Про него ты мне рассказывать не собираешься? – не в силах побороть любопытство, тут же стреляю колким вопросом я.

Мэтт Доусон тяжело вздыхает мне прямо в ухо, заставляя отодвинуть смартфон подальше, и возвести взгляд к небу. Кажется, отец собирается сдаться и мне осталось лишь немножко на него надавить:

– Карты на стол, Мэтт, – ультимативным тоном требую я, прекрасно понимая, что отец может просто положить трубку, и не выкладывать мне подробностей засекреченной от масс информации. Но видимо мои слова про риск для моей жизни оказали на него должное влияние, потому что спустя уже несколько секунд, отец начинает выкладывать накопленные в рукавах козыри:

– Все это время официальной задачей Престона являлась наблюдение за Видадом, который начал вызывать вопросы у АРС еще несколько лет назад. Он первым догадался о том, кто является убийцей. И после свадьбы пришел к Смиту с предложением: он находит и обезвреживает убийцу, а мы позволяем ему ликвидировать его.

– И вы поверили, что он знает кто это?!

– А что нам оставалось, Рика, когда была убита Рами? Когда ты пропала? Мы не могли ждать, когда появятся новые жертвы, и тем более, не могли рисковать тобой. Многие дела были раскрыты благодаря твоей виртуозной актерской игре, проницательности и умении выманивать из подозреваемых необходимую информацию. Но дело не только в этом. Даже у Смита ты на хорошем счету, и он видит в тебе большой потенциал. А я… я просто люблю тебя, дорогая. И все, что я когда-либо для тебя делал, это исключительно во благо. Я хочу защитить тебя. И уже жалею, что когда-то позволил тебе пойти по моей опасной дороге, – сентиментальным тоном начинает отец, в попытке меня разжалобить. Да уж, я почти плачу.

– По итогу, мы все остались фактически ни с чем, и упустили Видада, – а точнее чудовище, которое все это время притворялось праведником… один черт знает, какой беспредел творится в Шатрах Махруса, за которыми стоит Ильдар. Теперь становится совершенно ясно, что он хотел забрать меня в свой гарем, или выставить на продажу в борделе – от одной этой мысли, у меня жуткий мороз по коже и это в тридцатиградусную жару. – Но мы решаем этот вопрос, Эрика. По последним данным, Ильдар Видад не вернулся в Анмар официально, частный самолет пропал с радаров и спутников над океаном.

Уверена, что ублюдок нашел способ как провернуть все это, будучи родней ближнего круга короля Анмара.

– А что с делом? Общество так и не узнает, кем все это время был «ядовитый любовник»?

– Официальное заключение вышло как раз сегодня, Рика. Но там ты не найдешь ничего интересного. Джадир Мааб застрелился сам. О твоем похищении нет ни слова.

– Какой план действий у вас сейчас?

– Это тебя не касается, Эрика, ты отстран…

– Говори! – требую я, сжимая айфон до боли в напряженном кулаке.

– Мы ищем Видада. Несколько агентов занимаются этим уже два месяца.

– Очевидно, они уже провалились. Хоть не так обидно признавать свое фиаско, – парирую я, стараясь не думать о том, что отправить на продолжение дела предпочли не меня, а других специальных агентов. Может это и к лучшему, да? Я никогда больше не увижу Джейдана Престона, никогда не побываю в Шатрах Махруса, и никогда не ступлю на раскаленные земли Анмара.

Не хочу возвращаться туда… где слишком больно, где всплывает та часть меня, что погибла еще в девять лет.

– В любом случае, мне очень жаль, что Ильдара до сих пор не нашли. Мне нужно спешить, пап. Поговорим позже, – я отключаюсь, наспех хватаю в ближайшем киоске новый выпуск New York Times и подхожу к высокому зданию, где находятся мои апартаменты.

Еще в лифте я читаю статью на первой странице, и понимаю, что дело о «ядовитым любовнике» превратилось в очередное нераскрытое и закрытое дело, однако гипнотизирующими и успокаивающими словами массы убедили в том, что опасность миновала. Как же. Не убийцы, так работорговцы – еще ходят на свободе, и одним из них запросто может оказаться друг вашей семьи, на которого вы четырнадцать лет смотрели снизу вверх и восхищались добродушием, щедростью и умом этого человека. Будь Видад глуп, он бы никогда не смог жить двойной жизнью, и прятать своего внутреннего демона, за оболочкой местного мецената, бизнесмена и общественного деятеля.

Мразь. Мне тошно от того, что его губы прикасались ко мне. Тошно от мысли, что каждый раз, когда Видад целовал меня, он представлял меня обнаженной среди «Шатров Махруса». Выставленную на аукцион, голую, связанную – я прекрасно помню подобные картины аукциона, которые я успела застать прежде, чем нас спасли. Девушки на данном рынке – не более чем мясо, товар. Живые тела, мертвые души. Кто-то считается «свежачком» и «высшим сортом», кто-то более потрепанным мясом, которое изрядно поваляли в грязи перед продажей, напользовались вдоволь и скинули на него цену. Самые бесценные лоты «свежатинки» (так девушек называли работники шатров, если так можно выразиться) уходили за цену, сопоставимую с черными брильянтами. И от этого тошно, противно, мерзко и грязно. Страшно представить, что подобное существует в двадцать первом веке. Люди – животные, которыми управляет власть, секс, похоть, деньги… большинство людей. И от этого горько. Ведь пока есть спрос, есть и предложение.

Наконец, лифт останавливается на моем этаже, и как только я выхожу из открывающихся передо мной дверей, меня тут же охватывает дурное предчувствие. Ощущение нависшего надо мной всевидящего ока душит, ноги подкашиваются от нарастающей внутри тревоги, при одном взгляде на входную дверь в мою квартиру – она слегка, но бесцеремонно приоткрыта. Кто-то сбежал оттуда буквально несколько минут назад? Но кто… и это явно не уборщица, и не сантехник, который должен был починить кран в моей ванной. Я это знаю, чувствую. Потому что как только вхожу в квартиру, улавливаю ноты знакомого глубокого парфюма, в ноздри и легкие проникает запах его тела, кожи… я все еще помню его, черт возьми.

Он снова сделал это, совершил контрольный выстрел, вторгся в мои владения. Осознание этого факта убивает мгновенно. Как и «подарок», что он мне оставил. Отчаянно цепляюсь за дверную ручку, стараясь удержать себя на ногах, пока смотрю в сторону зеркала, закрытого больше, чем на половину новым портретом.

Сердце отчаянно бьется в груди, в висках пульсирует, когда я понимаю, что мне ничего не мерещится, что это не дурной сон, и я правда вижу на портрете… лицо.

Мое лицо. Волосы, распустившиеся за спиной, подобно солнечным лучам, являются продолжением огня, в голубых и широко распахнутых глазах прорисован каждый блик, делающий их похожими на ледяное пламя. Слез нет – у нарисованной меня решительное выражение лица, на которым изображено слишком много разных чувств: и боль, и жажда мести, нежность и мягкость, ярость и гнев… он отобразил все оттенки моего характера в одном взгляде. Я так долго просила его о том, чтобы он написал мое лицо, но в действительности не могу оторвать взгляда только от этих глаз. Тех самых, что кочевали с холста на холст, и лишь сейчас обрели свое логическое завершение. Финальный аккорд реквиема по мечте. Только сейчас, они воспроизведены с детальной точностью, и выглядят настолько живыми и настоящими, что мне кажется, что я гляжу в закрытое зеркало, а не на свой портрет.

Такой он меня видит? Если это так, то у меня не остается слов. Это так красиво и так жутко одновременно. Прекрасное и ужасающее, две стороны жизни, разделенные тончайшей гранью, нарисованной его кистью…

И последняя деталь, которая заставляет мое сердце окончательно рассыпаться на мелкие жалящие нутро осколки: девушка, написанная на холсте, сжимает в руках четки, наполовину обмотанные возле запястья. Их подарила мне мама, а ей в свою очередь – мой отец. Реликвия, передавшаяся в нашей семье из поколения в поколение, отданная мною мальчику, что спас мне жизнь в мечети Кемара…

Отданная мной Джейдану Престону.

Мне не привиделось, я не сошла с ума от шока, столкнувшись с «ядовитым убийцей». Мое подсознание меня не обмануло, хотя разум отказывался верить…

«– Беги. Времени мало. Беги же, глупая!

– Возьми, они тебя защитят, я сама их сделала. Я буду молиться за тебя.

Помню, как я жадно ловила черты его лица, как не хотела прощаться и оставаться одна. Как читала молитвы, просила у Богов сохранить al`asad жизнь… и неужели они меня услышали?!

– Беги, я сказал. Спасайся.

– Как тебя зовут?»

Этот диалог я никогда не забуду. Он высечен на моем сердце ледяным копьем, сотворенным из замороженных внутри души слез. Они вот-вот прольются беспощадным потоком и ничего после себя не оставят. У меня нет слов… до сих пор нет слов.

Это он… Я знаю.

Джейдан Престон спас меня от огня, от пуль повстанцев, от гибели в кровавом хаосе. Ему я обязана жизнью. Дважды. Он, тот юноша, что вручил мне кольцо, которое на протяжении всех этих лет было моим светлым воспоминанием о том, кому я отдала свое сердце и душу, словно запечатала ее в сверкающий камень кольца. Не носила его никогда, лишь изредка доставала, чтобы полюбоваться «моей прееелестью». Хранила на цепочке, изредка надевала на обнаженное тело и засыпала, в надежде вспомнить его лицо…

Я любила это кольцо, также, как девятилетняя Медина любила художника. Ни одна живая душа не знала, где я прячу его.

В каком-то неосознанном порыве безумия я падаю на пол, резким толчком отодвигаю тумбочку в прихожей, и словно безумная начинаю скрести по половицам, обламывая острые ногти, пытаясь нащупать тайник в полу. Ругаясь и яростно шипя, я наконец нахожу ее, вскрываю свое драгоценное хранилище, и, безжалостно вцепившись в крошечную серебряную шкатулку, жадно открываю ее.

Что-то внутри меня погибает, ломается. Кровоточит. Падает, когда я понимаю, что она пуста.

Он забрал кольцо.

Он только что забрал мою спрятанную в нем душу.

Меня переполняют сотни противоречивых эмоций, впиваясь под кожу ледяными иглами, погружая в омут воспоминаний и отчаянья – так глубоко, что впервые за много лет начинаю беспомощно рыдать, сама не зная толком из-за чего. То ли из-за того, что он остался жив, то ли из-за того, что судьба свела нас снова таким жестоким образом, закружив нас в своем танце безумия. Запланированным ли? Произвольным ли? Я не знаю и знать не хочу. Я не верю в «Мактуб», не верю в то, что весь этот сюжет был написан, не верю, что мы не выбираем наш путь сами… я ни во что не верила, кроме этого мальчика.

А теперь даже в него верить не могу. Я даже не знаю, что хуже – знать, что он мертв, по-настоящему мертв. Или знать, что тот мальчик мертв внутри взрослого мужчины, который стал то ли дьяволом, то ли рыцарем, то ли киллером, то ли спасителем…я ничего не знаю о Джейдане. И меня пугает, до боли пугает, что всей душой я хочу знать о нем все. Каждую мысль, каждое желание, заветную мечту… как и каждый сантиметр его сильного тела.

Сохрани. Для меня. Если суждено, я выживу и найду тебя.

Непроизвольно и отчаянно завыв, я резко кидаю шкатулку в сторону, едва ли не попадая ей в другое зеркало.

Забирай свое чертово кольцо, Джейдан. Но только не трогай сердце.

* * *

NEW YORK TIMES: Дело о «ядовитом любовнике» зашло в тупик.

Два месяца назад Нью-Йорк потрясли жуткие убийства девушек-моделей, тела которых были найдены в отдаленных областях города при необычных обстоятельствах. Долгое время полиция и ФБР вели свое расследование, в течение которого и по настоящий момент они не дают официальных заявлений. Молчание правозащитных служб наводит на подозрение о возможном бегстве и смене дислокации места пребывания убийцы. Если это так, то мы еще услышим о зверских преступлениях «ядовитого любовника».

Конец первой книги

Сноски

1

Кемар – отсоединившийся регион Анмара, после внутренней революции, объявивший о своем суверенитете.

2

Джума́-нама́з (араб. صلاة الجمعة‎ – пятничная молитва) – обязательная коллективная молитва мусульман. Совершается в пятницу во время полуденной молитвы в мечетях. Совершение джума-намаза предписано в Коране.

3

Михра́б (مِحْراب) – ниша в стене мечети, часто украшенная двумя колоннами и аркой. Михраб указывает направление на Мекку (киблу) и чаще всего расположен в середине стены. Михраб предназначен для того, чтобы в нём молился имам мечети (руководитель намаза), который во время молитвы должен находиться впереди остальных молящихся.

4

Аба́йя (араб. عباءة; произносится ʕabaːja или ʕabaːʔa) – длинное традиционное арабское женское платье с рукавами; не подпоясывается.

Предназначена для ношения в общественных местах. Обычно чёрного цвета, но встречаются также разноцветные. Часто абайя обильно разукрашена вышивкой, бисером, стразами. В некоторых арабских странах – обязательная одежда для мусульманок и иностранок, надеваемая вместе с хиджабом или никабом.

5

Беспокойное небо.

Content

Алекс Д, Лана Мейер
Мактуб. Ядовитый любовник

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Эпилог

Сноски