Дэвид Микикс

Стэнли Кубрик. Американский режиссер

Посвящается Ларри и Эдит Малкин

Originally published by Yale University Press

David Mikics

STANLEY KUBRICK

American Filmmaker

© 2020 by David Mikics

© О. Ю. Семина, перевод, 2021

© Оформление. ООО «Издательство АСТ», 2022

Введение

«Стэнли Кубрик как-то рассказал мне историю о девушке, которую он когда-то любил, – вспоминал Кирк Дуглас. – Он серьезно с ней поссорился и в сердцах решил: ну все, черт побери! К черту все это! С меня хватит! Он чувствовал себя офигенно крутым. Собрал вещи, хлопнул дверью и ушел. Но чем дальше он уходил, тем тяжелее казался ему чемодан. И вот уже он просто не мог его нести и был вынужден вернуться»[1][2].

Забавный сюжет: мужчина пытается взбунтоваться против своей судьбы, но судьба очень скоро возвращает его туда, откуда он начал. Рассказанную Кубриком историю мы узнаем в его последнем, самом личном фильме «С широко закрытыми глазами», где бунт проявляется в том, что главный герой решает заняться сексом на стороне. Вместе с тем идея бунта в том или ином смысле присутствует в большинстве фильмов Кубрика. Обычно в итоге бунтарь предстает в жалком виде несмотря на то, что движущей силой его мятежа была мощная энергия. Бунт – не лучший способ решения проблем, а решение проблем – это очень важная для Кубрика тема.

Пока шли съемки очередного фильма, Кубрик оставался сосредоточенным до одержимости, потому что ему нужно было обязательно найти решение каждой проблемы. В то же время его всегда привлекала тема мужского бунта и подобных ему факторов, способных привести к полному провалу даже самый продуманный план. Его фильмы – об ощущении контроля, которое заканчивается крахом. Даже идеально продуманную схему может испортить одна-единственная ошибка, вызванная человеческим фактором, или нелепая случайность, или неожиданная вспышка маскулинной ярости. В человеке всегда где-то прячется мятежный бес своенравия. Кубрик с удовольствием использует все, что способно в этом деле помочь: гротескные выходки Алекса в «Заводном апельсине» и Куилти в «Лолите», безумное стремление к уничтожению всего живого, которым пышут самодовольные генералы в «Докторе Стрейнджлаве», дикий гнев Джека Торранса в «Сиянии», внезапную ярость, которая охватывает Барри Линдона при виде его пасынка Буллингдона. Даже у жестких поборников порядка, таких как инструктор по строевой подготовке Хартман в «Цельнометаллической оболочке», в крови кипит безумие. И вот наконец после всех этих мучительных исканий Кубрик «возвращается домой» в финале фильма «С широко закрытыми глазами», показав нам личную повседневную жизнь обычной супружеской пары.

Каждый фильм Кубрика – это нечто из ряда вон выходящее; его работы воспринимаются иначе, чем большинство популярных фильмов. Независимо от того, кто герой Кубрика – беспредельщик, как Алекс в «Заводном апельсине», или собранный человек, хладнокровно решающий проблемы, как Дэйв Боумен в «Космической одиссее», – мы не болеем за него, как это типично для классического голливудского фильма, а наблюдаем на расстоянии и с двойственным чувством. Кубрик любит поставить своего героя в затруднительное положение и выставить напоказ во всей уязвимости. Он архимодернист, который терпеть не может душещипательные сцены, хэппи-энды и пафосные монологи. С другой стороны, его работы также полемизируют с большинством нуарных лент и фильмов про бандитов, в которых выше всего ценятся самообладание и хладнокровная жестокость: от «Мальтийского сокола» до фильмов Тарантино. Тем не менее, несмотря на все эти отличия, творчество Кубрика было и остается чрезвычайно популярным: фильм «Космическая одиссея 2001 года», чрезвычайно неспешный, тихий и абстрактный, стал одной из десяти самых кассовых кинолент компании MGM. Многие моменты из кинолент Кубрика стали не менее культовыми, чем моменты из «Крестного отца» – фильма, который Кубрик очень любил, но в котором, в отличие от его собственных работ, была реализована классическая для Голливуда триада пафоса, насилия и напускной храбрости.

Недоброжелатели Кубрика утверждают, что в своих фильмах он делает недостаточно, чтобы защитить человеческую душу от давящей рутины, которую они изображают. Им кажется, что Кубрик стоит на стороне этой гнетущей силы, его фильмы – холодны, сложны и тяжеловесны, в них показаны все крайности зла. Можно, конечно, сказать то же самое и о творчестве Кафки – а Кубрик был большим любителем его книг.

Ледяная бесчувственность, которую некоторые видят в фильмах Кубрика, на самом деле представляет собой отказ от голливудской сентиментальности: у него нет ни героя, который пьет, потому что не в силах забыть свою возлюбленную, ни героини, храбро сдерживающей горькие слезы. Кубрик не делает того, что положено делать кинематографисту; он не дает зрителю возможности испытать удовольствие от катарсического сюжетного поворота. Не отличается его творчество и аскетичностью в традициях европейского артхауса – несмотря на то, что у него всегда вызывали восхищение ленты Антониони и особенно Бергмана. Кинокритик Джеймс Нэрмор пишет, что кристально чистые образы Кубрика дают «ощущение авторского понимания без погружения, как будто нам в рациональной и отвлеченной манере преподнесены неконтролируемые, почти инфантильные чувства»[3].

Отчужденность у Кубрика соседствует с детской искренностью и детской же кипучей энергией. В его фильмах мы видим странное сочетание взрослой рациональности и излишней склонности к самоанализу с неприукрашенными и откровенными эмоциями ребенка. Детство не может не проявляться в творчестве: на глубинном уровне кубриковских фильмов рядом со взрослым режиссером, спокойным и сдержанным, больше всего на свете любившим сидеть дома и снимать фильмы, всегда присутствует другой Кубрик – озорной и упрямый маленький мальчик.

* * *

Сохранилась любительская видеосъемка, на которой Стэнли в возрасте примерно лет восьми дурачится, развлекая свою младшую сестру Барбару. Натянув мешковатые брюки, он исполняет смешной танец в духе буффонады, и в какой-то момент его ухмылка немного напоминает ухмылку Алекса из «Заводного апельсина»: в ней читается злобный восторг. У маленького Стэнли были плохие оценки по поведению, с другими детьми играть он не любил. В нем было что-то от Бартлби. У него даже не было бар-мицвы, потому что ему это попросту было неинтересно.

Подростковый бунт у Стэнли начался рано. В первом и втором классе он часто отказывался ходить в школу, посещал лишь около 60 процентов уроков. Упрямый и невероятно уверенный в себе, мальчик, должно быть, очень расстраивал этим своих родителей – евреев-иммигрантов в первом поколении, которые своей принадлежностью к среднему классу были обязаны серьезному отношению к образованию. Примечательно, что его отец доктор Джек Кубрик, похоже, позволял ему оставаться дома с матерью Герт, потому что его самоуверенный сын был для него такой же непостижимой загадкой, как и Дэнни для Джека в «Сиянии» или Звездный ребенок в «Космической одиссее 2001 года» – для нас. Независимость натуры Стэнли с возрастом становилась все заметнее.

Юность Стэнли прошла на Гранд-Конкорс, аналоге Елисейских полей в Западном Бронксе. В конечном итоге – уже через много лет после того, как Кубрик уехал из Америки, – этот величественный бульвар был разрушен, и на его месте Робертом Мозесом была проложена скоростная автострада Кросс-Бронкс. Среди наиболее примечательных мест бульвара Гранд-Конкорс был храм кино под названием Loew’s Paradise. (Еще один кинотеатр, RKO Fordham, находился к востоку от бульвара.) Loew’s представлял собой огромный роскошный театр в стиле, имитирующем барокко; на потолок там даже проецировалось изображение движущихся облаков. По соседству с кинотеатром имелись привычные фонтанчики с содовой, китайские рестораны и бары, закусочная Bickford’s с кучкой букмекеров; здесь же обреталась итало-американская банда «Вилла-авеню», от которой еврейские дети вроде Кубрика должны были держаться подальше.

«В средней школе я был белой вороной», – скажет Кубрик в интервью много лет спустя[4]. Другие подростки состояли в клубах с такими названиями, как «Зомби» и «Ураганы», и играли на улицах в стикбол и бейсбол. А Стэнли с двенадцати лет увлекала фотография. Отец подарил ему фотоаппарат «Графлекс», допотопную махину, в которую нужно было заглядывать, чтобы увидеть изображение на матовом стекле. Стэнли приобрел к нему 35-миллиметровый объектив – и с головой погрузился в это увлечение. На следующий год Джек Кубрик научил сына играть в шахматы, и это тоже стало его страстью.

Джек Кубрик был «очень приятным человеком, немного консервативным и беспокойным», – вспоминала вдова Кубрика Кристиана в интервью. Однако источником силы для Стэнли была мать, добавляла Кристиана: «Он был одаренным мальчиком, очень умным и независимым, и она в своей мудрости сумела привить ему твердую веру в себя»[5]. Хотя отец Стэнли совсем не был похож на Джека Торранса с его жестокостью и взрывным характером, он точно так же был склонен к беспокойству. Отец Кубрика не понимал его амбиций и безнадежно мечтал, чтобы тот стал врачом, а мать понимала, что Стэнли идет своим путем.

Стивен Маркус, впоследствии ставший профессором литературы в Колумбийском университете, был одноклассником Стэнли в средней школе имени Уильяма Говарда Тафта, где Кубрик изо дня в день просил у Маркуса списать домашнюю работу. Когда Маркус наконец спросил: «Стэнли, почему ты не делаешь домашнюю работу?», Кубрик ответил: «Ну, мне это неинтересно»[6]. Стэнли просто не мог обучаться из-под палки. Если ему что-то нравилось, он окунался в это с головой. Если нет, то это было просто безнадежно.

Помимо фотографии и шахмат, Стэнли был одержим кинематографом. Он с фанатичной регулярностью ходил в Lowe’s и RKO, часто прогуливая школу, чтобы попасть на двойной сеанс. Это было начало сороковых, эпоха расцвета голливудского кино. В числе фаворитов Кубрика тех лет, как рассказывал он в интервью журналу Cinema в 1963 году, были «Гражданин Кейн» Уэллса, «Рокси Харт» Уильяма Уэллмана, «Генрих V» Оливье и «Банковский сыщик» Эдварда Клайна с У. К. Филдсом. Стэнли также любил джаз и играл на барабанах в группе, в которой пела его одноклассница Эйди Горме.

Стэнли окончил школу Тафта со средним баллом 70, слишком низким, чтобы поступить в колледж, учитывая, что в те годы действовал закон о льготах демобилизованным. Но он не был бездельником и твердо знал, чего хочет. «У Стэнли была какая-то демоническая уверенность в собственных силах. В нем как будто сидели бесы. Его ничто не могло остановить», – вспоминал Маркус. Аналогичное мнение высказывает и Майкл Герр, знавший Кубрика уже во взрослом возрасте: «Нужно быть Германом Мелвиллом, чтобы в полной мере передать, насколько сильной волей обладал Стэнли»[7].

В подростковом возрасте Стэнли выглядел эксцентрично, как типичный представитель богемы: он ходил вечно растрепанный, с нечесаными волосами, в штанах и куртке на несколько размеров больше. После окончания школы он женился на своей возлюбленной Тобе Мец и переехал в Гринвич-Виллидж, где сразу почувствовал себя как рыба в воде. Субботними вечерами он играл в шарады в доме Дианы Арбус, где и познакомился с Уиджи, Джеймсом Эйджи и Дуайтом Макдональдом.

С самого начала Кубрик тяготел к миру нью-йоркских художников и интеллектуалов. Но он хотел делать нечто большее, чем снимать утонченные артхаусные фильмы. Его цель состояла в том, чтобы найти отклик у американского мейнстрима, и он ее достиг, сделав мейнстримом саму артхаусную утонченность – в частности в «Космической одиссее 2001 года». Его объединяла с Копполой, Спилбергом и Вуди Алленом – всеми режиссерами, которыми он восхищался, – потребность в том, чтобы его работа стала культовой, заняла выдающееся место в культуре. А для этого в работе нужно было ухватить нечто важное в жизни Америки, она должна была стать кинематографическим эквивалентом «Гекльберри Финна», «Алой буквы» или «Моби Дика». Кубрик, как подразумевает подзаголовок моей книги, американский режиссер – несмотря на то, что он много лет пребывал в «изгнании» в своем загородном поместье в Чайлдвикбери в Англии. Ему доставляли через Атлантический океан видеокассеты с записями профессиональных матчей по американскому футболу, и ему особенно нравилась реклама Суперкубка. Каждое утро он читал «Нью-Йорк таймс». «У меня нет ощущения, что я живу не в Америке», – сказал он однажды в интервью[8].

Кубрика часто называют «ледяным» режиссером. Давний заклятый враг Кубрика Полин Кейл любила говорить про «арктический дух» его фильмов. Когда он умер в марте 1999 года, как раз после того, как закончил снимать «С широко закрытыми глазами», в его некрологах то и дело мелькали прилагательные «холодный» и «суровый». Но это обвинение совершенно беспочвенно. Через пару дней после смерти Кубрика музыкальный критик Алекс Росс сказал о его фильмах: «Они делают меня счастливым, они заставляют меня смеяться… Если это называется холодом, значит, Фред Астер тоже был холодным». Кинематографист Роберт Колкер пишет, что фильмы Кубрика «на самом деле глубоко трогательны, но к эмоциям нужно получить доступ через интеллект: видя больше, понимаешь больше». Кубрик, «кажется, хочет, чтобы мы увидели все», добавляет Колкер, но нам не дано когда-нибудь полностью понять его фильмы[9]. Они дразнят своей недосягаемостью, и поэтому мы возвращаемся к ним и пересматриваем их снова и снова.

Карьера Кубрика стала возможной благодаря резкому падению популярности кинотеатров после 1948 года, когда американские семьи устремились к экранам телевизоров, очарованные новым изобретением. В период с 1948 по 1954 год количество зрителей в кинотеатрах сократилась примерно на сорок миллионов. Для крупных киностудий начался сложный период, расцвел кинобизнес – как и десятилетия спустя, в семидесятые. В начале пятидесятых годов во всех городах и студенческих городках появились сотни кинотеатров, где крутили авторское кино. В моду вошли иностранные фильмы, а слово arty («эстетствующий, с претензией на богемность») приобрело положительную окраску. Многие фильмы содержали откровенные сцены, которые в Голливуде не осмеливались включать в сценарии еще со времен до принятия Кодекса Хейса, но и это ничуть не вредило преданности зрителей. Неделя за неделей любители иностранных фильмов возвращались в кинозалы. Большую часть своей карьеры Кубрик в значительной степени рассчитывал именно на ценителей артхаусного кино, которая к концу шестидесятых колонизировала огромные просторы центральной Америки. Он никогда не выпускал блокбастеры, рассчитанные на подростковую аудиторию, как звезды семидесятых – Стивен Спилберг и Джордж Лукас. «Космическая одиссея 2001 года» была в полном смысле слова триумфом артхауса: никто не понимал, в чем смысл фильма, но его смотрели и обсуждали все.

Трио культовых фильмов Кубрика шестидесятых – начала семидесятых – «Доктор Стрейнджлав», «Космическая одиссея» и «Заводной апельсин» – произвело в Голливуде очередную революцию. После выхода «Психо» Хичкока Кодекс Хейса потерпел крах, и теперь фильмы могли быть куда более шокирующими, жестокими и откровенными. Как и Хичкок, Кубрик нарушил табу, но он, в отличие от искушенного мастера саспенса, редко играл со зрителем, не стремился его развлекать. «Доктор Стрейнджлав» со всем его шутовством в стиле журнала MAD – это что угодно, только не игра; «Космическая одиссея» даже замахивается на торжественность – и одерживает победу. В отличие от Хичкока или Орсона Уэллса (который называл молодого Кубрика «гигантом»), Кубрик крайне редко прибегает к хитроумным уловкам: каждый его кадр продуман до безупречности, но в нем нет впечатляющих фокусов. Даже самые безумные его сцены никогда не опускаются до уровня легкомысленного фарса, как во многих фильмах шестидесятых (вспомните фильм Ричарда Лестера «На помощь!»). Кейл назвала «Заводной апельсин» работой занудного профессора-германиста – ну и что же с того? Кубрик всегда был и остается серьезным.

Душевные муки в фильмах Кубрика никогда не выглядят привлекательно или сексуально. Вместо этого они ощущаются как нечто ненормальное, как сбой. Вот почему идеальным претендентом на главную роль в фильме «С широко закрытыми глазами» стал Том Круз – неловкий, угловатый, лишенный героической харизмы. В образе Кирка Дугласа, сыгравшего главные роли в «Спартаке» и «Тропах славы», тоже присутствует эта неловкость и шероховатость, не оставляющая места для утонченности. Эти два актера как нельзя лучше справляются с ролью человека, который не скрывает своего стремления полностью контролировать ситуацию и в результате вполне закономерно этот контроль утрачивает. Из всего списка фильмов Кубрика только Малкольм Макдауэлл в роли Алекса в «Заводном апельсине» уверенно играет своей маскулинностью. Все остальные исполнители главных мужских ролей у Кубрика – запутавшиеся люди, разрываемые внутренними и внешними противоречиями.

Кубрик требовал бесконечной преданности от людей, которые работали над его фильмами. Он сводил с ума своим перфекционизмом, потому что сам был безраздельно предан своему искусству. Майкл Герр, работавший вместе с ним над сценарием «Цельнометаллической оболочки», сказал: «У Стэнли каждый отрабатывал свой гонорар… но никто не отрабатывал свои деньги так, как Стэнли отрабатывал свои». Дэн Рихтер, сыгравший в «Космической одиссее» главную обезьяну, Смотрящего на Луну, заметил: «То, что у других казалось бы принуждением, у Стэнли называлось целеустремленностью». Кен Адам, художник-постановщик фильма «Доктор Стрейнджлав», вспоминал: «От нас ожидалось, что мы будем подчиняться его приказам, как Африканский корпус Роммеля. Он был в некотором роде садистом, особенно по отношению к тем, кого любил». Терри Саузерн, работавший со Стэнли над сценарием «Доктора Стрейнджлава», замечает, что от внимания Кубрика «не ускользало ничто вплоть до мельчайшей складочки на брюках». Для Кубрика «ни одна деталь не была слишком заурядной вплоть до карандашей и скрепок», – подтверждает это мнение Герр. Лиза Леоне, которая работала с ним над фильмом «С широко закрытыми глазами», сказала: «Сколько бы ты ни отдавал, всегда нужно было больше, больше и больше». «Он гений, но юмор у него черный, чернее угля. Я иногда сомневаюсь, человек ли он вообще», – пробормотал как-то Макдауэлл. Ну и, наконец, процитируем Кирка Дугласа, который однажды заявил, что «Стэнли Кубрик – талантливый говнюк»[10].

В Кубрике, несомненно, было что-то от Распутина. Эти черные, как смоль, уставшие от недосыпания глаза, буравящие собеседника. Кубрик не терпел просчетов и внушал настоящий страх. Однако вместе с тем он был «дружелюбным, доступным, погруженным в свои мысли и язвительным», как сказал молодой кинокритик Джей Кокс (позже сценарист Мартина Скорсезе), и на съемочной площадке он тоже мог вести себя по-приятельски. «Когда Стэнли пожимал тебе руку, то делал это приветливо и тепло, с рукопожатием от него передавалась какая-то приятная энергия, словно электрический ток пробегал по телу», – рассказывает Леон Витали, который сыграл Буллингдона в «Барри Линдоне», после чего стал личным ассистентом Кубрика и выполнял эту роль следующие тридцать лет[11].

Кубрик с энтузиазмом говорил о многих вещах, от Витгенштейна до профессионального футбола, но больше всего он знал о создании фильмов. Джеффри Ансуорт, главный оператор «Космической одиссеи», признался, что за полгода он узнал от Кубрика больше, чем за двадцать пять лет работы в британском кинематографе. «Он настоящий гений, – изумлялся Ансуорт. – Он знает о механике оптики и о химии фотографии больше, чем кто-либо другой в истории». Кубрик обладал странным, сверхъестественным пониманием операторской работы, освещения, звука и, казалось, всех остальных технических аспектов кинопроизводства. На съемках фильма «Цельнометаллическая оболочка», вспоминал актер Арлисс Говард, «он мог войти и сказать: “У нас освещенность в четыре раза занижена”. Ему говорят: “Нет, мы только что проверили камеру”. Он еще раз повторяет: “В четыре раза занижена”; проверяют – и правда, в четыре раза»[12].

Кубрику было не занимать той твердости характера, которой требует кинематограф. Он мог закатить истерику, если это служило его цели, но по большей части спокойно решал любую проблему. Стивен Беркофф, сыгравший лорда Ладда в фильме «Барри Линдон», заметил: «Стэнли чем-то напоминает раввина… Он интеллектуал, а интеллектуалы никогда не выходят из себя»[13]. Кубрик, начинавший свою карьеру как фоторепортер журнала Look, сказал, что фотография – идеальная подготовка к кинематографии, потому что она помогает во многом разобраться. Игра в шахматы, добавил он, также научила его оценивать идеи с практической точки зрения, решать задачи.

Для Кубрика решение задач требовало творческого подхода, как тогда, когда Дэйв перехитрил ХАЛа в «Космической одиссее». Но если тот, кто решает задачи, любит контролировать ситуацию, нередко это заканчивается уничтожением людей ради идеи. Ученые в «Заводном апельсине» разбираются со стремлением творить зло с помощью программирования поведенческих реакций. Лейтенант Хартман в «Цельнометаллической оболочке» превращает молодых новобранцев в дикарей, похожих на роботов. Стрейнджлав, как и генералы в «Тропах славы» и ХАЛ в «Космической одиссее», воспринимает людей как расходный материал. Зиглер в фильме «С широко закрытыми глазами» олицетворяет всех могущественных людей, которые наблюдают за другими и манипулируют ими, оставаясь при этом невидимыми. Все это – примеры леденящего душу нетворческого контроля. Совсем иным делом был контроль со стороны самого режиссера Стэнли Кубрика, который всегда был готов по максимуму использовать способности окружавших его актеров, сценаристов и других кинематографистов.

Кубрик однажды сказал, что снимать кино – все равно что писать «Войну и мир», сидя в машине детского аттракциона «Гонки». И все же это постоянное столкновение его собственных идей с идеями других ему очень нравилось. Умение сотрудничать присуще всем великим режиссерам, но Кубрику совместная работа над фильмом доставляла особую радость. Многие моменты, ставшие ключевыми для его картин, предложили добавить сами актеры, например песню Singin’ in the Rain в «Заводном апельсине» (идея Макдауэлла) и умение ХАЛа читать по губам в «Космической одиссее 2001 года» (идея Гэри Локвуда).

«Одна работа, никакого безделья, бедняга Джек не знает веселья» – эту фразу бесконечно печатает в «Сиянии» Джек Торранс, пустой человек, который не умеет ни работать, ни развлекаться[14]. Кубрик, когда снимал свои фильмы, делал и то, и другое одновременно. Одним из любимых аспектов кинопроизводства для него была разработка сюжета совместно с такими писателями, как Майкл Герр («Цельнометаллическая оболочка») и Дайан Джонсон («Сияние»).

Такая дружеская «работа как игра» в самих кинокартинах Кубрика обычно отсутствует. Фильм Кубрика зачастую представляет собой четко запрограммированный мир, который жестко контролирует живущих в нем людей. Их реакции радикально меняются, они становятся пленниками пустоты этого мира. В фильмах Кубрика мы видим обряд посвящения солдата в ритуальную жестокость («Цельнометаллическая оболочка»), абсурдную военную игру («Тропы славы», «Доктор Стрейнджлав»), бихевиористские технологии социального контроля («Заводной апельсин»), аристократию, чья жизнь подчинена глубоко укоренившимся обычаям («Барри Линдон»), отель, завладевающий душами своих обитателей («Сияние»), и тайное общество, претендующее на власть над жизнью и смертью («С широко закрытыми глазами»).

Горизонты Кубрика кажутся тесными и ограничивающими, даже когда их масштаб расширяется до бескрайнего космоса, как в «Космической одиссее». Многие фильмы Кубрика заканчиваются тем, что герой оказывается загнан в угол или обездвижен: «Убийство», «Тропы славы», «Лолита», «Сияние». В других последние сцены представляют собой возрождение, но совершенно неоднозначное, кажущееся одновременно освобождающим и пугающим: «Доктор Стрейнджлав», «Космическая одиссея», «Заводной апельсин», «Цельнометаллическая оболочка». Только «последний завет» Кубрика, фильм «С широко закрытыми глазами», и его первое зрелое творение «Поцелуй убийцы» своими заключительными сценами вселяют гуманистическую надежду.

Кубрик больше, чем любой другой из известных мне режиссеров, заставляет нас потрудиться, чтобы понять, как взаимосвязаны его фильмы. Каждая его кинокартина – отдельный и самодостаточный мир, но при этом глубоким и загадочным образом соотнесенный с другими. Путешествие Дэйва Боумена через Звездные врата – это трансформация залихватского образа майора Конга, несущегося верхом на боеголовке в «Докторе Стрейнджлаве»; аналогичным образом перерождение Боумена в «Звездного ребенка» – это ответ на сцену, в которой Стрейнджлав поднимается из инвалидного кресла, приветствуя новый день, день ядерного апокалипсиса, а тот момент, когда Алекс обращает взгляд к зрителю в начале «Заводного апельсина», вторит зловещему взгляду Звездного ребенка.

Из-за того, что фильмы Кубрика настолько прозрачны и вместе с тем временами так загадочны, создается впечатление, что некоторые из них просто созданы для сторонников теорий заговора. Как ни странно, это было бы вполне логично, учитывая его интерес к маниакальной одержимости и к решению головоломок. «Сияние» всегда вызывало в Интернете бурную реакцию со стороны чудаков, считавших этот фильм прямым доказательством того, что именно Кубрик по заказу НАСА изготовил поддельную видеосъемку посадки «Аполлона-11» на Луну. Теперь они с таким же упоением обсуждают «С широко закрытыми глазами», потому что фильм якобы предупреждает нас об иллюминатах или о существующих в Голливуде сектах педофилов. Более тонкие знатоки утверждают, что «Сияние» на самом деле якобы связано с холокостом. Но фильмы Кубрика нельзя расшифровать таким образом. Это произведения искусства, открытые для толкования, а не загадки, ожидающие своего решения.

Кубрик был еврейским режиссером, хотя сам бы он никогда так не сказал. Он взахлеб читал книги о холокосте и едва не снял фильм о нем по роману Луиса Бегли «Ложь военного времени». «В каком-то смысле Кубрик даже женился на холокосте», – замечает один из специалистов по творчеству Кубрика Натан Абрамс. Третья жена Стэнли Кристиана, которая оставалась его спутницей в течение последних сорока двух лет его жизни, была племянницей нацистского режиссера Файта Харлана, который снял антисемитский пропагандистский фильм «Еврей Зюсс». Перед своей первой встречей с Харланом в 1957 году Кубрик выпил большой стакан водки и сказал Кристиане: «Вот стою я здесь… и чувствую себя как целых десять евреев». Из коллег-режиссеров он чувствовал себя ближе всего к Аллену и Спилбергу, который после смерти Кубрика завершил работу над его проектом «Искусственный разум». Циничный черный юмор «Доктора Стрейнджлава» сближает его с Ленни Брюсом, Джозефом Хеллером и с крушителями идолов из журнала MAD. Кристиана рассказывала: «Мы с девочками [дочерями Кубриков] дразнили его, говоря, что своей мимикой и жестами он похож на Тевье-молочника – то, как он заламывал руки и вздыхал… и с выразительным “оххх” поднимал к небесам глаза, полные осуждения и тоски. Мы передразнивали его и смеялись»[15]. Еврей, выросший в Бронксе и живущий в английском загородном поместье в Хертфордшире, Кубрик, должно быть, иногда чувствовал себя не на своем месте – почти как «ирландский выскочка» Барри Линдон.

Кубрик успел попробовать свои силы в большинстве самых популярных в Америке жанров: это нуар, исторический эпос, война, научная фантастика, хоррор и то, что философ Стэнли Кэвелл называет комедией повторного брака – фильм о примирении мужчины и женщины, отношения которых уже на волосок от краха. Тема повторного брака всегда была одной из излюбленных тем в голливудских эксцентрических комедиях, однако Кубрик придает ей совершенно новое звучание в своем странном и тревожном последнем фильме «С широко закрытыми глазами».

Фильмы Кубрика заставляют задуматься, вовсе не будучи при этом псевдоинтеллектуальными, как некоторые пронизанные идеей аномии европейские фильмы, склоняющие нас к предсказуемым размышлениям над недугами человеческой цивилизации. Американец Кубрик тонко чувствует неврозы, которыми, как ни крути, страдает наша культура: сделавший себя сам человек, ставший пленником пустой, лишенной смысла жизни; подростковый бунт; возрождение через насилие.

Впрочем, есть у Кубрика и другая сторона, европейская. Стэнли Кубрик, второй ребенок Жака (Джека) Кубрика и Гертруды Первелер Кубрик, родился в Нью-Йорке 26 июля 1928 года, но его чувствительность, как отмечает критик Мишель Симан, родом из Европы восемнадцатого века, которая мечтала перестроить человечество в духе строгой рациональности. Все его фильмы – от «Доктора Стрейнджлава» до «Космической одиссеи 2001 года», «Заводного апельсина» и «Цельнометаллической оболочки» – демонстрируют его очарованность идеями радикального управления или преобразования человеческой природы. Кубрик, как и философы эпохи Просвещения, знает, что все эти идеи в итоге терпят крах, поскольку разум, как выясняется, тяготеет к опасным крайностям, и это делает его иррациональным.

Наш разум продолжает трансформировать нас самих на протяжении всего существования человечества, от Каменного века до настоящего с его киберпространством. Теперь, в двадцать первом веке, в нашу эмоциональную жизнь все глубже проникают новые машины, и даже наше «я», возможно, вскоре можно будет смоделировать на основе компьютерных алгоритмов. Кубрик апеллирует к той неоднозначной реакции – смеси радостного возбуждения и страха, – которая возникает у нас, когда мы видим, как разум в очередной раз трансформирует наш внутренний мир.

Пытаться выбрать величайший фильм в истории кинематографа – занятие неблагодарное, и все же именно этот выбор весьма показателен с точки зрения вкуса критика. Для меня первое место делят два фильма, причем абсолютно разные: «Космическая одиссея 2001 года» и «Правила игры». Фильм Ренуара – человечный, забавный и величественно-трогательный; он внушает спокойствие своим достоинством и непринужденностью. Фильм «Космическая одиссея 2001 года» – статичный и возвышенный – представляет собой полную его противоположность: он выходит за пределы человеческого и манит неизведанными пространствами. Когда я впервые увидел его в возрасте двенадцати лет, через несколько лет после его выхода, он оказал на меня такое отрезвляющее и вдохновляющее воздействие, как ничто другое из увиденного мной на киноэкране.

Кубрик – представитель кинематографа отчуждения; он отвергает теплую человечность, которую так высоко ценит Ренуар. Его фильмы отличает стерильная четкость контуров; он не хуже Антониони и Бергмана знает, какую роль может играть в кадре пустое пространство. Кубрику были не по душе и изящные уловки Хичкока с его желанием заворожить зрителя, и тяга Уэллса к монументальности, однако именно от этих двух мастеров он перенял стремление тщательно следить за тем, какая информация будет преподнесена зрителю при просмотре фильма.

Вспомните антиквариат, которым был загроможден особняк Чарльза Фостера Кейна после его смерти, – именно эту обстановку имитирует Кубрик, когда он изображает дом Куилти в «Лолите»: все здесь мешает постичь тайну этого человека. Кубрик, как и Уэллс и Хичкок, Бергман и Антониони, заботится о том, чтобы мы знали только то, что он решит нам сообщить, и чтобы мы ни на секунду не забывали о присутствии этой ограничивающей силы. Он – полная противоположность Ренуару, который, кажется, готов открыть нам весь мир.

В своей речи по случаю вручения ему премии имени Д. У. Гриффита Американской гильдией режиссеров Кубрик отметил, что Гриффита, который любил делать все по-своему, иногда сравнивали с высокомерным Икаром. «Но в то же время, – продолжал Кубрик, – я никогда не был уверен, следует ли мораль истории об Икаре сводить только к общепринятому принципу “Не пытайся взлететь слишком высоко” или же ее можно сформулировать иначе: “Забудь о воске и перьях и более тщательно работай над крыльями”»[16]. Перфекционистская настойчивость Кубрика в достижении мастерства позволила ему взлететь выше других кинематографистов его эпохи, не потеряв при этом своих крыльев в лучах славы. Его фильмы, как и тот черный монолит, будут оставаться предметом восхищения всегда, пока кино остается формой искусства.

Глава 1

Я знаю, что могу снять фильм и получше

«Поцелуй убийцы», «Убийство»

Президент Рузвельт умер 12 апреля 1945 года, за девять месяцев до того, как Стэнли Кубрик окончил среднюю школу. На следующий день Стэнли проходил мимо газетного киоска, витрина которого пестрела заголовками «Рузвельт мертв». Он попросил продавца принять удрученный вид и сделал фото, которое отнес в офис журнала Look. Фоторедактор журнала Хелен О’Брайен решила дать шанс молодому человеку, и вскоре Кубрик стал штатным фотографом. Всего в 17 лет Кубрик зацепился за «фантастически хорошую», как он сам сказал впоследствии, работу в Look, где он прослужил еще четыре года. Тем временем у него возникли проблемы с поступлением в высшее учебное заведение. «Мой отец, будучи выпускниками[17] (!) Нью-Йоркского университета, устроил мне разговор с деканом… Ничего не помогло», – вспоминал Кубрик. Тем не менее отсутствие высшего образования обернулось для него огромным плюсом. Благодаря занятиям фотографией, по словам Кубрика, он «быстро получил представление о том, как все происходит в этом мире»[18].

Журнал Look, в отличие от своего более жизнелюбивого соперника Life, специализировался на пессимистичных сюжетах о неприукрашенных реалиях жизни. Там презирали идеализированные истории из Life и частенько показывали городскую жизнь в мрачных тонах. В журнале было полно сюжетов о «безработице, алкоголизме, подростковой преступности, разводах», замечает журналистка Мэри Панцер[19].

На своих фотографиях для Look Кубрик любил изображать места, вызывающие ассоциации с чистилищем: приемную зубного врача, платформу метро. Иногда мертвенно-бледная, агрессивная атмосфера этих его работ вторила духу фотографий Дианы Арбус. Например, на фото, сделанном в Армейском медицинском центре имени Уолтера Рида, мы видим ряды протезов конечностей; в объектив фотоаппарата уставился какой-то флегматичный мужчина с карандашом за ухом, а на заднем плане, похожий на привидение, ковыляет солдат на костылях. На одной фотографии Кубрика мы видим стонущего от боли поверженного боксера, который изображен в укороченной перспективе, как Христос на картине Мантеньи. На другой перед объективом стоят два молодых человека в галстуках: один с серьезным видом поправляет свою прическу в стиле «помпадур», другой уставился прямо на нас.

Кубрик фотографировал для Look в том числе и звезд. В августе 1949 года он сделал фото в профиль Леонарда Бернстайна. Вот Лени Рифеншталь паясничает в купальном костюме, пальцем одной руки имитируя усы Гитлера, а другой рукой показывая жест «Хайль!». Вот она же сидит в халате, погруженная в свои мысли; а здесь она задумчиво держит в руках книгу Эрика Фромма. В марте 1949 года Кубрик снимал Монтгомери Клифта, которому тогда было 28 лет, в его нью-йоркской квартире: на одном фото Клифт безучастно сидит перед чашкой с хлопьями и стаканом молока; на другом – лежит раскинув ноги на полу рядом с неубранной постелью и делает вид, что пьет вино из бутылки. Кубрик также фотографировал Френка Синатру и Рокки Грациано, Георга Гросса, Жака Липшица и звезду радио Джонни Гранта, «Джонни всегда к вашим услугам». (Не все эти фотографии были опубликованы.)

В своих работах для Look Кубрик использовал съемку под наклонным углом и зачастую искусственное освещение. Однажды он принес с собой лампы на станцию метро Central Park West, чтобы запечатлеть обнимающуюся пару в стиле нуар. В 1947 году он фотографировал процесс съемок фильма Жюля Дассена «Обнаженный город». Фильм Дассена был одновременно бесстрастным и выразительным. Несомненно, он очень повлиял на нуарные фильмы Кубрика 1950-х годов.

Стиль фотографий Кубрика – строгий и ясный, вызывающий тревогу своей точностью и реализмом. Тем не менее в нем оставалось место и для элемента постановочного фото. В мае 1950 года он сделал для Look серию фотографий светской львицы Бетси фон Фюрстенберг. На одном из снимков она валяется на диване в компании молодого человека в смокинге, со скучающим (как это было модно в то время) лицом, а сверху со стены на нас взирает «Любитель абсента» Пикассо. На другой фотографии мы видим, как Бетси в шортах сидит на окне со сценарием (она была начинающей актрисой). Здесь она выглядит, как Сью Лайон в «Лолите». Она изображает восторг, прижимая сценарий к груди, рассеянно почесывая одной рукой голову кошки и оттопырив пальцы ног с накрашенными ногтями.

В июне 1946 года Кубрик снял еще один выразительный фоторепортаж, на этот раз о том, что происходит в кабинке для анализа почерка. Всего на шести изображениях он показывает нам целую гамму эмоций. Сюжет вращается вокруг молодого военнослужащего и женщины, которая работает аналитиком почерка. Кажется, дело у них идет к первому свиданию: мы замечаем их застенчивый флирт, отведенные взгляды, нерешительность. (Look опубликовал всего одну из этих фотографий, причем только следующим летом.)

Кубрик-фотограф любил визуальные притчи. Вот люди восторженно смотрят на вольер с обезьяной, но сама обезьяна при этом остается на периферии кадра. Есть что-то иносказательное и в одном снимке из его серии фотографий о студенческой жизни Мичиганского университета: женщина, резко обрамленная искусственным светом, который так любил использовать в своих работах Кубрик, подносит зажигалку к сигарете мужчины. Прежде всего, Кубрик умел выразить на фотографии чувство скрытого эмоционального смятения. Для фоторепортажа «Первые влюбленности подростков» он снял девушку, которая стоит спиной к нам, так что ее лица мы не видим. Она только что накарябала на стене губной помадой «Я ненавижу любовь!»; рука, в которой она держит помаду, безвольно повисла, словно признавая поражение.

* * *

В мае 1948 года двадцатилетний Кубрик женился на своей школьной возлюбленной Тобе Мец. Его друг Джеральд Фрид, который впоследствии написал музыку для ранних фильмов Кубрика, заметил, что, когда у Стэнли и Тобы начались отношения, «они все еще были подростками, так что это почти не в счет. Хоть это и был законный брак, они как будто продолжали просто встречаться. Это не было похоже на глубокую привязанность»[20]. Пара переехала в Гринвич-Виллидж, где Кубрик стал частью богемной интеллектуальной среды. Кроме того, он начал посещать уроки литературы в Колумбийском университете, где преподавали Марк Ван Дорен и, возможно, Лайонел Триллинг. Кубрик познакомился с тусовкой, близкой журналу Partisan Review, например с Дуайтом Макдональдом, Уиджи и Арбус.

Теперь Кубрик погрузился в чтение художественной литературы и книг по истории, а через несколько лет он уже мог соперничать с самыми мощными нью-йоркскими интеллектуалами. «Я провел три увлекательных часа со Стэнли Кубриком, самым талантливым из молодых режиссеров, – написал Макдональд в 1959 году, – обсуждая философию Уайтхеда, «Броненосца “Потемкина”», дзен-буддизм, упадок западной культуры, а также вопрос о том, стоит ли жить иначе как впадая в крайности между религиозной верой и жизнью чувств – одним словом, мы вели обычный для Нью-Йорка разговор»[21].

К 1959 году Кубрика перестает устраивать работа в Look. За четыре года в журнале он ни разу не получил больше, чем 150 долларов в неделю. (Годы спустя он сказал во время интервью с Робертом Джинной: «Не для протокола, но платили они там паршиво».) Даже если не считать низкой зарплаты, Кубрик уже не мог оставаться в этих рамках. В детстве он мечтал стать писателем, как Конрад, но теперь понял, что хочет создавать фильмы. «В течение четырех или пяти лет я смотрел все фильмы, которые выходили на экран, – вспоминал он. – Я сидел и думал: ну, допустим, я ни черта не понимаю в кино, но я знаю, что могу снять фильм и получше»[22]. Его друг рассказывал, что иногда, заскучав от происходящего на экране кинотеатра, Кубрик принимался читать газету.

Молодой Кубрик сам научился снимать кино, что среди выдающихся режиссеров бывает нечасто. Он читал книги Пудовкина о киномонтаже и Станиславского – об актерской игре. «В те времена не было киношкол, – вспоминал Джеральд Фрид. – Нам приходилось учиться снимать кино, посещая кинотеатр. Обсуждение фильмов после просмотра сводилось в первую очередь к тому, что мы выслушивали, как Стэнли потешался над сентиментальностью большинства картин»[23]. Стремясь найти нечто вроде противоядия духу Голливуда, Кубрик посмотрел все иностранные фильмы, которые демонстрировали в Музее современного искусства, большинство даже по несколько раз. Теперь он был готов.

* * *

В 1950 году Кубрик, которому в то время был 21 год, снял свой первый фильм «День схватки», документальную кинохронику на 12,5 минут о боксере по имени Уолтер Картье. Роль оператора исполнил школьный друг Кубрика Алекс Зингер. «День схватки» обошелся Кубрику примерно в 3900 долларов, а продать его студии RKO Pathé он смог только за 4000. Это было гораздо меньше, чем они с Зингером ожидали, но он все равно чувствовал себя окрыленным.

«День схватки» даже сегодня смотрится на уровне. Нокаутирующий удар Картье в конце впечатляет, но и до него в фильме есть кадры, которые производят яркий эффект. Еще до начала боя Кубрик захватывает внимание зрителя, показывая в подробностях все, что Картье делает в течение дня перед схваткой. Он просыпается рядом со своим братом-близнецом; идет к утренней мессе, нервно сглатывает, готовясь принять облатку для причастия; тщательно осматривает свой нос в зеркале; проходит медкомиссию перед боем. Кубрик выстраивает из этих деталей напряженную человеческую драму. «Время еле движется, оно словно смотрит вам прямо в лицо», – звучит голос за кадром в то время, как Винсент, брат-близнец Картье, разминает ему плечи перед боем. Картье в свои 24 лет – ребенок, полный надежд и тревог. Он первый из череды молодых героев Кубрика, которые пытаются оставить свой след в жизни: Барри и его пасынок Буллингдон в «Барри Линдоне», Алекс из «Заводного апельсина», Шутник из «Цельнометаллической оболочки» и, наконец, мальчик во взрослом браке, доктор Билл Харфорд из «С широко закрытыми глазами».

Через девять месяцев после «Дня схватки» Кубрик ушел из журнала Look, окончательно решив стать режиссером. Он снял для студии RKO Pathé еще одну короткометражку – «Летающий падре». Это был фильм о священнике из Нью-Мексико, который посещает свою паству на самолете.

Все это время Кубрик пытался найти деньги на съемки художественного фильма.

Свою первую картину «Страх и вожделение» он снял в Южной Калифорнии в начале 1951 года. Ему удалось собрать десять тысяч долларов, в основном благодаря своему дяде Мартину Первелеру, у которого было несколько аптек в Лос-Анджелесе. Первелер потребовал, чтобы за это Кубрик платил ему проценты со всех своих будущих фильмов. Стэнли отказался, но тот все равно дал ему деньги. Пол Мазурски, который играл в этом фильме, вспоминает, как они с Кубриком ехали к Первелеру: «Ему было нужно еще 5000 долларов, чтобы закончить фильм, и он сказал: “Я получу у него эти деньги несмотря ни на что, это я могу сказать вам прямо сейчас” и плюнул в лобовое стекло машины. Никогда не забуду этого. И ведь он получил деньги!»[24]

Фильм «Страх и вожделение» вышел в 1953 году и представлял собой ужасно серьезное повествование в стиле Конрада о четырех солдатах, которые на какой-то безымянной войне оказались в тылу врага. Впоследствии Кубрик безжалостно высмеивал свой первый художественный фильм и стремился сделать все, чтобы его не показывали зрителю. В одном из интервью он сказал: «Мне было недостаточно просто снимать интересное кино, я хотел, чтобы это был поэтичный и значительный фильм. Это было немного похоже на комикс Тербера о карлике, у которого уже три раза не получилось отбить мяч, но он все равно решает замахнуться[25]. Премьерный показ состоялся в одном из кинотеатров Guild в Нью-Йорке, и было вполне очевидно, что фильм ужасный»[26].

Как позже осознал Кубрик, фильм «Страх и вожделение» был совершенно незрелым. Голос за кадром повествует торжественно-зловеще, а в одной из сцен какая-то фигура, которую называют «генералом», падает замертво, как один из героев-негодяев у Уэльса. Потом Кубрик уже не будет использовать такиедешевые драматические эффекты. В фильме есть только одна запоминающаяся сцена, когда эти четверо солдат похищают девушку (представительницу вражеской стороны) и привязывают ее к дереву. Сидни (Пол Мазурски) танцует вокруг бесстрастной девушки, лицо которой ничего не выражает, и произносит сумасшедший монолог в духе фильмов Бергмана, отсылающий к шекспировской «Буре» (позже он стал основой для не слишком удачного фильма по этой пьесе, который снял сам Мазурски). Девушка выскальзывает из своих пут и пытается убежать, но Сидни стреляет в нее и убивает.

Противостояние между солдатом и безмолвной, непреклонной женщиной становится эмоциональной кульминацией «Страха и вожделения». Потом отголоски этой сцены появятся в более поздних работах Кубрика: когда Джек в «Сиянии» обнимает обнаженную красавицу и вдруг обнаруживает, что она превратилась в покрытую струпьями каргу; когда Шутник в «Цельнометаллической оболочке» убивает вьетнамскую девушку-снайпера; когда Билл из фильма «С широко закрытыми глазами» встречает на оргии женщину в маске. «Страх и вожделение» – это безнадежная муть, но уже здесь Кубрик обращается к такой популярной в его поздних работах теме, как восприятие женщины мужчиной, к размышлениям о том, как мужчины поступают с женщинами.

Джозеф Берстин, один из ведущих дистрибьюторов иностранных фильмов в Америке, организовал показ «Страха и вожделения» в нью-йоркских артхаусных кинотеатрах, таких как кинотеатр Guild возле концертного зала Радио-сити. Его показывали и в нескольких других крупных городах. В шестидесятые годы Кубрик изъял фильм из проката. Когда тридцать лет спустя, вопреки его желанию, фильм все-таки был показан на фестивале в Теллурайде и на Нью-Йоркском кинофоруме, он объявил прессе, что это был «неуклюжий любительский фильм, фильм-упражнение… – совершенно неуместная вычурность, скучная и претенциозная»[27]. Кубрик был прав, забраковав свой первый полнометражный фильм; только заядлые фанаты Кубрика могут пытаться найти и посмотреть его. Тем не менее фильм дает нам некоторые очень важные ключи к пониманию того, кем был Стэнли Кубрик.

Тоба Мец, бледная, темноволосая, с челкой по самые глаза а-ля битники, появляется в эпизоде фильма «Страх и вожделение». В конце 1951 года, вскоре после завершения фильма, пара вернулась из Калифорнии в Нью-Йорк и рассталась. Без сомнения, на Тобу давила постоянная нехватка денег. В то время Кубрик зарабатывал на жизнь, играя в шахматы на четвертак в парке Вашингтон-Сквер. Как он сам рассказывал журналисту Джереми Бернштейну, «там были в основном слабые шахматисты, люди, которые вели ожесточенную борьбу, но неизменно проигрывали»[28]. В ожидании новостей по поводу своего очередного фильма он часто приходил в парк в полдень и, прерываясь только на обед, играл до полуночи. Впоследствии Кубрик любил пофантазировать о том, что если бы он и дальше тренировался по девять часов в день, то стал бы не хуже великого Бобби Фишера и даже обыграл бы русских.

В 1952 году, когда фильм «Страх и вожделение» был на стадии монтажа, Кубрик встретил танцовщицу Рут Соботку. У них быстро завязался роман. Стэнли и Рут поженились в январе 1955 года, до этого прожив вместе в Ист-Виллидж три года. Как и первый брак Кубрика, этот тоже продлился недолго. Уже в следующем году Стэнли и Рут разошлись, в 1958 году официально расстались, а в 1961 году развелись. Но пока они были вместе, Соботка оказывала значительное интеллектуальное влияние на жизнь Кубрика. Она была почти ни три года старше его и успела достичь больших успехов в мире искусства. Соботка была связана с авангардом: в 1947 году она появилась в фильме Ганса Рихтера «Сны, которые можно купить за деньги», где есть сцены, созданные Колдером, Ман Рэем, Дюшаном, Эрнстом и Леже.

Рут была ученицей Ли Страсберга. Когда Кубрик с ней познакомился, она танцевала в балетной труппе Джорджа Баланчина «Нью-Йорк Сити балет». Кроме того, Рут была дизайнером по костюмам. В 1951 году она разработала серию костюмов для нашумевшего балета Джерома Роббинса «Клетка», в котором еще и выступала танцовщицей. Балет изображал богомолоподобную женщину, которая пожирала своих отпрысков мужского пола. Этот танец – кровавый, жреческий, не менее загадочный, чем произведения Кафки, – должно быть, произвел сильное впечатление на Кубрика, который наверняка видел эту постановку труппы Баланчина.

Подруга танцовщицы вспоминает Соботку в роскошном длинном красном халате с меховым воротником, напоминавшем «что-то из “Анны Карениной”. Она была невероятно красива»[29]. Венская еврейка, дочь популярной актрисы Гизелы Шенау и известного архитектора и дизайнера Уолтера Соботки, Рут в возрасте двенадцати лет бежала со своей семьей из Австрии после гитлеровского аншлюса в 1938 году.

В отличие от Тобы, Рут Соботка была творческим соратником Кубрика. Помимо исполнения эпизодической роли в фильме «Поцелуй убийцы» (1955), она создала сценарную раскадровку для его третьего фильма «Убийство» (1956). В пресс-релизе United Artists ее назвали «первым художником-постановщиком женского пола в Голливуде». Как и Кубрик, она была перфекционисткой. Одна подруга сказала, что, когда Рут вышла замуж за Кубрика, она «научилась играть в шахматы и уделяла этой задаче не меньше внимания, чем изучению балета или актерского мастерства». Джеральд Фрид сказал о Стэнли и Рут, что, «хотя у них часто и бывали стычки, казалось, они идеально подходили друг другу»[30].

Рут Соботка, будучи для Кубрика посланницей мира искусства Центральной Европы, оставила неизгладимый след в его жизни и творчестве. Возможно, именно она рассказала Кубрику о Traumnovelle («Новелле снов»), написанной другим венским евреем Артуром Шницлером, – книге, которой Кубрик был одержим на протяжении целых десятилетий, пока не воплотил ее в картине «С широко закрытыми глазами».

* * *

Слово «нуар» вызывает в нашем воображении приглушенные выстрелы на темных, залитых дождем городских улицах и головокружительные рекурсивные сюжеты. Может быть, вспоминается еще и бывший заключенный с травмированной психикой, запойно пьющий детектив или инфернальная дама; не говоря уже о горьком вкусе черного кофе или тени виселицы. В фильмах нуар крутых парней обычно кто-нибудь переигрывает, и они попадают в положение несчастных пешек в чужой игре. Фильмы в стиле нуар рисуют оборотную сторону американского идеала – героя-одиночки, который стремится сам выковать свою судьбу.

Два первых зрелых фильма Кубрика, «Поцелуй убийцы» (1955) и «Убийство» (1956), безусловно, сняты в духе нуара, но они не разделяют гламурно-мрачную угрюмость этого жанра. Его главным героям не хватает соблазнительного блеска большинства нуарных персонажей. Вместо этого они заняты попытками взять себя в руки, что далеко не всегда удается.

Кубрику импонирует взгляд нуара на жизнь как на галлюцинацию и мрачную иллюзию. Даже когда она кажется совершенно реальной, самые решительные и смелые действия могут выглядеть пассивными и инертными, словно во сне. В «Грязной сделке» Энтони Манна (1948) один из персонажей говорит: «Я внезапно почувствовал себя, я не знаю, большим и маленьким одновременно». Нуар создает ироническую рамку вокруг наших фантазий о своей значительности, и Кубрик ценил в нем эту возможность иронизировать.

Кубрик снял «Поцелуй убийцы» в Нью-Йорке в 1954 году. Съемки заняли тринадцать недель, что довольно долго для малобюджетной картины. В «Поцелуе убийцы» уже многое предвещает зрелого Кубрика. В первую очередь это название, которое с художественной точки зрения стоит в одном ряду с «Цельнометаллической оболочкой» и «С широко закрытыми глазами». (Ранние версии названия – «Поцелуй меня, убей меня» и «Нимфа и маньяк».)

«Поцелуй убийцы» начинается с того, что два одиноких жителя Нью-Йорка наблюдают друг за другом из окон своих квартир. Женщина, Глория Прайс, – «профессиональная партнерша» (другими словами, проститутка) в клубе под названием Pleasure Land («Земля наслаждений»), расположенном на Таймс-сквер. Мужчина, Дэйви Гордон, – боксер. Он готовится к бою, который окажется для него последним. У них завязывается роман, которому угрожает работодатель Глории Винни Рапалло, жесткий и грубый мужчина средних лет, желающий, чтобы Глория принадлежала только ему.

«Поцелуй убийцы» – фильм об обычных людях среднего масштаба. В нем нет невротичных, демонических или явно обреченных персонажей, типичных для нуарных фильмов. Джейми Смит, который играет Дэйви, кажется настороженным, но при этом довольно инертным. Он так же лишен индивидуальности, как Кир Дулли в роли Дэйва Боумена в «Космической одиссее». Айрин Кейн в роли Глории немного диковата и застенчива. Рапалло преследует Глорию, но не по обычным для нуара причинам. В ней нет ничего извращенного или смертельно опасного, она уж точно и не роковая женщина, и не девочка-куколка. «Ее пухлые губки стали дорогой к оскверненному грехом насилию», – кричал зловещий плакат «Поцелуя убийцы», но это был лишь заманчивый рекламный ход. «Поцелуй убийцы» – фильм на удивление целомудренный: Глория слишком беспокойна и уклончива, чтобы быть сексуальной, а Дэйви слишком осторожен, слишком ошеломлен жизнью, чтобы жаждать ее. С ними что-то не то – точно так же, как бывает «что-то не то» с хорошо знакомыми людьми из вашего окружения.

«Поцелуй убийцы» производит впечатление некоторой кустарности, импровизированности; в нем ощущается явное влияние нью-йоркской школы фотографии и киноязыка направления cinéma vérité («правдивое кино»). Нервная джазовая музыка Джеральда Фрида держит публику в напряжении. Кубрик делает улицы Нью-Йорка мишурными и сюрреалистичными, полными мрачных урбанистических видов. В кадре чередуются то мигающие неоновые вывески Бродвея, то хот-доги на гриле, то пупсик в ванночке с водой на витрине магазина товаров по сниженным ценам.

Позже сам Кубрик пренебрежительно отзывался о «Поцелуе убийцы», заявляя, что это «глупая» история и что этот фильм «все еще находится на низком студенческом уровне кинопроизводства». Сценарий был «написан за неделю», – сказал он интервьюеру Роберту Джинне[31]. Да, в фильме есть что-то грубоватое, но на самом деле это отсутствие лоска и придает «Поцелую убийцы» необычный шарм. Начиная с «Поцелуя убийцы», Кубрик при создании своих фильмов будет становиться все более и более точным, обращая внимание на каждый нюанс освещения, композиционного построения, звука. «Поцелуй убийцы» – последний фильм Кубрика, который производит впечатление любительского.

В финале фильма повторяются его первые кадры: Дэйви ждет Глорию. Он нервно шагает под напоминающим пещеру сводом Пенсильванского вокзала в Нью-Йорке. И вот в последнюю минуту, совершенно неожиданно, Глория подбегает к Дэйви и обнимает его.

Второй полнометражный фильм Кубрика – это редкий образец нуара со счастливым концом. Герой получает девушку, но в финале создается ощущение, что радоваться рано. Кубрик воздерживается от обычной в таких случаях съемки крупным планом: влюбленные показаны издалека, в постепенно затухающем изображении дальнего плана.

«Поцелуй убийцы» – первый из зрелых фильмов Кубрика и единственный, вплоть до его последнего фильма «С широко закрытыми глазами», где в конце есть надежда на возобновление романтической связи между мужчиной и женщиной. И в обоих случаях эта связь – настолько же многообещающая, насколько и непрочная.

В центре «Поцелуя убийцы» есть необычный эпизод, который показывает, кем была Рут Соботка для Кубрика. Соботка танцует сольный балетный номер, а закадровый голос Глории рассказывает историю ее обреченной сестры Айрис, которая по настоянию мужа бросила карьеру балерины и затем посвятила себя уходу за умирающим отцом. В конце концов Айрис покончила с собой в знак протеста против того, что сделали с ней ее муж и она сама. Чтобы доказать, что она тоже способна на саморазрушение, Глория с головой бросается в унизительную работу в Pleasure Land. «Каждую ночь я работала в этом развратном месте, в этом человеческом зверинце», – говорит она.

Трудно не заметить в этом сольном танце Рут предчувствие того, как будут развиваться ее отношения со Стэнли. Айрис бросает танцы ради мужа. В 1955 году, через год после «Поцелуя убийцы», Рут оставила балет, чтобы переехать в Лос-Анджелес с Кубриком. Она быстро возненавидела этот город. В интервью одной газете она сказала: «Мне нравится работать над фильмами, но я не хотела бы жить в этом городе ложных ценностей. Успех в Голливуде измеряется деньгами или известностью, и то, что важно для этих людей, не важно для меня». Она добавила, что многие танцоры, которых она считала талантливыми, «стали халтурить с тех пор, как переехали в Голливуд»[32].

Соботка значилась художником-постановщиком и в «Убийстве», и в «Поцелуе убийцы». Но хотя Рут мечтала стать полноценным партнером Стэнли по работе над фильмами, такому сотрудничеству не суждено было сбыться. Когда снимали «Убийство», Стэнли часто оставлял Рут дома, а сам шел на съемочную площадку.

В сюжете «Поцелуя убийцы» Айрис остается инородным телом, видением из прошлого, воплощением художника, который разрушает сам себя. Фильм отстраняется от нее во многом подобно тому, как сама Рут Соботка, исполняющая здесь роль Айрис, оказалась отстраненной от набирающей обороты карьеры Кубрика. После того, как она исполняет свой одинокий виртуозный танец, фильм оставляет ее позади, словно забытого умирающего лебедя. История Дэйви и Глории заслоняет собой память об Айрис, которая жила одним искусством.

В 1954–56 годах, как раз когда у Кубрика были проблемы с Рут, он работал над сценарием фильма под названием «Женатый мужчина». Вот что он там пишет:

Брак похож на долгую трапезу, где десерт подают вначале… Можешь ли ты представить себе все ужасы жизни с женщиной, которая присосалась к тебе, как резиновая присоска? Чья жизнь вращается вокруг тебя утром, днем и ночью?.. Это все равно что утонуть в море перьев. Погружаться все глубже и глубже в мягкие удушающие глубины привычки и банальности. Если бы она только сопротивлялась! Злилась или ревновала, хотя бы один раз… Знаешь, я вчера вечером пошел гулять. Сразу после ужина. И пришел домой в два часа ночи. Не спрашивай, где я был[33].

История, которую Кубрик рассказывал Дугласу, – когда он возвращается домой после тщетной попытки уйти, а чемодан становится все тяжелее и тяжелее, – вероятно, была из его жизни с Соботкой. «Просто скажи мне, где мой чемодан, я ухожу», – говорит муж в «Женатом мужчине»[34]. Его жена (которую зовут Элис, как в «С широко закрытыми глазами») – «святая», «практически Мария Магдалина в джинсах», и то, что она так безукоризненна, для него невыносимо.

Две другие сценарные заявки Кубрика тех лет, «Ревность» и «Идеальный брак», рассказывают об отчаявшихся, не удовлетворенных семейной жизнью супругах, таких же, как сам Кубрик. В «Ревности» муж, убежденный в неверности своей жены, «встречает какую-то распутную девицу и в конце концов оказывается в ее квартире; следует эротическая сцена, но в решающий момент мужчина уходит» – точно так же, как Билл Харфорд несколько раз поступает в фильме «С широко закрытыми глазами». В «Идеальном браке» муж припоминает жене ее «бурное» прошлое и утверждает, что сам он верен. И тут «она начитает расспрашивать его о недавних поездках, когда он не отвечал на телефонный звонок». В набросках Кубрика об ужасной ссоре этой пары мы читаем: «Ты пожалеешь… Бурная истерика… Признает измену. Паршивый любовник. Кричит. Муж уходит». Кубрик также набросал сцену, в которой жена бросает мужа, он «рыдает, как испуганный ребенок», а затем звонит матери. Обрисовывая в общих чертах идею другого фильма под названием «Голодная обезьяна», Кубрик пишет: «Развитие этого брака должно было в каком-то смысле угодить в садомазохистскую ловушку в духе Достоевского». Здесь муж хочет «унизить боготворящую его девушку и этим мучит себя». Названия сцен этого сценария выражают мысль о супружестве как о чем-то травматичном: «Трахайся или дерись», «Цветные девушки», «Перепихнулся – и тоска»[35].

Более тонко Кубрик выразил свое недовольство в «Поцелуе убийцы», где Рут играет роль обреченной Айрис. Сначала она показана балетной примой, а затем ей приходится бросить карьеру ради мужчины. Что-то подобное и Рут сделала для Стэнли. Образ зрелой романтической пары заслоняет собой образ Рут. У этих людей есть будущее, потому что они только начали отношения, и это резко контрастирует с гибельной самоотверженностью Айрис.

Вскоре после создания «Поцелуя убийцы» Кубрик встречает партнера по творчеству, которого он так и не нашел в лице Рут Соботки. В 1955 году Кубрик знакомится с Джеймсом Б. Харрисом, более известным как Джимми, – армейским другом его школьного приятеля Алекса Зингера. Харрис хотел заниматься продюсированием фильмов, и его сильно впечатлили первые две художественные работы Кубрика. Вдвоем они основали фирму Harris-Kubrick Productions.

Харрис всегда был стильно одет и обладал привлекательной внешностью, что контрастировало с небрежным богемным видом Кубрика. Они стали близкими друзьями. «Прежде всего он был моим другом, – вспоминал Харрис. – Мы любили вместе играть в футбол и покер… У нас в жизни были одни и те же проблемы, и кино было отдушиной, смыслом жизни и способом убежать от рутины»[36]. Кубрик в школьные годы играл на барабанах, Харрис тоже был джазовым барабанщиком, он даже учился в Джульярдской школе искусств. Оба были евреями, оба из Нью-Йорка. Более того, они родились с разницей всего в восемь дней.

Джимми Харрис и Соботка недолюбливали друг друга. Харрис сказал: «Рут была непревзойденной балериной, но хотела стать еще и художником-постановщиком. Стэнли ей в этом потакал. Она не могла понять, почему ее имени не было на двери нашего офиса, а наши со Стэнли имена были. Они охладели друг к другу, и Стэнли ушел. Мы оба ушли от своих жен. Он даже научил меня тому, как нужно сообщать такие новости»[37]. К декабрю 1956 года Рут уехала обратно в Нью-Йорк, где она вернулась в «Нью-Йорк Сити балет».

И до, и после разрыва с Рут Кубрик остро нуждался в деньгах. Каждую пятницу днем он останавливал съемки «Поцелуя убийцы», чтобы пойти в службу занятости и забрать пособие по безработице. Съемочная группа и актеры жаловались на низкую зарплату, но у Кубрика действительно было мало денег. Сам он ничего не получил ни за «Поцелуй убийцы», ни за следующий фильм. Он жил на пособие по безработице и на те деньги, которые Джимми Харрис давал взаймы.

Как раз в это время Харрис наткнулся на роман Лайонела Уайта «Большой куш» (1955) о плане ограбления ипподрома. Он приобрел права на него за десять тысяч долларов, рассудив, что он может стать первым фильмом компании Harris-Kubrick Productions. Харрис и Кубрик придумали для сюжета новое название – «Убийство» – и принялись за работу. «Убийство» стало еще одним опытом Кубрика в стиле нуар, более гладкой и уверенной работой, чем «Поцелуй убийцы»[38].

«Убийство» – интеллектуальная головоломка, похожая на шахматную партию. Идея сюжета проста: преступник строит хитрый план ограбления ипподрома, который затем постепенно срывается. Ограбление – это не то, что вызывает у зрителя острые ощущения, но такой сюжет держит в постоянном тревожном напряжении. Нет коварного антагониста, который обрекает героя на смерть, как в фильмах «Двойная страховка», «Из прошлого» или «Гильда» (канонических нуарных фильмах). Невезение и неосмотрительная болтовня – вот все, что нужно, чтобы план развалился. Режиссер жертвует своими персонажами-преступниками, как пешками, ради своей последней комбинации, когда Джонни Клэю, лидеру банды, ставят безоговорочный мат.

Афиша «Убийства» хвастливо сообщала: «Вы не видели такого кино со времен “Лица со шрамом“ и “Маленького Цезаря“!» Однако «Убийство» – это не гангстерский фильм с яркой фигурой злодея. Вместо этого он показывает, как запросто можно спустить в унитаз хорошо продуманный план преступления. В центре внимания оказывается скорее само ограбление, чем персонажи.

Кубрик привлек к написанию сценария Джима Томпсона, автора криминальных романов, перу которого принадлежали сюжеты нескольких впечатляющих нуарных кинокартин, в том числе «Убийцы внутри меня» (1952), одного из самых любимых фильмов Кубрика. (Режиссер назвал роман Томпсона, «вероятно, самой жуткой и правдоподобной из всех историй, поведанных искаженным преступным умом от первого лица, с которыми я когда-либо сталкивался».) В «Убийце внутри меня» главный герой – изощренный романтический злодей, то дьявольски очаровательный, то пугающий. Джонни Клэй из «Убийства» – полная противоположность. Он обычный преступник, среднестатистический человек, и сообщники, которых он находит для участия в ограблении, тоже ничем не примечательны. «Никто из этих людей не преступник в обычном понимании… Все они, казалось бы, живут нормальной порядочной жизнью», – говорит он своей девушке Фэй.

Кубрик настороженно относился к Томпсону, который очень сильно пил и, садясь за печатную машинку, каждый раз вытаскивал из бумажного пакета бутылку спиртного. Кубрик и Томпсон писали дни напролет в крошечном офисе на 57-й улице на Манхэттене. А иногда Кубрик в своей неряшливой куртке и спущенных белых носках заходил к Томпсонам на обед в их двухэтажный дом в районе Флашинг, в Куинсе. Дочь Томпсона Шэрон вспоминает: «Когда Стэнли приходил к нам, он сводил нас всех с ума. Он был битником еще до того, как появились битники. У него были и длинные волосы, и странная одежда»[39].

Во время съемок «Убийства» Кубрик и Харрис столкнулись с одной проблемой: ни один ипподром не хотел быть местом съемок фильма об ограблении ипподрома. Для того, чтобы снять начальный эпизод, где показаны сами скачки, Алекс Зингер со своей переносной камерой фирмы Eyemo Mitchell лежа затаился в самом центре ипподрома «Бэй Медоуз» в Сан-Франциско как раз в тот момент, когда лошади побежали от стартовых ворот. Сотрудники ипподрома его заметили, гонку остановили, но Зингер, который чудом избежал ареста, успел-таки отснять нужный киноматериал.

В остальном съемки картины прошли гладко. «Убийство» было отснято за двадцать дней, в основном на территории студии. Кубрик и Харрис вместе занимались монтажом, но руководил процессом Кубрик. («Я всегда был рядом с ним в монтажной комнате», говорит Харрис.) Фильм обошелся в 330 000 долларов, но кинокомпания United Artists выделила на него только 200 000, поэтому Харрису пришлось компенсировать разницу. «В те годы [Кубрик] не слишком понимал, как находить деньги. А я умел это делать»[40], – вспоминает Харрис.

Для этого фильма Харрису и Кубрику была нужна звезда, и они нашли ее в лице Стерлинга Хейдена. Высокий, суровый, громогласный Хейден начал сниматься в кино довольно поздно. Он работал на рыболовном судне у побережья Массачусетса. Однажды, когда он там рыбачил, его сфотографировал репортер из местной газеты. Надпись под снимком гласила: «Глостерский рыбак выглядит как кинокумир». В 1933 году, когда Хейден впервые приехал в Лос-Анджелес, он жил в Сан-Педро на шхуне. Потом он участвовал во Второй мировой войне: «Я был в Югославии с партизанами Тито, и мне нравилось там все, что я видел», – вспоминал Хейден десятилетия спустя. Он снимался в «десятидневных вестернах», а в 1950 году добился успеха с «Асфальтовыми джунглями» – фильмом Джона Хьюстона, который обстоятельно, во всех деталях рассказывал об ограблении. Через несколько лет агент Хейдена сказал ему: «Тут есть один чудак из Нью-Йорка. Говорят, он просто гребаный гений»[41]. Так Хейден за 40 000 долларов согласился сниматься в главной роли в «Убийстве».

«Что Кубрик в вас увидел?» – однажды спросил Хейдена интервьюер. Тот довольно веско ответил: «А что делает человека похожим на мелкого бандюгана?.. Может быть, его слабость?» Когда в 1951 году Хейдена вызвали в Комитет по антиамериканской деятельности Палаты представителей, чтобы он дал показания против голливудских коммунистов, он назвал все имена. «Я стал предателем», – признавал Хейден[42]. Стыд Хейдена за то, что он сдал тех людей Комитету, просвечивает сквозь черты Джонни Клэя, который, несмотря на внешнюю грубую оболочку, внутренне эмоционально неустойчив.

Первый раз мы видим Хейдена в роли Джонни Клэя в эпизоде, где Кубрик замечательным образом использует следящую съемку движения (позже он опять воспользуется этим приемом в «Лолите»). Камера, следуя за Джонни, проносится по комнатам его квартиры, словно у них нет стен. Хейден широко шагает, как бы поглощая пространство перед собой. Он выглядит совершенно уверенным, но это ощущение скоро исчезает. С того момента, когда он начинает плести свой заговор, вокруг него словно постепенно смыкается сеть, и мы безотчетно чувствуем, что у него ничего не получится.

Джонни и его девушка Фэй зеркалят пару, сыгранную в «Асфальтовых джунглях» Хейденом и Джиной Хэйген. В фильме Хьюстона Хейден срывается на покладистой Хэйген: «Заткнись и тащи сюда бурбон!» В первой сцене «Убийства» Фэй, тоже очень покорная, сухо напоминает: «Я ведь не очень красивая и не особо умная». Кубрик показывает в кадре Джонни, который совсем никак не реагирует на эту реплику. И она как будто этого не замечает, ее это нисколько не раздражает.

Кроме того, Джонни и Фэй чем-то напоминают Стэнли и Рут. Сложно не заметить сходство между тем, как Джонни отмахивается от своей девушки, чтобы в чисто мужской компании продолжать строить планы ограбления, и желанием Кубрика убежать из брака.

Джонни состряпал план ограбления ипподрома, как придумывают схемы быстрого обогащения. Он хочет, чтобы «все было сделано как надо», но это фраза из его уст звучит бессодержательно. Его подельники – довольно разношерстная банда. Среди них есть, например, Элиша Кук-младший, хорошо известный кинозрителям по роли неуклюжего дешевого бандюгана Уилмера из «Мальтийского сокола». В «Убийстве» Кук играет Джорджа, мужа-подкаблучника. Его жена во всем его контролирует, в сама тем временем крутит шашни со здоровяком Вэлом (его сыграл Винс Эдвардс, один из приятелей Кубрика по игре в покер).

Мэри Виндзор исполняет роль Шерри, жены несчастного Джорджа, с ехидным презрением. Кубрик увидел Виндзор в фильме «Узкая грань» (Ричард Флейшер, 1952), где ее называют «дешевкой за 60 центов – вульгарной, определенно ядовитой». В «Убийстве», как и в «Узкой грани», Виндзор играет жесткую дамочку, резкую и беспокойную. В ней есть что-то от Джоан Кроуфорд, а когда взгляд ее миндалевидных глаз медленно, как бильярдный шар, скользит к нижнему краю экрана, она может напомнить вам Лану Тернер. Впрочем, в отличие от этих актрис, ставших легендами кинематографа, Виндзор не живет своей ролью, а просто играет ее. В ней мы не видим ни тесной связи с судьбой героини, как у Тернер, ни той неистовой силы, которая характеризует самые выразительные сцены с Джоан Кроуфорд.

У Шерри в исполнении Мэри Виндзор есть шикарнейший диалог, написанный, без сомнения, Джимом Томпсоном. Когда она говорит своему бойфренду Вэллу, что ее муж Джордж, эта тряпка, станет для них дорогой к богатству, тот презрительно фыркает:

– Эта фрикаделька?

– Фрикаделька с подливкой, Вэл! – огрызается она.

В конце концов ограбление срывается именно из-за того, что Шерри не смогла держать язык за зубами, а сама героиня погибает. Возможно, это была своеобразная месть Кубрика Рут за то, как навязчиво она стремилась принимать участие в кинематографической деятельности своего мужа (которая здесь подспудно сравнивается с преступной схемой, разработанной Джонни). От женщин одни неприятности – вот на что намекает сюжет этой кинокартины. Когда у руля Харрис и Кубрик, работа над проектом идет отлично. Но если позволить Рут вмешиваться, жди катастрофы.

Еще в начале «Убийства» дородный Кола Квариани, один из приятелей Кубрика по игре в шахматы, произносит монолог, который помогает нам понять, почему Джонни – не экзистенциальный герой нуара, а ходячая пустота. Действие происходит в шахматно-шашечном клубе в центре города. Квариани, который играет персонажа по имени Морис, отмахивается от плохого шахматиста фразой: «Молчи уж, дилетант», а затем говорит, обращаясь к Джонни:

Я частенько думаю, что гангстер и художник – одно и то же в глазах масс. Ими восхищаются, их боготворят, но всегда есть скрытое желание увидеть, как на пике славы они катятся под откос.

Эта речь, отсылающая к знаменитому очерку нью-йоркского интеллектуала Роберта Уоршоу о гангстерском кино, пролетает мимо ушей растерянного Джонни. Нет, он не блестящий «гангстер-художник», он посредственность. Его пустота отзовется потом в более поздних героях Кубрика, таких как Дэйв в «Космической одиссее», Барри Линдон и Билл Харфорд. В этой компании только Дэйв от природы обладает высоким интеллектом. Кубрику нравилось изображать главного героя своего фильма сбитым с толку и побежденным и вдобавок не слишком умным.

В конце фильма наступает стремительная развязка. После беспорядочной перестрелки в живых из всей банды остается только Джонни. У него в руках – чемодан, полный денег. И тут Кубрик блестяще, немного в духе Хичкока, рисует нам внезапное крушение всех надежд: какой-то лающий пудель, вовремя не остановленный своей пожилой хозяйкой, опрокидывает в аэропорту тележку для багажа, на которой лежит чемодан с миллионом долларов. Джонни молча наблюдает, как все эти доллары кружатся в воздухе, словно осенние листья. Его хитроумный замысел, как мы и ожидали, зашел в тупик.

Для зрелищного финала «Убийства», так же, как и для сцены боя, где голый по пояс Квариани дерется с восемью полицейскими, Харрис и Кубрик украли пару страниц из сценария «Сокровищ Сьерра-Мадре» Хьюстона (1948), одного из самых любимых фильмов Кубрика. Как и доллары Джонни Клэя, золото, которого так жаждет Фред С. Доббс из фильма Хьюстона (Хамфри Богарт), улетает на ветер. Но Джонни не Доббс. Доббс в исполнении Богарта превращается в аллегорическую фигуру жадности, сгорбленную горгулью, смеющуюся безумным сдавленным смехом. В отличие от Доббса, в образе Джонни нет ничего выдающегося: он обычный неудачник, каким и задумал его Кубрик. В нуарных фильмах, наиболее похожих на «Убийство», можно встретить и других подобных ему героев, неприметных и запутавшихся: вспомните «Объезд» Эдгара Ульмера (1945) или «Ночь и город» Жюля Дассена (1950).

«Убийство» – комический фильм, хотя забавного в нем не так уж и много: Кубрику не нравится абсурд настолько, насколько он нравится Хичкоку. В фильме используется сложная рекурсивная временная схема, предвосхищающая «Криминальное чтиво» Тарантино, и, как и во многих фильмах Кубрика, звучит закадровый голос. В «Поцелуе убийцы» желанный побег из западни большого города действительно состоялся, а в «Убийстве» Кубрик подчиняется законам выбранного им жанра. В мире нуара стремление к свободе обречено потерпеть неудачу, здесь правит бал ирония.

«Убийство» заканчивается совершенно безнадежной ситуацией. Деньги только что упорхнули через взлетно-посадочную полосу аэропорта.

– Джонни, тебе нужно бежать, – говорит ему Фэй.

– Ой, какая разница, – стонет он в ответ.

Джонни ждут двое полицейских, симметрично, словно кариатиды, обрамляющие изображение бесславного завершения его судьбы. Их пистолеты направлены на него… и на зрителя. Затем на экране появляется надпись: Harris-Kubrick Productions.

Глава 2

Продолжать, пока все не будет как надо

«Тропы славы», «Спартак», «Лолита»

«Хватит уже фильмов о войне. Для кассовых сборов это смерти подобно. Один только убыток от них!» – говорил глава производства компании Metro-Goldwyn-Mayer (MGM) Дор Шэри 27-летнему Кубрику в 1956 году[43]. Кубрик и Джимми Харрис пытались заинтересовать MGM экранизацией «Троп славы» – романа Хамфри Кобба о французских солдатах Первой мировой войны. Книга «Тропы славы» была одной из немногих, которые Кубрик прочитал в школьном возрасте. Он жадно зачитывался сагой Кобба, сидя в приемной своего отца Джека Кубрика, пока тот принимал пациентов. Кубрика не призвали в армию во время конфликта с Кореей, потому что он был женат, а вот Харрис был ветераном, и теперь они вдвоем хотели снять фильм о войне.

Шэри не просто брюзжал. Из-за провала в прокате фильма Джона Хьюстона «Алый знак доблести» Шэри был «под колпаком» у MGM и не желал допускать одну и ту же ошибку дважды. Словосочетание «военные фильмы» для него было едва ли не ругательством, но он находился под большим впечатлением от «Убийства» Кубрика. Хотя этот фильм и не стал кассовым, из-за чего кинокомпания United Artists потеряла изрядную сумму в 130 000 долларов, он вошел в десятку лучших по оценкам некоторых критиков. Поэтому Шэри сказал Харрису и Кубрику: «У нас тут есть комната с кое-каким барахлом, принадлежащим студии. Вы, мальчики, наверняка придумаете, что сделать с тем, что там найдете»[44].

Теперь благодаря Шэри у Кубрика и Харриса был контракт с MGM. На создание художественного фильма им было дано сорок недель. Друзья начали рыться в куче старых романов и сценариев MGM. Когда у них начинали болеть глаза после долгих часов чтения, они играли в пинг-понг или смотрели какой-нибудь фильм в одном из кинозалов студии.

Однажды Кубрик нашел настоящую жемчужину – новеллу австрийского еврея Стефана Цвейга «Жгучая тайна» (1911). Цвейг покончил с собой в Бразилии в 1942 году после бегства от нацистов. («Мы много говорили об этих двух писателях, Артуре Шницлере и Стефане Цвейге»[45], – вспоминал Харрис.) «Жгучая тайна» – это история о красивой еврейке, которая уезжает на каникулы с двенадцатилетним сыном, в то время как ее муж остается дома в городе. Какой-то барон, остановившийся в этом же отеле, соблазняет мать, и мальчик узнает об их тайной связи. Шокирующая, тонкая и, что самое главное, интригующая новелла Цвейга представляла собой идеальный материал для фильма. (На самом деле она уже была дважды экранизирована в Германии, в 1923 и 1933 годах, а впоследствии в 1988 году на этот сюжет снял еще один фильм помощник Кубрика Эндрю Биркин.)

В итоге Кубрик так и не снял фильм по «Жгучей тайне». Компания MGM расторгла контракт с Дором Шэри в 1957 году: последние его кинокартины оказались крайне неудачными. Когда руководство узнало, что Харрис и Кубрик работали не только над сценарием по новелле Цвейга, но и над «Тропами славы», их тоже уволили за нарушение контракта.

Для создания сценария «Жгучей тайны» Кубрик нанял Колдера Уиллингема – вспыльчивого южанина, но при этом талантливого романиста. Сценарий, над которым они работали почти целый год, считался утерянным, однако не так давно в архивах Джеральда Фрида обнаружилась его копия, датированная ноябрем 1956 года. Кубрик сделал со «Жгучей тайной» то же самое, что сорок лет спустя сделает с «Новеллой снов» Шницлера, ставшей основой для фильма «С широко закрытыми глазами»: он перенес историю в Америку и удалил почти все следы еврейства – так же, как Артур Миллер полностью стер еврейский флер из пьесы «Смерть коммивояжера». (В фильме «С широко закрытыми глазами» мелькает пекарня, где выпекают кныши, на этом все.) «Он берет еврейскую историю и превращает их всех в гоев», как выразился исследователь творчества Кубрика Натан Абрамс[46]. Главная героиня из сладострастной еврейской красавицы превращается в американскую домохозяйку 1950-х годов по имени Вирджиния. Ее мужа зовут Рой, сына – Эдди, барон становится явно неаристократичным соблазнителем по имени Ричард, а отель находится в Аппалачских горах.

* * *

«Некоторые диалоги из “Жгучей тайны”, кажется, нашли свое отражение в фильме “С широко закрытыми глазами”, – пишет Абрамс. – Не слово в слово, а по сути: соблазнитель приводит те же аргументы в пользу прелюбодеяния, что и Шандор», обаятельный венгр, с которым Николь Кидман танцует в завораживающей сцене, напрямую позаимствованной из «Мадам де…» (1953) Макса Офюльса.

«Жгучая тайна» – лишь один пункт из длинного списка неснятых фильмов Кубрика. В архиве Кубрика хранятся и его сценарий по роману Набокова «Смех в темноте» (1932), и драма времен Второй мировой войны «Немецкий лейтенант» о последней миссии немцев в тылу врага (написана в соавторстве с бывшим десантником Ричардом Адамсом). Есть еще сценарий «Я украл шестнадцать миллионов долларов», основанный на изданных в 1955 году мемуарах Герберта Уилсона – баптистского священника, ставшего грабителем банков. Кубрик хотел снять фильм по эпопее Генри Райдера Хаггарда о викингах «Эйрик Светлоокий» (1890) – книге, которую он очень любил. Кроме того, он планировал экранизировать потрясающую «Шахматную новеллу» Цвейга (1941), которая, учитывая страсть Кубрика к шахматам, могла бы стать первым по-настоящему великим фильмом об этой игре[47].

«Жгучая тайна» Цвейга напоминает «Сияние» Кинга (1977) и роман Луиса Бегли «Ложь военного времени» (1991), ставший основой для «Арийских записок» – еще одного фильма, который Кубрик так и не снял. Во всех этих произведениях ребенок учится понимать опасный мир взрослых, а затем берет на себя взрослую ответственность. Вот ключ ко вселенной Кубрика. Его фильмы окутаны аурой ребенка, содержанием жизни которого до сих пор были любимые занятия, где нужно подумать и повозиться, чтобы все встало на свои места (а именно этот навык очень нужен и в шахматах, и в фотографии). Но когда на горизонте вырисовывается мир взрослых и на место детских фантазий приходит жестокая реальность (а «реальность» – это не только секс, как в «Лолите», еще одном фильме о ребенке, но и война, и гибель множества людей), приходится очень быстро повзрослеть.

* * *

Если бы Стэнли Кубрик снял только «Страх и вожделение», «Поцелуй убийцы» и «Убийство», он был бы известен как второстепенный режиссер нуара, менее значительный, чем Жак Турнер или Жюль Дассен, хотя и интересный. Но своим следующим фильмом «Тропы славы» (1957) он сразу заслужил место в пантеоне великих кинематографистов. «Тропы славы» иногда называют антивоенным фильмом, но война – это просто место действия, которое режиссер выбрал, чтобы порассуждать о том, на что способны люди ради достижения успеха и власти. В фильме по большей части нет кровопролитных сцен, в отличие от самого известного голливудского фильма о Первой мировой войне «На западном фронте без перемен» Льюиса Майлстоуна (1930). Батальные сцены у Кубрика продуманы до мелочей и (что редко бывает в военных фильмах) производят впечатление ясности, а не хаоса, как отмечает критик Гэри Гиддинс[48].

В «Тропах славы», как и в «Убийстве», в центре внимания – люди, пытающиеся реализовать свой хитроумный замысел. В данном случае он требует, чтобы большое количество людей отправилось на верную смерть. В начале фильма генерал Брулар (его образ в исполнении Адольфа Менжу доведен до безупречного в своем коварстве совершенства) увлекает другого генерала, Миро (Джордж Макреди), идеей попытаться захватить Муравьиный холм – бастион немцев. Атака явно бессмысленна: все знают, что французские солдаты просто погибнут на нейтральной территории. Полковник Дакс, которого играет Кирк Дуглас, пробует возразить, что нападение на Муравьиный холм бесполезно, но в итоге отправляется на эту самоубийственную операцию.

Люди Дакса, загнанные в угол вражеским огнем, даже не выходят из окопов, и Миро требует казнить некоторых из них за трусость. Выбраны трое: эксцентричный рядовой Фероль (Тимоти Кэри), капрал Пари (Ральф Микер) и рядовой Арно (Джозеф Теркель). Длинная, затянувшаяся сцена, где трое мужчин предстают перед расстрельной командой, – одно из самых мучительных изображений смертной казни в Голливуде. С ней можно сравнить, пожалуй, только смерть в газовой камере Сьюзен Хейворд в фильме Роберта Уайза «Я хочу жить» (он был выпущен через год после фильма Кубрика, в 1958 году).

Актерский состав «Троп славы» был более звездным, чем в «Убийстве». Главного героя здесь играл сам Кирк Дуглас. Гонорары Дугласа были гораздо выше, чем у Хейдена (за съемки в «Тропах славы» ему обещали 350 000 долларов). Он только что снялся в фильме Винсенте Миннелли «Жажда жизни» (1956), который не имел больших кассовых сборов, хотя и был обласкан критиками. В любом случае у Дугласа был длинный послужной список коммерчески успешных кинопроектов. В начале 1957 года Дуглас сказал Харрису и Кубрику, что готов приступить к работе над «Тропами славы», если они согласятся заключить сделку с его компанией Bryna Productions (которую Дуглас назвал в честь своей матери, желая прославить ее имя). Как вспоминал позже Харрис, агент Дугласа, Рэй Старк, «убил нас этой сделкой наповал. Он нас просто в могилу загнал. Агентом он был действительно крутым, а мы были в отчаянном положении»[49]. Харрис и Кубрик согласились снять для Bryna Productions пять кинокартин.

Киностудия United Artists была против съемок «Троп славы», обоснованно полагая, что мрачный фильм о беспринципных генералах не будет иметь кассовых сборов, а во Франции его вообще запретят. Но Дуглас умел вести переговоры. Он протолкнул «Тропы славы», пригрозив выйти из другого проекта, «Викинги», который обещал стать (и действительно стал) для United Artists коммерческой бомбой.

Музыку для «Троп славы», как и для трех предыдущих работ Кубрика, написал Джеральд Фрид, которого режиссер знал еще со школы. Саундтрек Фрида великолепен. Напряженные удары перкуссии подчеркивают стремительность атак. Оператором-постановщиком фильма был Георг Краузе, который ранее работал с Элиа Казаном, но Кубрик в подробностях указывал Краузе, что нужно делать, точно так же, как он руководил Люсьеном Баллардом, оператором фильма «Убийство». Практически все сцены с портативной камерой Кубрик снимал сам. Здесь он использовал ее для того, чтобы передать неуверенность героя Дугласа в эпизоде, когда он ползет по нейтральной зоне. В своих более поздних фильмах Кубрик тоже всегда брал на себя съемки портативной камерой, дающие ощущение неровного, дерганого движения.

В этом фильме Кубрик снова привлек к съемкам необычного характерного актера Тимоти Кэри (в «Убийстве» он играл персонажа, застрелившего скаковую лошадь). В «Тропах славы» Кэри – один из троих осужденных на смерть. Во всех своих ролях Кэри создает вокруг себя слегка психотическую атмосферу. В этот раз он вывел из себя Дугласа и раздосадовал Кубрика, предаваясь изощренным импровизациям. Для съемок сцены, где Кэри разметал в стороны свой последний обед, обед с уткой, потребовалось пять часов, шестьдесят четыре дубля и восемнадцать уток. Но в итоге Кэри сыграл блестяще. Он затмил всех своими всхлипываниями и рыданиями в сцене, где он идет к расстрельной команде, шатаясь и опершись на плечо священника (Эмиля Мейера, до этого обычно игравшего разных головорезов). «Тебе лучше постараться сыграть хорошо, Кирку Дугласу такое не нравится», – проницательно сказал Кубрик Кэри, прежде чем снимать сцену, и эта стратегия сработала[50].

«Тропы славы» снимали на студии Geiselgasteig недалеко от Мюнхена. Это была идея Дугласа. В 1956 году в Германии снимать кино было недорого, к тому же рядом со студией находился дворец Шлайсхайм – огромный замок, где по сюжету собираются на совещание генералы.

Как и для большинства фильмов о войне, для съемок «Троп славы» требовалось множество статистов. Кубрик нанял шестьсот немецких полицейских, чтобы те играли французских солдат. Когда режиссер велел им медленно и с большим трудом продвигаться по нейтральной зоне, они со смехом сказали: «А, мы поняли, нужно идти, как французы!»

Кубрик потратил месяц на подготовку поля битвы для фильма и особенно тщательно подошел к спецэффектам. Постановкой взрывов занимался Эрвин Ланге, опытный специалист немецкой киностудии UFA; в результате в фильме в воздух взлетали фонтаны обломков и шрапнели, а не облака пыли, которые обычно можно увидеть в голливудских кинолентах о войне.

По слова Кубрика, на студии Geiselgasteig он обнаружил «последние печальные остатки эпохи великого режиссера» – «потрескавшиеся и отслаивающиеся» декорации «Лолы Монтес» (1955), последнего фильма Макса Офюльса. Офюльс, известный своими тщательно продуманными длинными кадрами и утонченной европейской атмосферой фильмов, был любимым режиссером Кубрика (как тот сказал в интервью сразу после «Троп славы»). Кубрик признавался, что смотрел «Наслаждение» Офюльса (1952) «бессчетное количество раз»[51]. 26 марта 1956 года, в день смерти Офюльса, Кубрик посвятил его памяти ключевой кадр фильма: именно в стиле Офюльса камера, перемещаясь по закручивающейся паутинообразной траектории, с движения снимает диалог Миро и Брулара в роскошном замке, выполняющем роль штаба армии. Это первая сцена фильма, наше знакомство с двумя генералами, и замысловатое движение камеры Кубрика отражает хитроумность и беспринципность их коварных планов.

Если бы за дело взялся гуманно-романтичный циник Офюльс, он придал бы своим офицерам облик старосветских аристократов. Но в интерпретации Кубрика их чувство собственной значимости слишком велико, чтобы оставлять какое бы то ни было благоприятное впечатление. Деятельные и эгоцентричные Брулар и Миро правят миром, в котором обычные люди умирают en masse только для того, чтобы генерал мог получить повышение. Все их действия – это хорошо просчитанная игра в свою пользу.

В «Тропах славы» война изображена строго и лаконично. Зритель не видит ни вражеского войска, ни солдат, хрипящих свои последние предсмертные слова. В сцене в начале фильма поле битвы пустынно, как темная сторона луны. Оно изрезано шрапнелью и кратерами. Замок, место расположения ставки генералов, тоже кажется неуютным и бездушным. А от окопов, внутри которых выстроились солдаты, веет тихим ужасом.

Пока Брулар и Миро совещаются в своей роскошной штаб-квартире, съемка ведется с кружащейся вокруг них камеры, но, когда Дакс идет по окопам, камера решительно движется вперед вместе с ним. (Когда Джек в «Сиянии» будет бродить по заснеженному лабиринту, камера будет так же неотступно следовать за ним, глядя прямо в лицо актеру.) Кубрику, который обычно был сторонником полной достоверности, здесь пришлось отойти от исторической истины и расширить окопы до 180 см – только для того, чтобы туда поместилась тележка для камеры.

Дакс в исполнении Дугласа – брутального вида человек, прямолинейный и верный своим моральным принципам. Когда он ведет солдат в атаку через нейтральную территорию, камера следует за ним в режиме непрерывной следящей съемки, врезаясь в ряды раненых. Когда он возмущается планом битвы или ближе к концу фильма яростно защищает трех солдат на военном суде – это сам Дуглас провозглашает свои либеральные идеалы устами своего персонажа. Наверняка он настаивал на том, чтобы Дакс в фильме был воплощением добродетели – точно так же, как настаивал, если верить слухам, на том, чтобы по крайней мере в одной сцене появиться без рубашки (мы действительно видим его с обнаженным торсом в начале фильма, когда он умывается). Движения Дакса порывисты; он идет по жизни гордо и прямолинейно, стиснув зубы от своего бесплодного героизма. В отличие от него, изворотливые Макреди и Менжу – специалисты по взглядам исподтишка и умелым инсинуациям.

Менжу и Макреди в фильме исключительно хороши, они не переигрывают и не делают образ порочного зла слишком утонченным. Дуглас, напротив, временами слишком усердствует, например когда он изливает свою ярость на Бруларда и называет его «дегенеративным стариком-садистом». Когда напоследок Дакс говорит: «Мне жаль вас», эти слова, произнесенные с высоты его морального превосходства, кажутся даже неуместными. Брулар, с его точки зрения, просто делает то, что делают все генералы. После казни он замечает: «Это была чудесная смерть», – для него это все не более чем замечательное зрелище. Когда Брулар понимает, что Дакс осуждает Миро не потому, что пытается добиться повышения, а потому, что искренне возмущен, он называет его «идиотом». Гэри Гиддинс отмечает, что в этой сцене Брулар в исполнении великолепного Meнжу не кажется «ни многословным, ни ушлым»: он совершенно искренен в своей безнравственности[52]. Брулар одерживает победу: это его мир и его война.

В умении Кубрика сладить со вспыльчивым и обидчивым Менжу проявились его практичность и проницательность. Чтобы заполучить Менжу на роль в «Тропах славы», Кубрик пошел на хитрость: пообещал, что у него будет главная роль, добавив, что Брулар был «хорошим генералом, который старался изо всех сил». Между ними на съемочной площадке периодически возникали трения. Однажды Менжу устроил истерику из-за огромного количества дублей, которых требовал от него Кубрик. Он сказал 29-летнему режиссеру, что тому не хватает опыта «в искусстве руководить актерами». Спокойно и тихо, как обычно, Кубрик сказал Менжу: «Сейчас получается не очень хорошо, но мы будем продолжать делать это, пока все не станет как надо, а так и будет, потому что вы, ребята, молодцы»[53]. В этом есть доля мальчишеской наивности новичка, и Кубрик воспользовался ею как своим преимуществом. Это же надо – сказать: «Вы, ребята, молодцы» такому ветерану кинематографа, как Менжу!

Кубрику удавалось ловко управлять не только Менжу, но и звездой этого фильма Дугласом. Ему пришлось проявить большую находчивость, чтобы, с одной стороны, исполнить желание Дугласа стать отважным героем «Троп славы», а с другой стороны, обмануть его, представив в ироническом контексте на фоне Менжу, играющего роль Брулара (последний предвосхищает яркий образ циника Зиглера из «С широко закрытыми глазами»). Тем не менее законченный фильм Дугласу понравился.

В конце «Троп славы» мы узнаем, что люди Дакса вернутся на фронт. Все будет по-прежнему бессмысленно; в конце концов, казненные солдаты забываются так же легко, как и все погибшие на войне. Дакс проиграл во всех смыслах. Кубрик отказался дать Дугласу возможность испытать катарсис от победы гуманных идеалов над зловещими угнетателями простого человека. Эти угнетатели, Миро и Брулар, вписываются во вселенную Кубрика, в то время как Дакс остается наивным исключением.

Этот полный безысходности финал спасает «Тропы славы» как от либерального благочестия в духе Стэнли Крамера, так и от ощущения бессмысленности происходящего после того, как Дакс посылает своих людей на смерть в битве за Муравьиный холм, прекрасно зная, что этот бой выиграть невозможно. Среднестатистический зритель идентифицирует себя с Даксом и соглашается с его высокомерными обвинениями, не совсем понимая, что Дакс служит военной машине – точно так же, как Миро и Брулар. Однако Кубрик ясно дает понять: война требует огромного кровопролития, символических жертв и все солдаты – это расходный материал.

В финале «Троп славы» есть сцена, где пленную немецкую девушку заставляют петь перед группой французских солдат на постоялом дворе. Трактирщик толкает ее на сцену, растерянную и беспомощную. Сначала солдаты издеваются над ней, но она быстро доводит их до слез своей песней.

Эту девушку играет Кристиана Харлан, фигурирующая в титрах под сценическим псевдонимом Сюзанна Кристиан. У нее короткие светлые волосы и жалостливые темные глаза. Несмотря на то, что она напугана, в ее облике есть что-то успокаивающее. Катарсис, которого Кубрик лишает нас в сцене ужасающей казни трех солдат, настигает зрителя во время исполнения старой немецкой песни, пронзительной Der Treue Husar («Верный гусар»), которую выбрала сама Харлан. (В 1956 году Луи Армстронг спел ее по-английски на шоу Эда Салливана.) Образ Харлан – это образ юной девушки, но в то же время – и матери; она, единственная женщина в фильме, становится голосом бесконечного горя, которое мужчинам выразить словами не дано.

Джимми Харрису хорошо запомнилось, как Кубрик придумал эту финальную сцену. «Знаешь, в конце картины нужно кое-что еще, – задумчиво сказал он Харрису. – Как насчет немецкой девушки, которую заставили спеть песню?» «Ты собираешься превратить фильм в мюзикл? – ответил удивленный Харрис. – Да и как нам найти девушку?» «У меня есть тот, кто нам нужен», – ответил Кубрик с легкой улыбкой. «О боже, Стэнли, нет, как ты мог предложить свою подружку!» – возмутился Харрис. «Хорошо, давай снимем сцену, а если она тебе не понравится, то не будем ее использовать», – спокойно ответил Кубрик[54]. В итоге Харрис был тронут не меньше, чем остальные, и сцену оставили в фильме.

Харрис был прав: Харлан и в самом деле была девушкой Кубрика. Кубрик впервые увидел ее однажды вечером по немецкому телевидению и был потрясен. Через несколько дней он пошел на ее выступление в мюнхенском театре «Каммершпиле». Еще более очарованный, он разыскал ее на одном из благотворительных мероприятий Красного Креста во время празднования в Мюнхене Фашинга – сезона шумных карнавалов. «Он был не очень большим любителем подобных попоек, – вспоминала Харлан (кстати, Кубрик был единственным, кто пришел на праздник без костюма). – На немецких карнавалах встречаются по-настоящему забубенные пьянчуги, как в былые времена. Пойло лилось рекой. В определенный момент ему стало даже страшно. Стэнли всю жизнь потом вспоминал этот вечер»[55].

Возможно, суета карнавала напомнила Кубрику фильм Офюльса «Наслаждение», где показан шумный бал-маскарад, снятый в потрясающе быстром темпе. Один из персонажей фильма весело отплясывает, задирая ноги, а потом вдруг падает в обморок: оказывается, что это старик, которому не под силу плясать наравне с молодыми. Кубрик, ведомый страстью к Харлан, попал на подобный разгульный карнавал в качестве стороннего наблюдателя. Подобно Биллу Харфорду в сцене оргии из «С широко закрытыми глазами», он чувствовал себя в Мюнхене не в своей тарелке, все происходящее там казалось ему опасным.

Еще до того, как была снята сцена в таверне, Харлан уже жила с Кубриком. В начале следующего, 1958-го года она стала его третьей женой. Стэнли и Кристиана были вместе более сорока лет, до самого конца его жизни.

У Харлан был родственник с нехорошей репутацией, ее дядя Файт Харлан. Он снял фильм «Еврей Зюсс» (1940), один из самых известных нацистских пропагандистских фильмов. «Стэнли и я происходили из таких разных, таких гротескно противоположных слоев общества, – сказала Кристиана в интервью. – Я думаю, это нас обоих обогатило. Для кого-то вроде Стэнли история моей семьи была чудовищной, катастрофической… А для меня дядя был очень веселым человеком. Они с моим отцом собирались работать в цирке. Они делали акробатические трюки, подбрасывали меня в воздух. Это был прямо настоящий цирк. Сложно представить, что можно знать так близко человека, на котором лежит такая вина, – и в то же время не знать его»[56].

Кубрик некоторое время подумывал о том, чтобы снять фильм о Файте Харлане и «Еврее Зюссе». Для него это был радикальный способ справиться с тревожным осознанием того, что Кристиана через своего дядю была связана со злом нацизма. Не сказав жене, Кубрик также начал работать над сценарием о десятилетней немецкой девочке (Кристиана во время войны была примерно того же возраста), которая видит, как нацисты охотятся на евреев. («Я была маленькой девочкой, которая переехала туда, откуда выгнали Анну Франк», – сказала Кристиана в интервью много лет спустя.)[57]

Кристиана вспоминала, что Кубрику понравилась Германия, хотя его и беспокоило, что он, еврей, оказался там так скоро после войны. Особенно ему нравились ее родственники, «шумные, хорошо одетые люди», большинство из них – работники театра и кино. (Ее родители оба были оперными певцами.) «Они были пижонами – так они выглядели и так себя вели, и это меня немного смущало, – вспоминала она. – Стэнли они нравились, потому что они были веселые, очень веселые. Моя тетушка-кинозвезда [Кристина Седербаум] была шведкой, и, боже мой, она могла запросто перепить любого. Кроме того, она была милашка – он хорошо с ней поладил, и она вроде как познакомила его со всеми». Кристиана добавляет, что Кубрик был рад, что его будущая жена «на самом деле не из таких людей, которые на столах танцуют»[58].

Мне удалось встретиться с Кристианой в Англии летом 2018 года. Мы беседовали в окружении ее картин, и было очевидно, что в свои восемьдесят шесть лет она по-прежнему остается той самой женщиной, в которую в свое время влюбился Стэнли Кубрик: дружелюбной и умной, с ярким талантом рассказчика и искрометным чувством юмора, ничуть не менее едким, чем у самого режиссера.

В конце 1957 года Кубрик вернулся из Германии в Лос-Анджелес вместе с Харлан и ее трехлетней дочерью от предыдущего брака Катариной. «У нас обоих уже был печальный опыт брака, так что мы оба решили никогда больше не жениться. Мы были несчастны и озлоблены, – говорит Кристиана. – А потом мы вдруг взяли и поженились – совершенно внезапно, так что, наверное, это была любовь»[59]. (Стэнли и Кристиана поженились 14 апреля 1958 года в Лас-Вегасе, хотя суд штата Нью-Йорк принял решение о его разводе с Рут Соботкой только в 1961 году.) Кристиана изучала живопись, рисунок и английский язык в Калифорнийском университете Лос-Анджелеса. Несмотря на свою актерскую карьеру, она всегда считала себя художницей и после «Троп славы» уже нигде больше не снималась. Зато ее картины играют важную роль в нескольких фильмах Кубрика, в том числе в «Заводном апельсине» и «С широко закрытыми глазами».

После «Троп славы» «мы жили без гроша в Беверли-Хиллз», – вспоминала Кристиана. Даже одежду Кубрику продолжала покупать его мать Герт, которая «очень любила кино». До фильма «Спартак» Кубрик зарабатывал деньги тем, что играл в покер. «Я постоянно была на нервах, я думала: “О боже, я попала на Дикий Запад, мой муж зарабатывает деньги на еду игрой в покер!”»[60] Кубрик настоял на том, чтобы его приятели по карточным играм, среди которых были Мартин Ритт, Колдер Уиллингем и Эверетт Слоан, а также Джимми Харрис и Винс Эдвардс, прочитали «Обучение игрока в покер» Герберта Ярдли, довольно пикантную автобиографию, где содержалось множество умных советов и несколько очень точных таблиц вероятностей. Стэнли заставил всю свою покерную команду составлять на карточках такие таблицы вероятностей.

Тем временем у Кубрика начались проблемы с поиском студии для съемок. Годы спустя он сказал Майклу Герру, что «то, как работали студии в пятидесятые годы, заставило его вспомнить замечание Клемансо о победе союзников в Первой мировой войне: причина была в том, что наши генералы были чуть менее глупыми, чем их генералы»[61]. К концу десятилетия Кубрик добьется значительной независимости от студийной системы, но сначала ему предстояло доказать крупным студиям, что он может зарабатывать для них деньги.

Премьера «Троп славы» состоялась на Рождество 1957 года. Босли Краузер из New York Times раскритиковал этот фильм в пух и прах, но это было еще ничто по сравнению с гневной реакцией французского правительства, которое запретило показ фильма до 1974 года. Похоже, французов особенно возмутило то, что Джеральд Фрид использовал в музыкальном оформлении фильма «Марсельезу». В западной части Берлина какой-то французский солдат сорвал показ, бросив в зал бомбы со зловонным газом. Более того, даже Берлинский кинофестиваль поддался давлению Франции и отказался демонстрировать «Тропы славы». Как и «Убийство», этот фильм не принес своим создателям прибыли.

Как раз в тот момент, когда его финансы были почти на нуле, 29-летний Кубрик привлек внимание одной из самых успешных звезд Голливуда, Марлона Брандо. В то время у Брандо был контракт с кинокомпанией Paramount на создание вестерна. Это была киноадаптация романа Чарльза Нейдера о Билли Киде и Пэте Гэрретте, написанная молодым Сэмом Пекинпой. Было ясно, что Брандо сыграет Билли. Оставалось найти только других актеров и режиссера. Брандо понравился фильм «Убийство», и в начале 1958 года после знакомства с «Тропами славы» он представил вестерн Кубрику, который быстро загорелся идеей.

Кирк Дуглас великодушно согласился позволить Кубрику работать с Брандо, несмотря на заключенный режиссером контракт с его кинокомпанией Bryna. Но риск для Кубрика заключался в том, что, поскольку Брандо – это Брандо, главным в создании фильма будет, скорее, он, кинозвезда, а не режиссер. Но ведь кассовые сборы фильма с участием Брандо стоят того! По крайней мере, так тогда думал Кубрик.

К сожалению, созданию фильма «Одноглазые валеты», как Брандо назвал свой вестерн, мешал целый ряд препятствий. Кубрику категорически не понравился сценарий Пекинпы, и он уговорил Брандо пригласить для его доработки своего бывшего соавтора, сценариста Колдера Уиллингема. Обсуждение сюжета продолжалось все лето 1958 года, а после того, как в сентябре жена Брандо бросила его, они переместились в дом актера на Малхолланд-драйв. Теперь Брандо, который явно хотел оказывать как можно больше влияния на сценарий, с каменным лицом сидел на полу, скрестив ноги, и ударял в огромный китайский гонг, когда считал нужным прекратить спор.

В письме, написанном им Кубрику в следующем году, Уиллингем вспоминал, что играть в покер с Брандо было невыносимо скучно, а также возмущался тем, что Кубрик продолжал идти на поводу у звезды в отношении работы над фильмом[62]. Этот круговорот, состоявший исключительно из разговоров и игры в карты, завершился, наконец, в ноябре, когда Брандо ясно дал понять, что Кубрик ему больше не нужен. Брандо теперь хотел сам руководить производством «Одноглазых валетов». К этому времени он уже нанял для участия в фильме Карла Молдена за ошеломляющую сумму в 400 000 долларов. Бюджет съемок «Одноглазых валетов» зашкаливал и чуть не ушел в минус, но в конце концов фильм все же вышел в 1961 году – и поставил крест на едва начавшейся режиссерской карьере Брандо. Двенадцать лет спустя Пекинпа вернулся к своему сценарию и снял, вероятно, свой самый выдающийся фильм «Пэт Гэрретт и Билли Кид».

«Пока Брандо занимался фильмом, мне оставалась роль ведомого», – вспоминал Кубрик о работе над сценарием «Одноглазых валетов»[63]. Сам Кубрик не снимал кино уже почти два года, однако скоро все изменилось. В феврале 1958 года, когда Кубрик все еще был связан с проектом Брандо, ему неожиданно позвонил Кирк Дуглас.

В то время Дуглас работал над фильмом, в котором играл роль гладиатора Спартака – лидера неудавшегося восстания рабов, потрясшего Древний Рим. Он купил права на экранизацию романа «Спартак» (1951) у его автора Говарда Фаста, а в качестве сценариста пригласил пользовавшегося дурной славой Далтона Трамбо. Кинокомпания Universal настаивала на том, чтобы режиссером был Энтони Манн, но спустя полторы недели на съемочной площадке Манн перестал устраивать Дугласа. Главной ошибкой Манна было то, что он начал критиковать игру Дугласа. По его словам, в начале фильма Дуглас играл Спартака, как какого-то «неандертальца» и «идиота»[64]. Итак, Манн был вынужден уйти, и Дуглас сразу же подумал, что заменить его он сможет Кубриком.

Звонок Дугласа застал Кубрика в самом разгаре воскресной игры в покер. Дуглас с ходу сообщил, что приступать к работе нужно через 24 часа, уже утром в понедельник. С учетом того, что «Спартак» Фаста был одним из самых любимых романов Кубрика, он без колебаний согласился[65]. Тем не менее режиссура полномасштабной исторической эпопеи была для него совершенно новым опытом.

* * *

После выхода «Спартака» один журналист спросил Кубрика, было ли ему приятно работать с таким выдающимся актерским составом (помимо Дугласа в него входили Лоуренс Оливье, Чарльз Лоутон, Питер Устинов, Тони Кертис и Джин Симмонс). Кубрик сардонически поморщился: «Ну да, мне, знаете ли, подали обед на золотой тарелке с голубой каемкой»[66]. На самом деле съемки этого фильма совсем не были увеселительной прогулкой. Внутри этого клуба лучших из лучших актеров, который собрал Дуглас, постоянно шла вражда. Когда бисексуал Оливье не флиртовал с Тони Кертисом, он указывал Лоутону, как нужно читать реплики. А поскольку Лоутону платили всего 41 000 долларов, а не 250 000 долларов, как Оливье, менторский тон Оливье задевал его за живое.

Впервые в своей карьере Кубрик столкнулся с ощущением, что по рангу он уступает актерам, с которыми работает. Однажды ему показалось, что Оливье и Лоутон шепчутся о нем за его спиной, хотя потом выяснилось, что они просто повторяли свои роли. Кубрику удалось удержать контроль над происходящим на съемках в своих руках, но до «Спартака» его авторитет еще ни разу не подвергался такому испытанию на прочность.

У Кубрика возникли проблемы с опытным голливудским оператором Расселом Метти. Метти не привык, чтобы режиссер заглядывал ему через плечо, настаивая на определенном объективе или ракурсе камеры. Пока Кубрик смотрел в камеру, Метти потешался над молодым режиссером, приседая позади него и делая вид, что смотрит в свою зажигалку Zippo, как в видоискатель. Известно, что как-то раз Метти громко проворчал, попивая виски из кофейной чашки: «Уберите этого еврейчика из Бронкса с моего крана»[67]. Кубрик – ему в то время было тридцать, а выглядел он и того моложе – сохранял хладнокровие и продолжал указывать Метти, что делать. Операторская работа в «Спартаке» отличается виртуозностью и пластичностью, особенно в гладиаторских боях, и это, скорее, достижение Кубрика, чем Метти.

Может быть, Кубрик и отодвинул Метти на второй план, но во многом он бы не обошелся без помощи Сола Басса, который в «Спартаке» занимался раскадровкой финальной битвы и разрабатывал дизайн гладиаторской школы. Басс, известный своими заставками к фильмам Хичкока, был блестящим дизайнером. Разрабатывая экипировку для римской армии, он решил отдать предпочтение геометрическим формам. Кроме того, именно благодаря его идее родилась сцена, где рабы катят горящие бревна на римлян Красса.

В серьезной и искренней эпической атмосфере «Спартака» почти не остается места для свойственного Кубрику пессимизма и черного юмора. Тем не менее временами фильм действительно становится похожим на творение Кубрика. Когда Красс (Оливье) пытается соблазнить раба Антонина (Кертис) своей двусмысленной фразой о том, что ему нравятся и улитки, и устрицы (сцена, которую Universal, опасаясь неодобрения цензоров, вырезала из версии картины, показанной в США), Кубрик показывает двух мужчин на расстоянии. В интервью Джинне он сказал: «Все это снято общим планом через что-то типа тонкой занавески, закрывающей ванну, а фигуры людей занимают только половину высоты экрана. И этим, я думаю, мы добиваемся эффекта, будто кто-то [зритель] подглядывает за ними из соседней комнаты»[68].

Сцена остроумно заканчивается тем, что Красс, который произносит речь об обязательстве подчиниться вечному Риму, в итоге, как мы понимаем, говорит сам с собой: Антонин ушел, чтобы присоединиться к восстанию рабов. Здесь, как и во многих других местах фильма, проглядывает безжалостная ирония Кубрика.

В сцене между Дугласом и Вуди Строудом, сыгравшим эфиопского раба Драбу, Кубрик создал условия для превосходной актерской игры. Двое мужчин на глазах у Красса и его свиты ждут момента смертельной схватки. В безмолвной и мучительно напряженной сцене камера поочередно снимает их крупным планом (склейка реверс-планов). Драба одаривает героя Дугласа холодной угрожающей улыбкой, но затем щадит его во время битвы. Вместо того, чтобы указывать Строуду, что делать в этой сцене, Кубрик включил для него отрывок из Прокофьева, и музыка помогла Строуду сыграть эфиопского гладиатора с монументальным достоинством. Кубрик любил иногда включать своим актерам подходящее музыкальное произведение, чтобы настроить их на ту или иную сцену. По его словам, «этот прием использовали, как вы знаете, актеры немого кино – у каждого из них был свой скрипач, который играл для них во время съемок»[69].

«Спартак» был «единственным фильмом, которым я остался недоволен, – признался Кубрик в одном из интервью Даниэль Хейнман. – С самого начала, когда Кирк показал мне сценарий, я указал ему, что там, по моим ощущениям, было неправильным, и он ответил: “Да, да, да, ты абсолютно прав”, – но ничего так и не изменилось». Послушавшись Трамбо, Дуглас в конце концов не «изменил ни одного из глупых моментов»[70]. Однажды Дуглас даже повел Кубрика к своему психоаналитику, чтобы тот мог лучше понять внутреннюю жизнь звезды, но это не сделало их споры из-за фильма менее жаркими.

Дуглас хотел сделать фильм откровенно героическим. В письме Стэну Маргулису, который в то время был ассистентом по съемочному процессу в компании Bryna, Дуглас сетовал, что «Спартак» в получившемся сценарии слишком много переживает: его основной проблемой, по мнению Дугласа, была «безрадостность». «Я думаю, возможно, мы ошибаемся, когда делаем Спартака слишком человечным, показывая его сомнения и страхи», – добавлял он. «Спартак слишком много “отбивается”», – считал Дуглас; его беспокоило, что герой «не поднимает толпу ревом». В конце письма Дуглас резюмировал: «Я пытаюсь сказать, что Спартак должен лично убедить публику в том, что это восстание – дело правое… Это как просто запустить мяч и катить его, пока хватает сил катить: это убеждает, побуждает к действиям и вызывает радость»[71].

Дуглас не смог добиться реализации своих идей. Мрачное представление Кубрика о Спартаке как о человеке, обреченном на поражение, стало в фильме ведущим мотивом. В самом деле, Спартака нельзя назвать жизнелюбивым бунтарем. Хотя он и светится от радости, глядя на людей, которые следуют за ним, но все же мрачным он бывает чаще, чем энергичным и деятельным. Рабы не празднуют побед, они проигрывают все свои битвы с Римом, и восстание постоянно омрачается предчувствием поражения, которым, как мы знаем, оно в итоге и закончится[72].

* * *

Кубрик хотел, чтобы Спартака мучили опасения по поводу человеческих жертв, неизбежных во время восстания, как это было в романе Артура Кестлера «Гладиаторы» (1939), который режиссер читал в период съемок. Устинов поддерживал идею Кубрика о сложном и сомневающемся Спартаке. В письме, которое он написал Кубрику во время съемок фильма, Устинов прямо не соглашается с мнением Дугласа касательно упрощения героя фильма. Он жалуется, что «сомнениями, моментами замешательства» Спартака «пожертвовали [!] ради его активности и способности быстро принимать решение. В кино не может быть ничего более скучного, чем человек, который знает, чего хочет, и получает это»[73]. Письмо Устинова, несомненно, напомнило Кубрику, что в остальных его фильмах герой почти всегда сбит с толку, тогда как Спартак кажется необычайно трезвым и здравомыслящим.

Устинов также писал Кубрику, что фильм должен быть скорее сконцентрирован на том, что римская политика была безнравственной и противоречивой по своей сути, а не изображать Рим как «гордый… величественный и непоколебимый». (Кубрик, который во время съемок читал Саллюстия и Плутарха, наверняка был согласен с этим.) Изображение политических интриг в фильме, по утверждению Устинова, не работает, потому что римские группировки показаны «заговорщиками в банальных делах». Красс разочаровал Устинова, потому что «его желание понять Спартака, похоже, вместо загадочного и будоражащего, как это задумывалось изначально, стало, скорее, мучительным и бесплодным».

Безнравственность, которую Устинов приписывает Риму, часто проявляется, когда Кубрик изображает сильных мира сего – как в «Тропах славы», «Докторе Стрейнджлаве», «Заводном апельсине», «Барри Линдоне» и «Цельнометаллической оболочке». Так что Кубрик, должно быть, разделял точку зрения Устинова. Но «Спартак» оказался намного проще, чем того желал Устинов. Героя не терзают сомнения, и его главный римский антагонист Красс, вместо того чтобы быть отталкивающим представителем власти, который плетет свои козни, как Брулар в «Тропах славы», просто изрыгает поверхностные консервативные клише о вечном величии Рима. Неуместным сюжетным поворотом в конце фильма Трамбо превращает Красса в фигуру, похожую на Маккарти. Он охотится на «врагов государства» и бахвалится тем, что «уже составлены списки изменников».

Как правило, Кубрик искусно справлялся с задачей управления актерами, но на съемочной площадке «Спартака» ему пришлось пройти настоящее испытание. В дополнение к трениям с Дугласом ему нужно было как-то смягчить крайнее недовольство Оливье. В июне Кубрик написал Оливье письмо с извинениями за то, что не смог прийти выпить на прощание после окончания съемок. «Я надеюсь, что, когда вы посмотрите законченный фильм, – писал Кубрик, – вы будете меньше беспокоиться по поводу некоторых вопросов, которые беспокоят [вас] сейчас. В любом случае я хотел бы поблагодарить вас за достойное отношение к вещам, по поводу которых у нас были такие сильные разногласия»[74].

Временами в «Спартаке» проскальзывают моменты слащавого популизма, совершенно не свойственного Кубрику. Полин Кейл описала рабов Спартака как «гигантский кибуц в движении». Малыши постоянно играют, мужчины только и делают, что жарят мясо, а женщины ткут, и все заботятся друг о друге. Все это подается как противоядие от жестокости и распущенности нравов Римской империи[75]. Такая дешевая сентиментальная картинка, нарисованная Трамбо и Дугласом, не могла радовать глаз проницательного Кубрика.

В «Спартаке» у Кубрика не было возможности тонко выразить иронию по поводу героя, как он делал это в «Тропах славы». А один момент (крайне популярный у публики) его просто возмущал. Кубрику не нравилась самая известная сцена фильма, «Я Спартак», когда товарищи-рабы Спартака пытаются скрыть его от римлян, и каждый объявляет себя тем, кого они ищут.

Зато финальная сцена фильма – это настоящий Кубрик. До самого горизонта простираются кресты, на которых распяты Спартак и его мятежные рабы. Вариния (Джин Симмонс) показывает мужу их ребенка и говорит: «Это твой сын. Он свободен, Спартак, он свободен, он свободен». И вот наступает, возможно, лучший момент в фильме: замученный Спартак, пригвожденный к кресту, не говорит в ответ ничего. Спартак отказывается от голливудского финала, о котором просит Вариния. Вместо того чтобы поддержать идею о том, что его стремление к свободе живет в его ребенке, Спартак остается закрытым в своей боли поражения.

Когда Кубрик снимал эту сцену, он только что сам стал отцом. Аня, первый ребенок Стэнли от Кристианы, родилась 1 апреля 1959 года (в августе следующего года, за несколько месяцев до того, как «Спартак» вышел на экраны, родилась еще одна дочь, Вивиан). Кубрик вспоминал, как стоял у дверей больничной палаты и задавался вопросом: «“Что я здесь делаю?” Но потом входишь в эту палату, наклоняешься над лицом своего ребенка, и – бац! – вступает в действие самый древний инстинкт, и твоя реакция на это личико – одновременно и удивление, и радость, и гордость»[76]. Умирающий Спартак, тоже только что ставший отцом, вместо всего этого реагирует на свое дитя отчаянием: Кубрик тщательно постарался отмежевать свои личные впечатления об отцовстве от финала фильма.

Когда наступило время монтажа, Кубрик, обрадовавшись окончанию съемок, расслабился и позволил себе немного пошалить. «Стэнли рисовал на моих туфлях порнографические картинки», – рассказывал монтажер Роберт Лоуренс[77]. Во время перерывов он играл в стикбол среди декораций нью-йоркских улиц компании Universal, а в комнате для монтажа любил отбивать теннисный мяч от стены, как Джек в «Сиянии».

Кубрик и его команда потратили девять месяцев на постпродакшн, работая над звуком для «Спартака». Кубрик крайне скрупулезно подходил к звуковым эффектам; он требовал, чтобы каждый звук был «панорамирован», то есть был точно согласован с остальными звуками. Инженер звукозаписи Дон Роджерс вспоминал: «Каждый шаг, каждый стук, каждый удар… на то, чтобы панорамировать этот материал, потребовались сотни часов – это было просто невероятно»[78]. Работа велась до самого утра, начиная с семи вечера, при этом Кубрик приезжал к одиннадцати часам вечера, а команда звукозаписи прерывалась на обед в два часа ночи.

Когда в октябре 1960 года состоялась премьера «Спартака», обозреватель светской хроники Хедда Хоппер заявила, что фильм «написан коммунякой», но это мало повлияло на продажи билетов. Однажды ночью президент Кеннеди даже выскользнул из Белого дома в кинотеатр в разгар метели, чтобы посмотреть этот фильм и тем самым внести свой вклад в программу поддержки кинопроизводства в Соединенных Штатах.

«Спартак» был снят в технике Technirama. Это широкоэкранная технология, основанная на том, что через камеру проходит по горизонтали 35-миллиметровая пленка. Панорамное визуальное великолепие фильма, наряду с его эмоциональной примитивностью в духе блокбастеров, обеспечило ему кассовые сборы. В фильме прослеживались многие из шаблонных для Голливуда мотивов: праведное негодование (характерная черта Кирка Дугласа), солидарность с потерпевшим поражение, нежность зарождающейся любви.

«Спартак» принес студии Universal хорошую выручку, однако голливудское зрелищное кино с этих пор уже больше не интересовало Кубрика. Его следующий проект, напротив, стал смелой попыткой нарушить табу: это была экранизация «Лолиты» Владимира Набокова.

* * *

«Как они умудрились сделать из “Лолиты“ фильм?» вопрошал рекламный плакат кинокартины, которая вышла в июне 1962 года. И это был хороший вопрос. В шокирующем романе Набокова рассказывается о порочном европейце средних лет Гумберте Гумберте, который испытывает нездоровый интерес к очаровательным девочкам-подросткам. Переехав из Парижа в Рамсдейл, американский пригород, Гумберт поселяется в доме болтливой и самоуверенной вдовы по имени Шарлотта Гейз. Выясняется, что ее двенадцатилетняя дочь Лолита – очаровательная нимфетка, и Гумберт не может сопротивляться своему желанию. Шарлотта влюбляется в Гумберта, выходит за него замуж, но вскоре умирает в результате нелепого несчастного случая, и Гумберт получает полную свободу начать отношения с Лолитой. После того как Лолита исчезает, оставив его потрясенным и раздавленным, Гумберт выслеживает своего заклятого врага Клэра Куилти, который украл у него девочку. Роман заканчивается тем, что Гумберт стреляет в Куилти (а фильм Кубрика начинается с воспоминаний об этом моменте).

Роман «Лолита» вызвал скандал в Париже, а затем и в Америке, где он появился в 1958 году. Для Голливуда его содержание казалось слишком спорным. В конце концов, это была книга, полная сексуальных подробностей, рассказанная очаровательным антигероем, который гордится своим романом с двенадцатилетней девочкой.

Харрис и Кубрик купили права на «Лолиту» осенью 1958 года у агента Набокова, Ирвинга «Свифти» Лазара. Обошлось это недешево: компания Harris-Kubrick выложила семьдесят пять тысяч долларов за первый год работы над книгой и пообещала еще семьдесят пять за права на экранизацию. Чтобы профинансировать эту покупку, Харрис и Кубрик продали права на «Убийство» кинокомпании United Artists. Между тем роман Набокова попал в список бестселлеров New York Times: к концу сентября он поднялся на первую строчку.

Когда Дуглас услышал, что Харрис и Кубрик планируют снимать фильм по роману Набокова, он разорвал их контракт с Bryna. Дуглас был уверен, что «Лолиту» никогда не снимут, потому что цензоры не пропустят фильм, поэтому он позволил приятелям выкупить свою часть контракта в обмен на согласие Кубрика остаться режиссером «Спартака».

Набоков отклонил предложение заняться сценарием «Лолиты», поэтому Кубрик пригласил Колдера Уиллингема, который и рассказал ему о книге. Недовольный результатом, Кубрик написал своему старому партнеру по созданию сценариев довольно резкое письмо: «Мне неприятно, что я сейчас выражаюсь как старина Марлон [Брандо], но ты, кажется, слишком привержен своей манере – давать актерам рассказывать, о чем сейчас будет сцена». По словам Кубрика, Уиллингем «объяснял в диалоге, что сейчас будет происходить, хотя нужно разыгрывать сцены так, чтобы зрителю предстояло самому открыть это для себя»[79]. Как и любой великий кинорежиссер, Кубрик хотел рассказывать истории образами, а не словами, и он хотел, чтобы его диалоги были свободны от иллюстративности, даже в случае витиевато-красноречивого Гумберта. Ответ Уиллингема был не менее резким. Уиллингем напомнил Кубрику, что именно он привлек его внимание к «Лолите», тем самым, как он выразился, подарив режиссеру идею, способную навсегда сделать его богатым человеком, и назвал его мстительным и неблагодарным[80].

После ухода Уиллингема Кубрик с облегчением узнал, что Набоков передумал и согласился написать сценарий, однако продюсер Мартин Русс не разделял его радости. Он спросил Кубрика: «Набоков раньше писал для фильмов? Имеет ли он представление о фильмах и о том, как они устроены?.. Вы собираетесь сами научить Набокова кинематографическому видению? Будет ли его обучать кто-то еще?»[81] Сомнения Русса были обоснованными: сценарий Набокова оказался больше похожим на затяжную импровизацию на тему его романа, чем на обычный сценарий.

К началу марта 1960 года писатель уже был в Голливуде и работал над сценарием: по утрам он охотился на бабочек, а после обеда писал свои заметки. Тем временем Свифти Лазар познакомил Набокова и его жену Веру с яркими голливудскими звездами, включая Мэрилин Монро и Джона Уэйна. Когда Набоков наивно спросил Уэйна: «А чем вы занимаетесь?», тот скромно ответил: «Меня показывают в кинокартинах»[82].

«Его нельзя было снимать. Его даже поднять было невозможно», – сказал Джимми Харрис много лет спустя о сценарии длиной в 400 страниц, который Набоков закончил в июне[83]. Кубрик предупредил писателя, что фильм, снятый по такому сценарию, будет длиться семь часов, и в сентябре Набоков представил сокращенную версию.

В конце концов Кубрик так сильно переработал сценарий Набокова, что его было практически невозможно узнать, но это было правильно. Сценарий Набокова к «Лолите» начинался с видения покойной матери Гумберта («пикник, молния»), поднимающейся в облака на зонтике, как Мэри Поппинс. Подобные сардонические фантазии не были Кубрику по душе, но он предпочитал не ссориться с именитым писателем, поэтому во время пребывания Набокова в Лос-Анджелесе держался на расстоянии. В итоге Кубрик везде упоминал Набокова как единоличного автора сценария к кинокартине, мотивируя это тем, что рецензенты с меньшей вероятностью обвинят создателей фильма в жестоком обращении с современной классикой, если будут думать, что Набоков сам несет ответственность за несоответствия между романом и фильмом.

Когда Набоков увидел «Лолиту» за несколько дней до официального выхода фильма на экраны в конце мая 1962 года, он обнаружил для себя следующее: «…что Кубрик великий режиссер, что его “Лолита” – первоклассный фильм с блистательными актерами и что только искромсанные обрывки моего сценария были использованы в картине». Набоков правда был в восторге от некоторых находок, использованных в фильме, таких как партия настольного тенниса между Гумбертом и Куилти, но все же фильм он смотрел со смесью «раздражения, сожаления и – неожиданно – удовольствия», удрученный значительными отклонениями Кубрика от сценария[84].

Кастинг актерского состава «Лолиты» занял достаточно много времени. Гумберта хотел сыграть Дэвид Нивен, но его агент наложил на эту идею вето, посчитав ее слишком рискованной. Другим кандидатом был Лоуренс Оливье, написавший Кубрику в декабре 1959 года, что не понимает, как «блестящая, оригинальная и остроумная способность Набокова к описаниям» может быть перенесена на экран[85]. Но он все же попросил сначала взглянуть на сценарий, и тогда агент Оливье, как и агент Нивена, сказал: «Нет», роль Гумберта может навредить имиджу его клиента. Наконец, в съемках согласился принимать участие Джеймс Мэйсон, которого восхищал роман Набокова. Несколькими годами ранее Мэйсон продемонстрировал душераздирающую актерскую игру в фильме «Звезда родилась», исполнив роль мужчины средних лет, играющего вторую скрипку при молодой старлетке, которую он любит – история, которая мало чем отличается от «Лолиты» в интерпретации Кубрика.

Когда в актерском составе появился Мэйсон, Харрис и Кубрик без труда нашли дистрибьютора: Associated Artists во главе со старым школьным приятелем Кеннетом Химэном и его отцом Элиотом. (Warner Bros. тоже хотели заключить контракт на этот фильм, но студия требовала последнего слова в принятии творческих решений, а этого Кубрик никак не мог стерпеть.)

Харрис и Кубрик решили снимать фильм в Англии, где можно было бы значительно сэкономить, если бы 80 % участников съемочной группы «Лолиты» были британскими подданными. Таким образом, изначальной причиной творческого изгнания Кубрика в Великобританию стало то, что снимать фильмы там было намного дешевле, чем в Лос-Анджелесе или Нью-Йорке.

Теперь Кубрику нужно было найти свою Лолиту. Харрис сказал Кубрику, что они могли бы заполучить на эту роль Брижит Бардо, но ее зашкаливающая сексуальность была не тем, что требовалось режиссеру. Кубрик, который привлек Набокова к кастингу, представил писателю Тьюсдей Уэлд, но тот отверг ее кандидатуру. Затем в июне 1960 года Кубрик заметил четырнадцатилетнюю актрису по имени Сью Лайон, которая уже появлялась на телевидении и в рекламных роликах. «Она была спокойной и не смешливой… Она была загадочной, но не скучной», – вспоминал Кубрик о кинопробе Лайон. Что касается Набокова, то он сразу же, только увидев фотографию Лайон, заявил: «Несомненно, она – то, что нужно»[86]. Набоков также одобрил кандидатуру Шелли Уинтерс, которую Кубрик выбрал на роль Шарлотты Гейз.

На студии Elstree Studios Лайон находилась в сопровождении своей матери. Девочка оказалась довольно остроумной как на съемочной площадке, так и за ее пределами. В архивах Кубрика есть забавное письмо, в котором Лайон называет себя «старшей ученицей» и предлагает Джимми Харрису работу «директором школы для девочек в Элстри»: «Ваша зарплата будет десять жевательных резинок в неделю, чтобы вам легче было справиться с нашим замечательным ученическим коллективом»[87].

Кубрик тщательно продумал образ, который должна была представить на экране Лайон. В ранних заметках для фильма он писал: «Лолита – смесь наивности и обмана, обаяния и пошлости, угрюмой обидчивости и беззаботного веселья; это скука от безделья; она активная, вальяжная, унылая, инертная, ленивая – мечта хулигана». Позже режиссер добавил, что она должна обладать «определенной жесткостью», быть «угрюмой, неуверенной и скрытной». Кроме того, она должна была быть «гибкой и угловатой, наподобие балерины», «загадочной, интригующей, равнодушной и американской»[88]. Под руководством Кубрика Лайон идеально воплотила образ многогранной, кисло-сладкой американской Лолиты, которую режиссер описал в своих заметках.

Самым блестящим ходом Кубрика было то, что он выбрал Питера Селлерса на роль Куилти, сделав роль заклятого врага Гумберта наиболее яркой в этом фильме. Кубрик был поклонником таланта Селлерса – восходящей кинозвезды, комика и в придачу гражданина Великобритании, что делало его идеальным актером для этого фильма из-за пресловутого правила о восьмидесяти процентах. С подачи Кубрика Селлерс привнес в свою роль маниакальную нервную энергию и таким образом стал противоположностью довольно медлительного Гумберта.

Кубрик считал образ Куилти загадочным. Его присутствие в фильме «должно дать нам интригу, вроде как в “Мальтийском соколе”, когда не совсем понятно, что происходит», – писал Кубрик Питеру Устинову, с которым он подружился во время съемок «Спартака». «Каждый раз, когда мы мельком видим Куилти, мы можем вообразить о нем все, что угодно. Мы можем предположить, что он из полиции, что он извращенец или чей-то отец»[89].

Кубрик начал работу с Селлерсом, написав большую часть первой сцены фильма. Это воспоминание, в котором Гумберт убивает Куилти. «Я Спартак, – говорит закутанный в простыню Куилти Гумберту. – Эй, ты пришел освободить рабов или что-то в этом роде?» Кубрик и в других сценах во многом полагался на чудесный дар Селлерса к импровизации. «Он был единственным актером из всех, кого я знал, кто действительно мог импровизировать», – говорил Кубрик позже, добавляя, что Селлерс «восприимчив к комическим идеям, которые большинство его современников сочли бы несмешными и бессмысленными»[90].

В той сцене, где мы встречаемся с Куилти в начале «Лолиты», мы видим, что Гумберт выследил злодея до самого его логова, его вычурно обставленного жилища, и теперь собирается его застрелить. Это конец истории Гумберта, и Джимми Харрис утверждал, что это была именно его идея – поместить сцену в начало фильма, чтобы придать происходящему легкий оттенок нуарности. В этой сцене Гумберт становится свидетелем сумасшедшего выступления, разыгранного Куилти. Гумберт говорит Куилти, что тот очень скоро умрет, и бросает на негодяя холодный оценивающий взгляд – как ему кажется, осуждающий. Однако смотреть действительно испепеляющим взглядом Гумберту, в отличие от Лолиты, не по плечу, поэтому Куилти как ни в чем ни бывало продолжает свой балаган. Обреченный Куилти ясно дает понять Гумберту, что считает его потенциальным участником своих извращений (из романа мы знаем, что он снимает порнофильмы с претензией на эстетизм): «А хотите поприсутствовать? – спрашивает он Гумберта. – Только вы, никого больше. Просто посмотреть, посмотреть. Вам нравится смотреть, капитан?»

Загадочный Куилти, образ которого выдумали Кубрик с Селлерсом, крут просто до предела. Танцуя на вечере для родителей и подростков со своей клевой подружкой-битницей Вивиан Даркблум, Куилти бросает скучающий взгляд на часы и изящно вписывает этот жест шикарной скуки в свои танцевальные движения.

Кубрик писал Устинову: «Мы будем относиться к психиатрам с такой же непочтительностью, как и г-н Набоков в своей книге». Тем не менее Кубрик ценил Фрейда, в отличие от Набокова, которому нравилось отпускать насмешки над «венским шарлатаном»[91]. Режиссер предложил поворот с появлением Селлерса в роли суетливого, типично немецкого доктора Земпфа (на самом деле это переодетый Куилти), который сидит в затененном месте комнаты в доме Гумберта и изображает профессиональную заботу о Лолите. «Резкое подавление либидо и естественных инстинктов», – таков его диагноз. Руки Селлерса при этом описывают в воздухе невидимую дыню (это он иллюстрирует, что у Лолиты должна развиваться всесторонняя личность), а сам «доктор» негромко усмехается, изображая умудренного опытом человека.

Кубрик и Селлерс скопировали манеру речи Куилти у джазового импресарио Нормана Гранца; Кубрик даже попросил Гранца прочитать под запись части сценария Лолиты, чтобы Селлерс изучал эти записи и имитировал его. Вместе с тем, Куилти позаимствовал кое-что и у самого Кубрика с его характерным для Бронкса стремительным темпом речи. Как отмечает критик Ричард Корлисс, в образе Куилти есть также что-то от комика Ленни Брюса. Селлерс ни на секунду не дает себе передохнуть: он непрерывно тараторит, нервно оправдывается и сыплет словесными пируэтами[92].

Во время работы с Селлерсом над «Лолитой» Кубрик взял за правило записывать импровизации актеров и на следующий день включать их в сценарий. (У Кубрика на съемках сценарий обновлялся каждый день.) «Если сцена не нравилась, – вспоминает Селлерс, – мы читали ее по сценарию и выбирали те части, которые получались лучше всего. Потом мы садились за стол с магнитофоном и импровизировали со строчками из выбранных нами отрывков; таким образом у нас получался совершенно естественный диалог, который затем можно было бы записать в сценарий и использовать в фильме»[93]. В своих более поздних фильмах, особенно с Ли Эрми в «Цельнометаллической оболочке», Кубрик тоже вносил импровизации актеров в сценарий вместо того, чтобы включать импровизированные сцены в окончательный вариант фильма.

Воодушевленный одобрением Кубрика Селлерс как будто нацарапывает нецензурные граффити поверх стены с изображением утонченной истории любви Гумберта и Ло. Куилти «всегда примеряет какой-то образ, как и сам Селлерс, – говорит биограф актера Роджер Льюис. – Все эти его бесконечные развлечения подспудно критикуют всех нас за нашу негибкость, за приверженность условностям, за то, что мы закоснели в том, кто мы есть»[94].

Если Куилти развлекается, нарушая границы дозволенного, Гумберт всячески ограничивает юношеское стремление Ло к веселью. Гумберт Кубрика, в отличие от Гумберта Набокова, не интриган. Он не замышляет заманить Лолиту в ловушку. Вместо этого Кубрик представляет нам Гумберта-страдальца. У Мэйсона в этой роли довольно угнетенный вид. Он ведет себя, как человек, который потерял очки: порой он слишком отстранен от ситуации, чтобы по-настоящему на нее влиять. Но под изящным, слегка дезориентированным внешним видом Мэйсона скрывается искренняя боль. Жестокость Гумберта, которая широко показана у Набокова, в фильме появляется лишь ненадолго. Например, когда он читает вслух беспомощно-пылкое любовное письмо Шарлотты. Здесь Мэйсон сначала хихикает, затем, не в силах сдержать себя, начинает смеяться, а потом хохочет уже во всю мощь. Или вот Мэйсон сидит в ванне, довольный, как сытый кот, не пытаясь скрыть своего злорадства, – это сцена сразу после смерти Шарлотты. (Набокову понравился образ Гумберта в ванне со стаканом виски, балансирующим на его волосатой груди.)

Гумберт из романа Набокова – мастер сарказма в его высочайшем проявлении. Это очаровательный дьявол, который якобы хоть сейчас готов встать на сторону добра – как и любой коварный преступник, который желает показаться раскаивающимся в своих грехах. Более всего нам следует остерегаться героя Набокова как раз в те моменты, когда он – скромный мямля, горько сожалеющий о том, что разрушил детство Лолиты. Однако высший пилотаж язвительности, который демонстрирует Гумберт Набокова, с акробатической ловкостью балансирующий на канате своих преступлений, в фильме отсутствует. Кубрик скупо использует закадровый голос Гумберта и даже в этих случаях лишает его изящных словесных пируэтов. В то время как читатель романа имеет возможность упиваться словесным мастерством Гумберта, в фильме Кубрика этот персонаж зачастую косноязычен.

Кубрик почти совсем опускает и то, что особенно подчеркивает Набоков: этот человек совершил насилие над ребенком. В течение всей второй половины фильма Гумберт – отчаянный неудачник. В ярко освещенной нуарной сцене в больнице мы видим, как санитары валят его на пол и пытаются скрутить, а он бредит, осознав, что его падчерица исчезла. Безумный соперник Гумберта Куилти благодаря комическому гению Селлерса перетягивает на себя все внимание, чего не происходит в романе, где Куилти кажется едва ли не плодом воображения Гумберта.

* * *

Если Гумберт простоват по сравнению с Куилти, то Шарлотта Гейз, мать Лолиты, – по сравнению с Гумбертом. Шарлотта в исполнении Шелли Уинтерс просто безнадежна. Она ноет, даже когда танцует ча-ча-ча, у нее припухшие глаза, и она крайне вульгарна в своем притязании на просвещенность и культурность. Шарлотта кажется неудержимым воплощением китча. Нам не нравится эта назойливая, глупая женщина, которая так несправедливо относится к своей дочери, и мы даже испытываем облегчение, когда она погибает.

Уинтерс заметила, что ей было одиноко на съемочной площадке, и предположила, что Кубрик хотел внушить ей именно такое чувство, чтобы помочь вжиться в безнадежно жалкое положение Шарлотты. Но на самом деле это было связано с тем, что она раздражала его своим упрямством на съемках. «Думаю, дамочке придется уйти», – размышлял он в определенный момент, хотя в итоге так и не уволил Уинтерс[95]. И это было правильное решение: никто другой не смог бы так сыграть кубриковскую Шарлотту.

Кубрик переосмыслил образ Шарлотты так же, как он сделал и с остальными персонажами Набокова. В романе она – подражательница Марлен Дитрих, скорее хищная, чем беспомощная. А у Кубрика это типичная домохозяйка с ног до головы. Навязчивость Шарлотты-матери в фильме делает ее совершенно лишенной сексуальной привлекательности, и в этом отношении ее образ контрастирует с образом Кристианы Харлан-Кубрик, которая в финальном эпизоде «Троп славы» одновременно и сексуальна, и добра, и хрупка, и заботлива.

Кубрик даже больше, чем Набоков, делает Шарлотту невыносимо неотвязчивой. Представляя Шарлотту, он, должно быть, вспоминал свою бывшую жену Рут, которая неуклонно цеплялась за него, силясь стать неотъемлемой частью работы мужа. В «Лолите» Гумберт отвергает обременительную, заполнившую все его жизненное пространство жену в пользу молодой девушки – идеала его романтического воображения.

Идея о выборе между женой и дочерью (или не совсем дочерью) преследовала творчество Кубрика. На протяжении десятилетий Кубрик был одержим мыслью снять «Новеллу снов» Артура Шницлера (1926), но не решался этого сделать отчасти потому, что в ней изображен муж, который отстраняется от своей супруги и тянется к более молодым женщинам, включая нескольких нимфеток в стиле Лолиты. Заметим, что Кристиана Кубрик стала для Кубрика творческим партнером в меньшей степени, чем его младшая дочь Вивиан, его протеже. В раннем детстве Вивиан снялась в эпизоде «Космической одиссеи». Уже в семнадцать лет она стала режиссером и сняла документальный фильм о том, как создавалось «Сияние». Позже отец уговорил ее снять фильм по роману Колетт – писательницы, которой он очень восхищался[96]. В девяностые Вивиан сбежала от прессинга отцовских амбиций. История «Лолиты» странным образом предвосхищает отношения между Кубриком и Вивиан – конечно, с учетом контраста между настоящей отцовской любовью Кубрика и сексуальным насилием Гумберта над Лолитой. Лолита в конечном итоге сбегает от Гумберта и превращается во взрослую женщину, в качестве которой тот никогда даже не мог бы ее себе представить – точно так же, как Вивиан сбежала от любви своего отца в 1990-е годы и переехала в Лос-Анджелес, с головой уйдя в саентологию.

Задолго до Вивиан для Кубрика ребенком, которого он всему научил, стала Сью Лайон. Чутко следуя его указаниям, она представляет нам удивительную Лолиту, дерзкую и беззаботную. Ее Ло высокомерная, немного неряшливая, рассеянная и самодовольная: ее величество подросток. Когда Лолита хищно пожирает бутерброд, приготовленный для нее Гумбертом, мы словно видим прообраз Алекса из «Заводного апельсина» – еще одного подростка со здоровым аппетитом. В сцене, когда между Гумбертом и его падчерицей завязывается ссора после школьного спектакля, Лайон виртуозно выражает свое пренебрежение к нему: она с дерзким видом жует жвачку, ее глаза мечут молнии презрения.

Лайон способна быть и жесткой. (Кубрик хотел, чтобы его Лолита была такой.) Когда Гумберт навещает повзрослевшую Лолиту, которая теперь беременна и замужем, она категорически отвергает его. В этой сцене Лайон бессердечна, она почти не обращает на Гумберта внимания. В романе Лолита также отклоняет последнюю мольбу Гумберта о любви, но там она по-прежнему называет его «милый», бросая ему обрывок былого чувства. В фильме Кубрика этого нет.

Жесткость беременной Лолиты через четыре десятилетия, в фильме «С широко закрытыми глазами», превращается в осознанное отстаивание его героиней Элис Харфорд своей самоценности перед мужчиной. Оба фильма показывают страх мужчины перед женщиной, и в обоих случаях слепая настойчивость мужчины показывает, что он не хочет ее знать, а хочет всего лишь иметь. Обычно мы не осознаем, как тонко Кубрик улавливает мужскую незащищенность, потому что чаще всего его герои-мужчины проявляют яркую деспотичность и совершают плохие поступки. Но в «Лолите», как и в «С широко закрытыми глазами», этот момент изображен более деликатно.

Первое появление Лолиты – одна из лучших придумок Кубрика и Лайон. Взволнованный Гумберт видит, как она загорает, и узнает нимфетку из своих фантазий, и затем на лице Лолиты медленно появляется улыбка – не улыбка счастья или волнения, а улыбка кошки, которая играет с мышонком и только что придумала выигрышный ход. Это улыбка-упреждение. И Сью Лайон играет свою первую сцену просто на отлично.

Уже с первой сцены с Лолитой Кубрик дает ей преимущество перед Гумбертом, которое она сохраняет на протяжении большей части фильма. В фильме Кубрика нет отчаявшейся и одинокой Лолиты, которая курсирует по мотелям по всей Америке и ведет искусственную жизнь, подобную жизни наркомана. Здесь Лолита, а не Гумберт, берет верх, поскольку она привлекает его, манипулирует им и, наконец, убегает от него.

Кубрик боялся изобразить Лолиту жертвой, вероятно, потому что наша симпатия к Гумберту в таком случае исчезла бы. Когда Гумберт рассказывает Лолите о смерти ее матери, экран тускнеет, прежде чем мы видим, как эта озадаченная двенадцатилетняя девочка воспримет эту новость. Тем не менее Лайон тонко показывает страдания своей героини: временами ее лицо кажется невероятно пустым и непроницаемым, как бы намекая на то, о чем Гумберт в романе сказал: «Выражение у нее на лице – трудноописуемое выражение беспомощности столь полной, что оно как бы уже переходило в безмятежность слабоумия»[97]. Где-то за поверхностью актерской игры Лайон скрывается Лолита, похожая на животное, пойманное в ловушку, намеренно убившая в себе чувства.

«Лолита» Кубрика – это целая симфония эмоций, которые колеблются между собственнической любовью Гумберта и желанием Лолиты сбежать от него. «На самом деле “Лолита” похожа на музыкальное произведение, здесь целая серия взглядов и эмоций, которые как бы пронизывают вас на протяжении сюжета», – рассказывал Кубрик Терри Саузерну. Он использовал музыку, чтобы привести актеров на съемочной площадке в нужное настроение, как и в случае со «Спартаком». Песни из «Вестсайдской истории» вызывали у Уинтерс слезы перед Гумбертом, «и она очень быстро и натурально начинала плакать», – говорил Кубрик Саузерну. «Ну, а музыка из “Нежной Ирмы” всегда сражала наповал Мэйсона»[98], – добавлял он.

Музыка, которую Кубрик подобрал для Уинтерс и Мэйсона, важна для понимания фильма: «Лолита» Кубрика – это не столько сатира, сколько фильм о чувствах. Да, он высмеивает мещанскую жизнь американского пригорода, но вместе с тем, что более важно, он воспевает миф о романтической любви. «Лолита» Кубрика – это фильм в первую очередь о любви, а не о сексе. Нет ничего особенно сексуального в Лолите в исполнении Лайон, когда она появляется перед нами одетой в мешковатую взрослую ночную рубашку. Вместо этого Кубрик открыто предлагает осмыслить сюжет фильма как историю любви, в которой Гумберт – потерпевшая сторона.

В письме к Устинову Кубрик ссылается на эссе Лайонела Триллинга об этом романе и в духе Триллинга замечает, что «любовь Гумберта» вписывается «в традицию куртуазной любви: любви, которая одновременно скандальна, мазохистична и мучительна». Он добавляет, что «история будет рассказана в тонком стиле реалистической комедии. Но это комедия в том же смысле, в каком комедиями являются “Карусель”, “Наслаждение” или “Маменькины сынки”»[99]. Офюльс и Феллини, будучи противниками излишней сентиментальности и патетики, в то же время деликатно подходили к затронутым в их фильмах проблемам, и в этом отношении Кубрик следует за ними. «Лолита» представляет собой смесь комедии, сердечной драмы и саспенса. Кроме того, это еще и типичный для Америки фильм-путешествие: Кубрик даже специально отправил съемочную группу в Америку, чтобы подыскать мотели, вписанные в подходящие пейзажи.

Кубрик не был полностью доволен «Лолитой». Своему интервьюеру Джереми Бернштейну он сказал, что «полное отсутствие эротики в фильме испортило часть удовольствия от него». С другой стороны, добавляет он, если бы фильм был эротическим, «он вообще не мог бы быть снят»[100]. С более сексуальной Лолитой любовная история, которую Триллинг увидел в романе, была бы более захватывающей, а чувство запретного – еще более обостренным.

Это был хитрый ход со стороны Кубрика – не допустить в «Лолиту» эротизма и таким образом избежать риска того фурора, который вызвал фильм «Куколка» Элиа Казана (1956) с очаровательно сексуальной Кэрролл Бейкер. Кубрик, восхищавшийся Казаном, несомненно, знал о впечатлении, произведенном этим фильмом, и старался избежать повторения подобного прецедента. Даже несексуальный фильм об истории Лолиты имел все шансы быть признанным безнравственным. В мае 1961 года Джон Коллинз из организации Christian Action выразил опасение, что фильм «может привести к изнасилованиям или даже убийствам»[101]. В конце концов, фильм получил рейтинг «C» («Запрещен») от «Католического легиона приличия». Это означало, что любой католик, посмотрев этот фильм, согрешит. Элиот Химэн из компании Seven Arts пытался повлиять на руководство «Легиона», внеся в эту организацию немалое пожертвование, но оно оставалось непреклонно.

Набоков играл с сексом и моралью так, как Кубрик просто не мог себе позволить. Роман Набокова эротичен всего лишь на протяжении примерно ста первых страниц, то есть первой трети книги. После того как Гумберт разрушил детство Лолиты, он запятнал этим любое сексуальное наслаждение, которое читатель мог бы получить от этой истории. Постепенно мы понимаем, что фокусник Набоков обманул нас, не сдержав свои непристойные обещания. Вместо этого его роман становится моральным приговором Гумберту. Когда Набоков говорил, что «Лолита» – чисто эстетическое произведение и «не несет в себе никакой морали», он вводил нас в заблуждение. Рискованные словесные пируэты романа – это только половина дела. Другая половина – его грозное разоблачение преступника Гумберта.

Кубрик не мог заманить зрителя в ловушку, как заманил читателя Набоков, смешивая нравственные реакции с чувственными и эстетическими. Выходки Алекса в «Заводном апельсине» одновременно возбуждают и вызывают отвращение у публики, но существовавший в 1962 году уровень цензуры делал подобную амбивалентность невозможной для «Лолиты». Джеффри Шерлок, курировавший производственный кодекс «Американской ассоциации кинокомпаний», был особенно обеспокоен сценой, в которой Лолита шепчет Гумберту об игре, в которую она играла с мальчиком в лагере. Кубрик согласился заглушить ее шепот и вырезать фразу: «Вот как мы начнем».

Компания Seven Arts заключила контракт с MGM на показ «Лолиты». Фильм, который стоил около двух миллионов долларов, собрал в премьерном прокате четыре с половиной миллиона. Поскольку Харрис и Кубрик финансировали фильм через созданную ими в Швейцарии компанию Anya Productions (компания была названа в честь дочери Кубрика), которая была защищена от налогов, они получили неожиданно большой доход.

Критикам «Лолита» понравилась. Полин Кейл даже сказала, что это первая действительно новая американская комедия со времен Престона Стерджеса. Кейл была права. Кубрик делает несоответствие между Сью Лайон и Мэйсоном таким же забавным, как несоответствие между Барбарой Стэнвик и Генри Фондой в фильме Стерджеса «Леди Ева», где Фонда представлен заучкой-серпентологом, которого настигают божественные чары Стэнвик. Подобно Еве в исполнении Стэнвик, Лолите достаточно пошевелить пальцем или ногой, чтобы Гумберт потерял голову.

Но обзоры кинокритиков упускали ключевой вопрос фильма: вопрос о том, влюбляется ли в нем мужчина в воображаемую или настоящую женщину – вопрос, который, созрев, почти сорок лет спустя будет снова поднят в фильме «С широко закрытыми глазами». Ощущение загадочности, неуловимости и иллюзорности Лолиты подкрадывается к нам постепенно. Сидящая на лужайке перед домом и сардонически глядящая поверх своих солнцезащитных очков Лолита кажется нам не более чем язвительной и по-детски пухленькой девочкой-подростком, которая одаривает этого скучного, тупого взрослого дозой своего кокетливого презрения. Но на самом деле в ней живет и героиня куртуазной поэзии, столь же эфемерная, сколь и жестокая. Если «Лолита» – это история любви, то это еще и изображение иллюзии любви, одной из ключевых тем в творчестве Кубрика.

В августе 1960 года, через неделю после рождения их дочери Вивиан, Кубрики отправились в Англию на съемки «Лолиты», «с двумя младенцами и Катариной», как вспоминает Кристиана. «На корабле мы изображали богатых людей. Там были шикарные каюты и множество пожилых дам, которые вовсю тратили свои пенсии»[102]. После окончания съемок в марте 1961 года Кубрик и Кристиана отправились в отпуск в пятидневный тур по полям сражений в Нормандии (эта идея явно, скорее, принадлежала ему, чем ей).

В 1962 году Кубрики вернулись в Нью-Йорк, в район Сентрал-парк Вест, на 84-ую улицу, где Кристиана каждый день брала уроки живописи и рисования в Лиге студентов-художников. «Мы вернулись в Нью-Йорк, потому что чувствовали, что должны», – говорила Кристиана. Впрочем, очень скоро она обнаружила, что этот город – «паршивое место для маленьких детей». Она видела, что «детей провожали в школу полицейские. В магазинах грубость ползла изо всех щелей, сочилась из дверных проемов… Женщины тоже были жесткими. Они просто расталкивали всех на своем пути»[103].

А вот что в Нью-Йорке было хорошего, так это широкий круг друзей Кубрика, среди которых были сумасбродный сатирик Терри Саузерн и джазовый кларнетист Арти Шоу, который бросил музыку, чтобы продюсировать фильмы и писать короткие рассказы. Над своими следующими двумя фильмами, «Доктор Стрейнджлав» и «Космическая одиссея 2001 года», Кубрик работал в окружении свободных писателей и художников Нью-Йорка 1960-х годов.

Глава 3

Тотальный, окончательный, испепеляющий художественный контроль

«Доктор Стрейнджлав»

«Еще до “Лолиты” меня очень интересовало, умру ли я от взрыва водородной бомбы», – сказал как-то Кубрик Джереми Бернштейну[104]. Во время съемок Лолиты летом 1961 года его интерес еще больше усилился. Холодная война накалялась, между Кеннеди и Хрущевым нарастало напряженное противостояние по берлинскому вопросу, и над миром нависла угроза войны между сверхдержавами. После своего возвращения в Нью-Йорк Кубрик, к тому времени одержимый этой идеей, прочитал целую кучу книг о ядерном апокалипсисе. Среди них была книга «Красная тревога» (1958) валлийского писателя Питера Джорджа, роман о генерале ВВС, который приказывает нанести ядерный удар по Советскому Союзу. В 1961 году Кубрик решил, что именно «Красная тревога» станет следующим его фильмом. Он начал работу над проектом с Джимми Харрисом, но вскоре Харрис отправился в Голливуд, потому что хотел сам стать режиссером.

Кубрику казалось, что ядерная война – это ужасный абсурд, поэтому он хотел сделать «Красную угрозу» комедией. Вместе с Харрисом они придумывали широкие комические штрихи, когда обсуждали сюжет фильм, например представляли, как Объединенный комитет начальников штабов заказывает еду из гастронома во время атомного кризиса. Но теперь Харрис забеспокоился. Ему казалось, что идея снять полнометражную комедию о бомбе просто неосуществима: слишком ужасной была сама эта тема. Харрис вспоминает, как подумал: «Стоит мне оставить его одного на десять минут – и он разрушит всю свою карьеру».

Харрис ошибался. Фильм «Доктор Стрейнджлав, или Как я научился не волноваться и полюбил атомную бомбу» стал лучшей на тот момент работой Кубрика; это был его первый поистине новаторский фильм, ужасный и смешной одновременно – такого в Голливуде еще никогда не видели. Посмотрев его впервые, школьный друг Кубрика Алекс Зингер написал ему: «Я так сильно и так часто смеялся, что думал, меня попросят выйти из зала»[105]. У меня была такая же мысль – как и у множества других фанатов фильма «Доктор Стрейнджлав».

Харрису с Кубриком пришлось прекратить сотрудничество во время написания сценария «Доктора Стрейнджлава», но расстались они друзьями. Кубрик всегда поощрял стремление Харриса к самореализации, говоря ему: «Ты никогда не познаешь полного удовлетворения, пока не попробуешь свои силы в режиссуре». «Кубрик всячески приветствовал как можно большее участие с моей стороны в “Лолите”, – вспоминал Харрис. – Стэнли была свойственна широта мышления, – добавлял он. – У него всегда вызывал восхищение любой человек, который, размышляя о чем-то, мог выдать собственную идею»[106].

На съемках «Лолиты» Харриса вдохновляла уверенная манера Кубрика. «Нужно ведь контролировать всех и отвечать на любые вопросы, – говорил Харрис в интервью. – Стэнли это, казалось, давалось очень легко». Но Кубрик признался Харрису, что самое тяжелое время для режиссера – это «тот момент каждое утро, когда ты приходишь на съемочную площадку». Как выразился Харрис:

У вас целый квартал, заполненный съемочным оборудованием, вагончиками, статистами, туалетными кабинками. И вот вы подъезжаете, и десятки, если не сотни людей смотрят прямо на вас. И у всех есть вопросы, и каждому нужен правильный ответ, причем сразу. Какая привлекательная идея – быть режиссером: быть тем парнем, на которого устремлены все глаза; но на самом деле тут все совсем иначе. Вы должны быть готовы ответить на любой вопрос, но нужно сохранять самообладание и не отвечать слишком быстро[107].

Харрис, вспоминая свой отъезд в Лос-Анджелес, говорит: «[Кубрик] записывал для меня советы, как для ребенка, которого он собирает в школу. “Не давай никому себя заставить заранее готовить монтажный лист” – вот был один из главных его советов. Он говорил: “На съемочной площадке творится волшебство; нет ничего позорного в том, чтобы не знать, что ты хочешь получить в итоге…” Если не будешь начеку, то на тебя начнут давить и убеждать, что с тобой что-то не так, если у тебя нет четкого представления о том, с какого плана снимать какую сцену и куда поставить камеру. Стэнли говорил: “Лучше всего можно раскрыть свою стратегию через сцены диалогов. Нужно, чтобы актеры тоже вносили свой вклад. Никогда нельзя ставить их в такое положение, при котором им указывают, что нужно делать”»[108].

* * *

В дальнейшем Харрис снял целый ряд необычных, интригующих фильмов. В их числе завершающийся атомным взрывом триллер о холодной войне «Случай с Бедфордом» (1965), не поддающаяся описанию в привычных терминах эротическая сказка «Кто-то зовет это любовью» (1973) и «Полицейский» (1988) – щекочущая нервы экранизация книги Джеймса Эллроя с Джеймсом Вудсом в главной роли.

Фильм «Доктор Стрейнджлав» вырос из проведенного Кубриком глубокого исследования темы ядерной войны. Настоящим пророком радиоактивного Армагеддона и главным прототипом самого доктора Стрейнджлава для него был Герман Кан, ученый-теоретик из корпорации RAND, «мозгового центра», в котором ученые занимались тем, что в неофициальной атмосфере, за чашечкой чая размышляли о немыслимом. Кан, который часто обсуждал эту тему с представителями как военных, так и гражданских ведомств, предупреждал, что «ядерная война – это непосредственная угроза», и добавлял: «Готовьтесь принять удар, дать отпор и выжить». В книге «О термоядерной войне» (1960), которую Кубрик прочел не менее трех раз, содержались сформулированные пугающе бесстрастным тоном выводы о постапокалиптическом будущем. Например, в таблице номер 3, озаглавленной как «Катастрофические, но предсказуемые варианты последствия войны», приводились такие данные: «2 миллиона погибших = экономическое восстановление 1 год; 10 миллионов = 5 лет; 20 миллионов = 10 лет; 80 миллионов = 50 лет; 160 миллионов = 100 лет». Даже если советские бомбы будут сброшены на пятьдесят крупных городов США, подчеркивал Кан, их можно будет за десять лет полностью восстановить «вместе со всеми трущобами, и даже парочку лишних можно будет построить», добавлял он шутливо[109]. Веселость эта, впрочем, была напускной, поскольку Кан умалчивал о разрушительных долгосрочных последствиях излучения.

Кан был по любым стандартам личностью неординарной. Шарон Гамари-Тебризи, биограф Кана, описывает его как человека «жизнерадостного и снисходительного. Он был обаятельно эксцентричным: безобразно толстый, говорил он невнятно, запинаясь и пыхтя; временами его настигали приступы нарколепсии, но зато, проснувшись, он болтал без умолку». Кан, большой любитель поговорить с кем угодно и о чем угодно, жаждал выяснить, что стоит за движением пацифистов. В 1968 году он сказал репортеру: «Мне нравятся хиппи. Я уже был в Эсалене. Пару раз принимал ЛСД. В некотором роде я бы даже не прочь присоединиться к ним»[110].

Он не боялся даже показаться сумасшедшим. «Мы в Гудзоновском институте (еще один аналитический центр, в котором работал Кан) гордимся тем, что о нас говорят, будто мы стоим где-то на полпути между дерзостью и манией величия», – шутил он. Кан считал, что «к невыносимо катастрофическим идеям вполне допустимо относиться легкомысленно», – пишет Гамари-Тебризи.[111] Именно такой подход и выбрал Кубрик. Кубрики несколько раз ужинали с Каном и были очень впечатлены остроумным толстяком-ученым.

После выхода фильма Кубрика репортеры газеты Daily Mail назвали Кана «настоящий доктор Стрейнджлав», и они не сильно ошиблись. Стрейнджлав, как и Кан, балансирует на грани между безумной фанатичностью и проницательностью в стратегических играх. Он почти слово в слово цитирует Кана, когда после запуска Машины Судного дня спрашивает: «Будут ли выжившие завидовать мертвым?» Кан, со своей стороны, услышав, что Стрейнджлав был списан с него, начал донимать режиссера требованиями выплатить ему гонорар. («Это так не работает», – ответил ему Кубрик.)[112]

Кан затронул одну из главных струн в сердце Кубрика, ставшую для него чем-то вроде навязчивой идеи: мотив размытой линии между гениальностью и безумием. Сам того не желая, Кан касается ключевой темы эпохи Просвещения: вопроса о том, что случится, если разум выйдет из-под контроля. Он говорит, как какой-нибудь персонаж из книги Свифта, мечта которого о рациональном контроле вдруг начинает казаться безумием. И все же Кан кое в чем был прав, поскольку его мышление отражало параноидальную реальность времен холодной войны. Как говорил Кан, Советы могут решиться атаковать нас из-за опасения, что наша стратегическая уязвимость будет искушать нас ударить по ним первыми. Но если бы мы сказали, что рассматриваем возможность нанесения первого удара и думаем, что сможем пережить ядерную войну, мы бы выглядели скорее сильными, чем слабыми, поэтому вероятность войны была бы меньшей. Такова была замысловатая логика Кана. Администрация Кеннеди действительно разрабатывала планы нанесения первого удара, и глава Стратегического командования ВВС генерал Томас Пауэр однажды сердито заявил: «Если всеобщая атомная война неизбежна, то США должны нанести удар первыми»[113].

Смелое парадоксальное мышление Кана и очаровывало, и пугало Кубрика. Он знал, что жизнь – это не игра в войну. «Люди, которые придумывают эти сценарии войны, на самом деле не так изобретательны, как какой-нибудь великий писатель или как реальная жизнь, – говорил Кубрик Бернштейну. – Герман Кан – гений, но его сценарии читаются не так, как произведения талантливого романиста»[114].

В своей книге «О термоядерной войне» Кан выступал против идеи Машины Судного дня, которая, угрожая всемирным разрушением, должна была тем самым удерживать людей от нанесения первого ядерного удара. (Совершенно верно, Машина Судного дня была серьезной идеей, а не просто фантазией Кубрика: в феврале 1950 года физик-ядерщик Лео Сцилард выступил с заявлением, что советские или американские ученые могут создать водородную бомбу с кобальтовой оболочкой, способную уничтожить все живое на Земле.)[115] Но Кан не предвидел той особой опасности Машины Судного дня, которая подчеркивается в фильме: что безумие в сочетании с ошибкой, вызванной человеческим фактором, может привести к концу света.

Здесь Кубрик оказался лучшим теоретиком, чем Кан. Сюжет «Доктора Стрейнджлава» вовсе не так абсурден, как может показаться: в статье в New Yorker в 2014 году Эрик Шлоссер утверждал, что такая ядерная катастрофа может произойти в любой момент[116]. А в 1983 году советский генерал Станислав Петров спас мир, отказавшись выполнять приказ командования и проигнорировав полученные со спутников данные о том, что американские ядерные ракеты уже летят по направлению к России. Как ни ужасно, оказалось, что дело было всего лишь в неисправности спутника, вызванной техническим сбоем. Большую часть 1962 года Кубрик работал с Питером Джорджем над тем, что впоследствии стало сценарием фильма «Доктор Стрейнджлав». Кубрику нравился Джордж, во время Второй мировой войны совершивший не один ночной вылет в качестве пилота британских ВВС; Кристиана тоже находила его «прекрасным человеком»[117].

Но у Джорджа была и темная сторона: склонный к депрессии алкоголик, он покончил с собой несколько лет спустя, в 1966 году. Сценарий, который написали вместе Кубрик и Джордж, был пропитан насквозь черным юмором, в котором чувствуется влияние журнала MAD и столь любимого Кубриком подпольного журнала Realist, который выпускал Пол Красснер. В середине ноября 1962 года к ним присоединился третий сценарист: Терри Саузерн, автор дикой сатиры под названием «Волшебный христианин» (1959) – книги, которую любил дарить всем на день рождения Питер Селлерс. Саузерн не был «автором» «доктора Стрейнджлава», как его иногда называли, но именно его безупречный черный юмор как нельзя лучше подошел для этого фильма.

Саузерн приезжал в дом Кубрика в Найтсбридже (Лондон) в пять часов утра, они вместе усаживались на заднее сиденье «Бентли» Кубрика и всю дорогу на студию «Шеппертон» на пару писали на двух маленьких столиках. Их работа над сценарием продолжалась до конца 1962 года.

Кубрик и Саузерн были так зациклены на теме ядерной опасности, что не могли абстрагироваться от нее даже в кругу семьи. «Стэнли и Терри Саузерн без конца говорили и говорили об этих страхах, они доводили себя просто до безумия, – говорит Кристиана. – Люди очень боялись, вокруг шли бесконечные разговоры о том, когда это произойдет и что, мол, не стоит надеяться, что этого не случится»[118].

Кубрик даже решил переехать в Австралию, подальше от зоны возможного ядерного поражения. «У Стэнли была такая безумная идея, – вспоминает Кристиана, – чтобы мы отправились на корабле в Австралию»:

Как-то он сказал: «Евреи всегда шутят: мол, чего тут бояться, все равно нас всех поубивают. Пора бы нам уже усвоить урок и поехать в Австралию». Я ответила: «Хорошо, поехали». Прошло несколько недель, но билеты он так и не купил. Он сказал: «Там же нет отдельного санузла, нам придется пользоваться общим».

Я говорю: «Давай, я согласна, у меня уже и чемоданы собраны». Это превратилось в очень странную шутку – все его дразнили, а он дразнил сам себя. «Нет, я еще ничего не сделал, но на следующей неделе обязательно нужно этим заняться» [говорил он]. «Ну, давай, я готова поехать вообще как есть» [отвечала я]. Моя готовность сводила его с ума. Он расстраивался, даже если его пишущая машинка оказывалась не на своем привычном месте. Я сказала, что не так уж плохо, если нам придется плыть на корабле, где у нас будет общий санузел. «У тебя сейчас какое-то зловредное настроение, – отвечал он. – Я не шучу. Мне это не нравится, это не смешно. То, что ты ничего не говоришь – это тоже ужасно».

[Мы с ним вели] совершенно идиотские разговоры: «Когда уезжаешь? Уже забронировал билеты? Отлично, я готова, я уже все собрала… Я-то смогу все бросить, а ты сможешь?» И это продолжалось до тех пор, пока не превратилось в какую-то семейную шутку, так все его донимали[119].

Кубрик был слишком привязан к дому, чтобы отправиться на край земли – даже для того, чтобы спасти себя и свою семью от апокалипсиса. Кубрик всю жизнь стремился к надежно защищенному состоянию гомеостаза, что вполне соотносилось с его склонностью все контролировать и минимизировать риски. Но в мире, оказавшемся на грани ядерной войны, обеспечить такую безопасность казалось невозможным. Военные игры стали привычным делом, и от хода этой игры зависела судьба планеты. Планировщики ядерных стратегий заставляли задуматься о жуткой перевернутой реальности, в которой самым безопасным состоянием мира было всеобщее уничтожение, а самым надежным способом управлять судьбой – ядерный апокалипсис.

Основная мысль фильма «Доктор Стрейнджлав» в том, что один-единственный безумец, имеющий доступ к ядерной бомбе, в один прекрасный день может решить красиво уйти из жизни, забрав при этом с собой и весь человеческий род. Экспонат номер один – явно чокнутый генерал Джек Д. Риппер[120]: само воплощение брутальности. Он с мрачным видом жует сигару и упрямо твердит о заговоре коммунистов. В напарники Рипперу Кубрик назначает более стратегически мыслящего, но при этом не менее сумасшедшего генерала Бака Терджидсона – насмешливого, упертого, презрительно фыркающего и требующего нанести первый удар по русским.

Сюжет «Доктора Стрейнджлава» разворачивается из безумного решения Риппера начать ядерную войну с русскими. Кадры из Военного зала, где президент США пытается заставить Риппера отозвать бомбардировщики, сменяются в фильме кадрами экипажа бомбардировщика B-52 во главе с майором Конгом по прозвищу Кинг-Конг. Мы узнаем, что у Советов есть «Машина Судного дня»: устройство, которое запустит серию взрывов, способных уничтожить весь мир, если хоть одна атомная бомба упадет на Россию. Между тем облаченный в черные перчатки бывший нацист доктор Стрейнджлав не скрывает своего восторга от перспективы глобального уничтожения. Когда самолет майора Конга долетает до цели и запускает Машину Судного дня, жизнь на Земле заканчивается взрывом, а точнее – серией взрывов.

Фильм Кубрика производит огромное впечатление, потому что вместо простой насмешки над военно-промышленным комплексом в нем чувствуется благоговейное уважение и к опьяненным властью генералам Рипперу и Терджидсону, и к жаждущему всеобщей гибели Стрейнджлаву. Стрейнджлав – извращенный образ спасителя, обещающего возрождение через насилие, а Риппер и Терджидсон – мужественные колоссы, не боящиеся пожертвовать жизнями миллионов на пути к победе. Тут вам и Ахилл, и Ахав, и все неистовые в своем гневе воины героических эпосов. Да, в фильме они становятся посмешищем, но при этом ни на секунду не изменяют своим принципам. Кубрик обожал произведения Рабле, и его фильм «Доктор Стрейнджлав» – это не назидательное гуманистическое разоблачение милитаризма, а красочная и безжалостная раблезианская сатира.

* * *

«Нам нужно быть готовыми работать с совершенно чокнутыми людьми», – сказал президент Эйзенхауэр в 1956 году, говоря о ядерной стратегии[121]. В фильме Кубрика именно таким людям отводится особое место. Все помнят эпизод, когда Джек Д. Риппер с сигарой во рту, снятый с очень низкого угла так, что его выступающая вперед челюсть высится над зрителем, как гора Рашмор, говорит напыщенному полковнику британских ВВС Мандрейку: «Я не избегаю женщин, Мандрейк, я просто не делюсь с ними своими драгоценными физиологическими жидкостями».

На роль Риппера Кубрик завербовал Стерлинга Хейдена, звезду фильма «Убийство». До этого Хейден шесть лет жил в плавучем доме в Париже, пока Налоговая служба по кускам отбирала у него собственность в Штатах за долги. Хейден сильно нервничал и в первый день съемок перепутал свои реплики. «Это было просто унизительно», – заметил он, но Кубрик подбодрил его, сказав, что такое могло случиться с кем угодно. «Он повел себя просто прекрасно», – вспоминал Хейден[122].

Одним из прототипов Риппера стал бывший командующий Стратегическими силами ВВС США Кертис Лемей – человек раздражительный, грубый, с кипящим в крови тестостероном. Это он руководил бомбардировками Токио, Хиросимы и Нагасаки, а позже предложил разбомбить Вьетнам до такой степени, чтобы он вернулся «обратно в каменный век». Добавьте к этому заметный отзвук параноидальных теорий Общества Джона Берча о том, что коммунисты отравили фтором питьевую воду, и получите генерала Джека Риппера.

На роль генерала Терджидсона Кубрик выбрал Джорджа К. Скотта, незадолго до этого сыгравшего в фильме Джона Хьюстона «Список Эдриана Мессенджера» (1963). Терджидсон в исполнении Скотта – это воплощение мужского эго: вечно жующий жвачку, громко улюлюкающий, хлопающий себя по животу тринадцатилетний мальчик, только выросший до чудовищных размеров. Когда он прижимает к груди свою папку с бумагами, мы замечаем на ней надпись: «Глобальные цели в миллионах смертей». Скотт, как и Хейден, в прошлом был морским пехотинцем, и ему без усилий дается эта грубая и безапелляционная брутальность, от которой любые сомнения разлетаются, как надоедливые мухи. Терджидсон в войне руководствуется принципом «лес рубят – щепки летят». Он предсказывает, что бомбы, которые русские сбросят на Америку, убьют «десять миллионов, максимум двадцать, в зависимости от перерывов на обед».

«Апокалиптические предупреждения пробуждают горячность и воинственность», поскольку «любого варианта, кроме полной победы, кажется недостаточно», отмечал Ричард Хофштадтер в своем классическом эссе «Параноидальный стиль в американской политике»[123]. Победа начинает казаться немного бессмысленной, если подумать о том, что для ее достижения нужны горы дымящихся трупов, но Терджидсон предпочитает концентрироваться на положительной стороне дела: главное – победа, а с мегасмертями можно смириться, если вести себя как фанат футбольного матча, изо всех сил болеющий за свою команду.

В одной из ранних версий сценария Кубрик называл Терджидсона генералом Шмоком – «грубым, прямолинейным, фамильярным командиром ВВС», который «поддерживает отличную физическую форму и гордится этим»[124]. Чтобы превратить Шмока в Терджидсона, Кубрику нужно было раздуть этого персонажа до грандиозных размеров. Во время съемок Кубрик уговорил Скотта изобразить Терджидсона широкими мазками, представив этого персонажа титанической личностью. Уловка режиссера сработала: не подозревающий о собственном идиотизме Терджидсон занимает в сатире Кубрика колоссальное место. Работая со Скоттом, Кубрик сохранял обычную для него спокойную, обнадеживающую манеру обращения с актерами. Позже Скотт сказал, что «Кубрик, безусловно, всеми командует… но он такой скромный, что на него невозможно обидеться. Никакой напыщенности, никакого тщеславия». Он добавил, что у Кубрика «потрясающе проницательный глаз; он видит больше, чем камера»[125]. Кубрик видел больше и на шахматной доске, где он неизменно побеждал Скотта, когда они играли в перерывах между съемками. Кубрику нравилось нарочитое шутовство Скотта, и он дорожил его проявлениями. В какой-то момент Скотт спотыкается, указывая на «большую доску», которую, как он боится, «русские» увидят, если их посол войдет в Военный зал. Это произошло совершенно случайно, но Кубрик решил сохранить этот кадр в фильме. Скотт с акробатической ловкостью выпрямился, немного посмеиваясь над собой, и даже не замедлил шаг.

Когда съемки закончились, Скотт был убежден, что сыграл ужасно, поскольку Кубрик уговорил его играть смело и нарочито преувеличенно. Кубрик писал Скотту: «Я надеюсь, тебя немного успокоит информация о том, что если даже на самом деле это худшее выступление, которое ты когда-либо давал, все будут думать, что оно лучшее»:

Мнение примерно 1000 человек, которые посмотрели фильм, таково: твоя роль – одна из самых ярких, пронзительных и веселых, которые они когда-либо видели. В число опрошенных входят режиссеры, продюсеры, писатели, актеры, критики, редакторы, издатели, диск-жокеи [!], секретари, директора, юристы, домохозяйки, парикмахеры и психиатры[126].

Представители Columbia Pictures, похоже, настаивали на том, чтобы в фильме «Доктор Стрейнджлав» снялся Питер Селлерс, поскольку были убеждены, что именно его колоритная игра в комической роли Куилти принесла «Лолите» такой успех. По словам Терри Саузерна, Кубрик был недоволен этим требованием[127]. Тем не менее участие Селлерса имело для фильма решающее значение, и Кубрик, по-видимому, очень быстро это понял. Селлерс сыграл трех персонажей: теоретика-ядерщика Стрейнджлава, американского президента Меркина Маффли и британского офицера лейтенанта Мандрейка. Мандрейк, такой по-британски до невозможности чопорный, и Маффли, высоколобый либерал, вылепленный по образу и подобию Эдлая Стивенсона, в фильме выполняют роль шаблонных персонажей. Сначала Селлерс играл Маффли с сильной простудой, сморкался и беспрерывно шмыгал носом, но Кубрик осадил его. Маффли должен был воплощать гуманистическую нормальность, чтобы на ее фоне самым эффектным образом выделялись столпившиеся вокруг него психи.

Доктор Стрейнджлав, вероятно, – самая запоминающаяся роль Селлерса в кино, и уж точно самая пугающая. Стрейнджлав говорит в отрывистом ритме, переключаясь между вкрадчивым воркованием и импульсивными выкриками сквозь стиснутые зубы. Его рука самопроизвольно тянется к жесту «хайль Гитлер», а он яростно сопротивляется, выкручивает и бьет ее, заставляя подчиняться. Непослушная рука Стрейнджлава – это великолепное переосмысление облаченной в перчатку руки Ротванга в «Метрополисе» Фрица Ланга (1927), а его тело в инвалидной коляске, в первый раз появляющееся перед зрителем в зловещей тени, – иллюстрация того факта, что харизматичный образ затянутого в кожу и сталь фашизма незаметно мигрировал в американский военный аналитический центр.

Несмотря на неоднократные заявления Кубрика об обратном, одним из прототипов Стрейнджлава явно стал Генри Киссинджер, автор бестселлера об «ограниченной» ядерной войне, а также Кан и физик-ядерщик Эдвард Теллер. Все эти люди были евреями, но Стрейнджлав – нацист до мозга костей, живое доказательство того, что экстатическая преданность Гитлера идее массового убийства как очищающей силы продолжает жить. «Это немецкая фамилия, Merkwürdigliebe», – говорит кто-то Терджидсону (этот буквальный перевод фамилии звучит не очень удачно; в немецкий прокат фильм вышел под значительно менее странным названием Dr. Seltsam).

В версии Кубрика доктор Стрейнджлав питает своеобразную любовь к смерти в огромных масштабах. Это экстаз бывшего нациста от ощущения себя властелином мира, которого не коснется тотальное разрушение. Перед лицом бесконечной смерти он чувствует себя бессмертным. Разве можно смотреть эпизод, когда взволнованный Стрейнджлав кричит «Майн фюрер, я могу ходить!», не ощущая при виде этого зловещего возрождения, как по спине бежит холодок? Это едва ли не самый захватывающий момент за всю историю кинематографа – квинтэссенция пронизывающей весь наш двадцатый век бессердечной радости по поводу массовой гибели других людей.

Кроме Стрейнджлава, Маффли и Мандрейка Селлерс должен был сыграть еще и майора Кинг-Конга, командира бомбардировщика B-52. У Селлерса были проблемы с техасским акцентом Конга, но он целый день оставался в образе. Эта роль была бы его четвертой ролью в фильме, но он вывихнул лодыжку (по крайней мере, он так утверждал), и поэтому не мог подниматься по трапу самолета. Кубрику пришлось обратиться к Слиму Пикенсу, бывшему клоуну родео и каскадеру, который снимался во многих вестернах, в том числе в «Одноглазых валетах» Брандо. Пикенс приехал в Лондон в своей шляпе «Стетсон» и ковбойских сапогах. Когда Саузерн спросил его, как ему понравился отель, Пикенс ответил: «Это как говорит мой старый друг из Оклахомы: дайте мне удобные тапочки, сисястую телку и теплый сральник, и я буду доволен»[128]. Майор Конг в исполнении Пикенса явно наслаждается перспективой «ядерной битвы с русскими лицом к лицу». Напористый и изобретательный, он все же доводит свой бомбардировщик до места назначения – и в одиночку уничтожает весь мир. Обезьяна-убийца снова в деле[129].

Кубрику пришла в голову гениальная идея заставить Пикенса уничтожить мир, сидя верхом прямо на ядерной ракете. Когда бомба взрывается, майор Конг испытывает величайшее удовольствие на земле: варгазм, который положит конец всем остальным варгазмам. (Слово варгазм – неологизм Германа Кана: однажды он пошутил, что именно так следует называть то, что люди называют военным планированием.)[130] Здесь «Доктор Стрейнджлав» снова приближается к реальной истории. На одной из бомб, сброшенных бомбардировщиком «Энола гей», была фотография Риты Хейворт: это был символ массового уничтожения как высшего воплощения сексуального удовлетворения.

Кубрик понимал, что внешне фильм должен быть оформлен с футуристическим лоском, подобающим атомному веку. Для работы над художественным оформлением фильма он выбрал Кена Адама, немецкого еврея родом из Берлина, во время Второй мировой войны служившего пилотом Королевских ВВС. Кубрику понравилась футуристическая работа Адама в фильме о Джеймсе Бонде «Доктор Ноу» (1962). «Мне кажется, я в него влюбился, – сказал Адам о Кубрике. – Это было похоже на брак»[131]. Адам был, как и Кубрик, Саузерн и Селлерс, сухим, сдержанным и ироничным. Это была идеальная четверка: все четверо – насмешливые циники.

В фильме «Доктор Стрейнджлав» Адам создал едва ли не самые запоминающиеся декорации в истории кино, шедевр военного модернизма: похожий на пещеру треугольный Военный зал с огромным круглым столом посередине. Стол, покрытый зеленым сукном, наводил на мысль, что политики и генералы играют в покер с судьбами мира (в изящном контрастном контексте черно-белого фильма эта деталь, увы, оказалась утрачена). Пол на площадке был черным и блестящим, напоминающим о бездне. Позже Адам любил рассказывать историю о том, что, когда Рональд Рейган стал президентом, он попросил показать ему Военный зал, приняв декорации доктора Стрейнджлава за реальность[132].

Съемки «Доктора Стрейнджлава» стоили чуть меньше двух миллионов долларов. Показ киноленты критикам, назначенный на 22 ноября 1963 года, был отменен, потому что в тот день застрелили президента Кеннеди. Слим Пикенс в фильме говорил, что с аварийным комплектом экипажа (а в него, помимо прочего, входили презервативы, нейлоновые чулки и психостимуляторы) «можно неплохо провести уик-энд в Далласе». После 22 ноября «Даллас» заменили на «Лас-Вегас».

Незадолго до выхода «Доктора Стрейнджлава» в широкий прокат Кубрик внес в него еще одно, более серьезное изменение. Он потратил две недели на съемки битвы тортами в Военном зале, которой предполагалось завершить картину. (Битва тортами сохранилась на фотографиях, сделанных Уиджи, фотографом съемочной группы, но я лично не знаю никого, кто бы видел сами эти кадры из фильма.) Кубрик решил, что эта сцена – скорее фарс, чем сатира, и не подходит для концовки фильма. Вместо этого в финале фильма, после того как Стрейнджлав встает со своей инвалидной коляски, мы видим серию грибовидных облаков и слышим в исполнении Веры Линн песню «Мы встретимся снова»: ставшую классикой песню времен Второй мировой войны, под которую британские солдаты уходили на фронт.

После первого показа «Доктора Стрейнджлава» в Columbia Pictures Кубрик был вне себя от беспокойства: он думал, что руководство студии понятия не имеет, как продвигать этот фильм в прокате, и просто отмахнется от него, как от какой-нибудь очередной глупой комедии. «Чует мое сердце, что успеха в прокате тут хрен дождешься», – мрачно признался он Саузерну. Впрочем, уже на следующий день, говорит Саузерн, Кубрик едва не вопил от радости: «Я выяснил… что Мо Ротман очень серьезно увлекается игрой в гольф». (Ротман был одним из продюсеров фильма.) Кубрик купил дорогущий гольф-кар с доставкой в загородный гольф-клуб Вестчестер, где играл Ротман, однако, к огромному разочарованию режиссера, Ротман отказался принять подарок. «Этот сукин сын… заявил, что это будет “дурной тон”, – рассказывал Кубрик Саузерну. – Можешь себе представить, чтобы Мо Ротман так сказал? Наверное, это его секретарша научила так выражаться!»[133]

«Я думаю, что фильм повсюду ждет чудовищный успех, – писал Джеймс Мейсон Кубрику из Малибу о «Докторе Стрейнджлаве», – В США, конечно, будет много желчи, а кто-то, возможно, даже умрет с пеной у рта», – добавил Мейсон. В некоторой степени это было правдой. Представители фирмы по связям с общественностью, которая занималась фильмом, отметила: «В Голливуде в числе лиц, формирующих общественное мнение, есть по крайней мере трое похожих на психа-генерала ВВС из фильма. Они считают, что фильм – орудие дьявола и что он играет на руку коммунякам»[134].

Как и предсказывал Мейсон, «Стрейнджлав» стал огромным хитом, собрав в прокате более девяти миллионов долларов. Большим поклонником фильма был Элвис Пресли, который устроил его показ в своем поместье Грейсленд. Фильм был номинирован на четыре премии «Оскар»: лучший сценарий, лучший режиссер, лучший актер (Селлерс) и лучший фильм – но ни одной из них не получил. Правда, Кубрик получил награду за лучшую режиссуру от Сообщества кинокритиков Нью-Йорка: это был последний раз, когда он удостоился такого признания от нью-йоркского истеблишмента кинокритики. Кубрик говорил, что на тот момент «Стрейнджлав» был для него любимым из всех его фильмов, за ним следовали «Лолита» и «Пути славы» – именно в таком порядке[135].

Лучший обзор «Доктора Стрейнджлава» написал Роберт Бруштейн; это был ответ критикам, которые сочли фильм просто шуткой и проявлением безответственного отношения к теме апокалипсиса. Бруштейн сказал, что «Кубрику удалось разнести в клочья позицию правого крыла, не сделав ни единого утверждения в духе левого крыла: наконец-то нейтрализован неприятный душок тридцатых годов, неотступно сопровождавший даже лучшие работы Чаплина, Уэллса и Хьюстона. Более того, нейтрализовано зловоние всего идеологизированного мышления в целом… Единственное, что есть в фильме от политики – это возмущение злопыхательством чиновников». «Гуманисты сочтут его бесчеловечным, – добавлял Бруштейн, – и будут неправы». «Доктор Стрейнджлав» «с помощью своей комической лирики дарит освобождение от поглощающего нас всех чувства бессилия и разочарования; сложно даже представить, что может быть важнее для художественного произведения». Как сказал сам Кубрик, рецензия Бруштейна на «Доктора Стрейнджлава» была «самой проницательной и хорошо написанной из всех, что я читал»[136].

После успеха «Доктора Стрейнджлава» Кубрик получал много приглашений выступить перед аудиторией, но почти всегда отказывался. «Я не могу говорить на телевидении или на радио, у меня начинает язык заплетаться», – заявил он Герберту Митгангу с CBS News. В апреле 1964 года он сказал Гилберту Селдесу: «Я никогда не выступаю с речами и не пишу статьи. Мне нравится думать, что я делаю это из смирения, но это, вероятно, такая форма крайнего эгоизма. Серьезно, мне всегда казалось, если режиссер или писатель решит стать критиком или лектором, значит, с ним что-то не так». «Я плохой оратор, я избегаю разговоров, телешоу и т. д.», – написал он Актерской студии, комментируя свой отказ от приглашения провести семинар для начинающих режиссеров[137].

Кубрик обходил вниманием и новых левых; просьбу Тодда Гитлина из организации «Студенты за демократическое общество» появиться на их конференции он просто проигнорировал. Антиядерная организация SANE предложила Кубрику свою Премию мира имени Элеоноры Рузвельт, от которой он также отказался. Как заявил Кубрик, он не хотел, чтобы «Доктора Стрейнджлава» называли «произведением группы сторонников мира», хотя он «явно разделял большинство взглядов и целей [SANE]». Кубрику, впрочем, понравилась карикатура в Toronto Daily Star, изображавшая Барри Голдуотера в роли доктора Стрейнджлава, и он даже попросил себе копию направленного против Голдуотера агитационного ролика Линдона Джонсона, в котором ребенок считает лепестки ромашки[138].

С начала шестидесятых Кубрик отклонял любые предложения писать статьи для прессы. В письме Томасу Фрайеру в августе 1964 года он объяснил: «На самом деле невозможно говорить то, что думаешь, о критиках, дистрибьюторах, актерах и т. д., и. т. д., хоть с какой-то долей честности, чтобы при этом твои слова не звучали слишком человеконенавистническими и не задели деликатных чувств твоих собратьев»[139].

Примерное представление о том, что имел в виду Кубрик, дает черновик недатированной пьесы под названием «Фокус + звук». В ней он жалуется, что «киноиндустрия все еще находится во власти киномеханика», который со своего рабочего места не может видеть, что изображение расфокусировано. Кубрик описывает, как ходил в кино и просил позвать администратора кинотеатра, чтобы пожаловаться по поводу сильно расфокусированной проекции. Администратор, пишет он, обычно «сидит взаперти в своем офисе», и для того, чтобы с ним встретиться, требуется ему долго названивать… После продолжительного ожидания и целой серии звонков в дверь и по телефону обычно открывается небольшая дверца, и очень подозрительного вида человек поднимает глаза от очень маленького стола, заваленного бумагами». В итоге администратор говорил Кубрику: «Оно [изображение] не может быть расфокусировано, его заранее фокусируют» или «Это просто копия плохая»[140].

Продюсер Warner Bros. Джулиан Сеньор вспоминал, что в последующие годы в общении с администраторами кинотеатров Кубрик повторял как мантру: «Сделать все правильно так же легко, как и сделать неправильно». В гораздо большей степени ему удавалось контролировать показ собственных фильмов после выхода «Заводного апельсина», когда он настоял на том, чтобы в европейских кинотеатрах для проекции фильма использовались соответствующие линзы – 1,66. Привычным делом для его помощников стало приходить в кинотеатры или звонить туда, чтобы убедиться, что при показе фильма Кубрика не было катастрофических технических неполадок. Сеньор вспоминает, что «Стэнли говорил [администраторам кинотеатров]: “Как вы не понимаете? Это важно не только для моего фильма, но и для всех остальных”»[141].

* * *

Весной 1964 года, еще купаясь в лучах славы «Доктора Стрейнджлава», Кубрики переехали в двойной пентхаус на Лексингтон-авеню. Стэнли наслаждался семейной жизнью. В письме Мартину Руссу в августе 1964 года он описал разговор со своей пятилетней дочерью Аней, которая настаивала на том, чтобы ее отец разрешил ей пойти пообедать с семилетним мальчиком в ресторан на другой стороне улицы. Кубрику пришлось спорить с ней сорок пять минут, рассказывал он Руссу, но в итоге он одержал верх. Таковы правила игры, шутливо добавлял он: если бы он не запретил ей пойти обедать с мальчиком в пять лет, то в девять она уже могла бы начать ходить на свидания[142]. Как и ее отец, Аня, похоже, умела добиваться в споре своего и знала, чего она хочет.

В поисках проекта, который мог бы стать следующим после «Доктора Стрейнджлава», Кубрик жадно читал. В список книг, составленный им в начале шестидесятых, входили «Голос дельфинов» Лео Сциларда, «Обломов» Ивана Гончарова, «Камасутра», «Новые карты ада» Кингсли Эмиса, «В следующий раз – пожар» Джеймса Болдуина, «Книга мясных блюд», «Как добиться успеха у женщин» Шеперда Мида, «Второй пол» Симоны де Бовуар, «Устрашение или оборона?» Б. Г. Лиддела Гарта, «Затопленный мир» Дж. Г. Балларда и «Теперь об этом можно рассказать» Лесли Гровса. Были в нем также книги Рабле, Итало Звево, Колетт, Филипа Рота («Наплевательство») и, конечно же, Германа Кана[143].

Одним из довольно неожиданных пунктов в этом списке была книга «Перспективы бессмертия» Роберта Эттингера. Летом 1964 года Кубрик начал длительную переписку с Эттингером, написав ему в августе, что у «95 % людей», которым он рассказал о книге, вызвала реакцию отторжения схема Эттингера по превращению людей в бессмертных путем замораживания и последующего реанимирования. «Я полагаю, что для того, чтобы рассматривать бессмертие, он [человек] должен сначала признать смерть, – продолжал Кубрик, – а этого достичь, по-видимому, получается очень редко». Он добавлял: «Кстати, знаете ли вы, что Джон Пол Джонс был похоронен в свинцовом гробу, наполненном спиртом? Интересно, был ли у него какой-то план»[144].

Кубрика заинтриговал план бессмертия Эттингера, но он отнесся к нему скептически. «Думаю, вы склонны замалчивать банальные трудности. Разбитую раковину склеить практически невозможно», – писал он Эттингеру[145]. Интерес Кубрика к теме бессмертия найдет развитие в «Космической одиссее», где человек в итоге преображается в богоподобного младенца, чьи силы намного превосходят способности Стрейнджлава.

В июне 1964 года Кубрик отклонил предложенный студией Columbia Pictures контракт на два фильма. В числе сделанных им примечаний к контракту общей длиной около двадцати трех страниц мы находим следующее: «Мне должен принадлежать полный, тотальный, окончательный, испепеляющий художественный контроль над фильмом». Студии Кубрик был готов оставить только право определять бюджет и выбор двух актеров первого плана. Он также написал: «Я не соглашаюсь ни при каких обстоятельствах принимать от студии Columbia требования о внесении каких-либо изменений или исправлений в сценарии, фильме или в том, как я укладываю волосы»[146]. Следующий фильм Кубрика станет наиболее совершенной на тот момент реализацией его идеи полного художественного контроля. В фильме «Доктор Стрейнджлав» он взорвал мир; в «Космической одиссее 2001 года» он создаст новый – не похожий ни на что другое в кинематографе, возвышенный и волнующий, выходящий за пределы наших самых смелых представлений о том, что такое кино.

Глава 4

Вавилонская башня как начало космической эры

«Космическая одиссея 2001 года»

Для Хейт-Эшбери лето 1967 года было «Летом любви»: для новых Адамов и Ев, босых и одетых в лохмотья, это место стало средоточием космической гармонии. А тем временем по киностудии Borehamwood Studios в Англии с воплями бегали человекообразные обезьяны, что-то бормоча и радостно предвкушая первое в истории кровопролитие: здесь шли съемки «Зари человечества», вводной части фильма Стэнли Кубрика «Космическая одиссея 2001 года».

Через несколько минут после начала фильма среди обезьян приземляется загадочный матово-черный монолит, который издает монотонное гудение, сливающееся с взволнованными возвышенными аккордами музыки Дьердя Лигети. Все готово к началу новой эры: обезьяны, стоящие на пороге превращения в человека, понимают, что можно убивать животных ради мяса, а чуть позже начинают убивать и друг друга. Весь этот бессловесный экскурс в доисторические времена длится шестнадцать минут – это вызов зрителям и смелая заявка на почетное место в истории кинематографа. Наконец одна обезьяна, Смотрящий на Луну, подбрасывает в воздух кость, которая (этот момент помнит каждый школьник) превращается в космический корабль, мирно скользящий по безвоздушному пространству. На наших глазах звериная жестокость первобытных времен плавно трансформируется в спокойствие космической эры, исподволь проникая в сверхсовременную, стерильно чистую, управляемую компьютером рациональность 2001 года. В «Заре человечества» Кубрик вторит писателю Роберту Ардри, который утверждал, что людьми нас изначально сделало стремление убивать[147]. Ардри называл «территориальным императивом» необходимость захватывать пространства для своего племени и давать отпор соперникам, ударив по голове камнем или, как в фильме Кубрика, костью мертвого тапира.

Что представляет собой черный монолит? Архитектурный шедевр Людвига Мис ван дер Роэ, как предположил один критик? Или это Золотой телец, вокруг которого пляшут и вопят обезьяны? Его можно расценивать как угодно. (Обезьяны на карикатуре в журнале MAD вообще решили, что это доисторическая площадка для гандбола.) Как бы то ни было, этот безликий чужой бог (или идол?) подталкивает обезьян к новому знанию. Для ярого анти-руссоиста Кубрика монолит – это скрижаль первой заповеди в истории человечества: убий!

Монолит, который мы видим в «Заре человечества», был лишь первой из многих загадок «Космической одиссеи». Открытость фильма для интерпретации, то, в какой степени он требовал, чтобы зрители размышляли, а не просто с интересом впитывали происходящее на экране, было для Голливуда чем-то совершенно новым. В «Космической одиссее» было мало диалогов, и потому она оставляла много места для воображения.

Фильм был единственным в своем роде, и сегодня, более пятидесяти лет спустя, он все еще выглядит потрясающе новаторским. Сразу после сцены с доисторическими обезьянами мы оказываемся в космосе, где все вокруг медленно и величественно плывет по кругу под мелодию вальса Штрауса. В конце фильма мы вместе с астронавтом Дейвом Боуменом (Кир Дулли), обычным человеком, ставшим вдруг чем-то вроде табула раза, бродим по спальне в стиле Людовика XVI – и вот, наконец, на нас обращает взгляд Звездный ребенок – взгляд, возможно, ничуть не более невинный, чем взгляд насильника и убийцы Алекса в первом кадре следующего фильма Кубрика «Заводной апельсин», который, подобно Альтамонтскому фестивалю, стал похоронным звоном по десятилетию надежд на мир и любовь. Здесь и органная музыка другого Штрауса (Рихарда) – ницшеанский вызов зрителю, своеобразное предупреждение о грядущей метаморфозе, – и потрясающая неподготовленное сознание сцена со Звездными вратами, в которой Боумен испытывает «новые пороги и новые анатомии» (выражаясь словами Харта Крейна) и при виде которой один из первых зрителей (который, конечно, как и почти все в кинотеатре, был под кайфом) побежал к экрану с криками: «Это Бог!»

«На это не способен ни героин, ни сверхъестественные силы», – сказал критик Дэвид Томсон о том, что делает с нами кино, о его сверхъестественной магической силе. Ни один фильм никогда не заходил так далеко, как «Космическая одиссея 2001 года», поднявшаяся над человеком и пределами его возможностей и показавшая нам безмятежность бесконечного космоса. Этот фильм больше, чем любой другой, подходит под комментарий Мартина Скорсезе: «Смотреть фильм Кубрика – все равно что смотреть на вершину горы. Смотришь вверх и удивляешься: как ему удалось забраться так высоко?»[148]

Идея фильма зародилась в 1964 году, когда Кубрик впервые услышал об Артуре Кларке. Той весной Кубрик был в Нью-Йорке; он упивался ошеломительным успехом «Доктора Стрейнджлава», премьера которого состоялась в январе. Среди друзей Стэнли и Кристианы были Терри Саузерн и Арти Шоу, а также их жены. Шоу, который к тому времени уже много лет не играл на кларнете, теперь пробовал свои силы в художественной литературе и кинематографе. Он был отличным стрелком и, как и Кубрик, имел большую коллекцию оружия. С Кубриком их связала общая любовь к джазу, оружию и кино. Шоу знал, что Кубрик хочет снять научно-фантастический фильм и ищет соавтора, поэтому он посоветовал ему прочитать роман Артура Кларка «Конец детства». Кларк, писатель-фантаст и астроном-любитель, жил на Цейлоне, и ему хронически не хватало денег – в основном из-за того, что он занимался финансированием проектов своего бойфренда-кинорежиссера.

Кубрик раздобыл роман Кларка, и они с Кристианой с жадностью прочитали его вместе, сидя у постели четырехлетней Вивиан, у которой был опасный случай крупа. С тревогой прислушиваясь к дыханию Вивиан, Кубрик рвал книгу на страницы и, дочитав, по очереди передавал их Кристиане. «Нам показалось, что Артур – просто идеал», – вспоминала Кристиана. Друг Кубрика Роджер Карас отправил телекс на Цейлон, и Кларк вскоре телеграфировал: «Страшно заинтересован в работе с enfant terrible»[149]. Кубрик восхищался способностью Кларка передать то, как человек реагирует на бескрайние просторы космического пространства. Он говорил Джереми Бернштейну, что Кларк «запечатлел безнадежное, но восхитительное желание человека знать то, что ему никогда не дано по-настоящему познать… чувство грусти, поэтическое ощущение мимолетности времени, одиночества среди миров». Кларк, говорил Кубрик Бернштейну, «умеет писать о горах, планетах и других мирах так же проникновенно, как другие люди пишут о детях и о любви»[150].

Было совершенно ясно, что «Космическая одиссея» с ее масштабностью замысла будет непохожа ни на один фильм, снятый до сих пор в жанре научной фантастики. Кубрик говорил Даниэль Хейнман, что «от него отказались все компании до единой, кроме MGM; они говорили, что “научная фантастика никогда не собирает в прокате больше двух миллионов долларов”, потому что до этого момента вся научная фантастика была вроде как дешевой и глупой»[151].

«Он был бледен, как бывают люди, работающие по ночам», – вспоминал Кларк свою первую встречу с Кубриком в Нью-Йорке за ужином в ресторане Trader Vic’s. В середине шестидесятых годов Кубрик ходил всегда чисто выбритым и имел, как заметил Бернштейн, «несколько богемный вид какого-нибудь игрока в казино на теплоходе или румынского поэта»[152]. Вскоре Кларк обосновался в отеле «Челси», где ел много крекеров с печеночным паштетом, крутил роман с ирландским моряком торгового флота, жившим в соседнем номере, и водил компанию с также жившими в «Челси» Уильямом Берроузом и Алленом Гинзбергом. Кларк писал для сценария по несколько тысяч слов в день и регулярно встречался с Кубриком, чтобы обсудить детали того, чему суждено было стать самым новаторским научно-фантастическим фильмом в истории.

«От научно-фантастических фильмов всегда ждут монстров и секса», – сказал позже Кларк. Фильм, который делали они с Кубриком, должен был стать чем-то другим, серьезным взглядом на судьбу человечества[153]. В ранней версии сценария выжившего астронавта приветствовали высокие, с длинными конечностями инопланетяне, облик которых был навеян скульптурами Джакометти: этакий штрих в духе творчества Спилберга. Кубрику с Кларком в конце концов пришла в голову идея ввести в финал фильма Звездного ребенка, который внушает одновременно страх и восхищение. Сами пришельцы в этом революционном повороте остаются невидимыми и невыразимыми, как философская идея божественного.

Наверное, в наступлении Наполеона на Москву было больше практических сложностей, чем в создании «Космической одиссеи 2001 года», но с этим можно и поспорить. (О процессе создания фильма великолепно рассказывает Майкл Бенсон в своей книге «Космическая одиссея 2001. Как Стенли Кубрик и Артур Кларк создавали культовый фильм».) Съемки начались со сцены, в которой ученые, позируя для фото вокруг монолита, обнаруженного на Луне, отшатываются от издаваемого им пронзительного звука. Как и в «Стрейнджлаве», оператором переносной камеры во время съемки этих кадров был сам Кубрик. Последней снимали «Зарю человечества»: это была самая трудная часть фильма, поскольку нужно было продумать костюмы и жесты, чтобы люди могли реалистично играть обезьян.

Игровые съемки большей части фильма, за исключением его доисторической прелюдии, заняли восемь месяцев, с декабря 1965 года по июль 1966 года. Затем последовали почти два года постпродакшна. Кубрик замучил съемочную группу требованиями сделать еще один дубль, и все постепенно привыкли к его бесконечному «давайте еще раз». «Космическая одиссея» была на тот момент и, возможно, до сих пор остается наиболее сложным в техническом отношении фильмом за всю историю кинематографа. От Кубрика картина требовала постоянного внимания и еще большей изобретательности. Было сделано более двухсот комбинированных кадров: сохранялся исходный стоп-кадр, а затем к нему кропотливо добавлялись элементы переднего плана и фона, например звезды или Земля в иллюминаторе космического корабля. После многих месяцев проб и ошибок космические сцены начали выглядеть так, как было нужно.

Новаторские кинематографические изобретения, сделанные Кубриком в процессе съемок «Одиссеи», требовали тщательного продумывания решений. Кристиана говорила, что Кубрик, когда снимал фильмы, был «очень похож на шахматиста»: «Он говорил: “Не торопись расслабляться. Как раз из-за этого и совершаются ошибки”». Кубрик однажды заметил, что «шахматы учат нас… контролировать первоначальное воодушевление, которое мы испытываем, когда видим, что все получается хорошо», и «думать так же объективно, когда дела идут плохо»[154].

На первоначальном этапе работы над сценарием Кларк отмечал в своем дневнике: «Стэнли пришла в голову дикая идея сделать слегка педерастичных роботов». В конечном итоге эти роботы превратились в компьютер ХАЛ[155]. На роль ХАЛа Кубрик пригласил канадского актера Дугласа Рейна, потому что, по его словам, голос Рейна звучал «покровительственно и асексуально»[156]. ХАЛ странным образом производит впечатление чего-то одновременно успокаивающего и враждебного – именно такое сочетание кажется как нельзя более подходящим для привычного нам сегодня вторжения технологий в повседневную жизнь. Сейчас в продаже есть виртуальный ассистент Alexa, который выглядит и звучит в точности как ХАЛ; впрочем, как кто-то пошутил, едва ли ему стоит доверять контроль над механизмом подъема гаражных ворот.

В центре одновременно безмятежной и тревожной «Космической одиссеи» – до странного человеческая чувствительность компьютера, играющего одну из главных ролей в средней части фильма наряду с астронавтами Дейвом Боуменом и Фрэнком Пулом (Гэри Локвуд), которые отправляются на Юпитер, чтобы исследовать источник сигнала, испускаемого найденным на Луне монолитом. ХАЛ одновременно и главный злодей в фильме (когда он решает убить астронавтов, чтобы обеспечить успех миссии), и высший образец жертвенности (когда Боумен отключает его). Съемка в фильме по большей части сделана с такого ракурса, что повествование ведется с точки зрения ХАЛа – с точки зрения этого красного глаза, тихонько пульсирующего, как сердце.

ХАЛ умеет читать по губам – именно так он узнает о плане астронавтов отключить его от питания – и идентифицирует эмоции. Он даже в некотором роде философ. Вот данное ХАЛом замечательное определение хорошей жизни, звучащее так, словно оно взято из написанной каким-нибудь технарем книги о нравственном самосовершенствовании: «Я делаю себя максимально полезным, и я полагаю, именно к этому стремится любое разумное существо». «Действительно ли он испытывает подлинные чувства – думаю, на это трудно будет ответить», – говорит Дэйв интервьюеру Би-би-си, и ХАЛ это слышит.

Эгоистичность ХАЛа основана на его репутации безупречного существа. Он – воплощение идеального разума, который станет кумиром для людей будущего. Но в нем также заложена очень человеческая черта: когда он лжет и его ловят на этом, он чувствует себя виноватым. ХАЛ не может понять, что должно иметь приоритетное значение: его вина за то, что он обманул своих коллег-людей, или его долг перед начальством НАСА, которое заставляет его лгать.

Ложь, на которой попадается ХАЛ, – это поворотный момент фильма. ХАЛ говорит Дэйву, что у него есть сомнения относительно миссии; Боумен проницательно отвечает: «Ты работаешь над отчетом по психологии экипажа», правильно догадавшись, что ХАЛ только притворяется сомневающимся, чтобы проверить надежность своих коллег-людей. ХАЛ признается Дэйву, что действительно изучал психологию экипажа и, похоже, испытывает облегчение от того, что его разоблачили. Однако затем ХАЛ внезапно меняет тему, сообщая о неисправности оборудования, которого на самом деле не существует. Это типичная реакция зеркальных нейронов, и она наводит на мысль о сходстве ХАЛа с несовершенными людьми, склонными ошибаться. Компьютер чувствует себя виноватым, потому что ему поручили шпионить за теми самыми существами, по образу и подобию которых он создан, и эта работа требует, чтобы он говорил неправду. В этот момент ХАЛ вдруг трансформируется из верного робота-помощника в человека, который, как и мы, способен предать своих друзей. Он вкусил плод познания добра и зла, его единственный глаз раскрылся. ХАЛа охватывает паника, и он выдумывает ложь про неисправность в оборудовании, потому что инстинктивно хочет показать себя виноватым и таким образом доказать свое эмпатическое сходство с людьми, о которых печется.

Когда Боумен и его товарищ по экипажу Фрэнк Пул обнаруживают ошибку ХАЛа, они решают отключить его, и ХАЛу приходится бороться за выживание, убивая членов экипажа, начиная с Фрэнка и трех спящих астронавтов, которые должны были проснуться, когда корабль приблизится к Юпитеру. Компьютер говорит себе, что он должен уничтожить своих коллег не потому, что хочет жить, а ради миссии, которая слишком важна, чтобы подвергнуться опасности со стороны людей. Теперь он лжет самому себе и тем самым становится еще более похожим на нас.

Эти моменты фильма «Космическая одиссея 2001 года» подчеркивают разительный контраст между переходом Смотрящего на Луну в новое состояние первобытного человека, несущего окружающим смерть, и переходом ХАЛа в более продвинутое, но не менее смертоносное состояние. Кубрик предполагает, что эти две трансформации роковым образом связаны, однако их различие оказывается более значительным, чем сходство. Когда Смотрящий на Луну проламывает костью череп своего соперника, это не вызывает у него ни стремления дать произошедшему рациональное объяснение, ни чувства отрицания – а ХАЛ проявляет и то, и другое.

Компьютер у Кубрика становится человеком, потому что осознает свое собственное сходство с человеком, а затем яростно реагирует против него. Для обезьян убийство было свободой, ключом к новой эпохе. Но ХАЛ, высокотехнологичный разум XXI века, убивает хитрым, коварным способом: сначала отправляет Фрэнка дрейфовать в открытом космосе, а затем запирает Дэйва снаружи космического корабля, отказываясь открывать двери грузового отсека.

Дэйв, столкнувшись с жестоким ХАЛом, ведет себя как шахматист. Эту великолепную сцену Кир Дулли отыгрывает блестяще за счет очень тонких, едва заметных мимических движений.

«Открой двери отсека, ХАЛ. Ты слышишь меня, ХАЛ?»

Когда ХАЛ отвечает Дэйву, мы слышим что-то новое в его голосе. Он намеренно абстрагировался от сочувствия, как это делал в XX веке каждый шрайбтишмердер, «убийца за письменным столом»: «Ответ утвердительный, Дэйв. Я тебя слышу», – говорит ХАЛ. И добавляет: «Прости, Дэйв. Боюсь, я не смогу этого сделать», – голос компьютера звучит здесь мечтательно, отстраненно.

Дэйв в этот момент – средоточие всех эмоций одновременно. Ярость, решимость, разочарование, страх, нерешительность отражаются на обычно бесстрастном лице Дулли, когда ХАЛ отказывается открыть двери отсека. И все же этот человек, отважный и изобретательный, побеждает компьютер и становится футуристическим Одиссеем, проходя через аварийный шлюз.

Кубрик побуждает нас задать себе важнейший вопрос: захотят ли незримые инопланетяне, стоящие за монолитом, принять столь обуреваемое тревогами существо, как ХАЛ, или они предпочтут обычного человека, Боумена? Фильм заставляет прийти к выводу, что точно так же, как Гомер предпочитает Одиссея всем его соперникам, богам и полубогам, Кубрик и Кларк в своей «Одиссее» отдают предпочтение Боумену, который в конечном итоге перерождается в Звездного ребенка.

Герой Кубрика Боумен, в отличие от героя Гомера, сам кажется наполовину инопланетянином в своей невозмутимой компетентности. Правда, голос Дэйва срывается, и он ощущает укол сочувствия, когда расстроенный ХАЛ, вспоминая свое собственное рождение в лаборатории в Урбане, штат Иллинойс, поет нетвердым голосом Daisy Bell[157], но, несмотря на это, он продолжает отключать ХАЛа. Слыша эту песню, как и Der treue Husar, которую пела Кристиана французским военным в «Тропах славы», нельзя не прослезиться, но Дэйв ни на секунду не теряет сосредоточенности. Во время монтажа Кубрик сократил диалог так, что за всю сцену Дэйв произносит только две короткие фразы: «Да, я хотел бы услышать ее, ХАЛ. Спой ее для меня»[158].

Справедливо предположить, что высший разум, стоящий за монолитом, сам должен быть, как и Дэйв, похожим на машину. У Спилберга инопланетян привлекает чувствительность людей, они стремятся понять и быть понятыми; у Кубрика же монолит навсегда остается далеким от нас.

Наиболее близкий аналог такого чуждого, неприкасаемого бога, какого изображает в своем фильме Кубрик, мы находим не в произведении Гомера, а в Библии. На страницах книги «Парадоксы и проблемы Кафки» Кубрик написал: «Вавилонская башня была началом космической эры»[159]. «Космическая одиссея 2001 года» – это новый Вавилон, врата к божественному, созданные людьми, чтобы вывести их за пределы человеческого, в идеальное и возвышенное невыразимое будущее.

Сюжеты «Доктора Стрейнджлава» и «Космической одиссеи» с библейской Вавилонской башней связывает общая тема: желание построить надежную, безотказно действующую систему, которая совершенно исключит возможность человеческой ошибки и сделает людей богоподобными. В «Стрейнджлаве» это Машина Судного дня, в «Космической одиссее» – всезнающий компьютер космической эры. Такое высокомерие имеет свою цену. Раввины говорят, что, если бы один из мастеров, работавших над Вавилонской башней, упал и разбился насмерть, на его труп никто бы не обратил внимания. Строительство Вавилонской башни всегда заканчивается смешением языков и погружением в состояние новой войны.

Для Кубрика такое высокомерие – одна из излюбленных тем. В фильме «Доктор Стрейнджлав» идея того, что человеку свойственно ошибаться, занимает едва ли не центральное место, ведь сложно представить что-либо более безумное, чем рациональное отношение к ядерной войне. В «Космической одиссее», напротив, рациональность превращается в уныло монотонный фоновый шум, едва заметный за стабильностью человеческого существования. (Первая реплика, которой фильм встречает нас в фантастическом будущем, банальна до невозможности: стюардесса космической станции объявляет: «Приехали, сэр, главный уровень».) А ХАЛ в «Космической одиссее» – само воплощение высокомерия: он убежден, что для устранения человеческих ошибок необходимо избавиться от самих людей.

Несмотря на избитую шутку о том, что ХАЛ – самый человечный персонаж в «Космической одиссее», о человечности здесь нам напоминает не компьютер, а именно люди – как правило, с помощью резонансных жестов или тонкой игры мимикой (как в эпизоде, когда Дэйв приказывает ХАЛу открыть двери отсека). Указание на нашу смертную природу проглядывает в фильме даже сквозь внешне банальную сцену медленного полета сквозь космическое пространство. От костяного оружия Смотрящего на Луну Кубрик ведет нас к плавающей в воздухе ручке Хейвуда Флойда (Ричард Сильвестр), задремавшего на борту во время полета с Земли на космическую станцию. Когда стюардесса ловит ручку, неуклюже переступая в своих туфлях в состоянии невесомости, мы видим, что пальцы Флойда согнуты в точности, как у роденовского Адама. Великий искусствовед Лео Штейнберг утверждал, что у Родена эта рука означает смерть, трагический груз, который несет Адам, сгорбившийся и подавленный после своего грехопадения. Эта скрюченная рука – противоположность пальцу Адама, протянутому навстречу Богу на потолке Сикстинской капеллы Микеланджело: намек на него мы видим в конце «Космической одиссеи», когда умирающий Дейв Боумен протягивает руку к монолиту и возрождается, превращаясь в Звездного ребенка с его любопытным и зловещим взглядом[160]. А вот еще один отголосок истории искусства в «Космической одиссее» – едва уловимый, но очень мощный: Кубрик вспоминает «Пьету» Микеланджело, показывая нам тело Фрэнка Пула, неуклюже охваченное металлическими когтями космической капсулы. Дэйв, его коллега-астронавт, вынужден бросить это тело, чтобы вернуться на корабль «Дискавери», и оно кружится в пространстве, медленно вращаясь с инертной легкостью любого объекта в пустоте. Обезьяны, лишенные истории, не хоронили мертвых; человек космической эры поступает так же. Тем не менее стремление Дэйва вернуть тело Фрэнка свидетельствует о том, что даже в безвоздушном пространстве есть место человечности.

Предельно сдержанные астронавты, люди в космических скафандрах поверх деловых костюмов, словно являют собой противоядие от дикости обезьян, обуреваемых первобытными эмоциями и вопящих от гнева и страха. «Я уверен, что мы все хотим сотрудничать с доктором Флойдом настолько полно, насколько это возможно», – ровным тоном говорит коллега Флойда на космической станции. Но между доисторическим временем и будущим прослеживается и смертельная преемственность. В космосе тоже произойдет убийство, хотя оно и потребует контроля и точного расчета – как со стороны ХАЛа, так и со стороны Дэйва.

Ранее, на международной космической станции, мы становимся свидетелями небольшой «многоходовки», когда Флойд хитроумно отвечает на вопросы русского ученого Смыслова (Леонард Росситер), названного так в честь чемпиона России по шахматам Василия Смыслова, знаменитого своей невообразимой точностью, которую он метафорически называл «рука». Флойд отрицает, что на «Клавиусе», американской лунной базе, разразилась эпидемия, чтобы Смыслов утвердился в мысли, что эпидемия есть. Перед учеными «Клавиуса», конечно, вместо эпидемии стоит другая проблема: они пытаются разгадать загадку вкопанного в землю монолита, оставленного инопланетянами миллионы лет назад.

«Космическая одиссея» – это сплошное торжество дизайнерского искусства. В космосе у Кубрика людей окружает ослепительно белый цвет и идеальное сочетание стиля и функциональности. В эпизоде, когда Фрэнк Пул бегает трусцой и отрабатывает удары на кольцевой беговой дорожке рядом с похожими на саркофаги камерами, в которых пребывают в состоянии анабиоза его коллеги-астронавты, Кубрик блестяще передает зрителю ощущение среды нулевой гравитации («какая-то лента Мебиуса… охренительное качество», отмечает Бенсон[161]). Фрэнк молотит по воздуху ради тренировки, но, в отличие от кровожадных обезьян в начале фильма, ни разу не наносит настоящего удара: создается ощущение, что в будущем агрессия – не суть, а всего лишь форма. Здесь тоже решающую роль играет внешнее оформление.

Революционный прием щелевой съемки, использованный в «Космической одиссее» для создания психоделической сцены со «Звездными вратами», был разработан, по сути, Дугом Трамбуллом, хотя Оскар за визуальные эффекты получил Кубрик, а не Трамбулл. Если смотреть эту сцену в формате IMAX, как недавно сделал я, она пугает и завораживает. Сначала мы видим, как движется со сверхскоростью время: мимо проносятся разноцветные всполохи яркого света, которые затем сменяются причудливыми формами, напоминающими микроорганизмы в электронном микроскопе. Внезапно перед нами появляется зияющая пасть, заставляющая вспомнить работы Фрэнсиса Бэкона, за ней – светящаяся кроваво-красная эмбрионоподобная форма, извергающиеся огненные вулканы с каскадами лавы, пустынные ущелья, горные хребты, и все это – в лихорадочных перенасыщенных цветах. Мы словно переступаем черту привычного для человека опыта. Отблески, играющие на лице Дейва в сцене Звездных врат, приходят на смену обширному диапазону эмоций, которые мы наблюдали во время его дуэли с ХАЛом. Дейв, как позже Алекс в «Заводном апельсине», становится объектом какого-то эксперимента, ему словно проводят операцию через зрительный нерв, а вместе с ним – и нам. Вторгаясь в наше зрение, психоделические кадры кубриковской «Одиссеи» становятся не просто средством выражения, как часто бывало в экспериментальном кино шестидесятых, а инструментом воздействия на зрителя. Нас поглощает и захватывает невиданное доселе кинематографическое ощущение божественности.

Впервые я увидел «Космическую одиссею», когда мне было двенадцать лет, через несколько лет после ее премьеры. С самого начала фильм полностью завладел мной. Я с жадностью прочел книгу Джерома Эйджела «Создание “Космической одиссеи”», которая была полна любопытнейших деталей (инструкции по пользованию туалетом в невесомости, предсмертный монолог ХАЛа, напечатанный без сокращений). И тогда же, в двенадцатилетнем возрасте, ваш покорный слуга заслушивал до дыр кассету с саундтреком к фильму – одним из самых известных в истории кино.

Саундтрек Кубрик сначала заказал Алексу Норту, написавшему музыку к фильму «Спартак», но потом решил использовать уже существующую классическую музыку. Самым рискованным выбором был вальс «Голубой Дунай» (в космосе ведь все вращается, отметила Кристиана). В той версии, которую использовал Кубрик, в исполнении Берлинского филармонического оркестра под руководством Караяна, пьеса отличается величественной, массивной безмятежностью и пронзительным диминуэндо в придачу. Эта музыка, вызывающая в воображении элегантность бального зала, как нельзя лучше подходила для космического путешествия: этакая смелая метафора со стороны Кубрика.

Кроме того, в саундтрек вошла пьеса венгерско-еврейского авангардиста Дьердя Лигети, которую Кристиана услышала по радио и посоветовала мужу; гимноподобный призрачный хорал Лигети сопровождает танец обезьян вокруг монолита, а пламенное адажио Арама Хачатуряна – пробежку Фрэнка на борту «Дискавери» в начале миссии «Юпитер». Удары литавр Рихарда Штрауса в конце фильма, возвещающие о появлении Звездного ребенка, возвращают нас к сцене с обезьянами, взявшими в руки оружие из кости, бесцеремонно вторгаясь в наше сознание и готовя нас к неизвестному будущему.

В создании «Космической одиссеи» Кубрик задействовал целый ряд колоритных персонажей. Обтекаемые космические шлемы, вызывающие ассоциации с шляпами для верховой езды «Аскот», придумал Гарри Ланж, немецкий ученый, который вслед за Вернером фон Брауном отправился на базу НАСА в Хантсвилле, штат Алабама. У Ланжа в кабинете был флаг Конфедерации и модель ракеты «Фау-2»; правда, только до тех пор, пока британская часть съемочной группы не пригрозила уйти – тогда Кубрик заставил Ланжа убрать флаг и ракету.

Не менее запоминающейся личностью был Дэн Рихтер. Кубрик нанял Рихтера, профессионального мима, для осуществления своей наиболее смелой задумки во всем фильме: чтобы придумать, как превратить актеров в обезьян каменного века. Одним из самых известных представлений Рихтера была сценка «Пинбол», в которой он, бегая и катаясь по полу, подтянув колени к груди, изображал поочередно четыре шара – каждый с ярко выраженной индивидуальностью. Рихтер и его подруга были наркоманами, и в Великобритании они состояли в программе контроля наркотической зависимости, где героин им выдавал врач – как он вспоминал, «аристократического вида дама в твидовом костюме и с золотым лорнетом»[162].

Как и сам Кубрик, Рихтер был зациклен на том, чтобы все делать идеально. Он вспомнил, как однажды в детстве весь день пытался перепрыгнуть через большой ящик на заднем дворе. Наконец, после нескольких часов попыток, он собрал воедино все, что узнал за этот день, и наконец-то справился с ящиком. В лице Рихтера Кубрик нашел человека, который идеально подходил для этой работы.

Рихтер много недель подряд изучал приматов в зоопарке, прежде чем придумал, как стать Смотрящим на Луну, обезьяной, которая толкает своих сородичей на убийство и поедание мяса. Стюарт Фриборн, придумавший костюмы обезьян, был не менее неутомимым, чем Рихтер. Чтобы обезьяны выглядели настоящими, нужно было дать им возможность обнажать зубы, рычать и гримасничать, что в резиновых масках сделать было решительно невозможно. После долгих проб и ошибок Фриборн разрешил эту дилемму: за зубами актеров были закреплены семь крошечных магнитов с крепкими эластичными резинками, что дало обезьянам возможность выражать полный диапазон эмоций.

Рихтер в роли Смотрящего на Луну просто великолепен. Он осторожно прикасается к монолиту, как к раскаленной плите. Для Смотрящего на Луну это деликатный, волнующий момент инициации. Чуть позже он сидит над скелетом тапира и задумчиво, как бы играя, постукивает по нему костью. Затем следует момент истины для всей всемирной истории, знаменуемый монтажом кадра с поднятой вверх лапой, сжимающей кость, и следующего кадра с падающим на землю тапиром (здесь Кубрик вторит знаменитой сцене с забиваемой коровой в фильме Эйзенштейна «Стачка» [1925]).

Рихтер так описывает этот решающий для Смотрящего на Луну момент:

Я даю Смотрящему на Луну немного поиграть с костями. Он чувствует кость в руке. Он никогда раньше не держал в руке кость, никогда не пользовался оружием. Это не только первый раз для него, но и первый раз, когда какое-либо существо когда-либо брало в руки оружие. Он ощупывает ее, обнюхивает, бросает ее на другие кости. Он начинает осознавать в своей руке ее тяжесть, понимая, что это – сила, освобождение от вечного страха и пресмыкания в грязи ради еды.

«Мотор».

Я отдаю этой сцене все силы – и вхожу в историю кино[163].

Вопрос в том, что следует за этим победоносным обращением Смотрящего на Луну к насилию как форме созидания. Какой будет новая фаза в развитии человечества?

Человек испокон веков был воином, который сражался за свое племя – так делали обезьяны, так делал и Спартак. Прошло время – и он стал пассажиром. Кубрик намекает, что именно в этой роли заключается вся суть нашей сегодняшней жизни: куда ни глянь, в современную эпоху урбанизации повсюду увидишь пассажиров. В «Космической одиссее» пассажиры все – от Флойда до Боумена, который в финале достигает конечного «пункта назначения», трансформируясь в Звездного ребенка, то есть в некое божественное существо. Никто не знает, что Звездный ребенок будет делать дальше. («Но он что-нибудь придумает», – довольно зловеще звучит заключительная строка романа, написанного на основе сценария Кубрика и Кларка[164].) То, что Звездному ребенку покажется великолепным и забавным, для нас может означать невыразимое страдание. Кубрик подразумевает, что насилие и творчество связаны обоюдоострым, потенциально смертельным образом: для нас, для Смотрящего на Луну, для Звездного ребенка.

«Космическая одиссея» – ответ «Доктору Стрейнджлаву», но не оптимистический, а пронизанный двусмысленностью, которая превосходит нигилистические предчувствия предыдущего фильма Кубрика. Судьба человечества теперь открыта для ницшеанских спекуляций, и концовка фильма не вызывает мрачный восторг, как финал «Доктора Стрейнджлава», а скорее заставляет серьезно задуматься.

* * *

Впечатляющая концепция будущего обошлась Кубрику недешево. К моменту окончания съемок он потратил более чем в два раза больше запланированного бюджета «Космической одиссеи», составлявшего пять миллионов долларов. Будущее MGM было поставлено на успех «Космической одиссеи», поскольку студия все еще никак не могла оправиться от серии крупнобюджетных провалов начала шестидесятых. Когда Кубрик представил свой шедевр, руководители студии, которые во время просмотра едва не уснули, были уверены, что они обречены. Во время первого нью-йоркского показа в апреле 1968 года служащие MGM один за другим уходили из зала.

Подавленный Стэнли удалился с Кристианой в гостиничный номер, где, как она вспоминала, он «не мог спать, не мог говорить, ничего не мог делать». Она сказала ему, что фильм найдет свою аудиторию, даже если его не поняли голливудские кинематографисты средних лет[165].

Кристиана была права. К полудню следующего дня начали поступать сообщения: зрители моложе тридцати лет стекаются на просмотр фильма целыми толпами. Молва о нем распространялась, как вирус, и вскоре рекламная команда придумала новый слоган для фильма: «Полный улет!». Люди смотрели «Космическую одиссею» снова и снова, и каждый раз, казалось, совершенно по-новому. Джон Леннон как-то признался, что «смотрит “Космическую одиссею” каждую неделю»[166].

Премьера «Космической одиссеи» состоялась на 70-миллиметровой пленке Super Panavision с соотношением сторон кадра 2,21:1 в ряде кинотеатров, имевших специальный изогнутый экран с пятью скрытыми за ним стереодинамиками. Наиболее приближенным к этому опыту можно назвать просмотр фильма в IMAX: у вас возникает ощущение, что вы висите на краю пространства вместе с потерянным в нем Фрэнком Пулом. Просмотр в IMAX отреставрированного под руководством Кристофера Нолана фильма напоминает нам о том, что космос в представлении Кубрика сочетал в себе идеи гармонии и одиночества, чего нельзя сказать о каком-либо другом фильме до «Космической одиссеи». Вращение планет выглядит одновременно величественно и жутко – их движения рассчитаны точно, как ход идеально отлаженного часового механизма.

«Космическую одиссею» также показали в обычном формате 70 мм, а позже и в 35 мм. Она стала одной из пяти самых кассовых фильмов MGM наряду с «Доктором Живаго», «Лоуренсом Аравийским», «Унесенными ветром» и «Волшебником страны Оз». Через четыре года после премьеры фильм все еще оставался в прокате, каждый день его показывали по всей стране. За 1970-е годы студия MGM перевыпускала «Одиссею» пять раз.

С выходом «Космической одиссеи 2001 года» Кубрик против своей воли стал пророком молодежной культуры шестидесятых, хотя и довольно настороженно и скептически настроенным. Как и прежде, он отказывался появляться на телевидении, выступать с речами или как-то иначе высказываться о «духе времени».

На нью-йоркских критиков фильм произвел далеко не такое впечатление, как на молодых зрителей, которые пересматривали его снова и снова. Полин Кейл безжалостно разнесла фильм; у Эндрю Сарриса достоинства фильма тоже вызвали сомнения, хотя, посмотрев его во второй раз «под воздействием предварительно выкуренного вещества», он написал, что наконец-то начал ценить замысел Кубрика[167].

«Мифологический документальный фильм» Стэнли Кубрика, как он назвал «Одиссею»[168], вероятно, будет жить столько, сколько будет существовать кинематограф. Это одно из тех достижений, о которых говорит Ардри в любимом отрывке Кубрика из «Африканского генезиса»:

Мы произошли от поднявшихся обезьян, а не от падших ангелов, к тому же обезьяны эти были вооруженными убийцами. Так чему же нам удивляться? Нашим убийствам и расправам, ракетам и воинственным полчищам? Или нашим договорам, чего бы они ни стоили, нашим симфониям, как бы редко их ни исполняли, нашим мирным пастбищам, как бы часто они ни превращались в поля сражений, нашим мечтам, как бы редко они не исполнялись? Чудо человека не в том, как низко он опустился, а в том, как чудесно он поднялся[169].

Свидетельством этого невероятного в своей трансцендентности восхождения как раз и стала «Космическая одиссея 2001 года».

Глава 5

Начнем с сицилианской защиты

«Заводной апельсин»

В сентябре 1968 года Кубрики жили в Эбботс-Мид, недалеко от студии Borehamwood Studios в окрестностях Лондона. Кубрик планировал взяться за самого известного героя в европейской истории: он хотел снять фильм о Наполеоне. У него за плечами уже были исторические фильмы с грандиозными батальными сценами: «Тропы славы» и «Спартак». Теперь Кубрик перешел к другой масштабной теме – военной карьере Наполеона. Он много лет глубоко изучал военную историю и был особенно увлечен Наполеоном.

Кубрик больше, чем когда-либо, размышлял о том, как показать войну в кино. Несколькими годами ранее, в августе 1964 года, он в письме Рону Любину из MGM отказался снимать фильм о Симоне Боливаре, который требовала от него студия («Моя единственная проблема в том, что у меня нет реального интереса к старику», – сказал он.) Кубрик напомнил Любину, что «изображение широкой исторической панорамы всегда становилось для кинематографистов камнем преткновения». Он рекомендовал, чтобы в фильме, кто бы ни стал его режиссером, был закадровый текст, не слишком много диалогов и «достоверное визуальное оформление». Кубрик добавил, что «костюмированные батальные сцены чаще всего выглядят просто как куча одетых как попало статистов на каком-нибудь красивом холме… Что обычно делает битвы в фильмах идиотскими, так это то, что местность бессмысленна. Почти все сражения формируются и в конечном итоге определяются характером самой местности»[170].

Планируя свой эпический фильм «Наполеон», Кубрик много размышлял о том, какую местность можно было бы использовать для съемок. Большинство мест, где разворачивались наполеоновские сражения, уже превратились в пригородные районы или промышленные зоны, поэтому Кубрик начал искать в других странах, в Румынии и Югославии. Его мечты о фильме были грандиозны: он планировал привлечь «пятьдесят тысяч статистов» из числа румынских военных. Ему нужны были кинематографические схемы сражений, показывающие с картами и закадровым голосом, как Наполеон разрезал австрийские войска на две части при Аустерлице. Для Кубрика имела значение «сама визуальная и организационная красота» сражений, но вместе с тем, как он сказал интервьюеру Джозефу Гелмису, его интересовало столкновение между этими рациональными схемами и мрачной человеческой реальностью войны[171]. Кубрик снова обратился к одной из своих излюбленных тем – к конфликту между идеальными планами разума и теми грубыми ошибками и хаосом, которые характерны для реальной жизни.

У Кубрика был научный консультант по проекту о Наполеоне Феликс Маркхэм, историк из Оксфорда. Мало того, что Кубрик сам прочел целую кипу книг о Наполеоне, он еще и привлек к работе аспирантов Маркхэма, чтобы те делали для него выписки из сотен других источников.

Интервью Кубрика с Маркхэмом о Наполеоне – увлекательнейшее чтиво. В какой-то момент он рассказывает Маркхэму о «промежуточном» ходе (Entzwischenzug), используемом шахматистами, и спрашивает его, была ли неспособность сделать такой ход ахиллесовой пятой Наполеона: Наполеон чувствовал себя комфортно, когда нужно было атаковать или защищаться, но пребывал в растерянности, когда у него не было возможности сделать то или другое. (То, как Кубрик описывает Entzwischenzug, немного некорректно: в шахматах это часть тактической серии ходов, а не сдерживающий маневр.) Маркхэм соглашается с Кубриком в том, что Наполеону было трудно оставаться на одном месте[172].

Сценарий Кубрика начинается с детства Наполеона, весьма отстраненного ребенка, который внезапно вырастает и погружается в действие. (Многие фильмы и нереализованные сценарии Кубрика, от «Жгучей тайны» до «Лолиты» и «Сияния», отличаются этой же закономерностью.) Кубрик начинает со сцены, в которой четырехлетний Наполеон «мечтательно сосет большой палец»[173]. И вот Наполеон уже в школе-пансионате во Франции, где он настаивает, что кто-то насыпал стекла в его кувшин с водой: корсиканский мальчик никогда раньше не видел льда. Спустя несколько коротких сцен, после штурма Бастилии, Наполеон хладнокровно стреляет в голову одному из лидеров восстания, некоему «гражданину Варлаку» – явно вымышленный эпизод.

В версии Кубрика Наполеон легко пробирается к вершине; вскоре он уже дает военные советы царю Александру, с которым они сидят рядом нагишом в бане. Сценарий заканчивается смертью Наполеона и сентиментальным кадром его скорбящей матери в окружении деревянных солдатиков и плюшевого мишки – игрушек сына. Чуть раньше Кубрик описывает четырехлетнего сына Наполеона, короля Рима, который сидит один и играет со своими солдатиками и который никогда больше не увидит своего отца. Сценарий «Наполеона» пронизан темой детства, и, возможно, здесь содержится намек на то, что завоевание Наполеоном Европы было реализацией мальчишеской фантазии. Кубрик предполагает, что после того, как Наполеон потерял свою империю, он снова стал простым мальчиком, лишенным власти. Он оказался не богоподобным Звездным ребенком, а неожиданно обыкновенным человеком, чья жизнь грандиозно расширяется, а затем сжимается обратно до своего ничем не примечательного изначального объема.

«Сексуальная жизнь Наполеона была достойна пера Артура Шницлера», – сказал Кубрик Гелмису[174] (Шницлер написал тысячи страниц, на которых в подробностях описал каждый из своих сексуальных контактов). В сценарии Наполеон встречает Жозефину на оргии, хотя от откровенных сексуальных сцен режиссер воздерживается. Кубрик уточнил у Маркхэма, что такое действительно было исторически возможно: Жозефина, любовница распутного политика Поля Барраса, была свободных нравов.

Однако восторженная страсть Наполеона к Жозефине в сценарии Кубрика выглядит не вполне реальной да и их измены друг другу он изображает с оттенком какой-то неуклюжей похотливости. Несмотря на присутствие нескольких эротических сцен в зеркальных спальнях, огня в их отношениях нет. С гораздо большей страстью Кубрик рисует другого Наполеона, блестящего полководца-новатора, и эта сторона его личности скорее похожая на самого Стэнли Кубрика как режиссера. «В этом нет ничего неопределенного. Это все – здравый смысл, – говорит корсиканец об искусстве войны. – Теория сюда не входит. Самые простые ходы всегда лучшие»[175]. Этот Наполеон – изящный, хладнокровный и расчетливый. Потерпевшая катастрофическое поражение русская кампания в фильме представлена, хотя и очень лаконично, однако этот момент оставлен без объяснений: если Наполеон был таким гением, как он мог столь сильно ошибиться?

Кубрик завершил сценарий «Наполеона» в сентябре 1969 года. В следующем месяце он оценил бюджет фильма – выходило четыре с половиной миллиона долларов при условии, что съемки будут проходить в Румынии.

Кристиана вспоминала, что во время переговоров по поводу «Наполеона» «студии отвечали Стэнли, что американцы не любят фильмы, в которых люди пишут перьями». Эта фраза, первоначально сказанная в середине тридцатых годов одним из прокатчиков кино, получившим очередную костюмированную историческую эпопею по классическому европейскому роману, имела хождение в Голливуде уже не одно десятилетие[176].

Студия MGM настороженно отнеслась к проекту «Наполеон», потому что фильм Сергея Бондарчука «Ватерлоо» (1970), в котором в главной роли снялся выглядевший несколько потрепанно Род Стайгер, провалился в прокате. (Во время создания «Ватерлоо» румын предупреждали, что не стоит работать с Кубриком, но они все равно согласились.) На какое-то время проектом заинтересовались представители United Artists, но в ноябре 1969 года переговоры прекратились. Тем не менее и после всего этого Кубрик все еще хотел снимать фильм. Он мечтал об Одри Хепберн в роли Жозефины, а в роли главного героя видел Джека Николсона, который тоже был фанатом Наполеона. Если откажется Николсон, думал Кубрик, то на роль подойдут Дэвид Хеммингс или Оскар Вернер[177].

«Наполеон – персонаж незаконченный, как Гамлет; как и Гамлет, он – загадка, полная противоречий, он одновременно возвышенный и вульгарный», – пишет его биограф Стивен Инглунд. С точки зрения Кубрика, в противоречивом характере Наполеона есть одновременно что-то от Звездного ребенка и от человекообразной обезьяны, полагает Джеймс Нэрмор. По мнению Инглунда, жизнь Наполеона дает нам «вызывающее трепет ощущение человеческого потенциала, а это совсем не то же самое, что надежда»[178].

Подобно тому, как Наполеону было мало целого мира, Кубрику тесно в границах привычного кино. Возможно, фильм Кубрика оказался бы достойнее любого из предыдущих фильмов о Наполеоне, потому что Стэнли, как он показал в «Космической одиссее», знал, с какой стороны подступиться к великой загадке. Тем не менее его сценарий, в котором явно преуменьшена катастрофа отступления от Москвы, не внушает доверия. Массы замерзших, голодающих людей в сознании Кубрика были несопоставимы с героическим образом Наполеона.

По мере того, как его шансы на съемки «Наполеона» уменьшались, Кубрик начал понимать, что ему нужен новый проект. Терри Саузерн и Боб Гаффни, который был правой рукой Кубрика в переговорах с румынами насчет «Наполеона», познакомили режиссера с романами Энтони Берджесса. Когда Кубрик прочитал «Заводной апельсин», он сразу понял, что это его следующий фильм.

«Заводной апельсин» был опубликован в 1962 году. «Я был очень пьян, когда писал его», – говорил Берджесс. «Это был единственный способ справиться с насилием, – добавлял он. – Я пытался изгнать из памяти то, что случилось с моей первой женой, которая во время Второй мировой войны в Лондоне стала жертвой жестокого нападения со стороны четырех американских дезертиров… Теперь я ненавижу эту проклятую книгу»[179].

Кубрик в своем фильме практически не отклоняется от сюжета книги Берджесса. Антигерой Берджесса Алекс, подросток-бандит, со своей шайкой по ночам терроризирует Лондон и в итоге отправляется в тюрьму за убийство. Ученые испытывают на нем инновационное лечение по «методу Людовика», выработав у него условный рефлекс, заставляющий его чувствовать тошноту при виде насилия, которое раньше вызывало у него восторг. Алекс теперь безвреден, но, как предполагает Берджесс, в лечении по методу Людовика ученые обошли вопрос о добре и зле, игнорируя человеческую душу и вместо этого выбирая жесткий социальный контроль.

Берджесс изобрел для «Заводного апельсина» новый жаргон, nadsat, состоящий из глумливых синтаксически витиеватых модуляций образца XVIII века («Чем я обязан столь редкостному удовольствию?») и целого арсенала видоизмененных русских слов. В книге повествование от лица Алекса одновременно шокирует и волнует. Слушая классическую музыку, он упивается сценами насилия, которые проносятся в его воображении:

Слушая, я держал glazzja плотно закрытыми, чтобы не spugnuit наслаждение, которое было куда слаще всякого там Бога, рая, синтемеска и всего прочего, – такие меня при этом посещали видения. Я видел, как veki и kisy, молодые и старые, валяются на земле, моля о пощаде, а я в ответ лишь смеюсь всем rotom и kurotshu сапогом их litsa. Вдоль стен – devotshki, растерзанные и плачущие, а я zasazhivaju в одну, в другую[180]. (Здесь и далее цитаты из книги в переводе В. Бошняк.)

Кубрик вторит этой странице, когда Алекс, играя в своей спальне со своей ручной змеей, слушает Девятую симфонию своего любимого Людвига вана. И в книге, и в фильме сцена заканчивается тем, что наш герой, мастурбируя, доводит себя до оргазма. Здесь мы снова становимся свидетелями все того же безраздельного наслаждения, который испытывает Стрейнджлав, поднявшийся со своего инвалидного кресла, майор Конг, летящий верхом на ядерной ракете, и Смотрящий на Луну, исступленно колотящий по мертвой туше своим костяным оружием. Каждый из этих персонажей – в душе мальчик, с аутичной отстраненностью упивающийся собственным экстазом. Кубрик любит эти фейерверки необузданной маскулинной энергии. Как и все мы, он их опасается и ясно дает понять, какой может быть цена подобного безудержного ликования, но в то же время нельзя не заметить, что эта тема очень притягивает режиссера.

Алекс, главный герой книги Берджесса, сразу заинтересовал Кубрика. Он «каким-то образом очаровывает нас, как Ричард III, несмотря на свою злобу и благодаря своему интеллекту, остроумию и абсолютной честности», – сказал Кубрик[181]. В то же время Алекс для Кубрика – Кандид 1970-х годов; простак, но только недобрый и добивающийся в жизни всего, чего захочет. «Заводной апельсин» – это фильм эпохи Просвещения с его интересом к использованию науки в целях изменения человеческой природы.

Для успеха фильма решающее значение имел выбор подходящего актера на роль Алекса. Кубрик выбрал Малькольма Макдауэлла, 28-летнего актера, недавно сыгравшего главную роль в фильме «Если…» Линдсея Андерсона (1968). Позже Кубрик говорил, что других вариантов просто не было. У Макдауэлла была наглая кривая ухмылка и способность подражать акценту британской аристократии (как пишет биограф Кубрика Джон Бакстер, говорить «всегда слишком быстро и слишком громко»)[182]. Он умел поставить на место подчиненных, а с начальством говорить со вкрадчивым подобострастием.

«Нужна tatshka – срываешь ее прямо с дерева», – говорит Алекс своим droogam. «Нужен кайф – его тоже lovish». Алекс – ребенок-переросток, который наслаждается своей легкой жизнью. Он просто берет все, что хочет. Живет с родителями, спит допоздна, просыпается, зевая и почесывая зад, плотно завтракает, предвкушая еще день, в котором его ждет музыка, наркотики и немного старого доброго ультранасилия[183].

«Заводной апельсин» – фильм о преступности несовершеннолетних. Это один из типичных для Голливуда жанров, самые известные примеры которого – «Дикий» (1953) с Марлоном Брандо, «Бунтарь без причины» (1955) с Джеймсом Дином и «Вестсайдская история» (1961). Брандо и Дин обучались по системе Станиславского, и у обоих была та тихая внутренняя сила, которую воспитывали в своих учениках Ли Страсберг и Стелла Адлер. Брандо использовал деликатные, отвлеченные жесты, чтобы показать свою уязвимость, а Дин, казалось, готов расплакаться без всякой видимой причины. Бунтари, которых они сыграли, были ранимыми и запутавшимися подростками, а не отъявленными хулиганами. Подобно французским экзистенциалистам, они несли на себе всю тяжесть мира. Правда, было не совсем понятно, почему мир стал для них столь невыносимым, но их прекрасные души явно страдали от этого. В «Бунтаре без причины» жизнь в обычной мещанской семье изображается как тихий ад[184]. «Вы разрываете меня на части!» – кричит Дин на своих сбитых с толку родителей, при этом камера Николаса Рэя в наклонном ракурсе показывает его в укороченной перспективе, как распятого Христа. В «Вестсайдской истории», как и в «Бунтаре», показана трагедия подросткового возраста, только слегка сдобренная недоуменным презрением к психиатрам и социологам, пытающимся поставить диагноз бунтующему подростку. Тем не менее в «Вестсайдской истории» присутствует ощущение некоторой двойственности. Своими непринужденными танцевальными номерами она как бы говорит: «Мы все это делаем только ради удовольствия: вот тебе, получай, офицер Крапке!» Но одновременно с этим в ней есть и определенная, подаваемая в типичной для Голливуда манере проникновенность, печаль по юным жизням, растраченным впустую из-за бессмысленного насилия.

Фильм Кубрика знаменует собой эпохальный отход от этих классических кинолент о преступности несовершеннолетних. В образе Алекса в исполнении Малкольма Макдауэлла нет ни капли чувствительности или слезливости. Он настоящий отморозок, персонаж, который кинематографистам шестидесятых и не снился. Это десятилетие было зациклено на революции и расширении сознания, а Алексу ни то, ни другое даже в голову бы не пришло. Макдауэлл играет потрясающе сильно, но при этом совершенно непринужденно. У него сногсшибательный стиль: небрежно-элегантный в своем котелке а-ля Чарли Чаплин жизнерадостный мальчишка, которому даже не дано понять, насколько он примитивен. Когда создатели журнала MAD напечатали на обложке Альфреда Э. Ньюмана в образе Алекса, они тем самым совершенно точно раскрыли его характер: фраза «С чего бы это мне волноваться?» – прямо-таки жизненное кредо героя «Заводного апельсина»[185]. Макдауэлл включает обаяние на полную катушку, он ни о чем не переживает. У нас поневоле складывается ощущение, что в конечном итоге его ждет успех в любом начинании. Алекс не заблудшая душа, как Гумберт из «Лолиты», хотя их и роднит умение неординарно выражать свои мысли («Можете всегда положиться на убийцу в отношении затейливости прозы», – говорит Гумберт у Набокова.) Вместо этого Алекс разыгрывает роль нашего лучшего друга: «О братья мои», – обращается он к зрителям.

Для Алекса, как и для Смотрящего на Луну в «Космической одиссее 2001 года», кровопролитие неразрывно связано с пьянящей свежестью внезапного открытия. В одной из сцен «Заводного апельсина», на фоне декораций набережной со строениями из бетонных плит, на Алекса находит «вроде как вдохновение». Он с кривой ухмылкой возвышается (как Смотрящий на Луну) над своими барахтающимися в воде друзьями, а затем преподает им урок, разрезав ножом руку Тема, самого глупого из членов банды.

В «Заводном апельсине» Кубрик выступает оппонентом чрезвычайно популярного психолога-бихевиориста Б. Ф. Скиннера. Кубрик сказал в интервью журналу Rolling Stone, что, по его мнению, Скиннер был неправ, и его фильм – категорическое опровержение идей Скиннера относительно социального контроля[186]. Его врачи доктор Бродский и доктор Браном – это сатирические портреты подобных Скиннеру бихевиористов.

Кубрик говорил не только о Скиннере. Бихевиоризм делает то же, что и киноиндустрия, только, может быть, слегка более изощренными методами: и то, и другое управляет нашими реакциями, предлагая возбуждающие стимулы. Примечательно, что для реабилитации Алекса заставляют смотреть фильмы столь же неприкрыто жестокие, как и сам «Заводной апельсин».

Кубрика, когда он читал «Заводной апельсин», очевидно, привлекли слова Бродского, сказанные Алексу во время его лечения по методу Людовика. Бродский показывает Алексу фильмы о зверствах нацистов под музыку Бетховена. «В самом святом и приятном присутствует и некоторая доля насилия, – говорит Бродский Алексу, – в любовном акте например; да и в музыке, если уж на то пошло»[187]. Эти слова отражают собственные представления Алекса, у которого на протяжении всего романа прекрасная музыка вызывает в воображении радости ультранасилия. Кубрик во многих своих фильмах показывает тесную связь между экстазом и разрушением. Бродский стремится контролировать эту опасную комбинацию, подавляя пыл Алекса своими хладнокровными экспериментами.

«Менее чем через две недели ты станешь свободным человеком», – успокаивающе говорит Бродский Алексу, похлопывая его по плечу[188]. Для Бродского свобода – это подчинение законам бихевиоризма, выработанный рефлекс, введенный в тело с помощью химической инъекции. Как говорится в романе Оруэлла «1984», свобода – это рабство.

* * *

Снятый зимой 1970–71 годов «Заводной апельсин» обошелся всего в два миллиона долларов. За исключением некоторых ключевых сцен, для этого потребовалось меньше дублей, чем обычно в фильмах Кубрика. Отчасти это произошло из-за того, что «Малькольм хорошо знал свои реплики», как сказал другой популярный в то время молодой актер Том Кортни, но отчасти также потому, что «Заводной апельсин» снимался в нетипичной для Кубрика манере импровизации[189]. Использующаяся в фильме замедленная и ускоренная съемка придает ему ощущение некоторой небрежности, характерной для кинематографа начала семидесятых.

Фильм требовал гениального дизайна: как и в случае «Космической одиссеи», Кубрику нужно было, чтобы мир будущего выглядел незабываемо. По его заказу скульптор Лиз Джонс, придумавшая Звездного ребенка, разработала дизайн столов в форме обнаженных женских фигур-манекенов для молочного бара Korova. «Молоко-плюс» с добавлением наркотиков бьет струей прямо из соска манекена («Приветик, Люси, у тебя тоже была насыщенная ночь?» – спрашивает Тем, выдавливая из него жидкость с наркотиком). Drugi у Кубрика одеты в белые брюки и рубашки, браслеты из налитых кровью глаз, армейские ботинки, котелки и гульфики. «Заводной апельсин» оказал сильное влияние на панк-движение, которому было суждено сформироваться несколько лет спустя. В фильме используются гламурные образы в духе Дэвида Боуи или «Представления» Николаса Роуга (1970) с гендерной корректировкой в пользу более жесткого, квази-военного стиля.

«Заводной апельсин» – самый увлекательный фильм Кубрика, завладевающий вниманием зрителя с первого момента, когда камера постепенно отъезжает от лица Алекса с его накладными ресницами и самодовольной ухмылкой. Многие из его сцен – как глоток свежего воздуха, например напоминающий комическую оперу эпизод, когда мальчики Алекса дерутся с конкурирующей бандой хулиганов.

Ослепительная и опасная жизнерадостность «Заводного апельсина» более всего очевидна именно в этой потасовке между двумя бандами молодых головорезов, выполненной в стиле «Вестсайдской истории». Алекс прерывает Биллибоя и его банду, которые собираются изнасиловать полуобнаженную девушку, извивающуюся на сцене заброшенного театра: «Что-то они там такое собирались делать с плачущей devotshkoi», – как выражается Берджесс. Когда появляется Алекс, девушка, схватив свою одежду, убегает незамеченной. По сравнению с мужской разборкой изнасилование сразу отходит на второй план. Здесь Кубрик следует одной из ключевых идей Ардри о том, что власть и территория мужчинам нужны больше, чем секс[190].

«Как поживаешь?» – насмешливо обращается Алекс к Биллибою, словно принц Хэл к Фальстафу[191]; на заднем фоне в это время звучит увертюра к опере Россини «Сорока-воровка». Далее следует прекрасно схореографированная сцена разборки, в которой две банды колошматят друг друга с ритмичностью танцоров балета.

Дальше мы видим, как Алекс и его drugi с развевающимися на ветру волосами мчатся сломя голову на машине по ночной дороге, уносящейся вдаль в дешевой рирпроекции: это отголосок аналогичной сцены из «Бонни и Клайда». Внезапно они замечают табличку с надписью «ДОМ», и, как рассказывает Алекс, у него «по внутренностям разливается приятное вибрирующее чувство». («Надсат» Алекса завораживает: один мой знакомый художник любит работать под саундтрек к «Заводному апельсину», включая диалоги.)

Следующая за этим знаменитая шокирующая сцена вторжения в дом и изнасилования потребовала трех дней работы на съемочной площадке – и это еще с выключенными камерами. После долгих размышлений Кубрик спросил Макдауэлла: «Ты умеешь петь?» Макдауэлл ответил, что знает только одну песню, Singin’ in the Rain. Так и получилось, что именно эту песню поет Алекс, собираясь изнасиловать беспомощную жену писателя мистера Александра, которую играет одетая в красный брючный костюм Эдриенн Корри. Бодрое пение Алекса, хаотическая атмосфера сцены, обезображивающая линза с эффектом «рыбьего глаза», нацеленная на мистера Александра, когда он вынужден наблюдать за изнасилованием собственной жены – все это вызывает у зрителя смешанные чувства. Как говорит Колкер, «вся эта сцена немного нелепа и вместе с тем ужасающа». Мы чувствуем «отвращение и изумление», а не острые ощущения, которые обычно вызывает насилие в фильмах[192]. Гораздо позже в фильме Александр, которого играет Патрик Маги, со злорадным ликованием мстит своему обидчику, и мы снова остаемся в недоумении. Мы не знаем, как относиться к этому притворно улыбающемуся и припадочно дергающемуся краснолицему сумасшедшему, который включает Девятую симфонию Бетховена Алексу, после лечения по методу Людовика реагирующему на нее отчаянием, доходящим до самоубийства. Мы смеемся, но это нервный смех; мы не можем расслабиться и получить удовольствие.

Подразумевается, что небрежное великолепие Макдауэлла в сцене изнасилования под песню Singin’ in the Rain сообщает образу Алекса не обманчивую привлекательность жестокого бандита из фильмов в стиле нуар, а самодовольство одиннадцатилетнего мальчика. Как и следовало ожидать, эту сцену было сложно снимать. Корри говорила: «Четыре дня Малкольм меня мутузил, и ведь он по-настоящему бил меня. Одну сцену снимали 39 раз, пока Малкольм не сказал: “Я больше не могу ее бить!”»[193]

Алекс попадает в тюрьму после убийства «женщины-кошки», тощей дамочки средних лет в гимнастическом купальнике, которая приказывает ему поставить на место скульптуру в виде пениса с ягодицами: «Это очень ценное произведение искусства!» – верещит она. В этой сцене мы поневоле болеем не за пафосную «женщину-кошку», а за Алекса в его гульфике и маске с фаллоимитатором вместо носа. Здесь врожденное остроумие Алекса соперничает с высокомерным снобизмом буржуа, чьи вкусы гораздо вульгарнее, чем у него. Алекс примитивен и, как и все примитивы, представляет собой цельную натуру. А вот «женщина-кошка» склоняется к китчу: у нее на стенах висят картины женщин в смелых порнографических позах. Когда Алекс жестоко бьет скульптурой прямо по лицу «женщины-кошки», Кубрик использует резкий монтажный скачок: мы видим карикатурные изображения рта в стиле Роя Лихтенштейна, перекликающиеся с крупными планами лица Джанет Ли в сцене в душе из фильма «Психо».

В своих замысловато выписанных сценах физического насилия «Заводной апельсин» многое заимствует у Чаплина и Китона. («Я хотел замедлить ее до прекрасного парящего движения», – сказал Кубрик Гелмису о сцене на набережной, где Алекс дерется со своими приятелями.)[194] Этот фильм, как и почти любой голливудский мюзикл, представляет собой оду удовольствия от жизни. Лечение по методу Людовика опускает Алекса до глубин тошноты; напоминающий терновый венец аппарат, охватывающий его голову и заставляющий держать глаза открытыми, превращает его в версию монстра Франкенштейна. И все же в конечном итоге он возвращается к состоянию наслаждения. В финале «Заводного апельсина» снова появляется радость.

Нэрмор отмечает, что «Заводной апельсин» заканчивается, как и «Доктор Стрейнджлав», тем, что «искалеченное тело злодея возвращается к полноценной жизни»[195]. Фантазией Стрейнджлава было ядерное уничтожение во всем мире, а вот фантазия Алекса: лежа голым на заснеженной земле, он занимается сексом с прекрасной полуобнаженной женщиной, которая, раскачиваясь над ним в позе наездницы, явно получает огромное удовольствие. Между тем толпа джентльменов и дам в одежде эдвардианской эпохи с энтузиазмом аплодирует паре, и все это под звуки Девятой симфонии Бетховена, идущей к своему величественному завершению. Алекс в очередной раз восхищается потрясающе грандиозной музыкой Бетховена, словно накрывающей потоком жизненной энергии и безжалостной силы. Голос Алекса за кадром произносит знаменитую последнюю строчку: «Я вылечился, о да», а в следующем кадре мы уже видим титры под песню Джина Келли Singin’ in the Rain.

Макдауэлл сообщил, что когда он столкнулся с Джином Келли на вечеринке через некоторое время после премьеры «Заводного апельсина»», тот ушел, не пожав ему руку[196]. Может, это и справедливо, но Макдауэлл и Кубрик использовали эту мелодию для другой цели, как это характерно для великого искусства. Какое великолепное чувство, но при этом и тревожное.

«Но больше всего веселило меня, блин, то усердие, с которым они, грызя ногти на пальцах ног, пытаются докопаться до причины того, почему я такой плохой, – говорит Алекс в романе Берджесса. – То, что я делаю, я делаю потому, что мне нравится это делать». Он читает нам собственную проповедь: «Когда человек плохой, это просто свойство его натуры, его личности – моей, твоей, его, каждого в своем odinotshestve, – а натуру эту сотворил Бог, или Bog… Правительство, судьи и школы не могут позволить нам быть плохими, потому что они не могут позволить нам быть личностями»[197].

Bog так или иначе фигурирует в «Заводном апельсине» на всем протяжении фильма. Монологи врачей-бихевиористов – это пародия на христианство в версии апостола Павла, где осознание собственной жалкой греховности направляет человека на путь к спасению. Доктор Браном говорит Алексу «вы поправляетесь» и объясняет, что именно поэтому он чувствует себя плохо. Врачи всего лишь манипулируют физическими реакциями Алекса вместо того, чтобы заставить его понять, что совершенные им преступления – это неправильно. Тюремный священник также упускает из виду главное. Алексу стоит только правильно отреагировать на его реплики о благочестии и послушании, чтобы его сочли ставшим на путь искупления. Но на самом деле Библия нравится Алексу не из-за ее нравственного содержания, а из-за секса и насилия, которое совершали все эти «древние жиды». Тюремный священник наивно считает, что хорошие манеры Алекса означают искреннее раскаяние, в то время как на самом деле метод Людовика вызывает только условные рефлексы, так что нам больше не приходится беспокоиться о чьей-либо искренности. Реабилитация становится вопросом только внешнего поведения. «Убрать криминальные рефлексы, и дело с концом», – как сказано в романе Берджесса[198].

Кубрик показывает, как лечение по методу Людовика терпит неудачу, когда неуправляемое либидо Алекса снова вспыхивает в конце фильма. Но он не столько прославляет это освобождение, сколько спрашивает нас, почему нам оно кажется столь воодушевляющим. Кубрик знает, что выбор между подавлением реакций и неистовым желанием – слишком упрощенная дихотомия. Хотя Алекс и воображает себя свободным человеком, его меню удовольствий столь же предсказуемо, сколь и вызывающая физическую тошноту программа бихевиористов. Либидо тоже может быть формой рабства. А некоторые режимы, такие как нацистский, и вовсе сочетали манипуляции поведенческими реакциями масс с высвобождением стремления к насилию.

В книге Берджесса Алекса во время реабилитации заставляют смотреть на зверства, совершенные во время войны, в том числе на нацистов, убивающих евреев. Кубрик просто показывает отрывок из «Триумфа воли» и кадры немецкой кинохроники с танками и самолетами – и все это под исполняемую на синтезаторе Moog версию «Оды к радости». Кубрик в одном интервью упоминал «загадку нацистов, которые слушали Бетховена и отправляли миллионы в газовые камеры»[199]. Тем не менее он решил не сопоставлять напрямую лагеря смерти и Бетховена. Вместо этого привычные сцены из пропагандистской ленты Рифеншталь у него сменяются кадрами того, как несколько нацистов выбивают ногами дверь. Тем не менее мы не можем не вспомнить, какое важное место занимала Девятая симфония Бетховена в гитлеровской Германии: хотя слова Оды прославляют мир и братство, победоносная волна аккордов наводит на мысль о торжестве агрессивной силы.

Антируссоистский настрой Кубрика, который так ярко проявился в «Заводном апельсине» и уже был заметен в «Заре человечества» в «Космической одиссее 2001 года», резко контрастирует с мечтами шестидесятых о мире и любви. В письме в New York Times, датированном 27 февраля 1972 года, он осуждает «романтическое заблуждение Руссо о том, что общество развращает человека, а не наоборот», добавив, что это была «напыщенная иллюзия, ведущая к отчаянию»[200].

В «Заводном апельсине» партия Руссо проигрывает. Когда Алекс возвращается домой в конце фильма, мистер Александр, в полном соответствии с идеями Руссо, приветствует его как «жертву современной эпохи»[201]. Александр, тезка Алекса, ненавидит подавление личности со стороны правительства; как и Руссо, он убежден в том, что человек по природе добр. Увы, он сам становится жертвой своего убеждения: поняв, что Алекс – тот самый человек, который изнасиловал его жену и искалечил его самого, он с мстительным злорадством мучает его музыкой Бетховена. Теперь Александр – вовсе не тот добросердечный человек, свято верящий в человечность.

«Заводной апельсин» был выпущен за несколько лет до того, как Джейн Гудолл обнаружила, что шимпанзе любят убивать и мучить своих собратьев. Ни один фильм еще не был лучшей иллюстрацией заявления Фрейда о том, что на уровне бессознательного мы все насильники и убийцы. Прошло столько лет, а он шокирует зрителей ничуть не меньше. Наряду со «Страстями Христовыми» Мэла Гибсона (2004) «Заводной апельсин» стал одним из самых противоречивых фильмов в истории кинематографа. Первоначально фильм получил рейтинг «X» в Соединенных Штатах, где Американская ассоциация киноискусства незадолго до этого приняла решение вернуть систему рейтинга (цензоров особенно обеспокоила сцена в ускоренном темпе, где Алекс занимается сексом втроем с двумя девушками-подростками). Кубрик обрезал чуть меньше минуты этой сцены, и фильм получил рейтинг «R».

В Великобритании пресса трубила, что фильм Кубрика привел к волне преступлений, подражающих его героям. По словам репортеров, молодые британские хулиганы вдохновлялись Алексом и даже в одежде подражали его образу с котелком, кальсонами, накладными ресницами и гульфиком. Посмотрев «Заводной апельсин», они распробовали вкус ультранасилия и захотели еще. В фильме, утверждали обвинители из прессы, изнасилование и убийство были показаны как нечто веселое и увлекательное. Хотя на самом деле доказательств, что действительно были преступления, явно подражающие фильму, очень мало, фурор в прессе возымел свое действие. Из-за связанных с фильмом угроз Кубрику и его семье в 1973 году «Заводной апельсин» был изъят из проката на территории Соединенного Королевства.

Праведный гнев фильм «Заводной апельсин» вызвал не только у британских таблоидов, но и у нью-йоркских кинокритиков. Полин Кейл, раскритиковавшая «Космическую одиссею», теперь набросилась на новый фильм Кубрика. «Впечатление от просмотра ужасное», – писала она в газете New Yorker, фильм снят «в напыщенном и глумливом стиле». Кубрик, по ее словам, «подлизывается к головорезам, сидящим в зрительном зале», и ее беспокоят «возможные кумулятивные эффекты кинематографической жестокости»[202].

О чем Кейл не говорит прямо в своем обзоре «Заводного апельсина», так это о том, что если бы фильм не был таким напыщенным и наигранным, если бы в нем не было такого «педантичного изображения секса и жестокости и типично тевтонского юмора», то показанное в нем антиобщественное поведение вполне могло бы нам понравиться[203]. В том же месяце, когда Кейл разнесла в пух и прах «Заводной апельсин», в январе 1972 года, она написала восторженную рецензию на «Соломенных псов» Сэма Пекинпы, фильма, в котором ультранасилие восхваляется куда более откровенно, чем в картине Кубрика. Оба фильма вышли в прокат на одной и той же неделе, что вызвало небольшую панику в среде моралистов.

Отзыв Эндрю Сарриса был не менее негативным, чем у Кейл. «Посмотрите “Заводной апельсин”… и ощутите, что такое невыносимая скука, – писал он в Village Voice. – Перед нами просто претенциозная фальшивка»[204]. Зрители – как в Европе, так и в Америке – были не готовы с этим согласиться: они поспешили в кинотеатры, чтобы воочию увидеть скандальный фильм Кубрика.

До того, как «Заводным апельсином» решил заняться Кубрик, Берджесс, увы, уже продал права на экранизацию книги за несколько сотен долларов, поэтому прямой прибыли от успеха фильма он так и не получил. Тем не менее продажи его романа взлетели до небес, и в ряде газетных и телевизионных интервью Берджесс отстаивал именно созданную Кубриком версию его произведения. Берджесс заявил, что фильм – серьезное заявление о свободе человека, а не развлекательный аттракцион для подростков, мечтающих стать гангстерами.

«Заводной апельсин» говорит о свободе, изображая ее противоположность: навязчивую природу как излюбленных удовольствий Алекса, так и бихевиористских методов программирования личности. Кроме того, этим фильмом Кубрик намекает на то, что свобода отсутствует и в катарсическом хэппи-энде, которым потчуют зрителя в большинстве голливудских фильмов. После выхода «Заводного апельсина» в прокат журнал Hollywood Reporter нанял психиатра по имени Эмануэль Шварц, чтобы тот дал фильму профессиональную оценку. «Показательно, что в этом фильме повторяются пиковые переживания – регулярно, как в заводном механизме, – сказал Шварц. – Погоня за пиковыми переживаниями – это маниакальное стремление к всемогуществу»[205].

В голливудских фильмах повторение пиковых переживаний сплошь и рядом используется для того, чтобы подпитывать фантазии зрителей. Кубрик был твердо намерен вторгнуться в этот мир фантазий. Он сказал в интервью Rolling Stone: «Сколько раз мы видели, как в фильме основная часть служит просто предлогом для оправдания кровавой расправы, которую герой вершит в финале над своими врагами, и в то же время для избавления зрителей от чувства вины за то, что они наслаждаются этим безумием»[206]. «Заводной апельсин», в отличие от большинства продуктов Голливуда, заставлял зрителя, наслаждаясь просмотром, чувствовать себя виноватым – ключевой момент, который Кейл не уловила. Вина смешивается с удовольствием, так что ни то, ни другое чувство не преобладает во время просмотра. Получается, что даже мастерство такого уровня не способно напомнить нам, насколько несовершенные мы существа.

Впрочем, когда дело дошло до показа фильма, Кубрик проявил все свое мастерство. В этот раз Кубрика больше, чем когда-либо прежде, беспокоило то, чтобы его фильм был показан в кинотеатрах должным образом. Джулиан Сеньор вспоминает, что после того, как первую копию «Заводного апельсина» направили для показа прессе в кинотеатре Cinema Five на Манхэттене, Кубрик обнаружил, что стена вокруг экрана была белой и глянцевой. «Это будет ужасно. Будут блики, – сказал Кубрик. – Мы должны перекрасить кинотеатр»[207]. Затем Кубрик в течение двух часов рылся в телефонном справочнике Манхэттена, чтобы найти художников, которые могли бы перекрасить стену черной матовой краской.

За прокатом «Заводного апельсина» в Европе Кубрик следил не менее пристально. «Спросите администраторов, знают ли они, какие линзы используются, – сказал Кубрик Сеньору. – Я хочу, чтобы фильм показывали в формате 1,66». В кинотеатрах не было линз 1,66 мм. «Что ж, давай купим им линзы», – сказал Кубрик. «Он купил 283 линзы, – вспоминает Сеньор, – отдал их Андросу [Эпаминондасу, своему помощнику], дал ему Мерседес и карту»[208]. Кубрик добился своего: «Заводной апельсин» в Европе демонстрировался на линзах 1,66 мм.

«Давайте начнем с сицилианской защиты», – говорил Кубрик перед началом очередной своей кампании по обеспечению правильного проката и рекламы фильма Джулиану Сеньору, который не играл в шахматы и поэтому не понимал, что тот имеет в виду (что нужно проявить напористость). «Я тут посмотрел рекламу во франкфуртской газете, они нас обманывают», – мог порой сказать он[209]. С рекламой, как и с показом, все должно было быть правильно: это был дар Кубрика не только себе самому и своим зрителям, но и всем кинематографистам, которые появились после него.

«Заводной апельсин» никогда не терял популярности у зрителей и своей репутации печально известного опуса, который в творчестве Кубрика игнорировать просто нельзя. Кристиана (именно ее картины, кстати, мы видим в доме мистера Александра) ненавидела этот фильм за жестокость. От кровавого разгула «Заводного апельсина» Кубрик вернулся к неспешной созерцательности, которая была характерна для «Космической одиссеи». Его следующим творением стал потрясающе уравновешенный фильм, действие которого происходит в XVIII веке, когда люди еще писали перьями, настолько далеком от Алекса и его друзей, насколько можно было себе представить, – «Барри Линдон».

Глава 6

Со Стэнли можно говорить часами

«Барри Линдон»

Кубрики жили в Эбботс-Мид, и детей режиссера каждый день возил в школу личный водитель и курьер Кубрика Эмилио Д’Алессандро. В 1971 году Ане было двенадцать, а неугомонной Вивиан – одиннадцать. «Из-за своего беспокойного характера Вивиан требовала постоянного внимания, – вспоминал Д’Алессандро. – Она не делала ничего плохого, но с ней было тяжело». Аня, напротив, была «очень спокойной и задумчивой». Восемнадцатилетняя Катарина, падчерица Кубрика, страстно любила верховую езду, в то время как Вивиан осваивала фортепиано, а Аня брала уроки вокала. Д’Алессандро возил их повсюду. «Дети Стэнли проводили больше времени со мной, чем с ним, и я проводил больше времени с его детьми, чем со своими», – говорит Д’Алессандро[210].

Семья Кубрика часто устраивала званые обеды. «В плане общения с людьми он был типичным американцем, переехавшим в Европу; он делал удивительные вещи, которые очень располагали к себе», – говорит Кристиана. Стэнли любил изображать шеф-повара. Кристиана вспомнила: «Стэнли втайне представлял себя поваром в ресторане быстрого питания. Он очень хорошо готовил. В кухне после этого было немного дымно и оставалась гора грязных сковородок, но получалось у него неплохо. Он готовил американскую еду, которая так нравится европейцам: гамбургеры. Немного позже он стал королем сэндвичей. Накладывал столько, что получались не сэндвичи, а целые башни. Он был хорошим хозяином и отчаянно старался все привести в порядок, чтобы люди не говорили, что мы неряхи»[211].

После «Заводного апельсина» Кубрик был в поиске нового проекта. Он хотел снять что-нибудь из наполеоновской эпохи или восемнадцатого века, радикально отличное от футуристической мизансцены «Космической одиссеи 2001 года» и «Заводного апельсина». Одним из любимых романов Кубрика была «Ярмарка тщеславия» Уильяма Мейкписа Теккерея (1848), в которой есть чудесная сцена вечеринки в ночь перед битвой при Ватерлоо. Но историю Бекки Шарп экранизировали уже несколько раз, поэтому вместо нее Кубрик остановился на произведении Теккерея «Карьера Барри Линдона» (1844), изящном и жизнерадостном плутовском романе.

Стремясь уйти как можно дальше от убогих муниципальных квартир «Заводного апельсина», Кубрик находит спасение в изяществе XVIII века «Барри Линдона». И все же роман Теккерея имеет некоторое сходство с романом Берджесса. Барри из произведения Теккерея – тот же тип, что и Алекс, обаятельный, но жестокий и распутный. Как и Алекс, Барри сам рассказывает свою историю. Он груб, высокомерен и весел и питает сильную склонность к насилию. Сценарий Кубрика радикально меняет героя. Кубрик превращает чванливого грубияна из романа Теккерея в простака, да к тому же циничного простака. Он берет героя с дерзкой и презрительной ухмылкой и заменяет его тем, кто кажется смущенным и неуверенным в себе даже в моменты своего успеха.

Из «Барри Линдона» у Кубрика мог бы получиться веселый фильм, полный жизнерадостного юмора, как «Том Джонс» Тони Ричардсона (1963), но он пошел в противоположном направлении, создав произведение потрясающей сдержанной красоты. «Барри Линдон» – великолепный, живописный фильм, в котором чувствуются заметные отголоски работ Гейнсборо, Констебла и Стаббса. В некоторых сценах свет заставляет вспомнить полотна Вермеера. Эти эффекты особенно впечатляют при просмотре фильма в качестве Blu-ray, отреставрированного под руководством Леона Витали, сыгравшего Буллингдона и впоследствии ставшего чрезвычайно трудолюбивым личным помощником Кубрика. (В документальном фильме Тони Зиерры «Киноработник» (2017) представлен замечательный рассказ о карьере Витали и его работе с Кубриком.)

В фильме рассказывается история взлета и падения Барри. Сельский мальчик из Ирландии, он верно служит нескольким хозяевам, а затем нацеливается на богатый брак и титул: высшее общество – вот его новый хозяин. Отчасти он добивается успеха, приобретая (и расточая) богатство и общаясь с аристократией. Тем не менее Барри всегда преследует легкое ощущение, что он здесь чужой. Он живет чужой жизнью, и ему, как Гумберту в «Лолите», так и не удается пережить потерю любимого человека; в случае Барри это его маленький сын Брайан.

Барри в исполнении Райана О’Нила, несмотря на крепкое телосложение, выглядит слегка эфемерным. Его мало что связывает с вызывающе высокомерным героем Теккерея. Восхитительный Барри – такой, каким его представляет Теккерей – получился бы из Джека Николсона, но для фильма Кубрика он совершенно не подходил. Мариса Беренсон в роли апатичной леди Линдон красива той же бесстрастной, меланхоличной красотой, что и в фильмах Висконти. «В ней есть что-то трагическое», – сказал Кубрик о Беренсон[212].

Кубрик решил объединить в фильме простоватого О’Нила и томную Беренсон не только из-за их контраста, но и из-за их сходства: оба они далеки от какой-либо наигранности. Как и астронавты в «Космической одиссее 2001 года», О’Нил и Беренсон в ролях Барри и леди Линдон, кажется, не играют вовсе. При этом О’Нил, в частности, смотрится особенно убедительно: он идеально подходит для этой роли.

О’Нил, только что снявшийся в фильмах «История любви» (1970) и «Бумажная луна» (1973), пользовался большой популярностью у зрителей. На съемочной площадке Кубрика и О’Нила, бывшего боксера, связала любовь к спорту: они вместе смотрели записи поединков в тяжелом весе. Беренсон, внучка модельера Эльзы Скиапарелли, О’Нилу казалась надменной и сдержанной, но Кубрик был доволен ее игрой.

Барри – типичный для фильмов Кубрика внутренне неспокойный герой, мы ни на минуту не можем быть уверены в том, что он чувствует. Вопреки здравому смыслу, мы склонны видеть в нем наивного юношу-романтика, а не зрелого проныру, даже когда он явно ведет себя эгоистично и поверхностно. Когда Барри впервые видит леди Линдон, он кажется таким же влюбленным, как когда он чуть раньше, в сцене за обеденным столом, смотрел на Нору, свою первую любовь. Мы знаем, что он жаждет получить деньги леди Линдон, а не ее любовь, но нас сбивает с толку его печальный вид: он вроде бы никогда не выглядит хитрым или расчетливым.

Статус, к которому стремится Барри, остается чем-то надуманным и нереальным. Он никогда не сможет по-настоящему стать джентльменом, как он того жаждет, и поэтому в его стремлении есть некоторый трагизм. «Я не видел такого боевого парня за всю свою жизнь», – говорит Барри его друг Гроган, однако в герое Кубрика нет ничего боевого. Если у Теккерея Барри с удовольствием пьет, распутничает и обманывает, уверенно прокладывая себе путь через Европу, то у Кубрика он пребывает в неопределенном состоянии несбывшихся надежд.

Как отмечает Джеффри О’Брайен, «Барри Линдон» Кубрика гораздо богаче и неоднозначнее, чем роман Теккерея. По словам О’Брайена, фильм Кубрика – это «почти образцовый каталог жизненного опыта со всем его разнообразием и всеми угнетающими ограничениями». Тем не менее, несмотря на все это разнообразие, мир, который он показывает, все еще кажется столь же далеким, как и благородное звание, на которое претендует Барри. О’Брайен пишет, что «чем ближе становится представленная [в “Барри Линдоне”] реальность, тем более эфемерными и призрачными кажутся люди в ней. Прошлое остается прошлым; изображения замирают и исчезают в глубине кадра, за пределами нашей досягаемости»[213]. В операторской работе то и дело используется медленный «отъезд» камеры, заставляющий нас оторваться от происходящего на экране. А звучащий за кадром текст, который читает нарочито сдержанным тоном Майкл Хордерн, то и дело добавляет очередную порцию иронии по поводу происходящего с Барри, поддерживая дистанцию между зрителем и главным героем.

Кубрик очень тщательно планировал препродакшн «Барри Линдона». Он решил, что для создания сложных декораций фильма нужен человек, которого он считал лучшим художником-постановщиком современного кинематографа – Кен Адам. И вот в один прекрасный день в 1972 году Кубрик позвонил Адаму, который в последний раз работал с ним над «Доктором Стрейнджлавом», и попросил его разработать декорации для «Барри Линдона»:

Стэнли сказал, что у него есть для меня один фильм, но он не может позволить себе мой гонорар. Я говорю: «Стэнли, что-то ты не с того начинаешь разговор». В общем, мы повздорили… Прошло пять недель, он мне снова позвонил и сказал, что… деньги не проблема и не возьмусь ли я за его фильм. Наши отношения в некотором смысле чем-то напоминали брак, отношения на грани между любовью и ненавистью. Мне не хотелось взваливать на себя еще один фильм – как говорится, жизнь слишком коротка. Но выбора у меня не было[214].

В начале 1973 года Кен Адам начал работу над «Барри Линдоном». Вместе с Кубриком он отправился осматривать дома XVIII века, потому что Стэнли решил, что фильм будет сниматься целиком на натуре. Адам вполне разумно хотел использовать вместо этого декорации. Его беспокоило, что зданиям может нанести ущерб дым от множества свечей, которые Кубрик хотел использовать в фильме, но Кубрик настаивал на своем – и, как всегда, победил.

Кубрик так яро отстаивал использование свечей в «Барри Линдоне», потому что он нашел революционный объектив Zeiss, с помощью которого можно было фотографировать при свечах. Для его художника-постановщика Кена Адама это было ужасно потому, что на всех многочисленных дублях свечи должны были быть сгоревшими до одного и того же уровня.

«В итоге я сильно заболел, – вспоминал Адам. – Я был просто измотан, потому что мы с ним работали ежедневно до поздней ночи. Стэнли вполне мог выспаться за четыре часа. А я так не мог. Поэтому я вернулся в Лондон, и он невероятно беспокоился. Письма, которые он мне писал в этот период, были очень трогательными». Адама, которого, как выразился Джулиан Сеньор, «забрали со съемочной площадки люди в белых халатах»[215], пришлось заменить на Роя Уолкера.

Во время подготовки к съемкам Кубрик уничтожил целую стопку книг по искусству XVIII века, изучая и вырезая из них иллюстрации. На изготовление костюмов ушло полтора года: было сшито тридцать восемь костюмов для О’Нила и двадцать – для Беренсон. Кубрику понравились два шведских фильма: «Эмигранты» (1971) и «Поселенцы» (1972) Яна Труэля, в которых костюмы выглядели как настоящая одежда, немного поношенная, а не только что с иголочки. Поэтому он нанял художницу по костюмам, работавшую над фильмами Труэля, Уллу-Бритт Седерлунд. Одежду для «Барри Линдона» она создавала совместно с Миленой Канонеро, разработавшей образы для «Заводного апельсина».

Перфекционизм, с которым Кубрик подходил к дизайну костюмов, распространялся на все аспекты мизансцены его фильма. Оформление «Барри Линдона» уникально: фильм полон искусственности и декора, но при этом в нем остается место для открытости и свежести пейзажа. Хотя актеры и загримированы, сквозь слой пудры просвечивает их кожа; не способен грим скрыть и их недобрые замыслы. Проявление классовой жестокости естественно для этой «банки с пауками» тщеславных аристократов: дворяне сначала выкачивают из Барри его богатство, а затем не задумываясь бросают его после трагической для него дуэли с Буллингдоном.

Съемки «Барри Линдона» длились почти девять месяцев: с каждым фильмом Кубрику требовалось все больше времени, чтобы добиться того, что он хотел. В 1973 году съемки шли в течение семи месяцев, в основном в Ирландии, но в январе 1974 года работу пришлось неожиданно прекратить из-за угроз ИРА взорвать бомбу. В следующем месяце съемки возобновились в Уилтшире (Англия), в 160 километрах к юго-западу от Лондона. Кубрик снимал в усадьбе Уилтон-хаус, затем в поместьях Лонглит-хаус и Петуорт-хаус (в окрестностях Бата).

Д’Алессандро вспомнил, что в Петуорт-хаусе Кубрик нанял фокусника Дэвида Бергласа, чтобы тот научил О’Нила и Патрика Маги, игравшего шевалье де Балибари, жульничать в картах. Кубрик был очарован карточными фокусами Бергласа и пытался раскрыть их секреты. Он снова и снова заставлял Бергласа показывать фокусы и подробно расспрашивал его. Д’Алессандро сказал Бергласу: «Когда появляется что-то новое, сначала [Стэнли] хочет знать, действительно ли это работает, а потом, когда оказывается, что это работает, он хочет знать, как оно работает. А когда узнает, как оно работает, хочет знать, когда оно может не сработать. Со Стэнли можно говорить на одну и ту же тему часами напролет»[216].

Самое важное место для наблюдения за тем, как все работает, для него, как и всегда, было перед камерой. Во время создания «Барри Линдона» Кубрик требовал от своих актеров дубль за дублем; при этом он обычно не говорил, чего он от них хочет, а просто говорил что-то вроде «давайте еще раз». Мюррей Мелвин, сыгравший в фильме тщедушного, похожего на червя преподобного Ранта, так объяснил хитроумную тактику Кубрика, просто просившего сделать еще один дубль. «Если человеку сказать, что он какую-то часть хорошо сыграл, – говорил Мелвин Ричарду Шикелю, – то он уже знает это, перестает стараться и все портит»[217].

Кубрик проводил эксперимент над своими актерами, желая посмотреть, к чему они придут, сделав как можно больше дублей. «У меня было странное ощущение, что Стэнли хочет увидеть в игре актера некоторый надлом, потому что это позволит открыть в нем что-то новое, – вспоминает Стивен Беркофф (лорд Ладд). – Я сказал себе: “Я никогда не сломаюсь – никогда!”… Я начал смаковать каждый дубль. Примерно после двадцати пяти дублей Стэнли сказал: “Окей, готово”. Я говорю: “Что, это все?”»[218]

* * *

«Барри Линдон» – изящный фильм, действие в нем разворачивается с нарочитой размеренностью, и поначалу он не вызвал большого энтузиазма у зрителей. Журналист Time Лоуренс Малкин вспоминает, как летел в Англию среди бушующей снежной бури с коллегами Мартой Даффи и Ричардом Шикелем, чтобы успеть на показ «Барри Линдона», который Малкин предлагал поместить на обложку журнала. «Примерно через полчаса после начала фильма, – вспоминает Малкин, – мы посмотрели друг на друга и сказали, что это красиво, но это не тот фильм, который обычно попадает на обложку Time».[219] 15 декабря 1975 года журнал все же вышел с обложкой, с которой пристально смотрела на читателя Мариса Беренсон, и это был один из самых плохо продаваемых номеров журнала за всю его историю.

Премьера «Барри Линдона» состоялась в Нью-Йорке 18 декабря 1975 года. Картина обошлась в одиннадцать миллионов долларов, и, хотя в Америке кассовые сборы оказались провальными, по итогам проката во всем мире расходы были покрыты. Медленно, но верно фильм начинал нравиться европейской публике. Он получил четыре «Оскара» за работу художника-постановщика Кена Адама и операторскую работу Джона Олкотта, а также за музыкальное сопровождение и костюмы. Успех фильма в Европе компенсировал недостачу прибыли в Соединенных Штатах, и фильм стал прибыльным для Warner Bros. Тем не менее, когда журнал MAD в шутку назвал фильм “Boring Lyndon” («Скучный Линдон»), он тем самым ударил по больному месту. Фильм Кубрика требовал терпеливого внимания, к которому американский массовый зритель был не совсем готов. «Барри Линдон» был лишен отрешенной футуристической привлекательности «Космической одиссеи 2001 года». Вместо этого он предлагал зрителю путешествие в роскошно украшенную Европу восемнадцатого века с элементами атмосферы арт-хауса, среди которых – аллюзия на фильм Рене «В прошлом году в Мариенбаде» (1961) (эпизод, когда леди Линдон словно исполняет медленную павану перед Барри в лунном свете).

Сама неторопливая размеренность происходящего в фильме, его величавый темп, идеальность композиции каждого кадра, ни один из которых не грешит перегруженностью деталями, делают его мощной противоположностью кинопроизводству семидесятых с типичным для него стремительным развитием сюжета, не оставляющим зрителю времени для осмысления. Эта кинолента бросает вызов духу времени и обращает взор к XVIII веку с его страстным стремлением к упорядоченности. Кубрик настаивает на тщательно выверенной постановке сцены боя – откровенно абсурдной, но при этом исторически реальной битвы, в которой британцы, среди которых и Барри, неуклонно идут маршем под барабанный бой в сторону группы стоящих на одном колене французских солдат и так же неуклонно падают, скошенные их пулями, так как не могут перезаряжать свои мушкеты на ходу. Как и во многих других военных сценах у Кубрика, абсолютная иррациональность здесь сочетается с упорядоченностью и строгим контролем.

«Барри Линдон» в версии Кубрика – воплощение роскоши и величественного спокойствия, но при этом он скрывает в себе неожиданные сцены насилия – точно так же, как «Космическая одиссея» сочетала в себе безмятежность космического полета со смертоносными ударами Смотрящего на Луну. Ровную атмосферу сдержанного благолепия нарушают внезапные взрывы чувств, такие как драка между Барри и его приемным сыном лордом Буллингдоном, которые, как замечает исследователь творчества Кубрика Мишель Симан, в этой драке напоминают обезьян из «Космической одиссеи» – будоражащая сцена, которую Кубрик снимал собственноручно с помощью портативной камеры[220]. За живописной красотой фильма таится грубая энергия.

В «Барри Линдоне» – в каждом его живописном кадре – зрителя ждет нечто большее, чем в большинстве фильмов. Кубрик часто делает отсылки к художникам той эпохи. Как и Хогарт, он выстраивает группы персонажей так, чтобы один кадр мог рассказать целую историю. Один из таких кадров – спящий пьяным сном Барри, окруженный прихлебателями – изящно цитирует цикл картин «Похождения повесы». Леди Линдон в исполнении Марисы Беренсон вызывает воспоминания о томных красавицах, которых мы видим на полотнах Рейнольдса. В Уилтон-хаусе, изображающем замок Хэктон, который Барри приобретает, когда женится на леди Линдон, Барри сидит со своим сыном Брайаном под монументальным семейным портретом кисти ван Дейка. На фоне ван Дейка Барри и его сын выглядят нелепо, отмечает историк искусства Адам Икер: Барри – все тот же одинокий ирландский парень, выскочка, которому не место в этом огромном аристократическом имении.

Насыщенный деталями узор, который Кубрик сплетает в «Барри Линдоне», лучше всего изучать постепенно, прослеживая повествование шаг за шагом. История фильма начинается с того, что Барри, романтичный юноша, влюбляется в свою кузину Нору. Но семья Норы решает выдать ее за богатого и трусливого англичанина, капитана Квина, которого с восхитительной напыщенностью изображает Леонард Росситер. Вынужденный покинуть Ирландию с позором после дуэли с Квином Барри вскоре попадает в прусскую армию (идет Семилетняя война), затем находит покровителя в лице хитрого шевалье де Балибари, карточного шулера и пройдохи, который стремится нажиться за счет аристократов. Ставший правой рукой Балибари, помогая ему жульничать в картах и сражаясь за него на дуэлях, Барри выглядит все таким же наивным простаком, но, как и Алекс в «Заводном апельсине» – такой же юный и обаятельный, – он не остановится ни перед чем.

Как и довольный собой Алекс, которого мы видим в первой половине «Заводного апельсина», Барри, кажется, получает все, чего хотел: он женится на безмерно богатой леди Линдон, престарелый муж которой скончался в тот момент, когда от души насмехался над Барри: его шумный хохот в прямом смысле перешел в приступ удушья. (Эта сцена, сыгранная без полутонов, с нескрываемым привкусом комизма, переходящего в гротеск, явно выпадает из размеренного течения сюжета фильма.) Тем не менее в сюжете есть еще один враг, готовый помешать Барри стать аристократом: как обычно в фильмах Кубрика, планам главного героя сбыться не суждено. В придачу к деньгам леди Линдон Барри достается ее сын – взбалмошный и заносчивый лорд Буллингдон, которого прекрасно сыграл Леон Витали. Барри задает порку несчастному Буллингдону, который, задыхаясь, со слезами на глазах клянется, что Барри никогда больше его не побьет. Противостояние между Барри и его пасынком занимает в фильме центральное место и играет гораздо бо2льшую роль, чем безжизненные отношения между Барри и леди Линдон.

Захватывающей кульминацией фильма становится отвратительная сцена драки Барри и Буллингдона во время концерта, когда Барри, сбив своего пасынка с ног, начинает его душить. Присутствующие бросаются их разнимать, кидаясь прямо друг на друга, начинается потасовка, достойная матча по регби, и все это Кубрик снимает сам на ручную камеру. «Я знаю, что сделал ему больно. Я не хотел делать ему больно, но сделал», – вспоминал Райан О’Нил о сцене драки.

Шумную неразбериху потасовки Барри с Буллингдоном Кубрик компенсирует самой сентиментальной сценой в своем творчестве – смертью маленького Брайана, в котором отец души не чаял (избалованный мальчик падает с лошади). Кубрик, несомненно, хотел использовать эту диккенсовскую слезливость как противовес иронии, которой пронизана большая часть фильма, но лично я так и не смог с ней смириться. Здесь Кубрик безоговорочно поддается типичной для Голливуда душещипательной слащавости, к которой он всегда выражал презрение своей работой. Мне в фильме значительно больше нравится лицемерный и асексуальный преподобный Рант, который в прекрасном исполнении Мюррея Мелвина представляет собой идеальный образец вызывающей тошноту добродетели, чем Брайан – воплощение обреченной невинности, кажущейся здесь совершенно неуместной. Картина смерти Брайана, которую довершают даваемые им на смертном одре наставления родителям касательно их предстоящей встречи на небесах, слишком откровенно пафосна, чтобы должным образом вписаться в фильм, и из Брайана получается мальчик скорее в духе фильмов Спилберга, чем Кубрика (хотя Спилберг, несомненно, вернул бы его к жизни после положенной порции саспенса). Мне больше нравится добродушный Джек Гроган, который, умирая после стычки с французами, говорит Барри: «Поцелуй меня, мой мальчик, ведь мы больше не увидимся»[221].

Смерть сына – удар судьбы, от которого Барри уже не оправится. Брайан, пока был жив, являлся для Барри единственным источником настоящей радости. Обучая мальчика фехтованию, он обнаруживает в себе легкую соревновательную игривость, которой никогда доселе не знал. Связь отца и сына слишком проста и прекрасна для этого замкнутого аристократического мирка, и поэтому Брайан должен умереть: Кубрик приносит его в жертву, чтобы подчеркнуть трагическое одиночество Барри.

После смерти Брайана Барри, поглощенный своим горем, соглашается на дуэль с мерзким Буллингдоном, который вернулся, чтобы отстоять свои сыновние права на поместье леди Линдон. Далее следует один из шедевров Кубрика: замедленная, идеально выверенная сцена противостояния между Барри в его костюме с картины Гейнсборо «Мальчик в голубом» и Буллингдоном, который оказывается одновременно трусливым и омерзительно мстительным.

Во время дуэли Барри совершает лучший за всю свою жизнь поступок, заключающийся не в том, что он делает, а в том, чего он не делает. Получив по жребию право стрелять первым, он отказывается стрелять в Буллингдона и заявляет, что получил сатисфакцию[222].

Вызванное горем безразличие Барри ко всему происходящему дает ему преимущество в поединке. Зачем ему жить, если его любимый сын Брайан мертв? Именно поэтому он поступает благородно, выстрелив в сторону, даже не целясь в Буллингдона. А отвратительный Буллингдон, которого стошнило от страха, когда он думал, что Барри сейчас будет в него стрелять, теперь целится в отчима. Когда Барри падает, он вскрикивает от радости, как ребенок. (Чтобы вызвать у Витали рвоту, Кубрик сначала дал ему полусырое куриное мясо, а потом сырое яйцо – это сработало.)

Фильм начинается с крайне продолжительной сцены, в которой отца Барри убивают на дуэли, красиво перекликающейся с финальной сценой шедевра Макса Офюльса «Мадам де…». Это начало нам кажется даже несколько комичным: мы видим, как отец плюхается наземь на фоне потрясающего пейзажа в духе полотен Гейнсборо, и его далекую от нас смерть скрашивает закадровый текст, читаемый необыкновенно сдержанным аристократическим голосом Хордерна. Кульминационный поединок между Барри и Буллингдоном, напротив, предстает смертельно серьезным: в нем мелкая мстительность Буллингдона противостоит благородству духа, которое отчаяние пробудило в Барри.

Дуэль вращается вокруг традиционной для этой ситуации фразы «получить сатисфакцию». Барри не дано получить сатисфакцию от жизни, ведь его как будто не существует на самом деле: он живет чужой жизнью – жизнью фальшивого аристократа. Как и Алекс в «Заводном апельсине», Барри – сексуальный гедонист, и деньги он тратит, как воду, но настоящее наслаждение остается для него недосягаемым, если не считать его игры с Брайаном, которого теперь он навсегда потерял. Барри удается подняться по социальной лестнице, чего не смог добиться несчастный Джонни Клэй из «Убийства». В отличие от Джонни, он понимает, что значит быть связанным с определенным кругом людей. Но это представление остается лишь абстрактной идеей, и в конечном итоге оказывается, что Барри, разбитый и сломленный, не принадлежит ни к какому кругу людей. Единственный, с кем у него остается связь, – это мать: она одна помогает ему после того, как он теряет ногу в результате дуэли. Как и Гумберт, в конце фильма он производит впечатление жалкого и обреченного человека.

Кубрику удается умело создать напряжение и одновременно продиктованную требованиями церемонии атмосферу статичности во время дуэли, которая сопровождается «Сарабандой» Генделя в версии, напоминающей Эннио Морриконе (эту музыку мы очень часто слышим на протяжении всего фильма). Сцена дуэли разворачивается с величавой неспешностью; мы даже слышим шелест крыльев птиц в нефе церкви, где сходятся в поединке Барри и Буллингдон. Игра света и тени, как и порхание птиц, восхищает зрителя, напоминая нам, что никакие цифровые технологии не способны приблизиться к тонким градациям, которые дает камера Кубрика. Как отмечает Адам Икер, один луч света содержит различные тона одного цвета и разные уровни оттенков, и Кубрик играет на этом разнообразии[223]. В отреставрированной Леоном Витали версии «Барри Линдона» в формате 4K фильм выглядит ярче, добавлен объемный звук 5.1 – этого Кубрик уж наверняка желал бы для своих фильмов точно так же, как Бах желал бы фортепиано вместо своего клавесина. (Начиная с «Заводного апельсина», Кубрик настаивал на использовании в своих фильмах монофонического звука, потому что он был надежнее, чем стерео: в кинотеатрах часто ломались динамики.)

Тони Лоусон, редактор «Барри Линдона», вспомнил, что на редактирование сцены дуэли ушло шесть недель. Кубрик тщательно подбирал кадры из разных дублей – так же, как Гленн Гульд в конце своей карьеры склеивал свои записи из коротких фрагментов разных выступлений.

После дуэли мы видим, как искалеченный Барри лежит в постели и играет в карты со своей матерью – «совершенно убитый и сломленный», отмечает рассказчик. Наименее живописный кадр в «Барри Линдоне» – это последний раз, когда мы видим Барри: очередной расплывчатый стоп-кадр того, как он садится в карету со своей матерью, своим самым умным и самым верным спутником.

За уходом Барри у Кубрика следует великолепная, стерильная в своей безжизненности сцена: завершающая фильм склейка реверс-планов Буллингдона и леди Линдон. Когда леди Линдон ставит подпись на бумаге о выплате расходов на проживание своему бывшему мужу Редмонду Барри, мы видим над ее подписью дату: 1789 год. Грядет революция, которая сметет торжествующий в фильме косный социальный уклад. И все же мать и сын, Буллингдон и леди Линдон, воссоединившиеся теперь, когда между ними больше не стоит Барри, навеки остаются жить в этом моменте. (Спилберг, продолживший реализовывать планы Кубрика относительно его последнего фильма «Искусственный разум», также заканчивает ленту идеальным союзом матери и сына.) Кратковременная близость между отцом и сыном, Барри и Брайаном, разрушена судьбой, однако осталась неразрывная связь между матерью и сыном. Это различие перекликается с отношением Кубрика к собственным родителям: от матери он получал безграничное одобрение, а от отца – ожидание, что сын станет врачом, которое Кубрик-младший не оправдал, едва не бросив школу. В основе отношений отца и сына в «Барри Линдоне», как и в жизни подростка-Кубрика, лежат напряженность и крушение надежд.

Как раз во время постпродакшна «Барри Линдона», в конце 1974 года родители Кубрика приехали к нему в гости. Джек и Герт Кубрик приехали из Лос-Анджелеса навестить сына в Эбботс-Мид, поскольку Кубрик давно решил никогда больше не летать самолетами и в последний раз ездил в Америку на корабле, когда вышла в прокат «Космическая одиссея 2001 года». (Кубрик в молодости учился управлять маленьким самолетом, и для него стало настоящей травмой то, что он называл ненадежностью системы управления воздушным движением: всю свою жизнь он боялся факторов, не зависящих от него.)

Кубрик, снимая «Барри Линдона», определенно задумывался о паттернах семейных отношений. В этом фильме, как и в последовавшем за ним «Сиянии», отчетливо прослеживается тема Эдипова комплекса. Критик Джулиан Райс так описывает любовную сцену между Барри и Лизхен, молодой матерью, которая дает ему приют в начале его путешествий: «Они целуются, а ребенок смотрит на них большими серьезными глазами»[224]. Позже, когда леди Линдон говорит Буллингдону: «Лорд Буллингдон, вы оскорбили вашего отца», – он отвечает, как Гамлет: «Мадам, это вы оскорбили моего отца».

Для Барри фигура отца – это в первую очередь шевалье Балибари, однако присутствует в фильме и более могущественная отцовская фигура – король Георг III, который не предоставляет ему столь желанный титул лорда. Он остается мистером Редмондом Барри, так и не став лордом Линдоном. Рассказывая Брайану сказку на ночь, в которой он хвастается, что отрубает головы в бою, Барри признается Брайану, что головы ему себе оставить не удалось: «Головы всегда остаются собственностью короля».

Самому воспользоваться отцовской властью Барри так и не удается. Как и Алекс из «Заводного апельсина», он, в конце концов, всего лишь взрослый мальчик, правда, в отличие от этого беспечного хулигана, он осознает, что он всего лишь лилипут в мире великанов, где все окружающие значительнее его. Все его планы разрушены, и он остается никому не нужным одиночкой, окруженным чужими людьми. В этом отношении похож на него и следующий герой Кубрика – Джек Торранс из «Сияния».

Глава 7

С человеческой личностью что-то изначально не так

«Сияние»

В начале 1977 года исполнительный директор Warner Bros. Джон Калли прислал Кубрику гранки нового романа молодого автора ужасов. Роман назывался «Сияние», а его автор, Стивен Кинг, был уже хорошо известен по произведениям «Кэрри» (1974) и «Жребий Салема» (1975). Кубрик давно подумывал о том, чтобы снять фильм ужасов, но большинство книг в этом жанре оставляли его равнодушным. Книга Кинга была другой. Несмотря на свой несовершенный, шероховатый стиль, роман задевал за живое, отсылая к архетипическим мифологическим образам. В книге рассказывалось об отце, который теряет контроль над собой и терроризирует своих жену и сына. В «Заводном апельсине» и «Барри Линдоне» тоже фигурировали сыновья, Алекс и Буллингдон, и их необузданная энергия позволяла им торжествовать над представителями старшего поколения. Сын из «Сияния», Дэнни, намного моложе, ему около шести лет, и борьба между ним и его отцом – это вопрос жизни и смерти в самом прямом смысле: кровожадный Джек преследует Дэнни с топором.

«Сияние» – это история о Джеке Торрансе, школьном учителе из Вермонта и начинающем писателе. В поисках уединенного места, где он мог бы свободно писать, Джек устраивается на работу зимним смотрителем «Оверлука» – огромного пустующего отеля в горах Колорадо. Отель превращает Джека в «нечто», в монстра, жаждущего убить своих жену и ребенка. Книга рассказывает о писателе, который, как и сам Кинг, пытается спастись от алкоголизма. Кубрик убирает из сценария тщательно продуманную предысторию романа, воспоминания Джека о детстве и его жизни в Вермонте. Это делает фильм «Сияние» более загадочным и не перегруженным лишними деталями, в отличие от положенной в его основу книги.

Роман Кинга затрагивает две темы, дорогие сердцу Кубрика: неспособность добиться мастерства и подмена жизни пустотелым существованием. Жестокие попытки Джека контролировать или «исправить» (то есть убить) своих жену и сына терпят неудачу, и в финале фильма он замерзает насмерть в заснеженном лабиринте из живой изгороди. «Сияние», в котором протест против насилия в семье и бесконтрольной мужской ярости выражен даже в большей степени, чем в «Барри Линдоне», стало для Кубрика глубоко личным фильмом.

В июне 1977 года Кубрик выбрал в качестве соавтора для работы над сценарием Дайан Джонсон, писательницу и профессора из Беркли. Кубрик был знаком с мастерски написанным жутким романом Джонсон «Тень знает» (1974). Это история, рассказанная испуганным голосом женщины, которой читатель не может полностью доверять. Кубрик позвонил Джонсон, и она тут же приехала в Лондон, где они вдвоем, работая в доме Кубрика, делали один набросок сценария «Сияния» за другим. Попутно они разговаривали о Фрейде и о произведениях в жанре ужасов, а также обсуждали взгляд Бруно Беттельгейма на смысл и значение волшебных сказок.

Самые отвратительные и запоминающиеся сцены фильма Кубрик придумал сам: ванну в комнате номер 237 с обнаженной девушкой, которая превращается в разлагающуюся старуху (отголосок шокирующего момента в «Дьяволицах» Клузо [1955]), а также два лифта, из которых хлещет кровь. Эпизод с кровавыми лифтами использовался в анонсе фильма, который показывали во всех кинотеатрах во время рождественского сезона 1979 года. Как обычно, Кубрику нужно было снять все идеально. Поэтому он использовал столько искусственной крови во время многочисленных дублей сцены с лифтами, что жители деревни ниже по течению реки от киностудии Borehamwood Studios были уверены, что там произошла кровавая резня[225].

Кубрик, как это ни странно, ощущал близость к жестокому Джеку. Дайан Джонсон как-то сказала, что речь Джека Торранса «должна была отвечать определенным требованиям: она должна была быть одновременно умной, неприятной, едкой и саркастичной. Что меня поразило, так это то, как хорошо Стэнли писал слова для роли Джека. У него это получалось намного лучше, чем у меня. Глядя на легкость, с которой он это делал, сложно было представить Стэнли приятным человеком, любящим мужем и отцом, которым он был на самом деле»[226]. На самом деле Джек – двойник Кубрика: его безумие отражает отношение режиссера к работе. Джек-писатель более чем предан своему делу, он одержим им, как и Кубрик-режиссер. Однако, в отличие от Кубрика, у него нет партнеров по его творческому проекту, нет чувства спонтанности или умения работать в команде, есть только желание контролировать творческий процесс. И, в отличие от Кубрика, на разочарование он отвечает гневом. Потеря контроля делает его чудовищем.

Джек – это символ. Он как пустой сосуд, наполненный гневом, который бушует в каждом американском мужчине. И надо сказать, что никому не удалось бы выразить гнев с большим размахом и достоверностью, чем Джеку Николсону. В лице Николсона с его широкой злой волчьей ухмылкой и выразительными бровями в форме кавычек безумная ярость даже приобрела некоторое очарование.

Кубрик довольно быстро остановился на кандидатуре Николсона в качестве исполнителя роли Джека Торранса. Николсон только что получил «Оскар» за фильм «Пролетая над гнездом кукушки» (1975), в котором он сыграл бунтующего против системы Рэндла Макмерфи. В жизни самого Николсона в то время тоже царило смятение. Он был в процессе расставания с Анжеликой Хьюстон и только что узнал, что женщина, которую он считал своей родительницей, на самом деле была его бабушкой, а его старшая сестра – матерью. Николсон бежал из накокаиненного Лос-Анджелеса в Лондон, но и в Лондоне тоже были наркотики. Своего безумного Джека он отчасти слепил по образу Чарльза Мэнсона, банда которого убила актрису Шэрон Тейт – подругу Романа Полански, близкого друга Николсона. Исполнение этой роли он назвал «своего рода балетом» и был прав: посмотрите, как грациозно он двигается, рассекая кулаками воздух, топая ногами в припадке ярости и издавая почти звериный рев[227].

Кубрик захотел, чтобы Венди в его фильме сыграла Шелли Дюваль. До этого они с Джонсон считали, что Венди должна быть сильной, отважной героиней, которую, возможно, сыграют Джейн Фонда или Ли Ремик. Но потом Кубрик пошел в диаметрально противоположном направлении, пригласив на роль неуклюжую, нервную Шелли Дюваль, которая была настолько напряжена, что казалась почти не от мира сего. Дюваль регулярно снималась в фильмах Роберта Олтмена и совсем недавно получила приз в Каннах за роль в фильме Олтмена «Три женщины» (1977). В «Сиянии» главная задача Дюваль заключалась в том, чтобы всю дорогу оставаться напуганной до ужаса, иногда доходя до грани истерии. Для этого Кубрик сделал ее жизнь на съемочной площадке невыносимой. Он кричал на нее за любую ошибку и предупредил съемочную команду, чтобы никто не проявлял к ней сочувствия. Дюваль понимала, почему Кубрик заставляет ее страдать, и позже она признала, что больше узнала об актерской игре от него, чем от Олтмена, однако съемки этого фильма были для нее далеко не приятным опытом.

В своем коротком документальном фильме о создании «Сияния» Вивиан Кубрик изображает, как ее отец непрестанно насмехается над Дюваль (Вивиан отсняла более 100 000 футов пленки, но фильм в том виде, в котором он существует сейчас, длится всего полчаса). Гордон Стейнфорт заметил, что Кубрик хотел вырезать сцены, в которых «он был очень теплым и милым», и «то, что осталось – это эпизоды, где он кричит на Шелли посреди снега»[228]. Он хотел казаться чудовищем, а не добрым косматым мишкой; хотел быть заодно с безумным, кипящим от ярости Джеком.

Два последних участника актерского ансамбля «Сияния» оказались просто прекрасным выбором. На роль Дика Хэллорана Николсон порекомендовал своего друга Скэтмэна Крозерса – певца, теле– и киноактера. Кривоногий Крозерс, которому тогда уже стукнуло семьдесят, был добрым, общительным человеком. Хэллоран в его исполнении – типичный «хороший парень», инстинктивно осторожный, но явно со стальным стержнем внутри. Кубрик вечно просил актеров повторять одну и ту же сцену по несколько раз, дубль за дублем, неизменно говоря при этом что-то вроде «поехали еще раз» и не объясняя, что было не так. Крозерса это тоже коснулось. В эпизоде, когда персонаж Николсона убивает его топором, Крозерс падал тридцать раз. А для семиминутной сцены, где Хэллоран и Дэнни разговаривают за мороженым, было снято более сотни дублей.

Крозерсу иногда было трудно запомнить свои реплики, чего не скажешь о мальчике, который играл Дэнни. Команда под руководством Леона Витали прослушала более четырех тысяч американских мальчиков, прежде чем выбрать пятилетнего Дэнни Ллойда, сына железнодорожника. Витали отрабатывал с Дэнни его реплики и был его постоянным спутником на съемочной площадке. Ллойд понятия не имел, что снимается в фильме ужасов: он не видел ни парализующе страшных зрелищ, ни крови, ни призраков.

На твердой и уверенной работе Дэнни Ллойда держится весь фильм. Когда он, слыша безумный рев Джека, тихонько сидит, скорчившись, в своем укрытии, он – бесстрашный мальчик из сказки братьев Гримм. Мы видим, как Дэнни смотрит мультфильм «Хитрый койот и Дорожный бегун», и в итоге, подобно проворному герою Чака Джонса, он умудряется перехитрить своего врага. Дэнни одерживает победу, вернувшись в лабиринте назад по собственным шагам и тем самым сбив с толку отца, который хочет его убить.

Помимо актеров, в фильме есть еще один звездный участник: система стабилизации камеры «Стедикам». Незадолго до съемок «Сияния» оператор Кубрика Гаррет Браун изобрел устройство, позволяющее осуществлять съемку в движении без рельсов и тележки. (Браун впервые использовал это устройство в фильме Джона Эвилдсена «Рокки» [1976].) «Это похоже на ковер-самолет», – сказал Кубрик[229]. Платформа с пружинными шарнирами, закрепленная на плече оператора, устраняла неровности и резкие движения, которые были неизбежны при съемке с рук. Система «Стедикам» создавала идеально плавные кадры, позволяя камере двигаться вперед без рывков.

Кубрик хотел, чтобы камера с системой «Стедикам» сопровождала трехколесный велосипед Дэнни, на котором тот разъезжал по коридорам и залам «Оверлука». Поэтому он посадил Брауна в оборудованное спидометром инвалидное кресло, на котором примерно в сорока сантиметрах над полом была закреплена камера оператора. Показав, как Венди спешит с тележкой для обслуживания номеров накормить мужа поздним завтраком, Кубрик сразу переключает внимание на Дэнни, который как заведенный крутит педали велосипеда. Дэнни становится главным героем фильма. Он едет и едет вперед, и в этой его игре есть целеустремленность, которой может позавидовать любой работник. Подобно ритму пульсирующего сердцебиения, который появляется в фильме позже, когда Джек сходит с ума, звук бесконечного катания Дэнни, то приглушенный (когда он проезжает по ковровым дорожкам отеля), то громкий (когда он пересекает деревянный пол), задает развитию сюжета свой темп. (Кубрику всегда нравилось отмерять время с помощью звуков: вспомните тяжелое дыхание Дэйва в «Космической одиссее», когда он добирается до космического корабля, чтобы отключить ХАЛа.)

«Мы падаем внутрь этого фильма», пишет Дэвид Томсон; мы словно ныряем в него с головой, но делаем этот шаг «спокойно и обдуманно». «Сияние» наполнено плавным головокружительным движением вперед уже с первого момента фильма, когда мы наблюдаем съемку с вертолета, неумолимо ровно летящего над скалистым ландшафтом. Перед нами появляется островок, окруженный голубой водой – отличная метафора для фильма о людях, заброшенных в уединенный замок под названием «Отель Оверлук». Кажется, что этот островок движется к зрителю – Кубрик часто использует этот прием, за счет панорамной съемки с движения добиваясь эффекта чего-то неотвратимого (так же, как и в эпизоде со Звездными вратами из «Космической одиссеи»). По настоянию Кубрика два оператора, Грег Макгилливрей и Джим Фриман, разработали новый способ проводить съемку с вертолета: через переднее стекло, а не через боковую дверь. Это позволяло добиться эффекта стремительного движения, аналогичного эффекту «Стедикам»[230].

Плавность движения в «Сиянии» немного гипнотизирует зрителя. Как и Джек, мы словно отключаемся, готовые попасться на чью-то удочку. Перед этим фильмом, загадочным, как один из кубриковских черных монолитов, зритель чувствует себя открытым нараспашку и пустым. Во всем «Сиянии» есть только один комбинированный кадр: когда Джек в очередной раз блуждает по Залу Колорадо в поисках вдохновения. Он смотрит на модель лабиринта и наблюдает за крошечными Венди и Дэнни, бегающими по его закоулкам. Сразу после этого мы видим снятого средним планом Джека с угрожающе пустым лицом, слегка приоткрытым ртом и поднятыми вверх глазами, готового подчиниться какой-то невидимой силе. Потерпев поражение на писательском поприще, бедный Джек жаждет, чтобы в него вселилось нечто потустороннее.

Когда речь заходит о фильме «Сияние», мы в первую очередь вспоминаем, как Николсон изливал свою всепоглощающую ярость на дрожащую от страха Дюваль. Но в фильме также широко показана и другая, не менее типичная для мужчин стратегия – репрессия (вытеснение неприятных мыслей в подсознание). В начале фильма Джек сидит на собеседовании у Ульмана (Барри Нельсон), управляющего отелем, и старается отвечать как можно более скучно и предсказуемо. Как его жена и сын перенесут зиму в уединении огромного заброшенного отеля? Следует пауза, в течение которой Джек сооружает максимально угодливое лицо, а затем ответ: «Им это понравится». Когда Ульман с нервным смешком рассказывает Джеку историю о Чарльзе Грэйди, смотрителе, который несколькими зимами ранее сошел с ума и «убил свою семью топором», Джек реагирует на нее с совершенно бесстрастным лицом. Примечательно, что в этот раз крупный план задерживается на лице Джека на несколько секунд дольше, заставляя зрителя ощущать неловкость. Однако Джек, выдавив вежливую дозированную ухмылку, говорит: «М-да… Какая дикая история…»

В начале фильма Джек очень хочет получить это рабочее место, поэтому он проявляет характерную в таких случаях готовность ко всему, демонстрирует ложное «я», чтобы получить желаемое. Таким же обыденным и непримечательным кажется разговор Дэнни с детским психологом (Энн Джексон): Дэнни, как и его отец, хорошо умеет маскироваться. Мы предполагаем, что Джек так и не рассказал Венди об убийствах Грэйди, самом травматичном эпизоде, случившемся в отеле «Оверлук» за все время его существования. Вместо этого он говорит Венди, что это просто потрясающее место, и издает жуткий пародийный звук «ууууу».

Многие сцены из «Сияния» содержат нарочитые клише. Венди говорит Джеку: «Тебе просто нужно вернуться к привычке писать каждый день». Хэллоран, показывая Венди сушеный чернослив в кладовой, добавляет: «Говорю вам, миссис Торранс, если хочешь быть счастливым, нужно соблюдать режим питания». Когда он едет сквозь метель, радио в машине сообщает: «Сейчас у нас то, что называется плохой погодой… загоняйте коров в хлев». Как раз из таких банальностей и составляется суть американского образа жизни, якобы гарантирующего своим приверженцам защиту от любой напасти. Хочешь быть счастливым – просто соблюдай режим питания.

Сохранять «нормальность» и подавлять травматический опыт, при необходимости используя клише, – это одна из американских традиций. Только вот в определенный момент начинает литься кровь, и тогда ее не остановить. Дэнни с детской непосредственностью спрашивает Джека об отряде Доннера: «Они съели друг друга?» «Им пришлось», – удовлетворенно подтверждает Джек. Эта семья тоже съест сама себя, когда под воздействием таинственных сил отеля «Оверлук» выйдет наружу ее свирепая энергия. Джек и Венди – идеальная пара: ее раболепная покорность и его неудержимая мужская сила отражаются друг в друге бесконечным эхом.

Однако настоящая цель Джека – его сын, а не жена. Дэнни – соперник Джека: он обладает творческим даром, которого не хватает пустотелому Джеку. В фильме Спилберга такой ребенок был бы нетерпеливым, любопытным и невинным, его чувства были бы искренни и открыты, а вопросам не было бы конца. Вселенная Кубрика намного темнее. Дэнни в «Сиянии» посещают видения крови и хаоса – сумбурные образы того, что находится за пределами детства.

Дэнни говорит себе, что все это – и кровь, хлещущая из лифтов в «Оверлуке», и близнецы Грэйди, то держащиеся за руки, как знаменитая пара на фото Дианы Арбус, то лежащие на полу коридора в страшных ранах, – словно картинки в книге. Джек тоже притворяется, что страшные истории про отель полностью выдуманы, как в фильмах ужасов, которые существуют для того, чтобы пощекотать нам нервы. В «Сиянии» подмена реальности становится реальностью – очень популярная в кинематографе идея. Страх, вызванный Джеком в шутку, овладевает им самим: вот единственное вдохновение, которое дано найти этому горе-писателю.

«Сияние» Кубрика – не просто типичный фильм ужасов. В частности, в нем есть реверанс в сторону вестерна. Джек, Венди и Дэнни, обсуждающие историю об отряде Доннера, – настоящая семья первопроходцев, которой на новой земле предстоит столкнуться с неизведанным ужасом, только вместо крытого фургона у них «Фольксваген-жук». «Оверлук», как сообщает Ульман Джеку, был построен «на старом индейском кладбище», что отсылает нас к историям о столкновениях белых переселенцев с индейцами на Диком Западе (а заодно и к одной из любимых тем Стивена Кинга). Вестерн часто противопоставляет несгибаемую готовность мужчины выполнять свой долг стереотипным женским делам, таким как забота о здоровье ребенка. «Давай поговорим о Дэнни… Боишься, его здоровье в опасности?» – с усмешкой обращается к Венди Джек в сцене на лестнице, ключевой сцене их противостояния. Его мужские обязательства, его сделка с дьявольским отелем «Оверлук» для него важнее, чем ее материнский инстинкт. «Я подписал соглашение, контракт», – говорит ей Джек, и его рука с силой рассекает воздух. Как и ХАЛ, Джек берет на себя «бремя белого человека» – ответственность за выполнение миссии[231].

* * *

«С человеческой личностью что-то изначально не так, – сказал Кубрик интервьюеру Джеку Кроллу, объясняя, что привлекло его в романе Кинга. – В ней есть и темная сторона»[232]. Это было очень в стиле Кубрика – описать зло как что-то, что «не так» с людьми, как своего рода неисправность, сбой в программе. Во многих фильмах Кубрика персонажи сталкиваются с подобной неисправностью, ошибкой проекта или концепции, – от Джонни Клэя в «Убийстве» до ХАЛа в «Космической одиссее». «Что с тобой не так? Тебя что, переклинило?» – орет инструктор по строевой подготовке Хартман в «Цельнометаллической оболочке» на рядового Кучу, который после этого стреляет ему в сердце. Причина краха Джека в «Сиянии» – катастрофический «конструктивный недостаток» американской системы, идеализирующей желание ни в чем себе не отказывать и любыми способами добиваться самовыражения.

В фильмах ужасов монстр обычно не злится; им просто движет потусторонняя демоническая сила. В «Сиянии» чудовищен обыкновенный мужской гнев, и лично я не могу привести другого примера подобного фильма ужасов. Фильм Кубрика вписывается в русло великих американских фильмов о мужском гневе, от кинокартины Николаса Рэя «В укромном месте» (1951) до «Искателей» Форда (1956) и «Таксиста» Скорсезе (1976).

* * *

Джек кричит и стонет во сне, опустив голову в лужицу слюны на столе. Когда Венди будит его, он, заикаясь, рассказывает о своем кошмаре: он убил ее и Дэнни, порубил их на куски. Затем появляется застывший оторопевший Дэнни с раной на шее. Венди сначала мечется между мужем и сыном, а затем обвиняет Джека. И на этот раз это ее момент гнева: «Ты сделал это с ним… Сукин ты сын!» – кричит она. Следующая сцена начинается с «танца ярости» Джека, идущего по коридору к Золотому залу (а он получился таким, как нужно, только после многочисленных дублей): Николсон демонстрирует практически балетные пируэты, при этом с силой ударяя кулаками по воздуху в ритм своих шагов.

Джек проходит в зал, подходит к бару, садится и закрывает глаза руками – точно так же, как Дэнни во время видения с потоками крови из лифтов. «Я бы свою чертову душу обменял на стакан пива».

Тут Джек открывает глаза – и мы становимся свидетелями магии одной из величайших сцен в творчестве Кубрика (она потребовала более восьмидесяти дублей). Джек видит не кого иного, как бармена Ллойда, бесстрастный образ которого искусно создал опытный актер, не раз участвовавший в фильмах Кубрика – Джо Теркель. На лице Николсона появляется медленная ухмылка. Судя по ответной улыбке Теркеля, он, похоже, относится к происходящему с легкой мрачноватой шутливостью. Клише, которыми изобилует «Сияние», теперь зловещим образом оживают. «Женщины… С ними жить невозможно, без них тоже», – произносит Ллойд. Эта банальность наполняет Джека воодушевлением: «Ллойд… Это мудрое замечание…Весьма мудрое». Глаза Джека светятся безумным восторгом. Внезапно ему начинает казаться, что нет ничего веселее, чем перекидываться подобными репликами, и в этой шутке участвует не только сам Джек, но и мы, зрители. «Кратковременная потеря мышечной координации», вот из-за чего он вывихнул руку Дэнни, придя домой пьяным, – просто небольшая неисправность! Он щелкает пальцами, имитируя хруст сломанной руки, так гениально, как может только Джек Николсон: на его лице пугающий маниакальный восторг. Чем больше мы радуемся провозглашению независимости Джека от «старого банка спермы наверху», как он называет Венди, тем больше мы его боимся.

Джек продает свою душу за опьяняющий аромат бунта, освобождая себя от жены, которая его сдерживает. (Здесь мы не можем не вспомнить идеи сценария 1950-х годов, когда Кубрик фантазировал на тему своего ухода от навязчивой Рут Соботки.) Однако он получает не свободу, а «заказы за счет заведения»[233], как позже говорит ему Ллойд: он слуга бесконечного цикла смертей в отеле. Выпитый залпом бурбон, который Ллойд дает Джеку, в один момент переносит его на самое дно «Оверлука», в комнату 237 – место, где принимает физическое обличие душевный надлом, как и подвал в фильме «Психо» (1960).

Дэнни попадает в комнату 237 раньше Джека. Мы видим, что Дэнни идет на голос, который ему кажется голосом матери. Здесь могла бы быть уместна какая-нибудь фрейдистская трактовка. Странная женщина, скрывающаяся в комнате 237, – полная противоположность Венди с ее девичьей, неэротичной наивностью. Вместо матери с ее утешительными банальностями Дэнни обнаруживает там женщину-соблазнительницу. Возможно, то, что травмировало Дэнни, оставив след на его шее, – это неконтролируемая взрослая сексуальность.

Когда Джек пытается выяснить, что произошло, он находит в комнате 237 бесстрастную обнаженную молодую женщину, поднимающуюся из ванны. Этот бледный суккуб, отливающий инопланетным блеском манекена, обнимает немного опешившего, однако не пытающегося сдержать своего плотского желания Джека. Внезапно она превращается в разлагающуюся, старую ведьму, которая смеется вслед убегающему Джеку отвратительным смехом. Он запирает дверь комнаты 237 и в страхе пятится назад. (Кубрик остроумно рифмует этот момент с той сценой, когда Дэнни в конце фильма возвращается по своим следам в снежном лабиринте.)

Две женщины в номере 237 – это символ, Ванитас («суета сует»). Обещание чего-то прекрасного оборачивается разложением – смертью, которая скрывается под поверхностью юности. Джек, целуя свою обнаженную музу в комнате 237, может быть, думает, что причастился к бессмертной красоте, но отель подшучивает над ним: он оказывается «прикованным к трупу» (фраза, которую Кинг неоднократно использовал, чтобы описать брак Джека с Венди).

Лучший комментарий к эпизоду с двумя женщинами в комнате 237 можно найти у Шопенгауэра. Размышляя о «тщетности всех усилий», немецкий философ приводит в качестве примера обращение Раймунда Луллия, средневекового «авантюриста», который стал монахом и философом: «Раймунд Луллий, который долго ухаживал за красивой женщиной, наконец был допущен к ней в комнату и с нетерпением ждал исполнения всех своих желаний, когда, распахнув платье, она показала ему свою ужасную, разъеденную раком, грудь. С этого момента, как будто заглянув в ад, он и обратился»[234].

Вот еще один отрывок из Шопенгауэра: «В сердце большинства из нас живет Иокаста, которая умоляет Эдипа ради бога не расспрашивать дальше; и мы уступаем ей, и это как раз та причина, по которой философия находится на том уровне, на котором она находится»[235]. И конечно же, Джек с загадочным видом сообщает Венди, что в комнате 237 «совсем ничего» нет. Ранее Дик Хэллоран говорил то же самое Дэнни. Они оба уступили своей внутренней Иокасте; верх в очередной раз одерживает репрессия, вытеснение.

Когда Джек находится в комнате 237, на заднем фоне звучит произведение Пендерецкого «Пробуждение Иакова». «Воистину, Господь находится в этом месте, а я не знал об этом», – говорит Иаков, поднявшись ото сна в Книге Бытия. Кубрик снова прибегает к своему черному юмору.

Чуть позже в «Сиянии» мы слышим «Полиморфию» Пендерецкого, звуки которой, по словам исследователя Роджера Лакхерста, – это «полчища насекомых, прорывающихся из струнной секции оркестра»[236]. Саундтрек фильма многослоен. В него включаются то биение сердца, то звуки окружающей среды, то сразу несколько музыкальных треков. Позже музыка Пендерецкого и Лигети станет неразрывно ассоциироваться с фильмами ужасов, однако пионером в использовании произведений этих авангардистов стал именно Кубрик.

Комната 237 – это квинтэссенция ужасов «Сияния». Дэнни, брызжущий слюной и дрожащий, как эпилептик, ощущает ударные волны от того, что видит Джек в комнате 237. То же самое происходит и с Хэллораном, застывшим на своей кровати в Майами, как Дэйв Боумен в «Космической одиссее». Лежа на кровати после того, как Джек заходил в номер 237, Дэнни впервые видит красную комнату, комнату крови, которая связывает секс со смертью, – место, где отец пытается убить мать и сына.

Напряжение в «Сиянии» еще более нарастает, когда Кубрик показывает нам другой незабываемый эпизод. Вот Венди, просматривающая рукопись Джека, к своему ужасу, обнаруживает, что текст содержит одно и то же предложение, повторенное тысячи раз: «Одна работа, никакого безделья, бедняга Джек не знает веселья». (Как и Соботка, Венди – «присоска», которая назойливо пытается помочь Джеку в его работе.) Край пишущей машинки Джека, идеально центрированный в кадре, вырисовывается под испуганным лицом Шелли Дюваль, как один из монолитов в «Космической одиссее». Муж Венди действительно работал не покладая рук. И вот, когда мы смотрим на стол и Венди издалека, с расстояния, с которого их видит Джек, внезапно сам Джек входит в Зал Колорадо. Сухим и вкрадчивым голосом он говорит: «Что ты здесь делаешь?» Венди подпрыгивает, как черт из коробочки, и мы вместе с ней. С этого потрясения начинается величайшая сцена «Сияния».

До этого Джек в ответ на бодрое предложение Венди прочитать, что он там пишет, уже предупреждал ее, чтобы она «держалась подальше от его стола». «Это единственная сцена в фильме, которую я написал сам», – сказал Николсон. Несколькими годами ранее, когда он был моложе и жил с женой и дочерью, Николсон днем снимался в кино, а ночью писал сценарий. По его словам, однажды, когда он писал, его «любимая жена Сандра натолкнулась на то, о чем она даже не подозревала, на этого “маньяка”»[237]. Это положило конец браку Николсона. Но в «Сиянии» Венди покорно отступает, приберегая весь свой пыл для сцены, последовавшей за ее открытием.

Жена раскрывает секрет мужа: не тайную любовную связь, а безнадежное стремление бесконечно писать. Джек – всего лишь трудяга, прикованный к этому адскому месту, отелю «Оверлук», и лишенный какой бы то ни было творческой искры. Бессмысленное повторение одного и того же предложения – это свидетельство силы отеля. Джек заключил с отелем договор, и теперь, подобно демону низшей лиги у Данте или Спенсера, он делает одно и то же снова и снова. Вся шутка в том, что американский мужчина полагается на постоянный распорядок как на необходимое условие своего самоопределения. А что же происходит, когда и работа вас разочаровывает, и «веселья» вы не знаете, когда все «перепуталось в головном офисе», как описывает это Чарли (Джон Гудман) в шедевральной притче братьев Коэнов «Бартон Финк» (1991)? Происходит то, что шлюзы лопаются: «Посмотри на меня, я покажу тебе жизнь разума», – поет Гудман, пробегая трусцой через свой ад – пылающий отель с чередой отдельных пожаров, по одному на каждую комнату.

Чарли Мэдоус Коэнов (он же «безумный Мундт») вырос не только из «Неудачника» Фланнери О’Коннор, но и из Джека Торранса. Эти убийцы – мастера ввернуть в разговор американское жаргонное словцо и опытные подхалимы. Мы уже видели в баре любезную беседу Джека с Ллойдом. Теперь, когда в эпизоде с фразой «одна работа, никакого безделья» на сцену выходит Венди, Джек переходит на язвительную пародию: «Ты сбита с толку», – насмешливо говорит он, подражая ее манере речи. Венди дрожит и истерично рыдает. «Тебе нужно все обдумать… У тебя была вся твоя гребаная жизнь, чтобы все обдумать!» – кричит он, как если бы он сам был воплощением жизненной силы, а она – кандалами буржуазной глупости, в которые он навсегда закован. Затем он с усмешкой, смакуя каждое слово, добавляет: «Пара минут погоды не сделают». Бедной Венди осталось жить всего несколько минут, уверен Джек. Вот сейчас он ударит ее бейсбольной битой. Но – и это самый яркий и абсурдный момент в этой сцене – сначала он должен убедить ее отдать ему биту. А она не отдает. «Венди. Свет… моей… жизни», – говорит Джек (строка из «Лолиты»!). Наконец, просто ради удовольствия Джек добавляет пару фраз в духе психопата, которым на самом деле он и стал: «Я не трону тебя, Венди. Я просто вправлю тебе мозги. Вправлю их раз и навсегда».

«Дай биту мне». Николсон говорит это, глядя прямо в ее глаза, как гипнотизер, желающий контролировать свою жертву. Затем он высовывает язык и начинает шевелить им, как ящерица – гениальная идея. «Дай биту мне, Венди. Дай мне. Биту». Но теперь все меняется. Словно обезумев, вся дрожа, она наносит два сильных удара: сначала по руке (позже, в ванной, она еще раз ударит его по руке ножом), а затем по шее, туда же, куда был ранен Дэнни. Получив столь мощный удар от своей хрупкой и нервной жены, Джек скатывается с лестницы. Венди оказывается не недотепой, а, как позже отмечает Грэйди (Филип Стоун), удивительно «сообразительной» женщиной.

Сцена с бейсбольной битой на лестнице в Зале Колорадо производит двойственное впечатление, потому что Кубрик перетягивает нас на сторону Джека. Крохотная частица внутри нас вместе с Джеком хочет вправить мозги раздражающей Венди. Когда вместо этого она бьет Джека, мы не столько ликуем, сколько нервничаем по поводу того, что будет дальше. Ее блестящая идея – затащить Джека в кладовую и запереть его – должна вывести его из строя. Но тут вмешивается Грэйди и освобождает Джека из его тюрьмы. Джек неистово мечется по отелю со своим топором и одним ударом убивает Хэллорана, который только что прибыл на снегоходе.

Снимая сцену с убийством Хэллорана, Кубрик держал в памяти убийство Арбогаста в «Психо». Оно было таким быстрым и внезапным, что шокировало зрителя и на премьере фильма Хичкока вызвало в зале больше криков, чем сцена с убийством в душе. Сначала Джек наносил Хэллорану топором целых три удара в грудь, но на следующий день Кубрик решил, что это слишком жестоко и слишком наигранно. В финальной версии Джек ударяет Хэллорана топором только один раз, а затем медленно ковыляет прочь от мертвого тела, как Носферату в фильме Мурнау. Родители Кубрика, Джек и Герт, были на съемочной площадке в тот день, когда снимали смерть Хэллорана, и Кубрик боялся, что это их шокирует. Беспокойство Кубрика в чем-то повторяет тему фильма: беспокойство сына о том, что станет с его родителями. Как выяснилось, Кубрики не только не были шокированы сценой, но даже пришли от нее в восторг[238].

Еще больше, чем убийство Хэллорана, ужасает нападение Джека на Венди, которая корчится в ванной с жутко трясущимся в руке ножом. Джек Торранс размахивает топором настолько профессионально, насколько мог это сделать только человек с хорошо развитой мускулатурой. (Какое-то время Николсон был пожарным-добровольцем.) Расковыряв топором дверь ванной, Джек чувствует себя большим серым волком перед поросячьим домиком и ухмыляется: «А вот и Джонни». И все же сказочная проницательность его жены и сына берет верх.

Кубрик и Джонсон долго мучились над финалом «Сияния». В какой-то момент они решили, что Хэллоран может стать «убийцей», «ужасающим воплощением свирепости»: убить всю семью Торрансов, а затем застрелиться. Еще одна «идея финала: Дэнни и, возможно, повар остались одни» или Дэнни «спасен поваром»[239]. Но в итоге Хэллоран оказывается расходным материалом. В книге Кинга он, напротив, становится новым парнем Венди и заменяет Дэнни отца после смерти Джека.

И «Психо», и «Сияние» дразнят зрителей своей концовкой. Замерзший в лабиринте Джек, как и улыбающийся Джек на фотографии 1921 года, которой завершается фильм, напоминает нам последний крупный план Нормана в картине Хичкока, где сквозь его улыбку виднеются зубы скелета его матери. В обоих случаях главный герой одержим тем, что так ценит Америка: любовью к матери, любовью к работе. Но эти два человека совершенно разные. Норман – просто послушный сын без особых амбиций. Джек, напротив, воображает себя писателем, которому нужно уединение, хотя на самом деле он ничего не создает. Замораживая Джека, Кубрик разрушает его романтизированное «я», столь важное в контексте американских фантазий.

* * *

«Снег» в лабиринте изображали с помощью мелкой порошкообразной соли; огни изначально были ярко-оранжевыми, а позже их пропустили через синий фильтр. Как и в сцене с вечеринкой в Золотом зале, для того чтобы создать эффект клубящегося воздуха, использовался масляный дым. Температура приближалась к 37–38 °C. Съемочная группа потерялась в лабиринте, этом дымном «оранжевом аду», как назвал его Браун. «Было бесполезно кричать “Стэнли!”, – рассказывал Браун, – потому что его смех, кажется, звучал отовсюду»[240]. Кубрик был насмешливым невидимым богом, который правил лабиринтом, этой игровой площадкой для больших мальчиков. Кубрик неоднократно измерял высоту искусственного снега, проверяя, чтобы он был высотой от 20 до 25 сантиметров (так следы выглядели максимально реалистично). В этом лабиринте Джек, словно людоед из какой-нибудь сказки, преследует своего сына с топором. Он жаждет совершить кровавое убийство и воет, как зверь, в снежную пустоту. «Дэнни, я иду за тобой», – рычит Джек, как раненое животное.

Чудовище по имени Джек замерзло в лабиринте «Оверлука», но оно навеки затаилось на фотографии 1921 года. За фееричным финалом фильма, напоминающим произведения Борхеса, изначально следовала еще одна сцена. Она была показана на премьере фильма в мае 1980 года в Нью-Йорке и Лос-Анджелесе. Леон Витали так описал эту сцену в одном из интервью:

[Венди] в постели, а Дэнни, одетый в халат, читает в коридоре комиксы. Затем появляется Ульман, менеджер отеля, которого мы видели в начале фильма. Он приехал из Флориды, чтобы посмотреть, все ли в порядке. Он говорит Венди, что она не должна волноваться обо всем этом… Будет здорово, если я приглашу вас в свой дом. Там тепло, и воздух свежий, и море недалеко. Дэнни может там свободно бегать. Затем, не выдержав, она плачет от благодарности и облегчения. А тот выходит в коридор, видит Дэнни на выходе и говорит: «Ой, Дэнни, у меня кое-что есть для тебя». Затем он бросает желтый теннисный мяч, который был у него в кармане, а Дэнни ловит его.

В последнем кадре этой сцены мы понимаем, что управляющий отеля все время был осведомлен о дьявольской силе «Оверлука». «Эта развязка была сродни финалам у Хичкока, а вы знаете, что Кубрик был без ума от Хичкока», – сказала Шелли Дюваль, которой понравился этот первый вариант финала[241]. В своем последнем фильме «С широко закрытыми глазами» Кубрик вводит фигуру Виктора Зиглера (Сидни Поллак) в качестве хичкоковского персонажа, который владеет всей информацией о происходящем. Однако в «Сиянии» он предпочел нечто более загадочное и запутанное. Кубрик, должно быть, понял: эпилог, который намекает на то, что Ульман был хозяином зловещего отеля и, как паук, поджидал свои следующие жертвы, слишком отдает теорией заговора.

Джулиан Сеньор вспоминал, что Кубрик спросил его: «Что ты думаешь?» – об этой первой версии конца «Сияния»:

Я сказал: «Знаешь, Стэнли, для меня самый необычный кадр во всем фильме – это переход к фотографии. И все! Вся эта ерунда – больничная палата, теннисный мяч, ребенок… Он остановился в пятнадцати шагах от меня с грозовым лицом. А у Стэнли были темно-карие глаза без зрачков, и смотреть в них было все равно, что смотреть в бездну. Он выдержал паузу, а потом сказал: “Никогда не учи меня, как снимать фильм”»[242].

Впрочем, как позже выяснилось, Кубрик все же согласился с Сеньором и вырезал из фильма сцену с больничной палатой. Она исчезла так же бесследно, как эпизод с швырянием тортами в «Докторе Стрейнджлаве»: никто из моих знакомых не видел ее с момента премьеры «Сияния» в 1980 году.

Кубрик в итоге позволил силам, вселившимся в Джека, остаться невидимыми. Окончательная версия фильма заканчивается медленным приближением фотографии Джека, одетого в щегольский смокинг, на вечеринке в «Оверлуке» 4 июля 1921 года[243]. Кубрик настаивал на дате 4 июля, потому что Джек с самого начала заявил о своей независимости, провозгласив себя писателем, который обязан пройти свой путь до конца в одиночку. В то же время, оказавшись прикованным к своей пишущей машинке и вынужденным час за часом набирать одну и ту же ужасную фразу, он отчаянно хотел освободиться от работы. Джеку не хватало «веселья», а разгульные 1920-е в Америке были просто его воплощением. Тем не менее Джек Торранс двадцатых годов, как и большинство этих выдуманных Гэтсби, которыми изобилует американская история, на самом деле всего лишь образ, а не живая реальность. Конец истории Джека – это одновременно и ее начало. Он будет появляться снова и снова – пустая оболочка, которая возвращается и возвращается к жизни вплоть до своего последнего воплощения. Мы встретимся с тобой опять, Джек Торранс, уже в следующий раз, когда будем смотреть этот фильм. Кино, как и отель «Оверлук», сулит призрачное бессмертие.

И все же вполне возможно, что центральную роль в «Сиянии» играет не Джек, а Дэнни. Ключом к пониманию этого произведения становится образ ребенка, который, как и сам Кубрик в детстве, подвергается критике и нападкам со всех сторон, но упорно продолжает оставаться тем, кто он есть, несмотря на угрозы, исходящие от людей, которым он вынужден подчиняться (будь то отец или, как в случае Стэнли, школьные учителя). Предлагаю на ваш суд свой вариант трактовки в фрейдистском духе. Представьте, что сюжет «Сияния» придуман Дэнни. Его оставили наедине с покладистой матерью и довольно угрюмым, рассеянным отцом. Он устал от скучной игры, которую наблюдает каждый день: то один, то другой из родителей пытается нейтрализовать неудовольствие и разочарование другого. Поэтому ребенок превращает своего отца в озверевшего человека, а матери дает испытать на себе всю тяжесть кровожадного неистовства отца. В конце концов отца убивает его же собственная ярость. Вызвав безудержный гнев своего отца, Дэнни выживает и становится человеком, непохожим на Джека – человеком, сумевшим выжить в кровавой бойне эдипова бунта. Получается немного острее, чем спилберговская сага о мальчике, променявшем своих родителей на милого инопланетного приятеля, правда?

Глава 8

Нужно, чтобы вышло мощно – как у Лона Чейни

«Цельнометаллическая оболочка»

В 1980 году, за несколько месяцев до релиза «Сияния» в Нью-Йорке 23 мая, Кубрик переехал из Эбботс-Мид в очень большой дом на территории в 172 акров в Чайлдвикбери, к северу от Сент-Олбанса, примерно в часе езды от Лондона. Обширная территория поместья включала в себя конюшни, два пруда, домики для слуг, парк, розарий и крикетное поле. Поместье идеально подходило для нужд Кубрика. Конюшни превратились в офисы и монтажные, а неподалеку располагался тир, где он мог вдоволь пострелять по мишеням.

«Поместье Чайлдвикбери представляло собой не столько большой дом, сколько набор помещений, беспорядочно пристроенных к узкому георгианскому зданию», – вспоминал водитель Кубрика Эмилио Д’Алессандро. Всего было 129 комнат, и Кубрик велел Д’Алессандро сделать по четыре копии ключей от каждой. «Нам нужен один ключ для меня, один для тебя, один для Кристианы и запасной экземпляр: на случай, если все трое потеряют один и тот же ключ», – сказал он[244].

Кабинет Кубрика находился в Красной комнате поместья Чайлдвикбери (те же оттенки, что и в «Сиянии»!). Он любил прятаться там и запоем читать книги, облачившись в свою привычную домашнюю одежду: теннисные туфли, мешковатые поношенные брюки и рубашки со множеством карманов, некоторые из которых были испачканы чернилами. В карманах он держал маленькие записные книжки, которые он дюжинами покупал в магазине канцелярских товаров W. H. Smith в Сент-Олбансе. Кубрик по-прежнему одевался, как тот неряшливый представитель богемы из Гринвич-Виллидж, каким он был в пятидесятые. На съемочной площадке, когда становилось холодно, он любил надевать поверх помятой рубашки и брюк куртку в военном стиле и анорак.

Борода Кубрика приобретала все более неопрятный вид, он заметно располнел. Во время рождественского сезона ему нравилось играть роль своеобразного еврейского Санта-Клауса: он приглашал детишек из Сент-Олбанса выбрать рождественскую елку из кучи елок, которые он нарубил на своем участке. «Спасибо, мистер Кубрик», – хором говорили дети. Как и многие нью-йоркские евреи его поколения, Кубрик любил Рождество.

Вместе с семьей Кубриков в Чайлдвикбери жила целая стая домашних собак и кошек. Кубрик любил животных и постоянно переживал, когда кто-нибудь из них заболевал. («Если заболевал кот, он бросал все, разговаривал с ветеринаром и говорил ему: “Давайте сделаем то-то и то-то”, да еще и спорил с ним», – вспоминала Кристиана.)[245] Д’Алессандро, которого Кубрик первоначально нанял в качестве водителя, стал еще и импровизированным ветеринаром, а также мастером на все руки: техником, садовником, строителем и посыльным.

Сотрудники Кубрика любили его, но работать на него было нелегко. «Стэнли вроде как поглощал тебя живьем», – признался Леон Витали. Как и Д’Алессандро, Витали работал на Кубрика по шестнадцать часов в день, и требования режиссера зачастую казались бесконечными. Андрос Эпаминондас, который был ассистентом Кубрика в течение десяти лет, уволился в 1980 году, измученный постоянным напряжением, поэтому Витали пришлось работать еще усерднее, чем когда-либо. Он отвечал на телефонные звонки Warner Bros., улаживал конфликты с дистрибьюторами, владельцами кинотеатров и рекламодателями и тщательно отсматривал копии фильмов Кубрика. Кубрик настаивал на том, чтобы Витали просматривал как можно больше копий, чтобы убедиться, что они максимально безупречны. Когда Витали спустя годы после смерти режиссера занялся реставрацией некоторых фильмов Кубрика в формате Blu-ray, он был хорошо подготовлен: эти фильмы он видел уже сотни раз[246].

Кубрик выжимал все силы из Витали и Д’Алессандро, но при этом всячески заботился о них, и они оставались ему верны. Он не мог обойтись без них и постоянно им это показывал. «Он всегда был так добр ко мне, что я не мог ему отказать», – говорит Д’Алессандро[247]. Любовью и признательностью Витали к Кубрику насквозь пронизан трогательный документальный фильм «Киноработник», охватывающий те годы, когда Витали работал помощником режиссера.

Кубрик был просто одержим стремлением все контролировать и нередко говорил людям как на съемочной площадке, так и вне ее: «Ничего не трогайте, пока не прочтете инструкции!» Туалет для невесомости в «Космической одиссее» с прилагающейся к нему длинной инструкцией – это шутка Кубрика по поводу собственной склонности писать пошаговые указания. У него дома в Чайлдвикбери была инструкция, что делать в случае пожара (целых две страницы текста, включая подробные указания о том, как спасать животных). На съемочной площадке Кубрик, сын врача, любил давать медицинские советы. «Он был уверен, что он хороший врач, – вспоминала Кристиана, – и сводил людей с ума, веля им принимать те или иные таблетки. Женщин, работавших на съемочной площадке, он поучал, что делать, чтобы легче переносить менструацию: “Не ешьте соли, ешьте то-то и то-то,” – говорил он и уходил, оставляя за собой след сигаретного дыма»[248].

Кубрику нужно было, чтобы его жена и дочери были рядом, в Чайлдвикбери. У него были консервативные представления о роли отца, и временами он устраивал допрос с пристрастием бойфрендам своих дочерей. «Ты что, шутишь?» – спросил он свою падчерицу Катарину после разговора с одним из ее кавалеров. Кризис наступил, когда Катарина в тридцать лет решила, что хочет уехать из дома и жить в Лондоне. (Она выходила замуж за ресторатора по имени Фил Хоббс, который впоследствии стал продюсером «Цельнометаллической оболочки» и «С широко закрытыми глазами».) Позже Аня, которая была на шесть лет моложе, тоже решила уйти. «За что они так со мной?» – спросил Кубрик у Д’Алессандро[249].

Окруженный семьей, служащими и домашними животными, всегда в центре оживленного улья деятельности Кубрик был кем угодно, только не отшельником. Он любил готовить для своих дочерей и гостей и даже стирал белье. И постоянно говорил по телефону. Кубрик любил общаться с руководителями Warner Bros. Джоном Калли, Терри Семелом и Джулианом Сеньором, а также с Кеном Адамом, Стивеном Спилбергом и другими голливудскими «инсайдерами». Он почти каждый вечер звонил своей сестре Барбаре. Режиссер Джон Милиус рассказывал: «Стэнли не обращал внимания на время. Он звонил среди ночи, когда ему хотелось. Я, бывало, скажу: “Стэнли, сейчас ночь на дворе”. А он в ответ: “Ну ты же не спишь, правда?” Он никогда не разговаривал меньше часа. Ему просто нужно было многое обсудить – обсудить все»[250].

Когда Кубрик не общался по телефону или факсу (это была его новая любимая игрушка), то размышлял над тем, какой фильм снимать дальше. В начале восьмидесятых он занялся научно-фантастическим проектом, экранизацией рассказа Брайана Олдисса о мальчике-дроиде под названием «Суперигрушек хватает на все лето». В итоге Кубрик, после многих лет работы с Олдиссом и другими писателями, передал идею Стивену Спилбергу. Результатом стал вышедший уже после смерти Кубрика фильм «Искусственный разум» (2001), уникальный гибрид творчества Кубрика и Спилберга[251].

У Кубрика была и еще одна задумка. В начале 1980 года он заговорил с писателем Майклом Герром о создании фильма о войне. Переговоры с Герром в конце концов увенчались успехом в 1987 году. Герр был во Вьетнаме в качестве внештатного военного корреспондента и видел военные действия во время Тетского наступления. Свои истории о боевых действиях он поведал в книге «Репортажи» (1977), ставшей одной из величайших книг в истории военной журналистики. Затем Герр написал сценарий для фильма Фрэнсиса Форда Копполы «Апокалипсис сегодня» (1979), вызвавшего восхищение Кубрика. (После работы над «Цельнометаллической оболочкой» Кубрик сказал, что, по его мнению, фильм Копполы – как музыка Вагнера, а его собственный – как музыка Моцарта, такой же ясный и классический.)

Герр и Кубрик быстро нашли общий язык. Как и Кубрик, Герр был евреем, и ему нравились остроумие и широкий круг интересов режиссера. Он находил, что голос у Кубрика «очень плавный, даже мелодичный», несмотря на его «раздражающий бронксский гнусавый выговор». Он говорил «в приятной и изящной манере, напоминающей Граучо, то повышая, то понижая голос для большей выразительности», – говорил Герр[252].

Голоса Кубрика Герру довелось наслушаться вдоволь. Режиссер, как он вскоре обнаружил, любил звонить ему и часами говорить обо всем на свете. «Я как-то сказал, что 1980–83 годы были как один телефонный звонок, длившийся три года с небольшими перерывами», – позже заметил Герр. «Привет, Майкл, а ты когда-нибудь читал Геродота? Того, который “отец лжи”»? – мог спросить Кубрик. Или поинтересоваться, почему Шопенгауэра всегда считали таким пессимистом: «Мне вот никогда не казалось, что он пессимист; а ты как думаешь, Майкл?»[253] В числе тем обсуждения была опера, Бальзак, Хемингуэй и весь спектр голливудских сплетен.

На следующий день после их первого разговора – о Юнге, холокосте, «Новелле снов» Шницлера и некоторых других вещах – Кубрик попросил Д’Алессандро отвезти Герру две книги: повесть Шницлера и «Уничтожение европейских евреев» Рауля Хильберга (1961). В последнее время он подумывал снять фильм о холокосте. Кубрик каждые несколько недель напоминал Герру прочитать Хильберга, пока, наконец, тот не сказал: «Наверное, сейчас мне просто не хотелось бы читать книгу под названием “Уничтожение европейских евреев”». «Нет, Майкл, – ответил Кубрик, – книга, которую сейчас точно не хотелось бы читать, это “Уничтожение европейских евреев, часть вторая”»[254].

В 1979 году Кубрик и Герр прочитали роман ветерана Вьетнамской войны Густава Хэсфорда «Старики» (Short-Timers – так во Вьетнаме на сленге называли солдат, срок службы которых скоро заканчивается). Хэсфорд, военный корреспондент Первой дивизии морской пехоты, участвовал в боевых действиях во время Тетского наступления, как и Герр. Еще будучи во Вьетнаме, он присоединился к ветеранам, выступавшим против войны. Вернувшись в Америку, он переехал в штат Вашингтон, где работал портье в отеле, обслуживающем лесорубов, которые, по его словам, всегда заявлялись «после драки, да еще и тащили с собой этих неряшливых, чрезвычайно уродливых проституток. На этой работе я имел возможность много читать – как Натаниэл Уэст, знаете ли. Примерно после трех часов ночи, когда все лесорубы вырубались»[255].

В конце концов Хэсфорд перебрался в Лос-Анджелес, где некоторое время жил в доме писателя-фантаста Харлана Эллисона и стал редактором порножурналов. Попутно Хэсфорд воровал книги из библиотек, собрав таким образом большую коллекцию книг про Дикий Запад. Когда Кубрик через Яна Харлана приобрел права на экранизацию «Стариков», Хэсфорд работал охранником и жил в своей машине.

Хэсфорд – грузный, нервный, говоривший с алабамским акцентом – в итоге немного поработал вместе с Герром и Кубриком над сценарием, но его эксцентричная манера общения не пришлась им по душе. Письма Хэсфорда к Кубрику, скабрезные и смешные, представляют собой весьма интересное чтиво: Хэсфорд то насмехается над режиссером, то грубо льстит и подлизывается к нему (одно из писем подписано «С наилучшими пожеланиями, Фред С. Доббс Хэсфорд»)[256].

Кубрик начал свои отношения с Хэсфордом в своем привычном стиле: по телефону. Три-четыре раза в неделю он неустанно выкачивал из Хэсфорда информацию о Вьетнаме. Их самый длинный разговор, по словам Хэсфорда, длился шесть часов. В письме другу, датированном январем 1983 года, Хэсфорд писал: «После примерно дюжины долгих разговоров мы со Стэнли перешли к швырянию друг в друга гранатами. Я сказал Стэнли, что он ни хрена не знает про Вьетнам». В августе 1985 года он выражается еще более прямолинейно: «Стэнли издевается надо мной, угрожает мне». Затем, в марте 1986 года, Хэсфорд пишет: «Я наконец-то вырвал копию сценария съемок из знаменитых своей цепкостью пальцев дотошного Стэнли. Он [сценарий] на 99 % мой». Герр и Кубрик, по его словам, просто «перепечатали» его книгу. Хэсфорд требовал вернуть фотографии с поля боя, которые он одолжил Кубрику, а также настаивал на том, чтобы его имя включили в титры (этого он в итоге добился)[257].

Без сомнения, немного напуганный вспышками агрессии Хэсфорда Кубрик продемонстрировал свое фирменное спокойствие в письме, которое звучит так, словно оно написано ХАЛом. Отмечая «исключительный недостаток объективности, которым пронизано ваше письмо, – писал Кубрик, – я не могу не понимать, что вы очень разочарованы и расстроены, и я искренне сожалею об этом и хотел бы, чтобы все было иначе… Я полагал, что мы с вами, по крайней мере, в некотором роде друзья»[258].

В «Стариках» сварливый Хэсфорд демонстрирует фантастическое красноречие, которое как раз и привлекло Герра и Кубрика. «Отвратительное зрелище – когда даже в улыбке виден оскал смерти. Война отвратительна, ибо истина бывает безобразной, а война говорит все как есть»[259], – пишет он[260]. Роман, теперь уже вышедший в печать, рассказывает историю морского пехотинца, который, пройдя базовую подготовку под руководством жестокого инструктора по строевой подготовке, переносится в «дерьмо»: войну во Вьетнаме. Сюжет Хэсфорда лег в основу фильма «Цельнометаллическая оболочка», и именно в его книге мы находим некоторые из лучших реплик фильма.

Герр и Хэсфорд лично побывали в «дерьме», а вот Кубрику, при всем его увлечении военной историей, не довелось. «Мне очень повезло, – говорил Кубрик об отсутствии у него военного опыта. – Каждый раз я проскальзывал в какую-нибудь щель. Мне исполнилось 17 лет, когда закончилась Вторая мировая война, я был женат, когда началась Корейская война. Добровольцем я бы не пошел». Кубрик был, по его собственному признанию, «убежденным трусом»[261]. На съемках «Космической одиссеи» он снимал нападение леопарда на обезьян из клетки, в то время как его актеры обливались холодным потом в своих костюмах приматов. (Позицию Кубрика вполне можно понять: разве адмиралу Нельсону нужно было выходить на палубу во время Трафальгарской битвы?)

Кубрик категорически не любил рисковать, но любил военную историю – отчасти потому, что война, как и шахматы, требует управления риском. Солдаты становятся пешками в большой игре, частями боевой машины, а не отдельными личностями. «Тропы славы», «Спартак», «Доктор Стрейнджлав» – все это были фильмы о войне, даже «Барри Линдон» содержал потрясающие батальные сцены, однако «Цельнометаллическая оболочка» стала самым смелым военным фильмом Кубрика, в котором он тщательно анализирует то, как военные переделывают людей для тактических целей. В сценарии фильма «Наполеон» Кубрик уклонялся от этой темы, не акцентируя внимание на той мясорубке, которую представляла собой русская кампания. В фильме Кубрика о Вьетнаме, напротив, в центре внимания оказывается тема абсурдности войны, в ходе которой было сброшено больше взрывчатки, чем во время Второй мировой, где гражданские лица, оказавшиеся в «зоне свободного огня», считались законной добычей, и где абстрактные бюрократические разговоры о соотношении потерь и взятых под контроль селениях заслоняли собой мрачные факты смерти и разрушения.

Во время войны во Вьетнаме Кубрик старался дистанцироваться от движения за мир, как и от любой другой политической партии. Когда в 1968 году его спросили, будет ли он рад, если Соединенные Штаты уйдут из Вьетнама, он ответил только: «Конечно»[262]. Он стремился показать откровенное безумие бесполезной, необъяснимой войны, а не дать какое-то наставление относительно американского империализма.

В «Цельнометаллической оболочке» морские пехотинцы из взвода «Похотливые кабаны» скептически относятся к вопросу журналиста о том, почему они находятся во Вьетнаме. Сражаются ли они за свободу? «Если уж мне и придется умереть за какое-нибудь слово, то это слово – перепихон», – комментирует Зверюга, самый прямолинейный из них. «Нужна ли Америка во Вьетнаме? – размышляет другой морпех. – Не знаю. Я нужен во Вьетнаме, это уж точно». Это одна из самых шикарных реплик в фильме. Морские пехотинцы чувствуют себя во Вьетнаме как дома, поскольку окружающий их хаос и беспорядок уже просочился в их души.

На роль Шутника, главного героя «Цельнометаллической оболочки», Кубрик выбрал двадцатисемилетнего Мэтью Модайна, который приглянулся ему в роли ветерана Вьетнамской войны в фильме Алана Паркера «Птаха» (1984). У Модайна был друг из актерской школы, Винсент Д’Онофрио, который работал вышибалой, и Д’Онофрио, никогда раньше не снимавшийся в кино, стал рядовым Кучей, незадачливым новобранцем, над которым издевается сержант-инструктор[263]. Ли Эрми, отставной инструктор по строевой подготовке морской пехоты, был первоначально приглашен на съемки в качестве технического консультанта, но постепенно вошел в роль, которую сыграл с пугающей реалистичностью. Как выразился Кубрик, «я не хочу сказать, что Ли великий актер в том смысле, что он величайший актер в мире, но даже величайший актер в мире не смог бы сыграть эту роль лучше Ли»[264].

Съемки фильма «Цельнометаллическая оболочка» начались в конце августа 1985 года и продолжались одиннадцать месяцев. Вьетнамские сцены – все, что происходит в фильме после первых двадцати двух минут, – снимались в основном в пригороде Лондона, в Бектоне, на разрушенном газовом заводе, остатки которого скоро должны были снести. «Нам разрешили взорвать здания, – рассказывал Кубрик в интервью. – У нас там целую неделю работали подрывники, они закладывали заряды. И вот в один прекрасный воскресный день туда приехало все руководство компании British Gas вместе с семьями, чтобы посмотреть, как мы будем все это взрывать. Это было впечатляюще»[265]. Пальмы для съемок привезли из Северной Африки. Чтобы изобразить граффити на стенах зданий в Хюэ, Кубрик и его команда изучали рекламные объявления из вьетнамских журналов. А тем временем актеры, игравшие новобранцев, оттачивали свои навыки. Эрми муштровал их часами, уча синхронно маршировать, бегать и управляться с винтовкой, и постепенно актеры превращались в настоящих новобранцев из корпуса морской пехоты.

Д’Онофрио и Модайн часами сидели с Кубриком в его трейлере, обмениваясь идеями. «Большую часть времени он разрешал нам самим делать разводку сцен. И над сценарием мы тоже работали там, в трейлере, очень много». Д’Онофрио вспоминал, как Кубрик взял двух молодых актеров под свое крыло:

Мы каждую субботу вечером приходили к нему домой смотреть кино, Мэтью и я… Сначала мы ужинали с Кристианой и девочками. Было много выпивки. Стэнли любил Heineken в таких маленьких банках, похожих на гранаты. Потом он показывал какой-нибудь фильм. У него было два проектора, и Стэнли сам заправлял пленку. Стэнли был очень добр. Он хотел, чтобы мы не стеснялись задавать любые вопросы. Все, что мы хотели знать, он нам рассказывал. Я очень много от него узнал. Он показал нам Вуди Аллена, Стивена Спилберга. Он любил «Пурпурную розу Каира», «Энни Холл», «Манхэттен», любил раннего Аллена и был большим поклонником Спилберга. Насчет Скорсезе я слышал только, как он говорил что-то про «Бешеного быка» – он был большим поклонником бокса[266].

В «Цельнометаллической оболочке» Модайн – одновременно смелый и чувствительный, и Кубрику на руку эта неоднозначность его характера, в котором нет ни бунтарства, ни излишней фанатичности. Во время съемок Модайну порой было не по себе. Мормон по вероисповеданию, Модайн, строго чтивший семейные ценности, да еще и недавно женившийся, настоял на том, чтобы между ним и Папильон Су, игравшей проститутку в эротической сцене, которую Кубрик позже вырезал, было полотенце[267]. (В фильме от этой сцены осталась только знаменитая фраза, которой Папильон Су зазывает солдат: «Моя так тебя хотеть, моя любить тебя долго».)

Первая часть «Цельнометаллической оболочки», действие которой происходит в учебном лагере морской пехоты в Пэррис-Айленд в Южной Каролине, – жесткая, полная грубой агрессии. Лицо инспектора Хартмана слишком близко нависает над «червями», его новобранцами. Он выкрикивает оскорбления, называя этих молодых мужчин «педиками» и «девчонками». Ювелирно точная съемка с движения показывает каждого из «червей» в то время, когда Хартман осыпает их ругательствами, а типичные для фильмов Кубрика безжалостные ракурсы камеры словно запирают их внутри кадра.

Эта первая часть фильма – о процессе создания людей, которые должны идеально вписаться в одно большое тело, «мой любимый корпус», как называет его Хартман. Хартману явно нравится эта роль, и в Куче он находит свою идеальную жертву. Рядовой Куча – глуповатый, медлительный, с похожим на пончик животом – напоминает личинку жука. Начальная строевая подготовка превратит его в безвольную машину, в «восьмую статью» (солдата, имеющего право на демобилизацию по психиатрическим показаниям).

Сцены строевой подготовки в фильме просто блистательны. Вот «Стедикам» плавно движется вперед, и земля стремительно убегает из-под ног новобранцев, которые бегут строем и скандируют речевку: «Я сам не знаю, но молва идет, / Что киска эскимоски холодней, чем лед». (Киска эскимоски = смерть.) Эротическая цель войны заключается в том, чтобы убивать других, но и собственная смерть солдата всегда ходит рядом: «Если я умру на поле боя, / Положите меня в ящик и отправьте домой. / Прицепите мне на грудь мои медали, / Передайте маме, что я хорошо служил».

Кубрик в очередной раз размышляет о том, что стремление к насилию заложено в человеке от природы. Курс начальной военной подготовки в «Цельнометаллической оболочке» выполняет ту же функцию, что и Singin’ in the Rain в «Заводном апельсине»: ход в духе комедийного мюзикла лишь акцентирует безжалостность происходящего[268]. В эпизоде «Рассвет человечества» «Космической одиссеи 2001 года» есть своя версия начальной военной подготовки – сцена, когда обезьяны по очереди молотят по трупу соперника костями. Во всех трех фильмах злоба становится той движущей силой, которая трансформирует человека.

В «Цельнометаллической оболочке» у Кубрика в основе евангелия морпехов лежит совершенно безумная теология. Хартман в своей «Рождественской проповеди» представляет серьезную пародию на религиозную веру: «У Бога встает при одном упоминании морской пехоты, потому что мы убиваем все, что видим! Он играет в свои игры, а мы играем в свои! Чтобы показать, как мы уважаем столь великое могущество, мы пачками поставляем на небеса свежие души». Морской пехотинец и те, кого он убивает, – расходный материал, как жертвы атомного холокоста в «Докторе Стрейнджлаве», но корпус морской пехоты – это вечная реальность. Вот как об этом говорит Хартман: «Морские пехотинцы умирают. Это и есть наше предназначение. Но корпус морской пехоты живет вечно, а это значит, что вы живете вечно».

Часть фильма, посвященную строевой подготовке, Кубрик заканчивает потрясающей сценой. Посреди ночи Шутник находит Кучу, теперь уже совершенно психически больного, посреди так называемого гальюна – туалета новобранцев. «Гальюн» – единственная сюрреалистическая декорация в «Цельнометаллической оболочке», сравнимая с красным туалетом в «Сиянии», где Джек разговаривает с Грэйди, прежним смотрителем отеля «Оверлук». Рядовой Куча теперь патологически одержим своей винтовкой. Как и в случае с Норманом Бейтсом или Джеком Торрансом, именно такая личностная характеристика, как дотошность и аккуратизм, в итоге выливается в стремление к безумному разрушению. Сойти с ума у Кубрика всегда означает потерять контроль над собой и одновременно быть контролируемым и помешанным на контроле. Это «серьезная неисправность», как выражается Хартман.

Накануне съемок сцены в туалете Кубрик сказал Д’Онофрио: «Нужно, чтобы вышло мощно – как у Лона Чейни»[269]. Так совпало, что Д’Онофрио за несколько дней до съемок посмотрел немой фильм с Чейни, и именно ему он подражает, когда со злобной ухмылкой смотрит на Шутника и Хартмана. Кубрик хотел получить от Д’Онофрио гротеск в стиле Стрейнджлава, и он его получил.

Эрми вспоминал: «Представляете, на подготовку освещения этого туалета ушла неделя»[270]. «Гальюн» озаряет синий сюрреалистический свет; он не похож ни на один туалет, ни в Пэррис-Айленд, ни где-либо еще на Земле. Мы входим в пространство снов, ступаем на территорию кубриковской «нейтральной зоны». Куча смотрит на нас сверху вниз, как Алекс в начале «Заводного апельсина», но, если Алекс со своей зловещей и порочной ухмылкой завораживает, Куча со своим лицом идиота над безвольно сгорбленным бесформенным телом выглядит просто угрожающе.

«Что вы делаете в моем гальюне?!» – кричит Хартман, заслышав шум в туалете. Своим присутствием в «его» гальюне Шутник и Куча словно оскверняют идеальную преданность Хартмана морской пехоте[271]. Оба рядовых, как обычно, одеты в белые футболки и трусы. Куча держит в руках заряженную винтовку. «Что это за дерьмо Микки-Мауса?!» – орет Хартман; он остается воплощением твердого как сталь суперэго до последнего мига, когда его сердце разрывает на части пуля, выпущенная его «трудным ребенком», рядовым Кучей. Шутник боится, что он будет следующим, однако вместо этого Куча, безвольно сидящий на унитазе, направляет винтовку в собственный открытый рот. Он нажимает на курок, и его мозги разлетаются по стене. Вот теперь мы готовы к Вьетнаму.

«Цельнометаллическая оболочка» имеет четкую, похожую на сонату структуру: двадцатиминутная сцена в конце с участием вьетнамской девушки-снайпера в этой схеме соотносится с двадцатиминутным эпизодом начальной военной подготовки в первой части фильма.

Уточним, что фильм можно разделить на следующие части:

1. Двадцать минут – начальная военная подготовка в Пэррис-Айленде, из них две минуты занимает сцена в туалете;

2. Сорок пять минут – Шутник и другие морские пехотинцы во Вьетнаме, все события до встречи со снайпером;

3. Двадцать минут – сцена со снайпером;

4. Две минуты – кода, в которой морские пехотинцы поют песню «Клуба Микки Мауса», а за кадром мы слышим голос Шутника.

* * *

Во вьетнамской части «Цельнометаллической оболочки» не всегда легко разглядеть какую-либо структуру – она кажется непоследовательной и бессвязной. Это сделано намеренно. Начальная строевая подготовка – это тесная смирительная рубашка, жестко регламентированное коллективное безумие. А война – это дикость, полное отсутствие контроля. После смерти Хартмана и Кучи, которые в оставшейся части фильма больше не упоминаются, безумие из внезапной и шокирующей вспышки, как в эпизоде в Пэррис-Айленде, превращается в нечто повседневное и привычное. Все рушится, и единственное, что остается – это хаос, внутри и снаружи. (Шутка писателя Фила Клэя: «“Сколько нужно ветеранов Вьетнамской войны, чтобы вкрутить лампочку?” – “Откуда тебе-то знать, ты не был на войне”».)

Впечатляющая своей напоминающей сон слаженностью часть фильма, изображающая курс начальной военной подготовки с рядами новобранцев, стоящих по стойке «смирно» в белом исподнем, уступает место серии отдельных эпизодов, в которой не прослеживается никакого явного сюжета, который придавал бы развитию фильма динамику. Как и ее главные герои, морские пехотинцы, вторая половина «Цельнометаллической оболочки» кажется немного растерянной с точки зрения повествования, но на самом деле Кубриком здесь все продумано до мелочей: каждый взрыв дымовой бомбы, каждый кадр, снятый с движущейся операторской тележки. Небо во время сражений расцвечивается точно спланированными вспышками огня и клубами дыма, расположенными с виртуозной точностью, но при этом зритель, глядя на него, не думает о его живописной красоте или о виртуозности режиссера.

И посреди всего этого стоит Шутник, как всегда насмешливый; он по уши в дерьме, но все равно остается от него в стороне. Подобно очкам рассказчика Лютова в рассказе Исаака Бабеля «Мой первый гусь», очки Шутника в проволочной оправе символизируют чувствительность, неизменно вызывающую насмешки со стороны более жестких людей, таких как Зверюга (Адам Болдуин), у которого на каске написаны слова Оппенгеймера, в свою очередь цитирующего «Бхагавадгиту»: «Я стал смертью». У Бабеля очки – это символ еврейства и неизменно проистекающих из него мучительных душевных метаний. У Зверюги «взгляд на тысячу ярдов», пустой и ничего не выражающий: он смотрит далеко за спину зрителя, прямо в невыразимую суть дела. Шутник, напротив, по-прежнему подвержен сомнениям: его сердце еще не превратилось в камень[272].

* * *

В заключительной части фильма Кубрик выносит амбивалентность Шутника на первый план. Укрывшись за невысокой стеной, отряд становится мишенью снайпера, стреляющего откуда-то из руин зданий. Один за другим, словно влекомые чьими-то злыми чарами, морпехи попадают в ловушку снайпера. Они прокляты: это место – их отель «Оверлук».

Так начинается одна из величайших сцен в творчестве Кубрика – эпизод с девушкой-снайпером. Джей Кокс отмечает, что эта часть фильма «Цельнометаллическая оболочка», как и ставшая классикой маломасштабная кинолента Сэма Фуллера о Корейской войне «Стальной шлем» (1951), «свою суровую напряженность приобретает за счет своей простоты». Здесь стиль Кубрика «очень прицельный, очень точный и совершенно не приукрашенный», продолжает Кокс. Как и Пекинпа, Кубрик использует замедленную съемку, когда снайпер одного за другим убивает морских пехотинцев, и мы видим, как из раны фонтаном бьет кровь. Напряжение нарастает, становясь почти невыносимым. «И это нам показывает человек, у которого самым страшным опытом в жизни был перелет в самолете коммерческой авиалинии», – удивляется Кокс. Когда снайпер убивает Ковбоя, командира отделения, Кубрик не дает нам ни одного эмоционально напряженного крупного плана: только общий план морпехов, сгрудившихся вокруг умирающего. Ковбой в исполнении виртуозного Арлисса Говарда умирает у них на руках[273].

Но их ждет еще один шокирующий удар, еще более сильный, чем смерть Ковбоя: снайпером оказывается девушка-подросток. Она, словно обезумев, крутится вокруг своей оси и стреляет во все стороны, пока Шутник дрожащими руками вытаскивает пистолет, как Джимми Стюарт в фильме Форда «Человек, который застрелил Либерти Вэланса» (1962). Затем Стропила (полный энтузиазма новичок, антагонист Шутника в исполнении Кевина Говарда) стреляет в снайпершу. Девушка умирает медленной и мучительной смертью и умоляет стоящих вокруг морских пехотинцев, чтобы ее добили. После долгих колебаний Шутник наконец делает то, о чем она просит.

Лучший комментарий о том, что Шутник решает выстрелить в девушку-снайпера, был написан задолго до «Цельнометаллической оболочки» Майклом Герром в его книге «Репортажи»:

Беда в том, что разобраться в увиденном чаще всего можно лишь многие годы спустя, что многое из увиденного так и остается в глазах, не сумев проникнуть глубже. Время и информация, рок-н-ролл, жизнь. Не информация замораживается, замораживаешься ты сам.

Иногда я не мог понять – длился бой секунду, или час, или просто мне померещился, или что-то еще. На войне, чаще, чем когда-либо, никак не возьмешь в толк, что ты делаешь и чем занимаешься. Функционируешь просто, и все, а потом насочиняешь об этом черт знает что: хорошо тебе было или плохо, понравилось или не понравилось, так поступил или иначе, ошибся или не ошибся; а ведь что было – то и было [274][275].

Посмотрите внимательно на глаза Шутника перед тем, как он выстрелит, и сразу после этого. Как и в «Космической одиссее», когда Дэйв разговаривает с безжалостным ХАЛом, в этом взгляде все. Шутник, как всегда насмешливый, немного ранее сказал команде телевизионщиков, что он хочет «стать первым парнем в своем квартале, официально убившим вьетнамца». Это его «официальное убийство», зарубка на прикладе, и одновременно – зарубка на душе. Во время начальной подготовки Хартман, которому позже самому прострелили сердце, вбивал пехотинцам в голову мысль о том, что «винтовка – всего лишь инструмент, убивает не винтовка, а жестокое сердце». Шутник убивает из жестокосердия, но одновременно и из жалости.

Далее следует потрясающий эпилог фильма. Морпехи маршируют по темной пустоши, озаренной полыхающими вокруг пожарами, – пустоши, которую они создали сами, – и поют песенку из «Клуба Микки Мауса». За кадром мы слышим голос Шутника: «Я рад, что остался жив, цел и невредим, и службе скоро конец. Я по уши в дерьме. Да. Но я жив. И мне не страшно».

Может быть, непредсказуемый Шутник и в этом последнем своем монологе шутит (хотя в каждой его шутке есть доля правды). Сложно сказать, действительно ли он, будучи по уши в дерьме, чувствует радость и спокойствие, о которых говорит. Обряд инициации завершен: он достиг того уровня, который историк Ричард Слоткин назвал возрождением через насилие – по крайней мере, так утверждает он сам. Кубрик, говоря о «Стариках» Хэсфорда, отмечал: «Мне нравится эпическая честность Шутника, когда он говорит, что никогда не чувствовал себя таким живым»[276]. Шутник говорит, что ему больше не страшно, и мы можем задаться вопросом, напоминает ли это отсутствие страха у Кучи, когда он убивает Хартмана и самого себя. На данный момент его слова звучат вполне здраво, в отличие от Кучи, но, опять же, это Вьетнам, так что здесь ничего нельзя сказать наверняка.

Кубрик говорил, что он использовал песню из «Клуба Микки Мауса», потому что понял, что прошло всего семь или восемь лет с тех пор, как эти молодые люди были детьми, сидящими перед своими телевизорами. Морпехи, марширующие по разрушенной местности, будто снова стали мальчишками, простодушными детьми: после апокалиптического эпизода со снайпером они словно родились заново и теперь думают не о вражеских пулях, а о том, чтобы с кем-нибудь переспать. Они вылечились, о да. Или нет?

Критик Георг Скесслен пишет, что этот финал – «момент высочайшей комичности и глубочайшей безнадежности» во всем фильме. Самое печальное, добавляет Скесслен, заключается в том, что «именно свободный разум заставляет продолжаться безумию» войны[277].

Шутник в этом финале обособлен от остальных – как, впрочем, и всегда. Этим «Цельнометаллическая оболочка» отличается от других фильмов о войне: речь в ней идет об изоляции, а не о товариществе. Эта лента – протест Кубрика против голливудского шаблона типичного военного фильма, такого как «Пески Иводзимы» (1949) (именно этот фильм высмеивается в некоторых глумливых репликах из «Цельнометаллической оболочки»). Кубрик здесь предвосхищает «Тонкую красную линию» (1998), в которой каждый из солдат у Терренса Малика изолирован внутри собственного сознания, хотя кажущееся непринужденным изящество Кубрика в «Цельнометаллической оболочке» контрастирует с тем, что Джанет Мэслин называет у Малика «внутренней значимостью»; напомним: это Моцарт, а не Вагнер.

Этот подчеркнуто классический стиль от перфекциониста Кубрика потребовал колоссальной работы. Для него имели значение даже мельчайшие детали: режиссер тщательнейшим образом подходил к выбору не только актеров и декораций, но и погоды, которая должна была идеально подходить для взрывов дымовых бомб. Каждый закат, даже каждое скопление облаков должны были выглядеть как нужно, а для этого требовались часы, а иногда и дни ожидания. На сьемках «Цельнометаллической оболочки» Кубрик еще больше, чем обычно, настаивал на том, чтобы не торопиться. Руководство Warner Bros. в составе Фрэнка Уэллса, Теда Эшли, Джона Калли и Терри Семела разрешило ему делать все по-своему, так медленно, как он хотел. Д’Онофрио вспоминает, что Кубрик настолько щепетильно подходил к съемкам фильма «Цельнометаллическая оболочка», что временами актеры начинали нервничать:

Он, бывало, просто засядет на операторском кране со своими объективами и думает, что ему делать. Смотрит на облака, на время и что-то все решает. И вот однажды Стэнли сидит на кране, а на земле триста статистов, все сидят на желтых покрышках и ждут. Никаких разговоров. Стэнли на кране, на высоте около ста футов, а мы сидим там уже около часа. Один из статистов начинает ругаться на него: мол, слезай с крана. Терри Нидэм [помощник режиссера], замечательный, отличный парень, подходит и говорит нам: «Так, кто там это сказал? Слушайте, ребята, у вас больше никогда не будет такого шанса, вы работаете со Стэнли Кубриком. Так что смотрите мне. Никаких разговоров». Терри уходит, Стэнли продолжает работать наверху, и тут снова кто-то говорит: «Слезай с гребаного крана». На этот раз спускается сам Стэнли. Он откашливается и говорит: «Так, кто это сказал? Кто, мать вашу, рот раскрыл?» И тут сзади раздается голос: «Я – Спартак». И еще: «Я – Спартак». Все триста статистов разражаются хохотом. И Стэнли тоже.[278]

«Я никогда не мог понять, чего Стэнли ждал», – говорит Д’Онофрио[279]. «Цельнометаллическая оболочка» была выпущена в июне 1987 года, через шесть месяцев после «Взвода» Оливера Стоуна. Фильм Стоуна принес огромную прибыль: он обошелся в 8 миллионов долларов, а сборы в американском прокате составили 138,5 миллиона. «Цельнометаллическая оболочка», которая обошлась в 17 миллионов долларов, собрала 38 за первые два месяца после выхода в прокат. Результат был весьма неплохой, но то, что «Цельнометаллическая оболочка» вышла сразу после стоуновского блокбастера, само по себе было не очень удачным вариантом.

Кубрик и Стоун, по сути, спорят друг с другом, причем Стоун дает зрителю традиционный для Голливуда катарсис, которого нет у Кубрика. Лента Кубрика – это анти-«Взвод»: вспомните пафосный закадровый голос в фильме Стоуна или слишком легко узнаваемую позу застреленного вьетконговцами Элиаса (Уиллем Дефо) – руки раскинуты в стороны, как у распятого Христа. Любовь Стоуна к грандиозному контрастирует со сдержанной манерой Кубрика, одновременно насмешливой и деликатной.

Вместо монументальной драмы героического масштаба, которую нам предлагают «Взвод», «Апокалипсис сегодня» или «Охотник на оленей» Майкла Чимино (1978), в центре «Цельнометаллической оболочки» стоит обычный, ничем не выдающийся человек. Примечательно, что Шутник, убивая снайпера, пристально смотрит на то, что он делает. От безумного взгляда Кучи мы переходим к «тысячеярдовому» взгляду Зверюги, а потом – к глазам Шутника, перешедшего на новую ступень зрелости: глазам, которые он держит открытыми. И все же эпилог с его явно упрощенной претензией на хэппи-энд наводит на мысль, что Шутник отступает от совершенного им убийства.

Последний фильм Кубрика «С широко закрытыми глазами» продолжит эту тему. В нем зрителя ждет еще одна версия не совсем повзрослевшего героя, который, как и Шутник, не уверен в том, как много он осмелится увидеть и как много он готов узнать. Как и «Цельнометаллическая оболочка», «С широко закрытыми глазами» – фильм о достижении зрелости, и в обоих фильмах Кубрик задается вопросом о том, как свободный разум взрослого человека справляется с тем, что произошло, что он сделал и что он видел.

Глава 9

Он боялся снимать этот фильм

«С широко закрытыми глазами»

За двенадцать лет, разделяющих «Цельнометаллическую оболочку» (1987) и «С широко закрытыми глазами» (1999), Кубрик не снял ни одного фильма. Он счастливо жил в Чайлд-викбери, занимаясь своими маленькими внуками – детьми Катарины и Ани. (Его первый внук родился в 1985 году, в том же году, когда умерли его отец и мать.) Средний возраст подходил к концу, и Кубрик много думал о том, какие еще фильмы он хотел бы снять, а тем временем посвятил себя заботе о сохранении своих старых фильмов. Кубрик и Витали восстановили фильм «Доктор Стрейнджлав» в хорошем качестве, пересняв каждый кадр кубриковской копии камерой Nikon. Кубрик, как обычно, много времени уделял своим многочисленным кошкам и собакам и беспрестанно беспокоился об их здоровье. Он часто приходил на лужайку перед домом наблюдать за тем, как Кристиана рисует. На ее портретах Кубрик обычно изображен с книгой на коленях, погруженный в чтение. «Я буквально захожу в книжный магазин, закрываю глаза и беру с полки первую попавшуюся книгу, – говорил Кубрик в интервью журналу Rolling Stone. – Если через какое-то время я понимаю, что книга мне не нравится, я не читаю ее до конца. Но мне нравится удивляться»[280].

Кубрик с интересом следил за выходом новых фильмов, а по телефону часто расспрашивал о голливудских сплетнях. «Знание – сила», – так комментирует агент Сэнди Либерсон эту привычку Кубрика. Он добавляет, что Кубрика не интересовали скабрезные подробности, но ему просто необходимо было быть в курсе всего, что происходило на тот момент в киноиндустрии. По мнению исполнительного директора Warner Bros. Стива Саутгейта, Кубрик «был единственным человеком, который знал, как работает киноиндустрия – причем в каждой стране мира. Он знал всех специалистов дубляжа, всех режиссеров, всех актеров»[281].

Состояние киноиндустрии отчасти заботило Кубрика потому, что он хотел, чтобы фильмы демонстрировались в условиях, приближенных к идеальным. Он частенько жаловался на плохую ситуацию с показом фильмов в кинотеатрах: «Пятьдесят процентов фильмокопий поцарапаны. Что-то, как всегда, ломается. Усилители так себе, звук плохой. Свет неровный», – стонал он. Обеспокоенность Кубрика по поводу того, как демонстрировались его фильмы, была не «какой-то формой зацикленности маразматика», как он сам утверждал, а разумной реакцией на ужасную ситуацию[282].

Кубрику нравилось смотреть как можно больше фильмов. Он восхищался некоторыми режиссерами, очень далекими от него по стилю, например такими, как Майк Ли или Клаудия Вайль, чей фильм «Подружки» (1978) вызвал у него восторженную реакцию. Кубрик был болельщиком американского футбола, и ему очень нравилась реклама на показе Суперкубка, особенно, как он сказал в одном из интервью, рекламные видеоролики пива Michelob. Как говорил Кубрик, их монтаж и фотография были «одной из самых блестящих работ, которые я когда-либо видел. Забудьте о том, что они продают пиво – и вы поймете, что это просто визуальная поэзия. Невероятные нарезки по восемь кадров… Если бы через визуальную поэзию такого рода можно было рассказать какую-нибудь историю, что-то более содержательное, то это позволило бы привлечь гораздо более сложный и тонкий материал»[283].

Брак Кубриков по-прежнему оставался счастливым. «Я была из числа редких женщин, кому никогда не приходилось скучать, и еще я думаю, что я была из числа самых любимых», – сказала Кристиана после смерти Стэнли[284]. И все же последний фильм Кубрика показывает, как конфликты и обманутые ожидания могут разрушить брак. Даже после сорока лет постоянного общения между супругами что-то по-прежнему остается недосказанным. Близость влечет за собой опасность того, что мы можем сказать слишком много, сказать что-то не то или, наоборот, чего-то не сказать, и это заставляет нас задуматься о том, как много мы на самом деле хотим знать о другом человеке. В своем последнем фильме Кубрик впервые в своей карьере изображает эти опасности взрослой жизни крупным планом.

Путь к фильму «С широко закрытыми глазами» был непростым. В девяностые годы Кубрик был занят двумя другими проектами: фильмами «Искусственный разум» (который он в итоге передал Спилбергу) и «Арийские записки» (фильм о холокосте, идею которого он вынашивал уже давно). Режиссер остановился на решении снять именно «С широко закрытыми глазами» по нескольким причинам, но в основном потому, что понял: этот проект показывает самую суть его самого, показывает, над чем ему нужно работать, пока он еще жив. «С широко закрытыми глазами» – кино о взрослых фантазиях мужчин и женщин, в то время как в двух других фильмах в центре внимания был маленький мальчик. Отказавшись от этих проектов, Кубрик оставил детство позади (в случае с «Искусственным разумом» передал его в руки Спилберга).

В начале девяностых все внимание Кубрика занимали «Арийские записки». Он прочитал недавно вышедший роман Луи Бегли «Ложь военного времени», основанный на собственном опыте писателя: это он был тем самым еврейским мальчиком в оккупированной нацистами Польше. Бегли и его мать спаслись, притворившись поляками. (И в романе, и в готовившемся фильме Кубрика вместо матери фигурирует тетя ребенка.) «Ложь военного времени» ужасает своим изображением беспомощности евреев. Ум и проницательность мальчика по имени Мацик и его тети Тани нисколько не приукрашены: это ум и проницательность людей, попавших в отчаянное положение. В книге есть моменты неповиновения евреев, но все они приводят только к катастрофе: повсюду царит смерть.

История Бегли заканчивается неуверенностью в том, что же случилось с мальчиком по имени Мацик, есть ли у него что-нибудь общее с мужчиной средних лет, который рассказывает его историю. Головокружительная пропасть между прошлым и настоящим, между мальчиком и мужчиной, которым он становится, свидетельствует о невозможности полностью понять значение холокоста: если вас там не было, вы ничего об этом не знаете, но даже если вы и были там, вы все равно ничего не знаете.

Ребенок из романа Бегли похож и на мальчика из «Жгучей тайны» Цвейга (еще одного неснятого фильма Кубрика), и на Дэнни из «Сияния». Все они пытаются как-то справиться с опасным миром взрослых, сохраняя при этом дистанцию. Кубрик предполагает, что для ребенка отказ понимать некоторые факты взрослой жизни может быть ключом к выживанию. Подобно тому, как Дэнни закрывает глаза руками, Мацик у Бегли полагается на тетю, которая защищает его от надвигающейся неописуемой катастрофы – Шоа[285].

Если бы Кубрик все же снял фильм о холокосте, идею которого он вынашивал долгие годы, ему пришлось бы решить, что показать, а что скрыть – как от зрителей, так и от своего главного героя-ребенка. В некотором смысле наивность и Мацика, и мальчика из романа Имре Кертеса «Без судьбы» (1975) отражает нашу собственную наивность, поскольку мы не знаем, как думать о таких масштабных убийствах, и с трудом можем себе представить адекватное изображение этого на экране.

Кубрик прочитал много книг о холокосте, но, как и любой серьезный исследователь этой трагедии еврейского народа, чувствовал, что далек от ее настоящего понимания. Много лет назад, в 1976 году, Кубрик отправил своего шурина Яна Харлана в Нью-Йорк, чтобы попросить Исаака Башевиса Зингера написать сценарий о Шоа. Этот знаменитый рассказчик, писавший на идише, восхищался «Доктором Стрейнджлавом» и «Барри Линдоном». Но Харлану он сказал, что с написанием сценария о холокосте есть только одна проблема: он ничего не знает об этой теме. Когда Кубрик услышал эти слова от Харлана, он прокомментировал их так: «Я очень хорошо понимаю, что он имеет в виду»[286].

Пятнадцать лет спустя Кубрик наткнулся на роман «Ложь военного времени» и сделал решительный шаг вперед: он написал сценарий сам. К осени 1993 года подготовка к съемкам «Арийских записок», казалось, была завершена. Съемки должны были начаться в феврале 1994 года в датском городе Орхусе, где предполагалось воссоздать Варшаву времен войны. На роль Мацика Кубрик выбрал Джозефа Маццелло, который уже появлялся на экране в «Парке Юрского периода» Спилберга (1993), а на роль его тети – нидерландскую актрису Иоханну тер Стехе. И вдруг в ноябре 1993 года Warner Bros. объявляет, что следующим фильмом Кубрика будут не «Арийские записки», а «Искусственный разум».

Кубрик отказался от создания «Арийских записок», потому что узнал, что Спилберг уже снимает кинокартину о холокосте, «Список Шиндлера». Он предположил, что оба фильма выйдут примерно в одно и то же время, и не захотел, чтобы они конкурировали. Впрочем, должно быть, были и другие причины. Кристиана вспомнила, что эта тема все больше и больше погружала Кубрика в депрессию. «Если показать эти зверства такими, какие они были на самом деле, – сказала Кристиана много лет спустя, – это просто уничтожит актеров. Стэнли говорил, что не сможет объяснить актерам, как убивать других, потому что он не понимает мотивы убийства. “Я от этого просто умру, – сказал он, – и актеры тоже, не говоря уже об аудитории”». Один из эпизодов сценария от 5 октября 1992 года, изображающий женщин, которых насиловали украинские коллаборационисты нацистов, служит наглядным доказательством того, как тяжело было бы снимать «Арийские записки»: «Они насиловали их публично, поодиночке и группами, прямо на земле или прижимая к стенам разрушенных домов. Некоторых женщин заставляли становиться на колени; солдаты держали их сзади за волосы, а в их открытые рты входил один пенис за другим»[287].

Если бы Кубрик снял «Арийские записки», ему пришлось бы изобразить представителей власти более холодными и бесчеловечными, чем он мог себе представить до сих пор, а отчаянные старания евреев сохранить свою жизнь – более страшными и безнадежными, чем было готово увидеть большинство кинозрителей. Возможно, такой фильм мог бы снять Брессон, но не Кубрик. Это потребовало бы эмоциональной обнаженности, которая для него была нехарактерна. Сценарий, написанный им для «Арийских записок», временами слишком мелодраматичен для этой темы и, несомненно, потребовал бы огромной доработки во время съемок.

В центре фильма «Искусственный разум», который Кубрик в конце концов решил передать Спилбергу, – ребенок, так же, как и в «Сиянии», и в неснятых «Арийских записках». Главный герой – мальчик-робот, усыновленный человеческой семьей. Прежде чем передать этот проект Спилбергу в 1995 году, Кубрик с перерывами работал над «Искусственным разумом» на протяжении более десяти лет, сотрудничая при этом с целым рядом писателей. (Спилберг в итоге использовал около шестисот очень оригинальных раскадровок, разработанных для Кубрика иллюстратором Крисом Бейкером.)[288] Кубрик отказался от «Искусственного разума» отчасти потому, что на тот момент не было соответствующих технологий компьютерной графики, которые могли бы позволить создать спецэффекты в этом фильме. К тому же он, должно быть, почувствовал, что «Искусственный разум» – это фильм в духе скорее Спилберга, чем Кубрика.

Этот фильм об искусственном разуме был просто создан для Спилберга. Кубрик никогда не смог бы вынести необходимость изображать на экране душераздирающее противостояние ребенка-робота Дэвида и его брата – настоящего мальчика. Эта конфронтация достигает апогея, когда их мать Моника вынуждена выбирать между ними, опасаясь, что Дэвид может убить ее биологического сына. Эпизод, когда Моника бросает Дэвида в лесу, – отголосок истории библейской Агари, оставившей Измаила в пустыне на расстоянии выстрела из лука, чтобы не видеть, как умирает ребенок. Дэвид в этой истории – Измаил, а не любимый сын – Исаак. Впрочем, Дэвид не умирает. Он, как и Мацик в романе «Ложь военного времени», терпит преследования и выживает в атмосфере, похожей на атмосферу холокоста: оскотинившиеся люди забавы ради убивают «мехов» – роботов вроде Дэвида. В ряде набросков сценария Кубрик явно проводил аналогию между этой безжалостной расправой над роботами и холокостом[289].

После кошмарной сцены расправы над «мехами» сюжет «Искусственного разума» все-таки движется к счастливому финалу. Дэвиду удается провести идеальный день со своей матерью, которая через миллиард лет после своей смерти была воскрешена в виде кибер-изображения. Этот фильм исполняет мечту об идеальном воссоединении матери и сына, и в нем нет ироничного дистанцирования. И если у нас и возникает острое ощущение, будто все это – всего лишь наша самая заветная фантазия, то это лишь потому, что мы хотим цепляться за нее еще сильнее.

Мы отчаянно жаждем такого финала, изо всех сил льнем к нему своими беззащитными душами, погруженными в магию кино. «Искусственный разум» – самый душераздирающий из фильмов, потому что он со всей полнотой передает желание ребенка быть безусловно любимым своими родителями. Из всех фильмов, которые я видел, мне труднее всего смотреть без слез именно его. И это фильм Спилберга (причем один из его лучших), а не фильм Кубрика, потому что он пробуждает в нас эмоции.

Тем не менее, очевидно, что именно Кубрик был автором финала «Искусственного разума». По словам Спилберга, «все последние двадцать минут фильма» – то есть весь блаженный день, когда Дэвид наслаждается общением с матерью, – «полностью принадлежали Стэнли». На полях сценарного плана Иэна Уотсона Кубрик сделал пометку (от 10 июня 1991 года): «Завтра у нас будет чудесный день», – говорит Моника Дэвиду во время их воссоединения. Но «не хватает времени». Уотсон представлял это воссоединение вечным, в то время как Кубрик, похоже, считал, что оно должно быстро закончиться. Сара Мейтленд, которая в мае 1994 года сменила Уотсона в роли сценариста, вспоминала: «Мы со Стэнли бесконечно долго говорили о материнской любви»[290].

В финале «Искусственного разума», который восстанавливает ощущение счастливого детства, Кубрик возвращается к своим более ранним образам одинокого ребенка, находящегося в опасности. Тем самым он как бы переписывает отрезвляющую концовку «Барри Линдона», в которой Барри и его мать, как и Буллингдон и леди Линдон, оказываются связаны слишком зрелой связью, омраченной бременем тяжелого опыта. «Искусственный разум» также переосмысливает финал «Космической одиссеи 2001 года». В отличие от богоподобного Звездного ребенка, готового создавать новые миры, здесь ребенок хочет только одного: чтобы мать, которая его отвергла, сказала ему, как сильно она его любит.

Кубрик, работая над этим фильмом, читал Пруста, который начинает «В поисках утраченного времени» с самого известного в истории литературы поцелуя на ночь. Но любовь Дэвида к матери не похожа на любовь мальчика Марселя. Моника кажется ему ребенком или игрушкой. Когда он укладывает ее спать, она говорит именно то, что он хочет от нее услышать. Нет ни малейшего намека на шутливые перепалки, которые обычно оживляют настоящие отношения между детьми и родителями. Моника абсолютно довольна Дэвидом, и это наводит на мысль, что такая мать сама является своего рода роботом. Мы знаем, что все это выдумка и что этот день для Давида скоро закончится. Однако все, чего он хочет – цепляться за это единственное, искусственно созданное воспоминание.

В заключительной сцене «Искусственного разума» потребность Дэвида в материнской любви настолько проста и открыта, что это, как отмечает критик Молли Хаскелл, приводит нас в замешательство[291]. Это какая-то сказка или так действительно бывает в человеческой жизни? Фильм Спилберга оставляет в душе странную тревогу: сочувствуя Дэвиду, мы словно открываем окно в самые глубины нашего собственного уязвимого детского «я».

И в «Искусственном разуме», и в «Арийских записках», и в «С широко закрытыми глазами» присутствуют персонажи, которые играют принятую ими на себя роль и не могут быть теми, кто они есть на самом деле. Мальчик-робот жаждет, чтобы его приняли за настоящего мальчика, еврейский ребенок вынужден маскироваться под нееврея, а мужчина Билл Харфорд не может осмелиться впустить мечты о сексуальном приключении в свою реальную жизнь. Как и Барри Линдон, Билл остается сторонним наблюдателем даже в те моменты, когда находится в центре событий.

Основой для фильма «С широко закрытыми глазами» послужила книга «Новелла снов» (Traumnovelle) венского еврея Артура Шницлера, который жил примерно в то же время, что и Фрейд. Кубрик был одержим идеей экранизировать этот сюжет на протяжении десятилетий.

В своем интервью Роберту Джинне сразу после окончания работы над «Спартаком» Кубрик рассказал, что в тот момент он уже был сильно увлечен Шницлером (и это почти за сорок лет до создания «С широко закрытыми глазами»). «Как мне кажется, трудно найти писателя, который более правдиво понимал бы человеческую душу», – сказал он Джинне. По его словам, Шницлер «придерживался очень сочувствующей, хотя и в некоторой степени совершенно циничной точки зрения». Он предсказал, что «Лолита» будет напоминать произведения Шницлера: «На поверхности это комедия, полная юмора и жизненной силы, и только постепенно, по мере развития сюжета, становится возможным проникнуть под эту поверхность»[292]. Кубрик также рассказал, что после «Лолиты» собирался снять фильм, основанный на одной из работ Шницлера. Вероятно, он имел в виду «Новеллу снов»: она была в числе сотен книг, которые он вывез из Лондона в 1964 году, когда они с Кристианой и дочерьми переехали в Нью-Йорк.

В центре повествования Шницлера – супружеская пара с маленькой дочерью. Муж Фридолин и его жена Альбертина делятся друг с другом своими сексуальными фантазиями, и Фридолин, охваченный ревностью, намеревается во что бы то ни стало заняться сексом с другой женщиной. Ему это не удается: после ряда неудач, в числе которых – посещение костюмированной оргии, в конце этой «бессмысленной ночи с ее глупыми несбывшимися приключениями», он возвращается домой[293]. «Новелла снов» заканчивается тем, что Фридолин во всем признается Альбертине и рассказывает ей историю своих ночных блужданий. Оба вновь подтверждают свою любовь друг к другу и на рассвете слышат смех дочери из соседней комнаты.

Сюжет фильма «С широко закрытыми глазами» близок к сюжету книги Шницлера, только Фридолин и Альбертина в нем превратились в Билла Харфорда, современного нью-йоркского врача, и его жену Элис. Вместе с тем настроение фильма отличается от настроения романа. «Ультрадомашний» Кубрик заставляет прелюбодеяние выглядеть принужденным и угнетающим, в то время как Шницлер дает эротической фантазии больше возможностей для игры.

В интервью 2012 года Кирк Дуглас утверждал, что Кубрик впервые узнал о новелле Шницлера от психиатра Дугласа Герберта Куппера во время создания «Спартака»[294]. Это вполне может быть правдой, но есть соблазн полагать, что книгу дала Кубрику его вторая жена Рут Соботка, которая и сама была венской еврейкой – представительницей той среды, в которой жил и творил Шницлер.

Как бы то ни было, «Новелла снов» быстро увлекла Кубрика. Он был ею одновременно взволнован и напуган, так же, как и Кристиана Кубрик. «Стэнли боялся снимать этот фильм в то время, когда он впервые прочитал роман», – сообщает Николь Кидман. По словам Тома Круза, Кристиана рассказывала ему, что, когда Кубрик хотел снять фильм по «Новелле снов» сразу после «Лолиты», «она сказала: “Не делай этого, пожалуйста, не надо… не сейчас. Мы так молоды! Давай не будем проходить через это прямо сейчас”»[295].

«Новелла снов» написана изящным слогом светского человека, она рисует своего автора Артура Шницлера весьма общительным и слегка распущенным человеком. Но кроме того, эта книга – смелый, словно обнаженный взгляд на фантазии людей, которые живут в браке. Эта нагота пугала Кубрика да и Кристиану тоже.

К началу семидесятых годов третий брак Кубрика доказал свою стабильность, и режиссер счел, что он наконец-то готов снимать свой фильм по Шницлеру. В апреле 1971 года исполнительный директор Warner Bros. Джон Калли, главный покровитель Кубрика на студии, объявил, что следующим фильмом режиссера будет экранизация «Новеллы снов». И снова Кубрик отклонился от намеченного плана: вместо этого фильма он решил снять «Барри Линдона».

Кубрик на протяжении десятилетий настороженно относился к воплощению этого замысла, потому что понимал, что оно может потребовать от него саморазоблачения. «Новелла снов» не выходила у него из головы, но он никак не мог решиться на такой интимный, саморазоблачающий фильм. В семидесятых он подумывал о том, что для «Новеллы снов» следует выбрать актера, который обладал бы характерной для комика непробиваемостью. Он представлял себе в главной роли Стива Мартина или Вуди Аллена. По его замыслу, это должен был быть черно-белый фильм, возможно – вызывающая смешанные чувства романтическая комедия наподобие «Манхэттена» Вуди Аллена (1979). В записной книжке восьмидесятых годов он перечислял ряд возможных претендентов на главную роль, среди которых были Дастин Хоффман, Уоррен Битти, Алан Алда, Альберт Брукс, Билл Мюррей, Том Хэнкс и «Сэм Шепард????»[296]. Тем не менее для окончательной версии «Новеллы снов» он выбрал актера без комической жилки, серьезного, неуверенного в себе Тома Круза. Комедийность была бы для героя оружием самозащиты, а Кубрик в конце концов решает сделать его беззащитным.

В начале 1980-х годов Терри Саузерн некоторое время работал над комической, псевдопорнографической версией «Новеллы снов», где главный герой – врач-гинеколог. Саузерн вспоминал, что на тот момент Кубрик обдумывал возможную экранизацию этой книги в жанре «эротической комедии, но с добавлением рискованных и мрачных штрихов». Возможно, она напоминала бы «Грустное кино» (1971) – роман Саузерна, где речь идет о голливудском режиссере, который снимает порнографический фильм, посвящая его «великому Стэнли К.». Судя по записным книжкам Кубрика, он рассматривал сюжетную линию, где мужа привлекает «загадочная девушка» – порнозвезда вроде какой-нибудь Линды Лавлейс или Мэрилин Чэмберс. Заканчивается этот набросок так: «Жена включает кассету с порнофильмом, чтобы возбудить мужа, а в конце кассеты – та девушка»[297].

В итоге Кубрик отверг грубоватый, в духе «Стрейнджлава», подход Саузерна к «Новелле снов». Спустя несколько лет, закончив «Цельнометаллическую оболочку», Кубрик снова приступил к поискам сценариста для новеллы Шницлера. Он вызвал в Чайлдвикбери Джона ле Карре, чтобы обсудить киноадаптацию «Новеллы». В разговоре с Кубриком ле Карре заметил, что «Вена двадцатых годов, вероятно, была вертепом сексуальной распущенности, но она также была средоточием социальных и религиозных фанатиков, хронического антисемитизма, австрийских репрессий и предрассудков», местом, «где было опасно и в социальном плане, и в физическом». Кубрик и ле Карре обсуждали, где должно происходить действие фильма. «Что ж, Стэнли, я подумал об этом, – сказал ле Карре, – и я считаю, что лучше всего выбрать средневековый город, обнесенный стеной, или провинциальный город, который визуально ограничен от окружающего мира». После паузы Кубрик ответил: «Думаю, местом действия будет Нью-Йорк»[298]. И Нью-Йорк у Кубрика действительно напоминает город, обнесенный стеной, или съемочную площадку. Как и условная «Вена» в фильмах Макса Офюльса «Карусель» (1950) и «Письмо незнакомки» (1948), «Нью-Йорк» Кубрика – явно театральный, искусственный.

Соавтором Кубрика по сценарию фильма «С широко закрытыми глазами» в итоге оказался не ле Карре, а другой британский писатель, Фредерик Рафаэль. В то время как Кубрика и Майкла Герра объединял дух товарищества, частично основанный на их еврействе, более «колючий» Рафаэль, хотя и тоже был евреем, чувствовал себя отделенным от Кубрика в этом отношении. Он в штыки принял решимость Кубрика превратить эту историю венского еврея в явно нееврейский фильм и довольно несправедливо считал, что Кубрик пытается убежать от своего еврейства. Кубрик по крайней мере один раз подшутил в этом плане над Рафаэлем, сказав ему, что хочет видеть в главной роли «абсолютного гоя в духе Харрисона Форда»[299]. В отличие от Рафаэля, Кубрик наверняка знал, что мать Форда была еврейкой.

В мемуарах Рафаэля о работе с Кубриком есть много претензий, некоторые из которых довольно глупые. Например, он считал, что предложенное им название фильма «Женская особь» было гораздо лучше, чем «С широко закрытыми глазами». Кубрик, конечно, придерживался своего яркого варианта названия, которое, вероятно, перекликается с фразой Бенджамина Франклина: «До брака держите глаза широко открытыми, а после – полузакрытыми» – иными словами, следите за своим супругом, но не слишком пристально.

Кубрик настоял на том, чтобы Рафаэль удалил из диалогов сценария фильма все следы остроумия. Это удивительное решение, поскольку «С широко закрытыми глазами» – это то, что Стэнли Кэвелл называет «комедией повторного брака»: супруги, находящиеся на грани разрыва, проходят через серию испытаний и, наконец, осознают, что они предназначены друг для друга. Как правило, «комедия повторного брака» – от пьес Шекспира до эксцентричных комедий Говарда Хоукса и Престона Стерджеса – отличается остроумными, динамичными диалогами, изобилующими превосходными словесными дуэлями. Но не в случае фильма Кубрика. Остроумными нельзя назвать ни «Новеллу снов», ни «С широко закрытыми глазами», где действие движется медленно, иногда даже тяжеловесно и неповоротливо. Как и в «Космической одиссее», и в «Сиянии», Кубрик прибегает здесь к банальности. Кинокритик Мишель Шион обратил внимание, что в фильме есть множество примеров «попугайского повторения»: персонажи слово в слово повторяют реплики друг друга, как бы с некоторым недоверием[300].

В этой работе Кубрика царит атмосфера неторопливости и торжественности, напоминающая сон. Цвета фильма переносят зрителя в тщательно выстроенный мир. Как отмечает Шион, чудесно сияющий синий свет, который мы видим во многих его сценах, создает ощущение чего-то одновременно «космического» и «интимного», а в последней сцене с Биллом и Зиглером (его играет режиссер Сидни Поллак), самой влиятельной фигурой в фильме, центральное место занимает ярко-красный бильярдный стол. Хотя Кубрик не дожил до того, чтобы завершить работу над звуковой дорожкой этого фильма, выбор музыкальных треков в нем блестящий, как обычно у Кубрика: головокружительный и пышный венский вальс Шостаковича, зловещее монотонное песнопение в сцене оргии и пьеса Лигети, где повторяются одни и те же ноты, нажимаются одни и те же клавиши фортепиано. Музыка Лигети здесь производит ощущение чего-то «непостижимого и непрошеного», как пишет критик Кейт Маккуистон. Ее незамысловатые повторяющиеся ноты напоминают нам о бесплодности блужданий Билла[301].

Кубрик выбрал для фильма реальную голливудскую супружескую пару: Тома Круза и Николь Кидман. И в какой-то мере «С широко закрытыми глазами» рассказывает о проблеме публичности в жизни этих двух звезд. Фильм рассказывает о тайном культе, устраивающем оргии. Круз является саентологом, к тому же ходили упорные слухи, что он гей. Таящиеся в браке знаменитостей секреты, такие как полностью закрытый для посторонних культ, последователем которого был Круз, находят свое отражение в фильме Кубрика.

Кубрику, как и Кидман, пришлось столкнуться с саентологией в семье. Его дочь Вивиан, к большому огорчению отца, в середине девяностых уехала из дома и поселилась в Лос-Анджелесе. Кен Адам сказал: «Стэнли стал ее подавлять… Она действительно обожала Стэнли, но он пытался контролировать каждое ее движение». Кубрик хотел, чтобы Вивиан написала музыку к фильму «С широко закрытыми глазами», как и для «Цельнометаллической оболочки», но она отказалась. Позже, во время монтажа фильма, Стэнли и Вивиан «сильно поссорились, – вспоминала Кристиана. – Он был очень недоволен. Он написал ей письмо на сорок листов, пытаясь вернуть ее. Он без конца умолял ее вернуться из Калифорнии домой»[302]. Вивиан присоединилась к Церкви саентологии в 1995 году, хотя семья Кубрика узнала об этом только после похорон Стэнли, четыре года спустя. После похорон Вивиан полностью отрезала себя от своей матери и сестер.

Кубрик выбрал Круза и Кидман не только потому, что они были женаты, но и потому, что каждый из них воплощал то, что ему было нужно для фильма «С широко закрытыми глазами». Кубрик восхищался Крузом за нетривиальное воплощение стандартного образа в фильме Оливера Стоуна «Рожденный четвертого июля» (1989). В фильме Стоуна Круз сыграл ветерана вьетнамской войны, страдающего параличом нижних конечностей и импотенцией. В этой роли он показал себя с новой стороны – неуклюжей, неловкой, мазохистической, резко контрастирующей с привычными для него шаблонными ролями мачо. В более ранних фильмах для Круза было характерно явное стремление всегда выходить победителем, недобрая, почти фашистская, ухмылка и какая-то фальшивая бодрость в том, как он играл сцены своего триумфа. Но в «Рожденном четвертого июля», как и в «С широко закрытыми глазами», Круз вовсе не триумфатор. Его жесты напоминают жесты громоздкой марионетки. Эта нелепая неловкость на первый взгляд не кажется проявлением уязвимости, но это действительно так. Нужно отметить заметное сходство между персонажами Кира Дулли в «Космической одиссее», Райана О’Нила в «Барри Линдоне» и Тома Круза в «С широко закрытыми глазами»: все трое чаще выражают реакцию на то, что они слышат и видят, чем предпринимают какие-то активные действия. Это сложная задача для актера, особенно для такого, как Круз, лицо которого имеет тенденцию быть похожим на маску с ограниченным диапазоном эмоций.

Кубрик, конечно же, сумел использовать эти недостатки Круза в своих целях, однако нас все равно не покидает ощущение, что в главной мужской роли в этом фильме нам хотелось бы видеть человека, который время от времени может расслабиться. «С широко закрытыми глазами», несомненно, отсылает зрителя к картине Хичкока «К северу через северо-запад» (1959): оргия проходит в Глен-Коув, а именно там в фильме Хичкока располагался особняк Лестера Таунсенда. Обе киноленты объединяет тема необходимости просчитывать свои шаги и понимать, какую роль нужно играть, когда тобой постоянно манипулируют сильные мира сего. Только вот Кэри Грант, гибкий, стильный и осторожный, разительно отличается от Круза с его непробиваемой броней безэмоциональности.

Николь Кидман – полная противоположность Круза. Несмотря на мягкие и плавные движения, она обладает удивительной внутренней силой. По словам ее большого поклонника Дэвида Томсона, «у этой женщины есть все, чтобы стать мечтой вуайериста: восхитительная кожа, маленькие губки, которые можно целовать бесконечно… чувственность, ум, благородство… Но в то же время она застегнута на все пуговицы. Она сопротивляется сближению, она слишком благородна и эстетична, тщеславна и чопорна… Что внутри этого сладкого торта? Никто не может быть уверен, что знает эту женщину»[303]. Кидман, которая кажется счастливее всего, когда играет замужних, домашних женщин, таких как Элис, вряд ли можно назвать по-настоящему роковой женщиной, но, как говорит Томсон, есть что-то в ней, что делает нас ни в чем не уверенными. В величайшей сцене фильма «С широко закрытыми глазами» она совершенно выбивает Билла из равновесия, раскрыв свои фантазии о военно-морском офицере, которого она мельком увидела прошлым летом на Кейп-Коде.

В игре Кидман можно отметить несколько вершин. Первая – в начале фильма, на шикарной рождественской вечеринке, которую устраивает Зиглер, богатый пациент Билла. Танцуя с венгерским соблазнителем Шандором Шавостом (Скай Дюмон) и кокетливо отбиваясь от его предложений интимного характера, она выглядит смущенной, возбужденной, саркастичной и немного мечтательной. Кидман не менее великолепна и ближе к концу фильма, когда она просыпается, все еще потрясенная, рядом с маской, в которой Билл был на оргии накануне вечером – пристыженная, смущенная и полная сожаления о своем мучительном сне, в котором она занималась сексом со множеством мужчин, а Билл вынужден был на это смотреть. Через несколько минут, в финальной сцене фильма, она уже кажется спокойной и соблазнительной. Что же внутри этого сладкого торта?

Однако наивысшее достижение Кидман в фильме «С широко закрытыми глазами» – это сцена, в которой Элис курит марихуану в ночь после вечеринки Зиглера. Обкуренная Элис начинает с того, что спрашивает Билла о двух моделях, с которыми она видела его на вечеринке. «Ты… случайно… не… трахнул… их?» – судорожно выдавливает она слова, прерываясь на паузы (такие речевые спазмы мы уже замечали, когда она танцевала с Шавостом). Взволнованный Билл, защищаясь, произносит сбивчивую тираду о своей преданности ей. На свою беду он добавляет, что женщины, в отличие от мужчин, не так сильно руководствуются своими желаниями. Это отталкивает Элис. К ужасу Билла, у нее начинается приступ истерического смеха, а затем она смело бросает мужу вызов: «Если бы вы, мужчины, только знали…» – говорит она. Элис рассказывает ему о своей фантазии, в которой фигурировал морской офицер: «Я думала, что, если он захочет меня, пусть даже на одну ночь, я готова все бросить. Тебя, Хелен, все мое гребаное будущее». Игра Кидман в этой сцене полна мелких нюансов, которые скрывают не меньше, чем раскрывают. Она здесь то сосредоточенная, то дерзкая, то насмешливая, а кроме того, по ее собственному выражению, нежная и грустная.

Чтобы продумать эту сцену с курением травки, Кубрик на несколько дней прекратил съемки. «В определенные моменты он довольно сильно контролировал меня», – вспоминает Кидман. Тем не менее в случае с монологом обкуренной Элис все было по-другому: «Он позволил мне действительно потеряться в Элис… На эти полтора года я просто стала этой женщиной»[304]. По большей части «С широко закрытыми глазами» – это тщательно продуманный фильм, своей дотошностью будто подражающий попыткам Круза управлять своими эмоциональными реакциями. Вместе с тем монологи Кидман в фильме более свободны, своей эмоциональной непредсказуемостью приближены к эксперименту. Каждое слово, которое произносит героиня Кидман, помещает ее в центр фильма, где ее мужу места нет.

Кубрик подружился и с Крузом, и с Кидман. В интервью Newsweek они сказали, что Кубрик «знал их и их отношения как никто другой». По словам Кидман, он знал ее «даже лучше, чем [ее] родители»[305]. Никогда на съемках своих предыдущих фильмов Кубрик не стремился к столь внимательному и интенсивному сближению со своими актерами. Он был рядом с Томом и Николь все шестнадцать месяцев этих странно затянувшихся съемок. Такая интенсивность показывает, насколько решающей была роль, которую фильм «С широко закрытыми глазами» играл в душе Кубрика. Вполне возможно, что этот фильм заключал в себе скрытый смысл его жизни.

То, что Кубрик отождествлял себя с Биллом, было очевидным. Молодой Стэнли мечтал стать врачом, как его отец. Как и Билл, Кубрик был скорее вежлив, чем склонен кокетничать с женщинами, но был не чужд и сексуальных фантазий. Квартира Харфордов была спроектирована по образцу квартиры, в которой Кубрики жили в Верхнем Вест-Сайде в начале шестидесятых, в те времена, когда Кубрику впервые пришла в голову мысль снять «Новеллу снов». «С широко закрытыми глазами» – это фильм-ритуал, призванный освободить Кубрика от одержимости контролем, также воплощенной в этой картине, обеспечить выход в обновленные отношения с женой, которая была рядом с ним в течение четырех десятилетий. В роли Стэнли и Кристианы при этом были Том и Николь.

Кубрику нужно было знать все о Томе и Николь, как вместе, так и по отдельности. Во время съемок Кубрик манипулировал отношениями двух кинозвезд за кадром, чтобы добиться от них такой игры, какой он хотел. Кубрик часто совещался с Николь отдельно от Тома, а однажды воспользовался отсутствием Круза на съемочной площадке в течение нескольких дней, чтобы снять сцену сновидения, где почти обнаженная Кидман занимается сексом с морским офицером. Круз, как и Билл Харфорд, остался в стороне[306].

Билл сам хочет оставаться за пределами фантазий Элис, быть исключенным из них. Он отклоняет ее вызов. «Если бы вы, мужчины, только знали», – говорит она, но он не хочет знать. Он отказывается сделать шаг в ее эротическую жизнь и вместо этого пытается переиграть ее, избавиться от своей одержимости ее фантазиями, сделав в реальной жизни то, о чем она только мечтала. Она передала эту фантазию своему мужу, заставила его открыть глаза, и теперь он, исполненный жажды мести, пытается заняться сексом с кем-то еще.

«С широко закрытыми глазами» – это кино о том, как мужчина пытается убежать от навязчивой фантазии, которая даже не является его собственной. Это ни в какое сравнение не идет с Алексом из «Заводного апельсина», упоенно разыгрывающим в реальной жизни свои зловещие фантазии о насилии и убийстве. Билл думает, что если у него будет собственное сексуальное приключение, он сможет забыть то, что он увидел, заглянув во внутреннюю жизнь Элис. Кроме того, он отвлечется от своих мыслей, получив удовольствие с любой женщиной, которую выберет. Он надеется таким образом избавиться от своей одержимости.

Но получается, что Билл не может никого выбрать. Его сексуальные цели всегда оказываются предложены ему кем-то другим. Что характерно, Кубрик и Рафаэль вырезали из новеллы Шницлера фантазию Фридолина о девушке на пляже, похожей на Лолиту. У доктора Билла нет фантазий кроме тех, что ему дарят другие. Женщины подходят к нему сами, он ничего не инициирует. И он ничего не завершает – он ведь так и не занялся сексом ни с одной из них. В этой истории, как и в «Дон Жуане», все эротические встречи пресекаются на корню. И, как в опере Моцарта и Лоренцо да Понте, секс здесь омрачен смертью.

В фильме «С широко закрытыми глазами» поиск внебрачного секса одновременно означает заигрывание со смертью. Люди в масках на оргии понимают, что Билл – чужак, и собираются раздеть его и, возможно, убить. Какая-то женщина предлагает «искупить» его, позволив ему сбежать с оргии, и на следующий день Билл убеждается, что она умерла вместо него. Билл должен был стать жертвой, искупившей свое сексуальное своеволие, но его место заняла таинственная женщина.

Эмоционально раскаленный центр «С широко закрытыми глазами» – это момент на оргии, когда Красный Плащ (камео Леона Витали) приказывает Биллу снять одежду. Обычно Билл, как и любой врач, лечит почти обнаженных пациентов, сам при этом оставаясь полностью одетым в медицинскую форму, но здесь все с точностью до наоборот: это ему велят снять маску и раздеться. В новелле Шницлера герой-врач жаждет доказать свою мужественность, совершив какой-нибудь дерзкий поступок, но у Кубрика Билл Харфорд пассивен, он пешка в чужой игре, и он просто замирает, вместо того чтобы бросить вызов приказу Красного Плаща. Здесь хорошо работает характерная для Круза поверхностная игра с типичной для него замедленной реакцией и видом, словно говорящим, «это какое-то безумие». Он играет человека, который ведет себя так, будто ему угрожают; человека, который видит сон и пытается проснуться.

Пассивность Билла также выступает на передний план в сцене с бильярдным столом, аналога которой нет у Шницлера. Здесь Зиглер, который вызвал Билла для беседы с глазу на глаз, объясняет ему ситуацию. Зиглер, как и Ной Кросс в «Китайском квартале» Полански (1974), – могущественный и развратный пожилой человек, знающий все тайны. И, подобно Гэвину Эльстеру в «Головокружении» Хичкока (1958), он – человек за кадром, который контролирует весь сюжет.

Нельзя не вспомнить здесь слова Поллака о том, каким образом Кубрик направлял его к нужному исполнению роли Зиглера в этой сцене: «Изначально у тебя в голове есть границы этой сцены. Но потом он как бы немного подталкивает тебя, смотрит, в какую сторону ты двигаешься, потом начинает медленно корректировать, а потом записывает все на видео». Кубрик управлял актерской игрой Поллака необычным для него способом. Он показывал Поллаку один из дублей на видео, останавливал кадр и говорил: «Смотри, как ты вот тут повернул голову», – или что-то подобное. В конце концов, добавляет Поллак, он «заткнулся и сделал в точности то, что сказал [Кубрик]»[307].

Зиглер напоминает Биллу, что он столкнулся с чужим, пугающим миром, которым правят по-настоящему могущественные люди, те, кто может владеть женщинами и распоряжаться ими по своему желанию. Он говорит Биллу, что сцена оргии была инсценирована просто для того, чтобы напугать его. Зиглер настаивает на том, что проститутка Мэнди не была принесена в жертву на оргии. По его словам, она была обычной «шлюхой» и «наркоманкой», у нее и раньше, на его рождественской вечеринке, уже была передозировка. А на следующий день после оргии, как всем известно, она умерла из-за слишком большого количества героина.

Комментарий Зиглера по поводу смерти Мэнди убивает своей обыденностью: «Жизнь продолжается. Так было всегда и так будет».

По мнению Зиглера, в сексе нечего видеть, кроме самого факта секса, и то же самое верно в отношении жизни и смерти. В его глазах секс выглядит удручающе лишенным своей развлекательной стороны. По его словам, после того, как Билл покинул оргию, Мэнди «натрахалась так, что у нее снесло крышу», а пианист Ник Найтингейл, который привел Билла на оргию, вероятно, вернулся в Сиэтл и «трахает свою миссис Ник». Зиглер открывает Биллу глаза, но в то же время он закрывает его сознание, цинично все упрощая. К этому моменту фильма секс кажется нам одновременно чем-то крайне важным и чем-то совершенно пустым.

Кубрик понимал, что ему нужно спасти «С широко закрытыми глазами» от цинизма Зиглера, и в качестве противоядия он выбрал Элис. Ее разговор с Биллом в конце фильма, когда они вместе с дочерью покупают рождественские подарки, является полной противоположностью речи Зиглера. Элис предпочитает оставить тайну тайной, а не разбирать произошедшее, обнажая неприглядную истину, и благодаря этому даже неловкость между Биллом и Элис приобретает особую грацию.

«Может быть, я думаю, мы должны быть благодарны, – говорит Элис Биллу, – благодарны за то, что нам удалось пережить все наши испытания, и неважно, реальными они были или только приснились». В ее словах ощущается тонкий привкус удивления, совершенно отсутствующий в речи Зиглера, и они очень подошли бы для финала оперы Моцарта или пьесы «Сон в летнюю ночь».

Зиглер олицетворяет безрадостное желание контролировать ситуацию, видеть, не будучи замеченным. Но для Билла видение – это ловушка, а не форма силы, как в сцене оргии, так и в его фантазиях о сексе Элис с военно-морским офицером, сцене, которая повторяется снова и снова в его голове. Чтобы освободиться от оков фантазии, ему нужно открыться тому, что захочет сказать ему жена, тому неожиданному, удивительному слову, которое он от нее услышит. И поистине сложно представить себе более удивительное слово, чем то, которым заканчивается последний фильм Кубрика.

В финале фильма «С широко закрытыми глазами» Элис и Билл проснулись, но что их теперь ждет? Элис говорит Биллу: «Важно то, что сейчас мы уже очнулись, и будем надеяться, что это уже надолго». Когда Билл спрашивает: «Навсегда?» – она отвечает: «Навсегда?.. Давай не будем употреблять этого слова… Но я правда люблю тебя. И знаешь, есть еще кое-что важное, что мы должны сделать, и чем быстрей, тем лучше». «Что?» – спрашивает Билл. И вот ее последнее слово: «Трахнуться».

Стэнли Кубрик советовал людям, с которыми он снимал фильмы, использовать следующий прием, если они столкнулись с проблемой, которую необходимо решить: «Продолжайте задавать вопрос, пока не получите нужный ответ». В фильме «С широко закрытыми глазами» ответ «трахнуться» – это то, к чему тяготеет весь сюжет. Эти воссоединившиеся супруги, вразумленные новым знанием и новым опытом и теперь более остро осознающие друг друга, скрепят свое примирение простым животным актом, образ которого доставил им столько неприятностей. У них был секс после вечеринки Зиглера; теперь, после долгой одиссеевской разлуки друг с другом, они займутся им снова. Но теперь они уже на новом этапе отношений. Элис изгнала из себя тот издевательский смех, которым в тот вечер отвратила от себя мужа. Мучительный путь от мечты о сексе к по крайней мере его реальному воплощению (поскольку истинного представления о нем не существует) – это уже что-то. И именно этим выводом завершается и фильм «С широко закрытыми глазами», и работа Кубрика вообще. Произнесенное Элис слово «трахнуться» удивляет нас уже потому, что в фильме в целом почти нет грубой лексики, за исключением сцен с Зиглером. Когда Билл спрашивает проститутку Домино, чем она «рекомендует» им заняться, она отвечает: «Я бы обошлась без слов». А вот Элис в конце фильма выражает это понятие словами, как и чуть раньше, когда спросила, не трахнул ли Билл случайно тех двух моделей на вечеринке. Но нет – эти две прелестные девушки навсегда исчезли с горизонта, превратившись в еще один упущенный шанс, как и все остальные в этом фильме.

Несостоявшийся прелюбодей Билл страдает от того, что Шницлер называет «вероломной иллюзией упущенной возможности»[308]. В конце концов гений Элис и состоит в том, чтобы развеять эту иллюзию и вернуть браку целительную силу живых чувств. Супружеская любовь становится шансом, которым пара просто обязана воспользоваться вместо того, чтобы позволить взять верх бесплодным фантазиям и тупиковому флирту с другими.

Каждая соблазнительная возможность, представившаяся Биллу во время его ночных блужданий, была ложной драмой, и кульминацией этого спектакля стали слова таинственной женщины на оргии: «Я искуплю его». Эти слова, которые, как нам сказали, уже нельзя взять назад, тоже были частью игры. Теперь же, в заключительной сцене фильма, мы слышим другие слова, и в них будущее остается открытым. Элис не дает никаких обещаний, хотя это единственный надежный способ кого-то успокоить, особенно в браке. Она надеется, что они оба очнулись, но ей не нравится слово «навсегда». Может быть (только может быть!), они смогут искупить ошибки друг друга. Вместо отчаянной, цепляющейся за последний шанс фантазии о любви в конце «Искусственного разума» Кубрик предлагает реалистичное человеческое решение.

С финалом фильма «С широко закрытыми глазами» становится очевидно, что творчество Кубрика переходит на новый уровень интимности. «Никто в здравом уме не принял бы Кубрика за гуманиста», – писал критик Дэвид Денби о «Цельнометаллической оболочке». Но именно таков Кубрик в фильме «С широко закрытыми глазами», где нет места прежнему пессимизму режиссера относительно шансов отдельных людей, рискнувших выступить против власть имущих. Темные силы, стоящие за оргией в этом фильме, не побеждают, в отличие от инопланетян в «Космической одиссее», призраков отеля «Оверлук» в «Сиянии» или безжалостного к людям режима в «Докторе Стрейнджлаве» и «Цельнометаллической оболочке». «Такие фильмы хорошо снимать, когда становишься старше, – сказала Кристиана о картине «С широко закрытыми глазами». – По мере взросления человек становится мягче и честнее с собой… В молодости Стэнли был гораздо более пессимистичным и циничным»[309].

Перерыв между «Цельнометаллической оболочкой» и «С широко закрытыми глазами» занял у Кубрика довольно долгое время – двенадцать лет. С процессом создания своего последнего фильма Кубрик тоже никуда не торопился. Съемки, продлившиеся шестнадцать месяцев, стали самыми продолжительными в истории кино. Они обошлись в 64 миллиона долларов, а уже за первые выходные показа фильма выручка составила 22,7 миллиона долларов. Тем не менее критики стервятниками кружили над фильмом, готовые разнести в пух и прах последнее творение режиссера, которое они в основном называли жестким, помпезным, неэротичным и скучным.

Кубрику не довелось стать свидетелем разочарованной реакции на фильм «С широко закрытыми глазами», которая отчасти стала следствием рекламной кампании, внушавшей зрителям идею, что это будет явно эротический фильм. Большинство претензий касаются сцены оргии, которую критики в основном сочли несовременной и фальшивой из-за лоснящихся обнаженных тел на высоких каблуках в стиле фотографий Хельмута Ньютона (они, возможно, ожидали настоящих оргазмов на фоне затянутого в черную кожу логова разврата). «Чье это представление об оргии, Католической церкви?» – жаловался один из журналистов. Но оргия была задумана именно такой – грандиозной и фригидной. Критик Ли Сигел уловил самую суть замысла, ко-гда написал, что с помощью оргии «Кубрик хотел показать: секс без эмоций ритуален, надуман и находится в рабстве у власти и страха». «И да, по сравнению с повседневной реальностью секса и эмоций наши фантазии о достижении максимального удовлетворения в высшей степени напыщенны и торжественны». Как указывает Нэрмор, эта оргия одновременно и «зловещая», и «глупая», в точности как сон, и это явно было сделано Кубриком намеренно[310].

Ключевым моментом фильма является не оргия, а последние реплики Николь Кидман. Какой неожиданный финал этой удивительной кинокарьеры, состоявшей из целого диапазона альтернативных реальностей: фильм «С широко закрытыми глазами» заканчивается тихой нотой, реверансом в сторону обыденной жизни.

* * *

1 марта 1999 года встревоженный Кубрик позвонил киномеханику и приказал ему не смотреть фильм «С широко закрытыми глазами» во время предпремьерного показа. Через пять дней он умер. Терри Семел дважды разговаривал с Кубриком в день его смерти. «Он звонил мне и каждый раз примерно по часу разговаривал со мной. И он был в отличном расположении духа… обсуждал миллионы разных деталей, связанных с маркетингом. Я никогда раньше не видел его таким откровенным и взволнованным»[311].

Во время съемок Кубрик был явно болен. Кристиана говорила: «Я думаю, он ужасно устал. Он ведь никогда много не спал, никогда – за всю свою жизнь». «А пока шли съемки “С широко закрытыми глазами”, – добавила она, – он спал все меньше и меньше. К тому же он был сыном врача и не хотел обращаться к врачам. Если он плохо себя чувствовал, он пил какие-то свои лекарства или звонил друзьям… Вот и все, что он делал, и я думаю, это было действительно глупо». «Он держался за стену, так был измучен», – вспоминал оператор «Стедикам» Питер Кавачути[312].

К этому времени у семидесятилетнего Кубрика в спальне уже был кислородный баллон, и он знал, что серьезно болен. Во время этих последних съемок его перфекционизм, его бесконечная сосредоточенность на деталях приобрели навязчивый характер. Кубрик снимал огромное количество дублей эпизодов, казавшихся незначительными, таких как сцена, где Том Круз звонит в дверной звонок. Как будто он искал ключ к происходящему на поверхности обыденного существования, чувствуя себя не в силах, как и загнанный в ловушку Билл Харфорд, прорваться к осмысленным действиям[313].

В течение последних четырех недель съемок Кубрику пришлось самому управлять камерой, так как его оператор Ларри Смит покинул съемочную группу. Кубрик рано вставал, чтобы подготовиться к съемкам, и рабочий день у него продолжался до трех или четырех утра. «На самом деле это его убило, съемка этого фильма его угробила», – сказала Сэнди Либерсон, агент Кира Дулли и друг Кубрика[314].

Леон Витали вспоминает, как ехал с Кубриком домой после съемочного дня. «Я подумал: ты же даже не сможешь дойти до входной двери – а мы были уже прямо перед ней… В последнюю субботу днем я стоял, прислонившись к своей машине, и мы разговаривали два с половиной часа. Все было так естественно, спокойно и расслабленно, как уже давно не было, так же спокойно, как и при нашей первой встрече»[315].

Стэнли Кубрика похоронили на территории Чайлдвикбери, под его любимым деревом. На похоронах Джулиан Сеньор прочитал каддиш, а Круз, Кидман, Спилберг, Ян Харлан и Терри Семел поделились своими воспоминаниями о Кубрике. В могилу его положили в одной из любимых им военных курток, со множеством карманов для блокнотов и ручек[316].

Широту диапазона кинематографического наследия Кубрика не всегда оценивают по достоинству. Если Спилберг с его юными энтузиастами и Тарантино с его одержимыми персонажами, действующими по зову тестостерона, занимают два крайних полюса американского киноспектра, то Кубрик в своих работах имел дело с обеими крайностями. Кроме того, он привнес в кинематограф великолепную нотку отчужденности, больше характерную для европейского авторского кино.

Как известно, кино способно захватывать нас, и фильмы Кубрика – в числе самых притягательных и всепоглощающих. Персонажи Кубрика в кульминационные моменты отражают состояние самого кинозрителя, увлеченного просмотром, причем иногда самым зловещим образом: вспомните Алекса, который слушает Бетховена; рядового Кучу с винтовкой в руках; одержимого Джека Торранса с полуоткрытым ртом; Дэйва Боумена, который пытается прорваться на свой космический корабль; Билла Харфорда, загипнотизированного фантазией своей жены… Эти образы персонажей-одиночек с их эмоциональными всплесками берут свое начало во внутренней жизни Кубрика-ребенка, который пугающе рано замкнулся в собственной голове (категорическое отторжение школы у него началось еще в первом классе).

Стэнли-ребенок продолжает жить в творчестве Кубрика. Он то пытается расшифровать жутковатые подсказки взрослого мира, как Дэнни в «Сиянии», то (уже почти взрослый), как Шутник, смотрящий на снайпера в «Цельнометаллической оболочке», решает, что делать, когда кто-то, глядя тебе в глаза, просит о смерти. Фильм «С широко закрытыми глазами» смещает акценты по сравнению с фильмом, который Кубрик снял о Вьетнамской войне: он заканчивается не смертью, а жизнью. В обеих кинолентах именно женщина выводит главного героя-мужчину из состояния оцепенения, однако только в фильме «С широко закрытыми глазами» женщина показывает ему перспективу достойного будущего. Это дань уважения Кубрика его жене Кристиане. Когда-то, несколько десятков лет назад, ее выступление в фильме «Тропы славы» стало моментом катарсиса. И вот теперь именно Кристиана стоит за способностью Элис Харфорд вывести своего супруга из замкнутого круга его навязчивой фантазии. Кубрик чудом успел завершить эту свою работу – свидетельство возможности существования между мужчиной и женщиной более полных отношений, в основе которых неизменно лежит умение вести диалог и задавать вопросы самому себе. В его предыдущих фильмах возможность таких отношений всегда игнорировалась, и это был недостающий фрагмент головоломки. Кубрик нашел выход из кошмарной ловушки неправильного брака (такого, как у Джека и Венди Торранс или у Барри и леди Линдон) в построении образа правильного. Точно таким же путем его собственный брак с Кристианой заменил собой предыдущий с Рут Соботкой. Он умер всего через несколько дней после предпремьерного показа фильма, но все же успел поделиться со своей аудиторией решением этой самой личной для него дилеммы.

Главные идеи творчества Кубрика продолжают жить и после его смерти. Они распространили свое влияние даже на поп-музыку 2010-х годов. Так, Фрэнк Оушен недавно исполнил песню Love Crimes, вдохновленную монологом Николь Кидман из «С широко закрытыми глазами», а рэпер Дж. Коул в одном из своих текстов упомянул «братка Стэнли Кубрика»[317].

Но, конечно, в первую очередь Кубрик оставил свой след в кинематографе. «Прибытие» Дени Вильнева (2016) было снято под впечатлением от «Космической одиссеи». Многие тщательно продуманные киноэпопеи, от «Древа жизни» Терренса Малика (2011) до «Замы» Лукресии Мартель (2017), также подражают Кубрику, напоминая нам, что нет предела возможностям кинематографа, если за него берется человек с развитой интуицией и навыками шахматного гроссмейстера, а также с восприятием экрана как огромного холста, где каждая деталь всецело находится в руках режиссера.

Стэнли Кубрик во время съемок полностью контролировал реализацию своего замысла. Он требовал повторять одну и ту же сцену дубль за дублем, он вникал в каждую деталь. Но он также прекрасно представлял себе, как можно использовать в своих целях хаос, и ему явно нравился этот сумасшедший аттракцион, который называют кинопроизводством. В своих работах Кубрик объединил упорядоченность и безумие, полный контроль и бунтарский дух, осуществив главную мечту кинематографа – показать человеческую энергию в ее самом опасном и захватывающем виде, одновременно представляя в высшей степени организованный мир. Сделав это, он навсегда изменил кино.

Благодарности

Я хотел бы поблагодарить своего редактора Айлин Смит и агента Криса Кэлхуна за их бесконечную поддержку, мудрые и добрые советы. Благодарю Майка Левина, а также Дэна Хитона и Сьюзан Лейти, редакторов моей мечты, за внимательное прочтение, которое позволило значительно улучшить рукопись. Неоценимую помощь оказали мне сотрудники архива Стэнли Кубрика (Университет искусств, Лондон), в особенности Ричард Дэниелс и Джорджина Оргилл. На стадии доработки к нам на помощь великодушно пришел Стивен Мур, для нас был неоценим его опыт в работе с указателями и способность замечать ошибки. Хедер Голд из издательства Yale University Press всегда приходила мне на помощь так быстро, как не заслуживает ни один автор на свете.

Члены семьи Кубриков, Кристиана Кубрик, Ян Харлан и Катарина Кубрик, любезно доверили мне заниматься этим проектом и поделились со мной своими воспоминаниями о Стэнли Кубрике. Для меня было большой честью лично встретиться с ними и иметь возможность задать им вопросы. Джулиан Сеньор и Винсент Д’Онофрио любезно согласились поговорить со мной о своих отношениях с Кубриком. Я глубоко признателен им за теплое и радушное отношение, а также за предоставленную мне великолепную возможность лучше понять режиссера. Я также выражаю благодарность за разного рода информацию по творчеству Кубрика Роберту Колкеру, Натану Абрамсу, Кэти Маккерри, Ноа Айзенбергу, Майклу Бенсону, Родни Хиллу, Сэнди Либерсон, Роберту Пиппину, Дане Полан, Лоуренсу Ратне и Филу Блумбергу, а также Марку Ленцу и другим участникам Нью-Йоркского клуба любителей творчества Стэнли Кубрика. Члены семей Малкин (Нью-Йорк) и Гарсиа-Малкин (Мехико) поддерживали меня как в моем исследовании творчества Кубрика, так и в других отношениях. Игаль и Эсме Чейзан и Полетт Фарсайд помогли мне чувствовать себя как дома в Лондоне, где располагается архив Стэнли Кубрика, а Дженн Левин сделала для меня то же самое в Хайфе. Директор Нью-Йоркского института гуманитарных наук Эрик Бэнкс и его сотрудники также оказали мне неоценимую поддержку. Отдельное спасибо за особенно вдумчивое отношение к фильмам Кубрика я хотел бы сказать студентам Колледжа подготовки повышенного уровня (Honors College) Хьюстонского университета Квентину Кей-Телло, Николасу Дэю и Мандане Навиафар.

Благодаря моим редакторам из журнала Tablet, Дэвиду Сэмюэлсу и Мэтью Фишбейну, это издание стало для меня в интеллектуальном плане практически родным домом. Руководство Tablet любезно разрешило использовать здесь в переработанном виде несколько отрывков из моих очерков о Кубрике.

Выражаю признательность за грант от Мемориального фонда Джона Саймона Гуггенхайма, благодаря которому у меня появилась возможность опубликовать эту книгу. Также я хотел бы поблагодарить за оказанную мне помощь Дж. Кастели, который для меня является олицетворением честности и щедрости всей кафедры английского языка Хьюстонского университета, и Билла Монро, декана Колледжа подготовки повышенного уровня Хьюстонского университета, на доброжелательное отношение и хорошее настроение которого я неизменно мог рассчитывать. Источником необходимых средств для осуществления этого проекта стали премия Джона и Ребекки Мурс и программа грантов Хьюстонского университета.

Наконец, более всего я признателен своей жене Виктории и сыну Ариэлю с его нестандартной трактовкой «Космической одиссеи». Их любовь придавала мне силы, и без их присутствия в моей жизни этой книги просто не было бы.

Примечания

1

Kirk Douglas, The Ragman’s Son (New York: Simon and Schuster, 1988), 186.

2

Здесь и далее – примечания автора обозначены цифрами и приводятся в конце книги; примечания переводчика – латинскими буквами, находятся внизу страницы.

3

James Naremore, On Kubrick (London: British Film Institute, 2007), 40.

4

Robert Emmet Ginna interview with SK, University of the Arts, London, Stanley Kubrick Archive (hereinafter SKA), SK/1/2/8/2.

5

Dalia Karpel, “The Real Stanley Kubrick,” Haaretz, November 3, 2005, https://www.haaretz.com/1.4880226.

6

Stanley Kubrick: A Life in Pictures, dir. Jan Harlan (2001).

7

Mary Panzer, “Stanley Kubrick: Eyes Wide Open,” Vanity Fair, January 22, 2007, https://www.vanityfair.com/news/2005/03/kubrick200503 (Marcus quotation); Michael Herr, Kubrick (New York: Grove, 2000), 53.

8

Vicente Molina Foix interview with SK, Cinephilia and Beyond, 1980, https://cinephiliabeyond.org/interview-stanley-kubrick-vicente-molina-foix/.

9

Pauline Kael, “Stanley Strangelove” (review of A Clockwork Orange), New Yorker, January 1, 1972, https://scrapsfromtheloft.com/2016/09/18/a-clockwork-orange-pauline-kael/; Alex Ross, “Stanley Kubrick: Take One, Take Two,” Slate, March 8, 1999, https://slate.com/news-and-politics/1999/03/stanley-kubrick-take-1-take-2.html; Robert Kolker, The Extraordinary Image (New Brunswick: Rutgers University Press, 2016), 141, 205.

10

Stanley Kubrick: A Life in Pictures (first Herr quote); Dan Richter, Moonwatcher’s Memoir (New York: Carroll and Graf, 2002), 136; “For Him, Everything Was Possible,” Ken Adam interview with SK, Kinematograph 20 (2004): 94; Terry Southern, “Strangelove Outtake: Notes from the War Room,” Grand Street 49 (Summer 1994): 69; Herr, Kubrick, 54; Filmworker, dir. Tony Zierra (2017) (Leone quote); Vincent LoBrutto, Stanley Kubrick (New York: DaCapo, 1999), 348 (McDowell quote); Douglas, Ragman’s Son, 333.

11

Jay Cocks, “Stanley Kubrick,” in The Making of 2001: A Space Odyssey, ed. Stephanie Schwam (New York: Random House, 2000), 3; Filmworker (Vitali quote).

12

Michael Benson, Space Odyssey (New York: Simon and Schuster, 2018), 176 (Unsworth quote); Peter Bogdanovich, “What They Say about Stanley Kubrick,” New York Times Magazine, July 4, 1999, https://www.nytimes.com/1999/07/04/magazine/what-they-say-about-stanley-kubrick.html (Howard quote).

13

Vincent LoBrutto, Stanley Kubrick (1997; New York: Da Capo Press, 1999), 402.

14

Английская поговорка all work and no play makes Jack a dull boy означает, что в жизни должно быть место и работе, и отдыху. Распространен целый ряд вариантов как буквального, так и художественного перевода, но поскольку в дальнейшем автор книги подробно анализирует и обыгрывает эту фразу, мне кажется наиболее уместным здесь либо вариант, приведенный выше, либо такой: «Джек все работал и не играл и невеселым мальчиком стал».

15

Nathan Abrams, Stanley Kubrick (New Brunswick, NJ: Rutgers University Press, 2018), 13, 59; Karpel, “The Real Stanley Kubrick” (Christiane Kubrick quote).

16

Naremore, On Kubrick, 23–24.

17

Кубрик вместо формы единственного числа alumnus «выпускник» ошибочно использует форму множественного числа alumni «выпускники».

18

Jeremy Bernstein interview with SK, 1965, https://www.indiewire.com/2013/12/listen-rare-76-minute-interview-with-stanley-kubrick-about-his-start-in-films-nuclear-war-chess-strategies-248700/ (first quote); “Kubrick on The Shining: An Interview with Michel Ciment” (1980), http://www.visual-memory.co.uk/amk/doc/interview.ts.html?LMCL=gCIFLU. Примечания

19

Mary Panzer, “Stanley Kubrick: Eyes Wide Open,” Vanity Fair, January 22, 2007, https://www.vanityfair.com/news/2005/03/kubrick200503.

20

Peter Bogdanovich, “What They Say about Stanley Kubrick,” New York Times Magazine, July 4, 1999, https://www.nytimes.com/1999/07/04/magazine/what-they-say-about-stanley-kubrick.html.

21

Nathan Abrams, Stanley Kubrick (New Brunswick, NJ: Rutgers University Press, 2018), 7.

22

Robert Emmet Ginna interview with SK, University of the Arts, London, Stanley Kubrick Archive (hereinafter SKA), SK/1/2/8/2.

23

Bogdanovich, “What They Say.”

24

Bogdanovich, “What They Say.”

25

По правилам бейсбола после четвертого промаха он получит «уолк» – разновидность штрафа, который позволит сопернику просто перейти на следующую базу.

26

Bernstein interview.

27

Abrams, Stanley Kubrick, 35.

28

Bernstein interview.

29

Vincent LoBrutto, Stanley Kubrick (New York: DaCapo, 1999), 94.

30

David Vaughan in Walter Sobotka, ed., The Book of Ruth (New York, 1968), 78 (chess); Bogdanovich, “What They Say” (early quote).

31

Gene Phillips, “Killer’s Kiss,” in The Stanley Kubrick Archives, ed. Alison Castle (New York: Taschen, 2004), 282 (first two quotes); Ginna interview (third quote).

32

Sobotka, Book of Ruth, 52.

33

Cited in Dalya Alberge, “Newly Found Stanley Kubrick Script Ideas Focus on Marital Strife,” Guardian, July 12, 2019, https://www.theguardian.com/film/2019/jul/12/newly-found-stanley-kubrick-script-ideas-focus-marital-strife.

34

Brown Wallet E, SKA, SK shelf 11.

35

Brown Wallet E, SKA, SK shelf 11.

36

Romain LeVern interview with James B. Harris, Chaos, 2018 (my translation), http://www.chaosreign.fr/james-b-harris-eyes-wide-shut-est-le-moins-bon-film-de-stanley-kubrick/.

37

Bogdanovich, “What They Say.”

38

Перевод названия фильма «Убийство», под которым он известен в русском прокате, ошибочен – в фильме речь не об убийстве, а об ограблении; killing в американском сленге означает примерно то же, что и оригинальное название книги Л. Уайта, – «большой куш».

39

Robert Polito, Savage Art (New York: Knopf, 1995), 394.

40

LeVern interview with James B. Harris (first quote); Samuel B. Prime interview with James B. Harris, Notebook, November 13, 2017 https://mubi.com/notebook/posts/the-other-side-of-the-booth-a-profile-of-james-b-harris-in-present-day-los-angeles (second quote).

41

Interview with Sterling Hayden, 1984, The Killing Blu-ray.

42

Hayden interview.

43

John Baxter, Stanley Kubrick (New York: Carroll and Graf, 1997), 86.

44

Baxter, Stanley Kubrick, 86.

45

Romain LeVern interview with James B. Harris, Chaos, 2018 (my translation), http://www.chaosreign.fr/james-b-harris-eyes-wide-shut-est-le-moins-bon-film-de-stanley-kubrick/.

46

Author interview with Nathan Abrams, July 16, 2018.

47

Author interview with Jan Harlan, July 6, 2018 (Chess Story).

48

Gary Giddins, Paths of Glory Blu-ray commentary.

49

Baxter, Stanley Kubrick, 93.

50

Giddins, Paths of Glory commentary.

51

Alexander Walker, Sybil Taylor, and Ulrich Ruchti, Stanley Kubrick, Director (New York: Norton, 1971), 14 (first quote); Raymond Haine interview with SK, 1957, in The Stanley Kubrick Archives, ed. Alison Castle (New York: Taschen, 2004), 309 (second quote).

52

Giddins, Paths of Glory commentary.

53

Gene Phillips, “Paths of Glory,” in The Stanley Kubrick Archives, 300.

54

Interview with James B. Harris, Aero Theater, Santa Monica, September 28, 2017, https://www.youtube.com/watch?v=IAQbxkv6vVs.

55

Author interview with Christiane Kubrick, July 8, 2018.

56

Jon Ronson, “After Stanley Kubrick,” Guardian, August 18, 2010. Примечания

57

Valerie Jenkins interview with Christiane Kubrick, Evening Standard, September 10, 1972.

58

Author interview with Christiane Kubrick.

59

Author interview with Christiane Kubrick.

60

Author interview with Christiane Kubrick (first and third quotes); Geoffrey Cocks, The Wolf at the Door (New York: Peter Lang, 2004), 26 (second quote).

61

Michael Herr, Kubrick (New York: Grove, 2000), 48.

62

Calder Willingham letter to SK, December 14, 1959, University of the Arts, London, Stanley Kubrick Archive (hereinafter SKA), SK/10/8/4.

63

Robert Emmet Ginna interview with SK, SKA, SK/1/2/8/2.

64

Baxter, Stanley Kubrick, 129.

65

Ginna interview.

66

Danielle Heymann interview with SK, published in Le Monde, October 17, 1987, here quoted from SKA, SK/1/2/8/5.

67

Gene Phillips, “Spartacus,” in The Stanley Kubrick Archives, 318.

68

Ginna interview.

69

Terry Southern interview with SK, 1962, The Stanley Kubrick Archives, 343.

70

Ginna interview.

71

Kirk Douglas letter to Stan Margulies, April 27, 1959, SKA, SK/9/4/3.

72

On SK’s idea of the “small” Spartacus vs. Trumbo’s and Douglas’s “big” one, see Fiona Radford, “Having His Cake and Eating It Too: SK and Spartacus,” The Stanley Kubrick Archives, 105, 110–11.

73

Peter Ustinov letter to SK, no date, SKA, SK/9/4/2–6.

74

SK letter to Laurence Olivier, June 5, 1959, SKA, SK/9/4/3.

75

Pauline Kael, 5001 Nights at the Movies (New York: Henry Holt, 1991), 547.

76

Nathan Abrams, Stanley Kubrick (New Brunswick, NJ: Rutgers University Press, 2018), 69.

77

Vincent LoBrutto, Stanley Kubrick (New York: DaCapo, 1999), 187.

78

LoBrutto, Stanley Kubrick, 190.

79

SK letter to Calder Willingham, no date, SKA, SK/10/8/4.

80

Calder Willingham letter to SK, December 14, 1959, SKA, SK/10/8/4.

81

Martin Russ letter to SK, no date, SKA, SK/10/8/7.

82

Brian Boyd, Vladimir Nabokov: The American Years (Princeton: Princeton University Press, 1991), 407.

83

James Naremore, On Kubrick (London: British Film Institute, 2007), 99.

84

Vladimir Nabokov, Lolita: A Screenplay, xii – xiii.

85

Laurence Olivier letter to SK, December 15, 1959, SKA, SK/10/8/4.

86

James Harris letter to SK, December 22, 1959, SKA, SK/10/8/4 (Bardot); LoBrutto, Stanley Kubrick, 203 (Kubrick quote); Baxter, Stanley Kubrick, 150 (Nabokov quote).

87

Sue Lyon letter to James Harris, November 30, 1960, signed also by her mother and her teacher Bev Westman, SKA, SK/10/8/4.

88

SK letter to Peter Ustinov, May 20, 1960, SKA, SK/10/8/4, cited in Karyn Stuckey, “Re-Writing Nabokov’s Lolita,” in Stanley Kubrick: New Perspectives, ed. Tatjana Ljujicґ, Peter Krдmer, and Richard Daniels (London: Black Dog Publishing, 2015), 127.

89

SK letter to Ustinov, May 20, 1960.

90

Stuckey, “Re-Writing Nabokov’s Lolita,” 128 (first scene); Mick Broderick, Reconstructing Strangelove (New York: Columbia University Press, 2017), 86; “Stanley Kubrick’s Dr. Strangelove,” Cinephilia and Beyond, https://cinephiliabeyond.org/stanley-kubricks-dr-strangelove-the-sharpest-most-cautioning-hilarious-political-satire/ (quotes).

91

From “Outline of Lolita,” included with SK letter to Ustinov, cited in Nathan Abrams, “An Alternative New York Jewish Intellectual,” Ljujicґ, Krдmer, and Daniels, Stanley Kubrick: New Perspectives, 70.

92

LoBrutto, Stanley Kubrick, 204 (Granz); Richard Corliss, Lolita (London: British Film Institute, 1994), 47.

93

Roger Lewis, The Life and Death of Peter Sellers (New York: Applause, 2000), 346.

94

Lewis, Life and Death, 344. Примечания

95

LoBrutto, Stanley Kubrick, 205.

96

Filippo Ulivieri, “Waiting for a Miracle: A Survey of Stanley Kubrick’s Unrealized Projects,” Cinergie, September 4, 2017, https://cinergie.unibo.it/article/view/7349/7318.

97

Vladimir Nabokov, The Annotated Lolita, ed. Alfred Appel (New York: Vintage, 1991), 283.

98

Southern interview, 343.

99

SK letter to Peter Ustinov, May 20, 1960, SKA, SK/10/8/4.

100

Jeremy Bernstein interview with SK, 1965, https://www.indiewire.com/2013/12/listen-rare-76-minute-interview-with-stanley-kubrick-about-his-start-in-films-nuclear-war-chess-strategies-248700/.

101

John Collins letter to SK, May 9, 1961, SKA, SK/10/8/7.

102

Author interview with Christiane Kubrick.

103

Author interview with Christiane Kubrick (first two quotes); Baxter, Stanley Kubrick, 166, citing a Times of London February 5, 1973, interview with Christiane Kubrick (third quote).

104

Jeremy Bernstein interview with SK, 1965, https://www.indiewire.com/2013/12/listen-rare-76-minute-interview-with-stanley-kubrick-about-his-start-in-films-nuclear-war-chess-strategies-248700/.

105

Five-O interview with James B. Harris, 2002, Scraps from the Loft https://scrapsfromtheloft.com/2018/02/16/james-b-harris-interview-2002/; Alex Singer letter to SK, March 28, 1964, University of the Arts, London, Stanley Kubrick Archive (hereinafter SKA), SK/11/9/97.

106

F. X. Feeney interview with James B. Harris, Director’s Guild of America, spring 2013, https://www.dga.org/Craft/DGAQ/All-Articles/1302-Spring-2013/James-Harris-on-Stanley-Kubrick.aspx.

107

Romain LeVern interview with James B. Harris, Chaos, 2018 (my translation), http://www.chaosreign.fr/james-b-harris-eyes-wide-shut-est-le-moins-bon-film-de-stanley-kubrick/.

108

LeVern interview with James B. Harris.

109

Sharon Ghamari-Tabrizi, The Worlds of Herman Kahn (Cambridge: Harvard University Press, 2005), 5 (“immediate peril”); Herman Kahn, On Thermonuclear War (Princeton: Princeton University Press, 1960), 34, 91, 94 (statistics and final quote).

110

Ghamari-Tabrizi, Worlds of Herman Kahn, 70.

111

Ghamari-Tabrizi, Worlds of Herman Kahn, 70.

112

Mick Broderick, Reconstructing Strangelove (New York: Columbia University Press, 2017), 58.

113

Ghamari-Tabrizi, Worlds of Herman Kahn, 123.

114

Bernstein interview.

115

See P. D. Smith, Doomsday Men (New York: St. Martin’s, 2007).

116

Eric Schlosser, “Almost Everything in ‘Dr. Strangelove’ Was True,” New Yorker, January 17, 2014.

117

Author interview with Christiane Kubrick, July 8, 2018.

118

Christiane Kubrick interview.

119

Christiane Kubrick interview.

120

Буквальный перевод его имени и фамилии – «Джек-Потрошитель».

121

Speaking during a cabinet meeting on July 25, 1956, Eisenhower was referring to the hysterical behavior likely to follow news of a Russian nuclear strike. http://www.conelrad.com/atomicsecrets/secrets.php?secrets=e18.

122

John Baxter, Stanley Kubrick (New York: Carroll and Graf, 1997), 181.

123

Richard Hofstadter, The Paranoid Style in American Politics (New York: Knopf, 1965), 28, 31.

124

SKA, SK/11/1/9, cited in Nathan Abrams, “An Alternative Jewish Intellectual,” Stanley Kubrick: New Perspectives, ed. Tatjana Ljujicґ, Peter Krдmer, and Richard Daniels (London: Black Dog Publishing, 2015), 74.

125

Cited in Gene Phillips, “Dr. Strangelove,” in The Stanley Kubrick Archives, ed. Alison Castle (New York: Taschen, 2004), 351.

126

SK letter to George C. Scott, November 12, 1963, SK 11/9/97.

127

Terry Southern, “Strangelove Outtake: Notes from the War Room,” Grand Street 49 (Summer 1994): 67. Примечания

128

Southern, “Strangelove Outtake,” 72.

129

Имеется в виду гипотеза антрополога Рэймонда Дарта о том, что люди произошли от хищной обезьяны, «обезьяны-убийцы», и движущей силой эволюции стало именно желание убивать.

130

Слово представляет собой стяжение основ war + orgasm, буквально может быть переведено как «оргазм от войны».

131

Baxter, Stanley Kubrick, 180.

132

Anne Quito, “The Man Who Designed Dr. Strangelove’s Apocalyptic Set Shaped Today’s Negotiation Rooms,” Quartz, March 15, 2016, https://qz.com/638778/the-man-who-designed-dr-strangeloves-apocalyptic-set-shaped-todays-negotiation-rooms/.

133

Southern, “Strangelove Outtake,” 80.

134

James Mason letter to SK, January 20, 1964, SKA, SK/11/9/77. The PR firm’s letter, from Allan, Foster, Ingersoll and Weber, mentions Hedda Hopper, Vernon Scott of UPI, Harrison Carroll, and Phil Schener.

135

SK letter to Robert Murray at the Aspen Institute for Humanistic Studies, no date, SKA, SK 11/9/94.

136

Robert Brustein, “Out of This World,” New York Review of Books, February 6, 1964; SK letter to Anthony Macklin, August 11, 1964, SKA, SK/11/9/77.

137

SK letter to Herbert Mitgang of CBS News, June 18, 1964, SKA, SK/11/9/77; SK letter to Gilbert Seldes, April 6, 1964, SKA, SK/11/9/97; SK letter to the Actors Studio, December 7, 1964, SKA, SK/11/9/1.

138

Todd Gitlin letter to SK, marked “unanswered,” May 29, 1964, SKA, SK/11/9/97; SK letter to SANE, July 9, 1964, SKA, SK/11/9/97; SK letter to Johnson campaign, September 18, 1964, SKA, SK11/9/94.

139

SK letter to Thomas Fryer, August 19, 1964, SKA, SK/11/9/94.

140

SK, undated essay, SKA, SK11/9/94.

141

Author interview with Julian Senior, July 9, 2018.

142

SK letter to Martin Russ, August 20, 1964, SKA, SK11/9/93.

143

SKA, SK/11/9/77.

144

SK letter to Robert Ettinger, August 12 1964, SKA, SK/11/9/94.

145

SK letter to Robert Ettinger, August 20, 1964, SKA, SK11/9/94. In his Playboy interview with Eric Norden (September 1968), Kubrick talked at length about Ettinger’s ideas.

146

SKA, SK/11/9/5.

147

Robert Ardrey, African Genesis (New York: Dell, 1961).

148

David Thomson, The Whole Equation (New York: Knopf), 155; Martin Scorsese, Introduction to Michel Ciment, Kubrick: The Definitive Edition (New York: Faber and Faber, 2003).

149

Michael Benson, Space Odyssey (New York: Simon and Schuster, 2018), 39, 22.

150

Jeremy Bernstein interview with SK, 1965, https://www.indiewire.com/2013/12/listen-rare-76-minute-interview-with-stanley-kubrick-about-his-start-in-films-nuclear-war-chess-strategies-248700/.

151

Danielle Heymann interview with SK, published in Le Monde, October 17, 1987, here quoted from University of the Arts, London, Stanley Kubrick Archive, SK/1/2/8/5.

152

Bernstein interview.

153

Bernstein interview.

154

Benson, Space Odyssey, 88 (Christiane Kubrick quote); “Kubrick on The Shining: An Interview with Michel Ciment” (SK quote).

155

В переводе книги А. Кларка робота называют ЭАЛ.

156

Benson, Space Odyssey, 76 (Clarke quote); Nathan Abrams, Stanley Kubrick (New Brunswick, NJ: Rutgers University Press, 2018), 133 (SK quote).

157

Первая песня, которую когда-либо исполнил компьютер.

158

Benson, Space Odyssey, 211.

159

Abrams, Stanley Kubrick, 132.

160

Leo Steinberg, Other Criteria (Chicago: University of Chicago Press, 1971), 407.

161

Benson, Space Odyssey, 181.

162

Dan Richter, Moonwatcher’s Memoir (New York: Carroll and Graf, 2002), 38.

163

Richter, Moonwatcher’s Memoir, 130.

164

Arthur C. Clarke, 2001: A Space Odyssey (New York: Penguin/Roc, 1968), 297.

165

Benson, Space Odyssey, 418.

166

Benson, Space Odyssey, 431. Примечания

167

Michael Powell, “A Survivor of Film Criticism’s Heroic Age,” New York Times, July 9, 2009.

168

Alexander Walker, Sybil Taylor, and Ulrich Ruchti, Stanley Kubrick, Director (New York: Norton, 1971), 162.

169

Ardrey, African Genesis, 348.

170

SK letter to Ron Lubin, August 18, 1964, University of the Arts, London, Stanley Kubrick Archive, SK/11/9/100.

171

Joseph Gelmis interview with SK (1970), in Stanley Kubrick: Interviews, ed. Gene Phillips (Jackson: University Press of Mississippi), 84.

172

A transcript of SK’s conversations with Felix Markham is included in Stanley Kubrick’s Napoleon: The Greatest Movie Never Made, ed. Alison Castle (Cologne: Taschen, 2017).

173

Stanley Kubrick, Napoleon screenplay, http://www.raindance.co.uk/site/picture/upload/napoleon.pdf.

174

Gelmis interview, 84.

175

Kubrick, Napoleon screenplay.

176

Kubrick Remembered, dir. Gary Khammar (2014); see Vincent Canby’s review of Barry Lyndon, New York Times, December 21, 1975 (“Please don’t send me any more pictures where the hero writes with a feather”).

177

Eva-Maria Magel, “The Best Movie (N)ever Made,” Kinematograph 20 (2004): 165.

178

Steven Englund, Napoleon (Cambridge: Harvard University Press, 2004), xiv.

179

Vincent LoBrutto, Stanley Kubrick (New York: DaCapo, 1999), 336.

180

Anthony Burgess, A Clockwork Orange (1962; New York: Norton, 1986), 42, 38.

181

LoBrutto, Stanley Kubrick, 338.

182

John Baxter, Stanley Kubrick (New York: Carroll and Graf, 1997), 247.

183

Julian Rice describes Alex as an overgrown child in Kubrick’s Hope (Lanham, MD: Scarecrow/Rowman and Littlefield, 2008), 67–74.

184

Robert Kolker, The Cultures of American Film (New York: Oxford University Press, 2015), 233–35.

185

Альфред Э. Ньюман – вымышленный мальчик, талисман юмористического журнала MAD. Его девиз – What, me worry? («С чего бы это мне волноваться?»)

186

Andrew Bailey interview with SK, Rolling Stone, January 20, 1972.

187

Burgess, A Clockwork Orange, 130.

188

Burgess, A Clockwork Orange, 131.

189

Author interview with Tom Courtenay, July 11, 2017.

190

Burgess, A Clockwork Orange, 28; see the offhanded racist “throw ’em a basketball” joke in Full Metal Jacket.

191

В оригинале используется архаичная фраза How art thou?, типичная для диалогов в пьесах Шекспира.

192

Kolker, The Extraordinary Image, 162.

193

Times of London obituary of Adrienne Corri, March 25, 2016.

194

Joseph Gelmis interview with SK, cited in LoBrutto, Stanley Kubrick, 360.

195

James Naremore, On Kubrick (London: British Film Institute, 2007), 158–59.

196

Interview with Malcolm MacDowell, A Clockwork Orange Blu-ray.

197

Burgess, A Clockwork Orange, 44–45.

198

Burgess, A Clockwork Orange, 102.

199

Victor Davis interview with SK, Daily Express, January 1972, cited in LoBrutto, Stanley Kubrick, 356; see also Robert Hughes, review of A Clockwork Orange, Time, December 27, 1971.

200

SK, “Now Kubrick Fights Back,” New York Times, February 27, 1972.

201

Burgess, A Clockwork Orange, 172.

202

Pauline Kael, “Stanley Strangelove” (review of A Clockwork Orange), New Yorker, January 1, 1972, https://scrapsfromtheloft.com/2016/09/18/a-clockwork-orange-pauline-kael/.

203

Kael, “Stanley Strangelove.”

204

LoBrutto, Stanley Kubrick, 359.

205

LoBrutto, Stanley Kubrick, 364. Примечания

206

Bailey interview.

207

Author interview with Julian Senior, July 9, 2018.

208

Senior interview.

209

Senior interview.

210

Emilio D’Alessandro, with Filippo Ulivieri, Stanley Kubrick and Me (New York: Arcade, 2012), 70.

211

Peter Bogdanovich, “What They Say about Stanley Kubrick,” New York Times Magazine, July 4, 1999, https://www.nytimes.com/1999/07/04/magazine/what-they-say-about-stanley-kubrick.html.

212

Christopher Anderson, “The Girl Who Has Everything,” People, March 8, 1976, https://people.com/archive/cover-story-the-girl-who-has-everything-vol-5-no-9/.

213

Geoffrey O’Brien, print essay, Barry Lyndon Blu-ray.

214

Bogdanovich, “What They Say.”

215

Bogdanovich, “What They Say” (Adam quote); Filmworker, dir. Tony Zierra (2017) (Senior quote).

216

D’Alessandro, Stanley Kubrick and Me, 59–60.

217

Vincent LoBrutto, Stanley Kubrick (New York: DaCapo, 1999), 403.

218

LoBrutto, Stanley Kubrick, 402.

219

Author interview with Lawrence Malkin, February 12, 2018.

220

Interview with Michel Ciment, Barry Lyndon, Blu-ray.

221

Filmworker.

222

Неточность: в фильме право первого выстрела было у Буллингдона, но он не справился с пистолетом и случайно выстрелил в сторону. Про сатисфакцию тоже спрашивали Буллингдона, т. к. это он вызвал Барри на дуэль.

223

Interview with Adam Eaker, Barry Lyndon Blu-ray.

224

Julian Rice, Kubrick’s Hope (Lanham, MD: Scarecrow/Rowman and Littlefield, 2008), 93.

225

“For weeks,” Emilio D’Alessandro recalled, “the special effects team… had tried and tried again to produce fake blood that convinced Stanley, but he was never satisfied with the color.” D’Alessandro, Stanley Kubrick and Me (New York: Arcade, 2012), 115.

226

John Baxter, Stanley Kubrick (New York: Carroll and Graf, 1997), 314–15.

227

Baxter, Stanley Kubrick, 313.

228

Stanley Kubrick’s The Shining, ed. Danel Olson (Lakewood, CO: Centipede, 2015), 642.

229

Michel Ciment, Kubrick: The Definitive Edition (New York: Faber and Faber, 2003), 189.

230

David Thomson, The Whole Equation (New York: Knopf), 331; Olson, Stanley Kubrick’s The Shining, 631.

231

Nathan Abrams, Stanley Kubrick (New Brunswick, NJ: Rutgers University Press, 2018), 135, compares Jack and HAL.

232

Jack Kroll, review of The Shining, Newsweek, June 2, 1980, https://scrapsfromtheloft.com/2016/09/17/shining-stanley-kubricks-horror-show/.

233

В оригинале используется игра слов, подразумевающая, что отель приказывает Джеку, что делать дальше.

234

Arthur Schopenhauer, The World as Will and Idea, trans. E. F. J. Payne (New York: Dover, 1958), 1: 394–95.

235

Arthur Schopenhauer, letter to Johann Wolfgang von Goethe, November 11, 1815, Gesammelte Briefe, ed. Arthur Hьbscher (Bonn: Bouvier Verlag, 1978), 18.

236

Douglas Luckhurst, The Shining (London: British Film Institute, 2013), 79.

237

Vincent LoBrutto, Stanley Kubrick (New York: DaCapo, 1999), 445.

238

D’Alessandro, Stanley Kubrick and Me, 118.

239

Typed notes and scene outlines from July 11 and August 27, 1977, University of the Arts, London, Stanley Kubrick Archive, SK/15/1/1, SK/15/1/9; “Ending idea… saved by cook,” SK/15/1/3.

240

Baxter, Stanley Kubrick, 319.

241

Olson, Stanley Kubrick’s The Shining, 526 (Vitali quote); Ciment, Kubrick, 301 (Duvall quote).

242

Author interview with Julian Senior, July 9, 2018. Примечания

243

Like Paths of Glory, Dr. Strangelove, and A Clockwork Orange, The Shining ends with an old-fashioned song and a tableau of return.

244

Emilio D’Alessandro, with Filippo Ulivieri, Stanley Kubrick and Me (New York: Arcade, 2012), 135, 139.

245

Dalia Karpel, “The Real Stanley Kubrick,” Haaretz, November 3, 2005, https://www.haaretz.com/1.4880226.

246

Filmworker, dir. Tony Zierra (2017).

247

D’Alessandro, Stanley Kubrick and Me, 170.

248

D’Alessandro, Stanley Kubrick and Me, 168, 78–80 (SK quote and guidelines); Karpel, “The Real Stanley Kubrick” (Christiane Kubrick quote).

249

D’Alessandro, Stanley Kubrick and Me, 150.

250

D’Alessandro, Stanley Kubrick and Me, 74 (phone calls to Barbara); Peter Bogdanovich, “What They Say about Stanley Kubrick,” New York Times Magazine, July 4, 1999, https://www.nytimes.com/1999/07/04/magazine/what-they-say-about-stanley-kubrick.html (Milius quote).

251

Danielle Heymann interview with SK, published in Le Monde, October 17, 1987, here quoted from University of the Arts, London, Stanley Kubrick Archive (hereinafter SKA), SK/1/2/8/5.

252

Michael Herr, Kubrick (New York: Grove, 2000), 11.

253

Herr, Kubrick, 11.

254

Herr, Kubrick, 10.

255

Grover Lewis, “The Several Battles of Gustav Hasford,” LA Times Magazine, June 28, 1987.

256

Gustav Hasford letters to SK, December 5, 1982, SKA shelf 3, box 5 (Full Metal Jacket).

257

Grover Lewis, “The Killing of Gus Hasford,” LA Weekly, June 4–June 10, 1993 (Hasfor quotes); Hasford letters to SK, January 23, 1984, and May 28, 1983, both SKA, SK/16/1/2/4 (demands for return of photos and screenplay credit).

258

SK letter to Gustav Hasford, no date, SKA, SK/16/1/24.

259

Перевод А. Филиппенко.

260

Gustav Hasford, The Short-Timers (1979; New York: Bantam, 1983), 175–76.

261

Jeremy Bernstein interview with SK, 1965, https://www.indiewire.com/2013/12/listen-rare-76-minute-interview-with-stanley-kubrick-about-his-start-in-films-nuclear-war-chess-strategies-248700/.

262

Charlie Kohler interview with SK, East Village Eye, August 1968, https://scrapsfromtheloft.com/2017/01/10/stanley-kubrick-raps/.

263

Сержант-инструктор называет рядового в честь Гомера Пайла, неуклюжего и глуповатого персонажа комедийно-агитационного сериала про американскую морскую пехоту; в другом переводе используется англоязычная версия его прозвища – «рядовой Пайл».

264

Heymann interview.

265

Tim Cahill interview with SK, Rolling Stone, August 27, 1987.

266

Author interview with Vincent D’Onofrio, February 9, 2018.

267

Matthew Modine, Full Metal Jacket Diary (New York: Rugged Land, 2005).

268

Heymann interview.

269

D’Onofrio interview.

270

Interview with Lee Ermey, Full Metal Jacket Blu-ray.

271

В английском языке для обозначения гальюна используется слово head («голова»), и автор книги имеет в виду, что в фильме присутствует игра слов: Хартман как бы говорит: «Что вы делаете в моей голове?», и своим присутствием в его «голове» Шутник и Куча оскверняют его идеалы.

272

В английском языке выражение thousand-yard stare / two-thousand-yard stare используется для обозначения несфокусированного взгляда, который часто наблюдается у солдат с посттравматическим стрессовым расстройством. Выражение восходит к названию картины Томаса Ли, где изображен солдат, переживший боевую психологическую травму.

273

Jay Cocks, commentary, Full Metal Jacket Blu-ray.

274

Michael Herr, Dispatches (1977; New York: Vintage, 1991), 20–21.

275

Издание на русском 1985 года (https://www.rulit.me/author/gerr-majkl/reportazhi-download-358726.html).

276

From SK’s handwritten notes on Hasford’s book, cited in The Stanley Kubrick Archives, ed. Alison Castle (New York: Taschen, 2004), 471.

277

Georg Scesslen, “Shoot Me, Shoot Me,” Kinematograph 20 (2004): 221–22.

278

D’Onofrio interview.

279

Vincent D’Onofrio, commentary, Full Metal Jacket Blu-ray.

280

Tim Cahill interview with SK, Rolling Stone, August 27, 1987.

281

Author interview with Sandy Lieberson, July 13, 2017; Peter Bogdanovich, “What They Say about Stanley Kubrick,” New York Times Magazine, July 4, 1999, https://www.nytimes.com/1999/07/04/magazine/what-they-say-about-stanley-kubrick.html (Southgate quote).

282

Cahill interview. Примечания

283

Cahill interview.

284

Christiane Kubrick, interview, Eyes Wide Shut Blu-ray.

285

Ивр. – «катаклизм».

286

Ulivieri’s is the fullest account of Kubrick’s unrealized projects; Filippo Ulivieri, “Waiting for a Miracle: A Survey of Stanley Kubrick’s Unrealized Projects,” Cinergie, September 4, 2017 https://cinergie.unibo.it/article/view/7349/7318.

287

Geoffrey Macnab, “Kubrick’s Lost Movie: Now We Can See It…” Independent, January 27, 2009, https://www.independent.co.uk/arts-entertainment/films/features/kubricks-lost-movie-now-we-can-see-it-1516726.html (Schindler’s List); Dalia Karpel, “The Real Stanley Kubrick,” Haaretz, November 3, 2005, https:// www.haaretz.com/1.4880226 (Christiane Kubrick quote); University of the Arts, London, Stanley Kubrick Archive (hereinafter SKA), shelf 9, box 3 (Wartime Lies) (script).

288

A selection of Baker’s storyboards is reproduced in A.I.: Artificial Intelligence, ed. Jan Harlan and Jane Struthers (London: Thames and Hudson, 2009).

289

Nathan Abrams, Stanley Kubrick (New Brunswick, NJ: Rutgers University Press, 2018), 269.

290

Joseph McBride, Steven Spielberg (Jackson: University Press of Mississippi, 2010), 483; SKA, shelf 8, box A (SK quote); Harlan and Struthers, A.I.: Artificial Intelligence, 23 (Maitland quote).

291

Molly Haskell, Steven Spielberg (New Haven: Yale University Press, 2017), 174.

292

Robert Emmet Ginna interview with SK, University of the Arts, London, Stanley Kubrick Archive, SK/1/2/8/2.

293

Arthur Schnitzler, Dream Story, in Eyes Wide Shut: A Screenplay and Dream Story (New York: Time Warner, 1999), 235.

294

Scott Feinberg, “Kirk Douglas: ‘I Am Always Optimistic,’ ”Hollywood Reporter, June 6, 2012, http://www.hollywoodreporter.com/news/kirk-douglas-pacemaker-helicopter-crash-stroke-330997.

295

Cited in Robert Kolker and Nathan Abrams, Eyes Wide Shut (New York: Oxford University Press, 2019), 27.

296

SKA shelf 2, EWS 11.

297

Kolker and Abrams, Eyes Wide Shut, 34–35 (Southern quote); SKA shelf 2, box 12 (Eyes Wide Shut) (SK notebook).

298

John le Carrй, The Pigeon Tunnel (New York: Penguin, 2017), 242–43.

299

Frederic Raphael, Eyes Wide Open (New York: Ballantine, 1999), 59.

300

Michel Chion, Eyes Wide Shut (New York: Palgrave Macmillan, 2002), 25.

301

Chion, Eyes Wide Shut, 28; Kolker and Abrams, Eyes Wide Shut, 124 (McQuiston quote).

302

Bogdanovich, “What They Say” (Adam quote); Jon Ronson, “After Stanley Kubrick,” Guardian, August 18, 2010 (Christiane Kubrick quote).

303

David Thomson, Nicole Kidman (New York: Vintage, 2008), 248–49.

304

Interview with Nicole Kidman, Eyes Wide Shut Blu-ray.

305

Kolker and Abrams, Eyes Wide Shut, 89.

306

Kolker and Abrams, Eyes Wide Shut, 107. It was not true, as Thomson reported, that Kubrick barred Cruise from the set for two weeks.

307

Kolker and Abrams, Eyes Wide Shut, 98.

308

Schnitzler, Dream Story, 109.

309

David Denby, “Death Trap,” New York, July 13, 1987, 54; interview with Christiane Kubrick, Eyes Wide Shut Blu-ray.

310

Stephen Hunter, “Kubrick’s Sleepy Eyes Wide Shut,” Washington Post, July 16, 1999 (Catholic Church quote); Lee Siegel, Falling Upwards (New York: Basic, 2006), 229; James Naremore, On Kubrick (London: British Film Institute, 2007), 239.

311

Bogdanovich, “What They Say.”

312

Bogdanovich, “What They Say” (Christiane Kubrick quote); Kolker and Abrams, Eyes Wide Shut, 111 (Cavaciuti quote).

313

Kolker and Abrams, Eyes Wide Shut, 97.

314

Kolker and Abrams, Eyes Wide Shut, 111 (Kubrick operating camera); Lieberson interview. Примечания

315

Filmworker, dir. Tony Zierra (2017).

316

Emilio D’Alessandro, with Filippo Ulivieri, Stanley Kubrick and Me (New York: Arcade, 2012), 330.

317

Yoh Phillips, “Stanley Kubrick’s Unprecedented Influence on Hip Hop,” DJBooth, February 6, 2019, https://djbooth.net/features/2019-02-06-stanley-kubrick-influence-hip-hop.

Content

Дэвид Микикс
Стэнли Кубрик. Американский режиссер

Введение

Глава 1 Я знаю, что могу снять фильм и получше «Поцелуй убийцы», «Убийство»

Глава 2 Продолжать, пока все не будет как надо «Тропы славы», «Спартак», «Лолита»

Глава 3 Тотальный, окончательный, испепеляющий художественный контроль «Доктор Стрейнджлав»

Глава 4 Вавилонская башня как начало космической эры «Космическая одиссея 2001 года»

Глава 5 Начнем с сицилианской защиты «Заводной апельсин»

Глава 6 Со Стэнли можно говорить часами «Барри Линдон»

Глава 7 С человеческой личностью что-то изначально не так «Сияние»

Глава 8 Нужно, чтобы вышло мощно – как у Лона Чейни «Цельнометаллическая оболочка»

Глава 9 Он боялся снимать этот фильм «С широко закрытыми глазами»

Благодарности

Примечания