Дворянство, т.I

Пролог

Дворянство

Том I

Немного счастливого времени

«У большинства любителей фэнтезийно-исторического взгляда на Средневековье и Ренессанс есть одна общая проблема: они не понимают, что насилие в то время было константой жизни. Для дворянина (и не только) смерть от переизбытка железа в организме являлась профессиональным риском, который начинался с первых шагов и продолжался вплоть до отпевания (зачастую в отсутствие тела). Все было настолько естественно, что об этом даже не задумывались и уж тем более не сокрушались. Бароны и графы (а так же церковные деятели всех мастей, от настоятелей до кардиналов) перемещались как минимум в сопровождении десятка-другого вооруженных слуг не из дворянской спеси, а из банального желания жить. Ведь удар мог быть нанесен внезапно и с любой стороны. Количество встреч, переговоров, а так же просто дорожных пересечений, закончившихся выносом тел, не поддаются счету. Спокойные времена отличались от неспокойных разве что общим количеством инцидентов и реакцией центральных властей на них»

Кирилл Копылов

«Все персонажи были на сложных щах, имели суровую судьбу (или, вернее, она имела их), тяжелое прошлое и опасное будущее»

Иван Кошкин

Пролог

- Они мерзавцы, но не глупцы.

С этими словами Раньян положил руки на пояс Елены. Жест выглядел интимно, едва ли не как прелюдия к поцелую, но бретер лишь «усадил» ремень пониже на бедрах.

- Ничего не должно болтаться, - назидательно указал Раньян и продолжил прерванную мысль. – Они не верят в то, что женщина может бросить им вызов и победить, но коль такое случилось, будут осторожны. И первым выставят самого слабого. Если он тебя убьет, ничьей чести не будет урона. Если же вдруг случится обратное, его пример послужит остальным на пользу.

- Это хорошо? – спросила Елена.

- Это не хорошо и не плохо. Это события, они просто есть. С одной стороны полезно наращивать усилия, идти от слабого к сильному. С другой – бои станут изматывать тебя, к сильнейшему противнику ты подойдешь уставшей. Возможно раненой.

- Ты веришь в меня, - негромко заметила женщина и ответила на немой вопрос бретера. – Уверен, что я скрещу мечи со всеми.

Раньян промолчал. Он забрал клинок Елены, женщина приподняла бровь, недоумевая, и бретер положил на стол большой сверток из прочной ткани, замотанный крепким шнуром. Сверток казался тяжелым и характерно брякнул металлом о доски, темные от времени и сырости.

- Подарок, - сообщил Раньян, откладывая кригмессер Елены. – От …

Он не закончил, и так было ясно, кто расщедрился. Женщина быстро распутала шнуры. В светлой ткани хранились прямой обоюдоострый меч и кинжал с мощной, развитой гардой, а также боковой чашкой в виде ракушки. Ценные вещи доброй работы, целое состояние, жизнь и смерть, откованные в стали.

Тем временем герольд за толстой решеткой надрывался, расписывая в высокохудожественной форме суть конфликта. Шум толпы проникал сквозь камень и дерево, отзывался в костях и нервах. Наполнял душу ожиданием. Судя по рокоту, похожему на шум прибоя в шторм, людей собралось порядочно. Кто-то пронзительно свистел, вопили торговцы сладким тростником и медовыми зернами, спеша распродать товар до начала действа. Словам глашатая аккомпанировали трубы и флейты, подчеркивая особо важные моменты. Сквозь музыкальный фон пробивались отдельные «бесчестная особа сомнительных качеств…», «презрев закон…» и прочие обстоятельства дела. Елена не слушала, сосредоточившись на даре.

- Хорошая сталь, правильно уравновешен, - одобрил Раньян, поднимая меч на ребре ладони. – Но все же проверь, быть может, не стоит менять оружие перед боем.

Елена взяла клинок, махнула пару раз, ответила:

- В самый раз.

- Тебе виднее, - бретер нахмурился, однако спорить не стал. Бойцу лучше знать, что ему больше по руке в схватке насмерть.

Елена примерила кинжал, как он будет на поясе сзади, под левую руку. Неудобно, мешала чашка. Тогда женщина сунула его в левый сапог, вышло еще хуже, тяжелая гарда колебалась из стороны в сторону, несмотря на плотное голенище. Пришлось вернуться к первому варианту, и Раньян помог затянуть ремешки, прицепив ножны к широкому ремню. Елена повесила слева небольшой трапециевидный щит «таргу» за специальный крючок. Второй кинжал, поменьше и попроще, вошел в правый сапог, как влитой.

- Минуту… Чуть не забыла, - женщина воткнула в, с позволения сказать, прическу длинную заколку из полированного серебра. Сомнительная, на грани презрения уступка общественному мнению, осуждавшему непокрытость головы.

Раньян поднял и хотел, было, зашнуровать ей высокий складчатый воротник рубашки

- Оставь, - качнула головой женщина.

- Может защитить горло от пореза, - напомнил Раньян.

- К черту, - лаконично отрезала фехтовальщица.

- Как скажешь, - пожал плечами Раньян.

Елена смерила его взглядом, думая, что есть в мире истинные ценности, не подверженные времени. Что бы ни случилось, бретер будет неизменно стилен и зловещ, длинноволос, одет в черное и вообще похож на вампира-декадента или трагического мушкетера.

Забавно… Раньян по прозвищу Чума, величайший бретер в своем поколении, помогает ей собраться на бой, как родной дочери. И, кажется, по-настоящему волнуется, хотя кто его знает, что за чувства на самом деле скрываются под маской со щегольски подстриженными усами и бородкой клинышком, смахивающей на «эспаньолку».

- Кинжал, - сказал бретер. – Прибереги его напоследок.

- Что?

- Барбаза хорош, очень хорош, - терпеливо разъяснил мужчина. – Он не бретер, но учился у бретеров. Если дойдешь до схватки с ним, будет непросто.

«Спасибо за «если»« - хотела едко заметить женщина, но сдержалась.

- Он привычен к бою против меча или меча со щитом, большим и малым. Но твой новый стиль… Непривычно. Неожиданно. Со стороны будет казаться, что ты измотана, уже не можешь держать щит и хватаешься за соломинку. Используй это.

- Спасибо.

Елена посмотрела в черные непроницаемые глаза бретера, похожие на полированный обсидиан

- Как думаешь, он там? – вдруг спросила она. – Смотрит ли на… свою науку?

- Возможно. Ему не нужно сидеть на трибуне, чтобы знать, - очень серьезно ответил Раньян.

- Да, в самом деле, - вздохнула женщина. – Надеюсь, Артиго этого не видит.

- С коронованного ублюдка станется притащить мальчика на трибуну, - проскрежетал бретер, машинально оглянувшись, не слышит ли кто. Елена пожалела, что наступила на больную мозоль.

За решеткой взвыли трубы, указывая на то, что время пришло. Елена сглотнула, положила руку на щит, чувствуя привычную тяжесть и острый угол в бронзовой окантовке. Меч в правой руке показался громадным и увесистым, как двуручный топор полэкс. Драться и, возможно – очень возможно! – умирать категорически не хотелось. До дрожи в руках и ногах.

«Уходя – уходи» - вспомнила она слова Деда и сделала решительный шаг к решетке. На той стороне уже гремел ключами сторож, готовясь открыть дорогу поединщице.

- Стой, - Раньян положил ей на плечо широкую ладонь в перчатке, тяжелую и твердую, как рука медной статуи.

- Не отрывай мизинец от рукояти, - напомнил бретер. – Ты все-таки сбиваешься на разворот клинка «двумя пальцами». Рукоять надо брать плотно.

- Да, я запомню, - пообещала Елена.

Они замерли н мгновение, стоя бок о бок.

- Не думай, не жди, не бойся, - вымолвил бретер, глядя в сторону. – Просто иди и убей их. Убей их всех.

Елена молча кинула и сделала шаг, выходя из-под сводов каменной трибуны, под лучи заходящего солнца.

Обычно арены делали круглыми, щедро засыпая мелким песком, но эта площадка была прямоугольной, скорее даже квадратной и мощеной гладким камнем. Судя по всему, здесь чаще играли театральные представления, чем бились на звонкой стали. Елена оценила бы длину сторон метров по пятнадцать, это хорошо, для маневров хватит. Трибуны возносились в три яруса, совсем как в цирке, первый этаж каменный, дальше дерево, под тентами для защиты от солнца. Сейчас тенты убрали, чтобы не мешать публике тенями.

По традиции поединки божьего суда случались вечером, на закате, когда солнце уже коснулось горизонта, а луна только поднимается в серебряное небо. Елена развернулась на носках, оценивая, не бьют ли в глаза лучи небесных светил. Нет, не бьют, что хорошо, не нужно делать поправку в маневрах на то, кто кого развернет мордой против солнца.

Снова завыла труба. Время тянулось, не заканчиваясь, как мед за ложкой. Сосредоточенная на грядущей смерти, Елена воспринимала окружающий мир урывками, как отражения в осколках зеркала. Вот королевская ложа под штандартом Закатного Юга и да, конечно юный Артиго Готдуа сидит по правую руку от короля-тетрарха. Мальчишка холен, причесан, одет в щегольской кафтанчик с изысканным золотым шитьем и, кажется, даже намазан какой-то косметикой, но в глазах по-прежнему застыл ужас, который, видимо, уже не растопить никакой любовью. Из-за широкого белого воротника гармошкой Елене показалось на мгновение, что голова мальчика отсечена и лежит на блюде. Женщина вздрогнула.

Рожи, кругом гнусные рожи южного дворянства. Роскошь, драгоценности, одежда, чью стоимость меряют лишь в золоте. Пудра, парики, чепцы-сеточки с жемчужными нитями, высокие шляпы, расшитые символами юго-западного Двора – белое кольцо на красном фоне. Третий ярус был отдан в пользование низшим сословиям, а на бортиках и декоративных башенках расселись «крикуны», что во всех подробностях описывали происходящее толпе за пределами арены. Совсем как спортивные комментаторы. Елена где-то слышала, что хороший «крикун» ценился едва ли не дороже менестреля, потому что спеть песенку каждый сумеет, а пересказывать в реальном времени постановку заезжего театра или борцовский поединок, да так, чтобы слушатель будто сам поглядел – тут мастерство нужно.

Взгляд споткнулся о знакомое лицо, Елена пропустила удар сердца. Вот уж кого не ожидала здесь увидеть, так это высокородную ловари Дессоль аусф Лекюйе-Аргрефф. Интересно, кто допустил беременную аристократку на кровавое зрелище?.. Баронесса Аргрефф чем-то напоминала Лив Тайлер времен «Властелина Колец», только лицо чуть шире и к тому же отекло из-за тяжелой беременности, впрочем, благородные черты скрывались под слоем пудры. Длинные тяжелые волосы были убраны в сложную прическу, пронизанную десятками серебряных заколок, таких же, как единственное украшение Елены. Дессоль казалась сосредоточением холодной, высокомерной отстраненности. Лишь руки в кружевных перчатках стиснули веер, словно копейное древко, выдавая бурю чувств за напудренным фасадом. Елена большим усилием воли отказалась от хулиганского желания подмигнуть баронессе в хорошем стиле сальных кабацких шуток, дескать, жди полуночного часа...

Дворянство молча созерцало, народ попроще шумел и умеренно кидался яблочными огрызками. Дудела труба. Теперь Елена, наконец, посмотрела на оппонентов, прозванных «Четырехглавое Бэ». Барбаза, главарь. Барбро, второе лицо в компании. Барка, основные «кулаки». И Баттести, самый молодой, туповатый и красивый. Все на одно лицо, как братья – чернявые, смуглые, волосы подстрижены с рыцарским понтом и лоснятся от масла. Одеты дорого и безвкусно, как наемники, которые хотят сойти за жандармов, отчасти даже получается, но все равно, не по доходам замах. Не бандиты в чистом виде, не бретеры, не солдаты удачи, не рутьеры или наемные убийцы, а все сразу, по обстоятельствам и наживе, под прикрытием худородных, но все же гербов нищей аристократии. Четверка собралась вокруг небольшого столика, похоже, вытащенного из какого-то приличного зала, на столешнице живописно и неярко сверкало вооружение.

Суть вопроса была изложена глашатаем, однако все и так знали, что не поделили «Четырехглавое» и заезжая то ли девица, то ли баба странного толку. Вызов и причина оного стали событием недели, его обсуждали по всей округе, далеко за пределами стен Пайт-Сокхайлхей, «Чудесного Града», от крестьянских домов до зеркальных дворцов.

Елена сделала несколько шагов, чувствуя пристальный взгляд Раньяна за спиной. Интересно, что сделает бретер, если тело спутницы все-таки ляжет в кровавую лужу на серый камень арены? Что-нибудь точно сделает, но ей это будет уже все равно. Милосердие на божьем поединке не полагается, более того, прямо осуждается, ведь превосходство одного бойца над другим есть явленная воля Господня, идти против нее глупо и опасно.

Распорядитель предложил сторонам одуматься, примириться и не гневить Пантократора, ибо там, где спорят двое, неправ, по меньшей мере, один. А грех, в коем упорствуют под пристальным взглядом Господа нашего, утяжеляется троекратно против обычного.

Четырехглавое отреагировало своеобразно, соответственно пристрастиям и положению в банде. Баттести показал непристойный жест и пообещал отодрать мужеподобную шлюху прямо в зад, на потеху общественности. Крикуны добросовестно пересказали обещание на все стороны света, вызвав ажиотаж за стенами, молодой убийца сразу стал героем-порнографом и звездой вечера для городской бедноты. Барка пообещал зарезать дуру не больно, по-божески. Барбро смачно и молча плюнул, кривя довольно красивое, породистое лицо. Он чем-то походил на Раньяна, видимо, оба происходили из одного региона, только бретер был светлее кожей.

Барбаза, когда пришел его черед, проявил себя, как и положено главарю хитрожопой и успешной шайки, которая зарабатывает на крови, однако успешно лавирует меж законами, избегая палаческого топора. Он задвинул короткую, но прочувствованную речь, в которой советовал глупой женщине одуматься, не гневить Господа и заняться более соответствующими ее полу делами. Речь у южного бандита оказалась хорошей, без жаргонизмов, почти как у юриста или декламатора. Теперь одобрительно вопили не только быдломассы, но и относительно респектабельный третий ярус, где сидели цеховые мастера, купцы, а также прочие сливки общества без дворянских цепей.

Елена повернула голову вправо, затем влево, разминая шею и трапециевидные мышцы. Женщина, разумеется, тщательно растянула перед боем каждую связку, но кипящий в крови адреналин требовал действия. Краем глаза Елена снова зацепила баронессу. Лицо Дессоль настолько побледнело, что, казалось, синева просвечивает сквозь штукатурный слой пудры.

Внимание толпы сосредоточилось на поединщице, пришел ее через молвить слово перед боем или в отмену его. Елена вскинула голову, прислушалась к наступившей тишине. Все ждали, что скажет потерявшая разум женщина, точнее в каких выражениях станет юлить, изворачиваясь в нежелании сдохнуть под мечами. Елена повернулась к трибуне под красно-белым штандартом, перехватила рукоять правильно, двумя пальцами поверх перекрестия. Меч лежал в руке идеально, достойное изделие хорошего кузнеца, легкий, обоюдоострый, с защитными кольцами и гардой в виде слабо изогнутой S. Елена четко, как на тренировке, выполнила салют в сторону королевской ложи, обозначила поклон, развернулась к «Четырехглавому» и сделала паузу. Теперь затихли все, напряжение, казалось, вибрировало, заставляя воздух колебаться, как в лютую жару.

Елена чуть заметно улыбнулась, демонстрируя превосходство, которого на самом деле не чувствовала. Представила, как выглядит со стороны: молодая женщина, высокая, очень подтянутая – результат здорового образа жизни, умеренного питания и ежедневных тренировок. Черные обтягивающие штаны без гульфика, похожие на бриджи для верховой езды. Сапоги под колено на мягкой подошве и низком каблуке. Белая – хотя, учитывая специфику местной стирки, правильно было бы называть ее светло-серой – рубашка со свободными рукавами без прорезей, с нормальными пуговицами вместо шнурков и прочей лабуды. Черные же перчатки по локоть из плотной кожи с дополнительными накладками. И рыжие волосы, подстриженные чуть ниже ушей. Красиво, броско, вызывающе. Что ж, если плевать в коллективную морду общественности, лучше делать это эффектно.

- Вы преступили законы божьи и людские, - сказала она, отметив прекрасную акустику арены. Крикуны с минимальными задержками повторяли ее слова, разнося по округе.

- Я убью вас. И, к сожалению, смогу сделать это лишь один раз.

Жребий брошен, мосты сожжены. Теперь, даже захоти женщина отступить, это было невозможно, вызов стал испытанием Божьего суда, в котором должен оказаться хотя бы один мертвец.

Возможно, народ кругом орал и шумел, Елена этого не слышала, сосредоточившись на противнике. Баттести уже спешил ей навстречу, размахивая тяжелым тесаком, он явно рассчитывал закончить бой как можно быстрее, сметя более легкую и худощавую соперницу. Парня можно понять, выйти против женщины, да еще пред очами сливок общества - унизительно, прямо скажем.

Елена шагнула ему навстречу, с идеально вертикальным корпусом, заложив левую руку за спину, прижав к боку локоть правой, вооруженной. Позади младшего коллеги орал и плевался Барка, но старшая двоица наоборот, хранила молчание, внимательно щурясь. Как и предсказывал Раньян, их самоуверенность не превращалась в глупость. Женщина кидает вызов опытной банде прожженных негодяев? Забавно. Нелепо. Но и любопытно, есть повод проявить осмотрительность.

Баттести рубанул со всей дури, поединщица легким отшагом ушла от вражеского клинка и тут же качнулась обратно, ближе к противнику. Она вошла в «Круг Смерти» оппонента, скользя на сильных ногах, как водомерка по воде, легко, с изящной грацией. Елена обозначила укол в лицо, Баттести довольно быстро и умело закрылся мессером, поставив клинок вертикально, Женщина сделала еще один шаг и крепко схватила противника за правую руку. Она увидела очень близко глаза противника, расширенные, непонимающие, полные безбрежного удивления в первую очередь от ощущения, что вместо мягких, слабых женских пальчиков на его запястье легли стальные наручники.

Глупцы и ярмарочные борцы хватают за одежду. Их можно понять, так проще. Но для нас борьба – не забава и не кабацкий мордобой, а прелюдия к убийству. Поэтому любой захват всегда целится только «в мясо». Хватай врага так, словно твои пальцы это клещи, и ты жаждешь вырвать ими кусок его плоти. Тогда, если даже не сумеешь провести бросок или залом, ты хотя бы накажешь противника болью.

Баттести потерял мгновение, пытаясь освободить руку, и этого было достаточно. Елена уколола сбоку и плашмя, в сердце, мгновенно отскочила, выходя за пределы досягаемости вражеского мессера, не выпуская из виду остальных «Бэ».

Поначалу мало кто понял, что случилось, а те, кто понял, сохранили чувства при себе. Баттести отшатнулся, крестя воздух изогнутым клинком, отчаянно хрипя ругательства. Барбаза наклонился вперед, хмурая улыбка сразу покинула смуглое лицо. Елена сделала несколько шагов вправо-влево, двигаясь вдоль воображаемой дуги за пределами острия мессера.

Громко хлопнула кожа о кожу. Елена, даже не оборачиваясь, знала, что Раньян скупо аплодирует, не снимая перчаток, оставаясь в тени, рядом с приоткрытой дверью. Баттести недоуменно оглянулся на черного бретера, открыл рот, чтобы сказать еще что-то, и тут почувствовал в полной мере, что с ним явно не все в порядке. Молодой убийца кинул взгляд в сторону товарищей, шевеля губами, с выражением растущего недоумения на скуластом лице. Затем потрогал небольшой разрез на кружевной рубахе, недоуменно потер пальцы, испачканные красным.

- Ой, - с каким-то детским удивлением произнес он, чувствуя, как тяжелеет рукоять мессера в непослушной руке.

Елена напала снова, словно призрак, давя немигающим взглядом, как змея в броске. Удар, отбив, а затем стремительное движение клинка, наискось разрубившее физиономию Баттести. Это было не слишком разумно, и Раньян предостерегал, что такие фокусы вредны для лезвия – зубы слишком твердые. Но Елена хотела, чтобы тварь мучилась, хотя бы недолго.

И снова челночное движение назад, потому что даже рука умирающего способна убить.

- Авава-баа… - просипел Баттести, шевеля синеющими губами, перечеркнутыми глубоким разрезом. Как будто все еще не осознал происходящего. А затем кригмессер упал, звучно лязгнув о камни. Смертельно раненый поединщик вопил и размахивал руками, словно никак не мог решить, то ли зажать рану меж ребер, то ли закрыть лицо. Жуткий, полный безнадежного отчаяния вой все не заканчивался, пока Елена не рассекла глотку Баттести до позвоночника.

Она заученно вдохнула, прошлась, взмахнув клинком, будто тростинкой, чувствуя себя легко, словно птица в полете. Настолько, что пришлось несколько раз повторить самой себе, что еще ничего не закончилось, это лишь самое начало труднейшего поединка. Убить молодого дегенерата, пользуясь его самоуверенностью – не подвиг, не заслуга. Это просто убийство, и, чтобы выйти с арены, предстоит совершить еще три, одно другого тяжелее.

В фильмах люди с перерезанным горлом умирают быстро и красиво, разве что с легким стоном. Баттести расставался с жизнью по-настоящему, то есть долго и отвратительно. Воздух со свистом вырывался из рассеченной глотки, крупное тело билось в судорогах, перекатываясь с боку на бок и не в силах перевернуться. А крови было столько, словно зарезали свинью, по всем правилам, подвесив на крюке, чтобы слить жидкость без остатка для колбасы и «жарехи». Елена отметила, что теперь здесь можно поскользнуться, следует быть осторожной.

Третий человек, которого она убила в своей жизни. И первый, кого Хель положила, как настоящий фехтовальщик, острым клинком, один на один.

Кажется, шум стоял запредельный, но в уши будто вату сунули, вопли, граничащие с коллективной истерикой, шли мимо сознания поединщицы. Сейчас ее волновало только одно – кто следующий? Барка или Барбро?

Распорядитель оглянулся на королевскую ложу, растерянно пожал плечами и обменялся взглядами с экзархом. Согласно традициям следовало провозгласить «Пантократор увидел», а служитель церкви должен был ответить «Судья всех судей отмерил!», после чего поединок официально завершался. Но впервые было так, чтобы один вызвал нескольких, и суд развивался как цепь дуэлей. Баронесса Аргрефф все же сломала веер, щелчок тонких планок растаял на фоне воя толпы. Крикуны надрывались, расписывая происшедшее, описания катились дальше, от уха к уху, обрастая подробностями, и вот рыжая девка уже оторвала юноше голову безоружными руками, жадно высасывая кровь прямо из огрызка.

Тело унесли, когда прекратились судороги, стало ясно, что чуда не случилось, и Баттести умер бесповоротно. Барка шагнул к центру арены, пригибаясь, вытягивая руки. Елена внимательно присмотрелась к вооружению второго оппонента – кулачный щит и узкий граненый клинок на сабельной рукояти с широкими «усами» гарды. Такое оружие часто использовали рыцари, что в силу бедности не могли позволить себе настоящий «пробойник» с рукоятью в полторы руки. И убийцы, действующие в группе. Очень удобная вещь против кольчуг и облегченных «городских» бригандин.

Вот это уже другое дело, манеры поединщика и выбор амуниции указывали на человека с пониманием и опытом. Здесь легкой победы ждать не стоит.

Женщина подошла к краю багровой лужи, оставшейся после жмура. Сняла с пояса таргу, продев ладонь в петлю из плотной, твердой кожи, большой палец лег на «таблетку» упора. Барка остановился на другом конце лужи, внимательно глядя в глаза рыжей. Боец походил на медведя, невысокий, пожалуй, на пару голов ниже соперницы, но кряжистый и широкий. Такие медленно бегают, зато легки на стремительных бросках. Меч и баклер он держал умело, легко, клинок все время был в движении, словно отсекая невидимую бахрому от круглого щита.

Елена подняла таргу выше, глядя на противника поверх волнистого края, снова прижала локоть правой руки к боку, экономя силы. Начинать она не собиралась, предлагая сопернику проявить себя, сделать первый ход и, желательно, первую же оплошность. Барка принял вызов и сделал тот самый ход, едва не убив женщину первым же ударом.

Он шагнул в кровавую лужу, глухо стуча о влажный камень металлическими подковками на сапогах, рубанул сверху, «от кисти», звякнув клинком о бронзовую окантовку тарги. А затем сразу продолжил движение вперед, переводя удар в укол, целясь в лицо женщине. С круглым щитом такой фокус не прошел бы, а вот тарга едва не убила хозяйку – изгиб верхней кромки сработал, как направляющая, не позволяя сбросить клинок в сторону. Елена спаслась лишь скачком назад, но слишком медленно, получив самым концом граненого острия в левую скулу.

Женщина побежала, не чинясь, разрывая дистанцию, Барка попробовал, было, догнать, но поединщица «челночила», обозначала быстрые выпады, меняла направление. «Бэ» номер два выдохся и дальше пошел шагом, стараясь загнать противницу в угол. Елена слизнула кровь, стекающую по щеке в уголок рта. Было очень больно, а в голову сами собой лезли подсчеты микробов, что собрались на кончике бронебойного шила. Шрам наверняка останется, пусть и не такой, как у ведьмачки. Но больше всего уязвила обида на собственную криворукость, ведь фехтовальщица прекрасно знала эту особенность тарги с ее специфическим профилем.

Какой же этот шкаф быстрый...

Барка наступал, явно пытаясь использовать бонус удачного дебюта на всю катушку. Поединщик снова ударил и ударил очень хорошо, сложной, быстрой, как молния, комбинацией. Сначала колющий удар в живот, который Елена остановила таргой, затем сразу укол сверху вниз поверх щита в лоб. И когда Елена подняла таргу выше, укол превратился в зигзагообразное движение, проходя под щитом. Снова женщину спасла только скорость вкупе с хорошо поставленной культурой движений, пресловутые Шаги, наука Чертежника. Изогнувшись немыслимым образом, Елена пропустила смертоносный выпад мимо, перевела изгиб в падение, спасаясь от удара баклером, перекатилась через плечо, едва не сломав поясницу торчащей рукоятью кинжала. Снова побежала ближе к центру арены. Барка топал за спиной, шипя ругательства и шумно хватая воздух мокрым ртом.

Широченного дварфа надо было кончать, причем быстро, пока он ее не измотал. И даже если получится, он всего лишь второй из четырех, а мастерство противников повышается с каждым раундом. Елена перепрыгнула лужу и опустилась на колено, дав себе отдых, как боксер, которому отсчитывает секунды рефери. Барка догнал ее и попер словно кабан, напролом. Елена стиснула зубы и контратаковала, «раскручивая» движение по заветам покойного Чертежника, от костей наружу.

Легкий обоюдоострый меч упал по диагонали справа налево, метя по внутренней стороне бедра поединщика, удар был классичен до невозможности, расписан во всех фехтбухах Ойкумены, так же подробно, как и защита от него. На это, то есть на заученный тысячами повторений шаблон, Елена и рассчитывала. Распаленный первыми успехами и первой кровью, чувствуя слабость противницы, Барка не распознал уловку и среагировал как хороший фехтовальщик, прилежно изучавший науку боя. То есть парировал, низко опустив клинок своего недо-кончара, в скрежете столкнувшегося металла. Дальше по канону следовал ответный удар в голень или колено поединщицы, очень удобный из такой позиции, даже бронебойным мечом без хорошо выраженного лезвия. И добавить баклером в голову. А дальше предстоит лишь техническое добивание противницы, у которой самое меньшее сильный ушиб ноги, скорее всего разбитый сустав, а также перелом лицевых костей с выбитыми зубами.

Барка двигался, как хорошо отлаженный механизм, в котором все колесики тщательно пригнаны друг к другу, движение одного наилучшим образом соответствует вращению других. Но рисунок идеальной комбинации сломался, потому что Елена на одном шаге выкинула вперед обе руки, с паузой в долю секунды, сначала меч, затем щит. Барка остановил меч поединщицы, и в тот момент когда следовало переводить парирование в контрудар, Елена заблокировала ему вооруженную руку таргой, точно поймав предплечье волнистым изгибом щита. Фехтовальщица смачно плюнула в бородатую физиономию, выиграв еще удар сердца у противника, что не ожидал вульгарного приема уличной драки от обычной бабы. Затем женщина сделала быстрый шаг назад, одновременно поднимая меч и протягивая конец обоюдоострого клинка через пах противника. Барка с пронзительным воплем согнулся, инстинктивно закрываясь, и Елена, продолжая выигрывать темп, закончила стремительный размен мощным уколом в колено. Целилась под коленную чашечку, а попала, судя по всему, точно в центр округлой костяшки, но и так получилось хорошо.

Снова отбежать, выровнять дыхание, обождать, пока чуть успокоится бешено колотящееся за ребрами сердце. Пот стекал по лицу, мешаясь с кровью, жег рану под глазом, которая и так болела. Барка, наконец, потерял самообладание, орал и сквернословил, отказываясь понять и признать, что уже мертв, хотя еще движется. Он визжал, колотил мечом о баклер и призывал скверную бабу драться, как положено. Но движения его замедлились, потеряли смертоносную точность, чулки стремительно напитывались кровью, а ходить боец толком не мог, лишь прыгал на здоровой ноге, подволакивая уязвленную. Елена улыбнулась, как гиена, нарезая круги за пределами досягаемости Барки, в темных глазах рыжеволосой женщины мертвенными огоньками отразился серебряный свет восходящей луны. Барбаза и Барбро переглянулись, склонили головы, что-то обсуждая. Они как будто забыли про соратника, что бесновался посреди арены, Барка для них был уже мертв и списан, а живым требовалось посоветоваться, как загнать в могилу бешеную девку.

Елена искоса поглядела на оставшуюся половину Четырехглавого. Еще двое, господи помилуй, и это бойцы совсем иного уровня, а она уже вымотана и ранена, пусть даже легко. И дважды – по-разному - использован козырный прием с блокировкой вооруженной руки противника, теперь про это можно забыть, придется искать что-то новое.

Женщина сглотнула, чувствуя иссушающую жажду, крепче взялась за ременную петлю щита.

- Легко ты не умрешь, - тихо пообещала она Барке, зная, что слова потеряются в шуме, не достигнут даже первых рядов, оставшись достоянием лишь двоих.

«Дварф» бешено завыл, роняя клочья пены меж зубов. Снова заскакал на одной ноге, пытаясь допрыгать до фехтовальщицы.

- Я тебе мочевой пузырь проткну, - так же негромко посулила женщина, легко сохраняя дистанцию, выжидая, чтобы противник утомил и здоровую ногу, окончательно потеряв мобильность.

Барка выл, стремительно бледнея от кровопотери, народ вопил, крикуны орали на полный разрыв глотки, понимая, что настал их звездный час. Чопорные аристократы хлопали и топали, как черный люд, а третий ряд уже вовсю ставил настоящее золото, пренебрегая запретами осквернять божий суд презренной наживой.

Вот и четыре мертвеца на счету, вернее три с половиной.

- Я вас всех убью, - сказала Елена, подкрадываясь к Барке, выставив щит. Острие меча подрагивало, как осиное жало, целясь в живот «дварфа».

- Всех.

_________________________

Тарга:

https://marozzo.ru/research/weapon/scudo/targa/

Глава 1

Часть I

Беглецы

Глава 1

«История Лихолетья, Конца Времен или, как его чаще называли современники, Смертного Века, подобна драгоценному камню сложной огранки. Каждая сторона преломляет свет особенным образом, однако все они - часть целого.

Типичный взгляд, сформированный плеядой выдающихся умов так называемой «Старой Школы» категорично выводит на первый план роль личности в истории. Такой подход кажется нам чрезмерно узким, он, как луч фонаря, ярко выхватывает отдельные элементы, оставляя во тьме прочие. Однако кто рискнет отрицать историческую роль, скажем, князя Гайота или сестер Вартенслебен? Поэтому правы те, кто утверждает: вот были люди, чьи действия и безудержные амбиции уничтожили мир.

Столь же известна и популярна история о том, как фамилия Алеинсэ организовала эффективный и эффектный заговор с целью вернуть долги, однако, посеяв ветер, островитяне пожали бурю, что пронеслась над континентом, не разбирая правых и виноватых. И это тоже правда, обоснованная множеством свидетельств.

Мы также справедливо указываем, что катализатором выступил объективный процесс развития государства, абсолютистские тенденции собирания Ойкумены под знаменем императорской власти. И, как естественная реакция - противоборство аристократии, которая ощутила прямую и явственную угрозу своему положению со стороны Дома Готдуа. Да, семья Алеинсэ выступила наиболее решительно, столкнув первый камешек лавины, но разве она создала неустранимое в рамках властной парадигмы эпохи противоречие и напряжение?

А теперь зададимся вопросом - какую роль сыграл в общих событиях долгосрочный кризис мелкой знати? Амбиции бономов, разумеется, выступили подобно кресалу, но искра упала на сухое топливо, которым стали тысячи и тысячи ловагов, фрельсов, обнищавших всадников и сержантов. Тех, кто с одной стороны были обязаны нести дорогостоящие повинности военного сословия, то есть нуждались в постоянном источнике дохода. С другой же - становились жертвами последовательной и крайне агрессивной политики концентрации земли в руках ишпанов и гастальдов. Представим, что семья Алеинсэ отказалась от своих планов, выбрав иную меру взыскания задолженностей. Как долго еще могло продолжаться и к каким последствиям привело бы дальнейшее разорение и деклассирование мелкопоместного дворянства, «костей и мышц войны»?

Заметим, что здесь (пока, о них речь впереди) не упомянуто крестьянство, оказавшееся даже под более тяжким прессом, нежели всадники, а также Церковь Пантократора, униженная, ограбленная, взывающая к справедливости и мщению.

Наконец в последние годы мы стали свидетелями появления ряда крайне любопытных исследований относительно городской среды и ее влияния на Смутный Век. Введение в оборот ранее неизвестных источников показывает картину безжалостной, лишенной даже тени компромисса борьбы мелкого купечества с гильдиями почтенных негоциантов, а ремесленных советов, этих предвестников мануфактурной революции - с цехами, которые в описываемое время становились оплотом консервативного производства, в широком смысле «старины», опирающейся, в том числе, на установившуюся практику слабой центральной власти. Новые исследователи показывают на многочисленных примерах, что сердце смуты, безусловно, билось в городах, откуда выходили марширующие колонны пехоты, где ковалось оружие и доспехи, а также рождались ассизы нового закона. И это тоже - правда.

А истина заключается в том, что интересы гильдий, классов, сословий, цехов, так или иначе, приводили к одному - действиям конкретных людей, их мыслям и желаниям. Те, кто принимал решения и выполнял их, те, кто сражался и бежал от войны, храбрецы и жертвы безудержного насилия, выдающиеся личности, а также «немое большинство» - все они сплели полотно Истории из множества разрозненных нитей собственных судеб. И в конечном итоге ни один свидетель тех событий - сильнейшие из сильных, знатнейшие из знатных - не мог сказать, что Лихолетье обошло его стороной»

«Гибель Третьей Империи в письмах и воспоминаниях участников»

Кафедра Летописной Истории в Чалатенайо, 12.19.19.1.8,

II издание, по материалам рабочей группы «Тла-Темохуа»

«Сын мой, если ты читаешь эти строки, значит Единый счел мою жизнь завершенной, а душеприказчики исполнили волю, передав тебе сей архив. И ты, безусловно, теряешься в догадках - отчего твой отец, скупой на письма при жизни, доверяет тебе столь многое за гранью оной?

Постараюсь ответить.

Однажды, в самый темный час долгой зимней ночи я вспомнил Ее… Женщину с волосами цвета злого пламени, у которой было так много имен. Она приснилась мне, и образ Красной Королевы был жив и ярок, будто не минули десятилетия с того дня как я видел ее в последний раз. Все казалось так зримо, так явственно… Она молча смотрела на меня, улыбаясь едва заметно, краешками губ, той знаменитой и страшной улыбкой создания, что знает неизмеримо больше смертного. Улыбкой полубога или, что ближе к истине, демона, который смотрит на все и всех чуть наособицу, отстраненно. Не свысока, но скорее в мудрой печали того, кто видит множество дорог, закрытых для людей.

Я проснулся и больше не смог найти покой. До самого рассвета чаша вина и шерстяной плед стали мне утешением. И они же, уберегая от ломоты в суставах, напомнили, что я стар. Уже очень, очень стар… И тогда душой моей овладела горечь сожаления. Сколько историй я записал в свое время, сколько баллад и сказаний сохранил для тех, кто придет после нас, чтобы вновь раздуть огонь. Пергамент, церы, папирус и бумага, все познало мое перо… Но для истории Разрушения не нашлось у меня ни вдохновения, ни чернил. Я не написал ни строчки о Разрушителях, а ведь пережил Их всех, и все Они стали тенями в моей памяти. Слабой, неверной памяти обычного человека, чьи пальцы уже с трудом держат перо, а жизнь по воле Божьей может прерваться в любое мгновение.

Так я решил - следует посвятить остаток дней тому, чтобы, насколько это возможно, запечатлеть, наконец, свои воспоминания. После долгих колебаний я понял, что не в моем возрасте, не с моим здоровьем начинать великую хронику с прологом и моралью. Так было решено, что каждый день я посвящу какому-либо событию. Одно воспоминание, одно письмо, осколок прошлого, воскресший под медленным пером разбитого жизнью и горем старика, чья совесть отягощена несмываемыми грехами.

Итак, я вверяю тебе мою память и мои слова. Распорядись ими по своему усмотрению, я же дам отчет Судье всех Судей в том, что сделал, а еще больше в том, чему позволил случиться бездействием…

Сообразно логике я должен был бы начать эту повесть историей о том, как впервые увидел Их. Но разум упорно извлекает из пыльных чуланов памяти иное. Да… Иное. Не столько события, сколь их настроение, зловещие отблески, словно танец огненных отражений на полированной стали клинка.

Начиналась первая весна в правление Императора Оттовио Готдуа-Алеинсэ, она выдалась дождливой и холодной. Внешне казалось, что смута, едва зажегшаяся в Мильвессе, затихла, будто искра в ночи, краткая вспышка слабого огня во тьме. Имперская власть стояла прочно, конные роты и наемные горские полки были многочисленны и храбры, впрочем, как всегда, а в казне Двора хватало средств на оплату воинства. Владетельные господа устраивали междоусобицы с большим, нежели обычно, рвением, но и в этом не было ничего из ряда вон выходящего, какой год обходился без малых войн сильных мира сего?

И все же тревога повисла над мокрой землей, в которой гнило зерно, обещая верный голод. На небе взошла комета, яркостью бросившая вызов Луне, а чудовища старого мира вновь объявились в лесах, пробираясь в поисках человечьей плоти на улицы сел и городов. Гиены стали особенно свирепы, и не один благородный господин сложил голову, решив поохотиться в недобрый час, а дикие свиньи будто выучили повадки давно сгинувшего волчьего племени, начав собираться в хищные стаи, опасные даже для конных воинов.

Старики говорили меж собой, что с прихода зимы не родился ни один мяур, и год начался с дурных знамений, а вслед за старыми суеверный шепот подхватывали молодые. Говаривали, что Император малолетен и слаб. Что вместо забот о делах Ойкумены он проводит дни напролет в несдержанных распутствах, кои позорны и для мужей, чьи волосы покрыты сединой, не говоря о юноше тринадцати лет. Что Регентский Совет правит вместо Императора, обогащая лишь проклятый Остров Соленой Крови. Что юный Артиго из семьи Готдуа жив, скрываясь от многочисленных врагов, и некоторые во всеуслышание именовали его Самозванцем, а другие, оглядываясь, возносили молитвы за спасение истинного Императора от козней нечестивцев и клятвопреступников.

Обыватели, как водится в преддверии смутных времен, ждали Посланника и Пророка, а кое-кто якобы даже видел их. Говорили также - и то была истина, кою могу засвидетельствовать самолично - что монета продолжает легчать, и серебра в грошах ныне едва ли две трети веса против восьми десятых, положенных издавна. Но то лишь полбеды, ибо даже плохие, негодные деньги стали редки, так что как встарь, разные люди и господа с купцами обменивают вещи на другие вещи и письменные обещания, а звон благородного металла не радует кошели месяцами.

Немало всего было сказано в ту ненастную, жестокую весну. Многие слухи, разумеется, были плодом суеверной фантазии. А некоторые - истинной правдой.

Гаваль Сентрай-Потон-Батлео

«Первое письмо сыну, о грезах былого, о долженствующем и суровой весне Первого Года»

* * *

«Хочу ли я вернуться?»

Брызги стекали по лицу, будто слезы. Или капли крови. При желании можно выбрать символизм на любой вкус. Курцио, как многие аристократы Острова, в юности увлекался стихосложением и не без основания полагал, что достиг некоторого искусства в составлении метафор.

Впрочем… нет. Лишенная соли пресная вода казалась сладкой, а без горечи не бывает ни слез, ни крови.

«Хочу ли я вернуться домой?» - повторил безмолвный вопрос Курцио. - «И где нынче место, которое мог бы я назвать домом?..»

Как издавна было заведено, лишь один город есть на Соленом Острове. Названия их одинаковы – Сальтолучард – и в этом заключена мрачная игра слов, потому что «соль» созвучна «крови», имея общий корень. Прочие же места именуются «поселениями», даже если они больше иной королевской столицы. И, что крайне важно, островная аристократия – не землевладельцы. Никто из них не носит приставку «аусф», что так желанна для материкового дворянства. Член семьи Алеинсэ вправе обладать чем угодно, включая людей, однако не может назвать своим, а тем более передать по наследству ни единого клочка земли за пределами родового поместья. Священный Остров, что был создан непосредственно левой и правой дланями Иштена и Эрдега, может принадлежать только Семье. Это мудрый устав, он, в числе прочего, позволил Алеинсэ пройти нелегким путем, сохранив и приумножив, пока иные теряли и тратили. Но, боги милостивые и всеблагие, как же зачастую мешают древние законы! И сколь приятно бывает ощутить себя вдали от строгого устава, даже если цена этого – опала.

Курцио ссутулился на камне, глядя, как собирается шторм. Свинцовая вода свирепым зверем кидалась на старый волнорез, увенчанный заброшенным маяком. Фонтаны серо-черной воды с ревом вздымались к небу, где солнце прорывалось через рваные тучи. Грохот стоял такой, что можно декламировать классические песнопения, и на расстоянии двух вытянутых рук уже ничего не было слышно. Ярость моря штурмовала угрюмую стойкость камня, как было за тысячелетия до сего дня и продолжится тысячелетиями позже. Весна в этом году выдалась ранней и очень холодной, учитывая, что зима на континенте обошлась почти без снега, это сулило верный голод. Снова «пустой» год… Остров голодать не будет, а вот на «плоской земле», судя по всему, скоро начнут выносить на холод стариков и убивать новорожденных.

Такова жизнь…

Приближающаяся буря наполняла душу Курцио смиренной печалью, в такие минуты островитянин хотел завести у себя дома небольшую рощицу, что-нибудь лиственное, с густыми кронами. Чтобы можно было посидеть в полутьме, а может и прилечь на плотный ковер опавшей листвы, вдыхая сырой, чистый запах леса, размышляя о грустном и духоподъемном.

Пустые мечты… На соленой почве не растет ничего крупнее желтого кустарника, чахлых елей и несъедобного шиповника, которые способны расколоть корнями даже гранит. Все остальное приходится высаживать в специальные кадушки или ванны с обогащенной почвой. Хороший способ ненавязчиво продемонстрировать богатство, но философские мысли избегают ухоженного порядка.

Что ж, тем ценнее будут воспоминания о времени, которое член Тайного Совета проведет здесь, недалеко от столицы и очень далеко от дома.

Курцио вздохнул, вытер лицо, мокрое от брызг, оглянулся назад, скользнув ленивым взглядом по небольшой усадьбе. С одной стороны, пора было возвращаться в тепло и сухость дома, с другой, Курцио любил смотреть на буйство стихий, это помогало в разрешении сложных вопросов и неприятных ситуаций. В критический момент островитянин представлял себя ужасающей волной, которая уничтожает все на своем пути, крушит дерево кораблей, разбрасывает камни неосторожно вынесенных поближе к морю домов. Волной, что забирает все, оставляя лишь голый берег, не в силу жестокости, а воплощая естественный ход вещей.

От дома спешил слуга, быстро перебирая тонкими ножками в обтягивающих чулках, оскальзываясь на петляющей дорожке, выложенной плоскими камнями. Курцио снова вздохнул, предвидя явление какой-то новой заботы, ненужной и несвоевременной, в противном случае домоправитель не осмелился бы нарушить созерцательный покой господина. Хотя, с другой стороны, заботы – это возможности. А Двое свидетели, возможность чего-либо сейчас пришлась бы кстати опальному члену Совета.

- Ха, - негромко выдохнул себе под нос Курцио, заметив другого человека, что размашисто шагал за торопящимся домоправителем.

На мгновение островитянину показалось, что, видимо, жизнь его подошла к завершению, ибо в дом явился особый исполнитель, чья рука направлена Тайным Советом. Но прежде чем Курцио успел хотя бы вздрогнуть, он узнал тяжеловатую, грузную с виду фигуру, которая легко ступала по мокрым камням, будто с детства привыкла ходить непрямыми дорогами средь крутых утесов.

Курцио встал, не быстро и не медленно, в самый раз для того, чтобы показать – он чтит гостя, однако не проявляет подобострастной спешки. Привычно и незаметно оценил, как выглядит со стороны, не слишком ли вымокла расшитая ткань, не утратила ли благородных очертаний лакированная прическа. Отослал небрежным взмахом руки слугу, прежде чем тот успел вымолвить хоть слово. Судя по одежде гостя, визит был сугубо неофициальным, и Курцио сразу подчеркнул, что понимает и принимает это, общаясь один на один, без посредников и свидетелей.

- Достопочтенный, - поприветствовал островитянин горского князя. - Я крайне рад вашему визиту. Двери моего дома всегда открыты для вас.

Гайот, начальник охраны Двора, обозначил церемонный поклон, довольно глубокий для тех, кто заявляет «мы преклоняемся лишь перед Луной и горами!». Коснувшись области сердца пальцами левой руки, он вымолвил слова древнего приветствия глубоким, хорошо поставленным голосом, почти лишенным варварского акцента:

- Я пришел с миром, и мир ожидаю встретить в доме твоем, сын достойных родителей Алеинсэ-Мальт-Монвузен.

Мгновение Курцио размышлял над тем, как следует понимать ремарку. То ли князь так ненавязчиво подчеркивает довольно-таки низкое положение собеседника, то ли просто не курсе кое-каких нюансов островной жизни. Наконец решил, что пусть окажется верным второе, хотя бы временно. Со стороны короткая заминка была незаметной и выглядела совершенно естественно. Островитянин поклонился в ответ со словами:

- Сообразно нашей традиции шторм предвещает доброе дело с хорошим исходом. Двое благоволят этой встрече.

Будто сопровождая речь дворянина, очередная волна разбилась с оглушительным грохотом о башню маяка. Казалось, дрожь камня отдалась даже в мягких подошвах из козлиной кожи. Гость едва заметно улыбнулся.

- У нас нет морей, а на горных озерах ненастье выглядит иначе, - сообщил горец, вставая рядом, и высокий Курцио оказался вровень с плечом варварского князя. - Но есть сходное поверье насчет союза, что заключается на вершине горы под восемью злыми ветрами, светом луны и присмотром духов. Мы прибегаем к нему, подтверждая кровавой клятвой союзы тухумов или собирая хасэ, чтобы выступить единым войском на большую войну.

- И вы тоже… прибегали?

- И я тоже.

Снова Курцио на мгновение задумался, гадая, что хочет сказать гость, открыто поминая старые верования. Все знали, что горские дикари в большинстве своем язычники, хотя внешне соблюдают правила веры в Единого или Двоих. Все также знали, что это категорически не одобряется за пределами Столпов Земли, то есть срединных гор. Возможно, слова князя что-то значили. А возможно и нет. С варварами всегда было сложно, зачастую их бесхитростность выглядела столь прямо, что создавала впечатление самых изощренных интриг, а временами «каменные люди» оказывались более гибкими, нежели беспозвоночные змеи океанских глубин.

- Тогда, если вы не торопитесь, давайте поглядим на то, как беснуются ветер, небо и вода, - нейтрально предложил Курцио. - Оно чуждо нам обоим и в то же время напоминает, как я погляжу, родные края.

- Соглашусь, - церемонно качнул подбородком князь.

И вот уже два человека замерли, глядя на шторм. Курцио отсчитывал удары сердца, выжидая достаточное время, чтобы с одной стороны создать иллюзию сопричастности к чему-то сокровенному, с другой же не утомить собеседника ожиданием сверх меры. И попутно развлекал себя мыслью, не занят ли гость тем же самым? Князь Гайот слыл человеком полностью лишенным жалости, дивно свирепым, однако умным на грани мудрости.

Когда порывы яростного ветра обрели холодную остроту, как ледяные клинки, Курцио прикинул, что сейчас его прическа расплывется даже несмотря на водостойкий лак и решил заканчивать с любованием природой.

«Надо заказывать парик» - подумал он, а вслух произнес:

- Прошу вас, будьте моим гостем. Горячее вино с травами согреет нас и убережет от простуды.

- И снова соглашусь, - прогудел князь. - Истинно говорят, ваша мудрость соперничает лишь с вашим же сладкоречием!

Курцио сдержанно улыбнулся, опять усомнившись, не вышучивает ли его дикарь, с виду похожий на туповатого лавочника в простом и некрасивом платье, который зачем-то повесил через плечо толстую серебряную цепь.

- Весна в этом году обещает быть суровой, - предположил князь, шумно хлебая из кубка.

Курцио кивнул, обозначая согласие, пригубил вино, густое, с привкусом крови из жил только что добытого зверя. Вкус был, скажем прямо, так себе, но такую бурду ценили горцы, считая подлинно мужским хлебовом, а островитянин не видел смысла переводить изысканные напитки на того, кто все равно не оценит тонкий букет.

Комната в доме, занятом Курцио на время пребывания в Мильвессе, была отделана в древних традициях. Собственно говоря, сравнить ее можно было скорее с башней - очень высокий потолок на первом уровне, винтовая лестница без перил поднимается вдоль стен ко второму, где расположены библиотека и рабочий кабинет. Из мебели главным образом стеллажи со свитками, а также некоторыми диковинками, памятными для владельца. Каменный пол украшен сложной мозаикой, имитирующей спил гигантского дуба. Такое убранство мог позволить лишь очень богатый человек, и Курцио снова напомнил себе, что следует навести справки, кто это был и куда сгинул во время осенних событий. А главное - остались ли живые родственники. Было бы неловко, явись кто-нибудь с претензиями или даже, чего доброго, за сатисфакцией.

Хотя здесь имелись стол и стулья, хозяин садиться не стал, а князь последовал его примеру. Курцио все тем же движением - будто стряхнул капли воды с кончиков пальцев - отослал прислужника, намеревавшегося долить вино из серебряного кувшина в чашу гостя. Собеседники остались одни. Островитянин привез слуг с родины и мог быть уверенным, что ничьи уши не приникли к замочным скважинам.

- Что это? - спросил Гайот, заинтересованно глядя на стеллаж, где расположились странные вещи, которые выглядели чужеродно и загадочно среди неброской роскоши дома.

Курцио не смог сдержать легкую гримасу. Ему было неприятно, что кто-то заметил предметы, о которых сам владелец подзабыл, кроме того напитавшаяся влагой одежда липла к телу, причиняя неудобство. Князь, одетый в куртку и плотные штаны из промасленной кожи, видимо никаких тягот не испытывал.

- Это источник многих бед моей семьи, - сказал Курцио, в конце концов.

- Вы позволите взглянуть? - князь проявил благовоспитанность, хозяин дома оценил это.

Курцио взял один из предметов, тот, что заинтересовал горца, нечто похожее на обломок весла чуть короче мужской руки. Темное дерево казалось отполированным и тяжелым, словно железо. На гладкой поверхности можно было разобрать следы загадочных письмен, сглаженных временем и тысячами прикосновений. По обе стороны уплощенного корпуса шли ряды углублений, в нескольких сохранились остатки материала, похожего на застывшую смолу. Из одного отверстия торчало нечто вроде стеклянного зуба, глянцево-черного, как волны пресноводного моря в ненастье. Островитянин коснулся этого зуба кончиком мизинца, помня, что камень на сколе будет поострее любой бритвы, даже тех, что точат гравировальными иглами.

Курцио молча протянул «весло» горцу, и тот внимательно осмотрел артефакт.

- Похоже на то, что кто-то хотел сделать меч, не имея ни крупицы металла, даже меди, - предположил князь. - И это было в очень жарких краях. Режущая кромка из таких стекляшек мало полезна и против стеганой брони. А уж на кольчуге и зерцальном доспехе будет крошиться как обычное стекло. Зато голую плоть разрежет до кости.

- Мой прапрадед думал так же, - согласился Курцио. - Надо сказать, в давние времена ветвь Мальтов была очень богата, имела собственную пристань, склад, торговый флаг, а также хорошую долю в Арсенале.

- О, - Гайот выразил подобающее моменту удивление.

- Да. Но патриарх, чье имя забыто потомками, был увлечен некой идеей…

Курцио вспомнил, с каким восторгом он впервые тронул диковинку много лет назад, еще не зная о том, как связаны семейство Мальт и бесполезная деревяшка.

- Он, в числе прочего, имел торговлю с северо-востоком. Возил туда соль и железо. Обратно моржовые зубы, пурпур из костей океанских тварей. Бессловесных и верных наемников из тамошних дикарей, что по сей день воюют медью и костью. От дикарей же он услышал истории о телах странных людей и обломках кораблей, что приносили время от времени злые волны. Некоторые предметы попали в коллекцию Мальтов. Надо полагать, они были заколдованы и отравили разум прапрадеда, поэтому он решил, что где-то на свете есть другие обитаемые земли, за пределами Ойкумены.

Князь не сумел удержаться и сдавленно фыркнул, Курцио даже не стал морщиться от столь вопиющего проявления неуважения, он прекрасно понимал горца. Островитянин взял дубинку из рук гостя, положил обратно, на стеллаж, рядом с головой детской игрушки-качалки в виде лошади. Накрыл тряпицей, словно сам по себе вид старой вещи огорчал хозяина.

- Рассуждения пращура, надо сказать, представлялись на первый взгляд разумными. Обломки и трупы выносило холодное течение, что огибает север Ойкумены. Значит, если пройти в обратном направлении по тому же течению, отыщется источник. Те самые загадочные земли, где водятся бронзовокожие люди, что не знают металла и строят корабли-плоты.

- Ну-у-у… - задумался князь. - Да, звучит разумно. Вроде бы...

- Дело кончилось тем, что прапрадед вложил все достояние семьи в организацию экспедиции. Галеры не годились для столь дальнего плавания, поэтому он снарядил только парусные многомачтовики, которые обошлись в целое состояние. С шаманами-лоцманами из диких северян два десятка кораблей двинулись в бесконечный океан...

Курцио помолчал. Затем подошел к столу и щедро плеснул вина, долив чашу так, что темная жидкость остановилась вровень с краями, обложенными тонкой золотой проволокой. Когда островитянин глотнул, дикарское вино полилось в глотку, словно кровь, лишенная хмеля. Курцио с отстраненным удивлением понял, что давняя сказка вновь причиняет боль, как в те времена, когда юный Кацци узнал, отчего фамилия Мальт вызывает у прочих Алеинсэ только жалостливое презрение.

- Надо полагать, эта история не имеет счастливого завершения, - тактично предположил князь, решив, что пауза затягивается.

- Увы, да, - Курцио будто очнулся и утопил гримасу в новом глотке вина. - Собственно, это и есть конец повести. Флот исчез, волны не вернули даже ломаной щепки. Зато четырем поколениям отныне было чем заняться, по крупицам восстанавливая мощь рода.

«И все равно не получилось, даже после того как двойная фамилия стала трехзвенной, включив материковых Монвузенов…»

Впрочем, последнее островитянин лишь подумал, надежно схронив мысль за крепко сомкнутыми зубами.

- А другие… предметы? Остальная коллекция?

- Давно распроданы, вместе с прочими ценностями, - равнодушно сказал островитянин. - Обычно рискованные вложения можно востребовать спустя год после внесения, но, учитывая особенные условия, Торговый Совет установил мораторий в три года. А затем продлил до пяти. Однако, в конце концов, стало ясно, что никто не вернется и тем более не приведет назад корабли, груженые под завязку серебром, золотом и прочими ценностями. Тогда соучастники, вложившиеся в экспедицию и постройку судов под гарантию имени Мальтов, явились требовать паи назад. Эта дубинка-меч последнее, что осталось. За нее давали хорошие деньги, но прадед заповедовал, чтобы она всегда хранилась в семье, напоминая о разумной осторожности.

- Понимаю. Это был мудрый человек.

- Да. У вас желающим странного и бесполезного предлагают найти «пятое королевство». А у нас отправляют на поиски «флота Мальтов».

- Зачем вы рассказали мне эту историю? - прямо задал вопрос князь.

- Вы спросили, - слегка улыбнулся островитянин. - На Сальтолучарде ее знает каждый. Для меня в ней нет урона, а вам, думаю, было интересно.

- Было. Но я не просил таких подробностей. А вам эти воспоминания радости не доставили, - проницательно заметил Гайот. - Так зачем тогда?

Курцио поправил воротник, облегающий синим полукружием по-мужицки широкие плечи, едва ли достойные утонченного аристократа.

- Для создания доверительного настроения, - прямо сказал хозяин силой захваченного дома. - Любезный, вы слишком занятый человек, чтобы устраивать ни к чему не обязывающие визиты к опальному члену Совета. Вам что-то нужно, притом сильно и без отлагательств. Но вас гнетет сомнение. Я постарался немного растопить лед, надеюсь, достаточно, чтобы вы назвали суть дела прямо.

- Умно, - Гайот склонил голову, демонстрируя понимание и сдержанное одобрение. - Вижу, что слухи о вас не обманывают.

- И что же про меня рассказывают? - полюбопытствовал Курцио.

- Зависит от рассказчика.

- Давайте сделаем так, перескажите самую энергичную характеристику, - попросил Курцио. - И перейдем к делу.

- Самую энергичную?

- Грубую. Хамскую. Злую. Я их, можно сказать, коллекционирую, - пояснил хозяин.

- Что ж… - князь нахмурился, вспоминая или имитируя воспоминание. - Звучало это примерно как «скользкий негодяй, который протиснется в задницу без капли масла и насыплет там пригоршню своей дрянной соли».

- О, вот это интересно, такого еще не слышал. Запомню. Итак?

- Для начала, быть может, у вас найдется что-то более… приятное? – подталкивая события, Гайот посмотрел на чашу с вином и скривился в неподдельном отвращении.

- Я думал, вы живете по заветам праотцов, - искренне удивился Курцио. - Не возжелай плодов лозы сладкой, ибо тепло порождает слабость и все такое.

- Да, праотцы завещали потомкам надевать шкуры, выделанные руками трудолюбивых женщин, пожирать сырые сердца, вырванные из груди врагов. Разбивать черепа дубинами, не проливая кровь на священные горы. И мыться дважды в жизни, при рождении и после смерти, потому что все несчастья от распущенности. Но я все же предпочитаю носить хорошее сукно, убивать острой сталью, принимать ванну хотя бы раз в неделю. И пить нормальные вина, а не перебродившую мочу козлов. Подозреваю, достойные предки делали бы то же самое, будь у них деньги.

- Сейчас нам принесут что-нибудь более соответствующее моменту, - Курцио не сдержал улыбку и позвонил в маленький колокольчик. – Тогда и потолкуем о вещах значимых. Насколько я понимаю, у вас… у нас возникли определенные затруднения, и вероятно потребуется некоторая помощь?

- Помощь, совет, быть может что-то более значимое, - князь сразу принял строгий и прямой тон деловых людей, - Например, ваша библиотека. Но сначала я хотел бы побеседовать о семейных традициях Сальтолучарда. Иначе, боюсь, в очень скором будущем наши затруднения многократно увеличатся.

Дождавшись перемены вин, Гайот выхлебал сразу пол-чаши, щурясь от удовольствия.

- Другое дело, - подытожил он.

- Я весь внимание, - напомнил Курцио.

- Так вот. Регентский Совет относится к Императору как… это странно… - Гайот пошевелил пальцами, словно вывязывая слова, будто пряжу. Курцио промолчал, не намереваясь облегчать собеседнику жизнь, подсказывая нужное.

- Это… безразличие. Они смотрят на мальчишку, будто на охотничьего сокола. Единственное, что им нужно, его подписи на эдиктах и скорейшее зачатие наследника. Выглядит…

- Странно? - на сей раз Курцио решил немного помочь.

- Отвратительно и неправильно, - выдохнул князь с неприкрытой злостью.

- Отчего же? - в словах Курцио не имелось ни капли осуждения или угрозы, лишь искреннее любопытство.

- Мы у себя на Столпах, в общем, плевали на господ «плоской земли», - честно сообщил князь. – Но для прочих Император это владыка мира, в его жилах течет кровь предержателя. Он дворянин всех дворян, ответственный пред богами за благополучие Ойкумены.

Курцио вежливо сделал вид, что не заметил «богов», а также то, что собеседник явно имел в виду отнюдь не Двоих.

- Можно не верить в сказки монахов, но хотя бы честь сословия требует уважения к верховному сюзерену!

Князь, не сдержавшись, хватил кулаком по стеллажу, так, что свитки подпрыгнули, а дерево жалобно заскрипело.

- Уважения, мать их! Потому что если все видят, как ты не уважаешь того, кто выше, низшие перестают уважать и тебя! А Мильвесс уже полнится слухами о том, что регенты не почтительно просят аудиенции, но вызывают к себе Императора, будто прислугу или секретаря. Что мальчишка в неизбывном горе и плачет о несправедливости советников, а слезы его взывают к Пантократору и прольются гневом Господним на всех людей. Что юный Император не просыхает, начиная день с бутылки крепленого вина, и предпочитает мужские объятия женским!

- А это так? - приподнял бровь Курцио.

- Конечно, нет! - рявкнул князь. – Слава богам, встает у него лишь на женский зад. Но парень робок и труслив, словно девица, которой исподтишка вложили в молитвослов гравюрку с хером. И немудрено, в тринадцать то лет! А ваши советники требуют от него как можно быстрее заделать ребенка той страшной кобыле. Но с таким напором, боюсь, они скорее привьют ему полную немощь! Даже у Шотана возникли вопросы, а этот упырь, кажется, родился уставшим от жизни, разучившись удивляться.

Курцио сохранил на лице выражение сдержанного интереса, про себя же подумал, что слово «упырь» забавно звучит в устах того, кто неукоснительно придерживался старинного обычая горцев убивать на месте того, кто вздумает брать пленных или не поспешит сжечь дом врага.

- Вартенслебен же прямо заявил регентам, что так они приведут Мильвесс к новой смуте, - продолжал меж тем Гайот. - Однако его слова прозвучали, как глас вопиющего посреди океана. У вас так принято? Или мы чего-то не знаем насчет ваших обычаев? Залить столицу кровью проблемы не составляет, но к чему эти излишества?

Курцио прошелся вдоль стены, мимолетно проведя ладонью по гладкой ступеньке лестницы. Бледное лицо островного убийцы ничего не выражало, скрывая напряженную работу мысли. Этот разговор сам по себе не являлся изменой, Курцио был удален от Двора и вопросов управления Империей, однако не вычеркнут из списков Тайного Совета. Затворничество не было домашним арестом, и формально дворянин из рода Мальтов оставался на службе.

Формально…

Практически же имелось много нюансов, которые следовало учитывать, и кое-какие могли привести к мягкому платку на шее, традиционному способу вождей Алеинсэ продемонстрировать категорическое недоверие и нежелание дальнейшего существования провинившегося.

- То, что я скажу вам, в сущности, не является каким-либо секретом, - произнес Курцио в тот момент, когда князь, наконец, решил, что визит лишь отнял напрасно время. - Об этом знает каждый, кто сколь-нибудь долго ведет дела с нами, кто видел, что сокрыто за пыльными камнями стен домов Соленого Острова. Но все же… - Курцио обозначил пальцами неопределенную фигуру, словно повернул ключ в невидимой скважине. - Не стоит предавать широкой огласке мои слова. Некоторые вещи по природе своей любят тишину. И если вы сошлетесь на меня в беседе с посторонними… я буду… весьма недоволен этим.

- Что ж, кто-нибудь не столь разумный, как я, услышал бы в ваших словах тень угрозы, то есть недвусмысленное оскорбление, - князь вернул островитянину скупую улыбку. - Хорошо, что у меня изощренный слух, который отличает угрозу от дружеской просьбы.

Хозяин и гость снова обменялись приторными улыбками. Курцио не понравилась ремарка насчет «просьбы», но придраться было не к чему, формально горец проявил безупречную вежливость.

- Дело в том, друг мой, что «Оттовио» в переводе со старых диалектов значит «восьмой», - начал островитянин. – И это влечет некоторые любопытные последствия…

_________________________

Арсенал - крупнейшая в мире верфь, объединенная со складом, точнее складским комплексом. Все корабли Сальтолучарда строятся по единым шаблонам, часть сразу отправляется на хранение в разобранном виде. При необходимости, как правило, для военных операций, Остров может в считанные недели нарастить флот, введя в строй несколько десятков галер. У крупных судовладельцев такие суда играют роль недвижимого имущества для обеспечения ссуд и прочих обязательств.

Глава 2

Глава 2

«Для великих событий и людей неизменно изобилие свидетелей. Все они, безусловно, заранее предчувствовали, ожидали, знали.Прозревали прошлое и будущее, испытывали мистические озарения. Все они сразу и безоговорочно ощущали важность исторического момента и величие участников, о чем не преминули впоследствии многословно и велеречиво сообщить устно и письменно, особенно в прошениях о наградах, а также наследуемых привилегиях. Несть числа тем, кто носил меч за Раньяном Хранителем, подавал стрелы Гамилле цин Ферна, точил клинок Дьявольской Хель и подсказывал особо удачные рифмы лично мне. Это забавно, учитывая, что прозванный Чумой доверял меч лишь верному слуге, Могильщица рыцарей и Госпожа стрел никому не позволяли даже касаться своих убийственных принадлежностей, а про себя умолчу, дабы не превращать письмо в жалостливую повесть о зависти недоброжелателей, коя изрядно утомляла меня и отравляла жизнь.

Собственно, к чему это все… Множество людей оставили воспоминания о Ней, и те летописи не блещут разнообразием. Авторы, за редчайшими исключениями, повторяют о смертной тени, что стояла у Нее за левым плечом, об удивительных знамениях, о том, как с первого взгляда ощутили великое предназначение Хель.

Могу ответственно написать, что эти, прости Господь, «свидетели» безбожно лгут. Она была совершенно… обыденной. Настолько, что это даже странно, учитывая последующие события. Молодая женщина, несколько выше и сильнее обычного, но в пределах разумного. Она держалась замкнуто, временами робко. Ей были неподвластны колдовство, астрологическая наука и даже простое гадание, Ее взгляд не обжигал потусторонним холодом, а речи не отличались ни глубиной, ни значительностью, Хель будто измеряла каждую фразу, каждый поступок на невидимых весах, избегая опрометчивого. В общем, ни словом, ни делом Она не отличалась от, скажем, рыцарской дочери, что в отсутствие сына получила воспитание наследницы и защитницы родового имени. Разве что… При долгом общении начинало казаться: Хель самую малость не от мира сего, как вырезанная из бумаги фигура, что лежит поверх гравюры – часть композиции, но не рисунка. Будто эта женщина смотрела на всех нас через невидимое стекло, странным и непостижимым образом преломляющее свет. Будто Хель знала такое, что мы давно успели забыть, а возможно еще не узнали. И сие действительно казалось зловещим, но, повторюсь, эта сторона Ее натуры открывалась лишь наиболее близким спутникам.

Впрочем, справедливости ради следует отметить, что я мог и упустить какие-либо аспекты, ибо наша первая встреча произошла в своеобразных обстоятельствах»

Гаваль Сентрай-Потон-Батлео

«Третье письмо сыну, о первой встрече и последствиях неумеренного азарта»

* * *

Было холодно и сурово. Хотя осень лишь готовилась показать сволочное рыло, на перевале уже правила вошедшая в крепкую силу зима. Зима выстудила, припорошила снегом черную землю и серый камень, загудела меж скал пронизывающим ветром, который, будто вампир, незаметно высасывал тепло через плащи и шерстяные куртки. Здесь, средь гор, небо казалось удивительно чистым, удивляло прозрачностью, а звезды сияли словно бриллиантовая пыль - в долинах и тем более городах такого не встретишь. Но впечатление портил красный цвет, заливший небесную полусферу. В лучах солнца отблеск зловещей кометы был почти незаметен, но стоило взойти луне, ее серебристый свет будто усиливал, напитывал новыми оттенками кровавые тона.

- Словно город подожгли, - подумал вслух Кадфаль и поежился, затем добавил. - И пребольшой город.

Елена посмотрела на громадные пики, что казались такими близкими - зрение обманывали прозрачный воздух, отсутствие ориентиров и перспектива. Южная оконечность горного массива, что возвышался в центре Ойкумены, почти сразу начиналась с гигантов сродни Эльбрусу. Без промежуточного звена в виде сопок и прочего рельефа умеренной высоты.

Раньян поправил воротник плаща и толстый шарф под ним, задрал голову, цепким взором оценивая дорогу через перевал. На взгляд Елены пора уже было располагаться на привал и организовывать ночевку, ведь до темноты оставалась половина стражи, то есть пара часов, как раз хватит, чтобы не спеша, однако и без лишнего промедления обустроить лагерь, запасти топлива. Горы за последние месяцы стали весьма опасны, ходили слухи о всяческой нежити, что выползает из бездонных нор под багровые лучи солнца мертвых. Опять же всегда есть риск натолкнуться на местных, которые совсем озверели без хлеба на своих Столпах.

- Еще пройдем, - вынес решение бретер и сдвинул ремень, пересекавший наискось широкую грудь. - Вон туда, скальный гребень защитит от ветра.

- Да, хорошее место, - согласился молчавший весь день Насильник. - Пойду, гляну.

Он ускорил шаг, обогнав колонну из шести человек при трех лошадях, затопал вперед. Елена снова подумала, насколько у искупителя форма не совпадает с содержанием. Насильник выглядел как типичный японский пенсионер, отдавший жизнь и здоровье любимой фирме, ни дать, ни взять - старик, готовый в любое мгновение рассыпаться от собственной ветхости. Но забавный дедушка был неутомим и вынослив, как терминатор. Когда сама Елена чувствовала, что уже готова свалиться от усталости, Насильник бодро семенил дальше мелкими, но частыми шажками, придерживая на плече неизменное копье. Видимо сказывалась привычка к многолетним странствиям исключительно пешком.

Кадфаль уступал соратнику в выносливости, однако, не намного. Холод, казалось, тоже был не властен над искупителями, они часто вешали кожаную обувь на шею - для сбережения - и шли в чем-то наподобие тапочек, сплетенных из лыка и соломы, вроде лаптей. Хватало такой обувки не дольше чем на день, однако ее всегда можно было купить по две пары за осьмушку грошика у любого встречного крестьянина или, на худой конец, сделать самому. Елена попробовала как-то походить в таких лаптях и не сумела, требовался какой-то особый «щадящий» шаг, иначе соломенные тапки разваливались за час ходьбы или даже быстрее.

Здесь, на перевале, снега было немного, его сдувал злой ветер, так что форсировать сугробы не приходилось. Елена посмотрела на лошадку, везущую Артиго. Животное казалось бодрее и веселее наездника. Мальчишка то ли задремал в седле, то ли полностью ушел в себя. Подобное состояние случалось у него все чаще, и это беспокоило взрослых, но, как на грех, педагогов среди них не имелось. Да и было чем заняться помимо воспитательных мероприятий, по совести говоря.

- Возвращается, - прокомментировал Кадфаль, глядя на идущую в обратном направлении фигуру Насильника. Раньян еще раз молча поправил ремень, удерживающий ножны за спиной. Длинная рукоять турнирного меча наискось указывала в багровое небо над левым ухом.

- Видать нашел чего, - подумал вслух Грималь, не отходя от лошадей с поклажей.

- И, похоже, не опасное, - отозвался Кадфаль, однако на всякий случай махнул дубиной, словно разминая суставы.

Насильник и в самом деле не особо торопился, будто скользя поверх сухого, рассыпчатого снега плавными шагами. Елена, которая также носила короткий меч за спиной, покосилась на Раньяна, в отличие от мужчины расстегнула медную пряжку ремня, сняла ножны и проверила, как выходит клинок. Холодная сталь шла туго, пришлось сделать несколько энергичных движений, как велосипедисту с насосом. Артиго даже не поднял голову, клюя породистым носом в такт лошадиной поступи.

- Там дурачок какой-то, - сообщил Насильник, махнув рукой по ходу движения маленького отряда. - Замерзает. При нем женщина, если поумнее, то не намного.

- Не опасные? - подозрительно осведомился Раньян.

- Вроде нет, - пожал худыми плечами Насильник. - Дурные, но безвредные. Кажется.

За минувшие недели Елена уже научилась более-менее читать по непроницаемому лицу бретера. Очевидно, в этот момент Раньяна осаждали неприятные мысли о засадах, коварных подставах и прочих дорожных опасностях. Насильник, видимо, понял то же, что и Елена, поэтому добавил:

- Негде там засидки устраивать.

Раньян кинул взгляд направо, туда, где открывалась не то, чтобы пропасть, но спуск такой крутизны, что зависнуть на нем сумел бы разве что ниндзя или альпинист. Посмотрел налево, где поднимался чуть более пологий, но все же склон, обросший скособоченными деревцами, которые жадно впивались корнями в почву, немногим уступавшую по твердости камню. Глянул вперед и решительно шагнул дальше. Елена последовала за ним, не скрывая ни меч, ни решимость им воспользоваться. На малолюдной дороге продемонстрировать готовность к отпору было полезнее, чем казаться благожелательным путником. Так надежнее.

Поднимаясь немного выше дорога, вернее широкая тропа - едва-едва разойтись двум лошадям - делала поворот и образовывала что-то вроде площадки, частично прикрытой от ветра скальным выступом. Судя по следам давних кострищ и вырубленным окрест деревцам, путники издавна оценили удобство поворота, регулярно здесь ночуя.

- И в самом деле, дурачок, - довольно громко сообщил Кадфаль, глядя на пару, что топталась у одного из черных пятен, будто давным-давно остывшие угли могли согреть.

Елена молча подняла брови, даже Артиго вышел из своей кататонии, исподлобья уставившись на встречных путников. Одним из них был мужчина, абсолютно голый, если не считать грязной тряпки, символически прикрывающей срам, и столь же символических кожаных ботинок. Символических, потому что прорех и дыр на обуви имелось как бы не больше чем кожи. Елена поморщилась, представив, во что превратились ноги «дурачка» без носков и портянок в задубевших от холода ботинках. «Дурачок» был, как и следовало ожидать от человека в его положении, синим, несчастным, страдальца колотила дрожь, а пальцы уже не разгибались, скрючившись, как птичьи лапы.

Полярного нудиста сопровождала женщина, по-своему не менее колоритная. Одежды на ней имелось куда больше, фактически снаряжена путница была добротно, по погоде, хоть и без изысков. Елена дала бы женщине лет двадцать, вряд ли больше, но взгляд у нее был намного старше, очень внимательный, жесткий и столь же подозрительный, как у Раньяна. Лицо довольно симпатичное, однако нижняя челюсть казалась чуть широковата. Примечательнее всего была татуировка, сделанная бледно-синими чернилами. Она изображала хитрый орнамент, который начинался у правого виска и занимал часть лба, охватывал нижнее веко и опускался по щеке и челюсти до самой шеи. Елена, более-менее набравшаяся криминальной мудрости в Мильвессе. сразу отметила, что качество татуировки стоит, по крайней мере, на два уровня выше типичной росписи. Здесь приложил руку настоящий мастер с настоящей краской, и стоила такая работа недешево.

В руках татуированная женщина держала вещь, вполне подходящую для города, скорее даже усадьбы благородного землевладельца, однако совершенно неуместную в диких местах, где волков не встретить исключительно потому, что классические псовые вымерли столетия назад, а именно - небольшой пулевой арбалет с винтовым натяжением. Баллестр очень качественной, можно сказать изысканной работы лежал в руках владелицы уверенно, с характерной для профессионала кажущейся небрежностью. Стреляло казалось игрушечным, но Елена знала, что свинцовая пулька на близком расстоянии могла больно ушибить или сломать ребро даже сквозь одежду, а попав, скажем в лоб, и убить.

Некоторое время две разнокалиберные группы молча и недоброжелательно смотрели друг на друга. Нудист явно замерзал, он застыл в нелепой позе, сжав руки на груди в попытке сохранить хоть немного тепла; кончики носа, ушей и прочие выступающие части тела уже побелели. Арбалетчица исподлобья оценивала, кто из новоприбывших кажется ей более опасным.

- Дурень, - громко беззлобно сообщил Кадфаль, реализуя свой уникальный талант разряжать любую напряженность парой неожиданных фраз. - Кто ж так делает? Руки надобно совать к мудям, там самое нутряное тепло сосредоточено, остывает позже всего. А пальцы надо угревать и беречь до последнего.

Голый мужик дико посмотрел на искупителя, постучал зубами и неожиданно последовал мудрому совету. Раньян молча глянул на встречных, затем на небо, где огромная предзакатная луна отражала кровавый свет кометы, будто залитая красной акварелью. Ветер утих, лишь изредка овевая лица, покусывая холодком.

- Привал, - наконец скомандовал бретер, помолчал, и устало добавил. - Дайте этому лишенцу одеяло.

Арбалетчица уставилась в лицо рутьеру и после долгой паузы неровно, будто через силу опустила оружие.

- Вечер добрый, - сказала она чуть хрипловатым, низким голосом.

- Ага, - буркнул Кадфаль. - И вам не хворать.

- У меня есть ворона, - неожиданно вымолвила татуированная амазонка. - Подстрелила утром, - женщина повела плечом, демонстрируя дорожный мешок на кожаной лямке, тощий, не отягощенный поклажей. - Остыла, но еще не заледенела.

- Ворона, это хорошо! - обрадовался Кадфаль и хлопнул по сумке, что висела на веревке, заменявшей искупителю пояс. - А у нас мука и сольца есть. Отварим птичку с затирухой, вполне даже сытыми приляжем.

Арбалетчица еще несколько мгновений постояла в напряженной позе готовности, затем выдохнула и разрядила оружие, аккуратно спустив кожаную тетиву. Елена задвинула клинок в ножны, поняв, что сегодня кровопролития не будет.

Это была не первая и, увы, скорее всего не последняя ночевка под открытым небом, которая выпала на долю небольшого отряда, поэтому все уже представляли, что и кому следует делать. К привалу готовились быстро и обстоятельно. Елена занялась ребенком, Грималь расседлывал и освобождал от поклажи лошадей, попутно бурча, что жратвы скотинкам осталось на пару дней. Между делом он размотал и кинул холодному страдальцу самое большое и теплое одеяло. Искупители сложили оружие, достали из седельных портупей топорики и отправились добывать топливо на всю ночь. Раньян полез на скальный выступ, озирать окрестности и думать, как дальше жить. Обильная щетина начала уже поглощать его бородку с усами, а бритвенный набор обменяли на мешочек с мукой в последней деревне, что встретился на пути, поэтому выглядел бретер не мефистофелевским персонажем, а странствующим бомжом.

Затрещали деревца под напором железа. Артиго молча смотрел на Елену, и женщина в очередной - вероятно тысячу первый - раз пожалела, что совершенно не представляет, как обходиться с детьми. Хотя здравый смысл подсказывал, что традиционная педагогика здесь дала бы сбой - дворянские отпрыски не похожи на обычных, а сын высшей аристократии вообще казался пришельцем с другой планеты.

- Ты откуда такой, жалкое создание? - полюбопытствовал между делом Кадфаль. - Неужто дьяволопоклонник? Я слышал, они себя холодом насмерть замаривают, к адским кущам готовятся, там же холодно.

- Гаваль быр-быр-быр, - неожиданно и почти членораздельно сообщил нудист, проглотив фамилию. Он малость отогрелся, перестал лязгать зубами как заводной щелкунчик и смотрел на компанию со смесью надежды и опаски в глазах. - Менестрель и сказитель. К вашим услугам-м-м-м… Бр-р-р.

Окончание фразы опять было смазано приступом лютой дрожи. Кадфаль хмыкнул и ушел в полутьму за новой порцией веток. Насильник притащил целое деревцо, вывороченное с корнями то ли ветром, то ли осыпавшейся землей со склона. За топливом приходилось идти далеко, так что процесс заготовки развивался не быстро. Раньян вдоволь насмотрелся, мягко спрыгнул вниз, занялся Артиго и костром. Меч бретер так и не снял. Елена, воспользовавшись подменой, присоединилась к искупителям. Еще чуть погодя заготовкой древесины озаботилась и арбалетчица, так что дело пошло споро, искупители рубили, женщины таскали. Солнце зашло, но красная луна и отсвет кровавого неба давали хорошее освещение, чтобы не заблудиться и не сломать ноги, хотя бродить в багрово-красной полутьме было и жутковато.

- Не понимаю, - выдохнул Насильник, опустив топор и утирая пот с морщинистого лба. - Как тут еще не вырубили все начисто? Холодно же, древесина растет медленно и мелко. А люди бродят.

- Тут обычно ходят торговцы, - неожиданно отозвалась арбалетчица. - Они считают перегоны так, чтобы здесь не ночевать. Место недоброе. Говорят, иногда ураган усиливается настолько, что людей и волов сдувает в пропасть. А если миновать перевал за день не выходит, берут запас горючего камня и побольше, чтобы жечь огонь до утра как в кузне.

- Недоброе? - уточнил Кадфаль. - Съедают кого, поди?

Женщина молча пожала плечами, на том разговор затих. Всем хотелось быстрее согреться у доброго костра, поэтому тратить время на дальнейшие беседы не стали. Из довольно тонких и кривых стволиков хорошей нодьи не получилось, но тепло до утра и возможность приготовить что-нибудь горячее путникам была обеспечена.

Пока ощипывали и варили тощую ворону (Елена отметила, что птица была убита одним попаданием точно в голову) неугомонный Кадфаль развлек всех историей о том, как в его краях ворон солят, подают в кабаках и вообще долгое время хранят живыми, перекусывая артерию. Под конец флегматичный и молчаливый Грималь не выдержал, с трудом подавил рвотный позыв и категорично потребовал от рассказчика замолчать.

- Ну и хрен с вами, - добродушно отозвался искупитель, готовя «затируху». Он сунул в мешочек с мукой влажные ладони, затем потер над котелком с кипящим супом из ощипанной птицы. Повторил операцию несколько раз, посыпая бульон мелкими катышками, попросил. - Кинь сольцы, будь добр.

Насильник молча подал глиняный горшочек с солью, на том ужин был готов. Навара с птицы получилось не густо, бульон вышел пустым, наесться чисто символически. Зато можно было еще один вечер приберечь остатки провизии.

Далеко в стороне заливисто и тоскливо хором подвывали какие-то голосистые твари непонятного Елене происхождения. Ледяной ветер - неизменный спутник горных дорог - будто смилостивившись над путешественниками, неожиданно стих, уменьшился до состояния терпимого сквозняка. Это было хорошо, даже очень здорово, Елена всерьез предполагала, что еще одна-две таких ночевки под открытым небом и кто-нибудь подхватит воспаление чего-то легочного. А лечить пневмонию или бронхит попросту нечем. Что еще хуже, Елена чувствовала легкие, пока едва заметные приступы тянущей боли в низу живота, верный предвестник ежемесячного недомогания.

Артиго молча хлебал жидкий и пустой суп серебряной ложкой. Первые дни вынужденного странствия юный Готдуа демонстративно воротил нос от еды нормальных людей. Раньян сильно по этому поводу нервничал, но Елена, апеллируя к своему опыту медика, категорично заявила, что а) несколько дней поста ребенку не повредят б) еще ни один человек не заморил себя голодом перед миской с едой. Так и вышло. На третий день мальчишка пожевал ячменный хлеб, на четвертый брезгливо съел пару ложек пшенной каши, а дальше питался наравне со всеми, пусть и с видом фальшивомонетчика, которому подносят чашку расплавленного свинца.

Тихонько всхрапывали кони, жующие пайку из соломы с присыпкой из ржаной муки. Кормление расточительное, но с овсом у путников было плохо, а без лошадей дорога в слабообжитых местах легко могла оказаться смертельной.

- Кто вы? - холодно и лаконично спросил Раньян, когда первый голод был худо-бедно утолен. - Откуда?

- Я Гаваль быр-быр-быр, - повторил облагодетельствованный нудист. Теперь Елена заподозрила, что он специально выговаривает фамилию как можно неразборчивее. - Странствую, пою, рассказываю назидательные и высоконравственные истории с моралью и поучительными наставлениями.

Теперь, когда страдалец отогрелся и утратил сине-белый цвет мороженой курицы, он оказался совсем юн и довольно симпатичен. Лет семнадцать-восемнадцать, очень похож на актера - имя Елена забыла - что играл Ихтиандра в советском фильме. Черты лица казались несимметричными, но ровно в той степени, чтобы это привлекало внимание, однако не отталкивало. Глаза при свете костра блестели как драгоценные камни, взгляд казался удивительно открытым, на грани доверчивости. В прошлой жизни Елена назвала бы его «бисененом», сейчас же отметила, что парень должен безумно нравиться женщинам, притом независимо от возраста. Девушкам - в силу объективной красоты, зрелым - кажущейся хрупкостью, очарованием стремительно проходящей юности.

- Гамилла цин Ферна, - скупо вымолвила арбалетчица.

О, благородная дама, подумала Елена. Может и не врет, учитывая качество рисунка. Хотя, с другой стороны, лекарке не приходилось слышать, чтобы дворяне, пусть и худородные, размалевывали себя, хотя бы и задорого. Раньян задумчиво посмотрел на татуировку, на арбалет, снова на татуировку и с неожиданным уважением сказал:

- Мое почтение, госпожа стрел.

Женщина кивнула с выражением не то скорби, не то раздражения на лице. Затем, явно через силу произнесла:

- Увы, больше не госпожа…

Елена посмотрела на спутников, понимая, что упускает нечто вполне очевидное для всех остальных, но промолчала, решив, что выяснит позже.

- Ограбили? - иронически спросил Кадфаль, глядя на Ихтиандра. - Или проигрался?

Тот шмыгнул носом, выпростал из-под одеяла руку и растер кончик отмороженного носа.

- Проигрался, - досадливо ответила вместо него Гамилла. - Вчистую.

- Глупо садиться за игру в дороге, - хмыкнул искупитель, протирая дубину шерстяной тряпочкой, будто та нуждалась в чистке. - Самый верный способ отправиться по миру без штанов. А вы, любезная, кем ему приходитесь, дозвольте полюбопытствовать?

«Госпожа стрел» измерила Кадфаля мрачным и долгим взглядом, но все же ответила:

- Охраняю. На договоре.

- Как то не похоже, - хмыкнул квадратный искупитель. - Если б мы не подоспели, твоим подопечным можно было бы ворон приманивать. Они мерзлятину любят. Стук-постук. клювом тюк.

Рассказчик назидательных и высоконравственных историй что-то буркнул из глубин одеяла, кажется, согласился с весьма низкой оценкой профессиональных качеств охраны. После этого арбалетчица не стерпела и энергично, зло выпалила:

- Мне заплатили за охрану. Я охраняю. Если наниматель тупой как бревно, играет на честное слово и спускает все до нитки, это его заботы. За приведение дурака в здравый рассудок мне не платили.

Елена отметила, что женщина говорит как образованный человек, с хорошей дикцией и безошибочно выстраивая длинные фразы. Похоже приставка «цин» здесь была вполне заслужена.

- На честное слово? - теперь все мужчины дружно посмотрели на Гаваля как на круглого идиота. Тот молча потупился, а вот охранницу разобрало всерьез.

- Фарт ему идет, видите ли! - выпалила она. - Я трижды говорила, бросай, уходи, но нет! Сначала торбу, потом коня, затем одежду. И лиру напоследок.

- Но это же «Галеры», - буквально пискнул Гаваль. - Не простая зернь в стакане, тут не обманешь! Никакой ловкости рук, исключительно сила ума...

Гамилла совершенно по-мужицки сплюнула, стараясь не попасть в огонь и промолчала, но ее грубоватое лицо исчерпывающе выразило все, что арбалетчица думала об умственных способностях нанимателя.

- А чего же ты его не бросила? - практически заинтересовался Насильник. - С таким проще самому по миру пойти, чем заработать.

- Мне заплатили за охрану. На неделю вперед. Я охраняю, - исчерпывающе отрезала Гамилла. - Пока наниматель живой.

- Понятно. А где это вас разули, раздели? - уточнил Раньян. - Не хотелось бы встретиться с такими… мастерами игры.

- Они далеко впереди, - скривила бледные губы татуированная «госпожа стрел». - С лишней лошадью то еще быстрее пойдут. Не догоним, даже если очень захочется.

Елена отметила это изящно, как бы небрежно вставленное «догоним» во множественном числе, но промолчала. В трудной дороге люди обычно сбиваются вместе, почему бы и нет, если «госпожа» и дальше будет так ловко бить ворон для похлебки? А на равнине пути-дорожки естественным образом разойдутся.

Повисла тишина, прерываемая треском горящих веток, шорохом ветра и далеким воем. В горной флоре было много смолы, так что дерево горело жарко и долго. Насильник взял малый котелок и пошел за чистым снегом, чтобы нагреть еще воды. Елена попыталась вспомнить научное объяснение, почему нельзя утолять жажду снегом, однако на ум ничего не пришло. Нельзя и все. Желтый отсвет и пляшущие тени расцвечивали мрачное лицо Раньяна, как двухцветную маску. Ночами бретер обычно стоял на первой, самой длинной страже. Артиго, как обычно же, молча забрался к Елене под одеяло, угрелся и засопел.

Холодный воздух высокогорья неприятно сушил носоглотку. Елена подумала, что всем тут нужна ванна или хотя бы обтирание «борщевиком», стирка у хороших прачек, на худой конец прожарка одежды и снаряжения, а то и до вшей можно добродиться. Так, слушая далекий вой непонятных тварей, чувствуя пустой желудок и уколы тянущей боли в животе, она заснула.

_________________________

«Галеры» - это на самом деле игра викингов «Дальдоза», но изображает абордаж, а не дружеское состязание гребцов.

Глава 3

Глава 3

В горах светало рано. Елена дежурила последней, то есть, вставала первой. Прежде чем разбудить коллег, она оживила костер щедрой охапкой веток, растопила снег для питья людей и лошадей, а также обтирания физиономии мокрой тряпицей. Жуя комочек смолы, заменяющий зубную пасту, дежурная по лагерю постояла немного на высоком камне, совсем как Раньян давешним вечером, глядя на величественные горы и думая о жизни. Лунный диск - гигантское зеркало для кровавой кометы - уползал с неба, так что воздух утратил красный оттенок, а мир стал желтовато-серым.

Ойкумена пользовалась календарем, привязанным к сельскохозяйственному циклу трехполья, на девятнадцать месяцев по двадцать дней, и счет времени напрямую с земным не соотносился. Однако по сочетанию природных и погодных условий Елена решила для себя, что переворот в столице произошел примерно в конце октября, а теперь, соответственно, приближались декабрь и солнцестояние.

Перебравшись через море-озеро, путники оказались перед выбором: а что, собственно, делать дальше? Искупителям было по большому счету все равно, они следовали за Хель, отказываясь сообщать, кто и зачем обязал их такой службой. Елена плохо знала географию обитаемого мира, а Грималь шел за хозяином, так что бремя выбора пало на Раньяна. Мечник принял на первый взгляд странное решение - отправляться на юго-запад, к границе королевств закатного и восходного Юга, огибая по кромке серединные горы. Странное, потому что каждый шаг приближал беглецов к острову Сальтолучард и его правящей фамилии, кровно заинтересованной в смерти Артиго Готдуа. Но по-своему логичное, ведь при связи, осуществляемой голубями, воронами, а также гонцами на лошадях (и лишь в исключительных случаях магическим способом) имеет значение близость к городам и оживленным дорогам, а не условная географическая точка. В таком контексте решение мечника было адекватным, Раньян хотел затеряться подальше от столицы в «серой» зоне на пересечении границ сразу трех огромных регионов, где понятие «организованная власть» оставалось крайне условным даже в спокойное время.

План имел хорошие шансы на успех, но, увы, как и любой замысел столкнулся с проблемами реализации. Для кочевой жизни требовались деньги, а также - крайне желательно - сезон получше, не канун суровой зимы. Кроме того глашатаи с обещаниями благ и вознаграждений за любые сведения о местонахождении блудного принца, начали забираться и в глухие сельские районы, заставляя беглецов уходить еще дальше. Так что первая часть идеи – оперативно сбросить с хвоста преследователей - удалась, но будущее зияло неопределенностью...

В котелке оставалось еще на четверть вороньей затирухи, бульон, конечно, замерз, так что Елена заодно растопила и его. На шум разворошенных углей и звяканье металла проснулся Насильник. Он, как обычно в молчании, обтер лицо снегом и залез в походную сумку. Что интересно, в походе искупители не утруждали себя специальными молитвами, не совершали обряды и вообще были бы неотличимы от бродяг, если бы не подчеркнутая бедность в сочетании с хорошим оружием. Насильник достал несколько сушеных рыбок и начал колотить их рукоятью ножа, сбивая чешую, делая чуть более пригодными к жеванию. Размочалив сушеную плоть, искупитель порвал ее на отдельные волоконца и забросил в котелок, смешав рыбу с птичьими костями. Гастрономический ужас, подумала Елена, но белок есть белок. Сыты будем, не помрем или как-то так.

Артиго проснулся и как обычно сел мрачным совенком, лишь глаза блестели между шапкой и шарфом. Девятилетний мальчишка, оторванный от удобств дворцовой жизни, вел себя как человек, окончательно покинувший мыслями бренный мир. С одной стороны это было удобно, неприятностей в дороге мальчик почти не доставлял. Однако… Елена подозревала, что с головой малолетний наследник гигантской империи не очень дружил и ранее. Теперь же - после гибели матери, встречи с подземным чудовищем, крови и убийств, коим стал очевидцем - юный Готдуа все больше походил на аутиста. И, что самое печальное, не было ни времени, ни сил как-то разбираться с душевным состоянием бастарда. Или не бастарда?..

- Доброе утро, почтенные спутники! - жизнерадостно провозгласил Гаваль с непонятной фамилией. А вот его спутница, несмотря на разделенный ужин и ночлег, держалась куда более осторожно и настороженно, левая рука Гамиллы все время находилась близ охотничьего кинжала с обломанным наполовину клинком.

Гаваль, Гамилла, подумала Елена, еще Грималь. Прямо какой-то парад «Г» и «ал».

Лагерь оживал. Раньян сматывал покрывала, которые на ночь растянули вокруг огня в качестве экранов для отражения тепла. Досыпая чистый снег в котелок, Елена подумала, что надо как-то подтягивать юридическую грамотность. Можно ли называть «бастардом» ребенка, втайне зачатого безродным рубакой с хорошей генетикой и физиономией еще не спившегося Атоса? А бог его знает… Упомянутый рубака, тем временем, закончил с покрывалами, а теперь достал черствые лепешки и мазал их маслом из горшочка с кожаной покрышкой и шнурочком. День предстоял трудный, хотелось бы до заката пройти, наконец, треклятый перевал, так что днем планировали шагать без остановок и отсутствие обеда компенсировали завтраком.

Пройти зону гор и снегов. И наконец-то вымыться. Черт с ним, с менингитом, бронхитом и остановками сердца, Елена была готова плескаться хоть в ледяном ручье.

Ели быстро, собирались энергично. Гаваль мрачнел на глазах и в конце концов, движимые милосердием, искупители быстро собрали ему из разрозненных предметов более-менее годный дорожный набор.

- Отработаешь историями, - посулил Кадфаль, и сказитель радостно закивал.

Лекарка с Грималем посадили на коня Артиго, слуга накинул поверх мальчишеского плаща еще и плед, закрепил костяной пряжкой. Теперь господин мира походил на круглую связку тряпья, которую можно было катить в любом направлении. Зато не мерз. Елена перекинула через плечо двойной мешок, похожий на распоротую посередине наволочку, закрепила под мышкой ременную петлю, так, что получилось некое подобие однолямочного рюкзака из грубой рогожи. Надо будет сделать понягу, когда отряд выйдет к лесам поприличнее. Елена машинально тронула поясной ремень и вощеный тубус, в котором хранилась грамота гильдии медиков и аптекарей. Самая ценная вещь и страховой полис на случай вольного плавания.

- Только чтобы никаких назиданий и моралей, - уточнил культурную программу Кадфаль, разливая остатки кипяченой воды из котелка по стеклянным фляжкам. На высоте все время хотелось пить, видимо из-за сухого воздуха. - Только веселые сказы о героях и подвигах!

- Еще про любовь, - подсказал Грималь, заматывая походную скатку в кусок медвежьей шкуры и обвязывая веревкой с медным кольцом для фиксации узла. - Благородную, с красивостями.

При слове «любовь» Раньян досадливо повел плечами, но смолчал, пристраивая за спиной длинные ножны.

- Трепаться про любовь он умеет, - хмыкнула Гамилла, женщина перебирала свинцовые шарики в поясной сумке. Глядя на это Елена снова подумала, что надо по примеру неизвестного здесь дона Руматы ввести в моду карманы.

- А можно про любовь с трагическими завершениями? - спросил Гаваль, перекручивая выданный шаперон из капюшона в шапку.

- Можно, - согласился, подумав, Кадфаль и строго добавил. - Только никакого непотребства.

- Про чувства светлые и возвышенные, - внес уточнение Насильник.

Гаваля такой заказ немного смутил, однако бродячий менестрель принял вызов.

- Пошли, - сказал Раньян, и объединившаяся группа тронулась в колонну по одному.

Путь оказался неожиданно легким, настолько, что Елена стала даже немного опасаться этой легкости, как бы судьба не решила компенсировать новыми испытаниями. Во-первых, шли теперь главным образом под горку, подъемы встречались не часто и длились недолго. Во-вторых, не слишком лютовал ветер, да и в целом было теплее, чем всю минувшую неделю. В-третьих, каменистая, витая дорога оказалась почти свободна от снега. Шли бодро, не останавливаясь под светом песочного солнца.

По краям тропы иногда встречался бесполезный мусор, черепки, лошадиные и еще чьи-то кости. Дважды попадались мертвецы, голые, замерзшие и обгрызенные мелкими хищниками. Вид покойников обнадеживал - на телах не было заметных ран, следовательно, их не убили какие-нибудь бандиты, а скосили напасти более естественного характера.

Ближе к полудню сделали короткий привал, только чтобы напоить лошадей. Гаваль добросовестно отрабатывал кормление веселыми песенками, а также сказаниями, рискуя сорвать горло. Елена решила, что красивый парень вряд ли настоящий певец, голоса и уверенности недоставало. Скорее просто горожанин с хорошей памятью, который нахватался разрозненного культурного багажа. Но почему бы и нет? В трудные времена каждый зарабатывает, как получится.

- Ты обещал мне наставника, - тихо напомнила она Раньяну, убедившись, что никто больше их не слышит.

- Обещал, - согласился бретер.

- И где он?

Раньян посмотрел налево и направо, всем видом демонстрируя ущербность идеи поиска фехтмейстера на горной тропе. Но все же добавил:

- Он появится.

- Точно?

- Да.

- Когда?

- Когда придет время. Скоро.

Елена внимательно поглядела на собеседника, отметив запавшие глаза с темными кругами. Раньян сильно сдал за пару минувших недель - ночевки под открытым небом, хронический недосып и тяжкие думы плохо сказались на обычно подтянутом до щеголеватости бретере. Женщина больше ничего не говорила, переместившись в хвост колонны, ближе к молчаливому Артиго.

Пока день шел, а Гаваль трепался, арбалетчица подстрелила еще двух птиц неизвестной Елене породы, чуть поменьше ворон, однако для супа вполне пригодных. Кооперация странников давала свои плоды. Ближе к вечеру суровая природа начала терять зимнюю суровость. Снега убывало, жухлой травы прибывало, далеко впереди уже виднелась равнина с холмами сопок. Пейзаж напоминал Северный Кавказ или Шотландию. Подбирались осторожные сумерки.

- А хорошо управились, - подумал вслух Кадфаль. - Думал, в три перехода к равнине выйдем. А то и четыре.

Гаваль разулся и критически осмотрел на весу драные башмаки, дневной переход убил их окончательно. Менестрель тяжело вздохнул и, сильно размахнувшись, отправил ботинки в далекий полет.

- Ну и дурень, - прокомментировал Грималь. - Можно было пустить на кожаные заплатки. Иль нашлепки. Или продать.

- Городской, - ответил вместо пиита Кадфаль. - «Правило ладони» не знает.

- Какое правило? - похоже, Гаваль с непроизносимой фамилией и в самом деле не знал.

- Если чего-то сохранилось хотя бы на ладонь, значит, это еще сгодится. Деревяшка, шкура, кусок материи, ножа обломок, что угодно. Правило ладони.

- А… - Гаваль задумчиво посмотрел в ту сторону, куда закинул ботинки. Судя по лицу, в менестреле боролись алчность и форс. Форс победил.

- И угораздило же к такому дурню наняться, - тихонько пробормотала Гамилла.

- Я освобождаю тебя от службы, - высокопарно заявил менестрель. – Женщина, ты более не должна рисковать жизнью бок о бок со мной!

- Ага, и, небось, денежки за службу вернуть? - фыркнула арбалетчица. - За три оставшихся дня?

- Ну… да, - сконфузился пиит.

Гамилла с великолепным пренебрежением игнорировала ремарку нанимателя, всем видом показывая, сколь тщетны его потуги вырваться из пут взаимной ответственности.

Елена втянула носом воздух. Сухость высокогорья определенно смягчилась, этак недолго и к дождю прийти.

- Не ужарел? - спросила она Артиго. Тот услышал со второго раза и помотал головой, дескать, нет.

Игрушек тебе, что ли, каких найти, подумала Елена. Хороший вопрос, а во что играют принцы? Если вообще играют… Про жизнь бономов ходили разные слухи, все как один весьма причудливые.

Дорога тянулась и тянулась не слишком крутыми загибами, лошадиные копыта в ровном, успокаивающем ритме топали по холодной земле. Солнце двинулось к закату, багровые краски снова начали вытеснять желтизну с неба. За весь день путники не встретили ни души, что было, впрочем, объяснимо - «пассажиропоток» замирал до весны.

Кадфаль бормотал под нос, прикидывая, как бы похитрее и вкуснее приготовить добытых птиц на сон грядущий. Ему ответил Грималь, проявив недюжинное знание походной гастрономии. Собеседники быстро пришли к тому, что если на привале окажется глина или хотя бы грязь, то ворон можно без особых ухищрений запечь в обмазке. А если нет…

- Дымок, - прервал кулинарный диспут Насильник, щуря и без того узкие глаза. Старик, похоже, был дальнозорким, поэтому видел как орел. - Прямо по ходу.

- Да, может те, кто обыграл… его? - арбалетчица тоже прищурилась и закрутила винт баллестра. Чтобы не растягивать струну, Гамилла держала оружие боеготовым, однако не взведенным. Грималь хмыкнул и достал веревочную пращу. Что любопытно, слуга бретера сам на памяти Елены длинным клинком не пользовался.

- Места обжитые, - указал Кадфаль. - Дорогой ходят, пусть и не часто. Впереди вон, развилка, дряни по обочинам накидали. Видать, селяне какие-то.

- Может, кабак? - понадеялся Гаваль, словно у менестреля были деньги.

Странники накоротке посовещались, как действовать. Вариантов имелось три. Первый - дать крюк, обходя подозрительный дым. Второй - располагаться на очередную ночевку, а к источнику дыма подойти на рассвете (или опять же обойти, мало ли чего). Третий - шагать навстречу судьбе, рассчитывая обрести ночлег в тепле, может даже под крышей. Решили идти.

Хотя логичнее было бы встретить здесь трактир или даже гостиницу для миновавших перевал, странники, в конце концов, увидели полуразрушенный замок. В свое (и, судя по всему, очень давнее) время это был хороший замок, пусть и маленький - одна жилая башня, похожая на шахматную ладью, и несколько пристроек, окруженных стеной. Но то ли укрепление не раз штурмовали, то ли много лет от случая к случаю разбирали на строительный камень, а скорее всего и то, и другое - в общем, от некогда мощного сооружения осталась кривобокая башня и пара домов, больше похожих на скотные дворы или овощные базы. Местные жители активно промышляли огородом, над замком витал специфический и стойкий запах репы, желудевого хлеба, чего-то квашеного, а также вареной капусты, неизменного спутника сельской кухни любого достатка.

- Ждите здесь, - отрывисто приказал Раньян и пошел вперед, туда, где у пустой арки без ворот его ждало несколько мужчин примерно одинаковой степени оборванности. Они побросали нехитрую работу и собрались в плотную группу. Гендерное разнообразие создавала одна хрупкая девушка, которая походила бы на обычную крестьянку, кабы не руки, слишком белые и гладкие для простолюдинки. Елена уже давно обратила внимание, что сельская девочка может выглядеть сколь угодно юной, но руки у нее почти всегда будут старушечьи, изуродованные тяжкой работой. Городских женщин жизнь старила тоже быстро, но все же не столь ужасно.

- Нас не побьют? - тревожно спросил Гаваль.

Новоприбывших и местных разделяло с полсотни метров. Раньян говорил о чем-то с предводителем, разговор казался вполне мирным, но в дороге может случиться, что угодно, поэтому все были настороже и глядели друг на друга с нескрываемым подозрением.

- Да не должны бы, - рассудила Гамилла, впрочем, не спеша разрядить баллестр.

Елена лишь криво улыбнулась, она предполагала, что бретер, Кадфаль и Насильник могли бы каждый в одного без особых усилий разогнать местных. Впрочем, бог его знает, какие удивительные таланты могли скрываться у замковых, не говоря о паре возможных лучников, поэтому женщина отступила на шаг, приготовила ножны.

Наконец Раньян обернулся и махнул рукой, дескать, консенсус достигнут.

- Не, не побьют, - солидно сказал Кадфаль. - А капустка на сон грядущий очень пользительна для живота.

- Ага, - мрачно фыркнул депрессивный Грималь, пользуясь отсутствием господина. - Поутру как раз пользительно пронесет…

Он оглянулся на юного императора, скривился и шлепнул себя по губам.

Семейство замковладельцев состояло из пожилого, но еще крепкого фрельса и его дочки, той самой бледной тоненькой девушки лет четырнадцати. «Фрельс» шел за «бароном» и считался первой ступенью в лестнице настоящего дворянства. Все, что ниже уже относилось к презренной черни. Судя по всему, эта семья бедствовала и работала чуть ли не бок о бок с крестьянами, которым сдавала в аренду родовую землю. Однако сей факт гости дружно и тактично «не заметили». А хозяева не сказать, чтобы горячо порадовались гостям, но приняли в целом радушно, отчасти из долга гостеприимства, отчасти в расчете на хорошую беседу и новости. Как оказалось, сюда дошли слухи о смене власти, однако без всяких деталей, и провинциальные дворяне жаждали подробностей.

В самой башне, по-видимому, давно никто не жил, она выполняла представительские и защитные - на крайний случай - функции. Приезжих разместили в господском доме, где не было даже камина, его заменяла универсальная полусферическая печь, сложенная буквально из камней и глины в центре зала. Впрочем, путники, наконец, отогрелись и отмылись, пусть едва теплой водой. Причем они оказались не единственными гостями дома. Здесь уже расположился одинокий странник, по лицу типичный горец, одетый, впрочем, как рядовой наемник в поиске работы. Он был, кажется, ранен в ногу и по большей части молча лежал на охапке соломы. Помощи горец не просил, так что все его дружно (и вежливо) игнорировали.

Прислуживали гостям лично хозяин и дочь, притом все опять-таки дружно сделали вид, что это великая милость и знак уважения со стороны хозяев, а не отсутствие слуг. Хозяева, в свою очередь, с достоинством приняли серебряную монету от Раньяна - упаси боже, не плату, а честную бескорыстную благодарность. И после ужина бретер удовлетворил, наконец, тоску фрельса по новостям, очень аккуратно и регулярно ссылаясь на выдуманных описателей и рассказчиков, чтобы не дай бог, не сойти за очевидца. Елена же снова погрузилась в раздумья.

Она уже не раз слышала в разных вариациях, что мелкое служилое дворянство переживает скверные времена, причем повсеместно и далеко не первый год, скорее даже не десятилетие. Судя по всему, марксов тезис о накоплении и концентрации капитала безотказно работал и здесь. Богатые землевладельцы становились все богаче, умножая владения, выкупая, а то и забирая наделы у менее удачливых коллег. А «всадники» попроще терпели нужду, их родовые земли уходили в залог, а затем и распродавались. В лучшем случае обедневший рыцарь оказывался на положении ловага, то есть фактически наемника, который имел символическое земельное владение - только чтобы числиться в сословии - а жил за счет хлебного содержания магната, исполняя волю господина. Но это в лучшем. Остальные падали ниже и ниже, превращаясь в настоящих рутьеров, сержантов, а то и просто бандитов и прочий деклассированный элемент. Глобально исправить или хотя бы смягчить ситуацию могла бы хорошая, большая война, то есть грабеж и обширное перераспределение собственности в масштабах хотя бы королевства, но таковой не было уже почти столетие и не предвиделось.

Но слышать - одно, а видеть своими глазами - совсем иное дело. Старый фрельс был настоящим рыцарем, представителем фамилии с трехвековой родословной подлиннее, чем у иного графа. Однако всех различий с податными крестьянами у него был разве что герб на поясной бляхе. Рыцарь одевался как простолюдин, ел как простолюдин, работал наравне с простолюдинами. И явно страшно нуждался, одеваясь в гордость вместо богатого платья.

Пока Елена думала о марксизме и политэкономии, мужчины углубились в разговоры о мужском, то есть военном. Фрельс рассказывал о грядущих неприятностях.

Весной должен был состояться ежегодный воинский смотр округи - традиционный повод для приличных людей собраться, порешать накопившиеся вопросы, от помолвок и любительских турниров до поединков чести. А самое главное, военнообязанные кавалеристы должны продемонстрировать снаряжение и навыки, соответствующие их положению. Ведь коли не можешь служить сообразно статусу - не можешь быть дворянином. В уходящем году мероприятие прошло тяжко, непросто, с какими-то эксцессами, о которых фрельс говорить не хотел. А смотр грядущий обещал форменную катастрофу. Слишком много долгов, слишком мало денег, слишком дорогое снаряжение. Дело шло к тому, что мелкопоместные дворяне уже массово не смогут выйти «конно, оружно, доспешно», то есть встанет вопрос об исключении из сословных списков. Сам фрельс, несмотря на бедственное положение, этого почему-то не боялся, но соседей по-дружески жалел.

Слово за слово, оказалось, что среди приезжих мало кто понимает, сколько стоит быть рыцарем.

- Ну, давайте считать, - для большей выразительности старый фрельс даже подтянул рукава изношенной куртки на многочисленных шнурках. - Полный зерцальный доспех, то графская утеха. У нас все попроще будет. Железная шапка, стеганый поддоспешник с ватой, без тряпок. Бригандина или кольчуга, - он загибал пальцы, чтобы не упустить ничего. - Перчатки хотя бы кольчужные. Щит, если доспех вовсе худой. Копья, годные против конного и пешего, три штуки, если обычные, шесть, если по южному обычаю, высверленные в середине для облегчения. Топорик или клевец, а еще булава или шестопер. Попону стеганую для лошадки. Седло, если хорошее, в пятую часть стоимости коня легко станет, а то и дороже, но без него нельзя, копье требует посадки. Слуга, чтобы чистил оружие и доспех, одежду стирал, все такое. И спутников снарядить, хоть одного, лучше двух. Даже если монетку к монетке считать, пуд серебра уходит, как пальцами щелкнуть.

Елена быстро пересчитала вес драгметалла на серебряные копы, перевела на свое содержание тюремного медика и не сдержала возглас изумления. Она, конечно, представляла, что снаряжение конного латника строит дорого, но масштабы финансового бедствия осознала только сейчас. Сумма, прямо скажем, внушала.

- Немало, - заметил Гаваль, его красивая и небритая физиономия щурилась в мечтательной гримасе, кажется, в мыслях самопровозглашенный певец уже вовсю тратил шальное серебро.

- А если сэкономить?

- Можно и в половину уложиться, коль припрет, но это… совсем уж… «ослиный рыцарь» какой-то получится.

Фрельс поморщился, качнул головой. Судя по его мине, семь-восемь килограммов доброго серебра были нищебродской суммой, которой могло хватить разве что гопнику с палкой.

- А если снаряжаться по-графски? Или выше? – не унималась Елена, заинтересованная военной математикой.

Фрельс почесал затылок в некотором замешательстве, однако зачитал по памяти:

- Насчет жандармов писано в ассизах так. Пусть каждый воин будет вооружен доброй кирасой, мечом, поножами, шлемом с забралом и хорошо, если шлем отделан серебром. О копьях же говорить не станем, ибо они должны быть, как и пажи, что понесут за воином его снаряжение. Также следует иметь не менее трех лошадей для себя самого, для своего пажа и боевого спутника. Лучше же будет завести по четыре или пять коней каждому, один для боя, один ему на замену, один для повседневных путешествий и два под багаж. Спутнику же… спутнику…

Он сбился и пошевелил губами, будто вспоминая, но тут внезапно подал голос Насильник, явно знакомый с предметом не понаслышке:

- Спутнику же следует иметь во владении шлем без украшения серебром, короткий меч или кинжал, а также топор или родственное орудие. Такое же снаряжение стоит купить еще хотя бы для двух конных воинов, ибо не пристало человеку копья идти в бой, имея лишь избранного спутника одесную. Если из брони воины могут надеть лишь кольчугу, должно прилагать к ней корсеты, набранные из железных пластин, нашитых на кожаную или тканую основу.

Елена спрятала улыбку в поднятом воротнике, она давно поняла, что самурай-копьеносец в прошлой жизни был дворянином и конным воином. А, судя по длинной цитате, приведенной без единой заминки, отнюдь не рядовым.

- Эх, как звучит, - мечтательно выговорил Кадфаль. - Музыка для ушей. Серебром отделанное… не меньше трех лошадей… живут же люди!

- Это да, - согласился фрельс. - Итого на круг хорошая броня с оружием и прочее снаряжение… сундук для доспеха там… два с лишком, три пуда серебра выходит.

- Это всего? – уточнила на всякий случай Елена.

- О, нет, конечно, - печально улыбнулся хозяин. – По лошадям счет отдельный.

- И почем нынче конь? - практично заинтересовался Насильник. - Помнится, раньше хороший за четверть пуда шел.

Фрельс с готовностью ответил, кажется, немолодой уже рыцарь истосковался по разговору со знающим человеком. Из диалога Елена уяснила, что нынче стоимость хорошего боевого коня составляет примерно пять килограммов серебра, можно и дешевле, но либо искать надо, либо животное с изъяном или просто в возрасте. На эти деньги лекарка могла бы год снимать даже не комнату, а целый этаж в хорошем доме, на полном пансионе с ежедневной курицей на столе, говядиной и бараниной по выходным и праздникам, прачкой, а также местом в конюшне. Элитный дестрие, на которого не стыдно сесть жандарму в полном латном доспехе, шел за тридцать килограммов, а то и полцентнера. Зверь войны «премиум-класса» стоил около семидесяти, а в исключительных случаях - для герцогов и королей - под сотню.

- Да-а-а… - протянула Елена. - Тяжела жизнь рыцарская.

Она все еще пыталась выстроить в голове систему воинской стоимости и осознать, как человек может заплатить центнер лунного металла (или соответственно десять кило золота) за привилегию хорошо подраться и получить в физиономию, путь даже через отделанное серебром забрало.

- Но это разовые траты, - уточнила Елена. - Доспех ведь служит долго?

- Служит, а как же, - покладисто согласился фрельс. - Но лошади стареют, умирают и погибают, снаряжение всяко изнашивается. А ежели в сшибке ляжешь, теряешь сразу все, да еще и выкуп надо платить. Есть, конечно, вояки, из которых земля дух никогда не вышибала, но я таких не встречал. Каждый хоть раз из седла да вылетает. И великая милость, если сюзерен выкупает тебя из плена… а может и не выкупить, у него же свои траты.

Что ж, теперь становилась более-менее очевидна природа сословной катастрофы. Даже если выкатывать суммы такого порядка не регулярно, а по мере износа амуниции, это все равно больно. И дальше наверняка раскручивается механизм типичного ростовщичества и кулачества: займ, проблемы, снова займ, работа на проценты, долговая кабала и в итоге «ваше очко уходит в зрительный зал». Шутка была глупая, но запала в душу после того как маленькая Лена принесла ее домой с улицы и получила хорошую трепку. Очевидно, глобальный процесс долго развивался и сейчас вошел в финальную стадию, когда классовое обеднение приняло характер лавины.

Интересно, почему хозяин разваленного замка так спокоен?.. Фрельс не был похож на человека, готового положить на бочку даже четверть пуда серебра. Но весеннего парада явно не опасался. Непонятно.

- Поэтому воевать надо пехом, - высказал неожиданное и веское мнение до того молчавший горец. Голос у него был хриплый, неприятный, как от хронически застуженного горла. - Так понадежнее будет. И подешевле.

- Если пехом, это уже не рыцарь получается, - возразил Кадфаль. - Недоразумение прям, а не рыцарь.

- Ну да, ну да, - горец усмехнулся, вроде и не обидно, а все же с какой-то потаенной иронией. - Грамот не полагается, деревень и прочих кормлений.

- Все так, господин хороший, - с достоинством отозвался старший рыцарь. - Конный воин есть соль земли, кость войска. И ему для прокормления и сборов много чего требуется. А пешцы…

Он скривился, но промолчал, то ли не желая обидеть хворого гостя, то ли, в самом деле, ни единого доброго слова для пеших у фрельса не нашлось, Горец улыбнулся, будто имел, что сказать, притом до крайности обидное, но тоже смолчал. Насильник и рыцарь углубились в обсуждение каких-то оружейных нюансов. В тепле и с животом, полным капустного супа хотелось задремать. В свете печи скакали тени по лицу фрельсовой дочери, которая лущила горох как обычная кухарка.

- Эй, подруга? - негромко позвал безымянный горец.

- Меня зовут не «Эй», - машинально поправила Елена. - И я тебе не подруга.

Она и сама поразилась: фраза проскочила, как намыленная, абсолютно естественно. Привычка взвешивать каждое слово и по возможности не спускать ни капли неуважения стала второй натурой. Здесь человек - то, как он себя держит и ведет.

- Извини, - мужчина поднял руки ладонями вверх, словно подчеркивая миролюбие. - Не хотел.

- А чего хотел?

Она не смотрела в сторону бретера, но почувствовала, как тот едва заметно подтянулся и напрягся. Близость одного из лучших мечников обитаемого мира временами сильно ободряла и успокаивала. Елена не обманывалась, Раньяна интересовали только ее медицинские таланты и два искусных воина, что сопровождали дьявольскую Хель. Но симбиоз временно устраивал обе стороны, за исключением того, что женщина пока не дождалась обещанных уроков фехтовального искусства.

- Ты, вроде говорили, лечить можешь?

Елена такого разговора совершенно не помнила, но решила, что отрицать смысла нет.

- Могу подуть и приложить подорожник, - грубовато отозвалась она.

- А, понятно. У меня нога, - буркнул горец. - Болит…

- Зашиб? Порезал?

Елена почувствовала укол стыда из-за ленивого нежелания смотреть, что приключилось с упомянутой ногой. Но с другой стороны, клятву гиппопотама она не приносила, равно как и любую иную. Имеет право не бросаться с ланцетом наперевес ко всякому страждущему.

- Стрела, - еще кислее поморщился раненый. - Продирался через подлесок, хотел дорогу срезать. А там самострел настороженный… Хоть и маленький, на лису ставленый, но противный. И стрела гадская, наконечник раздвоенный, а древко то ли надломано было, то ли надпилено. Сломалось, в общем. Наконечник засел, без куска мяса не вытащить.

На Пустошах такими вещами не баловались, использовали нормальные наконечники, листовидные или граненые. Поэтому как тащить «подлые» стрелы Елена даже не представляла, о чем и не преминула сообщить. Горец пригорюнился. К разговору прислушалась арбалетчица, заинтересованная упоминанием стрел. Раньян же наоборот, расслабился, опустил голову на плотно свернутое одеяло. Артиго забрался к нему под бок, как обычный крестьянский ребенок, молча глядел на огонь, стены и людей вокруг.

Грустно, подумала Елена, как грустно… Отец, который никогда не сможет рассказать сыну о своем отцовстве. Сын, хранимый отцовской любовью, который никогда об этом не узнает, полагая, что его сопровождает обычный рутьер-наемник.

- Жаль, - вздохнул горец и уточнил с надеждой. - Может, глянешь все-таки? Порежешь там, что нужно, - он хлопнул по тощему кошельку на поясе. - Денег не шибко у меня, врать не буду, но цены знаю, на это хватит, - он еще немного помолчал и признался. - Боюсь, огневица разойдется. Железо в ране ядом истекать начинает, это каждому известно.

- Надобно крепленым вином залить, - солидно подсказал Гаваль, у которого уши, судя по всему, не уступали кошачьим. - Оно яды вымывает из ран. Или водкой.

Елена с трудом удержалась от улыбки, памятуя, кто привнес в этот мир традицию дезинфекции крепким алкоголем. Сколько минуло с той поры… уже не месяцев, а полных лет? Захотелось увидеть Шарлея и даже Сантели - чуть-чуть, самую малость. Интересно, как они там? Живы ли?

Горец смотрел на нее с надеждой. Елена подумала немного и сжалилась над беднягой, не забывая и про деньги:

- Завтра поутру глянем.

Она подняла руку, упреждая возражение, пояснила:

- Если раньше не умер, одну ночь переживешь. Чтобы резать, нужен хороший свет и твердая рука. А еще чистые тряпки, кипяток и прочее. С рассветом приготовимся и сделаю, что смогу.

- Славно! - горец ощутимо приободрился. - Я добро не забуду!

- Ты про денежки лучше не забудь, - подсказала Гамилла и обратилась уже к Елене. - Я такие стрелы не использовала и не вытаскивала. Недостойная вещь.

Она добавила еще специфический южный жаргонизм, который можно было перевести как «западло». А Елена вторично сделала себе зарубку на памяти - уточнить (потом) кто такие «господа стрел», каково значение татуировки, почему к арбалетчице относятся с уважением все, от бретера до рыцаря.

- Но видела, как их тащат, - продолжила Гамилла, и Елена приподнялась на локте, слушая очень внимательно.

- Нужна ивовая палочка…

Гамилла кратко, но понятно расписала несложное приспособление, которое требовалось загнать в рану по стреле так, чтобы прикрыть зазубрины, затем привязать к древку и вытащить. Подстреленный не сдержал зубовного скрипа, очевидно, имел живое воображение и со всей наглядностью представил себе процедуру. Елена внимательно слушала, запоминая науку и после недолгих раздумий решила:

- Попробуем. Завтра, при свете.

_________________________

В перечислении амуниции я опирался главным образом на бургундские ордонансы середины XV века. Со стоимостью сложнее, надо понимать, что цены дико скакали в зависимости от региона и времени. Но в целом снаряжение условного «общеевропейского» рыцаря стоило в диапазоне 10-40 килограммов серебра.

Глава 4

Глава 4

«Нам всегда хочется, чтобы враги были хуже нас. Мы должны чувствовать неоспоримую праведность и нравственное превосходство нашего дела, естественную справедливость нашей победы и, разумеется, действий, что ведут к означенной победе. Необходимо, чтобы любая низость, сотворенная нашими приспешниками, казалась актом если не милосердия и добродетели, то хотя бы достоинства. И поистине счастлив тот, чьи враги действительно соответствуют демоническому образу, который мы рисуем в мыслях и речах, для себя и других»

Гаваль Сентрай-Потон-Батлео

«Шестое письмо сыну, кое содержит философское размышление об эфемерной природе зла»

В отличие от Флессы, которая жила поближе ко Двору, герцог Вартенслебен, обосновавшись в столице, снял дом наособицу от Мильвесса. Скорее не дом, а усадьбу за городскими стенами. В таком выборе таились как достоинства, так и недостатки, одного не отнять - место хорошо подходило для встречи, о которой не следовало бы знать посторонним. Четверо аристократов могли быть почти уверены, что их камерное собрание останется в тайне. Почти, ведь неизбежны и предсказуемы лишь восход и закат.

Пол из тщательно пригнанных друг к другу каменных плит был отполирован до зеркального блеска. В нем отражались четыре размытые фигуры, как живописные наброски, в которые щедро плеснули воды. Круглый зал предназначался для званых обедов и ужинов, однако нынешний владелец был крайне воздержан в еде и превратил помещение в большой кабинет для работы. Выбор оказался удачен, полукруглая стена с обширными окнами выходила на солнечную сторону, здесь можно было читать и писать от заката до рассвета, не зажигая ламп и свечей.

- Благодарю вас, любезный герцог, за то, что оказали нам честь и проявили гостеприимство, - сказал Курцио ставя в центр круглого стола шкатулку, простую, без резьбы и украшений, но с хорошим замком. Судя по форме и характерным отметинам на гладком дереве, шкатулка была потайным ящичком для ценных бумаг. Такие встраивали в бюро и столы, чтобы хозяин - и только он - всегда имел легкий доступ к особо важным документам.

- Благословен будь этот дом, - прогудел князь Гайот, удобно развалившись в деревянном кресле. - И его щедрый, гостеприимный хозяин.

Граф Шотан ограничился молчаливым поклоном.

- Благодарю вас, дорогие гости, - брюзгливо отозвался герцог Вартенслебен, покосившись на шкатулку. - Для меня и моего скромного дома честь принять вас под этой крышей. Отведайте вина, надеюсь, оно не слишком горчит и не оскорбит ваш изысканный вкус.

В устах герцога ритуальная фраза звучала как-то по-особенному выхолощено, безжизненно. Лакеям было приказано даже не приближаться к залу, ни одно слово, произнесенное здесь, не предназначалось для сторонних ушей. Поэтому бокалы и небольшие кувшинчики с вином были заранее наполнены и стояли в чашах с колотым льдом.

Курцио не преминул воспользоваться приглашением и сделал глоток, отметив, что зеленое вино хорошо, весьма хорошо, но могло быть и чуть лучше. Глотнул еще раз, люто завидуя Вартенслебену. Откуда старик берет столь изысканную посуду? Стекла в мире хватает, мастеров тонкой работы с ним - тоже, но прекрасные, ажурные бокалы с герцогского стола были уникальны и достойны императорской трапезы. Глядя на столь изысканные вещи поневоле начинаешь верить сказкам о договоре с дьяволом, ведь без помощи Темного ювелира нельзя получить настолько чистую - без единого пузырька и мельчайшего изъяна - стеклянную массу и так умело растворить в ней соли золота и свинца, порождая неповторимую игру света.

Сам герцог от вина воздержался и, как обычно, с миной хронического меланхолика сунул нос в бутылочку с пряностями, которая висела на тонкой шее с обилием дряблых морщин. Глядя на Вартенслебена Курцио мстительно подумал, что Удолар сильно переменился за минувший год. Пожалуй, очень сильно. Величественная старость отступала, сдавая позиции дряхлой немощи. Еще весной герцога можно было представить в доспехе на поле боя, хоть и с некоторым усилием. Сейчас уже нет, Вартенслебен, пожалуй, свалится под тяжестью горжета, не говоря о кирасе. Очевидно, недалек час, когда старик отправится в ад, потому что сколь бы легкой мерой не измеряли его грехи, уравновесить их невозможно. Вартенслебен умрет, а Курцио по-прежнему будет наслаждаться жизнью и вином, пусть из безыскусного серебра. Хотя драгоценную посуду можно и выкупить… Лакеи обычно склонны потихоньку распродавать имущество почивших господ.

Что ж, подумал Курцио, будем надеяться, разум Вартенслебена в лучшем состоянии, чем его изношенное тело.

Герцог чихнул, вытер длинный нос в пигментных пятнышках, отпустил перцовую бутылочку, позволив драгоценному сосуду повиснуть на золотой цепочке. Удолар посмотрел на Курцио, буквально скользнул мимолетным взглядом, и островитянин сразу подобрался, отставил бокал. Глаза Вартенслебена были не по возрасту чистыми и внимательными. Никаких старческих пятен, бельм, яркие точки зрачков смотрели на мир с прищуром опытного хищника.

- Дозвольте полюбопытствовать, - запустил пробный шар Курцио. - Как здоровье вашей любезной дочери?

Он намеренно не уточнил, которой дочери, чтобы оставить разговору пространство для развития и маневра. Собравшиеся здесь аристократы слишком отличались во всем, от происхождения до темперамента, друг другу не доверяли, а соответственно предпочитали больше слушать, чем говорить. Требовалось как-то сдвинуть эту льдину, предоставить быстрому течению растопить холодную материю.

- Благодарю, неплохо, - кивнул герцог с машинальной церемонностью, однако развивать тему не стал. Голос у Вартенслебена звучал под стать его внешности, глухо, со старческим дребезжанием.

Курцио сдержал кривую гримасу и еще раз оглядел собрание.

Сторонний наблюдатель был бы удивлен выбором компании. Курцио - эмиссар Сальтолучарда, опальный и отстраненный Регентским Советом, но сохранивший как остроту ума, так и некоторые связи. Князь Гайот - начальник охраны Двора (но не персоны Императора) и полка горской пехоты в Мильвессе. «Солдатский» граф Шотан, командир и владелец лучшей на Восходе конной роты, которая занималась особыми делами в интересах Острова и регентов. Герцог Вартенслебен, личность во всех отношениях могущественная и влиятельная. Четверка непохожих людей, которых, однако, роднила одна черта – изначальные надежды на большее, чем они получили в итоге переворота.

Граф сел, пригубил из бокала и совершенно по-мещански закинул ногу на ногу, будто какой-то лавочник. Впрочем, в его исполнении даже этот грубый, почти мужицкий жест выглядел стильно и высокомерно. Шотан относился к тем людям, которых Пантократор одарил сверх меры во всем.

- Следовало встретиться в охотничьем домике, - сказал он, и то были первые слова, произнесенные «солдатским графом» с момента приветствия. - Как я и предлагал. Еще до вечера всем в Мильвессе будет известно, что некие особы изволили встретиться кулуарно, без подобающей компании, слуг, вина, игр и женщин.

Курцио отметил, что женщин граф указал на последнем месте. Мелочь, но такие вроде бы незначительные пустяки рисуют образ человека.

- Встреча не есть комплот, - скупо улыбнулся князь. - Мало ли поводов для беседы может найтись у людей чести?

- Мне ли указывать вам, насколько в действительности мало таких поводов? - вернул еще более лаконичную улыбку граф.

- И то верно, - князь обозначил салют бокалом, будто признавая истинность слов собеседника.

О, Иштэн и Эрдег, отцы мира и времени, насколько же проще обсуждать сугубо деловые вопросы со своими, тоскливо подумал Курцио. Многовековая традиция и этикет Острова сами по себе превращают разговор в четко регламентированное действо, где каждый участник знает свое место, любое слово может быть высказанным. Материковые люди суетливы, недисциплинированны, а главное - совершенно не умеют слушать кого-либо кроме себя. Но, увы, как говорят на родине, приходится лепить из той глины, что привозит глиномес.

- Господа, - на правах посредника Курцио мягко взял бразды в свои руки, внешне кажущиеся изнеженными и безвольными. - Будьте снисходительны к моей провинциальности, и я позволю себе говорить прямо.

- Ой, да бросьте, почтенный, - махнул рукой князь. - Кто из нас тут не провинциал?

Герцог надменно задрал подбородок, граф едва заметно двинул скульптурно идеальной челюстью, которая была выбрита до чистоты и гладкости мрамора.

- Господа, - фыркнул князь Гайот, от чьего внимания не укрылось явное недовольство собеседников. - Ну, ей-богу или богов, кому как нравится, - он отвесил легкий поклон в сторону двоебожника Курцио. - Моя семья еще два поколения назад считала за подвиг разграбить деревеньку какого-нибудь дворянчика с равнины. Герцогство Малэрсид пошло бы с молотка в уплату долгов, что щедро накопили и передали в наследство предки. Если бы его нынешний владетель брезговал испачкать руки в чужой крови. А вы, любезный граф, насколько я помню, вообще презрели удел магната и землевладельца, дав клятву жить лишь с рыцарского копья. Потому что три фамильные деревеньки для второго сына это курам на смех.

- Четыре деревеньки, - поправил Шотан с непроницаемым лицом. - И я был третьим сыном.

Князь сделал паузу, словно дав собеседникам возможность обдумать услышанное, не слишком долго, впрочем. Курцио выдержал каменное лицо, но в душе отметил дипломатическое искусство князя, со стороны кажущегося тупым мясником. Гайот начал перечисление с себя, так что истина не слишком ужалила болезненное самолюбие аристократов и не вызвала мгновенное отторжение. Шотан, кажется, вообще принял происходящее со сдержанной иронией, хотя именно от него Курцио ждал самой нервной реакции.

- За каждым из нас выстроилась длинная череда родовитых предков, но дали они нам лишь возможности. А сделали мы себя сами. И поэтому лучше многих понимаем, что на свете нет ничего такого, чего нельзя потерять.

Князь шумно перевел дух, Курцио разрывался между желанием аплодировать и отравить Гайота. Отравить, потому что князь с великолепным пренебрежением сломал весь план разговора, который они вдвоем столь тщательно продумали. Аплодировать, потому что, судя по всему, энергичная и демонстративно-откровенная речь горца в итоге оказалась куда эффективнее.

- Словесные кружева пусть заплетают манерные вырожденцы приматоры. А мы люди дела, - завершил мысль Гайот. - Так что давайте говорить по делу.

Граф молча поправил длинную лакированную прядь, изысканно и намеренно выбившуюся из прически. Поправил кружевной отворот рукава, чтобы ажурный край доходил до середины кисти и ни на волос дальше. Вежливо, но холодно заметил:

- Я ценю откровенность. Ценю ваше чувство юмора, оно… прямолинейно и потому весьма оригинально. Но пока не вижу предмета беседы.

- Вот и славно, - не смутился князь. - А предмет прост. Друзья мои, есть возможность потерять все. Или, по крайней мере, многое.

В наступившей тишине раздалось несколько хлопков - герцог Вартенслебен скупо аплодировал.

- Блестящая речь, - вымолвил он. - Что ж, не скажу за… друзей, но мое внимание вы привлекли. Пока, во всяком случае.

Князь молча взглянул на островитянина, дескать, передаю эстафету.

- Дела стоят дороже слов, - сказал Курцио, принимая передачу. - Но записанные слова иногда оказываются дороже любых дел. Господа, извольте обратить внимание…

Курцио снял с шеи небольшой ключик на стальной цепочке, отпер шкатулку. Достал на свет божий стопку одинаковых листов бумаги, ровно обрезанных и очень хорошего качества. Желтоватая поверхность была покрыта мелкими буковками и числами, от края до края, почти без полей. Почерк на всех листках был один и тот же.

- Прошу.

- Что это? - безэмоционально спросил граф, не делая даже попытки взять хотя бы один лист. В противовес ему герцог двинул бровью и, кажется, не на шутку заинтересовался.

- Это копии некоторых документов и отчетов, которые сейчас на рассмотрении вашего казначейства и наших Советов. В частности монетного, а также Совета Золота и Серебра. Полагаю, вам известно, что глава последнего вчера прибыла в столицу, чтобы провести некоторую ревизию и урегулировать болезненные вопросы оплаты наиболее «горячих» счетов.

- Счета интересуют меня ровно постольку, поскольку они оплачиваются, - с тем же безразличием сообщил граф. - У короны нет долгов передо мной или моей ротой.

- Будут, - коротко пообещал Курцио, которому надоел показной декаданс наемника, возомнившего себя аристократом высшей пробы. - И здесь написано, откуда они возьмутся.

Он положил перед графом отдельный лист, и чуть было не добавил «если вы умеете читать». Шотан поджал губы, бледные и четко обрисованные, как у статуи, но лист взял. А герцог достал из складок белой мантии монокль на ручке из драгоценной кости северного морского зверя.

Несколько минут в кабинете царила тишина, прерываемая лишь слабым, едва заметным шелестом. Несмотря на репутацию человека, который пишет клинком по телам врагов, Шотан читал на удивление бегло, работать с документами он умел. В едва уловимый момент отношение «солдатского графа» к записанному переменилось. Он чуть выпрямился и поджал губы. Курцио воздержался от улыбки, хотя искушение было велико. Островитянин даже знал, на какой именно строчке Шотан из брезгливого слушателя стал внимательным участником.

- Это более чем интересно, не буду скрывать. Но кое-какие числа требуют проверки, - сказал, наконец, Вартенслебен, положив монокль на стол, выложенный тончайшими плитками гематита.

- Увы, эти бумаги должны остаться со мной, - отозвался Курцио с показным сожалением. - Пришлось немало потрудиться, чтобы добыть копии, ведь мое влияние нынче уже не то, что прежде.

Он встретил несколько удивленный взгляд герцога и графа прямо, с непроницаемой улыбкой. Добавил:

- Мы ведь договорились называть вещи своими именами, не так ли? Нет позора в том, чтобы отметить очевидное.

- Да, действительно, - согласился Вартенслебен.

- И потому копии эти после нашей беседы я, скорее всего, уничтожу. Пепел тайны не выдает.

- Понимаю. Тогда… - герцог достал из внутреннего кармана мантии небольшую записную книжку со свинцовым карандашом в переплете. - Вы не будете возражать, если я сделаю несколько заметок своей рукой и на моей бумаге?

- Нисколько.

Граф Шотан встал, мягко и пружинисто, как гиена, достаточно сытая, чтобы не бросаться на окружающих, однако не настолько, чтобы тяжесть в животе забрала хоть малую толику хищной ловкости. Курцио лишь сейчас подумал, что у Шотана абсолютно чистое лицо, ни единого шрама, даже легонькой черточки. То есть либо молва про его подвиги лжет, либо граф действительно продал душу за неуязвимость, либо он просто великий боец на любом оружии. Шотан молча взял из чаши бокал вина, рассыпав кристаллики подтаявшего льда, однако едва пригубил.

- Хорошо, - сказал граф. - Раз мы говорим откровенно, как боевые товарищи, мародеры, упивающиеся кислым вином из краденого бочонка… Скажу прямо. Я заинтересован. Было ясно, что у Регентского Совета дела идут не столь хорошо, однако я не предполагал, что… настолько.

- Да уж, - герцог перелистнул страничку блокнота. - В былые времена, лет тридцать назад я бы заломил руки с воплем «Господи, спаси нас и помилуй!». Сейчас просто спрошу: как вы настолько запустили дела?

Граф Шотан так и не сел, прислонившись плечом к резной панели и скрестив руки на груди. Однако слушал он, судя по виду, крайне внимательно.

- Наши проблемы оказались… несколько глубже, чем ожидалось, - с этими словами Курцио расправил длинные свободные рукава, вдохнул, готовя легкие и глотку к не слишком короткому монологу.

Граф и герцог (а несколько ранее и князь) не обладали всеми сведениями относительно того как обстоят дела в Ойкумене, однако в силу положения знали существенно больше обычного мещанина или даже чиновника. А неизвестное могли домыслить, опираясь на слухи, донесения шпионов и другие источники. Чего им на самом деле не хватало, так это обобщения, того, что далекая Хель назвала бы «комплексным, системным взглядом». Именно этот взгляд Курцио предоставил сейчас визави, подкрепив слова тайными отчетами и финансовыми сводками.

Давным-давно Империя не только называлась, но и была фактически «империей», где закон един на восемь сторон света, а слово Императора, произнесенное утром, еще до заката становилось обязательным к исполнению в самых далеких уголках мира. Четыре главных провинции назывались «королевствами» символически, в качестве отголоска стародавних времен, когда императоры собрали мировую державу, нагнув под свое колено твердые шеи независимых владык и упразднив старые порядки. Но та великая страна погибла, и «королевства» опять стали королевствами, живущими в целом своей жизнью, подчиняющимися столице в ограниченных вопросах, да и то не всегда.

Смену императора короли-тетрархи восприняли с пониманием и одобрением, их даже не пришлось дорого покупать - замашки молодого Готдуа, приценивающегося к единовластию, не нравились никому. Королевским дворам было достаточно и того, что все вернется к старому порядку. Но… людям всегда хочется больше. Когда стало ясно, что новая ветвь династии держится за трон не столь уж крепко, местная власть начала показывать зубы.

Семья Алеинсэ вложила большие деньги в подготовку заговора, в том числе и обеспечение его вооруженной силой. Требовалось умножить силы императорского Двора и перекупить их верность. Укрепить военное присутствие в крупных городах, растоптать любое неповиновение новой ветви династии Готдуа. Но это великое напряжение сил замышлялось как временное, а по достижению целей, разумеется, следовало разжать хватку. Аккуратно, палец за пальцем, но убрать стальную перчатку с финансовых жил империи. А расходы на людей войны включить в общий счет, который Алеинсэ намеревались взыскать с Короны, уже по-родственному, распоряжаясь казной напрямую.

Теперь красивый план сломался, разбитый стечением обстоятельств, которые никто не мог предвидеть.

- Артиго Готдуа, - вымолвил Шотан, и слова упали тяжело, будто камень в пруд.

Курцио расставил ноги шире и скрестил руки на груди, явно готовясь дать отповедь, но граф поднял вверх ладонь миролюбивым жестом, и выглядело это поистине неожиданно. Так, что Курцио запнулся и чуть не подавился уже готовыми вырваться резкими словами.

- Да, я знаю, что вы здесь не при чем, - сказал Шотан, резко и зло. - Знаю и то, что вы не поддержали такой образ действий после, оттого и находитесь в опале. Мой гнев обращен не в вашу сторону.

Курцио молча склонил голову, чуть набок, так чтобы это выглядело не поклоном, а скорее вежливым признанием.

- Черт возьми, как можно было позволить Артиго старшему и Малиссе пользоваться такой свободой?! – рявкнул граф, на мгновение выглянув из-за брони аристократической холодности, как оскаленный мародер из горящего дома. - Хватило бы одной фразы, и мои люди задержали бы их, всех троих. Откуда такая глупость?!

- Это не глупость, - вздохнул Курцио. - Это проблема любого сложного плана. Слишком много людей, которые должны совершить слишком много взаимоувязанных действий, притом зачастую не подозревая об этой увязанности. Наши эмиссары перекрыли все возможные пути отступления для Готдуа-Пиэвиелльэ, а те нашли еще один, который никто предусмотреть не мог. Так же как никто не предусмотрел, что родители готовы пожертвовать собой.

- И теперь проклятый мальчишка бродит черт знает где, в империи фактическое двоевластие, к счастью, не все еще это поняли. Многократный рост дворянских междоусобиц и граничных конфликтов. Империю трясет по швам. Каждый паршивый барон возомнил себя хозяином жизни.

Курцио, который в запутанной системе рангов семьи Алеинсэ носил староимперский титул «али-ишпан», соответствующий как раз барону, поджал губы, однако не стал конфликтовать и сказал:

- Это так. Но, к сожалению, в том лишь половина беды.

Он снова запустил руку в шкатулку, и тут Вартенслебен исчерпывающе подтвердил свою репутацию одного из умнейших людей Ойкумены. Причем сделал он это лишь одним словом, но вложил в него бездну смыслов с искусством человека, десятилетиями постигающего науку плетения речей.

- Хлеб?

Да, хлеб. Один голодный год в масштабах Ойкумены ничего не значил, как и два подряд. Даже многолетний недород - что временами случалось - как правило, ограничивался одним регионом. Кто-то умирал, кто-то богател или разорялся, но обширный и условно единый рынок так или иначе позволял манипулировать поставками, компенсируя недород. Собственно задачей Императора – самой главной, на которой и держался авторитет имперской власти - как раз были чрезвычайные меры на случай большого голода, происходившего раз в десять-двенадцать лет.

- Вот сводки от хлеботорговцев, - Курцио слегка встряхнул бумажным листом и положил его в центр стола. – Цены и заготовки по главным городам и королевским столицам за десять лет. А это, - следующая бумага легла рядом с первой. – Ожидания на будущий год.

- У нас есть такая служба? - удивился граф.

- Нет, но Остров собирает сведения круглогодично. Сальтолучард, в числе прочего, крупнейший перевозчик зерна морскими путями. Для увеличения прибыли мы всегда должны знать, где стоит дорого, а где дешево. Где покупать и куда продавать.

- Понятно.

- Последние шесть лет выдались тяжелыми, но терпимыми. В каждом королевстве случилось хотя бы два «тощих» года подряд, однако они не накладывались друг на друга, и покойный Готдуа хорошо справлялся.

- Уж не этим ли вы купили часть поддержки материкового купечества и аристократии? - сардонически усмехнулся Шотан. - Магнаты «Золотого пояса», которым твердые цены, обязанность складировать долю хлебных заготовок и столичные комиты были как нож в горле?

- Я воздержусь от комментариев, - сумрачно отозвался Курцио. - Продолжим?

- Да, - граф поморщился и с явным усилием закончил. - Будьте любезны, я внимательно слушаю.

- Но сейчас все сведения, что стекаются в Совет Зерна и Вина, буквально вопиют: на следующий год хлеба не будет. Нигде.

- Подтверждаю, - герцог указал карандашом на бумаги островитянина. - Как владетель приморского города и порта. Вчера я получил письмо от младшей дочери. Она ведет семейные дела в Малэрсиде и пишет, что во всей закатной части Ойкумены, хоть на севере, хоть на юге, хлеба на продажу нет. По любой цене.

- Я видел Флессу… - Шотан переглянулся с Гайотом, и оба качнули головами, будто вспоминая что-то. - Очень решительная и разумная девица, несмотря на юный возраст. Неужели она не решилась на конфискации?

- Решилась, - усмехнулся герцог со сдержанной гордостью. - Вплоть до взятия заложников из купеческих семей.

- И что? Неужели не сработало?

- На этот раз нет.

- Простите, не верю. Подобное невозможно.

- Я бы согласился с вами, - герцог совершенно не оскорбился, и это лучше всего демонстрировало значимость ситуации. - Как показывает практика, веревка на шее заставляет купцов отказаться даже от пятикратной прибыли. Но здесь речь о таких суммах, что гильдии хлеботорговцев идут на любые жертвы. Они готовы сжигать склады и бросать резиденции, но не продавать зерно, придерживая товар до лета.

- Так… - Шотан скрестил пальцы обеих рук, отодвинулся от резной панели. - О какой же наценке идет речь? Десятикратная?

- Любезный, вы не поняли, - терпеливо объяснил Курцио. - Весной все и каждый поймут то, что сейчас знает ограниченный круг лиц, в том числе присутствующие здесь. Урожай пропал. Везде. Хлеба не будет. Нигде. И зерно утратит цену как некий установленный эквивалент товара. Продавец сможет требовать все. Обмен по весу зерна на серебро. Продажу в рабство жен и детей. Все, что угодно.

Шотан вздохнул, повел головой, будто у него затекли шейные мышцы и плечи.

- Да, - вымолвил он после некоторого молчания. - В недобрый час вы решили убивать Императора.

- Это была не моя идея, - недовольно отрезал Курцио. - Я стоял за то, чтобы медленно задушить молодого Готдуа долговой петлей. Да, это потребовало бы многих лет, и деньги нам возвращал бы, скорее всего, сын, а может и внук покойного. Но Алеинсэ может позволить себе роскошь не торопиться. Однако я был в меньшинстве, увы. Справедливости ради следует заметить, что никто не мог предвидеть такую осень и зиму. Мало снега, много дождей, голая земля, в которой зерно или гниет, или вымерзает без снежного покрывала. И так по всей Ойкумене.

- Отпишу Флессе, чтобы утопила всех астрологов Малэрсида, - пробормотал Вартенслебен, делая короткую пометку в книжечке. - Один вред от них, хоть бы раз предсказали что-нибудь в точности… хуже магов.

- Ваше право, - согласился Курцио. - Но мне кажется, лучше им платить, чтобы они во всеуслышание предсказывали вещи, полезные для владетеля. Это обходится не слишком дорого и бывает очень своевременно.

- Или так, - проворчал герцог.

- Давайте уточним, - лицо графа Шотана казалось неподвижной маской. - Итак, насколько я понимаю, великий Голод неизбежен. Империя балансирует на грани всеобщей смуты. Если Регентский Совет уменьшит войско до прежней численности, мы получим гражданскую войну, как во времена всевластия королей. Если не распустит, получим ту же войну, пытаясь собрать деньги на его содержание. Есть еще возможность освободить служилых людей до лета и тем сэкономить хотя бы треть расходов, но это не выход, потому что толком собрать воинов после уже не удастся. Я ничего не упустил?

- Увы, нет.

- А теперь мы подходим к самому интересному, - оскалился в недоброй усмешке Вартенслебен. - О какой сумме идет речь? Будьте любезны, дайте последний из ваших документов. Если зрение меня не обманывает, я вижу там пометку следующего года. Полагаю, это роспись запланированных трат?

- Не обманывает, - согласился Курцио, выполняя пожелание.

- Какая прелесть, - пробормотал Вартенслебен, пробежав глазами по мелко исписанному листу, затем передал его графу. Шотан вчитывался намного дольше, едва заметно шевеля губами, а после буквально швырнул бумагу по столу.

- Миллион, - хмыкнул герцог, выстукивая карандашом незатейливый ритм. - И, насколько я понимаю, в казне такой суммы нет. Да что там, я просто уверен.

Гайот прикрыл лицо широкой ладонью без перстней и даже без привычных для горцев шелковых лент, спрятал в руке ироничную улыбку, припоминая разговор, состоявшийся несколькими днями ранее в доме Курцио. Тогда князь сказал те же слова, правда, с другой интонацией.

* * *

- Миллион?! - Гайот помолчал, борясь с желанием по-детски прикусить губу. - Этого не может быть.

- Увы, - скривил губы Курцио. - Может. Обратите внимание на вот эти строчки, они отчеркнуты красным. В настоящий момент на содержании имперской короны находится две с половиной тысячи жандармов. Каждый получает годового жалования от пятидесяти до ста золотых мерков, в сумме сто восемьдесят тысяч. Десять тысяч прочей кавалерии с годовым жалованием от двадцати до тридцати пяти мерков на одного всадника, всего двести пятьдесят тысяч. Горской пехоты - девять тысяч, годовое содержание пятнадцать мерков и дополнительно премиальные для тухумов, всего сто пятьдесят тысяч. Обычной пехоты и особой стражи двадцать пять тысяч, содержание от двух до семи золотых, всего сто тридцать тысяч. Итого чуть больше семисот тысяч золотых монет в год. С поправкой на неизбежное воровство и незапланированные траты, миллион. Это сумма, в которую обходится власть Алеинсэ над Ойкуменой.

- Но это же немыслимо много! - покачал головой князь. – Мы как будто ведем сражение насмерть.

- А вы думали, перевороты стоят дешево?

- Нет, конечно, но, получается, вы запланировали на будущий год сохранение и преумножение вооруженной силы. Зачем? Сальтолучарду некуда девать деньги? Ведь все уже сделано!

- Вы как будто против военных расходов? - иронически улыбнулся Курцио.

- Я категорически люблю военные расходы! - Гайот перешел, было, на повышенный тон, но опомнился и понизил голос. - Нет ничего лучше честной денежки за добрую пехотную работу. Но… сколько расходовала казна прежде?

- С учетом личных доходов Императора от ярмарки, имперская казна тратила за год около четырехсот пятидесяти тысяч мерков.

- Полмиллиона золотых, - повторил Гайот. - И это на все, от почтовой службы до содержания резиденций Его Величества.

- Да, так и есть.

- И вы говорите, что Островные казначеи намерены потратить в будущем году только на войско в два раза больше? Я никогда не был мытарем, но даже мне ясно, что такую сумму невозможно собрать. А это значит, что кому-то не заплатят.

- Совершенно верно.

* * *

- Значит, кому-то не заплатят, - сухим, неприятным голосом отметил граф, и князь улыбнулся еще шире, впрочем, стараясь делать это незаметно. Но следующая ремарка последовала не от Курцио, как можно было бы ожидать, а со стороны герцога. Он заполнил очередную страницу книжечки, поднял карандаш, словно указку, и резко выпалил, уже не заботясь о приличиях:

- А я же предупреждал… Я говорил!

- Говорили, - согласился Курцио.

- Вы не послушали! - бросил Вартенслебен.

- Они не послушали, - Курцио четко выделил интонацией слово «они». - И я до последнего старался их переубедить. Но Тайный Совет решил по-своему.

Вартенслебен швырнул на стол карандаш, выразив одним жестом всю глубину ярости, охватившей герцога. Курцио, не позволяя разговору перерасти в обмен жаркими репликами, вышел в геометрический центр диспозиции, приковав общее внимание.

- Господа, собственно ради этого мы собрали здесь этот маленький… - Курцио позволил себе ироническую улыбку. - Комплот. Потому что, как совершенно справедливо заметил мой любезный друг, господин Гайот, мы относимся к людям, которые привыкли сами брать за горло судьбу. А дело вполне может развернуться так, что судьба возьмет за горло нас. И хорошо бы этому воспрепятствовать.

- Совместно и батьку бить легче? - хмуро и по-плебейски пошутил Вартенслебен.

- Да.

- Итак, Сальтолучарду и Двору следует каким-то чудесным образом найти миллион золотых, - констатировал Шотан. - Верно?

- Полтора миллиона, - уточнил Курцио. - Ведь от текущих расходов Двор не освобожден.

- Не выйдет, - буркнул Вартенслебен, снова откупорив бутылочку с перцем, чтобы прочистить легкие. - Ведь придется оплачивать уже имеющиеся долги Готдуа. И если купеческим гильдиям можно показать хер, то банковским домам приматоров сказать «кому должен, от всей души прощаю» уже не выйдет. Высшая аристократия держит нейтралитет, но только до тех пор, пока Алеинсэ будут платить хотя бы проценты. А учитывая, что год будет очень тяжелым, приписывать и воровать станут как в последний день, сколько ни вешай. Два миллиона, и это по самой низкой планке.

Курцио молча склонил голову, дескать, все так и есть. И подумал, что герцог, конечно, телом ослаб, но разум старика по-прежнему остер. Удолар может оказаться полезнейшим союзником. Или наоборот. Впрочем, это решится в ближайшем будущем, возможно сейчас, в этом зале.

- Что ж… - Вартенслебен глубоко затянулся из бутылочки, обменялся взглядами с Шотаном. - Я проверю ваши числа, но в целом картина совпадает с той, что вижу я. Благодарю за то, что заполнили кое-какие белые пятна, например, я был уверен, что жандармов на содержании гораздо меньше. А горской пехоты, наоборот, по крайней мере, тысяч двенадцать.

- Мы рассчитывали на пятнадцать, - признался Курцио. - Это решило бы много проблем и позволило сэкономить на коннице. Пикинеры и алебардисты Столпов дисциплинированны, организованны, а главное - их нельзя перекупить. И самый дорогой пехотинец дешевле самого дешевого кавалериста. Очень хорошее вложение военного капитала. Но, к сожалению, Столпы увязли в собственной междоусобице, так что нанять удалось лишь девять тысяч. Восемнадцать полков и двадцать семь отдельных отрядов без собственных знамен.

Шотан презрительно скривил губы, однако решил, что сейчас не тот момент, чтобы демонстрировать мнение прирожденного рыцаря и командира рыцарей о грязных пешцах. Заметив на себе дружный взгляд всех присутствующих, князь Гайот пожал плечами, сказав:

- Что поделать, не всем нравится порядок, когда наниматель заключает договор с тухумом, а уже союз родов выставляет полк. Многие хотели бы продавать силу прямо, как обычные наемники. Чтобы вразумить этих «многих» потребуется… некоторое время. И войска.

- Ну, так и продавали бы, - проворчал герцог. Как принято у людей. Вот полк, вот деньги, к чему так усложнять?

- Но это же роняет цену, - терпеливо объяснил князь. – К тому же правильный порядок гарантирует нанимателю, что наша пехота не побежит с поля боя. Ведь отряд дезертиров уже не сможет вернуться домой, к семьям, там их будет ждать позор и бесчестье. За эту устойчивость вы и платите, не так ли?

Шотан постучал ногтем по бокалу, в котором почти не осталось вина. Тонкое стекло отозвалось мелодичным звоном, привлекая внимание.

- Это очень интересно, - сообщил граф. - И я должен принести самые искренние извинения вам, любезный…

Шотан склонил голову в сторону Курцио, и островитянин отметил, что высокопоставленный наемник не упомянул его титул. Возможно, вспомнил свою ремарку насчет паршивых баронов и решил не усугублять.

- Легко могу представить, как все описанное может угрожать любому из вас, - продолжил Шотан. - Но я не землевладелец. У меня нет имущества, которое могла бы уничтожить война и смута. Наоборот, чем больше войны, тем больше работы и денег для кавалерии. Так что… я жду продолжения.

- Да, мы снова отвлеклись, - решил Вартенслебен. - Так что вы хотите нам предложить? К чему этот обширный и познавательный экскурс в грядущие беды и бюджетную политику Регентского Совета?

Курцио снова ощутил себя в центре внимания. Шотан смотрел уже без высокомерного пренебрежения, да и герцог был живо заинтересован. Полдела, считай, сделано. Но полдела, соответственно, еще впереди.

- А вот здесь, господа, - сказал островитянин. - Следует сказать пару слов о моей семье, юном Императоре Оттовио и о средствах, которыми придется наполнять пустую казну Империи…

_________________________

Ойкумена лежит в южном полушарии, поэтому ее география «перевернута» относительно нашей, южная оконечность ближе к полюсу. Но север омывается холодным и быстрым течением, несмотря на близость к экватору. Поэтому наиболее теплым и плодородным регионом является середина материка, разделенная массивом гор. Она именуется «золотым поясом» - по цвету спелого зерна.

Комит – комиссар и специальный порученец. В данном случае контролер, который должен организовывать закупки и следить за «голодными складами», из которых в случае голода крестьянам выдаются беспроцентные ссуды зерном.

Глава 5

Глава 5

С утра поднялся холодный, сырой ветер. Не столь уж далекий перевал заволокло белесой дымкой, и Елена подумала, что Пантократор во всех атрибутах на стороне беглецов. Задержись там компания еще хотя бы на день, и сутки пути легко превратились бы в неделю. Снежная буря в комплекте с заканчивающимися припасами, а также общей усталостью… Врагу пожелаешь, а себе категорически нет. Кажется, беглецы проскочили буквально в последний момент перед снегопадами, которые сделают основные тропы непроходимыми до весны, так что если кто-то и шел по их следам, теперь уже не идет.

Умываясь холодной водой, женщина покосилась в хмурое небо, словно за ней мог наблюдать всевидящий глаз Пантократора. Поношенная рубаха трепетала на ветру как парус, а ведь еще месяц назад сидела едва ли не в обтяжку. Что ж, по крайней мере, здесь не нужно следить за избытком веса и соблюдать диету. В Ойкумене надо приложить недюжинные усилия, чтобы разъесться, а не похудеть.

Вытираясь полотенцем, которое от износа и времени было тонким, редким, как марля, Елена поймала на себе внимательный, хоть и пугливый взгляд фрельсовой дочки. Девчонка смотрела главным образом на волосы гостьи. Елена хмыкнула, подумав, что действительно кажется странной - черная краска начала сходить, открывая темно-рыжий природный цвет. Путешественница выглядела как пегая ворона, однако внешний вид сейчас был последним, что волновало лекарку.

Девочка была не слишком симпатичной, но удивительно милой. Наверное, она никогда не видела самостоятельных, коротко стриженых сестер по гендеру и воспринимала Елену как диво дивное. Лекарка не удержалась от мелкого хулиганства и подмигнула дочке, та запунцовела, прижала к груди корзинку с луком, который требовалось отнести в сухой погреб на зиму. Развернулась и побежала, только замелькали вытертые до бледности сапожки не по размеру, надо полагать, принадлежавшие матери.

Отец, не обращая внимания на женщин, тюкал инструментом, который походил на топор с развернутым на девяносто градусов полотном. Фрельс вместе с двумя крестьянами рубил капусту на «плашки», то есть пополам, для заквашивания на зиму. Соли не хватало, так что квасили, пересыпая рубленые куски ржаной мукой с небольшой примесью каменной соли. Судя по наполняющимся деревянным корытам, хотя бы в этом доме голодать весной не будут. Капуста истекала соком и характерным запахом.

Завтрак разогревали в котле, на обед в честь гостей (и явно рассчитывая получить еще монету) готовили царское блюдо - юрму - курицу, вываренную в рыбном бульоне, по меркам здешней бедности это было равнозначно барану, приготовленному в изысканных подливах. Елена уже чувствовала, как желудок бурчит, в нетерпении ожидая угощения. И тут в бурчание вклинился укол боли.

- Твою… - прошипела женщина, сгибаясь и прикладывая к животу ладонь.

Как же не вовремя! Слава богу, они в обжитых и умеренно теплых краях, здесь можно запасти и настирать гигиенических тряпок. Хотелось материться, во всеуслышание проклинать матушку природу и всех богов оптом за то, что настолько плохо спроектировали женскую анатомию. Или физиологию…

Кое-как распрямившись, она взяла кувшин с водой и отправилась умывать Артиго. Боль вроде отпускала, однако идти было нелегко, колени гнулись, будто деревяшки на гвоздиках. Неподалеку Кадфаль молился, кажется впервые с того дня как искупители вошли в жизнь Елены, еще именовавшейся Люнной. Квадратный брат разложил крошечный коврик и отбивал поклоны, будто мусульманин. Рядом с ним Насильник делал странные пассы, чем-то неуловимо смахивающие на китайское у-шу, а еще на приемы скелетного дыхания от покойного Чертежника. Елена уже замечала пару раз что-то подобное и все забывала выспросить - это хитрая молитва или церковная гимнастика.

Артиго сидел под присмотром Грималя на большом камне с заботливо подстеленным одеялом. Раньян таскал напиленные дрова от навеса к старому пеньку, намереваясь переколоть их. Менестрель жестоко торговался о чем-то с пейзанином, который чесал в затылке, переминался с ноги на ногу и в целом казался простодушным увальнем, но судя по напряженности переговоров, свой интерес понимал хорошо.

- Подними голову, - сказала Елена принцу и сама поразилась, насколько жестко, недружелюбно прозвучали слова. - Пожалуйста.

Мальчик послушно исполнил указание. Грималь понял, что Артиго в правильных руках и ушел по своим делам.

- Вот, - незаметно подошедшая дочь фрельса застенчиво протянула крошечную завитушку мыла, явно отрезанную от куска побольше.

- Спасибо, - искренне поблагодарила лекарка. Она только сейчас заметила, что у девочки обильная россыпь веснушек при темных от рождения волосах. Редкое сочетание.

Артиго молчал и жмурился, пока Елена протирала ему рожицу мокрым полотенцем. Женщина, повинуясь мгновенному порыву, взъерошила парню волосы, и мальчик вздрогнул, будто его ударили.

- Эй, ты чего? - не поняла Елена, глядя в дико расширенные зрачки парня.

Артиго замер, напряженный, как взведенный арбалет и одновременно закаменевший. В его теле будто напряглась до предела каждая мышца. Губы дрожали, а лицо побледнело. Елена посмотрела на руку, затем на взлохмаченную голову и начала что-то понимать. Видимо это было каким-то невероятно грубым вторжением в «личное пространство» или нарушением этикета, который с младенчества вбивали в голову Артиго. А может и то, и другое сразу.

- Извини, - пробормотала Елена, чувствуя себя дурой в стране сумасшедших.

Мальчишка глядел на нее снизу вверх, не мигая, похожий на куклу с фарфоровым лицом. Елена опустилась на колени, так, чтобы роли поменялись. Твердая земля неприятно холодила суставы, живот тянуло, лекарка с большим усилием воздерживалась от гримасы боли. Но чутье подсказывало ей, что наступает очень значимый момент. Елена сделала что-то важное и неправильное. Может быть связанное с этикетом, может быть завернутое на личных тараканах в голове принца, но если сейчас все спустить на тормозах, «это» останется как намертво забитый в отношения гвоздь.

- Если я протяну тебе руку, ты сможешь до нее дотронуться? - спросила она, думая, что если ничего не понятно, идти лучше наиболее простым путем.

Он помолчал, затем медленно, будто преодолевая напряжение, кивнул. Елена также медленно вытянула руку, представляя себе, что хочет погладить уличного и напуганного котика. Спокойное, очень дружелюбное движение, ничего, что можно было бы истолковать как угрозу. Пальцы у Артиго были дрожащие и холодные. Подождав мгновение, Елена «установила тактильный контакт», то есть по-прежнему медленно и аккуратно сжала ладонь. Рука у медички была не большая, но лапка Артиго утонула в ней почти целиком. Громко стукнул топор - бретер приступил к рубке. Принц вздрогнул, нервно глянул по сторонам.

- Я из очень далеких мест, - тихо и медленно проговорила Елена. - Я выучила некоторые ваши правила, но многое мне пока неизвестно. Если я что-то делаю не так, это потому, что я не знаю, как должно быть.

Он снова качнул головой, вроде чуть увереннее и спокойнее, но могло и показаться. Хорошо, кажется, общение налаживается. Медицина и психология… вот, что нужно было учить, но кто же знал? Попаданец свой удел не выбирает. Ни к селу, ни к городу вспомнился юмористический рассказ о книжном черве, который всю жизнь готовился попасть в сорок первый год к товарищу Сталину, заполняя память бесчисленными знаниями относительно подготовки к Великой отечественной, а оказался в рядах французов при Аустерлице.

- Там, откуда я родом…

«... нет дворян, и дети растут нормально!..» - нет, конечно, так говорить нельзя.

- … не было таких благородных особ. У нас все просто. Я поступила, как привыкла.

Она подумала и добавила:

- Извини… те. Да, я знаю, что тебя следует называть «вы». «Ваше Величество». Но…

- Высочество.

- Что?

На самом деле она прекрасно расслышала, но уцепилась за кажущуюся возможность еще чуть-чуть разговорить юного аутиста.

- «Ваше Императорское Величество», это правильное обращение к императору, - очень ясно, с великолепной дикцией выговорил принц, будто не один час тренировался. Его речь поразительно контрастировала с односложными репликами, пожалуй, впервые за все время бегства парень сказал что-то длиннее пары слов. Елена готова была расплыться в улыбке - есть контакт! - но следующая фраза повергла в ступор.

- Но ты подлого, низкого происхождения и наверняка этого не знала.

Ах, ты ж мелкий паршивец, подумала Елена, чувствуя, что свирепеет. Подлое происхождение, значит... Да ты мне жизнью обязан, причем дважды. Захотелось отвесить Артиго настоящую оплеуху, но тут особенно громко треснуло расколотое полено, и Елена опомнилась. Нет, надо спокойнее и терпимее…

- Я не император… пока, - Артиго не заметил перемену в отношении женщины и продолжил рассуждение. - Прежде ко мне следовало обращаться «ваша светлость». Но это тоже не годится, ведь мои родители покинули мир и сейчас я первый в семье, - мальчишка будто проглотил тяжелую мысль и вернулся к деловитому тону. - Поэтому наиболее правильным является «Ваше Высочество». Да…

Он задумался на мгновение и уверенно закончил:

- Да, это правильнее всего. Обращайся ко мне «Ваше Высочество». И укажи остальным, чтобы они соблюдали достодолжный порядок. Кроме того, этот рутьер и его слуга больше не должны так грубо меня одевать и раздевать. Я привык к другому обращению. И еда. Я хочу другую еду. Мне должны подавать первому, остальные могут есть после того как я отведаю кушанье.

- Это все? - глупо спросила лекарка, механически считая, сколько раз юный аристократ повторил «должны».

- Да. Остальное я пожелаю в свое время.

Елена оторопело смотрела на мальчишку и видела - в его поведении нет ни капли наигранности. Бог знает, что было тому причиной, но у принца как по рубильнику включился режим дворянского высокомерия и абсолютной уверенности, что ему все должны по природе вещей.

- Может, помягче? - предложил оказавшийся рядом Пантин. Елена не удостоила его даже взглядом, недобро уставившись в темные зрачки принца. Наверное, стоило как-то промолчать, смягчить, сделать поправку и проявить понимание. Наверное. Стоило. Но Елена не захотела, и тому было много причин, которые сплелись воедино, как связка проволоки под молотом кузнеца.

- Во-первых, мы скрываемся. Скрываемся, чтобы тебя, дурака, не убили, - тихо и отчетливо сказала она. - Мы выдаем тебя за обычного городского парня. И обращаться к тебе «Ваше Высочество» - верный способ всех погубить. Тебя в первую очередь.

Мальчик сглотнул, но взгляд не отвел.

- Во-вторых…

Елена чувствовала, что ее понесло, но остановиться уже не могла, да и не особо хотела. Пантин укоризненно покачал головой, воздержался от комментариев и ушел к фрельсовой дочери. Она вместе с Гамиллой и менестрелем как раз помогали выползти на свет божий раненому горцу.

- Во-вторых, мы единственная преграда между тобой и смертью. Твой…

Она чуть было не сказала «отец» и осеклась в последнее мгновение.

- Твой спаситель многим пожертвовал, чтобы сохранить твою жизнь. И еще многим пожертвует. Это достойно хотя бы капли уважения и благодарности. Так что прикрути фитилек и веди себя как человек, а не высокородная свинья. Все понял?

Она была готова к истерике, топанью ногами, прочим эксцессам избалованного барчука, однако ничего не произошло. Артиго склонил голову и как-то разом осел, ушел в себя, глаза его потухли, зрачки расфокусировались, глядя сквозь Елену в бесконечную даль. Принц за пару секунд стал похож на куклу, из которой выпустили часть воздуха.

- Вставай, и пойдем - резко, уже без сантиментов потребовала женщина. - Надо тебя вымыть по-человечески

Артиго сглотнул и вздрогнул, но сохранил гробовое молчание, даже не засопел. Промолчал он и пока Елена мыла его в старой купальне, больше похожей на душевую кабинку, сколоченную из серых от времени и древоточца досок. Мойщица ожидала увидеть на худом теле принца следы побоев, как у Флессы, это объяснило бы заторможенность и явную неадекватность мальчишки. Но нет, если его и наказывали, вбивая правила сословного поведения, случалось это редко и не сильно.

- Мастерица! - позвал со стороны дома горец. - Пора меня лечить!

- Жди, - отрезала Елена. - Видишь, пока занята. Сейчас приду.

Пантин, как за ним водилось, снова появился будто из ниоткуда, подав Елене выстиранную рубашку и штаны для мальчика.

- Я попросил нагреть воды, чтобы лечить, - сообщил мужчина. - Котел просто горячий и котелок поменьше с кипятком, правильно?

- Да, все верно, - кивнула Елена, завязывая шнурки на детской рубашке. Артиго не умел с ними обращаться, он вряд ли когда-либо одевался самостоятельно, проще было все завязать самой, чем ждать, пока неловкие пальцы мальчишки управятся с трудной задачей.

- И еще я развел соли, не слишком мелкой, каменной, одну часть на десять частей воды, - закончил отчет Пантин.

- Тоже верно, - согласилась медичка, затянув последний узел. Артиго уставился в одну точку на деревянной стене, безвольно выполняя все указания мойщицы.

Гаваль и Грималь помогали брести будущему пациенту и энергично обсуждали комету.

- Это колдовской змей с хвостом огненным! - толковал оруженосец бретера. - Послан за грехи наши тяжкие, предвещает ужасы, бедствия, мор, глад и пляшущих скелетов! Но есть еще у людей возможность одуматься и не грешить, есть!

Странно, подумала Елена, в местных легендах практически отсутствует фигура дракона. Иногда встречается нечто условно похожее, но сугубо на втором-третьем плане. Вместо огнедышащих рептилоидов героические рыцари забарывали чертей и ледяных демонов. Еще одно доказательство того, что мир Ойкумены заселялся не выходцами с Земли. Наверное…

- Это не дракон, а небесное тело загадочной, но воздушной природы, - вещал Гаваль. - Иначе оно давно упало бы с неба на твердь земную. И проходит она по небосводу каждые полтора столетия, о том давно в умных книгах писано. Каждый раз проходит, а низменный плебс будоражится, конец дней и божью кару ждет.

- Да сам ты умная книга! - горячился богобоязненный слуга. - Вот прям случайно так вышло, что…

Он резко замолчал, бросил косой взгляд на мальчишку и даже хлопнул себя по челюсти, будто замыкая уста понадежнее. Гаваль недоуменно посмотрел на внезапно капитулировавшего оппонента, пожал худыми плечами.

Елена испытывала жгучий стыд за срыв и обиду на саму себя за педагогическую промашку, судя по всему, катастрофическую. Постфактум было понятно, что Артиго как раз и попытался общаться по-человечески, просто он не знал, что можно разговаривать как-то иначе. Следовало поддержать разговор, укрепить едва-едва наметившееся доверие и начать крошечными шажочками подготавливать принца к другой жизни. А теперь уже поздно. Видимо, поздно.

А ей это вообще все надо?.. Хороший вопрос.

- Все хорошо? - громко спросил Раньян. Фрельсова дочь поднесла ему глиняную кружку горохового пива, и с расстегнутой рубахой, а также колуном на плече, все еще небритый мечник был похож на сурового пирата.

- Да, - коротко ответила Елена, покосившись на вымытого и переодетого Артиго.

Раньян скупо, едва заметно покачал головой, и в глубине темных глаз промелькнула нешуточная боль. Мелькнула и пропала бесследно. Бретер вздохнул и сказал:

- Пойдем завтракать.

Но завтрак Елена отложила, чтобы провести операцию на пустой желудок и твердую руку. Опять же, если пациент умрет или истечет кровью под скальпелем, будет, чем заесть стресс. Гаваль ретировался, сославшись на то, что не выносит крови. Менестрель таки сумел выменять плед на музыкальный инструмент, грубый, но функциональный - деревянную дощечку размером примерно в две ладони с металлическими скобками. Отойдя за кривой забор, он стал практиковаться, наигрывая коротенькие и простые мелодии

- Да ты охренел, чувырла, - без особой злости заметил Кадфаль, проходя мимо. - Чужое раздариваешь?

- В первом же городе наиграю и напою отдачу, - вполне уверенно пообещал Гаваль. - А там и что поприличнее прикуплю. Я про инструмент, - поспешил уточнить он.

- Смотри, - беззлобно и в то же время очень веско пообещал искупитель. - А то мы тебя самого продадим. На такого сладкого мальчика покупатели всегда найдутся.

Кадфаль пару секунд смотрел на потерявшего дар речи менестреля, затем фыркнул, не в силах больше удерживаться от смеха, гулко хлопнул Гаваля по плечу так, что казалось, еще немного и юношу вбило бы в землю.

- Да не боись! - искренне посмеялся кубический дубиноносец. - Я пошутил.

Он резко посерьезнел и доверительно пообещал, склонившись к уху менестреля:

- Но если не расплатишься, мы тебя все равно продадим.

И пошел к рубильщикам капусты, оставив Гаваля мучительно гадать, сколько в этой шутке было настоящей шутки.

- Веселые вы люди, - сказал горец, кривя губы в болезненной гримасе. Он сел на пенек, где прежде сидел Артиго, с негромким шипением вытянул ногу.

- Да, не жалуемся, - отозвалась Елена, деловито проверяя воду, чистые тряпки и котелок с кипятком для дезинфекции инструментов. Во «вьетнамском сундучке» еще оставался виноградный спирт, но медичка старалась не тратить дефицитные лекарства, помня, что их запас пополнить не удастся еще долго.

- Ремень, что ли, прикуси, - посоветовала Гамилла на правах добровольной ассистентки.

- Гы, - невнятно буркнул горец.

- Ну, дело твое, пожала плечами Елена, разматывая побуревшую от крови повязку.

Медичка была готова к нагноению и прочим эффектам, однако рана оказалась чистой, с умеренным воспалением и отеком. Все обстояло в точности согласно описанию раненого: засевший чуть выше колена наконечник на сломанном древке. Елена из чистой мстительности - вспомнив грубое «эй» - пошатала обломок, вызвав зубовный скрежет раненого.

- Ну что, приступим, - он достала вырезанную Пантином рогульку. Горец закатил глаза и побелел.

- А может, вина? - попросил он, мгновенно растеряв гонор и пафос. - Это… для храбрости и чтобы не больно. Чарочку побольше.

- Можно и вина, - согласилась Елена. - Только учти, от него у тебя жилы расширятся, кровотечение будет сильнее. Если что не так пойдет, можешь алым истечь.

Горец немного подумал и, когда Елена уж собралась попросить у местных вина, покачал головой.

- Режьте так. Перетерплю.

При свете неяркого солнца у него оказалось довольно молодое, но сильно побитое жизнью лицо. Елена предположила, что лет ему от двадцати пяти до тридцати, вряд ли старше. Нос очень характерный, мощный, с горбинкой, был перебит у переносицы, что делало его окончательно похожим на попугайский клюв. Левое ухо расплющено в блин давним ударом, никаких косичек, голова бритая, так, что видно несколько шрамов. Мужчина носил бороду по северному обычаю, примерно такую же отращивал Сантели - щеки выбриты, зато шея обросла. Черная поросль уже серебрилась нитями ранней седины. Одет он был тоже в сборную солянку по континентальной «моде», без кушака, а на животе, горизонтально, носил в деревянных ножнах большой, типично горский кинжал с рукоятью в виде буквы «Н».

- Как зовут? - спросила женщина, правя скальпель на самом мелкозернистом камне, смочив поверхность водой.

Она ждала снова чего-нибудь с «г» и «валями», а то и молчания, но горец хмуро ответил:

- Марьядек из Керазетов

- Ищешь удачи на равнинах? - Елена, в общем, не ждала ответ, скорее занимала время, пока готовилась. Она смыла мокрую каменную пыль с маленького клинка и полила рану тонкой струйкой из кувшина с теплой водой, вымывая сгустки крови.

- Я думала, все ваши в наемных отрядах служат, за доброе серебро. Сними ботинок, а то сейчас в него кровь натечет.

- Надоели горы, - с неожиданной прямотой заявил Марьядек. - Надоели бараны и дедовские алебарды. Надоели рода, тухумы и старейшины. Надоело, что еще имени своего не выучил, а жену тебе давно подобрали и уже выкуп ее семье должен. Надоело, что служить можно лишь в полку, а жалованья четверть доли получаешь, остальное тухуму засылают. Надоело, что где голова брата и свата лежит, там и твоя лечь должна, хотя на дне ты их видал, козлодеров. Так что я решил - хватит. Моя судьба в моих руках.

Елена сначала не поняла про дно, затем вспомнила, что у горцев не приняты обычные похороны или сожжение покойников. Мертвеца по возможности обезглавливали, череп вываривали до голой кости, чтобы положить в родовой склеп, а тело бросали в реку - пусть уносит как можно дальше быстрым течением. Втихую поговаривали, что из котла с вареной головой должны были отпить по кружке все участники процесса.

- Ладно, приступим, чего воду толочь, - решилась Елена.

Марьядек витиевато, энергично выругался и стиснул зубы, готовясь к боли.

- Мне что делать? - спросила Гамилла.

- Перетяни вот здесь шнуром и тут держи, - указала медичка и сделала первый надрез, чтобы немного расширить рану и увереннее вставить рогульку.

Марьядек богохульно посулил найти мерзавца, который насторожил самострел, и вставить наконечник ему в зад, однако держался горец хорошо, ногой не дергал. Пантин смывал кровь, бегущую алыми струйками по волосатой ноге, арбалетчица довольно ловко помогала и, надо думать, мотала на ус практику. Пахло костром и подгоревшей кашей на завтрак, а также вкусным курино-рыбным бульоном от томящейся в печи юрмы. Крестьяне продолжали возиться с капустой, теперь среди них прибавилось женщин. Всего на заквашивании работало десяток пейзан или около того. Фрельсова дочь обносила их разбавленным пивом и попутно кормила поджарых куриц, что шатались где угодно и клевали все подряд. Птицы были спортивны, подтянуты и раза в два мельче земных. Гостей угощали завтраком на столе, который вытащили из дома во двор, чтобы не дышать гарью внутри. Раньян выспрашивал дорогу, фрельс чертил условную карту угольком прямо на столешнице.

Операция много времени не отняла, приспособление себя оправдало, хотя в принципе аккуратная работа скальпелем привела бы к тому же результату.

- На память, - Елена вручила белому, как мел горцу черный раздвоенный наконечник. - Говорят, талисман можно сделать на удачу.

- П-п-продам, - пообещал Марьядек. - И деньги пропью. За то, чтобы сдохла паскуда.

- Тогда давай сюда, - Гамилла без стеснения забрала железку из слабых пальцев раненого. - В счет оплаты пойдет. Сами продадим.

Елена хотела едко пошутить насчет самоназначенного казначея, но была слишком занята постоперационной обработкой.

- Так… - вслух задумалась она. - Тебе здесь отлежаться дадут?

- Дадут. Рады не будут, но хозяин старый устав чтит, хворого за околицу не выбросит.

- Тогда сейчас шить не буду, не дай Параклет нагноение под швом начнется. Без меня или другого хорошего лекаря рану не вычистить, так что ногу можно будет пилить сразу.

Пациент шумно сглотнул и дерганым движением вытер со лба обильный пот.

- Продез…промоем сейчас от яда, перевяжу начисто. Повязку будешь менять раз в день, только прокипяченную и только вымытыми руками. С мылом. Я покажу как. Понял?

Марьядек закивал.

- Если через три дня гноя не будет, можно еще раз промыть и тогда уж зашить. И чтобы снова все прокипятить перед шитьем. Если будет, рану раскрыть, чтобы все вытекало свободно, дважды в день промывать соленым раствором. Пару недель потечет и пройдет. Отделаешься шрамом.

- А если не пройдет?

- Тогда можешь искать пилу.

Елена взяла плошку с крепким солевым раствором, который намеревалась использовать вместо спирта для финальной дезинфекции.

- Будет больно.

- Вот это новость так новость, - выдавил сквозь зубы Марьядек, зажмуриваясь.

Закончив, Елена тщательно отмыла инструмент и руки.

- Пять грошей.

- Б-будет, - пробормотал измученный горец. - Отлежусь чуть-чуть и отпорю.

- Чего?

- В кошеле с-с-столько нет. М-м-много. Заначка в поясе за-а-ашита.

- Ясно.

Елена оставила пациента полежать и занялась укладкой медицинского набора. Гамилла куда-то делась, наверное, отправилась проверять как там Гаваль, которого арбалетчица охраняла по договору еще то ли день, то ли два.

- Глотни, - Пантин дал медичке флягу из настоящего серебра, грубоватой работы, но вместительную. Елена машинально глотнула, внутри оказался не алкоголь, как следовало бы ожидать, но сладкий отвар с привкусом лакрицы и шиповника.

- Спасибо, - поблагодарила женщина, возвращая флягу.

- Всегда пожалуйста, - ответил Пантин, завинчивая крышку в виде шутовского колпачка.

- Устала, - пожаловалась Елена, вытягивая руки, внимательно глядя на пальцы с обстриженными едва ли не под корень ногтями. - Хочу маникюр, увлажняющий крем, пилинг-скраб и масло для кутикул. А еще нормальные прокладки вместо мудацких трусов. Готова убить за прокладки. Но их нет, и не будет.

- Должно быть непросто.

- Я привыкла.

Сказав это, Елена с ужасающей отчетливостью поняла, что так и есть - она привыкла. Блага родного мира казались слишком далекими, несбыточными, как сказка об удивительных странах, которых нет ни на одной карте и где никогда не доведется побывать…

- Это было напрасно, - Пантин укоризненно покачал головой.

- Что? - женщина посмотрела на него, хмурясь, будто не могла вспомнить что-то важное.

- Злые слова, сказанные юному Артиго. Они были напрасны.

- Может быть, - Елена странно качнула головой, потерла висок, стараясь припомнить, когда же она называла собеседнику имя принца. - Может… Он…

- Ты была несправедлива.

- Неужели? - саркастически поинтересовалась женщина, в ее тоне отчетливо читалось «а твое какое дело?»

- Да, - Пантин вообще не обратил внимания на сарказм и говорил с прежней мудрой печалью. - Ты устала. Устала бежать. Устала бояться. Устала переживать свое несовершенство. Избавиться от усталости, хотя бы облегчить ее - разумное и понятное желание. Но делить их с другим человеком, сваливать на него без согласия половину своей ноши… Заставлять его страдать вместе с тобой… В этом не было ни мудрости, ни достоинства.

- Он мелкий и противный уродец, - прямо сказала Елена то, что до сих пор лишь думала. - Дворянчик, не способный на благодарность.

Она помолчала и резко вымолвила с решительностью, которой сама испугалась мгновение спустя:

- Он мне не нужен. Я бы их оставила, но Раньян обещал…

Она снова осеклась. Что-то здесь было не так… назойливая мысль билась под крышкой черепа как слабый, едва заметно жужжащий комарик, что и не жалит, и заснуть не дает.

- Возможно. Но разве его в том вина? Мальчика с младых ногтей растили в знании, что есть высшие люди, настоящие люди, только и достойные так называться. А также все остальные. Он не умеет общаться с теми, кого привык считать ниже себя. Он даже не понимает, что с вами можно говорить как с равными. Пока не понимает. В душе он все еще маленький аристократ, ровня королям, который окружен слугами и ждет, что скоро его мучения закончатся.

- Что ж, его ждет неприятный сюрприз, - фыркнула Елена и спросила напрямик. - А это моя забота? - а затем сама же ответила. - Да нисколько. Он жив лишь потому, что его оте…

Она замолкла под спокойным взглядом серых глаз.

Серых глаз.

Глаз.

Елена посмотрела на Пантина еще раз, усталая грусть на ее лице сменилась безмерным удивлением, затем ужасом на грани паники, женщина в одном слитном движении шагнула в сторону и выхватила нож.

- Ты кто вообще такой?! - отрывисто выпалила она, сжимая рукоять.

Пантин, греющий воду. Пантин, помогающий с дровами и готовкой. Пантин, вырезающий рогульку для операции. Пантин, принесший одежду для Артиго. Теперь, сфокусировав на чужаке внимание, удерживая его в памяти, Елена видела, что немолодой и седой мужчина уже давно с ними, начиная от… тут память давала сбой. Человек просто появился, был рядом какое-то время, и это казалось абсолютно естественным, а стоило отвести взгляд, пришелец сразу забывался.

Сверкнуло ужасным острием копье Насильника, Кадфаль поднял над головой дубину, готовый вколотить незваного гостя в землю.

- Отвечай! - голос Елены дрогнул, казалось, она вот-вот сорвется в истерику. Теперь женщина видела глаза чужака, похожие на бельма слепца. Светло-серые белки переходили в белесые радужки неправильной формы, лишенные зрачков, но видел пришелец, судя по всему, отлично. Подобные глаза Елена уже видела, только цветовая гамма была иной. Ее руки предательски дрогнули, боль в животе усилилась, будто в мочевой пузырь ткнули ржавой иглой.

- Я Пантин, - Пантин слабо усмехнулся. - Я уже говорил.

Кто знает, чем все закончилось бы, Елена балансировала на грани истерики, готовая сорваться то ли в бегство, то ли в бешеную атаку, но в эту секунду между ней и Пантином встал подбежавший Раньян. Бретер склонился на одно колено перед незваным гостем, держа свой меч у основания клинка, рукоятью вверх, словно распятие.

- Наставник, - коротко вымолвил бретер с почтением, которого Елена никогда у него не видела и даже не предполагала, что подобное возможно.

- Горшечник, сын горшечника, - склонил голову Пантин. - Ты позвал меня.

- Да, позвал.

- Что ж, я пришел.

- У меня есть для тебя ученик.

- Я вижу. Прямо скажем, не лучший из возможных.

Елена сглотнула.

- Глаза… - выдавила она. - Твои глаза…

- Здравствуй, Хель, - тот, кто назвал себя Пантином, обозначил слабую улыбку на загорелом не по сезону лице. - А также Люнна, Вэндера… Может быть, правильнее было бы называть тебя истинным именем?

- Ты его не знаешь, - огрызнулась женщина. Смертоубийство вроде бы откладывалось, пришелец, хотя имел глаза, сходные с кровавыми бельмами черной твари, нападать, кажется, не собирался. Кто это? Догадка трепетала крыльями, как бабочка, совсем рядом.

- Я-то знаю, - чуть шире улыбнулся сероглазый. - Это тебе оно не известно. Или ты впрямь думала, что тебя зовут Еленой?

Он резко щелкнул пальцами, словно переключая беседу на другой канал.

- Сейчас не обо мне вам следует беспокоиться, - сообщил пришелец.

Он показал в сторону, туда, где, казалось, не было ничего кроме серой и унылой равнины с холмами. Елена отступила еще на шаг, потом на два, припомнив, как стремительно двигалась адская ведьма. Лишь после этого развернулась в четверть оборота, скосила взгляд, присматриваясь.

Из-за ближайшего холма выдвигалась небольшая - десятка полтора лошадей - кавалькада. Без телег и пешего сопровождения, зато над головами всадников сердитый ветер полоскал двухвостый прапор.

- Вон там ваши заботы, - опустил руку Пантин.

_________________________

Музыкальный инструмент называется «калимба»:

www.youtube.com/watch?v=XzSeCOOlGis&amp;

Глава 6

Глава 6

Елена предполагала, что сейчас начнется маленькая война, грабеж, набег или нечто подобное. В мире, где любой человек с оружием априори представляет угрозу, несколько всадников - это повод для тревоги. Но судя по реакции фрельса, ничего по-настоящему страшного не произошло. Пока, во всяком случае…

Всадники приближались неспешной рысью, ветерок развевал прапор, уже можно было разглядеть его конструкцию: прямоугольник в рамке с эмблемой плюс два очень длинных хвоста с абстрактным шитьем. Символика Елене была, разумеется, не знакома, но судя по «башенной» короне с простыми зубцами, сюда заехал барон, видимо со свитой.

Елена подумала немного и незаметно ступила за спину Пантина, порадовавшись, что меч остался в доме. Если дойдет до драки, найдется, кому выступить ударной силой, нет нужды провоцировать диких и наверняка агрессивных мужичков видом женщины с оружием. Она опустила глаза, сложила руки на животе и ссутулилась, приняв самый безобидный и серый вид.

- Вот свезло, так свезло, - негромко подумал вслух Кадфаль. - Ну, Пантократор отмерит по своему промыслу.

Кавалькада подъехала ближе. Никто не доставал мечи, нормальных копий у всадников совсем не было, только джериды, которые можно и кидать, и вонзать в легкую пехоту, главным образом преследуя. Следовательно, бой не предполагался, очевидно, имел место визит вежливости. Хотя… посмотрев искоса на фрельса, Елена подумала, что вряд ли. Кислая мина рыцаря, которую он даже не пытался скрывать, надежно указывала, что гости не только незваные, но и неприятные.

Искупители как-то незаметно и в то же время ловко сманеврировали, и Елена оказалась в «коробочке», прикрытая с трех сторон. Грималь так же ловко закрыл собой Артиго, а Гамилла решительно заступила перед менестрелем, не то, чтобы положив ладонь на рукоять кинжала, скорее держа поблизости. Очевидно, обязанности телохранителя в пределах оплаченного срока женщина собиралась выполнять добросовестно. Пока разворачивалось это тихое и на сторонний взгляд беспорядочное коловращение, кавалеристы подъехали совсем близко.

- Мир дому сему! - зычно провозгласил предводитель. Его лошадь, будто ставя точку в короткой речи, звучно стукнула копытом в камешек. - Да благословит Пантократор хозяев и всех добрых людей, что собрались в его стенах.

Барон выглядел просто и, можно сказать, «по-домашнему». На нем не было никаких особенных знаков и украшений, даже цепь отсутствовала. Довольно молодой, со стрижкой под классический «горшок» на два пальцы выше ушей, без хвостов и косичек, с очень тонкими усиками, больше похожими на кошачьи. Лицо по-своему даже приятное, взгляд умный и внимательный. Всадник не сверкал металлом доспехов или хотя бы кольчуги, на нем была серая куртка вроде флисовой, с нашивками из более плотной ткани на воротнике и обшлагах. Судя по тому, как сидела куртка, это была облегченная бригандина, то есть совсем уж беспечным всадник не был. И пуговицы! Елена заметила, что барон использует в одежде главным образом пуговицы вместо шнурков, это уже настроило женщину благожелательно к нему.

Его спутники выглядели примерно так же, добротно собранные, хорошо (для глухой провинции) одетые, не воинствуют открыто, но и далеко не безоружны. За исключением, пожалуй, одного. Этот держался замыкающим и снаряжен был так, словно прямо сейчас планировал отправиться в какой-нибудь крестовый поход. Даже на лекарский не слишком искушенный взгляд, кавалерист был крайне боевит. Кольчуга с пластинчатыми вставками, хороший шлем с забралом (хоть и не отделанный серебром), латные перчатки-«варежки» без отдельных пальцев. Треугольный щит у седла, копье, разукрашенное спиральными полосами в три цвета. На контрасте с прочими воинами казалось, что это не человек, а самоходная витрина рыцарской амуниции. Только щит был странный - голая провощенная кожа на деревянной основе, ни единого росчерка, нет даже крошечной эмблемы. Елена украдкой оглянулась по сторонам и заметила, что фрельс, увидев «выставочного» побледнел, даже чуть вздрогнул.

Пауза неловко затягивалась. Крестьяне куда-то подевались, оставив нехитрый инструмент. Капуста мокла в корытах. Наконец фрельс шагнул вперед и с явной неприязнью, но вежливым четверть-поклоном вымолвил:

- Приветствую, Ваша милость, господин Бональд из Ашей.

Да, точно барон, к ним обращаются таким образом. Звучит почти как «Дональд», только ударение на втором слоге.

Веснушчатая дочь фрельса замерла, стиснув корзинку побелевшими пальцами. Господин Бональд подождал несколько мгновений, словно подчеркивая, что здесь он самый главный и определяет ход событий. Затем плавными, нарочито замедленными движениями перекинул ногу через седло и спрыгнул с лошади, чей повод сразу принял один из спутников.

Острый, внимательный взгляд барона как будто просканировал невидимым лучом искупителей и Раньяна, в сторону Гамиллы пришелец глянул скорее с любопытством, менестрель, одетый как чучело, вызвал тень презрительной улыбки. Елену барон, похоже, совсем не заметил, что было только к лучшему, социальная мимикрия, вроде бы, удалась.

Грималь, пользуясь моментом, без всяких вежливостей схватил Артиго на руки и понес в дом, закрывая собой. Барон проводил слугу взглядом, и Елене тот взгляд категорически не понравился, слишком внимательный и острый, в нем явственно читалась работа мысли: откуда здесь ребенок не крестьянского вида, почему ребенка спешат унести, какое отношение он имеет к разношерстной компании. Раньян этот взгляд тоже заметил, однако нужно было, как Елене, пообщаться с бретером несколько недель, чтобы прочитать на холодно невыразительном лице тень тревоги и недовольства.

Елена ждала крепкого рукопожатия, но господа обнялись, явно по необходимости, хлопая друг друга по спинам и обозначая любезные поцелуи, как положено братьям по сословию. Целовали, разумеется, воздух. Фрельс натянуто предложил отведать скудное угощение, барон со всей вежливостью отказался, сославшись на дела, спешные и неотложные, ведь хорошее застолье означает в первую очередь достойную беседу, а что за беседа накоротке? В другой раз всенепременнейшим образом.

Языком Бональд молол хорошо. Риторских уроков он явно не брал, но практиковался в речах долго, слова вылетали как стрелы у отменного лучника. Конники частично спешились, однако не пересекали невидимую черту, условный траверз, проходящий через господина. Судя по символике и нашивкам, человека три-четыре относились к мелкому рыцарству, остальные типичные сержанты. Явной агрессии не чувствовалось, но столь годная свита сама по себе внушала опасливое уважение.

- Мой почтенный господин, я вижу, вы благословлены долгом гостеприимства. Но все же позвольте отнять немного вашего времени, - весьма учтиво попросил Бональд из Ашей. У него даже не было с собой меча, вместо длинномера на ремне висел кинжал с треугольным и очень широким в основании - не меньше ладони - клинком.

Фрельс опять как будто с трудом оторвал взгляд от разряженного кавалериста и сосредоточился на вежливом собеседнике.

- Да, - машинально сказал он. - Позволю… Разумеется, позволю.

- Турнирный меч, - барон заметил, что Раньян все еще держал в руках оружие. - Редкий клинок в наших краях. Соблаговолите ли назвать себя?

- Меня звать Дотта, - мрачно отозвался Раньян, обозначая довольно ловкий и куртуазный поклон. - Дотта с севера. Я не имею чести носить благородную фамилию.

- А оружие дворянина, - приподнял бровь его милость. - И весьма дорогое.

- Ассизы не запрещают простолюдинам владеть дорогим оружием, - снова поклонился Раньян. - Это подарок.

- Ценный дар, - продолжал хмуриться Бональд, и в воздухе повисло невысказанное, однако явно подразумеваемое «слишком ценный».

- Я охранник на жаловании, Ваша милость. Встретил одного господина, которого сильно потрепали неблагоприятные обстоятельства и дорога. Я помог ему, он же счел возможным отблагодарить меня оружием.

- И как же звали того щедрого господина?

Фрельс недовольно поджал губы, но смолчал, ему не нравился допрос гостей, однако барон пока не перешел неких границ.

- Арфей.

- Просто Арфей? - сощурился Бональд.

- Он не стал назваться полным именем, а я не спрашивал. Если достойный господин считает нужным сохранять инкогнито, негоже покушаться на его намерение.

- Хорошие слова, - одобрил Бональд. - И что же за услуга? Или это тоже тайна?

- Нет, Ваша милость. Я нашел его, раненого, истекающего кровью на дороге. Согрел, разведя костер, поделился припасами, перевязал раны. Затем помог добраться в город и найти хорошего лекаря. Он счел себя обязанным и дал мне меч.

- На северной дороге, надо полагать?

- Да.

- Какая самоотверженность, - саркастически протянул барон. - Редкая честность в наши дни. Я бы скорее поверил в историю с обобранным трупом. Или ударом кинжала в спину.

- Да, к сожалению, в наши дни бывает и такое, - Раньян склонил голову, возможно, чтобы длинные пряди скрыли выражение лица бретера.

Горец, прислонившись к забору, тихо заматывал повязку, как будто все происходящее раненого совершенно не касалось. Барон повернул к нему голову и внезапно с недоброй ухмылкой сказал:

- Ходили слухи, в лесу к востоку отсюда насторожили самострелы на браконьера. Хитрая была сволочь, все ловушки обходил. А от самострела не сбежал. Бьюсь об заклад, если тряпку размотать, рана будет очень приметная.

Елена опустила голову ниже, чтобы никто не заметил кривую ухмылку. Что-то подобное она и предполагала, охотники ставили бы надежные, проверенные силки, а не сложный самострел с дорогой стрелой.

- Упал, на ножик наткнулся, - отозвался Марьядек с подходящей мрачностью. Немного подумал и добавил. - Ваша милость.

- Я бы попросил не учинять допрос, - с очень заметной неуверенностью сказал фрельс, и Елена только сейчас припомнила, что так и не расслышала его имени накануне. - Это мои гости, я не видел от них дурных поступков и не слышал дурных речей. Отсюда и пока долг не призовет их дальше в путь, они под моей крышей и защитой.

- О, мой любезный друг, они вроде как не под крышей, - улыбнулся барон. Скверно улыбнулся, нехорошо, однако Елена почему-то не чувствовала угрозу и настоящую опасность. Как будто его милость играл представление для одного зрителя.

- Так что обычай и буква закона оказались бы соблюдены в точности.

- Буква, но не дух. Так что, все же…

- Будь по-вашему, - Бональд развел руками, дескать, не могу отказать.

Хитрый жук, подумала Елена, хитрый и остроязычный. Ловко у него получилось на голых словах все вывернуть так, будто это не фрельс в своем праве дать убежище гостю против которого нет явных улик, а барон делает снисхождение, отступившись. Опасный человек. Хорошо, что Грималь уже скрылся в доме, унося Артиго. Хотя… возможно как раз наоборот, это могло возбудить интерес и подозрение, впрочем, что сделано, то сделано.

- Признаться, я недолго и по делу, - барон перешел на какой-то мещанский тон, без всяких «вашеств» и прочих любезностей. Он встал так, чтобы оказаться не лицом к лицу, а скорее бок о бок с фрельсом, несколько более доверительно.

- Что вы хотите? - столь же прямо спросил фрельс. С его дочери можно было ваять или писать аллегорическую фигуру тревожной нимфы, и Елена готова была бы побиться об заклад: что у девочки на лице, то у старого землевладельца в душе. Но почему?.. Какой смысл в этом представлении? И отчего фрельс так неуверенно, тревожно косится на разряженного конника? Причем тот, кажется. в свою очередь как-то что-то переживает, во всяком случае явно избегает прямого взгляда, то и дело нервически дергает поводья, вынуждая коня тревожиться, бить копытом и всхрапывать.

- Я хотел удостовериться, что ваш достаток соответствует притязаниям, - прямо сказал барон, будто по чурке топором вдарил. - Как добрый сосед и как верховод-воевода, разумеется.

Фрельс аж задохнулся от возмущения, но Бональд перехватил инициативу и ковал железо слов будто водяной молот.

- Время проходит быстро. Зимние дни коротки, ночи долги, а весна подкрадывается незаметно. Я не вижу добрых коней… - барон красноречиво посмотрел на скелетообразнуюый конструкцию, продуваемую со всех сторон света, видимо это и была конюшня. - По чести говоря, я и одного то коня там не вижу. Сомневаюсь также, что в доме ждут своего часа прочная кольчуга с медной бляхой почтенного цеха, копье, щит, седло и все остальные непременные атрибуты.

Вот же златоуст, поневоле восхитилась Елена. Навострился молоть языком… Или, быть может, часто повторяет одно и то же. Кажется, прямо сейчас на ее глазах предметно разыгрывалась драма мелкопоместного рыцарства. И, надо полагать, сейчас же станет ясно, отчего фрельс был так спокоен, когда речь шла о весеннем смотре. Наличие отсутствия имущества барон ведь отметил в точности.

Фрельс развернулся и отступил на шаг, будто нахождение бок-бок с бароном причиняло настоящую боль. Выпрямился, как древко пики, отставил назад левую ногу, словно готовился к рывку. Всякая неуверенность слетела, будто паутина под ветром.

- Не тебе считать моих коней! - рявкнул старый воин, разом отбросив учтивость. - И не тебе заглядывать в мои сундуки!

- Это правда, - не стушевался Бональд. - Но держать ответ перед Его Сиятельством придется мне! Время долгого мира заканчивается. Не сегодня-завтра граф спросит: наследник имени Ашей, где мой отряд и добрые воины в нем? Настало время защитить наши старинные привилегии, ведь давние соперники так и норовят перевернуть межевые и пограничные знаки. Что мне сказать ему?

- Что сказать графу, твоя забота! - прорычал фрельс, решительно и энергично. - Наши предки установили правила, и установили их мудро. Что годилось им, то правильно для нас! Моя служба в этом году закончена, все дни сочтены исправно. И до того, как растает снег в следующем, я свободен от обязательств! Вот настанет время смотра, тогда и поговорим. А пока…

Елена отметила, что когда речь зашла о смотре, голос рыцаря чуть заметно дрогнул, самую малость, но все же. Кажется, заметил это и барон, его простоватое, однако не лишенное приятности лицо скривилось в усмешке.

- А пока убирайся! - сжал кулаки фрельс.

- Недобро принимаешь ты гостей, - Бональд сложил руки на груди, тоже отставил стопу назад. - Не по старым обычаям, не по вежеству и чину.

- Когда гость забывает о приличиях, ему показывают на дверь! - не остался в долгу рыцарь.

Казалось, Бональд в эту же минуту сточит зубы до десен, оскорбление выдалось нешуточным, Елена чуть ли не слышала скрежет эмали, но барон сдержался, улыбнулся через силу и выговорил:

- Оставим раздоры. Если я не проявил соответствующую вежливость и в запале переступил некие границы, тому виной горячность, а не желание оскорбить.

Бональдовы спутники переглядывались, видимо, не очень понимая, как им следует действовать. Барон явно избегал признания вины и тем более открытого извинения, но и фрельс не казался расположен к боданию до упора. Возможно, потенциал переговоров еще не был исчерпан. Пантин мягко пригладил короткую бородку, чуть прищурился с видом скорбным, но как-то абстрактно, будто жалел в целом о неправде рода людского. Абсолютно белые усы и борода казались еще светлее на фоне загорелого лица. И, кажется, никто не смущался видом его нечеловеческих глаз, впрочем, лекарка сомневалась, что чужаки вообще замечают колдуна. Для чего, имея такие способности, вообще браться за меч? Что-то не так с этими воинами-магами.

- Друг мой, - сделал еще один заход Бональд. - Стоит ли противиться неизбежному?

Фрельс выглядел так, что не оставалось сомнений, будь у него меч, скорее всего уже началась бы схватка. Но рыцарь молчал и вроде бы даже слушал, пусть и казалось, что сейчас из ушей повалит дым с искрами.

А не такой уж ты и хороший переговорщик, заключила Елена, исподтишка глядя на барона. Надо было заходить издалека, мягче и, разумеется, без свидетелей. А тут серьезное толковище, да при наблюдателях, чудо, что еще не сорвалось в скандал. Хотя… может так и задумано? Да, уж точно не ей критиковать постороннего человека за недостаток дипломатических навыков.

Пока Елена переживала укол стыда при воспоминании о недавнем воспитании Артиго, ситуация опять накалилась. Лекарка прослушала, какое предложение негромко, почти задушевно сделал барон, однако реакция фрельса последовала мгновенно.

- Да ты в своем уме?! - буквально проревел старый воин. - Мы никогда не служили рутьерами и не станем впредь!

- Не рутьерами. Участь ловага тоже почетна и так можно сохранить… - запротестовал Бональд, пытаясь спасти положение, но было уже поздно. Фрельс загорелся бешеной яростью как овин, полный сена, куда бросили факел.

- Ловаг, рутьер, какая разница! - орал малиновый от натуги фрельс так, что казалось, его сейчас хватит удар. - Да хоть бетьяр! Все едино! Это моя земля, семнадцать поколений сражались за нее и в нее же уходили пеплом!

- Ты сохранишь удел, - сделал последнюю попытку барон. Его свита подобралась, те, кто спешился, встали плечом к плечу, конные тоже что-то сделали, Елена, будучи очень плохим всадником, не поняла, что, но лошади тоже насторожились, перебирая копытами.

- Да, не всю, но достаточно, чтобы твои дети сохранили титул. Мне не нужно разорять тебя, мне нужно…

- Поганый ублюдок! - вопиял фрельс, потрясая кулаками. - Ты хочешь забрать мое владение, оставить мне жалкий клочок, чтобы я мог едва развернуться на пятке! А меня превратишь в наемника! Так запомни, не бывать этому! Ты пришел ко мне, будто змея, прокрался, расточая слова о дружбе, сам же хотел опозорить меня перед семьей, гостями и слугами!

- У тебя нет слуг, - оскорбительно и с явным превосходством рассмеялся барон, откидывая ныне бесполезную сдержанность.

- Зато у меня есть то, чего никогда не обрести тебе, твоим детям и детям твоих детей! - прорычал фрельс, поднимая сжатый кулак, не угрожая побоями, а скорее обозначая весомость речей. Презрительная усмешка сразу покинула баронскую физиономию, кажется, Бональд понял, о чем намеревался сказать дальше рыцарь.

- У меня есть честь, - громко, с расстановкой отчеканил фрельс. - Мой род, тянущийся через три столетия без перерывов. Я живу в прошлом и будущем, как наследник и отец. Я дворянин по земле и крови, вот чего никогда не будет у вас. У Ашей из канатчиков, купивших родовитую жену и место в чужой прихожей за воровское золото. Бароны чернильницы!

Бональд страшно побледнел и рефлекторно схватился за рукоять кинжала, Фрельс дико усмехнулся и раскинул руки, будто предлагая себя в жертву. Дочка вскрикнула и бросилась к отцу, но ее перехватила Гамилла, швырнула в объятия менестреля, чтобы веснушчатая не натворила глупостей.

- Что, убьешь меня? - рассмеялся фрельс.

- О, нет, - симпатичное лицо барона скривилось в жутковатой гримасе, он с трудом удерживал себя в руках, но все-таки удерживал. - Я тебя даже на поединок чести не вызову, любезный. Не хочешь отдать часть, сохранив сердцевину? Тогда потеряешь все.

- Меня не вывести из сословия, - надменно сказал фрельс. - Тебе не собрать тринадцать благородных людей, которые взяли бы на душу грех неправильного судейства. А военный сбор только весной. Я буду к нему готов.

- И ты думаешь, ваша махинация удастся? - не скрывая издевки, рассмеялся Бональд. - О, Пантократор, какая наивность…

Он оборвал смех, разом, будто хлопнул окованной железом крышкой сундука.

- Собрать вскладчину серебро, купить полный набор снаряжения и передавать его друг другу по очереди, проходя смотр. Менять упряжь и накидку, перекрашивать щит, хорошая задумка.

Теперь побледнел фрельс. Отступил на шаг, будто закрываясь от убийственных слов.

- Эй! - без всякого почтения и даже не оглядываясь, махнул барон.

Медленно переступая, так, словно рука всадника была не тверда, конь вышел, неся того самого бойца в хорошем снаряжении. Кавалерист отворачивался, глядел подчеркнуто в сторону и вообще являл полную картину нечистой совести.

- Кость земли, соль войска, - хмыкнул горец, впрочем, без особой язвительности. - Ну, понятно все теперь.

- Как же так… - с этими словами фрельс шагнул вперед, глядя снизу вверх. Его лица женщина не видела, но судя по фигуре, старик уже был придавлен осознанием катастрофы, однако еще неистово надеялся, что свершится чудо.

- Как же… так? Неужели ты нас продал?..

- О, нет, - барон ответил вместо молчаливого всадника. - Он вас не продавал. Он вас обворовал. Купил амуницию и коня, на все деньги, что вы собрали. А после сбежал. Ну… - теперь Бональд оглянулся. - Не слишком далеко, правда. Теперь ему стыдно за свое недостойное поведение, и очень хочется не повиснуть на первом же дереве.

- Ты не сможешь…

- Конечно, смогу, он ведь даже не оруженосец. Вот объеду оставшихся, кто из вас поучаствовал в этой махинации, покажу его всем, а затем уже непременно повешу…

Всадник, укравший коня и доспехи, оказался уже третьим человеком, который за время не слишком длинной беседы поменял цвет, став белым, но если барон и фрельс бледнели от ярости, этого беднягу разукрасил ужас.

- … Или нет, - добавил Бональд. - Посмотрим. Зависит от готовности свидетельствовать во имя торжества истины. - А теперь пошел вон.

Повинуясь новому жесту, предатель натянул поводья, вынуждая лошадь попятиться, вернулся на второй план. Баронская свита теперь неприкрыто ухмылялась, торжествуя. Гаваль отпустил темноволосую дочь фрельса, девочка уже никуда не торопилась бежать, разбитая и униженная недобрыми вестями.

- Я… - фрельс поджал губы. На мгновение даже показалось, что он готов пойти на мировую в свете, так сказать, вновь открывшихся обстоятельств. Но гордость дворянина по крови и земле возобладала.

- Ты ничего не получишь, - с железной решимостью вымолвил старик, заложив руки за спину. - Ничего. По весне я выйду перед строем равных мне, верхом и с подобающим вооружением. Ты будешь посрамлен.

Кадфаль сердито засопел и стиснул палицу обеими руками, казалось, заскрипели твердые волокна. Оставалось непонятным, что так задело искупителя.

- По весне ты в лучшем случае перезаложишь все, что можно, и соберешь неполный набор с худой клячей, - издевательски прокомментировал барон. Очевидно, Бональд отказался от попыток прийти к соглашению и теперь неприкрыто насмехался. - А я перед людьми чести обвиню всех вас.

На лице воровского конника под откинутым забралом отразилось невероятное облегчение.

- Покупатель, продавец, а еще кто-нибудь из вашей четверки наверняка согласится свидетельствовать против остальных. Этого будет достаточно, чтобы собрать дворянскую апеллу.

- Тринадцать достойных людей, - следовало отдать фрельсу должное, он все-таки держал удар. - Они отметут свидетельства безродных и обвинение, вырванное угрозами. Апелла твою сторону не примет. Я дворянин, а ты гиена, подбирающая объедки.

- Примет, примет, - ухмыльнулся барон. - Ведь нигде не сказано, что апелла не может собираться из ловагов. И ты мог бы войти в нее, окажись немного умнее. А так еще до первого сенокоса перестанешь быть человеком чести.

- Я всегда им останусь! - рыкнул фрельс, ударяя себя кулаком в грудь. - Честь нельзя дать или забрать по росчерку пера. И коли вам удастся купить апеллу, есть еще суд! Суд защитит мои права.

- Какой суд? - искренне, с душой рассмеялся «чернильный» дворянин. – Юстициарии и судьи нынче играют во всеобщую игру, делят имущество и власть, пока в Мильвессе шатко. Правосудие можно получить, но за него требуется платить. У меня есть, на что купить себе немного справедливости. А тебе?

- Я буду жаловаться, - не сдавался фрельс. - Я дойду до…

- И куда ты пойдешь? - уже не стесняясь, перебил его барон. - Император далеко, ему с престола не видно. У короля-тетрарха свои заботы, он вендетту Эйме-Дорбо и одноглазой шлюхи Карнавон прекратить не может, так что, того гляди, королевская столица запылает. Куда ему до суетных забот нашей глуши! Регентский Совет продался островным, пусть не суются к нам со своими капитуляриями. Граф меня любит и ценит. Ему нужны порядок и войско на постоянной службе, я их даю, исправно и действенно. Я всем нужен и всем полезен, а ты нищий гордец.

Фрельс пошевелил губами, будто проговаривая про себя невероятно изощренные оскорбления и аргументы, но вслух выдавил только:

- Убирайся.

- Как скажешь, - согласился барон и приказал своим. - По коням, мы уезжаем. Но помни… - Бональд снова развернулся всем корпусом к фрельсу. - Я пришел к тебе с открытым сердцем и честным предложением, а ты плюнул в них. Я дал тебе возможность по-прежнему называть себя человеком чести. Ты же в ответ оскорбил и унизил меня перед моими спутниками, а также перед безродным и пришлым людом.

- Убирайся, - повторил фрельс, он казался опустошенным и явно потерял весь запал гнева.

- Но я добр, - осклабился барон, игнорируя требование, чувствуя силу. - Я дам тебе возможность искупить грех спесивости. Сейчас мы отправимся на закат, навестим следующего в списке махинаторов. Разумеется, верхом, однако без спешки. Найди клячу, если таковая еще осталась в этом хозяйстве. Может, найдется мул. Нет мула, садись на осла или очень быстро беги. Если догонишь нас до середины дневной стражи, я все-таки позволю тебе остаться ловагом и даже владеть этой развалиной, что именуется замком. Справишься до заката - оставлю тебя хоть безродным, но арендатором. И даже твою дочку выдам замуж повыгоднее, ведь я добрый! Эйме-Дорбо завели правильный обычай женить своих лучников тела и охраны на девицах из хороших семей, но без особых притязаний. Жене вредно иметь большие амбиции.

Дочь жалобно пискнула, и Гаваль снова обнял ее, прижав крепче.

Барон кинул еще один внимательный взгляд на дом, где скрылись Грималь и Артиго. Задержался на мгновение, словно раздумывая, и Елена отчетливо поняла: если сейчас Бональд что-нибудь скажет, сделает, даст хоть легчайший повод Раньяну, это слово или действие станет последним в жизни «чернильного». А затем уже пойдет рубилово до последнего человека, потому что свите надо мстить за патрона, а странникам в свою очередь выпускать живыми свидетелей никак нельзя.

Обошлось. Одним движением барон взлетел в седло, несколько мгновений казалось, что он еще плюнет напоследок, но нет, сдержался от плебейского жеста. Всадники потянулись дальше, вытягиваясь в колонну по двое. Фрельс какое-то время постоял, глядя себе под ноги, плечи его опускались. Дочь наконец вырвалась и, подбежав, обняла отца, что-то неразборчиво заговорила. Они оба, тесно и безрадостно обнявшись, зашаркали к дому, не обращая внимания на окружающих.

- Обошлось, - на удивление сердито констатировал Кадфаль. - Но задерживаться тут не стоит. Пора в путь.

- Но как же… - выдавил Гаваль, но арбалетчица, уже не чинясь, отвесила ему подзатыльник и прикрикнула, что-то про задницу, которую следует взять в руки.

- А мы им разве… - пробормотала Елена, более машинально, чем по зову души. - Никак?..

- Никак, - сумрачно сказал Пантин.

- Но мы…

- Мы уйдем, так или иначе. А они, - Пантин указал в сторону дома. - Останутся. Наедине с последствиями нашего заступничества.

- Как будто бежим, - сердито сказала женщина.

- Так и есть, - серьезно вымолвил сероглазый. - И надо бежать очень быстро. Графство небольшое, но дороги здесь плохие. Следует идти на юг, к границе владений.

Раньян со стуком вдвинул меч в ножны, размашисто пошел к дому, очевидно, проверять, как там Артиго.

- Заберите меня отсюда, - удивительно вежливо попросил горец, подтягиваясь на жердине забора. - Я не буду в тягость.

- Да ты едва ходишь, - скривилась Елена.

- Костыль сделаю, - предложил Марьядек, прочно утвердившись на здоровой ноге. - Вы с поклажей и дитем, совсем быстро не пойдете, я за вами угонюсь. Здесь мне оставаться никак нельзя.

- И зачем ты нам нужен? - отрывисто спросил Насильник. - Одноногий браконьер?

- Я теперь увечный боец, но все же боец. Половина воина это лучше чем никакого воина. А еще я умею ставить ловушки и добывать еду в лесу. Здесь промысел скверный, живность повыбили, но всякая мелочь еще ловится, кто до весны не залег.

- Собирайся, - лаконично приговорил Насильник, что любопытно, ни капли не интересуясь мнением спутников и при молчаливом согласии Кадфаля. - Я помогу с костылем, но чапать с ним будешь сам, мы не ждем отставших.

- И отдашь лекарке все деньги. Те, что в поясе, тоже, - Гамилла, как выяснилось, обстановку отслеживала хорошо и слышала все, что нужно.

- Тогда хоть на лошади дайте время от времени проехать, - пробурчал горец, но без напора, судя по виду, он бы согласился и одеждой расплачиваться, только бы взяли с собой и дали греться у костра под охраной.

* * *

- Все-таки зря не помогли, - пробормотала себе под нос Елена. Ей было стыдно, и хоть здравый смысл подсказывал, что здесь ничегошеньки исправить нельзя, стыду это не мешало

Собрались быстро, вышли без промедления. Раньян молча положил на стол еще две монеты, фрельс кивком поблагодарил, на том прощание и состоялось. Путники захватили с собой овощей в дорогу и сваренную курицу, так что продовольственный кризис отодвинулся на несколько дней.

- Надо было… - повторила женщина.

Звучало жалко, бесполезно, как обещание всех побить после проигранной драки. Елену расслышал Кадфаль и повел себя неожиданно. Искупитель втянул щеки, двинул челюстями, будто высасывал всю влагу, что мог собрать, затем смачно плюнул на обочину и тихо выругался.

- Ты чего? - не поняла Елена.

- Бла-а-агаро-о-одство, - протянул искупитель с невероятным презрением. И плюнул вторично со словами. - Бедненький фрельс, душа прямо рвется от горя. Паскуда…

- Да что с тобой?! - резко вымолвила лекарка.

- Она не понимает, - куда тише и спокойнее заметил Насильник, идущий как обычно, мелкими и частыми шажками, на груди копейщика болтались связанные шнурком лапти. - Брат, она не сталкивалась с рыцарями и не возделывала пашню. Она, в самом деле, не понимает.

Кадфаль шевельнул челюстями так, будто собирался плюнуть в третий раз, но сдержался. И спросил:

- Несчастненький рыцарь, взгляд орлиный, сердце из цельного благородства выковано, правильно? Так ведь кажется со стороны?

- Ну… да, - в душе лекарки боролись два чувства, с одной стороны естественное возмущение, с другой подозрение, что здесь не все так очевидно, иначе прямой как древко искупитель не ерничал бы.

- Благородство! - фыркнул Кадфаль. - А вот скажи, Хель… ты видела ихнее хозяйство, а?

- Да.

- Как думаешь, даст оно пуд серебра в год чистого прибытку?

- Ну-у-у… - Елена задумалась. Доходность городских промыслов она, благодаря мильвесской школе жизни, худо-бедно прикинуть могла. Но сельское хозяйство…

- Я тебе подскажу. Никак не даст. Полпуда - может. Если год окажется удачный, зима будет теплой и снежной. И только если все, что даст земля, обратить в деньги, ни грошика на прокорм селянам не оставить.

В голове Елены забрезжило понимание, к чему ведет искупитель, пока слабенько, будто искорка в ночи. Гнилая такая искорка, больше похожая на блуждающий огонь среди болот.

- И вот скажи мне, мастерица ножа и микстуры, как думаешь, уделит благородный фрельс хотя бы котелочек серебра на прокорм для своих? Или будет выжимать из них все до капли, до последней луковицы и яблочка, чтобы снарядиться к смотру как положено? Чтобы заплатить хоть чуть-чуть долги, в которые он залезет сейчас еще глубже?

- Но есть же правила, законы. Здесь же нет крепостных! - попробовала спорить Елена.

- Зако-о-он? - ехидно протянул Кадфаль. - Так ты ж его с утра видела. Во всей красе, со всех сторон. Иль не понравилась нажранная харя справедливости?

Елена сглотнула и опустила глаза под ноги, на утоптанную землю дороги.

- Ну, так что насчет фрельса то, - не унимался разошедшийся Кадфаль. - Обменяет он свои триста лет благородной родословной на сытые желудки грязного быдла? Или все-таки нет? Или заморит голодом, но серебро найдет?

Елена молчала. Болел живот, а на душе было гадостно, будто плеснули ведро нечистот.

- Молчишь, - невесело и без всякого торжества констатировал искупитель. - А скажи тогда, какая разница для бедолаг, что сейчас в холодной земле деревянными тяпками ковыряются, кто с них шкуру по весне спустит, достойный фрельс или недостойный барон? Обоим ведь одно и то же надобно. Ровно одно и то же.

- Барон лучше, - вдруг сказала Гамилла. - У него арендаторов и батраков много, ему не нужно давиться за каждый грошик. Может позволить себе обирать всех так, чтобы оставалось немного. Не по доброте, а чтобы чуть жирка наросло, его на будущий год срезать можно. А у фрельса нет резона думать о будущих годах, они когда еще наступят, владение же надо сохранить сейчас.

Насильник, не останавливаясь, пристукнул древком копья, будто ставя точку и соглашаясь.

- Просто один оказался не слишком оборотистый, - закруглил мысль Кадфаль. - А потому бедненький, несчастненький, с грязным быдлом кушать приходится, сиротинушке, дочка руками господскими, белыми дерьмо куриное выгребает. А другой чуть хитрее да подлее, на добром коне и со свитой по горам-долам скачет. Но повернись судьба чуть по-иному, ты бы разницы оборотной и не заметила. Барон был бы гордый и честный, а фрельс давился бы спесью и подлостью на все свои триста лет родословной…

- Хватит, - негромко и веско попросил Насильник. - Достаточно.

- Хватит, так хватит, - Кадфаль все же сплюнул еще раз.

- Ты из крестьян? - осенило Елену. - Он, - она указала на старого копьеносца. - Рыцарь. А ты нет. Ты все это видел сам, ведь так? Снизу… от земли?

Кадфаль промолчал, но молчание то было красноречивее любых слов.

- Достаточно, - все так же негромко попросил, скорее, мягко приказал Насильник. - Сегодня было сказано много разных слов. А после долгих речей лучше всего помолчать.

Он перехватил копье поудобнее, зашагал быстрее. Ускорился и Кадфаль, двигаясь неожиданно ловко для своей кубической формы. Позади стучала клюка горца, который и в самом деле неплохо держал темп.

Снова путь, снова странствия, подумала Елена. Снова жизнь в опасности, полная неизвестность впереди. Но теперь с ними Пантин, загадочный, страшноватый и, надо полагать, вечером быть разговору по душам. Больше всего женщину интересовало сказанное Пантином: «думала, что тебя зовут Еленой?». Ведь она совершенно точно знала, что никогда и никому здесь не открывала свое земное имя.

Глава 7

Глава 7

«Мы, приближенные, друзья, слуги Артиго Непреклонного и Оттовио Доблестного, те, кто разжег Войну Гнева, мы ненавидели друг друга, неистово, всепоглощающе. Но - удивительное дело - эта же ненависть сближала нас. Чтобы истребить врага, следовало познать его силу и слабость, изучить лучше, чем ростовщик, дающий в рост золото, изучает будущего должника. А знание ведет к пониманию. И, в конце концов, заклятый враг становился ближе и понятнее иного соратника.

Мои друзья и мои враги давно покоятся в могилах… те, кому повезло обрести могилу или склеп для черепа с богобоязненной гравировкой. Но в моей памяти все они теперь лишь безмолвные тени. Тени, которые терпеливо ждут за гранью смерти, чтобы, наконец, принять в свои ряды последнего солдата давно погибших армий»

Гаваль Сентрай-Потон-Батлео

«Девятое письмо сыну, о наших врагах и ненависти»

- Вина? - Курцио больше исполнял ритуал, нежели спрашивал, но внезапный ответ чуть сбил его с толку.

- Воды, - сухо и холодно, как убийственный зимний ветер, отозвалась Юло, глава Совета Золота и Серебра.

- Изволь, - Курцио возблагодарил сам себя за предусмотрительность и умеренность. Он пил мало вина, предпочитая южное пиво и чистую воду, поэтому графин с водой из глубокой скважины всегда находился в пределах досягаемости.

Посуда островного деятеля, конечно, уступала вартенслебеновской, но тоже была достойна высоких особ, так что подать Юло изысканный бокал в серебряной оплетке оказалось не зазорно. Женщина сделала медленный и мелкий глоток, уставившись на Курцио тяжелым и непроницаемым взглядом. Это выглядело по-настоящему зло и жутко, учитывая, что правый глаз женщины был широко раскрыт, а левый наоборот, прикрыт черепашьими веками, да к тому же ощутимо косил. Юло изменила привычкам и вместо громадного парика, с не менее огромной лентой, остриглась почти налысо, оставив лишь короткий ежик. На людях вызывающая прическа скрывалась под изящной шапочкой, но сейчас в лучах послеполуденного солнца голова женщины серебрилась первой сединой.

Почему она не подправит лицо волшебством, подумал Курцио. Да, недешево, прямо скажем, не больше десяти магов во всей Ойкумене способны на такое. Но человек ее уровня может себе это позволить. И, повинуясь некоему наитию, островитянин решил сломать давнюю традицию, а также заранее выверенный план тяжелой беседы. Курцио слегка улыбнулся и прямо спросил:

- Сейчас ты выступаешь как глава своего Совета, как чрезвычайный посланник Сальтолучарда или как мой старый друг?

- Откровенно, - с прежней сухостью отозвалась Юло, моргнув тяжелыми веками, как мудрая черепаха открытого моря. - И прямо. Не похоже на тебя.

- Увы, - с той же улыбкой ответил Курцио. - Наверное, я слишком долго был на материке и общался с людьми Большой земли.

- Да. Это испортило твои манеры, - согласилась Юло, постукивая кончиком длинного ногтя по гигантским жемчужинам, собранным в изысканное ожерелье.

Курцио вдруг припомнил, что такие диковины добывают лишь в очень глубоких расщелинах, где обитают хищные спруты и есть даже негласное знание: каждый серебристый шарик оплачен жизнями хотя бы трех ныряльщиков. То есть Юло надела на длинную изящную шею по меньшей мере три десятка мертвецов. Как это мило перекликается с обычаем континентальной аристократии рядиться в одежду из пряжи пауков-людоедов.

- Считай, что я выступаю в трех ипостасях разом, - продолжила она, складывая руки на животе, прикрывая золотую пряжку тканого ремня.

- Здесь следовало бы уточнить, содержание какой духовной субстанции превалирует, - заметил Курцио. - Но это, видимо, было бы уже лишнее.

- Именно. Но раз мы приняли за факт падение твоих манер, пожалуй, и я позволю себе роскошь… - Юло пошевелила пальцами в воздухе, будто выбирая нужное слово из пылинок, танцующих в желтом луче. - Прямоты.

Она встала, шурша драгоценной тканью платья, сшитого по континентальной моде с прямым силуэтом, без вычурных бантов и широких юбок, похожих на распущенные паруса. Подошла к высокому - от пола до потолка - застекленному окну во всю стену немалой залы. Курцио встал чуть позади, он и так знал, что видит Юло.

У Императора было пять резиденций, которые традиционно именовались по цветам радуги, считалось, что повелитель мира чередует их по настроению, времени года и общим тяготам. От Красной - для празднеств и дней всеобщего процветания - до Фиолетовой, что предназначалась для управления державой в годину великих бедствий и войн. В действительности использовались лишь три - Желтая, Зеленая и Синяя, остальные уж много лет как были отданы под архивы и другие вспомогательные службы Двора. Одна стала центром почтового сообщения, а другая не так давно сгорела дотла, превратив в пепел счетные книги великих ярмарок Мильвесса и реестр лесов Короны.

Юный Император пока избрал своей резиденцией Синий дворец, формально - на время зимы и во исполнение траура по безвременно умершему предшественнику. Фактически это был скорее домашний арест, чтобы мальчишка не мешал серьезным делам, находился где-нибудь на отшибе, но в то же время поблизости от Мильвесса, в легкой досягаемости курьеров с бумагами для высочайшего одобрения и сиятельной подписи. Синий дворец был меньше всех и больше походил на усадьбу какого-нибудь приматора в густом парке. Место считалось «скорбным», но Курцио нравилось - относительно малолюдно, тихо, настоящий лес вокруг, хоть и не строевой. Помимо прочего здесь имелась хорошая тренировочная площадка с небольшим манежем, а также арбалетным тиром. Тут можно было упражняться во всех искусствах тела, от вольтижировки до борьбы. Но сейчас отменный дестрие скучал, роя копытом песок арены. Охрана замерла, устремив алебарды к небу. На зеленом прямоугольнике, засаженном особой, «вечной» травой, две фигуры сходились и расходились в пешем поединке на мечах. Толстое и в то же время прозрачное стекло глушило лязг металла, поэтому бой шел беззвучно. Впрочем, было очевидно, что фигурка поменьше владеет оружием очень плохо, но прилежно старается.

Юло понаблюдала за схваткой и сказала, не оборачиваясь:

- Итак? Я готова тебя выслушать. И заметь, я не жду твоих оправданий, а сама предлагаю высказаться. Цени это и не злоупотребляй последними каплями моего доверия.

Курцио отступил на шаг, заложил руки за спину. В такие моменты нарочитая вычурность, неудобство парадного платья Сальтолучарда ощущались особенно остро. К тому же выглядело глупо, учитывая, что женщина оделась по континентальной моде.

- А знаешь… Забавно, - сказал мужчина. Курцио понимал, что бежит по волнам, даже не скованным льдом, но решил: в данном случае можно рискнуть по образу князя Гайота. Если от тебя ждут одного, сделай другое, но аккуратно, не слишком перебарщивая.

- Что здесь кажется забавным? - все так же, не оборачиваясь, спросила женщина.

- Сколько лет прошло… - задумчиво сказал Курцио. - Когда-то мальчик и девочка, а затем юноша и девушка мечтали. Одинокие, никому не нужные, изгои в собственных семьях. И куда привели те мечты? В столицу мира. Я бы сказал, это поэтично.

Юло развернулась на четверть и смерила Курцио строгим взглядом, в котором сквозила ирония на грани сарказма.

- Друг мой, изгоем был ты. А я всего лишь уродливым ребенком, итогом смешения двоюродной и троюродной крови в пяти поколениях. И это ты мечтал, я лишь слушала, потому что ты единственный по-доброму общался с косоглазой длинношеей уродиной. С другой стороны косоглазая уродина была единственной, кто дружил с юным и нищим Мальтом…

Она вздохнула, на сей раз с искренностью, бог знает, напускной или подлинной.

- Что ж, будем считать, ты успешно провел смычком по струне ностальгии. Я не стану милосерднее, но выслушаю все, что ты скажешь. Однако не трать мое время попусту.

Юло снова вздохнула и сделала шаг к собеседнику.

- Курц, ну почему ты такой дурак? - вдруг спросила она, уже почти как настоящий человек. - Ведь все так хорошо шло… Еще пара лет и ты стал бы моим помощником, вторым человеком в Совете Золота. А затем… кто знает… Женщине дожем не бывать, но ты смог бы. И мы вдвоем…

Она красноречиво развела руками. Курцио с грустью повторил ее жест и сказал:

- Потому что иногда следует сунуть принципы туда, где лежат тряпки для нужника. А иногда нет. Я тогда сделал выбор, и, быть может, Двое направили меня.

- Я слушаю. Что за убогий заговор вы организовали?

Лицо женщины превратилось в невыразительную маску, глаза застыли, как раскрашенные шарики мрамора. Стало ясно, что струна печальной ностальгии замерла, и пришло время говорить строго по делу.

- Это не заговор, - серьезно и рассудительно вымолвил Курцио. - Это скорее объединение разумных и неравнодушных людей, которые стремятся заглянуть в будущее. Предугадать его и по возможности изваять, как скульпторы.

- Претенциозно. Пока вы лишь разозлили достойного учителя, которого, кстати, мы выписали с далекого юга, лучшего из лучших. Он, к слову, собирается вызвать хамского графа на поединок чести.

Курцио искренне фыркнул, не сдерживая улыбку.

- Лжебог ему в помощь, - развеселился мужчина. - Если вы цените этого наставника, лучше отговорите. Шотан воспользуется правом выбора оружия и прикончит глупца.

- Да?.. - Юло на мгновение задумалась. - Похоже, ты ценишь этого выскочку.

- Заветы предков, - со значением вымолвил Курцио. - Знать пользу всякого инструмента, счесть ее и применить во благо. Возможно, ты обратила внимание на то, что наш… убогий заговор объединил очень интересный круг людей. Но прежде чем перейти к нему я позволю себе задать вопрос.

- Спрашивай.

- Сколько денег в казне Сальтолучарда? В данный момент.

- Курц, ты рехнулся? - без обиняков осведомилась Юло. - Напоминаю, ты в опале и с учетом последних выходок имеешь хорошие шансы вернуться домой с платком на шее.

- Формально я все еще член Тайного Совета, пусть и на правах особого советника. Никто не освобождал меня от обязанностей и прав, а они были перечислены вполне ясно. Я могу задавать подобные вопросы, на свой страх и риск, рассчитывая, что их обоснованность будет одобрена после Советом… или его представителями.

- ХитрО, - согласилась женщина. Едва слышно шурша платьем она прошла вглубь зала и грациозно опустилась на кресло-банкетку. Перед Юло, таким образом, оказался изящный столик с доской для игры в «Галеры», очень популярный аксессуар в этом году. Мильвесс быстро перенимал привычки новых хозяев, от одежды и яств до модных безделушек.

- Что ж, спрашивай, - позволила женщина. - Со всем пониманием возможных последствий.

- Достопочтенная госпожа, глава Совета Золота и Серебра, сколько желтого и красного металла сейчас хранится в подвалах Сальтолучарда?

- Двести тридцать девять полных «сухих» бочек, - без промедления ответила Юло.

Курцио на мгновение прикрыл глаза, переводя чистый вес благородного металла в стандартные «хорошие» мерки, затем сглотнул, только этим и выдав чувства. Что, впрочем, не укрылось от взгляда Юло.

- Да, - коротко ответила она на невысказанный вопрос. - Казна несколько… поиздержалась.

- Полмиллиона золотых, - проговорил скорее для себя Курцио. - Я думал, мы располагаем хотя бы миллионом. Хотя бы. Значит, Правило пятой части нарушено?

- Формально нарушено, - в словах Юло сквозил холод строгого знания. - Под нашей дланью сейчас около восемнадцати процентов всего золота мира.

Курцио налил бокал воды, маскируя за естественным движением момент некоторой растерянности. Разумеется, Юло прекрасно поняла маневр собеседника, саркастически улыбнувшись.

- Что ж, - сказал Курцио, отпив крошечный глоток. - Пожалуй, так даже лучше.

Юло приподняла бровь над выпученным глазом, левый, сощуренный, остался неподвижен, словно вся орбита была парализована.

- Понятно, - Курцио деловито потер ладони, как гончар, готовящийся опустить пальцы на ком глины. Или массажист, согревающий холодные руки.

- Мотивы на самом деле очень просты, - с той же деловитостью сказал он, сел напротив Юло, так, что между собеседниками оказалась доска «Галер».

- Кстати… забавно, - усмехнулся мужчина, разворачивая доску в виде двух кораблей, связанных бортами. - У нас это игра про дружеское состязание гребцов, которые прыгают с весла на весло. Материковые превратили ее в жестокий абордаж. Это говорит об их ущербности и злобе или о нашей репутации в их глазах?

Юло промолчала, гипнотизируя мужчину немигающим взглядом.

- Итак, - Курцио набрал полную ладонь фишек и выставил одну из них на стол. - Первое. Смена власти не прошла гладко, болото материкового дворянства взбаламутилось снизу доверху. Это проблема, причем дорогостоящая.

Юло на сторонний взгляд очень мягко улыбнулась. Курцио сторонним не был, поэтому выставил следующую шашку чуть быстрее.

- Второе. Приближается голод. Скорее даже Голод, - он отчетливо выделил заглавную букву. - И я полагаю, что в силу первой проблемы «голодные» склады пусты, не так ли? Их наверняка уже вовсю растаскивают, а оставшееся разграбят по весне. Комиты не выполняют свои обязанности, потому что в неустойчивой ситуации боятся давить на высокородных особ и купеческие гильдии. Если очередному «оку и длани» имперской короны намекнут, как легко в наши дни отравиться несвежей бараниной или несколько раз упасть на собственный кинжал, кто его защитит? Никто. Я прав?

Юло молчала, но молчание то было весьма… красноречиво, скажем так.

- Третье, - деревянный кружочек со стуком опустился на полированную столешницу. - Чтобы удержать власть, чтобы не дать Империи развалиться по отдельным королевствам, чтобы хоть как-то организовать хлебное распределение, нужны войска. Многочисленные войска, которым надо хорошо платить, иначе их будут перекупать за хлеб и золото. Нужна армия. И она есть.

Курцио задумчиво покачал кулаком с зажатыми фишками, как бы давая женщине время обдумать услышанное, затем выставил четвертую шашку.

- Но денег, чтобы ей платить, нет.

Курцио в свою очередь приподнял бровь, глядя на Юло.

- Пока все звучит вполне разумно, - согласилась она.

- Тогда продолжим.

Новая фишка легла в общий стройный ряд.

- Пятое. Наш отчий дом платить не будет. Даже если бы Совет и решил нарушить устои, денег на то, чтобы закрыть недостачу, нет. И сразу шестое. Я помню не столь уж давний разговор, относительно того, что вселенная может сгореть в огне междоусобицы. Судя по тому, как суетятся все наши здесь, видимо стало ясно очевидное - сейчас не тот момент, чтобы отсиживаться за проливом. Не так ли? Если континент не будет исправно поставлять хлеб и корабельный лес, семья Алеинсэ крепко потеряет в лоске. На рыбе мы уже не выживем, море вокруг Острова опустошено столетиями неограниченного лова.

И снова Юло красноречиво промолчала.

- Седьмое. Приматоры затаились и выжидают, чем все это закончится. «Старая» аристократия демонстрирует, что не отрицает, но и не принимает безоговорочно новую власть. Таким образом, они подталкивают нас к выплате прежних долгов. Это крючок, с которого сорваться, к сожалению, нельзя, - Курцио продолжил выкладывать кругляши. - Из всего вышесказанного следует простой и очевидный вывод: деньги надо достать. Любой ценой. Причем закладываться сразу на несколько лет. Так что никакие разовые сборы не помогут. Надо повышать налоги. Но если Двор и Регентский Совет просто разошлют по градам и весям императорский эдикт о повышении старых податей и введении новых, Ойкумена сразу взорвется всеобщим бунтом. И наше великое войско в нем утонет, как песчинка в море.

Юло изобразила беззвучные и медленные аплодисменты, прищуренный глаз почти закрылся, так что глава Совета Золота и Серебра сейчас казалась мудрой и зловещей лягушкой. Курцио подкинул девятую и последнюю фишку, поймал, выставил к прочим, замкнув ряд.

- А это значит, что вы будете созывать Сенат. Притом быстро, очень быстро. Необходимо собрать их, объяснить, что происходит, поработать с выборными представителями, раздать со всей щедростью угрозы и взятки, добиться всеобщего согласия, хотя бы номинального. И одобрить новые подати голосами всех сословий.

- Последний раз Сенат собирали больше двух столетий назад, - Юло выговорила это с неопределенной интонацией, во всяком случае, прозвучало не как отрицание. - И даже тогда все выглядело как пародия.

- То есть это будет первый настоящий созыв за все время после Бедствия, - резюмировал Курцио. - Дай бог уложиться за год. И даже в таком случае придется задерживать жалованье солдатам.

- У тебя кончились флажки, - заметила женщина.

- Да, действительно, - согласился Курцио. - Однако некоторые умные мысли в запасе еще остались. Я заинтересовал тебя? Продолжать?

- Изволь. По-прежнему не вижу связи между возможным созывом Сената и вашими сомнительными махинациями. Это выглядит скорее как попытка вытащить рыбу из чужих сетей в бурю. И не сомневайся, в Совет уже летят десятки доносов.

- Дескать, в тот суровый час, когда Алеинсэ должны сплотиться пред лицом угрозы, - с готовностью подхватил Курцио. - Блудный сын устраивает заговоры за спиной регентов.

- Именно так.

- На самом деле они ошибаются. Вы ошибаетесь, - уточнил подозреваемый заговорщик. - Мои соображения сугубо практичны и благородны.

- Надо же, какая оригинальная комбинация, - делано удивилась женщина. - Благородство и практичность соединяются как вода и масло. Или ты чудо-алхимик и нашел способ сочетать несочетаемое?

- Да, - развел руками мужчина. - Я волшебник. Смотри.

Он встал и прошелся, жестикулируя на ходу.

- Собрать Сенат - дело непростое. Добиться от него общего решения - вдвойне сложно, а поскольку речь пойдет о налогах, проще достать луну с неба. Главное препятствие - наша репутация. После всего… случившегося будет непросто убедить всех, что Регентский Совет хочет денег ради всеобщего блага, а не для того, чтобы наполнить сундуки Острова. Тем более, что Совет именно этого и хочет в числе прочего. И здесь нам понадобится Император.

- У нас он есть.

- Нет, у нас марионетка, про которую все уже открыто говорят, что это кукла на веревочках, свитых из рыболовной лески. У нас есть мальчишка, который пока еще не возненавидел регентов исключительно в силу божьего промысла. У нас есть восьмой сын, который не умеет ничего и в первую очередь не умеет выглядеть, говорить и просто ходить как Император, повелитель мира.

- И что с того?

- Вы будете просить и требовать денег для блага Империи и Ойкумены, потому что эти сущности неразделимы… для Большой земли, но мы скромно умолчим о такой мелочи. Значит нужно показать Императора, и не издалека, словно тряпичную куклу на палке. Ему придется общаться с выборными, давать им какие-то гарантии, обещать привилегии, в конце концов, символизировать власть. А что, если парень вдруг пожалуется или хотя бы обмолвится кому-нибудь о недовольстве своим положением? Если он просто будет не уверен, робок и боязлив? Если он в конце концов открыто возмутится?

- Это было бы нехорошо, - согласилась Юло.

- Но именно к этому дело идет. Вы заперли Оттовио в самой дальней резиденции, отрезали его от всех вопросов управления Империей. Плохо учите неинтересным ему вещам. Вы обходитесь с ним как с мелким дворянчиком Сальтолучарда. Скроете вы его от Сената или покажете в нынешнем виде, и то, и другое не годится.

- Но тут на палубу с кинжалами в зубах поднимаетесь вы?

- Да. Граф Шотан, пример для бедных дворян, которые мечтают заслужить привилегии и богатство службой. Причем службой Империи, а не тетрархам и герцогам, что готовы разорвать Ойкумену. Князь Гайот, который будет угоден низким сословиям, потому что горец - такой же дикарь как обычный лавочник или ремесленник. Герцог Вартенслебен, почтенный и уважаемый представитель бономов. И, наконец, я, скромный сын Сальтолучарда, всем известный умеренными взглядами и добрым отношением к Большой земле.

- Прямо-таки сказочная свита, олицетворение всех достоинств.

- Да. Мы мудрые воспитатели, что стоят за спиной молодого, но умного, сильного, искушенного в воинских искусствах и науках правителя. Который может и на турнир выйти, и обсудить с выборными сложные вопросы. Например, как ограничить ссудный процент. Можно ли заменять «личными» налогами поборы с «дымов». Как обуздать откупщиков и гарантировать, что деньги, собранные на «голодные» нужды, не осядут в сундуках воров. И так далее. В наших руках Оттовио станет…

- Строптивым, - закончила вместо него женщина. - Самонадеянным. Неуправляемым. То есть настоящим императором. Чего доброго, придется с ним договариваться, убеждать и обосновывать. Зачем это нам?

- Семья Алеинсэ ныне похожа на человека, который стоит на двух льдинах и никак не решится выбрать. А лед меж тем расходится, причем довольно быстро. Совет и дож хотят вести дела по заветам старины, но чтобы золото в сундуки лилось по-новому. А так не получится. Или мы придерживаемся старых устоев и держим оборону от всего мира, выдаивая из него золото и серебро. В этом случае Оттовио, согласно традиции, должен быть доволен тем, что живет в хорошем доме, имеет слуг, уважение и каждый день ест мясо, а не соленую рыбу. Или мы правим Империей напрямую, но тогда и вести себя надо по-имперски. Как настоящие правители. И Оттовио уже не восьмой сын бесполезной ветви Алеинсэ, а вождь и предержатель единого мира. Приматоры, бономы, низшие сословия, столица, купеческие гильдии, цеха, они смотрят на нас и видят безумно богатых, но все же провинциальных дворянчиков, которые гуляют не по чину. А скоро может прийти понимание, что амбиции нам и не по силам. Этого допустить нельзя. Нам нужен сильный и умный Император, который не будет скрипеть зубами от ненависти при слове «Сальтолучард».

- И ты вознесешься до императорского престола, отыграв все потери.

- Я скромен, - развел руками Курцио. - И довольствуюсь малым. Возможность быть незаметным советником, связующим звеном между Большой землей и Островом вполне меня устроит.

Глава казначейства Сальтолучарда не спеша выпила половину бокала, смакуя вкус чистой воды. На Острове такую было не достать, как ни очищай, жидкость все равно едва заметно отдавала морской солью или наоборот, была полностью лишена вкуса.

- Я поняла твой замысел, - сказала Юло, впрочем, одобрения в ее словах не слышалось. - Кстати, - она резко сменила предмет беседы. - Как вы собираетесь привить ему интерес к наукам? Чтобы свободно говорить с негоциантами, убеждать их в необходимости новых податей, мало прочитать Клекена Ровийского, хотя очень полезно. Надобно владеть их промыслом, разбираться в счетных книгах и деньгах.

- О… - на этот раз улыбка Курцио обещала увлекательную загадку. - Думаю, у нас получится заинтересовать Оттовио материями, на первый взгляд скучными, можно даже сказать тоскливыми.

Юло долго и внимательно смотрела на собеседника, затем вдруг хмыкнула понимающе.

- Так вот для кого вы купили срочный магический перенос…

* * *

- А теперь следует посвятить немного времени книгам.

- Удолар… - Оттовио осекся и поправил сам себя. - Ваша светлость. Или Светлейший?..

- Ваша светлость. Но если вы желаете подчеркнуть уважение к собеседнику, выделить его перед остальными и к тому же показать приверженность старине, можно сказать: «Светлейший и могущественный государь».

Удолар поймал себя на том, что смотрит на молодого Императора чуть ли не с отеческой мягкостью. Старею, подумал герцог, а может быть сказывается привычка жить к клетке с пауками. После общения с хищными тварями, у которых от людей только лица, достаточно посмотреть на обычного хорошего человека, и душа становится мягче воска.

Общеизвестным было, что Алеинсэ с большой неохотой разбавляют густой ихор Повелителей Волн жидкой красной водичкой материковых людей. То есть практикуют близкородственные браки, намного ближе, чем допускает Церковь Пантократора. Так оберегалось имущество и чистота крови одной из самых старых семей Ойкумены. Но все имеет свою цену, и за столетия такой практики избранность Алеинсэ начала явственно отражаться на их лицах. Да и не только лицах. Шепотом поговаривали, что в благородных домах Острова уже едва ли не половина младенцев рождаются мертвыми или умирают в первые дни жизни, в то время как на континенте смерть забирала не больше трети безродных новорожденных и лишь каждого пятого в богатых семьях.

Однако Оттовио тяжкий удел обошел стороной, видимо сказалась более здоровая кровь от побочной ветви Готдуа. Четырнадцатилетний парень был непривычно смугл, но при этом его волосы отливали редким оттенком золотого и темно-рыжего, а брови казались почти белыми. Лицо было чистым, взгляд серых глаз выдавал природный ум, впрочем, не отточенный изощренными упражнениями. Нос казался немного широковат, но в пределах нормы.

Несчастна будет его жена, подумал герцог. Если в этот сосуд еще влить каплю мужественности (чем занимается кровавый, но знающий свое дело ублюдок Шотан), то первые красавицы Мильвесса начнут безжалостно травить друг друга в борьбе за милостивое внимание правителя, и не только ради выгоды.

Но для этого предстоит еще много поработать.

У вас на Большой земле такое странное двойное поименование, - пожаловался юный император.

- Так повелось с давних пор, мой господин, - со светской непринужденностью объяснил Вартенслебен. - В Старой Империи изначально не имелось разрядной системы дворянства. Были простолюдины, люди чести и маги, на этом разделение общества заканчивалось. Со временем же, однако, все усложнялось, причем в разных королевствах складывалось по-разному. Императоры стремились ввести единый устав, однако не решились упразднить сложившиеся традиции. В результате я одновременно герцог, надор и гастальд. А любезный граф Шотан тоже гастальд, но уже фо-ишпан. Ловаг - малоземельный воинствующий дворянин, но при этом «ловари» также называют и баронессу, в память о временах Бедствия, когда жены и дочери, оставшиеся без мужей и отцов, сами защищали свои владения, как настоящие воины.

- Сложно, - повторил Оттовио с тоскливой безнадежностью.

- Да, это так, - против ожиданий не стал спорить герцог. - Но Вам придется постичь эти тонкости, мой повелитель. Их, и многое иное.

Оттовио вскинулся, было, на слове «придется», но промолчал, слушая дальше. Он уже привык, что речи герцога оказываются полезны и разумны.

- Великие державы собираются мечами воинов. Но удерживают и сохраняют их силой пера и счетных таблиц. Мой господин, Вы стоите на плечах титанов, которые объединили Ойкумену, но то, что было собрано, всегда может быть разрушено. Вам предстоит править державой в трудные времена, и следует ждать их во всеоружии.

Вартенслебен перевел дух, внимательно следя за реакцией юного собеседника. Оттовио слушал, хоть и выражал всем видом неприятие концепции императора-счетовода.

- Впрочем, Ваш новый наставник расскажет об этом лучше меня, - скромно улыбнулся герцог.

- Ладно, - фыркнул с нескрываемым раздражением Оттовио. - Где этот … учитель?..

Вартенслебен не стал прибегать к колокольчику и громко хлопнул в ладоши. Негромкий звук разнесся по анфиладе комнат дворца, отражаясь от резных панелей, хрусталя и драгоценной мебели из давно исчезнувшего черного дуба. Будто продолжение эха звонко цокнули каблуки, и в библиотеку ступила высокая фигура. Поначалу Оттовио не обратил на нее внимание, он тоскливо озирал уходящие под потолок шкафы, а также стойки для хранения записей старого образца, из многометровых лент папируса. Император впадал в ужас от одной мысли, что все это придется хотя бы листать, а еще, не дайте боги, заучивать. Насколько интереснее было учиться оружейной премудрости у боевитого графа… Затем Оттовио не разглядел вошедшего, потому что тот стоял в проеме двери, за которой открывалась застекленная галерея и светило дневное солнце, а в библиотеке не было окон, лишь гроздья магических ламп под потолком - солнечный свет вреден для старых инкунабул и папируса.

- Ваше Императорское Величество.

Услышав мягкий женский голос, Оттовио застыл с непроизвольно раскрывшимся ртом.

- Позвольте представить Вам мою старшую дочь, - церемонно поклонился герцог. - Биэль аусф Вартенслебен. Она столь искушена в разных науках, что заслужила от восхищенных подданных прозвище Затворница.

- Для меня великая честь быть представленной Его Величеству, - с этими словами Биэль Вартенслебен шагнула под свет ламп, и Оттовио с трудом подобрал челюсть.

Маркизу нельзя было назвать красивой, она уже миновала пору юности, Кое-кто даже назвал бы ее стареющей. Но в Биэль удивительным образом чувствовалась порода. Сплав здоровья - телесного и душевного, величественного достоинства, а также гордости, не переходящей в спесивую гордыню. Ее осанке мог бы позавидовать вышколенный охранник государева тела. Темное платье удивляло нарочитой простотой и высоким, под горло воротником на серебряных пуговицах вместо глубоких декольте в облаках кружев. Из украшений женщина носила лишь серьги красного золота и тонкий нарукавный браслет с гербом Вартенслебенов. Лицо, пожалуй, можно было назвать бледноватым и чрезмерно широким, а веки несколько припухшими, но это скрадывалось мягким светом ламп и большими, непроницаемо темными глазами.

В общем, восьмой сын, прямо скажем, не избалованный женским вниманием, воочию узрел квинтэссенцию понятия «высокий стиль».

Оттовио сглотнул и подобрался, выпрямившись, насколько мог. Сглотнул еще раз, пытаясь увлажнить сразу пересохшее горло, понимая, что если он сейчас попробует что-нибудь сказать, выйдет лишь жалкое, недостойное Императора блеяние и сипение. Биэль улыбнулась, и то была удивительно мягкая, доброжелательная улыбка, в нее хотелось завернуться, как в теплое одеяло, утонуть в ней, как… как в материнской любви, которая дает все, ничего не требуя взамен. Оттовио сразу понял, что ему не нужно стесняться своего несовершенства, что эта женщина его не осмеет за спиной и даже не подумает скверную мысль.

- Я… - он кашлянул, прочищая горло. - Я рад приветствовать… - он запнулся на мгновение, вспоминая недавние слова герцога. - Вас… Светлейшая и могущественная государыня.

- О, Вы учтивы и знакомы со старыми обычаями, - Биэль подошла ближе и выполнила безукоризненный реверанс. - Я прошу Вас оказать мне честь и показать сокровища этой библиотеки. Я мечтала увидеть их с той поры, как выучилась читать.

- Да, безусловно, безусловно, - торопливо согласился Оттовио и протянул руку. - Позвольте показать… Вот это… это…

- Свитки Партидов, - хорошо скрываемый огонь жадного любопытства замерцал в глазах женщины. - Давным-давно важные записи делались на листах папируса, которые затем склеивали, так получались ленты длиной до десяти саженей.

- О, да-да, - быстро согласился Оттовио. - Вот, давайте глянем…

- Кстати, что любопытно, - Биэль позволила торопливому юнцу увлечь себя к рядам стоек с огромными рулонами в лакированных футлярах. - Во времена Старой Империи писцам не полагалось сидеть. Все записи делались стоя, поэтому их, увы, так сложно разобрать… Иногда просто невозможно.

Женщина вздохнула с непритворным сожалением, а Император с трудом удержался от обещания, заставить всех писцов Мильвесса разбирать старые буквицы днем и ночью. Биэль как бы незаметно, очень естественно перевела разговор с папируса на тему Партидов и Диабала, то есть законодательства Ойкумены и его двойственной природы, совмещения норм Старой и современной Империи. Вартенслебен незаметно улыбнулся и столь же незаметно вышел, намереваясь сообщить неожиданным союзникам, что проблема увлечения юного императора науками проблемой больше не является.

* * *

- Что ж…

Юло неожиданно улыбнулась, без прежнего высокомерного превосходства или жалости, с пониманием и даже толикой одобрения.

- Может получиться. Но! - она строго подняла два пальца - Никаких детей! Ни тени возможного скандала! Нам нужна скорая помолвка, и это не обсуждается. Династию следует прибить к трону покрепче, а наследники - лучшие гвозди. Поэтому траур продлится ни днем дольше, чем требуют приличия. Затем помолвка, опять же короткая, насколько выйдет. И дети. Много детей без остановки.

Курцио выдержал образ невозмутимого интригана до конца, как совершенный актер, но в душе ликовал. Последние фразы Юло свидетельствовали о том, что план ее заинтересовал и островной эмиссар получил одобрение на пробу пера.

- Это вряд ли, - качнул головой Курцио. - Если Оттовио хотя бы шевельнет пальцем не в том направлении, останется без руки. В переносном смысле, разумеется. Не та семья, не та женщина.

- А, - понимающе кивнула собеседница. - Прелесть недоступного идеала. Желание заслужить внимание и одобрение единственно возможным способом, то есть через прилежную учебу.

- И настоящая аристократка, которая научит парня хотя бы не заикаться в присутствии женщин соответствующего круга.

- Рискованно. Но… - Юло выдержала паузу, очень долгу, нарочито зловещую, то ли еще раз высчитывая перспективы, то ли просто удерживая Курцио на крючке ради удовольствия и назидания. - Пробуйте. Распиши подробно все соображения на пергаменте, я передам их Совету. Обдумаем, что из этого может получиться.

Глава 8

Глава 8

Уходили быстро, под стук наспех сделанного, но рабочего костыля Марьядека. Отдохнувшие и накормленные лошадки ступали бодро. Пожалуй, из компании, разросшейся до десяти человек, Елена чувствовала себя хуже всех и прикладывала эпические усилия, чтобы не отставать. Каждый шаг отдавался в низу живота уколом острой боли, которая затем уходила куда-то влево, так что лекарка мрачно развлекалась предположениями: это преддверие воспаления аппендицита или проблема с поджелудочной железой? Настолько тяжелые регулы случились в первый раз, поневоле закрадывались мысли о том, что возможно здоровье начало тихо заканчиваться. Не сказать, чтобы местная жизнь била женщину слишком жестоко, особенно в сравнении с кое-какими пациентами из городского криминала, глядя на которых Елена временами задавалась вопросом «а его вообще можно убить?» Но и досталось ей все же немало, начиная со сломанной руки, которая после бегства из столицы предсказывала погоду как идеальный барометр.

Так, в страдании, а также горькой жалости к себе, Елена отмеряла шаг за шагом, стараясь не спотыкаться и двигаться в общем ритме.

Пейзаж кругом не менялся, все та же «Шотландия» с холмами, только в унылых серо-желтых цветах бесснежной зимы. Или очень поздней осени, как посмотреть. За спиной таяли, уходя в белесую дымку, горы, а впереди тянулась бесконечная лента умеренно извилистой дороги. Движение было по меркам сезона оживленное, ежечасно встречалась телега или пешие. Одиночек почти не попадалось, в основном шли группами явные беженцы или переселенцы - мрачные, уставшие люди, тянущие скудную поклажу с выражением угрюмой обреченности или наоборот, решимости на лицах. По сравнению с большинством встречных маленький караван смотрелся богатым и хорошо вооруженным, так что на них косились настороженно и с облегчением вздыхали, когда группы расходились. Почти не было купцов, а если таковые и встречались, то все как на подбор - с пустыми телегами, охраной и пугливыми лицами людей, которые распродали все подчистую и теперь трясутся над мошной в ожидании момента, когда монеты окажутся, наконец, в крепком сундуке.

Гаваль негромко напевал что-то ритмичное, хорошо задающее темп движения. Пантин шел вместе со всеми, теперь женщина, наконец, рассмотрела его спокойно и внимательно, однако ничего нового не узнала. Одет воин-маг был как обычный странник, только без плаща и шляпы, что казалось удивительно не по сезону. За плечами нес корзину с веревочными лямками, похожую на штурмовой рюкзак. Но главное - Пантин не имел оружия, только крошечный - с клинком не длиннее пальца - ножик на поясе. Если бы не глаза, мучительно напоминавшие адские буркалы злейшего врага Елены, он ничем не отличался от обычного, только дурного на голову, путника, который не боится ни простыть на ветру, ни застудить почки на холодной земле.

Из по-настоящему интересных событий стоило упомянуть разве что встречу с «гусиным поездом». Здоровенная стая сотни в две откормленных, жирнющих птиц шла своим ходом к месту последнего упокоения, а интересно было то, что на лапах у каждой болтались кожаные башмачки с тесемками. Марьядек объяснил, что, дескать, по-настоящему деликатесные, «свиные» гуси водятся буквально в десятке мест на всю Ойкумену и вне их почему-то категорически не размножаются. Поэтому для продажи стада приходится гнать иногда по три месяца, обстоятельно, с перерывами и дополнительным откармливанием по месту прибытия. А чтобы птицы дошли в целости, зачастую их даже обувают. Судя по охране в целых пять вооруженных морд уголовного вида, разведение особенных гусей было весьма доходным занятием.

- Может и мне в гуси переписаться? - горько хмыкнул Гаваль, импровизируя на музыкальной дощечке печальную мелодию. - Им даже башмаки дают…

К вечеру впереди показалось селение побольше, типичный «поселок городского типа». Такие, как правило, вырастали там, где пересекалась пара не слишком значимых, но более-менее оживленных дорог плюс имелся еще какой-то собственный промысел, заманивающий купцов хотя бы в пределах графства. Этот городок с тремя десятками домов кормился за счет бочкарей и других ложкорезов, причем явно кормился неплохо. При виде дымов из труб компания воспрянула духом, рассчитывая на ночлег под крышей и еду из настоящей печки.

В таких небольших селениях постоялый двор мог быть, а мог и отсутствовать, в последнем случае ночлег можно было найти в «питейной избе», а также домах побольше, чьи хозяева за умеренную плату сдавали сараи, клетушки, зачастую и собственную постель. Поэтому «великолепная десятка», как про себя назвала ее лекарка, не мешкая отправилась в центр городка, к церкви Единого, провожаемая любопытствующим и взглядами.

Гаваль делился грандиозными планами культуртрегерства, намереваясь сразить пейзан и горожан сладкозвучным пением. Дескать, потренировавшись на бездуховной и железноухой аудитории, теперь он готов зачаровать хоть ангела небесного. Кадфаль одобрял смелое намерение, памятуя о долге. Гамилла скупо улыбалась с большой ноткой иронического сомнения, но держала скепсис при себе. Кажется, этот день был последним из оплаченных Гавалем, но дальнейшие планы арбалетчицы оставались туманными. Горец упорно и деловито стучал костылем, он явно устал, до холодного пота на лбу и посеревшего лица, но сдаваться не собирался. Елена сделала зарубку в памяти - не забыть проверить повязку и состояние раны.

Пахло стружкой, дешевым лаком, смолой и дегтем. Улицы были умеренно чистыми, почти без грязи, а также обязательных для нормальной деревни луж по щиколотку. Деревянно-глинобитные домики в один, реже два этажа (если считать большие чердаки за самостоятельный уровень) стояли почти ровно и не утопали в земле так, что крыша начиналась на уровне глаз пешехода.

В общем, городишко бочек и ложек Елене даже понравился бы, не мучай ее страдания тела.

Центр городища уже был занят, причем сразу двумя группами. Первая казалась безобидной, то были странствующие циркачи, притом явно усеченного состава. Пантократор знает, что они тут надеялись обрести, как правило, с наступлением холодов прекращалась не только сельскохозяйственная, но и культурная жизнь. Бродячие музыканты и прочие люди творческих ремесел заканчивали «чес» по завершению осенних ярмарок и старались зимовать при господских дворах или в городах побольше. Там кормились, выступая по кабакам и разным кварталам, чтобы программа не приедалась. Но у этих, наверное, случилась какая-то беда, не позволившая свернуть гастроли вовремя. В труппе имелись клоун, акробатка, два стареньких фургона, влекомые не менее старыми, печальными мулами… и все. Городская общественность интереса к цирку на конной тяге не проявляла, то ли программа ужалась до полного непотребства, то ли здесь все выступления уже прошли, так что платежеспособный спрос на зрелища себя исчерпал.

Впрочем, циркачи не представляли для беглецов ни интереса, ни опасности. Вторая группа оказалась куда неприятнее, это был неполный десяток вооруженных людей под хоругвью, где на красном фоне желтела восьмиконечная звезда. Эту комбинацию Елена знала, звезда символизировала Империю в целом, точнее единство власти Императора на восемь сторон света, и означала, что ее носители выполняют государево дело. Судя по отсутствию личных прапоров, благородных людей в отряде не имелось, но бойцы казались хорошо вооруженными, чуть ли не на уровне сержантов. Видимо наемники на императорской службе. К сожалению, хоругвь странники заметили слишком поздно, так что отворачивать и обходить городок оказалось уже запоздало.

Раньян скомандовал остановиться и подал Грималю незаметный со стороны знак. Слуга тут же ссадил Артиго с коня и замотал ребенка в самый поношенный и нечищеный плед. Искупители, как обычно, незаметно и слаженно переместились ближе к Елене, страхуя от превратностей жизни, Елена, в свою очередь, приняла уже отработанный вид сутулой и невзрачной дылды, которая тупо смотрит себе под ноги, безразличная к окружающему миру.

Раньян, внешне безоружный и доброжелательный, направился к вооруженным людям, которые в данный момент полностью заняли единственный постоялый двор с конюшней и прибивали прямо к стене церкви какую-то грамоту. Елена сначала подумала, что он дурак, затем подумала еще и решила, что в этом есть смысл. Довольно большое сборище, которое при виде государевых людей спешит побыстрее свалить, вызывает подозрение и логичный вопрос: чего же они так опасаются?

Бретер затеял беседу с главарем, который держался настороженно, во всяком случае поначалу. Слово за слово и, хотя разговор был не слышен, стало ясно, что обойдется миром. На прощание командир и бретер едва ли не руки друг другу пожали, обменявшись учтивыми поклонами. Раньян изо всех сил стараясь идти небрежно, с нарочитой неспешностью, вернулся к своим, взял под уздцы лошадь и тихо, почти не шевеля губами, скомандовал:

- Идем.

Гаваль, разумеется, не понимающий важность момента, открыл было рот, намереваясь противиться, однако посмотрел в глаза бретера и мгновенно замолк. Гамилла положила руку ему на плечо и направила по новому курсу, молча, без эмоций, принимая новую вводную как само собой разумеющееся. Определенно, татуированная арбалетчица все больше нравилась Елене. Чувствовалась в госпоже стрел спокойная уверенность человека, что не ищет приключений, но ежели разминуться с ним не удалось, действует хладнокровно и разумно. Захотелось узнать про Гамиллу больше, ведь такая выдержка куется лишь в кузнице богатого опыта.

Марьядек тоже все понял правильно, кажется даже с облегчением, вероятно ему встреча с имперскими слугами была так же не с руки, как и Раньяну. В общем, небольшой караван двинулся через городскую площадь (слишком громкое название для утоптанного до состояния асфальта пятачка земли). Государевы люди окончательно утратили интерес к бродячей компании, а самый голосистый взял деревянную доску, похожую на штамп для пряников, и, взобравшись на седло с ногами, начал зачитывать с деревяшки объявление. Все происходящее носило печать унылой казенщины, которая опостылела самим исполнителям, как пресные лепешки в дальнем походе.

Елена услышала первые слова и ощутила, что в желудке поселилась холодная и живая лягушка. Голосистый боец обещал награду за Артиго «Годуа-Пильвае».

Это не было новостью или чем-то невероятным, таких глашатаев путники уже встречали, но сейчас чувствовалась куда более тщательная организация процесса. Короткая речь, явно составленная по какой-то методичке, простым и понятным языком разъясняла суть проблемы: коварные негодяи похитили возлюбленного троюродного брата Его Императорского Величества с целью злодейски умучить по свойству аморальных и порочных натур. Так что нашедшего ждет королевская награда. К речи прилагалось довольно точное описание Артиго и Раньяна, но - слава Пантократору - другие спутники противнику были неведомы. Все сказанное дублировалось в прибитой грамоте, отпечатанной на манер гравюры с деревянного шаблона, текст сопровождался рисунками возлюбленного брата и злодейского похитителя, изображенных опять же довольно близко к реальности. Резчик постарался.

Елена механически передвигала ноги, чувствуя холодок в затылке, как ученик, знающий от силы половину экзаменационных вопросов и вынужденный полагаться только на удачу вытянутого билета. Пронесет - не пронесет. Лишь сейчас лекарка поняла, как не вовремя и глупо они пришли в городок. Положим, Артиго в коконе грязных одежек не узнать, а вот Раньян слишком приметен. Достаточно одного лишь внимательного взгляда… Но, видимо, общая халатность имперских слуг и бородатость Раньяна уберегли от несчастья. Военным было глубоко наплевать на город, его жителей, встречных путников и, похоже, на свою работу в целом, а бретер с впалыми щеками и не стриженой щетиной крепко переменился со дня бегства из Мильвесса. Их не узнавали.

Когда городок остался за спиной, Елена шумно выдохнула. Что любопытно, за ней ощутимо выдохнул и Марьядек, заставив думать, что не только лишь браконьерством отметился сей муж в этих краях. Гаваль стал ныть и жаловаться на каменносердых попутчиков, которые не дали заработать все деньги этого города. Гамилла коротко рявкнула, простыми словами разъяснив менестрелю, что там, где появляется любой флаг и люди с оружием, легко спеть даром, а то и приплатить аудитории за проявленное внимание. Гаваль задумался и умолк. Елена преисполнилась к арбалетчице еще большим уважением, а заодно прикинула - а этой женщине какой интерес блюсти инкогнито? Положительно, компания организовалась как на подбор, все темные личности с очень подозрительным прошлым и сомнительным настоящим.

Слишком далеко от города все же уходить не стали, уже подкрадывался вечер с по-зимнему ранним закатом и поднимался скверный ветер. Остановились на ближайшей развилке, привычно организуя лагерь, пока светло. С топливом сразу возникли проблемы - местность была обжита, жиденький лес рубить наверняка запрещено, торговцев горючим сланцем поблизости не наблюдалось. Путники далеко разбрелись в поисках валежника, а Елена, взяв нож, подступилась к Раньяну со словами:

- Садись.

На молчаливый вопрос она ответила, негромко, лишь для его ушей:

- Мы дурни. Надо было раньше сообразить, ты слишком приметный. Давно следовало подстричь. Обрежу волосы, потом тюрбан сделаю. Никто не узнает. Только смотри вниз.

- Раньян немного подумал и возразил, но слабенько, скорее, для порядка, явно осознавая степень действительной глупости:

- Буду похож на бандита. С такой то щетиной…

- Главное, чтобы не на бретера, - исчерпывающе закрыла вопрос цирюльница, и процесс начался.

Пока собирались ветки, и шла стрижка, мимо проследовали два скрипучих фургона бродячих циркачей - обычные телеги с рогожными крышами на полукруглых дугах. Над замыкающей повозкой торчала жестяная труба дорожной печки. Кажется, микро-труппа сама намеревалась здесь остановиться - наверное им тоже было неуютно в обществе солдат - но, завидев конкурентов, решила не связываться и фургоны поскрипели дальше. Елена поймала себя на том, что лишь проводила случайных встречных безразличным взглядом. В прежней жизни ей стало бы очень - до слез - жаль циркачей, которые наверняка крепко нуждались, не имея шансов хоть чуть-чуть поправить бедственное положение в холодный сезон. Однако в настоящем времени было чем заняться помимо сожаления о чужой судьбе, поскольку на кону не иллюзорно стояла ее собственная. Елена поджала губы и заработала ножом быстрее.

Остриженные волосы сожгли ради какого-то старого поверья. Освобожденный от длинных - до плеч - прядей без единого седого волоска, мечник действительно показался совершенно иным человеком. Менее суровым и куда более молодым. Длинная шевелюра прибавляла ему лет пять-семь, а то и все десять, а короткая, соответственно, убавляла.

- Вот и славно, - подытожила Елена, отступая на шаг и любуясь на дело рук своих.

Всеобщее мнение выразила Гамилла, дипломатично сказав:

- Что ж… и такие люди тоже бывают.

Раньян оценить качество работы не мог в силу отсутствия зеркала, а для того, чтобы смотреться в миску с водой было уже слишком пасмурно. Поэтому бретер ощупал голову, проводя тактильное обследование, тяжело вздохнул и промолчал, смирившись с неизбежным.

- Пойдем, - вымолвил Пантин, оказавшийся, как обычно, совсем рядом, тихо и незаметно.

Багровая комета хоть и живописно подсвечивала небо, смотрелась все же не так впечатляюще, как в горах, где кровавые отсветы играли на снежных пиках. Красноватая луна поднималась все выше, и Елена, хоть не верила ни в одного из местных божеств, поежилась. Больно уж зловеще все это выглядело, тут хочешь, не хочешь, а чуточку поверишь в дурные знамения, рождение безголовых телят, конец света и прочие страшилки. Впрочем, концепции Страшного суда в церкви Пантократора вроде бы нет… Надо узнать. Любая религия, так или иначе, обещает какой-нибудь финал для всего.

Женщина и предполагаемый маг прошлись дальше по дороге, больше похожей на тропинку, оставив за спиной негромкий шум лагеря. Кадфаль и Марьядек энергично, хотя и беззлобно спорили, как расходовать скудное топливо. Вечер был уже поздний, но в Ойкумене благодаря огромной луне редко случалась кромешная тьма, а свет кометы вообще сделал подступающую ночь белой, как в Питере, только темнее и мрачнее.

- Ты знаешь, кто я, - Елена решила, что не к лицу ей изображать скромную и благонравную девицу, которая не может заговорить первой. Кроме того женщину переполняли вопросы.

- Да, - лаконично сказал Пантин.

- А кто ты?

- Воин-маг, - последовал столь же краткий ответ. - Но ты это уже знаешь.

Елена вздохнула, пытаясь понять, что бы такого спросить дальше. Она предполагала, что Раньян подыщет какого-нибудь особенного наставника, но это… Женщина открыла рот, немо закрыла, словно выброшенная на берег рыба. Ей было нечем дышать, вязкий комок подступил к горлу, перекрывая дыхание. Она споткнулась, пошатываясь. Боль в животе стала нестерпимой, распространяясь ниже и шире, как струйки жидкого свинца. Елена скривила губы и сжала челюсти, пережидая спазм, но Пантин, скупо улыбнувшись, коснулся ее плеча двумя пальцами.

И боли не стало.

- Ого! - сказала женщина, просто, чтобы как-то выразить эмоции. Только что ей казалось - еще чуть-чуть и проще будет сдохнуть, чем так жить. Только что… а сейчас мучительного недомогания как не бывало. Слабость осталась, а боль ушла. Очевидно, так и выглядело настоящее колдовство.

- Это чудо?

- Нет, - очень серьезно ответил Пантин. - Это фокус. К сожалению не долгий. Но, по крайней мере, сегодня поспишь мирно.

- А его повторить можно… будет? - голос Елены дрогнул, выдав отчаянную надежду.

- Да. Однако не скоро, - казалось, Пантину по-настоящему грустно из-за этого.

- Ты можешь научить меня волшебству?

- Нет. Тебя нельзя обучить магическим практикам.

- Но почему?

- Не дано, - сказал, как отрезал Пантин, однако затем смилостивился и уточнил. - Магии в мире осталось очень мало. Обучиться волшбе могут лишь люди одаренные по рождению, предрасположенные к сему искусству. Ты к ним не относишься. Все равно, что учить живописи слепца.

Ох, знал бы ты… подумала Елена, однако решила пока не делиться кое-какими подробностями своей жизни в Ойкумене. Успеется.

- Хорошо… А сколько вас таких? - продолжила она.

- Очень мало. Когда-то было больше.

- Что случилось?

Пантин вздохнул, посмотрел в мутное небо с редкими облачками, которые темнели как чернильные кляксы. То ли он ждал от лекарки большего, то ли просто впал в меланхолию.

- Насколько я понимаю, ты уже познакомилась… с ней?

- Она пыталась меня убить. Один раз точно. Насчет второго не уверена, но думаю, тоже была она. Со мной не справилась, но убила… близких мне людей. Они умерли плохо.

- И ты хочешь отомстить?

- Я хочу выжить. Боюсь, третьей встречи мне не пережить. И да, отомстить. А еще узнать, кто за всем прячется. Ее кто-то направляет, она обмолвилась насчет того, что ей, в конце концов, позволят сделать со мной что-то особенное.

Беседа развивалась как-то сумбурно, но и обстановка располагала. Мысли путались и перескакивали с одного на другое.

- Если вы можете… такое, зачем вам клинки? - спросила она. - Зачем колдуну драться мечом?

- Многие задавались этим вопросом, - Пантин пригладил бородку. - Многие… Ответ на самом деле непрост. Для этого надо понимать, что такое магия и как она действует… точнее действовала. Это долгий рассказ, поэтому я скажу так. Волшебник способен на многое… был. Однако не всегда, не везде. Случалось так, что нужно поработать и клинком. Поэтому находились те, кто стремился овладеть обоими искусствами.

- Черте… мой наставник говорил, что это тяжело, и адептов поражало безумие.

- Он был прав. Овладеть в равной степени мастерством клинка и волшебством невероятно сложно. Для этого требовалась умственная дисциплина, как у святого подвижника. Десятилетия истязающих упражнений. И, как бы это сказать…договор с силами, что неизмеримо выше человека.

«Продать душу сатане» - крутилось в голове у Елены, но женщина промолчала, обратившись в слух.

- Если этим пренебречь, душа человека… искажается. Его поражает безумие, однако не такое, как у обычных несчастных, которых сажают на цепи в лечебницах. Оно больше похоже на тьму, которая травит рассудок по капле. Пробуждает самое темное, самое ничтожное и нелюдское, что скрыто на дне разума. И если помрачение коснулось человека, обратить его вспять невозможно.

- Та… женщина… - Елена дернула головой, зябко поежилась, вспоминая дьявольский огонь в глазах черной ведьмы. - Она казалось безумной, но действовала здраво.

- Развитие этой беды можно задержать. Можно даже обратить его на пользу себе. Но средства… скажу так, лекарство под стать недугу, а может и похуже.

- А…

Пантин жестом остановил ее.

- Этого достаточно. Если ты имеешь хоть каплю разума, то поймешь, о чем я. Если нет, то слова тем более лишены смысла. Ты будешь слушать дальше?

- Да!

- Когда прежний мир закончился, искусство соединения несовместимого было утеряно. Всех, кто с той поры старался идти двумя путями сразу, ждал один конец. И очень быстрый. Кроме нее.

- Она сумела… найти то лекарство, что страшнее хвори?

- Именно так. Со временем тьма поглотит без остатка и ее душу. Но это случится не сегодня. не завтра и не через год. Так что идея подготовиться к встрече, я бы сказал, довольно разумна.

Тут Елене в голову пришла мысль, от которой она вздрогнула, уже не первый раз в этот день.

- Но это значит, что ты… вы…

Она осеклась.

- Да. Я видел гибель прежнего мира, - спокойно и без всякой рисовки подтвердил Пантин.

- Сколько же тебе лет, - пробормотала женщина, пытаясь высчитать в уме. Катаклизм случился то ли четыре, то ли пять столетий назад, да и к его началу воин-маг вряд ли был юнцом. То есть этому приятному в общении, умному и благообразному дядьке, что идет по левую руку, исполнилось не меньше полутысячи лет… Десять обычных жизней, скорее больше. Охренеть и не встать, как сказал бы Дед.

- Много, - усмехнулся в усы Пантин. - Больше, чем хотелось бы.

- Так, - Елена потерла виски, приводя в порядок мысли. - С чего мы начали… Ага! Так ты знаешь, кто я?

- Я уже сказал, знаю, - терпеливо повторил Пантин.

- И… кто? Я… избранная?

Елена осеклась, осознав, насколько глупо это прозвучало. Штамп из штампов, клише из клише, голливуд в своих наихудших проявлениях.

- Быть может, - пожал плечами Пантин.

Они остановились и теперь говорили, стоя лицом друг к другу. Огонек лагерного костра плясал желтым чертиком, вокруг двигались тени спутников, казавшиеся привидениями.

- Не понимаю.

- Я знаю, кем ты была. Но я не знаю, кем станешь. Точнее я вижу разные пути, ни один из них не предопределен. Парадокс Штайна… хотя ты все равно не знаешь, что это значит.

- А ты можешь говорить яснее?

- И я бы на твоем месте молился, умоляя всех богов избавить от удела избранной, если ему все-таки суждено тебя настигнуть - сказал Пантин, игнорируя просьбу.

- Почему?

- Елена, Хель, Люнна, Тейна…

Женщина вздрогнула - Пантин знал второе имя, которое в Ойкумене было неизвестно. Откуда?! На мгновение лекарке показалось, что собеседник едва не назвал пятое, но пятисотлетний человек сдержался и продолжил, как ни в чем не бывало:

- Тот, кто имеет столько личин, должен быть в достаточной степени умен, чтобы знать ответ. И ты его знаешь, но боишься назвать самой себе. Что ж, если ты настолько слаба, я могу сказать за тебя…

- Нет! - вырвалось у Елены.

- Правда? - изогнул белесую бровь Пантин и неспешно двинулся обратно, в сторону лагеря, Елена поневоле шагнула за ним.

- Правда, - опустила голову молодая женщина.

- Так скажи мне.

Елена молчала.

- Скажи, - Пантин не повысил голос, но как хлыстом ударил. Резко, требовательно, больно.

- Потому что избранность, это не приключения и не пироги с яблоками, - глухо вымолвила Елена, не поднимая голову. - Это моя… подруга, которая была убита, когда защищала меня. Это женщина и девочка…

Она всхлипнула, чувствуя себя на приеме у психиатра, который выворачивал душу наизнанку, поднимая к поверхности воспоминания, ранившие, как зазубренные стрелы.

- Это моя сломанная рука, тряпки вместо прокладок… хотя ты все равно не знаешь, что это значит. Это страх. Ежедневный страх, что она найдет, настигнет меня.

Елена хлюпнула носом, быстро вытерла рукавом глаза в тщетной надежде, что, может быть, старик не видел ее слез. Выпрямилась в жалкой попытке сохранить достоинство, по крайней мере самой женщине казалось. что выглядит это жалко.

- Я не знаю, что меня пугает больше. То, что в следующий раз никто не защитит или, что снова кто-то встанет между нами. Опять…

- Понимаю.

Елена искоса глянула на воина, ожидая насмешку, но Пантин по-прежнему сохранял абсолютную серьезность.

- Что ж, сумбурный разговор у нас получился, - подвел он итог. - Но интересный, этого не отнять.

- Ты не скажешь, кто я на самом деле? - без особой надежды уточнила Елена.

- Нет. Это преждевременно.

- А может быть, самое время?

- Нет… Хель. Пожалуй, я буду называть тебя, как и остальные. Звучит, конечно, претенциозно, однако не хуже любого другого имени, - Пантин снова взглянул на небо. - Этого тебе знать не нужно.

Елена ощутила приступ ярости. Сколько дней и ночей, сколько… да уже не месяцев, а настоящих лет она гадала, почему здесь. Была это космическая случайность или некая предопределенность, что вообще все значит, какой в происходящем смысл!? И вот старый хрен шагает рядом, явно знает, что к чему, но молчит! И нет никакой силы, чтобы хоть как-то заставить его раскрыть тайну. Елена стиснула кулаки и зубы, понимая, что сейчас не тот момент для демонстрации норова. Обычного мужчину лекарка могла бы даже побить, воспользовавшись наукой Чертежника, но если этот мутноглазый черт выучил Раньяна и хоть немного равен красноглазой твари, то в его сторону лучше и мизинец не обращать. Чувство бессилия обжигало, словно крутой кипяток.

- Не злись, - покачал головой Пантин, кажется, он читал спутницу как открытую книгу. - Это тебе же во благо.

- Ну да, - буркнула Елена сквозь зубы, опять сдерживая слезы, теперь уже злости.

Хотя они шагали неспешно, огонь костра стал куда ближе, запахло курицей, прихваченной у фрельса.

- Именно так. Видишь ли, знание меняет человека. Любое знание. Оно сподвигает на мысли и действия, которые в противном случае не были бы задуманы и совершены. А у действий наступают последствия. То есть знание всегда отягощает человека некой ответственностью. Сейчас это для тебя лишнее. Нам будет, чем заняться, тебе представится возможность думать и делать нужные вещи, которые по силам. А прочему - свое время и место.

Елена вздохнула, потерла озябшие пальцы. Слова Пантина, как и положено мастеру тайных знаний, с одной стороны казались туманными, загадывали больше, чем открывали. С другой же в них был вполне определенный смысл. Как у речей Пифии в «Матрице», вроде бред, а вроде и нет, как посмотреть.

- Ложки не существует, - пробормотала женщина в иррациональной надежде, что мир вокруг сейчас рассеется, исчезнет, а она вернется домой. Повзрослев на два с лишним года по календарю и намного, намного старше в душе своей.

Но, разумеется, ничего не произошло, а мир остался там, где пребывал до того.

- Ты будешь меня учить? - спросила, наконец, Елена.

- Да.

- Этого хватит, чтобы отбиться?

- Скорее всего, нет.

Тогда какой в этом смысл, хотела спросить женщина и промолчала, зная ответ.

- Когда мы начнем?

- Сейчас.

Не то, чтобы Елена ждала чего-то другого, но… впрочем, действительно, почему бы и не сейчас, под кровавой луной, на холодном ветру? Она так хотела обрести наставника - вот он. И, надо сказать, при всей заумности, путаности речей, Пантин намного приятнее в общении чем покойный Фигуэредо.

- Я схожу за мечом.

- Не нужно. Меч тебе не понадобится.

- ?

Пантин остановился и посмотрел на Елену долгим взглядом, будто измеряя ее лазерным сканером от макушки до пят и обратно. Странно, красные глаза ведьмы светились в темноте, а серые бельма старого мага наоборот, словно забирали падающий на них свет без остатка.

- Чертежник, Чертежник, - пробормотал он. - Типичная беда мастера, он учил не тому, что тебе по-настоящему нужно, а тому, что лучше всего знал сам. То есть бретерскому оружию. Кинжал, это правильно, это хорошо. Но к нему надо было добавить не облегченный городской клинок, а шест. С твоим ростом и силой овладеть им за умеренный срок вполне возможно. А кто умеет бить и колоть шестом, тому подвластны посох, копье, галерный меч, даже с полэксом управится, если доведется взять в руки. Хорошего копейщика нелегко уязвить и мечнику. Впрочем…

Пантин повторил процедуру оценки, Елена чувствовала себя раздетой донага и на приеме у эндоскописта, который просвечивает фонариком изнутри всю утробу.

- Но возможно… - загадочно продолжил Пантин. - Возможно, да. Так даже лучше. Однако начнем мы не с меча и даже не с палки. Начнем…

Но в это мгновение воина прервал громкий возглас, доносящийся из уже близкого лагеря.

- Так… - внезапно спросил Раньян, лихорадочно оглядываясь. - А где мальчик?

Он старательно избегал называть Артиго по имени и от остальных требовал того же. Учитывая, сколько в отряде оказалось посторонних, это было разумной предосторожностью.

Путники начали переглядываться и озираться с характерными выражениями лиц людей, которых застали врасплох с очевидным, но безответным вопросом. К огню быстро подошли вечерние гуляки, как тихонько прозвал их Гаваль. Пантин выглядел вполне обычно, а вот Елена казалась бледной и потерянной, хотя двигалась намного ловчее прежнего и больше не кривилась при каждом шаге.

- Упустил, скотина! Спал! - Раньян пнул Грималя, который и в самом деле задремал на пару минут близ теплого костерка. Слуга подпрыгнул на месте, суматошно крутя головой и не понимая, что случилось. Елена удивилась - на ее памяти бретер впервые поднял голос и тем более ударил верного спутника.

- Украли, - прошептал Раньян с нескрываемым ужасом.

- Нет, - Пантин говорил четко и спокойно. - Не могли подкрасться. Он ушел сам, тихонько, пока собирали хворост.

- Куда?! - прорычал бретер, крутясь на месте словно пес, который окружен врагами и не может решить, кого грызть первым.

Ответ пришел в голову всем и, похоже, одновременно. Тяжкая, неприятная тишина повисла над лагерем. Раньян пошатнулся, как от внезапной слабости в ногах, закрыв глаза ладонью. Елена со стыдом ощутила укол мрачного удовлетворения - Артиго поступил в точности так, как и следовало ждать от малолетнего аристократика. Мелкая неблагодарная скотинка, что сама полезла в крысоловку. Может, туда ему и дорога?

- Г-г-господин, - пробормотал трясущимися губами Грималь, но Раньян его уже не слушал. А может быть и не слышал. Елена однажды видела у бретера такое лицо - холодное, отрешенное, как гипсовая маска. Это было в ту ночь, когда они бежали из Мильвесса, и Раньяна предали его же наемники. В ту ночь лекарка первый раз увидела, что такое высококлассное бретерство в исполнении настоящего мастера.

Пока Елена думала, Раньян молча развязал ремни на одной из переметных сум, которую прежде не распаковывал. На свет божий появилось нечто вроде анатомической кирасы из античности, однако доспех был не металлический, а коричнево-полупрозрачный, словно изготовленный из бутылочного стекла. Бретер натянул кирасу со скоростью, что достигается лишь долгими годами практики. Повесил за спину ножны с длинным мечом, быстро и уверенно накинул уздечку, а затем, не тратя времени с седлом, вспрыгнул на лошадь. Елена ожидала, что мечник скажет какую-нибудь речь, например, попросит сопровождать и помогать. Но Раньян с силой хлопнул животное по крупу, стукнул пятками в бока, и лошадь умчала бретера к городку, в подступающие сумерки.

- Кому-то поплохеет, - решил Кадфаль без тени насмешки или иронии.

- Наверняка. Но силы больно не равны, - покачал головой Насильник. - Под землей было чуть проще.

- Может, успеет догнать вашего мальца, - предположил Марьядек, впрочем, без особой веры.

Вдали затихал стук копыт.

- Ты не поможешь ему? - спросила Елена у Пантина.

- Нет.

- Почему?

- Я не могу. Не поднимаю руку на людей.

Елена ожидала любой ответ, кроме этого, самого простого, бесхитростного и нелепого. Она сглотнула и посмотрела в поступающий сумрак, куда умчался конный бретер. А затем вдруг поняла, что все глядят на нее, то есть абсолютно все. Смотрят с ожиданием, как на человека, который решает и указывает, что делать остальным.

_________________________

Гусиные ботиночки - вполне реальная практика из английской истории. Но в действительности так гоняли индеек, которые были дорогим деликатесом.

Галерный меч - аналог «нашего» двуручного меча классического вида. В Ойкумене он эволюционировал по пути абордажного оружия элитных бойцов Сальтолучарда, которое позволяло драться на тесной палубе, быстро меняя дистанцию, используя все возможности многоцелевого клинка. А затем искусство пошло в массы, хорошо показав себя и на городских улицах. И это не фантастика, если верить, например, Сеничеву, классический двуручник неоднократно и успешно применялся в морских баталиях.

Глава 9

Глава 9

«Новообретенные спутники пугали меня. Безусловно, я прилагал немалые усилия, чтобы утаить сей печальный факт, но в душе разрывался меж двух полюсов. С одной стороны приятно было чувствовать себя… защищенным. Следуя в арьергарде «Маленькой смешной армии» я не опасался встречных лиходеев, был уверен, что меня не ограбят и не разденут донага очередные искатели наживы, пользующиеся тем, что Закон остался где-то далеко. Во времена, когда жизнь становилась легче и дешевле самой легкой, самой скверной монеты, это дорогого стоило, так что я готов был терпеть многое, в том числе насмешки. Отдадим должное моим спутникам, в целом безобидные, хотя зачастую весьма злые. И все же «Смешная армия» меня пугала, а иногда вселяла откровенный ужас, граничащий с желанием бежать как можно дальше, без оглядки.

Как это иронично… Мог ли я тогда предполагать, что мой личный список жертв окажется в итоге более длинным, чем у всех, вместе взятых, кто собрался той осенью в маленькую компанию странников, лишенных крова? Впрочем, не стану забегать вперед, ибо каждой истории свое время и свой черед.

Отчетливо помню тот день, вернее ночь, и час, когда впервые испытал это чувство панического страха перед сотоварищами. И заодно понял, что акт убийства суть дьявольская и всегда неравная сделка. Безжалостный договор, согласно которому, взяв оружие и забирая чью-то жизнь, ты отдаешь в уплату собственную душу»

Гаваль Сентрай-Потон-Батлео

«Двенадцатое письмо сыну, о жестокости и умерщвлении»

Городок возник из сумеречной полутьмы, как призрак. Здесь не водилось настоящего (и шального) богатства, из которого происходят ночные гуляния и кутежи, так что горожане отходили ко сну рано, вместе с закатом, экономя свечи и ламповое масло. Бретера никто не встречал и не пытался остановить. Какая-то жизнь отмечалась только на городской площади, там горели факелы, и в тенях угадывалось движение. Раньян спрыгнул с лошади, накинул веревку-чембур на ближайший заборчик. Если бретер останется жив, скотинка здесь долго не простоит, а если нет, уже не будет иметь значение, кто где привязан. Смоляная кираса почти не стесняла движения, сидела удобно, теперь оставалось лишь, чтобы прочность соответствовала похвалам бронного мастера. Конечно, не хотелось бы испытывать на себе. Раньян вообще предполагал отдать броню Хель, однако не сложилось.

Он шел по темной улице к свету, на ходу вращая кулаками, растягивая связки. Жаль, нет времени подготовиться, как следует разогреть мышцы и сухожилия. Не дай Бог, предводитель имперского дозора решит сразу, на ночь глядя, сорваться, чтобы без промедления перевезти драгоценную добычу в более подходящее место. На вьючной лошади догнать будет сложно. А еще у них может быть - и скорее всего, есть - приказ не довезти ценный приз. Зима суровая, дети слабенькие, а из благородных семей в особенности. Попил холодной воды, съел черствый хлебец и умер от неспособности переварить грубую пищу простонародья.

Раньян шел, ступая мягко и быстро, прикидывая, как скоро его узнают без длинных волос и в багровой полутьме. Бретер не строил планов, зная по личному и богатому опыту, что все пойдет не так, как хотелось бы, поэтому следует положиться на импровизацию.

И удачу. Вернее милость Господню.

Бретер никогда не был фанатиком веры и, откровенно говоря, не разделял убеждений о том, что Отец Мечей следит за каждым, кто ступил на тернистый путь Высокого Искусства. Раньян, конечно, знал, что Пантократор знает все и всех, но бретер видел слишком много, чтобы верить в силу молитв и просьб к Всевышнему. Однако теперь, идя к неминуемой схватке, он молился. Про себя, скупо, подбирая не каноничные, простые слова.

«Господи, помоги. Спаси его. Позволь мне уберечь его. Он всего лишь ребенок, которого я должен спасти. Не нужно нам императорского удела и королевств. Просто позволь ему жить!»

Его не ждали. Семь человек рядом с конюшней окружили Артиго, который на фоне вооруженных воинов казался совсем маленьким. Юный император что-то быстро говорил, взмахивая руками, словно рядовой мальчишка из простолюдинов, дозорные слушали - судя по всему, Артиго таки добился своего и приковал их внимание. Это плохо. Раньян питал слабую надежду - быть может, удастся все же убедить воинов, что парень тронулся умом. Нет, не получится, значит, схватка неминуема.

На ходу бретер провел в уме быструю калькуляцию шансов. Семеро бойцов, это много, хоть одна из них вроде бы и женщина. Плохо. Все враги пешие, лошади в конюшне, это не плохо и не хорошо - всаднику противостоять непросто, зато лошадь уязвима, если не задаваться целью сохранить ценное животное. Воины доспешные и при оружии, судя по всему, не успели разоблачиться перед ужином. А может быть и в самом деле намеревались отправиться в путь ночью, «под фонарем». Очень плохо. Пожалуй, самая неприятная ситуация для бретера - драться против более-менее сработанной группы, снаряженной по-военному. Будь это обычные городские убийцы, Раньян без опасений вышел бы на бой, а в имеющемся раскладе имелась хорошая вероятность, что закопают уже его. Благо хоть шлемов на противниках нет. Несколько слуг выглядывали из конюшни, где заодно терся кто-то из местных. Да, все-таки намеревались отправиться в дорогу.

Бретер криво усмехнулся и на ходу снял ножны. Меч отозвался привычной тяжестью, словно ободрял поединщика. Да, Пантократор обладал своеобразным чувством юмора: задержись мальчишка еще немного - разминулся бы с имперскими порученцами. И кто-то мог бы остаться в живых.

Первым его заметил Артиго и предсказуемо завопил. Раньян горько улыбнулся, чувствуя, что в сердце словно иглу вонзили. Молча ускорил шаги, вытаскивая меч, длинный клинок едва слышно зашелестел, покидая деревянные ножны, обтянутые лакированной кожей.

- Это он! Он! Он меня забрал! - кричал Артиго, схватив за ногу женщину, суровую тетку со шрамом на лице и в хорошей кольчуге. - Не отдавайте меня! Я хочу домой, я хочу во дворец!! Не дайте меня забрать, верните обратно! Обратно!!!

«Сынок, что же ты делаешь…»

Раньян отбросил ножны и перехватил рукоять обеими руками. Он зачастую начинал схватку, бросая ножны в чью-нибудь физиономию, это неплохо отвлекало внимание, но сейчас решил не рисковать. Слишком много врагов, на которых слишком хорошее железо. Меч не должен потерять ни мгновения. Бретер не надеялся, что противники растеряются, это было бы слишком хорошо и так действительно не случилось. Пока мечник пересекал маленькую площадь, командир имперского дозора отдал несколько коротких указаний. Судя по всему, компания была по-настоящему хорошей, боевой, все понимали друг друга с полуслова. Легкую победу Господь не даст.

В полутьме анатомическая кираса Раньяна была почти незаметна под одеждой, но бретер надеялся, что доспеху не придется доказывать свое качество. Никто не пытался договориться или хотя бы обменяться с внезапным гостем парой фраз, каждой из противоборствующих сторон было ясно, что разговоры бесполезны и сейчас кто-то умрет. Один человек собирался вернуть мальчишку любой ценой, другие уже поняли, что у них в руках золото и наследуемое дворянство, быть может, даже с приставкой «аусф». Безбедная жизнь на многие поколения вперед.

Раньян перешел на быстрый шаг, почти бег и сменил направление, будто намереваясь атаковать с фланга. Противники слаженно выстроились в боевой порядок - двое самых крупных впереди, в руках держат тяжелые «зубастые» тесаки, предназначенные рвать стеганки, при удаче даже кольчуги. Трое во второй линии, вооружены полегче, но со щитами. Еще дальше, в тылу женщина плюс последний член команды, кажущийся наиболее безобидным, видимо настоящий писец. И, конечно, Артиго.

Никто не обманулся маневрами бретера, не разбил строй. Раньян, в общем, не особо и рассчитывал на это, но было бы славно рассеять противников и перебить поодиночке. Что ж, мечтать не вредно! Бретер стиснул зубы и пошел в лобовую атаку, стараясь не думать насколько малы шансы пробиться через вооруженную и готовую к отпору шестерку.

В этот момент ему повезло. Для дозора самым правильным было бы сразу занять глухую оборону, вынуждая одиночку атаковать в предельно невыгодной обстановке. Командир, судя по их действиям, так и приказал, но первая шеренга вдруг решила отличиться. Видимо эта пара была ниже всех по статусу и положению, так что бойцы захотели единолично убить опасного злодея, дабы выставить это затем как большой подвиг и основание для отдельной награды. Они шагнули одновременно вперед и в стороны, беря противника в клещи, готовясь ударить слаженно, один справа, другой слева. Обычного солдата или даже бретера такая атака умертвила бы на месте.

Но Раньян обычным не был.

Зигзагообразным движением, буквально прыгая на одной ноге из стороны в сторону, бретер запутал противников, сломал им рисунок атаки. Один замешкался, выбирая момент для удара, второй решил бить наотмашь, сверху вниз. Командир свирепо рявкнул приказ вернуться, в голосе его звучала ярость, однако на несколько мгновений первая шеренга превратилась в преграду, мешающую коллегам. Этими секундами бретер и воспользовался.

Стремительным подшагом, почти не отрывая подошвы от утоптанной земли, Раньян сблизился с левым оппонентом и принял его тесак на основание своего клинка. Сталь загремела, рассыпав венчик искр, Раньян, чуть присевший, словно пружина, для смягчения защиты, выпрямился, как змея в броске, отбрасывая вражеский тесак, и ударил противника ногой в пах. Солдат отступил, сгибаясь, и получил вдогонку кончиком турнирного меча по макушке. Это было не смертельно, однако на минуту-другую солдат из боя выбыл, упав на колени с белым, перекошенным лицом. Длинный меч, конечно, не столь уж и тяжел, но и не легок, особенно, будучи разогнан крепкими руками. Мозги, бывает, основательно перетряхивает даже в шлеме, а уж без него тем более. Здесь напрашивался добивающий удар, и бретер его обозначил, но удар оказался ложным, а Раньян неожиданно атаковал второго бойца.

Прием был сложный, против собрата по ремеслу вряд ли сработало бы, но мечник рассчитывал, что профессиональный наемник, привычный к верховому бою, плохо владеет наукой освобождения от захватов. Так и вышло. Бретер вошел в «круг смерти», едва ли не вплотную к противнику, связал вражеский клинок своим, уведя в сторону. Левой рукой перехватил тесак и ладони противника за коротенькой гардой, выкрутил, полностью открывая врага. В общем, прием походил на тот, которым мечник на глазах Елены обезоружил предателя в подземельях Мильвесса, только вместо рычага из собственного клинка бретер на этот раз пользовался «голой» рукой. Да и колоть гардой в глаз бретер не стал, вместо этого Раньян быстро и страшно ударил противника оголовьем турнирного меча по зубам. Отступил назад и тогда уже рубанул, снова самым концом граненого клинка, целясь в шею. Попал.

Дело началось, против ожиданий, хорошо. Врагов уже пятеро, а если не считать писца, то и четверо. Получивший в голову упал на колени, раскачивался, потеряв ориентацию, ероша мокрые от крови волосы дрожащими пальцами. Раненый в шею фыркал и глухо подвывал, пытаясь зажать артерию, но бесполезно. Несчастного предало собственное сердце, проталкивая с каждым ударом очередную порцию красной жидкости меж слабеющими пальцами, так что жить дозорному оставалось считанные минуты. Удача! Но бретер хорошо понимал, что его фарт тянется ровно до первой ошибки, первого пропущенного удара. И хоть четверо, хоть пятеро могут этих ударов нанести превеликое множество, хоть один цель да найдет.

Троица второй шеренги напала красиво, не в пример своим предшественникам, на которых дозорные не обращали внимания - сначала победа, затем все остальное. Женщина осталась с Артиго. В полутьме звенел громкий визг, какая-то припозднившаяся горожанка увидела смертоубийство и отреагировала соответствующе. Зашумела питейная изба, где, похоже, кто-то еще оставался, а в маленьких окошках окрестных домов начали загораться огни, проснувшиеся хозяева тянули из очагов угольки, чтобы затеплить свечу или пропитанный жиром кожаный шнурок. Наперебой захрюкали свиньи, обычные и сторожевые, но сражающиеся на это внимания не обращали, гремя железом насмерть. Все, что не касалось боя, сейчас было, считай, на луне.

Троица наступала, желая охватить бретера полукругом и прикончить одновременными ударами с разных сторон, Раньян в свою очередь пытался их переманеврировать, прорвавшись сквозь строй или обойдя. Задуманное ни у кого не получалось, но мечнику пришлось отступать, угрожая троице быстрыми выпадами. Пот уже катился градом по искаженным в злых гримасах лицам, скрипела кожа и звенья кольчуг. Раньян не позволял окружить себя, но давалось это нелегко. Пока еще хватало и сил, и дыхания, но бретер уже чувствовал, что меч основательно потяжелел, а одышка вот-вот коснется груди удушающими пальцами.

Раньян легко упокоил бы любого из трех один на один, с двумя пришлось бы побороться, но с более-менее предсказуемым итогом, однако все сразу, это было уже опасно. И очень сильно мешали щиты. Раньян все-таки пропустил взмах топора - хорошо заточенное лезвие вспороло левый рукав и разрезало мышцу. Рана была легкая, из тех, что можно даже не зашивать, само зарастет, пусть и уродливым шрамом, но мечник сбился с ритма. Главарь, чуя ослабление противника, ринулся в атаку, словно знаменный рыцарь на строй пик, без оглядки. Он удивительно ловко махал одноручным мечом и щитом, намного лучше рядового сержанта, видимо прилежно брал уроки фехтования. И комбинацию разыграл совершенно не солдатскую, так финтить не каждый дуэлянт решился бы. Приемом «мельничное колесо» он сбил меч Раньяна в сторону и вниз, ударил кромкой щита по правой руке, не дав поднять меч в блоке, и кольнул в голову, замахнувшись чуть ли не от уха.

Раньян заученно воспользовался тем, что командир, крутя щитом и мечом, сильно открылся, оставив корпус без защиты. Руки сами собой высвободили длинный клинок из соединения со щитом, стальная полоса ударила в грудь противника, но слабо, слишком слабо, скрытая под стеганой тканью кольчуга даже не лязгнула в ответ. Бретер снова был принужден к отступлению, в черепе гудели колокола, правый глаз заливало липкой кровью, слабость растекалась по левой руке, словно яд. А враги наседали, обретя уверенность. Раньян прикинул, что у него в запасе пять или шесть шагов назад, затем припрут к стене и дальше, соответственно, неминуемая гибель.

Забавно… пройти через столько поединков, побеждать сильнейших, заслужить говорящее само за себя прозвище «Чума» - и все это, чтобы тебя зарубил обычный наемник в богом забытой глуши, а потом закопали в какой-нибудь яме, хорошо, если просто не бросят в канаву. Некрасивый и бесславный конец. У злого на язык Чертежника нашлась бы по этому поводу пара сентенций и конечно ремарка насчет сурового Искусства, которое всегда забирает причитающееся.

Но за спинами врагов бретер видел мальчика, замершего, прижавшегося к охраннице. Не понимающего, что сам пришел на смерть и к смерти же привел единственного на весь огромный мир защитника. Ребенок рассвет не увидит в любом случае, каким бы ни был приказ у дозора, теперь они обязательно убьют Артиго, не станут рисковать - вдруг объявятся еще какие-нибудь спасители.

Взмах, еще взмах. Один из «зубастых» наконец отошел в мир иной, второй пытался встать с колен, однако падал раз за разом. Противники все так же бились молча, лишь тяжелое дыхание вырывалось из глоток, звенела сталь, и подошвы козлиной кожи глухо стучали по твердой земле. Время теперь стало верной служанкой дозорных, против бретера обращались каждое мгновение, каждая потерянная капля крови, любой шажок. Щит плюс меч, щит плюс широкая сабля, щит плюс топорик. И четыре шага до стены, нет, уже три, а разбить слаженный строй противников никак не удавалось, щиты и сработанность группы давали слишком большое преимущество.

Два шага.

И Раньян понял, что пришло время рисковать, положившись на везение. Меч в его руках нарисовал хитрую кривую, бретер выиграл шаг, качнувшись вперед, а затем Раньян атаковал саблиста, который занял центральную позицию. Солдат был хорош и быстр, но слишком широко разводил саблю и щит, действуя ими не слаженно, а по очереди - удар-защита - в легко угадываемом ритме. Острие турнирного меча нашло брешь и укололо под мышку, между наплечником и бригандиной. В то же мгновение бретер получил мощный удар в бок слева и сзади. Топорик с легкостью разрубил кожаную куртку, расколол смоляную броню, попав то ли в нижнее ребро, то ли под него.

Раньян почувствовал себя так, словно ему проткнули почку бронебойным кинжалом «последней надежды», сила удара едва не уронила мечника на колени, холодный пот выступил по всему телу в долю секунды, будто вместо кожи у Раньяна была сплошная губка. Лишь многолетний опыт и долг, что был крепче смерти, удержали бретера на ногах. Он развернулся корпусом и принял на грудь укол меча вражеского предводителя. Хрустнули ребра, но вспышка новой боли потерялась на фоне жидкого огня, затопившего почечную область. Смоляная кираса получила вторую пробоину, но удержала клинок, пропустив его не больше чем на два-три пальца.

Рыча от боли и ненависти, теряя спасительное хладнокровие, бретер с размаху ударил по лицу того, кто все дергал топорик, пытаясь вытащить застрявшее в смоле оружие. Ударил плоскостью, а не лезвием, без желания ранить, только чтобы ошеломить, вывести из игры на несколько мгновений, а то, не дай Бог, клинок застрянет. Пока топороносец старался удержать равновесие, размахивая все-таки высвобожденным оружием, бретер нанес удар по раненому саблисту, снова плоскостью и снова в голову – попал! - затем турнирный меч обрушился на главаря, этот удачно закрылся щитом. И еще раз в том же ритме, в том же порядке. Каждая атака на бешеной скорости вынуждала противников защищаться, терять темп, отступать хотя бы на четверть шага. Раньян не пытался убить, лишь вынуждал противников разомкнуть полукруг, потерять слаженность действий, дать им вдохнуть запах собственной крови, а страху - просочиться в сознание.

На четвертой серии ударов, когда легкие уже горели огнем, а усталость повисла на руках пудовыми кандалами, Раньян сломал собственный ритм и, обозначив ложный удар в голову бойцу с топором, быстро присел, а затем четким, заученным движением сверху вниз разрубил ему стопу на всю длину меж костей, от основания до пальцев. Простой, безыскусный удар, рассчитанный на бездоспешного или обычного пехотинца в доспехе на три четверти. У дозорного сабатонов или хотя бы кавалерийских сапог «на четверть пуда» не имелось, и лезвие прошло сквозь плотную кожу обуви, как через платок из тонкого льна. Боец завопил, шатаясь, выронил топорик, и оружие повисло на кожаной петле у запястья.

«Девятнадцать человек… Венсан убил девятнадцать человек за одну ночь, а я не в силах управиться с шестеркой»

Горечь и ложное чувство несостоятельности как бойца поддерживали бретера на ногах, но Раньян ощущал, как теплая кровь обильно пропитывает одежду под кирасой. Пояснице было уже не горячо, а наоборот, холодное онемение расползалось по телу вверх и вниз, превращая мышцы в безвольный студень. Чутье подсказывало, что у мечника еще, быть может, минута, а скорее даже меньше. Затем скажутся кровопотеря и боль, да и самый первый раненый все-таки поднялся, шатаясь, вот-вот присоединится к схватке. Раньян ткнул мечом в физиономию саблиста, вынуждая того отступить, и выиграл столько пространства, чтобы снова отогнать командира.

Безвестный горожанин вышел на улицу, истошно заорал, видя картину побоища, крик удивительно гармонично объединился с воплем пораженного в ногу. Свиньи визжали по всему городку, кто-то и зачем-то начал звонить в колокол у большого колодца, где брали воду для лошадей и тушения пожаров. Тревожно стучали ставни - горожане в основном торопились не выйти на улицу, а наоборот, забаррикадироваться.

Два удара по командиру, резкий поворот к раненому саблисту, укол в голову, рядом с ухом, туда, где начинается шея. Противник уже с трудом держался на ногах, попробовал заслониться щитом, приседая, и не удержал равновесие, присед обратился в падение. Солдат неловко шмякнулся, будто сев на пятку правой ноги в вычурном поклоне. Из этого положения он был не в состоянии ни быстро встать, ни дотянуться до бретера, и мечник, наконец, сосредоточился на вражеском начальнике, обходя его сбоку, со стороны щита.

Теперь все четверо вытянулись в неровную линию: боец с топором, который неловко подпрыгивал на здоровой ноге; контуженный саблист; командир и, наконец, бретер. Алые пятна щедро покрывали одежду и доспехи, в свете кометы и одинокого фонаря кровь казалась черной, как смола. Кираса бретера стеклянно хрустела при каждом движении, видимо из-за пробоин трещины разбежались по пластинам, и броня теперь держалась лишь на тканевой основе. Как честно предупреждал доспешный мастер, продавший кирасу, удары она держит хорошо, но если уж пробита - дырку не заделать. Ну и не беда, главное, чтобы продержалась до конца боя. Свою цену вещь уже окупила с лихвой.

Командир хорошо закрывался, бретер дважды пробил его защиту, но клинок лишь вышибал медный звон из доспеха. А на третьем бретерский меч ударил по наплечнику и с чистым хрустальным звоном переломился. В руках мечника остался лишь обломок длиной не больше локтя.

Раньян взвыл от разочарования и чувства, что Пантократор щедрой дланью отмеряет ему недоброе за грехи, чередуя успехи с невероятными провалами. Мечи подобного качества не ломаются просто так, вернее, почти не ломаются, их делают, чтобы пробивать рыцарские доспехи, шанс потерять оружие так нелепо и случайно - ничтожен. Однако ж случилось. Но хороший воин отличается от плохого тем, что сражается до последнего мгновения и однозначного результата - победа или смерть. А Раньян был очень хорошим бойцом.

Заминка в его убийственно точных движениях действительно образовалась, но стала почти незаметной, во всяком случае, противники воспользоваться ей не сумели. Бретер шагнул к саблисту, который все еще пытался неловко встать, и с размаху, движением сверху вниз, вонзил ему обломок меча в основание шеи, буквально на полпальца выше бригандины, пользуясь тем, что дозорный не носил горжет. Меч застрял, но бретер не тратил время на попытку вытащить обломок. Следующий шаг обратно - и Раньян оказался лицом к лицу с обладателем топора. На этот раз бретер без изысков ударил противника в глаза растопыренными пальцами и сразу толкнул в грудь обеими руками, опрокинув на спину, как пьяницу, набравшегося дешевого крепленого вина. Из-за порубленной стопы подняться самостоятельно тот уже не мог.

Командир держался на ногах твердо, но рука со щитом повисла, обломок меча так и застрял в металле наплечника. Дозорный, стиснув зубы, повернулся к бретеру левым боком, готовый принимать удары на обездвиженную руку - лучше потерять конечность, даже если по самое плечо, чем жизнь. Командир встал рядом с умирающим коллегой, чтобы не дать безумному мечнику из ада подобрать упавшую саблю.

Раньян склонил голову, глядя по-бычьи на противника, переводя дух. Предательская слабость уже подобралась к плечевому поясу, во рту жгло кислотой, и тошнота плескалась где-то у самой глотки. Казалось, красную луну заслонило тучей, но бретер по собственному богатому опыту знал, что это у него темнеет в глазах - слишком большая кровопотеря. Дышать приходилось ртом, воздуха не хватало, сломанная кираса давила на грудь как орудие пытки, которое плющит жертву деревянной доской с гирями.

Можно было предложить разойтись, более того, теперь дозорные, возможно и согласились бы. Но Раньян боялся, что даже самая короткая фраза выдаст его печальное состояние. Нет, противников нужно было или убить, или обратить в бегство, третьего не дано. Бретер вытащил из сапога кинжал и бросил косой взгляд на квартет рядом с конюшней. Писец и женщина в бой вступать вроде бы не собирались - слава Богу! Артиго кричал и плакал, а контуженный здоровяк подобрал тесак, но то ли колебался, то ли превозмогал приступ дурноты. За спиной фыркал кровью из разбитого носа, стенал, возился и скрипел железом «топор». Бретер повернулся боком, так, чтобы видеть всех участников свирепого побоища, и пошел в атаку на командира.

Тот ждал чего-то традиционного, «фехтовального» и мог рассчитывать на успех. Но бретер не стал ни ловко финтить, ни плести хитрую сеть выпадов, вместо этого Раньян бросил кинжал в голову противника. Тот машинально отбил железку мечом, потеряв на этом целый миг, а бретер уже ломился в ноги главаря, как ярмарочный борец. Командир был хорош, все-таки очень хорош, он успел ударить сверху вниз рукоятью меча, но со слабым размахом, да и в голову не попал. Чувствуя новую вспышку боли под лопаткой Раньян зацепил переднюю ногу противника и мощным рывком бросил его на землю, так, что у дозорного воздух вышибло из легких с пронзительным всхлипом. Сам бретер едва ли не на четвереньках отполз в сторону и подобрал саблю, опять вооружившись. А вот командир уже не поднялся, видимо, слишком сильно приложился головой.

Раньян встал, без всякой изысканности опираясь на вражеский клинок, как на палку, уже не заботясь о заточке. Грубо, грязно добил обоих раненых, отдав им должное хотя бы в мыслях - пощады никто не попросил, все дрались до конца. В холодном воздухе повис тяжелый запах обильно пролитой крови, под ногами чавкало - еще не промерзшая земля кое-где превратилась в грязь. Свиньи продолжали визжать. Артиго истерично рыдал, вцепившись в ногу охранницы, а писец убегал по улице к дальним воротам, даже не пытаясь вывести лошадь из конюшни.

Между Раньяном и Артиго с охранницей остался здоровяк. Он пошатывался, выпучив залитые кровью глаза, двигался враскорячку, словно океанский многолапый зверь под названием краб, надо полагать, пинок Раньяна даром не прошел. Но солдат был упорен и все еще опасен. Раньян потерял еще без малого полминуты, запутав противника сетью ложных замахов и уколов, спрятав среди них один настоящий. Плохо пытаться отбивать удары тяжелым клинком, если у тебя головокружение, а противник быстрее и к тому же легче вооружен. Раньян ткнул солдата в пах, между набедренной пластиной и щегольским гульфиком, который был отделан по краю клапана медными гвоздиками. Дождался, пока здоровяк упадет на колени вторично и прикончил ударом сверху вниз по шее, как палач. Сабля была посредственно заточена, поэтому лезвие не столько разрубило, сколько переломило шейные позвонки.

Бретер взял оружие крепче, повел плечами, стараясь разомкнуть оковы слабости. Кровь, пропитавшая куртку, уже начала остывать, дополнительно вытягивая тепло и силы. Раньян пошел вперед, намереваясь закончить дело. Бретер ничего не имел против бегства кавалерист-девицы, но та решила драться по примеру доблестных товарищей. Пока бретер шел к ней на ватных, подламывающихся ногах, женщина буквально оторвала от себя мальчишку, толкнула за спину и присела, держа обеими руками тесак, почти такой же длины и размеров как трофейная сабля бретера. Раньян запоздало подумал, что надо было в придачу к сабле захватить щит или второй меч, тогда шансов оказалось бы существенно больше. Сейчас, трезво оценивая свое состояние, он давал себе три шанса из пяти, а может быть и поровну, если проклятая тетка владеет оружием на уровне сотоварищей.

- Уходи, я не за тобой, - проскрежетал Раньян, каждое слово продиралось через глотку с усилием, царапая и садня. Бретер уже почти не чувствовал ног и знал, что когда угаснет огонь битвы в крови, скорее всего придется кричать от боли. Если останется жив, конечно.

- Уходи, - повторил Раньян. Больше всего он опасался, что женщина попробует закрываться мальчишкой, но дозорная то ли растерялась и не подумала об этом, то ли имела крепкие понятия о чести, что было редкостью среди наемников, пусть даже на государевой службе. А может неистово надеялась получить награду именно за живого.

- Убирайся, - едва ли не попросил бретер, чувствуя, что вот-вот упадет. Слабость пролилась в левую ногу, как моча у старика с недержанием, неотвратимо и неостановимо, так, что никакое усилие воли уже не могло помочь. На фоне этого рана в груди ощущалась как легкая ссадина, хотя там явно было что зашивать хорошему хирургу. Левая рука действовала плохо из-за пореза топором.

Женщина, упрямо стиснув бескровные губы, шагнула вперед, тесак она держала уверенно, правильно, уперев локоть в бок, чтобы меньше уставать. Левую руку вытянула вперед и немного в сторону, намереваясь принимать удары на латную перчатку. Странно, что, явно будучи смелой, она удерживалась от боя прежде. То ли выполняла приказ, то ли не хотела делить славу и награды с коллегами. С другой стороны, мотивы не важны, главное, что не вмешивалась.

Раньяну пришлось встать прямо, поровну распределив вес на обе ноги. Глянув, как двигается соперница, бретер пересмотрел шансы, приписав ей три успеха из пяти вместо прежних двух.

Они обменялись парой осторожных ударов на пробу, и дозорная осмелела, поняв, что страшный мечник уже не такой страшный и едва стоит на ногах. Женщина атаковала с быстрыми подшагами и отскоками, даже не стараясь особенно попасть, просто выматывая бретера еще сильнее. Клинки сталкивались с жестяным стуком, и Раньян отстраненно подмечал, что тесак у соперницы слишком тяжелый для полноценного фехтования, чистое оружие войны для прямого удара без изысков, поэтому взмахи медленные и защита достаточно слабая. Но бретеру сейчас и этого хватит.

В тот момент, когда дозорная, осмелев, начала обходить его сбоку, вынуждая резво шевелить ватными ногами, громко щелкнула тетива из свиных кишок, из темноты в голову женщине прилетел свинцовый шарик. Она потеряла равновесие, махнула тесаком наугад, а Раньян, заученно, с точностью пружинного автоматона рубанул противницу по ноге чуть выше колена и, на подъеме клинка зацепил острием кисть вооруженной руки, распоров кожаную перчатку на внутренней стороне запястья.

Женщина отступила на шаг, затравленно озираясь, по ее лицу змеилась струйка темной крови. Затем дозорная побежала, неловко, шатаясь и прихрамывая. Артиго снова закричал, отчаянно протягивая руки ей вслед. Раньян долго, протяжно выдохнул, оперся на саблю, теперь двумя руками. Криво усмехнулся, подумав, что снова живой.

Снова…

Мимо проскакала лошадь, которой неумело правила Хель. За ней топал Кадфаль, держа на плече палаческую дубинку. Из темноты выступила Гамилла, взводя баллестр, благо винтовой механизм позволял делать это на ходу. За спиной арбалетчицы мелькали еще какие-то тени, видимо прочие спутники. Кажется, они были твердо намерены завершить все, что не удалось Раньяну, то есть перебить дозор окончательно и вернуть юного беглеца. На соседней улице колотился бабий вопль «Ай-яй-яй!!! Убили, всех убили, совсем-совсем перебили, люди честные, люди добрые, да что же это делается?!!»

- Руку давай, - властно сказал Пантин, протягивая свою. И Раньян, жутко стыдясь собственной слабости, принял помощь, тяжело опираясь на бывшего наставника, считая урон. Рассеченный лоб, порезанная рука, колотая рана в груди – это все не страшно, здесь требуются лишь нитка с иголкой, а также крепленое вино, чтобы выжечь яд, который источают железо и сталь. А вот рубленая рана в поясницу легко могла сделать бретера калекой. По меньшей мере, калекой. Каждый бретер знал, что выжить можно даже при рассеченной печени, для этого нужно чудо, но такое бывало. А вот если топор действительно задел или хотя бы отшиб почку, это плохо, по-настоящему плохо. Оставалось только надеяться, что кираса была прочна, Хель действительно хороший лекарь, а самоограничение Патина в магии касается лишь убийства других людей. Немного целительного волшебства сейчас было бы очень к месту.

- Как-то нехорошо получилось, - выдохнул Раньян, и ему стало еще противнее. Куда делись прежняя ловкость тела и речи? Раньше красивые слова сами собой просились на язык, достойно венчали поединки, повторялись множеством уст и уходили в народ. А сейчас Раньян не чувствовал ничего, кроме боли, усталости, разочарования - во всем. Он посмотрел на мальчишку, свернувшегося клубком прямо на земле, у коновязи. Артиго выл, как раненый зверек, на одной ноте, закрывая голову руками. Кажется, ребенок обмочился.

- Глупо, - вымолвил бретер. - Как же глупо…

Ему показалось, что тело вдруг стало очень легким, совсем как перышко. Бретер взлетел силой мысли над землей, не понимая, что на самом деле падает навзничь. Глухо, издалека звучали неразборчивые голоса.

«Кладите его»

Это Пантин. Но кого же они кладут? И куда?

«Надо больше огня»

А это Хель, ее голос не спутать, чуть низковатый для женщины, но без мужских ноток. Очень запоминающийся, потому что лишен какого-либо акцента, и приятный, временами кажется, что когда лекарка говорит, она поет без строф и рифмы. Но почему здесь Хель, ведь она скакала на лошади? Или то была не она…

«Режь ремни»

«Ох, ни черта себе! Без этой пластины разрубило бы до брюшины с изнанки»

«Хорошая броня, не сталь, конечно, зато для тайного ношения отменная. Жаль, не починить»

Больно. Вот теперь стало по-настоящему больно. Раньян заплакал бы, если бы мог, но уже не чувствовал тела, во всех членах будто перерезали сухожилия.

«Кровь не останавливается. Попробую сделать плотную повязку»

Кто-то истекает кровью… А кто?

«Да заткните же этого ублюдка!»

Это они о моем сыне, понял Раньян. Хотел сказать, что сами они ублюдки, а ребенок не виноват, и он их всех убьет, если не перестанут оскорблять, однако не успел, проваливаясь в окончательный и благословенный обморок.

Последняя мысль бретера была удивительно здравой и ясной - о том, что, если посмотреть беспристрастно, бой достоин того, чтобы про него сложили настоящую, хорошую легенду о том, как один сразил многих. Не такую громкую, разумеется, как про месть Лунного Жнеца подлому боному, однако вполне достойную. Но этой схваткой тот, кого прозвали Чумой, гордиться не станет и от рассказов о ней воздержится.

Затем были только тьма и покой.

- Господи, помилуй, - прошептал Гаваль, оглядываясь с безумным видом. - Господи… Что же нам теперь делать…

Он посмотрел на Гамиллу, как умирающий от голода на просяную лепешку. С отчаянной надеждой и одновременно пониманием - оплаченное время телохранительства закончилось, а больше у менестреля нет ни монетки. Поэтому арбалетчица больше ничем ему не обязана.

- Что же делать, - растерянно повторил Гаваль, у которого перед внутренним взором уже возникли колесо для разбивания суставов, кипящий котел, крючья для подвешивания за ребро, столб с гвоздями, а также другие инструменты палаческого ремесла. Менестрель не помнил в точности, какое наказание положено соучастникам выступления против императорской власти, но справедливо полагал, что петлей тут не отделаться.

Гамилла выдохнула, глядя, как рассеивается пар в холодном воздухе, качнула головой, стараясь не глядеть в сторону пожилого копьеносца, что невозмутимо оттирал обрывком чьего-то плаща кровь со своего оружия. И ничего не сказала в ответ.

- Надо бежать, - подытожил хромающий с костыльной палкой горец. На обветренной носатой физиономии явственно читалось понимание, что Марьядек сменял шило на мыло, став не просто браконьером, но участником преступления против Империи. А судьи вряд ли станут дотошно изучать нюансы, определяя точную степень вины и соучастия.

_________________________

«На четверть пуда» - это не творческое преувеличение, хотя тут я ориентировался скорее на образцы уже огнестрельной эпохи. Сапоги, скажем, рейтар, действительно могли весить по нескольку килограммов каждый.

«Два (три) шанса из пяти» - в не смертельных поединках бретеров обычно пять «раундов», соответственно шансы в схватке насмерть и качество бойцов тоже издавна считаются по пятибалльной шкале.

Глава 10

Глава 10

Шотан, Курцио и герцог Вартенслебен тихо, не привлекая внимания, слушали негромкие голоса, что доносились через приоткрытую дверь библиотеки Синего дворца. Хотя в доме насчитывались десятки прекрасных комнат и залов, стихийно получилось так, что учебным классом для Императора Оттовио стала библиотека. И, надо сказать, повелитель мира отдавался изучению наук с большим усердием. Биэль Вартенслебен придерживалась концепции практических занятий без отрыва от насущных проблем. Поэтому сейчас маркиза обсуждала с Оттовио непростую задачу - юридические аспекты созыва будущего Сената и налоговых проектов. Таким образом, юный император получал не абстрактное знание, а фактическое понимание - как устроена запутанная донельзя правовая система Империи.

Текущая проблема заключалась в том, что любые попытки ввести новые подати легко парировались апелляцией «это не по старине, наши отцы и деды не знали таких поборов!». То есть мало было просто развернуть свитки с росписями, чтобы утвердить их согласием всех сословий требовалось оформить новые сборы как старые, только немного видоизменившиеся. Наиболее перспективным виделся путь «взимания подарков», то есть, с чисто юридической точки зрения, не податное население платило уставное в имперскую казну, а благодарные подданные скидывались на подарки лично повелителю Ойкумены. Это уже было правильно, «по старине» и сообразно тысячелетней традиции. А то, что дары фиксированные и регулярные, что ж, так получилось, бывает. В конце концов, отчего бы императору не использовать личные сбережения на общественные нужды? Но здесь таилась следующая задача - нужно было как-то оформить сословный контроль над расходованием тех самых «подарков», причем в безукоризненно тактичной и корректной форме. Чтобы процедура ни в коем случае не выглядела как наглый досмотр личного сундука повелителя (будучи таковым досмотром по фактическому содержанию).

Курцио едва заметно улыбнулся, представив, как это выглядит со стороны - три сиятельные персоны, что подслушивают под дверью, как ничтожные слуги. Нет, конечно, здесь нет чего-то особенного или тем более, постыдного, Двор и не такое видал, потому что оказаться рядом с высокородной особой в нужный момент - великое искусство и большая удача. Но все же… забавно.

Тем временем разговор наставника и ученика причудливыми путями свернул к теме, изначально уроком не предусмотренной, и Оттовио неожиданно спросил: а кто такой дворянин для жителей материка? В чем суть дворянства? Вопрос звучал, казалось бы, глупо, однако глупым не являлся, ведь островной парнишка затронул крайне болезненную тему, много десятилетий терзавшую бономов.

На Сальтолучарде было просто: есть единая Семья, внутри которой все устроено и регламентировано, каждому уготовано место, и каждый на своем месте. В прочей же Ойкумене дела обстояли куда сложнее. По мере того, как мир восстанавливался после крушения и умножались общественные отношения - обострялась конкуренция между дворянством «меча» и «чернильницы». Но главное - здесь открывался концептуальный вопрос. Если, скажем, барон истинный и барон аноблированый формально равны, если вчерашний купец может претендовать на тождество с дворянином, чей род прослеживается со времен Старой Империи, то не равен ли урожденному аристократу и кто-нибудь другой? Например, цеховой мастер. Уважаемый горожанин. Крестьянин, наконец! Неужели грамота с печатью - в сущности единственное, что отличает подлинного человека чести от низкородного быдла с тугой мошной?

Шотан чуть поджал губы, ему было интересно, как старшая дочь Вартенслебена ответит на сложный вопрос, отравляющий жизнь настоящей аристократии как минимум столетие. Однако герцог показал знаками, что лучше удалиться, и граф молчаливо согласился. Действительно, пусть всякие шавки караулят под дверью, настоящим дворянам это не пристало. Жить надо так, чтобы монаршие персоны сами звали тебя.

- Итак, - Курцио, не чинясь, сам разлил по бокалам розовое вино.

В Синем дворце не имелось избытка слуг, а в часы обучения крыло дополнительно очищалось от всех посторонних. Оттовио еще не выработал полезную привычку концентрироваться на умственной работе и вынужденно отвлекался, поэтому его самопровозглашенные наставники решили, что нет повода - нет и отвлечения.

Шотан выпил, машинально считая, сколько комнат отделяет их небольшой кабинет от библиотеки. Планировка здесь была старая, анфиладами, чтобы в случае нападения противнику пришлось идти сквозь прямую череду покоев под арбалетным и магическим огнем. С магией нынче проблемы, зато хороших арбалетов развелось много. Особенно после того как мастеровые научились делать «слоеные» плечи, а также вырезать из твердого металла шестерни для реечных механизмов. В результате мощное и в то же время компактное оружие смогли позволить себе даже состоятельные горожане, а «господа стрел» с юга утратили монополию на утонченное искусство арбалетной стрельбы. Хотя, разумеется, кто имеет возможность выбирать, всегда наймет человека с синей татуировкой на лице, нежели обычного рутьера.

- Что ж, - с присущей ему осторожностью заметил Вартенслебен. - Я бы сказал, пока наши дела идут… неплохо, - герцог немного подумал и решился признать. - Казалось, будет хуже.

- Да, - согласился Шотан. - Откроюсь, я тоже разделял ваш скепсис. Хотя мерило всякого дела есть только его завершение и результат. Так что нам еще предстоит дождаться заслуженных плодов.

Граф вздохнул, сделал глоток и с необычайной искренностью добавил:

- Осталось лишь понять, когда успех постучится в наши двери.

- Ну, это будет просто, - обозначил скупую усмешку Вартенслебен. - Есть очень хороший сигнал.

- Да? - приподнял бровь Шотан.

- Истинно так, - вступил в беседу Курцио. - Позвольте, я попробую угадать? - обратился он к герцогу.

Вартенслебен, желчно глядящий в нетронутый бокал с видом умирающего от жажды посреди пустыни, лишь кивнул.

- Станет очевидно, что мы на пути к успеху, когда очередной проситель или жалобщик понесет свою кляузу не в Совет, а к нам… - очень серьезно сказал Курцио. - Когда мне или кому-то из вас, господа, подсунут свиток с прошением и предложат… скажем так, скромную благодарность за ходатайство, тогда станет ясно, что мы на верном пути. А если это повторится с десяток раз, если дворяне средней руки начнут искать нашей дружбы, надеясь при удаче быть представленными Его Величеству… Тогда можно будет сказать, что все получилось.

Вартенслебен молча отсалютовал бокалом, признав справедливость услышанного.

- Разумно, - согласился Шотан. - Значит, нам следует и дальше работать в оговоренном направлении.

- И скоро ваш выход, любезный друг, - теперь поднял сосуд на длинной ножке Курцио. - Кстати, вопрос с этим идиотом урегулирован.

- То есть мне не придется его убивать? - без капли наигранности уточнил Шотан.

- Нет, - усмехнулся Курцио. - Его наградили и отправили восвояси.

- Отличная новость, - сказал герцог, все-таки коснувшись губами вина, но не более того. Вартенслебена третий день мучили колики в печени, а вино кратно ужесточало боль. Показывать слабость перед коллегами по заговору герцог не хотел, поэтому страдал молча, делая вид, что вино недостаточно изысканно для его благородной особы.

- Да. Тайный Совет глядит на все это с недоверием, - сказал Курцио. - Но пока нам препятствовать не будут. Времени на первый взгляд много, но и задача велика, нельзя потерять впустую ни одного дня.

- Славно, - произнес Шотан, улыбаясь недавнему воспоминанию. - Славно…

* * *

Несколькими днями ранее граф неторопливо, но целеустремленно шел к арене, где весьма дорогой и родовитый наставник пытался обучить Императора премудрости конного боя.

Граф нес в руках обнаженный меч странного вида, держа его под широкую гарду, так, чтобы клинок лежал на груди и плече, почти коснувшись острием уха. За Шотаном бодро шагали трое спешенных жандармов, готовых в любой момент без сомнений и проволочек выполнить любой приказ командира и патрона. Шотан и мастер уже один раз столкнулись в довольно таки жесткой пикировке и разошлись, можно сказать, «самыми краями». На этот раз граф собирался закончить дело, не оставляя недосказанностей. Он шел под непривычно теплым, чуть ли не весенним солнцем и, расслабленно улыбаясь, думал, чем все закончится.

Шотану приписывали множество грехов, большинство слухов были, так или иначе, правдивы. Одно лишь обвинение - в любви к убийствам - оставалось целиком и полностью ложным. На самом деле у «солдатского графа» процесс отнятия жизни каких-то особенных чувств не вызывал. Шотан воспринимал это как обыденное действие, которое имеет причину и последствия, а также не слишком угодно Пантократору, поэтому должно происходить ради достижения некоего профита. Вот и сейчас капитан конной роты предусматривал возможность того, что заезжий щеголь решит испытать судьбу, вследствие чего умрет. И… все, собственно. Всего лишь одна вероятность из многих.

Как обычно, площадка, засыпанная лучшим речным песком, была оцеплена охраной. Князь Гайот дело знал хорошо и озаботился тем, чтобы Оттовио находился под присмотром все время, за исключением особенных случаев. Граф небрежным жестом приказал своему сопровождению остановиться поодаль, чтобы не вызывать нервозность гвардии. Достаточно и одного вооруженного человека в непосредственной близости к сиятельному телу.

Не нужно иметь сверхъестественную проницательность, чтобы еще издалека понять - урок не задался, как, впрочем, и все предыдущие. Это было предсказуемо и логично - на Сальтолучарде лошади, да и разные кареты не в ходу. Бономы передвигались на носилках, и это была одна из немногих возможностей публично явить граду и миру свое богатство, поскольку труд носильщиков дорог, кроме того по традиции их следовало красиво и опять же дорого одеть за счет хозяина. Рыцарей в их обычном виде на Острове тоже почти не водилось - мужу следует демонстрировать доблесть на палубе галеры, с мечом или весами для монет, по обстоятельствам. А скакать на лошадке с копьем наперевес это глупость и баловство, причем несоразмерно дорогостоящие. Поэтому островные дворяне всадниками оказывались никудышными.

Сам Шотан полагал, что все просто: поначалу заводить лошадей для островитян было слишком дорого, на каменистой земле и людям прокорма хронически не хватало, а уж тем более прожорливым тварям. Затем, с течением веков, сугубо вынужденная экономия стала добродетелью и тщательно хранимой традицией. Но сие мнение граф держал при себе, полагая, что не всякой мысли, которая может быть высказана, следует быть произнесенной.

В общем, юный император, приехав в столицу, не умел не то, что ездить верхом, но даже как следует держаться в седле. Это не осталось тайной для подданных и, разумеется, не прибавило симпатий у столпов общества, а также дворянской молодежи. Проблема была осознана и даже подвергнута исправлению, но, судя по тому, что Шотан видел собственными глазами, лекарство здесь послужило скорее ядом.

Граф кивком приветствовал командира пехотной баталии, очень похожего на князя, наверное какой-нибудь родственник… Хотя все горцы так или иначе сходны обликом, с их дурацкими косичками и не менее дурацкими узлами на животах. Командира можно было и проигнорировать, тем более, что ни малейшего уважения к пешцам рыцарь не испытывал. Но граф считал, что не стоит умножать недоброжелателей без необходимости, поэтому был вежлив ровно в той степени, чтобы пехота не подвергалась откровенному унижению.

Граф сделал вид, что не замечает косых взглядов охраны, скользящих по клинку в руках дворянина и шагнул на песок арены. Впрочем, далеко заходить не стал. Шотан был в числе тех, кому разрешалось приближаться к телу Императора не просто с оружием, но и с обнаженным клинком, но и охрану можно было понять, учитывая, как, по слухам, покинул этот мир предшественник Оттовио. Пряча в уголках губ ироническую улыбку, Шотан смотрел на, прости Господь, «урок».

Что тут сказать… дестрие императора оказался великолепен. Восхитительный зверь чистейшей крови, плод столетий кропотливого скрещивания. Пожалуй, коневодство было единственным промыслом, который почти без потерь выжил, пройдя через Катаклизм. Мудрецы и маги божились, что нынешние рыцари садятся на точно таких же коней, как и великие герои древности, овеянные памятью веков. Глядя на рыжего красавца Шотан почувствовал укол черной зависти, граф отнюдь не бедствовал, но позволить себе такого зверя, увы, не мог. Вряд ли по всей Ойкумене удалось бы собрать полный десяток равных этому дестрие. Что ж, в этом случае Сальтолучард расщедрился. И тем печальнее была картина, разворачивающаяся вокруг чудесного коня.

- Нет, нет, нет! - сказал, буквально выкрикнул наставник. - Ваше положение не является правильным!

Ощутимый акцент и расстановка слов указывали на выходца с юго-запада, которые общепризнанно считались лучшими всадниками, а также мастерами конного боя.

Оттовио сгорбился в седле, как забитый жизнью крестьянин на кляче, а не повелитель мира на великолепном коне. Лицо императора изображало вселенскую тоску и уныние. Конь тяжело дышал и выглядел загнанным. На подвижной морде под расшитым золотой нитью налобником читалось выражение, удивительно похожее на гримасу Оттовио. Граф переглянулся с маячившим поблизости смотрителем дворцовой конюшни, два знатока не сговариваясь, грустно качнули головами, понимая друг друга без слов.

- Только поворот! - горячился мастер. - Никакого наклона! Склоняясь, вы заставляете лошадь напрягаться сверх меры, животное устает намного быстрее. А в бою или при скачке можно выпасть из седла. Управлять лошадью следует, поворачивая седалище и тем заставляя ее хребет сгибаться в нужную сторону!

Оттовио честно попытался следовать указаниям, но безуспешно. Конь бесполезно взрывал песок копытами, печально косился темным глазом и раздраженно помахивал длинным - до самых подков - хвостом. Было очевидно, что император изнывает в ожидании, когда мучение верховой ездой, наконец, закончится, и можно будет вернуться к чтению старого папируса в компании Биэль аусф Вартенслебен.

Маркиза Вартенслебен…

Какая женщина, подумал Шотан. Нет, в самом деле, как старому лису из Малэрсида удалось это? Сын урод, каких еще поискать, зато три дочери от разных жен, ни одна не похожа на остальных и притом все писаные красавицы. Может и графу пора жениться?.. Интересно, что сказал бы герцог на просьбу руки Биэль?

- Левой рукой, левой! - уже не стесняясь, кричал наставник. - Не дергать! Нельзя поводья дергать так! Вы рвете животному губы, это же не соха!

Шотан вздохнул, думая, что все-таки островные - идиоты. Да, золота у них полные сундуки (хотя сейчас уже не столь уж и полные), пройдохи умеют зарабатывать, превращая в звонкую монету что угодно, включая надежды, мечты и прочие эфемерные сущности. Но вот имперского мышления у вырожденцев, которые гордились древними и нелепыми одеждами вкупе со столь же нелепыми прическами, не имелось и на мерное зерно ювелира. Последние недели островитяне - члены Регентского Совета и снующие между столицей и Островом эмиссары - казались графу детьми, которые выклянчили у строгих родителей богатую игрушку, однако не понимают, что с ней делать. Действия их были в целом правильны, этого капитан отрицать не мог. Сальтолучардцы стремились навести порядок в запутанной бухгалтерии Двора, обновить списки земель, именных привилегий, лесных реестров и прочего имущества. Но делали это без должного почтения и нужного подхода, как настоящие купцы.

Вот и сейчас… Да, восьмой сын держится в седле как мешок с подгнившей брюквой, однако это Император, а унижение происходит публично. Разумеется, здесь нет никого кроме охраны, а горцы в Мильвессе чужие, они не расположены молоть языком сверх необходимого. И все же… Они люди, что пьют в кабаках и, напившись, бахвалятся, как все мужчины. У многих есть постоянные любовницы, с которыми языки развязываются сами собой, кто-то задолжал ростовщикам и платит доносами. Все, что здесь происходит, непременно выплеснется слухами в тихие кабинеты бономов, а затем и на грязные улицы Мильвесса.

Наставник, тем временем, пытался вколотить в голову подопечного знание того, как следует защищать коня от вражеских выпадов. Шотан поймал взгляд командира гвардейского отряда, недовольный и даже отчасти виноватый. Горцу было неуютно наблюдать, как некий франт повышает голос на повелителя, гвардеец то пытался отвести взгляд, чтобы не видеть позорную картину, то вспоминал о долге и необходимости надзирать. Оттовио еще больше тосковал, наставник бесился от глупости ученика.

Так нельзя. Нет, совершенно нельзя, подумал граф и, хотя изначально намеревался дождаться завершения урока, решил, что некоторые вещи лучше делать раньше, чем позже. Шотан двинулся к центру арены, не тратя время на вздохи, а также иные ритуалы, которыми люди ободряют себя перед решительными действиями. Он буквально почувствовал, как руки охранников напряглись, крепче сжимая укороченные алебарды, больше похожие на длинные полэксы. Граф не оглядывался, но знал, что его маленькая свита в свою очередь поправила пояса и ножны, готовая прийти на помощь в любой момент.

- Никогда, никогда, запомните, ни при каких обстоятельствах нельзя выпускать поводья, - наставник чуть успокоился и уже не кричал. Дальше он произнес выразительную речь относительно защиты коня в кавалерийской свалке, где пошли в дело не только лишь копья, но и более короткое оружие.

- Ваше Императорское Величество, - подойдя ближе, Шотан отмерил безупречный поклон, не выпуская из рук меч. При этом капитан выговорил полный титул с подчеркнутым уважением, словно желая особо отметить контраст между собой и чужаком. Император ответил взглядом, полным благодарности, франт же совершенно «не ловил момент», надувшись от оскорбленной гордости.

- Граф, рад вас видеть, - искренне обрадовался император.

- Оставьте нас, будьте любезны! - в словах учителя звучал едва ли не приказ, что даже немного удивило Шотана. - Дождитесь очереди, чтобы показывать приемы своего низкого искусства.

Шотан удивился еще больше и на всякий случай оглянулся, не подкрадываются ли сзади убийцы. Во всяком случае, сам он, разбрасываясь столь вызывающими словами, использовал бы их только для провокации с последующим убийством. Мастер неверно истолковал этот жест, сочтя его за признак неуверенности, продолжил уже как настоящий приматор:

- Да-да, извольте отойти!

- Не вижу ни единой причины для этого, - чуть скривил бледные губы Шотан. - Я пришел, чтобы преподать Его Величеству еще один полезный урок, и намерен это сделать. А вот вам, полагаю, следует незамедлительно удалиться.

- Сие вам не решать надлежит! - наставник снова перепутал порядок слов, пытаясь, чтобы фраза звучала как можно пышнее и важнее. - Извольте дождаться очереди, а впредь проявлять больше вежества! Моя наука является вершиной мастерства для всякого воина, ей всегда первый черед, прочему же следует посвящать часы праздного досуга.

Сам напросился, улыбнулся в душе граф, вслух же сказал, сохраняя типичный для себя вид ожившей статуи без единой эмоции на холеном лице:

- Да, я тоже так думал, пока при одной безымянной деревушке меня не вышибли из седла. А после окружило с дубьем и топорами мужичье, презренное, но многочисленное. Случилось это потому, что я тогда был глуп… - Шотан сделал намеренную паузу, чтобы еще больше подчеркнуть последовавшее за тем. - … как вы. И следовал советам столь же глупым… как у вас. Но к счастью мне достало и времени, и мудрости, чтобы изжить сей порок.

Граф повернулся всем корпусом к императору, с которого, будто скверная пудра на ветру, слетели тоска и печаль. Теперь Шотан демонстративно обращался к Оттовио.

- Простите мне грех нетерпения, Ваше Величество, я позволил себе вмешаться, прервав Ваше занятие. Но мною двигало исключительно верноподданничество. Долг верности заключается в том, чтобы указать повелителю на ошибку, дабы оная не разрасталась, превращая царапину в язву.

- Да как вы смеете… - выдавил мастер, которого графу было почти жалко. Действительно, в такой ситуации нужно или сразу браться за меч, или демонстрировать чудеса риторики, красиво парируя хамские выпады. Заезжий - и очень дорогой - наставник определенно не был мастером ни в том, ни в другом.

Где островные вообще достали это чучело?..

- Смею, - прервал его Шотан. - Любой, кто хоть единожды сходил в настоящую атаку, кто видел строй пик перед собой, знает, что защищать в первую очередь должно голову коня. Дестрие сильны и могучи, они трудно умирают в бою и легко переносят боль. Но как только лошадь получает ощутимый удар в голову, отказывается продвигаться вперед, хоть в колонне, хоть в строю. И пехота сие отлично знает.

Шотан обозначил полуоборот, словно апеллируя к гвардейцам, оцепившим арену. Молчаливые горцы с алебардами и накидками в цветах дома Готдуа склоняли головы в знак согласия. Они, в общем, презирали графа точно также как граф презирал их - вот, еще один разодетый и напудренный как девчонка рыцарь, который пыжится и красуется, пока на коне и глядит на мир сверху вниз. А как вылетит из седла, получив алебардой по морде, сразу теряет лоск и красоту, плачет навроде той же девчонки, умоляя злых пикинеров забрать его в плен, а не убивать на месте. Но благородный щеголь с каменной рожей и странным мечом говорил дело.

- Кроме того не во всякой сшибке рыцарь стремится сохранить вражеского коня невредимым, - продолжил Шотан, снова не дав мастеру вклиниться. - И находятся те, кто имеет смелость целиться в животное, рискуя получить безответный удар от всадника, полагаясь лишь на доспехи. Поэтому воин должен защищать верного товарища о четырех ногах и в первую очередь - его голову.

Граф сделал еще один шаг вперед, глядя на императора снизу вверх.

- Ваше Величество, этот учитель дурен и несведущ. Гоните его прочь. Чтобы постичь воинскую науку потребен не тот, кто пышно разодет и может устлать большую комнату красивыми грамотами о выдуманных заслугах. А тот, кто знает, сколь страшно звучит четвертый горн для всадника. Как скрипят зубы, когда граненый наконечник бьет в шлем, как выбивает воздух из груди удар о землю.

- Четвертый горн? - уточнил Оттовио. - Не понимаю…

- Я учу великих воинов! Тех, кто не теряет ни стремени, ни тем более седла! - сорвался на фальцет наставник, и Шотан уверился в том, что давно подозревал - никакой это не мастер боя. Подлинный боец уже кинул бы графу вызов на любом оружии прямо здесь и сейчас. А это, скорее всего, обычный вольтижер, который удачно подсунул нужному человеку рекомендации, когда островитянам понадобилось срочно изыскать наставника для Оттовио. Да еще и дурак - так напористо перебивать императора.

Граф, уже не пытаясь быть куртуазным, оскалился в откровенно глумливой усмешке и сказал, чеканя слова как удары клевцом:

- Нет такого воина, который не терял стремян. Даже величайшие из великих чувствовали на языке вкус собственной крови из ушибленных легких. Тот, кто утверждает обратное, никогда не знал настоящего боя.

- И… вы тоже? - спросил Оттовио, не веря своим ушам.

- Разумеется, - скромно улыбнулся Шотан. - И не единожды. Достоинство настоящего воина не в том, чтобы никогда не падать под вражеским ударом, ведь это невозможно. А в том, чтобы каждый раз подниматься.

Граф повернулся к мастеру и холодно приказал, как случайному человеку, который лишь по недоразумению допущен к благородному телу:

- Извольте уйти. Ваши советы дурны и вы здесь более не нужны.

Наставник был дворянином, что подразумевало яркое, подчеркнутое, на грани болезненной мнительности чувство аристократического достоинства и параноидальную готовность защищать свою честь в любой момент. Но граф вел себя не как человек, а скорее подобно стихии, которой невозможно противодействовать, и учитель конного боя дрогнул, не понимая, как следует вести себя в такой ситуации.

- Я… - тот нервно сглотнул. - Я буду жаловаться в Совет…

- Тогда выражусь яснее, - сказал Шотан. - Пошел вон. Ну, или же, если мои действия вам оскорбительны…

Граф отступил на несколько шагов, но меч пока оставил на плече. Впрочем, пауза Шотана была сама по себе исчерпывающе и откровенна. Наставник помялся, озираясь, понял, что здесь ему не найти ни сочувствия, ни, тем более, поддержки. Повернулся и ушел, бросая через плечо злобные взгляды попеременно с невнятным шипением.

- Ваше Величество, - Шотан склонился в полупоклоне, как бы ставя точку, отделяя печальные события, что оскорбили взор и уши правителя несколько минут назад. Граф намеренно пропустил «Императорское», ставя эксперимент, допустима ли в отношениях императора и его наставника некоторая близость, можно сказать легкая фамильярность.

- Прошу простить, если моя напористость оскорбила Ваш слух.

- Ничего, ничего… - Оттовио, похоже, в свою очередь не понимал, как следует реагировать на такую агрессивность, проявленную в присутствии сюзерена. Но, видимо, радость от избавления победила. Слуга с готовностью придержал стремя Оттовио, император спрыгнул на песок. Не слишком ловко, без соответствующей практики, но и не безнадежно.

- Если вашему величеству будет угодно, - склонил голову Шотан. - Я отберу несколько воинов из моей роты, они почтут за честь стать Вашими помощниками. И сам я с удовольствием поделюсь некоторыми практическими знаниями насчет конного боя.

Оттовио взглянул в сторону приспешников графа и едва заметно вздрогнул. Шотан обычно брал с собой самых жутких и звероподобных бойцов, у которых богатый опыт войны и пороков был запечатлен на физиономиях, как показания преступника в судебной книге. Пока слуги отводили коня в стойло, император снял перчатки и сунул их за пояс, подошел ближе к графу.

- Я не люблю лошадей, - негромко признался Оттовио. - Зачем учиться тому, что никогда не пригодится? Императоры не водят армии в бой.

- Да, это так, - согласился Шотан, и Оттовио покосился на собеседника с недоумением, император ждал, что граф начнет спорить, отстаивая совершенство и необходимость подлинно рыцарского занятия.

- Оружие правителя - слово и чернильница, - продолжил Шотан. - Но для начала дворянину следует просто хорошо держаться в седле. Кроме того, нам не дано предугадать судьбу. Кто знает, где и когда придется вступить в бой за свою жизнь?

Шотан подумал, не намекнуть ли Оттовио, что можно закончить как предыдущий Готдуа, но решил, что это было бы неуместно. Впрочем судя по мрачному выражению лица, император сам задумался о чем-то подобном.

- Что значит четвертый горн? - спросил император.

- Конная атака происходит на четыре сигнала. Сначала кавалерия идет шагом, «сапог к сапогу». Затем горн трубит первый раз, и отряд переходит на рысь, постепенно разгоняясь. По второму сигналу всадники ускоряются, поднимаясь в «длинную» рысь. Третий горн, это приказ мчаться галопом. Когда труба зовет в четвертый раз, рыцари наклоняют копья и целятся в противников. Обычно это происходит за сорок-пятьдесят шагов до вражеского строя. Раньше нельзя, древко сохраняет гибкость и если опустить его слишком рано, наконечник станет мотаться, как ведьмина поварешка в котле. После этого прекратить атаку уже невозможно. Поэтому четвертый горн символизирует неизбежность. Когда он прозвучал, рыцарь или побеждает, или проигрывает, третьего не дано.

- Это интересно, - задумался Оттовио, сжав вязаный пояс с позолоченной пряжкой. - Я не знал. И ваши кавалеристы тоже не могут остановиться после четвертого горна?

Шотан скромно улыбнулся и лаконично ответил, чувствуя непривычную гордость, непривычную - потому что хвастался личными успехами перед, в сущности, мальчишкой.

- Мои - могут. Но у меня лучшая рота на восемь сторон света. Других таких нет.

- И вам приходилось… отменять напор?

- Бывало. Это хороший способ разогнать без лишних жертв противника, не крепкого духом. На самом деле открытая сшибка происходит не часто. Скорее даже редко. Обычно когда сходятся два отряда, хоть конные, хоть пешие, сразу видно, кто чего стоит. Слабейшая сторона отступает или начинает торговаться. Бой случается редко, а бой упорный, даже насмерть - и того реже.

- Вам приходилось биться таким образом?

- Да.

Сказав это, Шотан снова почувствовал мучительный укол в правой ноге. Конечность давно была восстановлена лучшими лекарями-волшебниками, кости срощены, шрамы заглажены. Это стоило юному виконту всего: конь, доспехи, даже нательный символ Пантократора из дешевой меди - подарок матери - и двое верных слуг, которых Шотан продал более состоятельным кавалеристам. Маги свое дело выполнили отменно. Но стоило вспомнить о давнем деле, как боль вернулась, будто лишь вчера мужицкая дубина обрушилась на бедро юного самоуверенного рыцаря, разом избавляя и от юности, и от самоуверенности.

Оттовио опустил голову, глядя в песок.

- Быть может, я смогу как-то разнообразить ваше учение, - скромно предположил Шотан.

- Каким образом? - рассеянно спросил император, продолжая думать о своем.

- С помощью этого нехитрого инструмента, - Шотан продемонстрировал меч, с которым явился, странное оружие, какого Оттовио прежде не видал.

У меча имелись очень длинная рукоять и простая гарда в виде креста, лишенная колец и крюков. Она продолжались листовидным клинком без дол, непривычно коротким относительно рукояти. Казалось, кто-то попробовал совместить «галерный» меч, лопату и весло. Оставалось решительно непонятно, для чего можно использовать эту штуку.

- Какое удивительное… приспособление, - скривил губы Оттовио.

- Очень практичное, - сказал Шотан. - Он короче «галерного» меча, клинок той же длины, что и рукоять, но вес и баланс полностью соответствуют настоящему.

- Тогда почему бы не воспользоваться нормальным оружием?

- Здесь форма клинка способствует точному пониманию, как не бить плашмя, а это бич хозяев длинных мечей. С этим вы быстрее научитесь правильно рубить. Кроме того, полезно иметь при себе смертельно опасное оружие, выглядящее нелепо и безобидно. Я знавал мастеров, которые в поисках драки выходили на улицу лишь с деревянным мечом или тесаком, а то и обычной палкой. Они казались слабыми, но те, кто этим бессилием соблазнялся, потом были крайне удивлены.

- Хм-м-м… - Оттовио все еще смотрел на «весло» скептически. - Скажу прямо, кажется, мечи увлекают меня еще меньше коней.

Шотан отметил про себя, что речь молодого человека улучшилась, стала… богаче, что ли. Вот, что значит несколько дней непринужденного общения с правильным человеком. Все-таки эта Биэль… ах, какая женщина! Какая у нее прекрасная кожа, чистая, гладкая, удивительной текстуры. Идеальный материал, разрез на таком идет скульптурно четкий, а шрамы получаются ровными и тонкими, как прорисованные тушью.

Вслух же граф вымолвил:

- И я позволю заметить: напрасно. Большой меч сам по себе хорош. Он пригоден для поля, тесной улицы и даже шаткой палубы. Овладев этим оружием, боец дальше без усилий сможет биться шестом, «городским» копьем или мечом покороче и полегче. Помимо этого регулярные занятия делают мышцы плотными и округлыми, позволяют долгие годы сохранять телесную крепость. У тех, кто правильно упражняется с ним, всегда здоровые суставы, таких мастеров обходит бич стариков - больная поясница. И адепты длинного клинка никогда не жалуются на мужское бессилие.

Шотан опустил меч и развернул рукоятью к императору.

Возьмите, - попросил граф. - Возьмите крепче. Почувствуйте его силу.

Оттовио не сдержал легкую гримасу пренебрежения, но руку протянул. Горцы из охраны ощутимо напряглись, более по привычке, нежели в силу настоящей опасности.

- Представьте, сколько труда было вложено в сие творение, - с мягкой улыбкой сказал Шотан, и вид у него был такой, будто сейчас граф находился мыслями в совершенно ином месте, далеко отсюда.

- Сначала горные мастера разведали жилы с лучшим железом и добыли его из утробы Столпов. Ведь только там водится лучший металл в Ойкумене. Зачастую рудокопам приходилось биться с демонами и тварями, которых все еще можно встретить глубоко под землей. Затем крупицы драгоценного металла были расплавлены и превращены в слитки стали. Их опалял жар доменных печей, в которых пылала частица адского пламени, их плющили водяные молоты, куя основу для будущего меча. А затем лучшие кузнецы, которые берут в оплату лишь золото, превратили железную полосу в настоящий клинок. Они закалили его, придав алмазную твердость и в то же время сохранив гибкость. Затем шлифовальщики отполировали меч до такой степени, что в него можно смотреть, как в зеркало.

Оттовио поднял клинок с видом, будто и в самом деле почувствовал удивительную силу мастерского труда, заключенного в металле.

- В этом орудии сплавлены богатство и мощь, - продолжил Шотан. - Труд множества людей, чье мастерство оттачивалось десятилетиями. Надежды и гордость за бесскверную работу. И эта сила теперь принадлежит лишь Вам. Только Вам.

Оттовио взял тренировочный меч крепче и поднял вертикально, зацепив полированной плоскостью неяркий луч полуденного солнца. Негромко и почти робко сказал, больше попросил, как восьмой сын, а не как Император:

- Научите меня.

Шотан отступил на шаг и склонился со словами:

- Почту за честь, Ваше Императорское Величество.

* * *

- Славно, - повторил Шотан, жмурясь, будто хорек, укравший с господского стола мясо.

- А теперь, достопочтенные, - потер ладони Курцио. - Позвольте мне предложить вам на рассмотрение еще одну идею.

- Вы живем в удивительные времена, - по-прежнему брюзгливо буркнул Вартенслебен. Курцио сдержал улыбку, наблюдая, как желчный старик пытается не выказывать телесную хворь.

- Да, в интересные времена. Полезные идеи множатся, как бурьян в не возделанном поле.

- Это хорошая затея, - очень серьезно вымолвил Курцио, и злобный старик замолчал.

- Какая же? - вопросил Шотан, все еще улыбаясь.

- Императору нужны спутники.

- У императора уже есть спутники, - сразу вступил в оппозицию герцог. - Это мы!

- Безусловно, - сразу же согласился Курцио. - Безупречные, лучшие из лучших! И следует приложить усилия, чтобы так осталось в дальнейшем. Но ему нужна боевая свита.

- Э-э-э… - пробурчал Вартенслебен. - Уж не гетайров ли вы имеете в виду?

- Именно, - склонил голову Курцио.

- О чем речь? - спросил Шотан. - Я помню, это что-то из древней истории, но мое образование было… довольно-таки обрывочным.

- Молодые дворяне, которые станут товарищами Его Величества, особыми порученцами, телохранителями и так далее, - Курцио заметил брезгливую гримасу на лице Шотана и уточнил. – Худородные и нищие, разумеется. Те, кому совершенно нечего ждать в нынешних обстоятельствах. Те, кто может получить что-то лишь из рук Императора. Конечно, мы тщательно подберем их, собрав на каждого…

Курцио пошевелил пальцами, пытаясь вспомнить, есть ли в материковых диалектах аналог слову «досье».

- Мы поняли, - Вартенслебен ответил и за себя, и за графа. - Мальчишки должны понимать, что их верность делится пополам.

- Да.

Шотан провел кончиками пальцев по лицу, поправив непослушный локон.

- Гетайры… - повторил он, будто дегустируя слово на вкус. - Личный топор Императора, который не подчиняется Регентскому Совету. Точнее может не подчиниться… Это будет непросто. Вашим… - граф отчетливо выделил это слово, обращаясь к Курцио. - Не понравится.

- Не понравилось бы, набирай мы юношей из семей высоких бономов и тем более приматоров. Это истолковали бы как покушение на исключительное представительство Совета, желание перетащить на свою сторону знать Мильвесса. А худородная голытьба никому не интересна.

Вартенслебен усмехнулся, и не по-стариковски крепкие зубы щелкнули, словно клыки гиены.

- А тем временем их станут обучать опытные воины из роты любезного капитана? - уточнил герцог. - Те, что даже из паршивого крестьянина за считанные месяцы сделают неплохого воина?

- Именно, - усмехнулся Курцио. - Дешевая беспутная молодежь и наемники. Что может быть скучнее и безобиднее?

Три дворянина молча улыбались друг другу, и от этих улыбок опытного физиономиста бросило бы в дрожь. Но свидетелей у разговора не имелось, так что дрожать было некому.

_________________________

Надо сказать, что Шотан ни разу не лукавит. Классический двуручный меч действительно прекрасный снаряд ОФП и дает хорошую базу для использования другого оружия. Потому он и был в ходу до XVII столетия включительно, несмотря на то, что уже наступил век шпаги.

Про суставы - тоже истинная правда, я был знаком с человеком, который вполне успешно купировал проблемы поясницы, упражняясь с монтанте.

Глава 11

Глава 11

- Забирайте телегу, - полупредложил, полуприказал браконьер. – Кромсать побитого будете на ходу.

- В тележной тряске я его выпотрошу, - со злостью огрызнулась Хель, накладывая бретеру повязку в виде льняного мешочка с кровоостанавливающим травяным сбором внутри.

- Надо бежать, - повторил Марьядек. – К полудню весть долетит до графского замка. К вечеру по нашим следам бросится вся округа. Если до завтрашнего утра не перейдем границу, можно сразу повеситься всей компанией на одном суку. Так что берите телегу.

- А трофейные лошади? – проявила неожиданную мародерскую смекалку Гамилла. Впрочем, от нее это слышать было как раз нормально, дворянка хорошо понимала ценность боевых коней.

- Нельзя, - отрезал практичный и явно повидавший изнанку жизни браконьер. - Они нам не по карману, сразу видно. Значит украли. И опять веревка на суку.

Гамилла витиевато и совсем не по-женски выругалась. Грималь молча помогал Елене. Слуги мертвецов поспешно разбегались, судя по всему, заодно растаскивая хозяйское добро. Кричали женщины, впрочем, не заходя на площадь.

- Да быстрее же! - рявкнул Марьядек. - Пока наши рожи не запомнили! - он с тоской глянул на костыль, оценивая его как хорошую примету.

Все развивалось сумбурно и суетливо, у Артиго имелись неплохие шансы убежать повторно, но мальчишка впал в прострацию и просто лежал на деревянной ступеньке у конюшни, пока его не подобрал Кадфаль.

- Идем, парень, - сумрачно вымолвил здоровенный искупитель, рядом с которым Артиго казался лилипутом. - Наворотил ты сегодня дел.

Ребенок опять разрыдался, тихонько и с безнадежной тоской. Наверное, Артиго можно было понять, с его точки зрения плохие люди только что разбили вдребезги мечту вернуться к привычной жизни с почтением окружающих, слугами, тончайшими простынями. Выдернули обратно к холоду, трясучему седлу, грязной одежде и воронам в котле. Но понять его никто не стремился. Точнее единственный человек, способный на это, сейчас глухо стонал под руками Хель.

- А я д-д-думал, б-б-бретеры стра-а-ашнее, - прозаикался Гаваль, обнаружив неплохую соображалку. Чтобы понять суть занятий грязного и небритого Раньяна следовало более-менее разбираться в городской жизни, а также уметь делать логические выводы.

- Потому что ты дурень, - приговорила арбалетчица, помогая уложить раненого в телеге. - Поединок двое на одного - верная смерть даже для очень хорошего бойца. Отбиться от трех могут лишь великие мастера. Этот уложил пятерых доспешных еще до нашего появления и остался на ногах.

Она поправила безвольную руку бретера и тихо закончила:

- Не седой.

Короткая фраза прозвучала загадочно для окружающих, но Елена сразу поняла ход мыслей арбалетчицы, точнее подумала, что верно поняла. Не седой - значит не Лунный Жнец, который уже в годах. Надо полагать, Гамилла сообразила, кто обязан ей вовремя сделанным выстрелом. Возможно, у этого понимания будут какие-то последствия, однако наступят они не сию минуту, так что Елена запретила себе об этом думать.

Уходили из городка бортников и плотников быстро, шумно, непрофессионально, как табор, а не компания опасных заговорщиков, ловко заметающих следы. Но все же ушли, вроде бы даже без соглядатаев на хвосте. Трофеи бросили, только Грималь и Марьядек обрезали пару кошелей с поясов убитых, оставалось надеяться, что среди медяков найдется хоть малость серебра. Елена заштопала Раньяна прямо на ходу, остановив кровь и наложив повязки, но бретер впал в беспамятство и, если судить по елениному опыту, вышел из строя, по меньшей мере, на пару недель. Так и поехал дальше в телеге на пару с Артиго.

- Почему не сбежал? - коротко спросила Елена у Марьядека, который с мрачным ожесточением работал костылем.

- Сбегу, - отозвался браконьер. - Слишком вы резкие и опасные, сами лезете в петлю и других тащите. Но сбегу потом. А сейчас уходить всем надо. Разбирать не будут.

Горец умолчал о том, кто и что не разберет, и так было ясно.

Двигались быстро и без фонарей, стараясь не привлекать внимания и уйти как можно дальше еще до восхода. Карт, разумеется, не было, однако судя по каменным столбам указателей, шансы быстро выйти за пределы графства имелись. Конечно, это не отменяло преследования, но сильно его осложняло.

Пантин, кажется, незаметно ослабил боль, терзавшую Раньяна, однако тем и ограничился, всю медицинскую часть пришлось решать Елене. Лошади остались без ночного отдыха и теперь должны были снова тащить поклажу. Раньян время от времени приходил в себя и порывался идти своим ходом, и Елена испытывала регулярное желание дать ему в лоб, благо нынешнее состояние великого фехтовальщика это вполне позволило бы. Гаваль молчал и боялся, кажется, даже собственной тени. Гамилла тоже словами не разбрасывалась, вместе с менестрелем они образовали странную пару, в которой каждый из членов терпеть не мог другого, но вынужденно за него держался. Видимо арбалетчица все же рассчитывала на долю от будущих доходов работника творческого труда.

Елена мучилась от недосыпа и, проверяя на редких привалах состояние раненого, думала - а на кой хрен им, собственно, сдался Пантин? Какой прок от воина-мага, который не колдует и не воюет?.. Ну, почти не колдует. От мысли, что сейчас к общей усталости еще прибавилось бы недомогание, становилось дурно.

Но все равно, мог бы и еще помочь!

Так они шли ночь и все утро под светом уже не луны, а бледного солнца. Вокруг тянулись жиденькие леса, укомплектованные деревцами, которые больше напоминали кустарники. Судя по дымам, неподалеку располагались редкие очаги жизни, но деревеньки пока не встречались. Было тепло и непривычно сухо, впрочем, за спинами, в северной стороне поднималась нездоровая хмарь. Как авторитетно сообщил Марьядек, тонкая серая полоса на горизонте к вечеру превратится в дождь, а на следующий день, скорее всего, жахнет настоящая вьюга с мокрым снегом. Может даже раньше. Новость, которая прежде вызвала бы всеобщее уныние, теперь оказалась воспринята с энтузиазмом и надеждой - скорее бы! Непогода - лучший друг беглеца.

Дорога была совершенно пуста, преследователи то ли отстали, то ли пошли другим путем, так что пока все развивалось более-менее удачно. Даже серый от усталости Марьядек чуть расслабился. А затем путники увидели уже знакомые повозки циркачей. Те, надо полагать, тоже шли всю ночь, а сейчас разбили привал на полянке метрах в пятидесяти от дороги, так, чтобы и поодаль, и в случае чего - дождь, например - можно было вернуться на тракт, не слишком далеко толкая повозки по грязи. Костерок дымил, мулы грустно сунули морды в тощие мешки с кормом. У костерка с печальным видом сидел клоун и жарил на тонком прутике что-то исчезающе малое, кажется хлебную корочку.

Марьядек тихо выругался, дернув головой назад. Там, на горизонте, появилась россыпь мелких точек с ярким пятнышком, больше всего похожим на прапор. Раньян неразборчиво что-то пробормотал и снова потерял сознание. Гаваль явственно затосковал. Искупители как-то разом подобрались. А Елена снова ощутила на себе скользящие взгляды, как накануне, после стремительного ухода Раньяна.

Хотелось наорать на всех в полный голос, что-нибудь вроде «какого хрена?! я в гробу видала всех вас и этого мелкого недоумка! я хотела лишь найти нового фехтмейстера и уйти подальше от столицы! нечего на меня пялиться, спасайся, кто может!». Более того, Елена отчетливо поняла, что ей по большому счету ничто не мешает прямо сейчас сорваться и сбежать. Дорожный мешок на плече, нож на поясе, меч за спиной. Дешевенький, конечно, фактически обычный тесак, выкованный рядовым кузнецом из мягкого железа, но все же клинок. И главное - тубус, в котором хранится цеховая грамота, последний дар Флессы. С ним в любом городе можно заниматься медицинской и аптекарской практикой.

Кстати, ведь искупители следуют за Еленой, скорее всего и теперь пойдут, то есть два суровых телохранителя уберегут от неприятностей. Так, спрашивается, что ей искать в сомнительной компании, которая все равно обречена?

По ходу этих раздумий в голове отчетливо, ясно сформировался простой вопрос: а не пошли бы вы все?..

Нет, ну, в самом деле?..

Взгляды становились настойчивее. Артиго снова начал всхлипывать. Раньян бредил, кажется, рана все-таки воспалилась. Гаваль шептал молитвы. Елена затравленно оглянулась, понимая, что ей снова приходится выбирать. Поймала взгляд Пантина, ничего не выражающих бельм грязно-серого цвета. О чем думал воин-маг, оставалось непонятным, но выглядел пятисотлетний хрен задумчиво, причем как-то по-особенному задумчиво, будто естествоиспытатель или психолог, ведущий экспериментальные наблюдения.

«Мать. Вашу» - раздельно и выразительно подумала Елена.

- Что делать то будем? - негромко спросил как бы в пустоту Марьядек. Никто ему не ответил.

Они прошли еще немного, Елена снова оглянулась и увидела, что точки приблизились. Кто бы ни шел по дороге за беглецами, преследователи не очень спешили. Кто знает, быть может, это и не по их души? Очень хотелось надеяться, но здравый смысл глумливо подсказывал: по ваши, конечно, чьи еще то?

- Туда, - показала Елена в сторону циркачей. Она и сама не смогла бы внятно разъяснить, почему решила именно так. Вероятно, подсознание пришло к выводу, что просто бежать бессмысленно - рано или поздно догонят. А тут хоть какое-то разнообразие.

Когда стало ясно, что довольно большая компания идет на сближение, клоун подобрался и что-то негромко сказал, обращаясь к невидимой спутнице. та не заставила себя ждать, выйдя из-за телеги. Судя по ведерку в руках, девушка смазывала тележные оси. Елена подняла вверх пустые ладони, демонстрируя, что не ищет драки, вышла вперед. Все приняли это как должное, вызвав у лекарки новый приступ злобы. Нашли, мать их, переговорщицу и дипломата…

- День добрый! - приветствовала она циркачей, стараясь, чтобы звучало это как можно увереннее и непринужденнее.

- И вам того же, - хмуро отозвался клоун. Девушка рядом с ним поставила ведерко на землю и молча вытерла рукавом лицо. Затем тоже приветствовала внезапных гостей, очень сдержанно, на грани открытого недружелюбия.

Елена представилась, в очередной раз сменив имя, теперь она себя назвала Сириоль, то есть «Веселая» в смысле «развлекающая». Клоун оказался Кимуцем, имя показалось Елене странно и смутно знакомым, но лекарка так и не вспомнила, где уже слышала его. Кимуц имел вид человека, разочарованного в жизни до степени философского смирения и дзена. При взгляде на Кимуца сразу вспоминался депрессивный ослик Иа из старого мультфильма. Еще клоун явно пил, много и с душой, пагубная страсть отразилась на лице и в пожелтевших белках глаз. Как лекарь, Елена посоветовала бы отсутствующим родственникам начинать откладывать на похороны. Теперь было ясно, почему Кимуц одет как перед выступлением, похоже, у него попросту не имелось другого платья, наверняка пропил.

Светловолосая и коротко стриженая акробатка по имени Жоакина была молодой, гибкой и одета в мужской костюм из хорошего, хоть и потрепанного сукна с чулками вместо штанов. В других обстоятельствах Елена посмотрела бы на нее с определенным интересом, но сейчас голова была занята иными вещами. Циркачка показалась бы очень миленькой, если не присматриваться к глазам. У девушки был тяжелый и холодный взгляд человека, который с ранних лет приучен бороться за жизнь, не верит в доброту и знает - дороже всего обходится то, что вроде бы предлагают даром.

Повисла нездоровая пауза. Все представились и пытались понять, что сейчас делать. Бродячая труппа явно опасалась пришельцев, Елена не могла даже сформулировать какую-нибудь просьбу, а прочие ждали от нее чуда. за исключением разве что Пантина, который по-прежнему казался сторонним наблюдателем, совершенно чуждым процессу.

- А мы тут странствуем, - наконец выдавила Елена, снова разводя руками.

- Ну да… - согласилась после некоторого раздумья Жоакина. - Мы тоже.

Елена поглядела на солнце, чуть прищурившись, и выдала новую фразу:

- Плохие времена для заработка. Скудные.

Ей до смерти хотелось оглянуться и посмотреть на далеких преследователей, убедиться, что те и в самом деле далеко. Но женщина точно знала, что не нужно столь откровенно показывать испуг. Хотя, судя по косым взглядам цирковых, еленины спутники таки оглядывались и спалили всю интригу.

- Это верно, - согласилась, наконец, Жоакина. Голос у нее был грубоват, как у человека, которому приходится часто и громко орать, но в целом довольно приятный, с каким-то тягучим акцентом. Казалось, что в уши льют горьковатый мед.

- А у вас людей маловато, - Елена демонстративно посмотрела на фургоны, слишком большие для крошечной труппы из двух человек.

Ее, судя по всему, поняли неверно. Циркачи сразу подобрались, акробатка, словно невзначай присела, взявшись за ведерко, Кимуц отступил на шаг, озираясь в поисках чего-нибудь потяжелее.

- Нет-нет! - заторопилась Елена. - Мы не грабители! Мы… это…

«Твою мать! Твою мать!!! ДА ТВОЮ ЖЕ …!!!..»

- Мы, как и вы, - она импровизировала на лету, понимая, что терять в общем то нечего, остается лишь положиться на волю случая и удачу. - Ходим, бродим, даем представления.

- А-а-а… - неопределенно отозвалась Жоакина, глядя за спину Елене.

Женщины помолчали. Клоун малость расслабился, поняв, что бить и грабить не собираются. Неизвестность жгла спину, но Елена оборачиваться не стала. Пауза затягивалась, с одной стороны лекарка знала, что в сложных переговорах кто первый нарушает долгое молчание, тот ставит себя в заведомо невыгодное положение. С другой стороны неизвестное количество неизвестных всадников в тылу сильно подогревали седалище.

А может вас поубивать без изысков, неожиданно подумалось Елене. Мысль была удивительно трезвой, здравой и холодной, как могильная плита под осенним дождем. Еще пару месяцев назад ничего подобного женщине в голову не могло прийти, но пару месяцев назад она и не знала как хрустят кости черепа под молотком, какова на вкус человеческая кровь.

Нет, если подумать… ей даже не придется взывать о помощи, знаний Чертежника вполне хватит, чтобы убрать цирковых ножом быстро и относительно чисто. Трупы закинуть подальше, самим расположиться у фургонов, словно так и нужно. Две больших повозки, в самый раз для такой компании, подозрений не вызовет. Главное, чтобы крови осталось поменьше.

Елена смотрела на Жоакину и чувствовала, как рука в незаметном и безобидном жесте, легко, словно перышко, ползет к широкому поясу. Суставы двигались мягко, как смазанные, лишь, когда пальцы коснулись деревянных накладок рукояти ножа, Елена опомнилась, мотнула головой, будто стряхивая воду с коротко и неровно стриженых волос.

Нельзя… так нельзя.

- И чем занимаетесь? - спросила Жоакина, всем видом демонстрируя внезапно проснувшийся интерес.

Елене показалось, что в глазах акробатки на долю секунды мелькнула искорка не иллюзорного страха. Могло ли так быть, что циркачка угадала темные намерения встречной женщины? Бродячие исполнители многое видят, общаются с разными встречными, им положено разбираться в людях и читать на лицах отражение потаенных мыслей.

За спиной шумно выдохнул кто-то, кажется, Грималь. Негромко заржала уставшая лошадь, всхлипнул Артиго.

- Мы… - Елена задумалась, как могла бы зарабатывать на жизнь разношерстная компания. - Разным занимаемся. Вот он… - она неопределенно махнула рукой. - Менестрель. Поет фривольные песенки о любви. И героизме. С хорошим или трагическим концом. Еще у нас есть… боец. Устраивает показательные выступления, красиво машет клинком. Только… - Елену несло по волнам фантазии, как дырявую лодку, поймавшую бурю в единственный драный парус. - Его сильно побили.

Против ожиданий Жоакина вдруг понимающе кивнула со словами:

- На благородных нарвался?

- Хуже, - покачала головой Елена, тут же проклиная себя за длинный язык и стараясь на ходу придумать, что может быть хуже. - Решил щегольнуть перед… заезжим фехтмейстером. Из братства.

- О-о-о… - дружно и с вроде бы искренней жалостью переглянулись клоун и акробатка. - Это глупо. Неосторожно.

- Да вообще дурачок, - искренне согласилась Елена. - Но ловкий и побили не до смерти. Отлежится и снова будет нам денежку зарабатывать.

- А кто у вас еще? - казалось, что циркачка балансирует между искренним недоверием и сомнением: а вдруг все же правда?

- Арбалетчица, - более уверенно стала «заплетать лапти» Елена, надеясь, что Гамилла не будет возмущаться, что ее, пусть низкородную, но все же дворянку записывают в презренную касту. - Сбивает на лету, что угодно.

И снова произошла заминка, Елена больше не сумела придумать никаких талантов для спутников. Все они могли в основном лишь бить-колотить и выглядели соответственно, как характерные актеры одной роли.

Характерные актеры…

Одной роли.

- Но вообще мы больше театральные, - выпалила женщина.

- Чего?..

- Театр, говорю! - Елена постаралась вложить в голос максимум добродушного превосходства, которого, разумеется, не чувствовала. - Хотим вот пьесу поставить, отрепетируем пока зима-холода, а весной чесанем по большим городам и ремесленным ярмаркам.

- Пьеса, - повторила, хмурясь, Жоакина и задала естественный вопрос. - А где ваш реквизит?

- Так нет его, - искренне вздохнула Елена, разводя руками. - Потеряли. Шли через горы, там буря, мороз такой ударил, что пришлось все пожечь в костре. А то замерзли бы. Потому к вам и подошли, у вас вроде что-то есть, может, объединимся?

- Вы чего, шли через перевал? - вылупился клоун, отвесив челюсть.

- Да, - Елена торопилась обрастить сымпровизированную задумку мелкими деталями, чтобы та выглядела хоть самую малость правдоподобно. - На востоке все… неспокойно, шумят, бузят. Хотели побыстрее оттуда уйти, а то ведь, - тут она вспомнила недавнюю ремарку Гамиллы. - Где люди с оружием, там легко сыграть даром, может и доплачивать приходится.

- Это да, - вздохнул Кимуц которому, судя по всему, такой опыт не был чужд.

- А какую пьесу вы ставили? - скепсис не покидал Жоакину, а Елена чувствовала, как у нее зудит спина под взглядами сокомандников. Снова мелькнула мысль: а может не тратить время? Каждая минута бесплодного разговора это минута, которая не потрачена для заметания следов и уборки тел.

- Пьеса! - провозгласила Елена, хлопая в ладоши. - Удивительная, невероятная, уникальная, прелестная пьеса! Представление, какого еще не видел мир!

В это мгновение она вспомнила «Мулен Руж» и карлика Лотрека, который в начале фильма примерно так же анонсировал красавчику Макгрегору авангардно-революционную пьесу под названием «Феерия». Но здесь такой фокус не прошел бы, требовалось нечто иное.

Забавно, подумала она. Предыдущий год Елене казалось, что Ойкумена день за днем перемалывает ее сознание, растворяя душу девушки индустриального мира до полного превращения в местную. А теперь наоборот, она регулярно чувствовала себя пассажиром субмарины, который смотрит на чужой мир через толстый иллюминатор.

Одна лишь проблема - иллюминатор только в ее голове, а мир способен убить одним касанием.

- Э-э-э… чего-то не верится, - скептически протянул Кимуц и осекся, бросив косой взгляд на Жоакину с видом, дескать, прошу прощения, забежал вперед начальства.

- С такой труппой - легко! - провозгласила Елена, повернувшись и обводя спутников широким жестом. В других обстоятельствах она не удержалась бы от улыбки, глядя как соратники пытаются изобразить актеров, каждый в меру своего представления, за исключением Марьядека. Браконьер, похоже, не понял о чем речь и просто глядел исподлобья. Точки приблизились, это явно были всадники под прапором, десятка полтора. Их вид категорически подогревал вдохновение, а также уколол Елену предположением: а если это давешний барон?.. Он же их узнает и никакие сказки про театр не пройдут. Это еще при условии, что все удастся.

М-мать… Или «Ynfelltitharfymhenasaithcenedlaethauohynafiaidadisgynyddion!!!» если по-местному.

- Мы долго вынашивали идею, совсем как мать дитя, но теперь мир ее увидит и содрогнется от восторга, - вдохновенно импровизировала Елена.

- О чем же эта пьеса? - задумчиво спросила Жоакина.

- О жизни, смерти и, конечно же, о любви, - нашлась Елена, у которой в голове намертво заклинило все, что касалось искусства. Казалось, беспроигрышный вариант - бери да пересказывай, например, «Ромео и Джульетту», но для этого требовалось сесть, вспомнить, записать на цере хотя бы общие тезисы. А с ходу ничего не вспоминалось.

- Это понятно, - качнула головой акробатка. - Но что за история?

- Она будет о…

Елена снова ощутила себя персонажем из «Мулен Руж», которому нужно мгновенно сымпровизировать нечто великое перед герцогом. Только ставка выше, герцог, во всяком случае, не мог убить комедиантов, а здесь провал означал неминуемую гибель. Как же неприятно было оказатьсясебя центром переговорного процесса, человеком от которого ждут чего-то решающего, ответственного.

- О…

Пауза затягивалась, Елена видела, как и без того не слишком доброжелательный взгляд акробатки подернулся ледком безразличия. Кажется, ничего не вышло.

- А кто смотрит ваши представления? - выпалила она в отчаянной попытке выиграть немного времени, хотя бы полминутки.

- Чего?

- Ну, кто смотрит, кто платит? Мужчины, женщины, дети? Торговцы, крестьяне?

Цирковые переглянулись в некотором замешательстве, затем дружно уставились на самопровозглашенного работника творческого труда.

- А тебе это к чему? - подозрительно спросил клоун.

- Я расскажу историю под… - Елена чуть было не сказала «аудиторию» по-русски, важно задрала нос. - Публику.

- Ну-у-у… - Кимуц почесал обширную лысину, морща лоб. - Так то и не сказать сразу.

Что же делать, напряженно думала Елена. Что же делать… ну хоть полчасика посидеть, вспомнить, раскидать по актам…

- По большей части мужичье, - акробатка говорила быстро и четко, вот у кого мысль и слово явно шли рука об руку. - Они же и деньги кидают в шляпу. Но если жалобная история о покаянии, то и бабы, случается, дают монетки. Или хотя бы провизию.

- А дворяне всякие? - Елена понимала, что почти загнана в угол, но все таки пыталась лавировать до последнего. Слишком уж ярким казался прапор всадников. - Богачи?

- Ты чего, - девушка посмотрела на лекарку едва ли не с жалостью. - Откуда у нас такая публика? тут на одних декорациях разорились бы.

- Богатеи разные, им просто размалеванную тряпку не покажешь, - поддакнул Кимуц. - Этим чтобы красиво надо.

- Исправим, - подняла уверенно ладонь Елена. - Заинтересуем и привлечем! Изящными декорациями в здоровом минимализме.

- Это как? - во взгляде акробатки сомнение по-прежнему боролось с чем-то еще… Чем-то непонятным, несчитываемым для Елены.

Лекарка и по совместительству самозваный продюсер глянула на собеседницу, отметила то, чего раньше не замечала. Все еще красивое, но явно не раз штопаное платье, Ровные стежки, в которых ясно читалась мучительная попытка совместить красоту, прочность и экономию дорогих ниток. Тени под глазами акробатки, первые морщинки в уголках губ. Прическу, явно рожденную попыткой сделать красиво овечьими ножницами над тазом с водой.

Она ведь такая же, как я, подумалось Елене. Да, между нами пропасть, но как мы все-таки похожи… Ее жизнь - постоянное балансирование на грани выживания. Регулярный холод, частое недоедание. Боль в уставшем теле, ноющие суставы, растянутые мышцы. Монетка к монетке, худой кошелек. Вечное опасение, что кто-нибудь обидит, а то и ограбит или просто убьет, ведь дорога всегда опасна. Ответственность за толстого пьяницу, отекшего из-за больных почек, регулярные мысли: а не послать ли все это в задницу? Но притом опасение: а что я буду делать, что я умею, кто мне будет рад?

Теперь Елена отчетливо понимала, что второй эмоцией во взгляде Жоакины была надежда. Нелепая, смешная для самой акробатки, но все-таки надежда. И тут продюсера ударило, как молотком по голове. Мысль была короткой, простой и яркой, словно удар молнии. Бредовой, не отнять. Однако… ничего лучше она сейчас придумать не могла, и терять было уже нечего.

- Итак… - Елена подняла руки в драматическом жесте. - Ночь. Тьма. Зловещая музыка…

Елена строго посмотрела на Гаваля и спросила:

- У нас будет зловещая музыка?

Менестрель часто закивал, показывая свой маленький инструмент. В доказательство музыкальных талантов он быстро перебрал металлические пластинки, извлекая из деревяшки довольно громкую и зловещую мелодию, похожую чем-то на «Лакримозу» Бетховена. Или Моцарта? Хотя неважно!

- Зловещая музыка, - повторила Елена, делая пару шагов в сторону, будто освобождая невидимую сцену, резко повернулась к аудитории, подняв указательный палец в требовании тишины и внимания.

- Появляется человек. Он велик и силен. Черты лица его суровы, в них чувствуется Зло.

Елена посмотрела на Кимуца и деловито спросила:

- У вас есть грим? Чтобы на лице прям читалось Зло?

- Ну-у-у… - осторожно протянул клоун. – Так-то можно придумать… - он провел широкими ладонями по испитой физиономии. - Для начала тени сажей оттенить… Ну да, придумаем, ежели надо.

- А силу сделаем накладками в рукава, чтобы плечи казались широкими, - подсказала Гамилла, которая то ли вошла во вкус, то ли поняла, что сказительница в отчаянном положении, нуждается в хоть какой-то помощи.

- Вот именно, - значительно согласилась Елена. - Этот зловещий человек с печатью Зла на злом лице уходит в город. Он ищет… Ищет человека.

- Человек ищет человека, - повторила акробатка, которую, судя по всему, не очень впечатлил концепт. - А зачем?

- Как зачем? - показательно удивилась Елена. - Чтобы убить, конечно.

- А… - осеклась Жоакина. - Ну да.

Сценаристка набрала побольше воздуха, готовясь предъявить кульминацию, и выпалила:

- И у него железный скелет!

- У кого? - не понял Кимуц.

- У злого человека. Ведь это выходец из ада, - замогильным голосом произнесла Елена. - На самом деле это демон, принявший вид человека. Он должен убить женщину, которой суждено…

Твою же судьбу, а что ей суждено? Они же попросту не поймут концепцию изменяемого будущего. А всадники ближе и ближе… Еще немного и можно будет уже рассмотреть физиономии, а также символику флажка.

- Суждено родить Посланника! - провозгласила Елена, чувствуя себя то ли гением, то ли клиническим идиотом, и заторопилась развить идею, пока не прервали. - Посланник, конечно, суть воплощенное дыхание Пантократора, но рождается человеком, от мамы и папы.

- А это, значит, мать? - уточнила акробатка. - Которая должна родить Посланника?

- Да!

- Пророка тогда уж, - неожиданно подсказал Кадфаль.

- Действительно, - без колебаний согласилась Елена. - Казалось бы, несчастная обречена… За ней по пятам идет чудовище в людском обличье, но человеку лишь подобное.

- С железным скелетом, - повторила Жоакина, глядя куда-то вверх, будто представляя воочию чудовище, созданное памятью и фантазией Елены.

- Да! Оно знает имя жертвы и убивает всех женщин, отзывающихся на него. Но вот, когда зло готово торжествовать…

Елена сделал драматическую паузу, в которую залез Гаваль, суетливо обещающий:

- Да-да, я уже знаю, что здесь подойдет! Это будет «Лист увядший», но я уберу нотки радости, сделаю мелодию более тягучей, чтобы помрачнее было, и…

Гамилла без стеснения припечатала ему рот крепкой ладонью.

- И у женщины оказывается защитник! - буквально провыла Елена, изо всех сил надеясь, что это выглядит достаточно внушительно. - Он богобоязненный, хоть и бедный, ловаг, которому было видение. Или откровение. В общем, ему никто не верит, а он выходит на бой, чтобы защитить Пророка.

- Но ведь у демона железный скелет, - напомнил Кимуц.

- Именно! Ловаг обречен в бою с нечестивым отродьем! Чтобы убить дьявольское создание, необходимо оружие ангелов, обычный меч бессилен.

Елена искренне надеялась, что, скача по минному полю религиозности, не наступит на какой-нибудь канон.

- Но вера ловага истинна и глубока, он…

Елена замолкла, лихорадочно вспоминая, что церковь говорит о плотских отношениях. Вроде бы ничто не препятствовало тому, чтобы Пророк имел какую-то любовную связь, какая-то пара из Посланника и Пророка даже образовала семью, однако женщина была не уверена.

- И он преисполнен восхищения перед дамой, - выкрутилась она.

- Платоническая любовь, это хорошо, - согласился Кадфаль. - Духоподъемно. А кому хочется, додумает остальное.

Елена чуть-чуть удивилась подобной терпимости и широкими рамками, высказанными человеком глубоко религиозным, почти что служителем культа, но удивление оставила при себе.

- И он погибает в неравной схватке, - закончила сценаристка.

- Ловаг? - кажется, Кимуца история таки увлекла.

- Ага. Хм-м-м… - Елена поморщилась, быстро прикидывая, чем заменить динамит и гидравлический пресс в отсутствие пороха и денег на дорогие декорации. - Обхватил чудовище покрепче и толкнул в печь, где плавился металл. Утащил с собой.

Ничего, Кэмерон не обидится на смешение двух частей, а тут можно и не дожить до приквела.

- В горн то есть? - уточнил Кимуц.

- Ну да, - поправилась женщина.

- Так актер же сгорит! Да и нет у нас горна, это что ж, в кузнице ставить пьесу?

- Не сгорит, - нежданно-негаданно вступил в беседу Грималь. - Одна лампа и светлая тряпка, а по ее краям красные лоскуты, как языки пламени.

Вот, что значит сметливый, хороший слуга, умилилась Елена. Вслух же сказала:

- Так и сделаем. Если правильно подсветить, свет будет отражаться, как в настоящем очаге. Остальное сделает фантазия публики.

- И победный марш! - не выдержал Гаваль.

- Нет! - отрезала Елена. – Грустная музыка, полная скорби. Ловаг же погиб, сражаясь за всех людей. Да, и волю Господню, конечно же. Все должны плакать и жалеть его. А вот потом, в завершающей сцене, можно и немного оптимизма добавить.

- Или так, - согласился Гаваль.

- А вдруг защитник не умер? - попробовал исказить творческий замысел Кимуц. - Ну, это… просто ранен? Публика любит хорошие концы.

- Нет, - снова отрубила Елена. - Хороший конец здесь это живая мать и спасение мира. Но для красивой истории кто-то должен умереть.

- Но мне нужна будет флейта, - опять вклинился Гаваль, которому понравилась идея играть не в кабаке, а на сцене. - У вас есть флейта?

- Есть, - машинально ответила цирковая начальница. - Дудка.

- Сойдет. Я буду играть на дудке, а кто-нибудь постучит на барабане, я покажу, как. Барабан задаст мотив, и духовой инструмент поведет настроение. Будет красиво.

- Я могу бить в барабан, - Гамилла подыгрывала, как могла.

- А кто же играет демона? - спросила Жоакина.

- Он, - Елена указала на Марьядека. Браконьер сохранил мрачно-злобное выражение на лице, лишь крепче взялся за костыль.

- А что, - почесал обвисшую складками шею Кимуц. - Хромой. Страшный. Настоящий выходец из ада.

- Хромой, - поморщилась Жоакина. - А как же неуязвимость?

- За эту ногу Темный ювелир держал его, когда выталкивал из ада, - пояснила Елена.

Марьядек помолчал немного, зловеще выставив громадный нос, а после неожиданно согласился:

- А чего бы и нет. Только скажите, чего делать.

- Мне нужна будет цера, хотя, конечно, бумага лучше. Но сойдет и цера, - закруглилась Елена. Она отрывочно помнила, что вроде местный театр поощрял импровизацию, поэтому ни одно представление не было похоже на предшествующие, это хорошо, избавит от подробной росписи ролей, тем более, что наверняка не все в компании умеют читать.

- Мне хватит пары дней, чтобы накидать общий план с тремя актами… или пятью. И можно репетировать. Неделя - и у нас будет хорошая пьеса. Если двигаться быстро, дней через десять выйдем на большую равнину, там можно пройтись по городам и обкатать представление. А потом уже идти в хлебные места где много людей.

Жоакина бросила долгий взгляд на всадников, затем на компанию, уставшую, вымотанную, злую, и стало ясно (хотя Елена и так не особо на это рассчитывала), что обман явно не удался. Акробатка пусть и была молодой, пожалуй, младше Елены на пару лет, глупостью и наивной доверчивостью не страдала. В рассказку про бродячий театр она не поверила и на четвертинку фальшивого грошика. И пьесой про выходца из ада с железным скелетом не соблазнилась. А значит, все было напрасно и остается лишь проверить, удастся ли перебить нескольким пешим бойцам полтора десятка доспешных всадников. Может, конечно, Пантин все-таки вмешается, но вряд ли. Магический воин стоял наособицу с подчеркнуто безразличным видом. Возможно, его больше никто и не замечает кроме нее.

А тебе, коза критическая, не жить, решила Елена и мрачно улыбнулась окончательному решению. Просто не жить и все. Отправишься на тот свет передо мной.

В свете почти неминуемой и скорой гибели под топорами всадников мысль о том, чтобы пришить в общем постороннего и невиновного человека уже не вызывала отторжения. И в тот момент, когда Елена прикинула, как именно Жоакина получит укол в шею, циркачка сказала:

- Одной пьесы мало.

- Что? - рассеянно спросила сценаристка, коснувшись рукояти левой рукой.

- Одной пьесы мало, - раздельно повторила акробатка. - Надо чередовать. Еще есть что-будь?

Елена молча смотрела на девушку, стараясь переключить мозги из режима убийства обратно в опцию диалога, циркачка так же молча глядела на Елену. Казалось, что если напрячь слух, можно расслышать шум копыт приближавшейся кавалькады.

- Конечно, - криво улыбнулась Елена. - И много. Например, про рыцаря. Он был страшно изуродован в бою и носил, не снимая, доспехи с глухим шлемом. И еще потерял память, так что перестал узнавать жену и детей. А злой граф взял с него клятву повиновения. Рыцарь служил графу, искореняя преступность в городе, но со временем память к нему стала возвращаться. А клятва не позволяла вернуться к семье. Или… - Елена задумалась на мгновение и решила, что теперь можно, наконец. апеллировать к классике. - Повесть о любви юноши и девушки, которые рождены в домах, что бьются насмерть в старинной вражде.

«А ловко у меня получается!»

Фильм с ДиКаприо Елена помнила куда лучше литературного первоисточника, однако, помнится, киношники не слишком переврали содержание.

- Они встречаются на празднике и сначала не узнают друг друга. Потому что в масках. Они говорят меж собой, чувствуют симпатию, потом любовь, а затем оказывается, что их родители бономы, связанные кровной местью уж много лет.

- А тут будет счастливый конец? - встрял Кимуц.

- Нет, - честно пообещала Елена. - Все умерли. Красиво и очень печально.

- Это плохо, - кажется клоун искренне огорчился.

- Зато девушки и матроны будут плакать навзрыд, - пообещала Елена. - И рассказывать подругам, что их сердца разбились в финале. Затем другие, те, кто пьесу еще не смотрел, потащат мужей и отцов на представление. Ни один мужчина свою женщину просто так одну в театре не оставит, то есть у нас будет два зрителя вместо одного.

Жоакина прикусила губу, и Елена поняла, что промахнулась с определением возраста. Какая там пара лет, девчонке от силы четырнадцать, не больше. Просто это ребенок у которого, скорее всего, не было детства. И который дорос до понимания, что с прежней жизнью надо рвать или по крайней мере как-то решительно ее менять.

- Быстро за телеги, - приказала акробатка, скорчив гримасу в которой отчетливо читалось «бля, что я творю и зачем это все мне нужно?!» - И молитесь, чтобы вас не узнали в лицо. Если беды не случится, завтра мне нужна пьеса.

- Будет, - искренне пообещала Елена. - На три акта. Нет. На пять. Самая лучшая.

Глава 12

Часть II

Авансцена

Глава 12

- Барон, я разрываю вассальную клятву! Вы больше не служите мне! – провозгласил граф, и незримые оковы распались, освобождая Железного Рыцаря. Не связанный более узами честного слова, Рыцарь вытащил меч и шагнул к растерянному барону. Искупители и Грималь дружно завопили, изображая массовку, хотя в данном случае можно было обойтись и без дополнительных эффектов – заведенная толпа зрителей сама по себе отлично справлялась. Впрочем, говаривал Кимуц, криков мало не бывает.

Раньян взмахнул мечом с ювелирной точностью, кровь хлынула, как из ведра. Тотальная стирка одежды злобного барона после каждого представления стала главной статьей расходов театра, но это того стоило, от натуралистического убийства предателя-дворянина публика захлебывалась экстатическим восторгом, который, в свою очередь, оборачивался вполне материальным профитом. Пока Марьядек, бессменный злодей всех постановок, натурально корчился в страшных мучениях, Грималь щербато скалился в искренней и самодовольной улыбке. Надо сказать, у него имелись на то основания. Молчаливый слуга открыл в себе талант природного мастера спецэффектов, в числе прочего он изобрел и довел до ума скрытую под одеждой систему из веревочек и кишок, наполненных свежей кровью. Краска, увы, не годилась, каждый зритель либо хоть раз собственноручно резал скотину, либо просто хорошо представлял, как выглядит настоящая кровь.

Елена вздохнула и отерла пот со лба, на сегодня она закончила. Дальше оставалась трогательная сцена воссоединения благородной семьи, красивая закрывающая композиция на флейте в исполнении Гаваля, после обязательное чтение морали произведения и, наконец, традиционный запуск шляпы в ряды благодарных зрителей, но все это уже шло без лекарки. Елена играла в основном юношей, субтильных мужчин, а также злодеев, с которыми бился Железный Рыцарь.

Женщина посмотрела в щелочку меж двух досок и тоже улыбнулась, хотя более скупо, нежели Грималь. Представление снова прошло годно. Аншлагов театр уже не собирал – вся округа давно уж была охвачена культурной программой - но двое мимоезжих купцов с охраной - всего около полутора десятков человек - более чем оправдали день и стирку окровавленной одежды «барона».

На сегодня главная программа закончилась, новая репетиция «Корабля благочестивых» планировалась лишь завтра, так что Елена оказалась полностью свободна. Условно, конечно, учитывая плотный график на вторую половину дня. В сарае, который группа сняла под организацию долговременной сцены, было холодно, так что женщина старалась переодеться побыстрее, оборачиваясь из злодейского арбалетчика снова в лекаря-актера-сценариста.

Мимо прошел Раньян со шлемом под мышкой, шлем был хороший, пусть из папье-маше, но с подвижным забралом и подбородником-бувигером. За бретером поспевала Жоакина, щебетавшая, как певчая птичка, благо у нее и в самом деле был приятный голос. Акробатка сердито зыркнула на Елену, словно та денег заняла и не отдает, затем снова полностью сосредоточилась на Раньяне. Бретер отвечал односложно, хотя, в общем, старался быть приветливым. Мечник все еще не восстановился целиком, для несведущих он двигался с грацией леопарда, но Елена уже более-менее наметанным взглядом замечала, как бретер избегает высоко поднимать правую руку и бережет левый бок. Жоакина с самого начала взяла на себя заботы по уходу за выздоравливающим и, кажется, малость ревновала. Или не малость… С акробаткой все было чертовски сложно.

* * *

Путникам, как говорится, свезло. Кавалькада преследователей вообще не остановилась, проскакав мимо. То ли сказалось в целом отношение к разным циркачам и театралам как людям суетным, перекати-поле, не способным к серьезной работе. То ли сбродная команда вымотанных, серых от усталости людей никак не походила на кровавых убийц, готовых положить семь профессиональных бойцов, причем не самого последнего толка. То ли в силу ночных обстоятельств горожане вымучили какой-то собирательный образ злодеев, крайне далекий от реальности. Возможно, кавалеристы вообще никого не преследовали, двигаясь по своим делам и не имея отношения к погоне. А может и все сразу, но, так или иначе – пронесло. А дальше пришлось выполнять взятые обязательства. Фургоны, отягощенные новой поклажей, двинулись на юго-запад, а Елена села поближе к печке, достала церу и начала задумчиво грызть палочку для письма…

* * *

Артиго, как обычно, сидел в своем углу, рядом с переносной печкой, и рисовал. Когда Елена смогла позволить себе настоящую бумагу (понятно, в малых количествах, но все же), она отдала мальчишке свою церу и стило, показала, как пользоваться, ведь Артиго никогда не брал в руки дощечку с воском, будучи привычным к дорогому папирусу и лучшим чернилам. Юный аристократ неожиданно пристрастился к рисованию и заполнял им каждую свободную минуту. Изображал он в основном замки, рыцарей, а также мужчину и женщину в герцогских коронах. Очевидно, ребенок сублимировал тоску по родителям и прежней жизни. Елена все порывалась, наконец, заняться нормальным воспитанием императора, но каждый раз накатывал очередной вал неотложных забот, и она обещала - вот завтра непременно! Но «завтра» уезжало на послезавтра и так далее, разумеется в силу объективных обстоятельств. Елена дала себе зарок, что сегодня она, наконец, что-нибудь придумает и сделает. Осталось придумать, что именно. Сверстников Артиго попросту боялся, и Елена отлично его понимала, она и сама не решилась бы играть с чумазыми обезьянами, у которых нормальным времяпровождением считалось закидать палками до смерти лисичку-мышелова. Спортивных игр мальчишка избегал, будучи неловким. Читать было нечего из-за наличия в пределах досягаемости лишь гроссбухов, молитвословов, а также церковных записей о рождениях и смертях.

Впрочем, одна идея у Елены имелась, оставалось только выкроить время, чтобы ее попробовать реализовать. Но это потом…

* * *

Постановка «Терминатора» в целом удалась (еще бы ей не удаться!), однако не получила того успеха, на который рассчитывала сценаристка и режиссер-постановщик. Труппа лишь притиралась друг к другу, большинство вообще не представляло, что такое актерская игра. Мозги, не приученные запоминать большой объем печатного текста, категорически отказывались вмещать авторские реплики. Кроме того религиозные мотивы решили все же смягчить, на всякий случай. Еще постановке не принесла бонусов «народная», вульгарная манера повествования, когда персонажи не декламировали рифмованной прозой «быть или не быть», а говорили обычным языком. Но Елена здраво оценивала свои поэтические таланты.

В общем, получилась достаточно оригинальная пьеса, которая прошла неплохо, позволила группе решить продовольственный кризис, но не более того. Впрочем, надо отметить, история невероятно понравилась Насильнику, казалось, искупитель готов смотреть представление сколько угодно и заучил наизусть все оригинальные тексты Елены. Кажется, божьего человека всерьез зацепила идея жертвенности, неизвестной и в общем бесславной гибели ради всех людей. Наверное, думала Елена, это по-своему логично, люди могут и не знать, но бог то видит все.

Зато второй подход к снаряду оказался не в пример более удачным. Группа набила руку, обновила немудрящий реквизит, правильно распределила роли, а изначальная концепция «Робота-полицейского» позволила адаптировать ее с минимальными потерями, без поправок на религиозные мотивы. Мерфи стал ужасно обгоревшим рыцарем, который дал обет хранить городской порядок, никому не показывая изувеченное лицо, скрытое забралом шлема. Это, заодно, позволило использовать в постановке Раньяна с его фактурной и запоминающейся физиономией. Корпорация стала графской семьей, что владеет среди прочего уважаемым городом, а неверный администратор – зловещим бароном-градоправителем, которому Железный Рыцарь мешал барыжить на презренной контрабанде и расхищении податей. Марьядек оказался создан для ролей демонических злодеев – играть он не умел в принципе, но этого и не требовалось, мрачное лицо и дьявольский хохот бывшего браконьера заставляли кричать от ужаса детей и вздрагивать женщин.

Кроме того, Елене удалось, наконец, втолковать Жоакине и Кимуцу, что нет нужды тратить драгоценное серебро, покупая дорогие декорации, которые все равно выглядят убого на типичных площадках в типичном освещении. Надо проще, лаконичнее, позволяя зрительской фантазии дорисовать остальное. Один холст с несколькими прямоугольниками, нарисованными дешевой черной краской, стоит не слишком дорого, удобно скатывается в рулон, прекрасно изображает городскую улицу.

И дело пошло. Более того, проблема народного языка внезапно обернулась выгодой оттуда, где не ждали. Суть в том, что бродячий цирк по стародавней традиции поставлял народу низменные зрелища, пригодные для подлой черни, что-то в стиле скоморошничания Ролана Быкова из «Андрея Рублева». А сложные драматические сюжеты, да еще из жизни привилегированных сословий оставались уделом трупп, что обретались при аристократических дворах, формируя специфический язык повествования. Так повелось издавна и так продолжалось по заведенной традиции, без учета того, что уровень грамотности потихоньку рос, и даже в малых городках появлялись настоящие книги. Сложилась типичная ситуация, когда неосознанный спрос уже сформировался, а удовлетворить его пока никому не пришло в голову.

И внезапно - без всякого хитрого умысла, в силу безысходности, а также особого культурного багажа сценаристки - театр Жоакины-Елены заговорил о сложных вещах простым, человеческим языком, без вкраплений местной латыни, то есть старого до-имперского диалекта, без витиеватой поэзии, а также – о, ужас! - даже с обычной руганью. Зритель попроще увидел нечто такое, что ему никогда не показывали, причем он еще и мог это понять. А более искушенные покидали представление с ощущением, что их обманули, но как-то странно, показав за монетку больше чем полагалось. Кажется, Елена, сама того не ожидая, организовала революцию в театральном искусстве Ойкумены с непонятными, но долгосрочными последствиями.

В общем, с поправкой на то, что зима считалась мертвым сезоном, постановка разорвала прокат в пределах трех графств и еще нескольких образований поменьше. Удаче способствовала непривычная и необычная активность торгового сословия, которое вместо того, чтобы расписывать планы на теплый сезон, моталось как в седалище уязвленное. Словно каждому купчине по секрету объявили, что весной товары и деньги закончатся совсем. А когда люди рискованно путешествуют в неблагоприятный сезон, возят при себе разные ценности и много нервничают, они хотят как-то развлекаться.

* * *

Елена топала по улице, привычно обходя лужи, которым никак не давали замерзнуть прохожие и проезжие, разбивая тонкую ледяную корочку. Антураж поразительно напоминал Пустошь и Врата с поправкой на меньшее число злобных рож и бОльшую зажиточность. Такие же в общем люди, тот же стук деревянной обуви или деревянных же «копыт», надетых состоятельными горожанами на кожаную обувь для ее лучшей сохранности. Те же краткие приветствия – цирк завис в городе надолго, уже, считай два здешних месяца, и всех участников местные выучили в лицо, сильно уважая за прибыль. Труппа городские налоги не платила, но по старому обычаю «заносила» куда следует, не говоря о питании, ремонте и прочих расходах. Кроме того в последнее время разный люд повадился приезжать специально для отправления культурного досуга, опять же оставляя денежку в кабаках, ночлежке и лавках.

Смеркалось, пошел легкий снежок, который долго не таял, покрывая одежду красивыми звездочками. Елена шагала, сжав кулаки в шерстяных варежках-митенках без пальцев и думала, получится у Жоакины, наконец, затащить в постель Раньяна или нет. Казалось бы, какое лекарке до этого дело? Но мысль кружилась и возвращалась опять, как назойливый и хитрый комар, успешно избегающий ладони.

* * *

Жоакина, как верно поняла Елена, была девицей прошаренной и закаленной тяготами жизни. Как только Раньян немного отошел от ран и начал вставать, циркачка сразу положила глаз на высокого и статного бретера, определив его в фаворита и заступника. Что, в общем, было здраво – художника может обидеть (и ограбить) каждый, а женщину тем более. Очевидно, если бы Раньян захотел, он быстро стал бы любовником, защитником, а также совладельцем цирка, перепрофилировавшегося в театр. Проблема Жоакины заключалась в том, что бретер не собирался становиться ни фаворитом, ни заступником, кажется, он вообще не понимал, чего ждет акробатка. Все думы мечника были обращены к мальчишке и его безопасности, так что все более откровенные намеки Жоакины скользили как вода по сальной сковородке. Девушка не унималась, и Елена временами думала, что надо бы как-то подтолкнуть процесс, дабы в группе не росло напряжение, чреватое конфликтом, но, как и с воспитанием Артиго, все время что-нибудь да мешало.

* * *

А вот и трактир, он же мини-«отель», один из трех в городе. Городок был побольше того, где случилось кровопролитие и специализировался не на столярах, а на горшечниках. Еще сюда начали совать нос кирпичных дел мастера, так что скорее всего город ждало хорошее будущее. Елена отступила к стенке ближайшего дома, пропуская вереницу пряничных артельщиков, которые шли на заработки. Опять же - не по сезону рано, по крайней мере за пару месяцев до того как вереницы отхожих промысловиков начинали обычно стягиваться к большим городам. Пряникоделы выглядели умеренно бодро и, по-видимому, на ночлег останавливаться не собирались. Шли налегке, без телег, как принято у крестьян в походе за городской денежкой или бродячих артельщиков. Были бы топоры да ножи, а все остальное - те же печати для пряников - сделают на месте или арендуют за недорого. Поняги у странников были хорошие, Елена опять вспомнила, что новой так и не обзавелась, а надо бы, первейший инструмент в долгом пути.

Ее уже поджидали, у входа выстроилась небольшая очередь из пяти-шести человек с одинаково просительными лицами, на которых заранее укрепилось выражение сирых и убогих. Елена жестом поприветствовала будущих клиентов, те вразнобой поздоровались, некоторые даже сняли шапки. Весьма кстати тяжелая дверь на очень тугой петле открылась, выпуская наружу основательно побитого мужичка, который пребывал в свободном падении, едва касаясь ногами досок. Спикировав, как подбитый самолет, с низенького крыльца без перил, мужичок звучно плюхнулся в лужу и, кажется, немедленно заснул. Трактирный вышибала как обычно смерил Елену строгим взглядом, она как обычно же сунула ему неровно обрубленную четверть грошика и прошла внутрь, шагнув под вывеску с грубо намалеванным топором.

Постоялый двор изнутри казался больше чем снаружи, притом существенно. Двухэтажный, с двумя «залами» и несколькими «кабинетами» для азартных игр и прочего кулуарного времяпровождения. В одном зале, то есть большой комнате, преимущественно ели и пили, в другом наоборот, пили, закусывая. Елена все так же привычно кивнула прислуге, махнула рукой держателю двора, крупному, пузатому дядьке, который гордился военным прошлым и даже прозвал заведение «Под алебардой». Денег, правда, хватило только на рисунок топора, но посетителей это не смущало.

Елена устала, хотелось есть, но денежки в кошеле требовали сбережения, кроме того, целых пять или шесть клиентов означали, что полный желудок сегодня гарантирован. Поэтому жареные свиные кишки и томленая в горшках брюква достались другим, да и блюдом дня – кашей с тушеными зародышами из выдержанных яиц - женщина не соблазнилась.

Елена прошла в дальний угол, думая по пути, что хлеба подают все меньше, а стоит он все дороже и печется уже не по-зимнему, с четвертью примесей, а как ранней весной – чуть ли не с половинными добавками трав, гороховой муки и прочих эрзацев. Кое-где ржаной хлеб вообще исчез из обихода, его полностью заменил овсяный, самый плохой и дешевый. А ведь зима еще не кончилась…

Как положено, ходили самые дикие и апокалиптические слухи о том, что происходит и кто является тому причиной. Основных версий было две. Первая – во всем виноваты языческие шаманы Столпов. Они в горах поворожили на крови младенцев, принятых в веру Единого, так что ни пшеницы, ни ржи не будет вообще, чтобы все голодали. Вторая – во всем виноваты городские, не местные, разумеется, а из больших городищ, где настоящие стены и даже церкви каменные. Горожане, вестимо, хотят извести всех селян, чтобы их землю забрать себе. Как ни странно, очень умеренно, чисто символически ругали традиционных виновников любых несчастий – двоебожников. Елена списывала это на то, что верующие в Двоих были привычным громоотводом, на который традиционно валили все. А теперь в холодном зимнем воздухе повисло ощущение неизбежной, настоящей беды, которую не рассеивала даже радость от уходящей кометы. И объяснение требовалось соответствующее моменту, то есть особенное.

Хорошо, что, по крайней мере, докторов не обвиняют… Впрочем Елена медицинские навыки не афишировала, найдя куда более спокойный и безопасный способ заработка. Она прошла за свой столик и обеднела еще на четверть самой мелкой монетки, кинув ее половому мальчишке, который «грел место». Хорошо, что это была не ежедневная трата, а аванс на неделю. Интересно, при явно наметившемся дефиците наличных денег, как скоро в обиход войдут осьмушки?.. Это тоже, кстати, было постоянным слухом – купцы все больше переходили на долговые записи, а также натуральный обмен. Свежевытканные холсты – главная деревенская валюта – становились эрзацем денег и в купеческих сделках. Люди начинали шептаться, что Пантократор гневается за смерть предыдущего Императора, а нынешний этот гнев лишь раздувает, потому что до сих пор не короновался, как положено, в Пайт Сокхайлхейе. К тому же не принял истинную веру, будучи выходцем с нечестивого Острова, где молятся Ювелиру, да и не женился, хотя лет ему вроде как пятнадцать уж минуло. А вдруг и этот помрет, как тогда жить будем?..

Маленький столик и скамеечка. Елена села, выставила на гладкие доски необходимые принадлежности: пузырек с чернилами, несколько гусиных перьев, скальпель для их очинки, пару клочков бумаги. Закрыла глаза и с четверть минуты посидела молча. На сторонний взгляд она молилась, как положено перед работой, в действительности же прикидывала, потрудиться ли вечером еще над набросками третьей постановки или можно считать себя слишком уставшей.

* * *

После того как стало ясно, что затея себя оправдывает, пришло время задуматься над третьим ударом по зрительской мошне. Елена хотела использовать беспроигрышный вариант – «Ромео и Джульетту». Любовь, смерть, интрига, трагический и трогательный финал, причем все происходит в антураже, который ложится на любой город Ойкумены как приклеенный. Однако выяснилось, что именно классика здесь и сейчас не подходит. Дело в том, что столица одного из четырех королевств уже не первый год являлась ареной бескомпромиссного конфликта двух благородных семейств. Елена так и не поняла, в чем суть противоборства, а главное, почему король-тетрарх попустительствует бардаку, но кромсали друг друга аристократы по-взрослому, превратив духовную столицу Империи в поле боя и рай для наемников любых мастей. Учитывая, что Пайт Сокхайлхей (в дословном переводе «Прекраснейший», не как прилагательное, а скорее форма превозношения) находился в паре недель пути, а весной театр собирался туда на весь теплый сезон - делать аллюзии на реальную и болезненную ситуацию было бы неразумно. Требовалось что-то иное, коммерчески беспроигрышное, привлекательное для самой широкой аудитории, от крестьян до благородных.

И Елена решила, что время использовать тяжелую артиллерию.

Адаптация «Титаника» прошла на ура. Джек стал молодым и безземельным кавалером, Кимуц вообще предлагал сделать его оруженосцем, чей господин трагически погиб, но по здравому размышлению решили не загромождать повествование. Роуз осталась без изменений – наследница благородной, но впавшей в бедность фамилии. Далее следовала нехитрая интрига с продажей невесты купчине толстопузому, путешествие на корабле паломников и все по каноничному сюжету. В финале Роуз посвящала себя господу и становилась праведной отшельницей. Немного подумав, купчину, впрочем, изменили на колдуна, чтобы не отваживать денежки солидной части платежеспособной аудитории. Магов все равно никто не любил, а прибыли от них ждать не приходилось.

Постановка обещала стать дорогой из-за реквизита, здесь требовались хорошие костюмы в ассортименте, но в остальном все было идеально. Пьеса казалась обреченной на успех, что неожиданно привело сценаристку к простой мысли – а не копает ли она могилу Раньяну, Артиго и отчасти себе? Изначальная задумка была в том, чтобы схорониться как можно дальше и незаметнее, а бродячий театр, наоборот, быстро шагал к славе.

* * *

Отбросив неприятные мысли, Елена хлопнула в ладоши и положила руки на столик. Это было уже привычным сигналом, и первый клиент робко присел на шаткий стульчик по другую сторону квадратной столешницы. В руках он стискивал маленькую корзинку с пятком яиц. Елена оценила размер своего ужина и улыбнулась.

Итак, номер первый - зажиточный крестьянин, приехал в город, хорошо расторговался, теперь захотел отправить весточку домой, чтобы ждали попозже, не волновались и молились господу за благополучное возвращение отца семейства. Елена быстро накидала текст на восковой табличке, зачитала вслух, внесла по просьбе заказчика пару мелких дополнений и стала переписывать набело. Мужичок явно хотел пустить пыль в глаза родичам, так что не поскупился на клочок почти новой бумаги, с которой лишь единожды стерли предыдущий текст.

Затем последовали две кабальные записки, прошение господину продлить подорожную для отхожего промысла (при том, что формально крепостничество на материке было давно запрещено); деловое письмо с указанием, какие долги выплатить, а какие придержать и так далее… Последним оказалось любовное письмо, написанное строго под диктовку. Елене пришлось использовать всю выдержку, чтобы не улыбаться, выводя «а ежели вы, душа моя, не придете нынче к сеновалу, огорчение мое безмерным будет до полного разлития желчи в брюхе». Учитывая габариты сердечного страдальца, она поставила бы на апоплексический удар.

* * *

Оказалось, что грамотность сама по себе неплохой капитал. К стыду своему Елена до писчей работы не додумалась, эту идею подкинул Кадфаль. Искупитель здраво заметил, что если есть городок, да еще близ оживленных дорог, значит, все время кто-нибудь ездит туда-сюда. А если проезжают купчишки, следовательно, и деловая переписка имеет место быть. Составить хорошее письмецо – талант не частый, он чего-то да стоит. Так и вышло. В результате Елена обрела неплохую вечернюю подработку без особых усилий и вложений. Платили, правда, в основном натурой, чем-нибудь съестным, но и это было приемлемо, учитывая, как понеслись вверх цены на провизию. Все довольны – постоялый двор имел свой процент за предоставляемое место, а Елена опять стала наедаться досыта и даже вносить кое-что в общий котел.

* * *

- А в день воскресный за бумагу и пергамент, купленный для скарбницы сообщества, отложено было восемь грошей, о чем сделана пометка в счетной книге, - диктовал очередной клиент, судя по виду и тексту, представитель какого-то цеха. Он поминутно сверялся с собственными записями на цере и клочках настоящего папируса, сопел и явно боялся что-либо напутать. Впрочем, Елена смотрела на него почти с умилением – за половину жареного гуся цеховой мог сопеть и мычать хоть до полуночи.

Народу тем временем прибывало, как обычно в зимний вечер. Заглянул Марьядек, его сразу окружил персональный фанатский клуб, преимущественно из молодых вдов, которых в городке наблюдался определенный избыток. Злодейский актер, как ни удивительно, пользовался большой популярностью среди дам, однако, к чести браконьера стоит заметить, что был он аккуратен и осторожен, повода бить себя не давал, незамужних девиц избегал всемерно.

Пришел Кимуц, снова сел в углу и заказал самый большой кувшин самого дешевого вина. Вот кого Елене временами было искренне жалко, так это спивающегося толстяка. Клоун с обвисшими щеками и желтушными белками глаз оказался актером от бога, он мог сыграть кого угодно, пробирая до слез самую враждебную аудиторию. Трагедия заключалась в том, что уникальный талант был обречен скитаться по градам и весям до самой смерти, без просвета и надежды прибиться ко двору какого-нибудь мецената. Кимуц когда-то и в чем-то сильно, очень сильно рассорился с гильдией циркового искусства, поэтому не мог рассчитывать на грамоту и, соответственно, хорошее место при щедром патроне.

Служанки засновали, лепя дополнительные свечи на крестообразно сбитые доски, подвешенные на веревках к потолку. Судя по шуму снаружи, который доносился даже сквозь гомон основательно выпивающей и вдумчиво жрущей толпы, приехал какой-то дорогой гость. Видимо и больше света организовали для него же.

- За соломенную шляпу и тростниковый плащ от сырости водяной выплачено было три гроша. Цена хоть и высока, зато работа весьма хороша, а переплачено было от того, что…

Елена поощрительно улыбнулась, прикидывая, что если дальше так пойдет, полугусем клиент не отделается, больно уж много уходило бумаги на его изъявления. Похоже, цеховой задумался о том же и умолк, судорожно тасуя свои мусорные заметки. Но судьба и намерение дать предельно дотошный отчет неумолимо вели его к новым тратам.

Точно, благородные гости, кажется, супружеская пара, а может быть сестра и брат… нет, все-таки супруги. Мест в кабаке уже не оставалось, но ради гостей хозяин быстро повыкидывал народ из-за самого козырного стола да еще втиснул пару лавок со двора, чтобы разместить и слуг. Общественность попритихла, оценивая категорию новых постояльцев и возможные неприятности.

Мужчина был одет по-пуритански в черное и коричневое, с непривычно малым числом украшений, но платье выглядело богато, не роскошно, а именно богато. Чернявый, подстрижен коротко и носит бородку с выбритыми щеками. Необычно для дворянина, у них со времен Бедствия принято было полировать физиономию, а волосы, наоборот, отпускать чуть ли не до плеч, чтобы показать здоровье, отсутствие язв и соответственно хорошую кровь. Что ж, все меняется, даже мода. Крепкую шею дворянина обрамлял широкий, объемный воротник из невесомого кружева, на ушной раковине висела золотая петелька с огромным бриллиантом. Судя по всему, какой-то обет или религиозное обязательство принуждали мужчину к показной скромности, которую он уравновешивал дорогой отделкой и украшением, чтобы, упаси господь, не приняли за торговца или сына обедневшего рода.

Женщина, судя по фигуре и полоске неприкрытой кожи на шее, была явно моложе супруга, быть может, одних лет с Еленой или чуть старше. Одета, как и муж, строго, дорого, только совсем без украшений, в серое шерстяное платье, трехцветную пелерину, расшитую мелкими полосками и красивый, изящный капюшончик, заменяющий традиционную дамскую шляпу. Лицо гостьи закрывала решетчатая маска из речного жемчуга, мелкого, но блестящего. Елена оценила, как осторожно передвигается женщина, опираясь на руку слуги, а также характерное округление живота под платьем, свободный крой одежды и отсутствие пояса, опять же маску - такие носили от сглаза.

Ну, точно, паломники, видимо собираются в духовную столицу, чтобы молиться о благополучном разрешении от бремени. Интересно, какой месяц… Спохватившись, она вернулась к работе.

- А еще нитей красочных, именуемых «пятицветными», было куплено шесть средних мотков на двадцать семь грошей. Дороже всего же обошелся сундук для хранения серебряных кубков, из коих испивает мастерское сообщество во время праздников и других увеселений. Сундук сделан из дубленой кожи, укреплен железными обручами. Обошелся же он в две копы за сундук и отдельно цельная копа дадена за железо, но все была добрая работа без изъяна. А вдобавок железных дел мастер починил три ложки…

Цеховой становился все печальнее, Елена сдерживала злорадную ухмылку. Дворяне расположились за «парадным» столом в окружении слуг и пары охранников. Судя по забегавшим половым, обслуга двора встала на уши, стремясь достойно принять благородных и наверняка богатых постояльцев. Женщине принесли молока и воды, она отомкнула нижнюю часть маски и отпивала мелкими глотками попеременно из двух бокалов грубого стекла. Сама не зная почему, Елена то и дело возвращалась глазами к жемчужной решетке. Что-то царапало мысли, как застрявший к одежде кошачий коготь. Для такого небольшого живота дворянка вела себя слишком осторожно, ее губы казались бледноваты, а лицо (вернее нее нижнюю часть) словно покрыли голубоватой пудрой.

Пантин нарисовался внезапно из ниоткуда, а это значило, что сегодня будет внеплановый урок. Елена удержалась от того, чтобы радостно потереть ладони, предвкушая новую порцию интересных знаний (а также синяки, ушибы и прочую атрибутику интенсивного обучения). Закончила письмо и повернула листок, чтобы заказчик мог поставить роспись с печатью. Цеховой расписывался долго, в несколько приемов, заплетая простое имя в хитрую паутину чернильных линий. Учитывая, как легко подделать печать, сложная подпись была основным гарантом подлинности. Затем писец и заказчик еще немного поторговались насчет дополнительной оплаты сверх полугуся - за бумагу, и Елена передала, наконец, запечатанное послание, в обмен на два гроша. Вечер оказался урожайным - не только провизия, но и настоящие денежки.

Елена оглянулась, проверяя, нет ли больше жаждущих составить письмо или прошение, однако на сегодня поток клиентуры иссяк. Что ж, в самый раз. Она тщательно закупорила чернильницу, спрятала ее и другие принадлежности в поясную сумку, демонстрируя, что на сегодня прием закончен. Надо было занести провиант коллегам по цирковому бизнесу, оговорив себе долю ужина после тренировки.

Тем временем дворяне за столом о чем-то негромко переговаривались. Женщину обмахивала веером дородная служанка, кажется, беременной стало нехорошо. Елена, привстав, было, снова опустилась на стульчик, сделав жест в сторону Панина, дескать, одну минуту, сейчас. Лекарка и сама не могла бы внятно сказать, что ее притормозило, то ли практический интерес медика, то ли естественное внимание и сочувствие к женщине в тягости. Так или иначе, Елена осталась сидеть и увидела, как дворянке помогли встать, поддерживая уже под обе руки, рядом нарисовался мужичок, похожий на типичного медикуса, не травника, а городского лепилу с дипломом, то есть грамотой. Видимо часть свиты.

Даму повели на второй этаж, где располагались номера, доктор начал прямо на трактирном столе мешать какую-то микстуру из заранее отмеренных ингредиентов. Елена глубоко втянула ноздрями воздух и содрогнулась. Несмотря на типичную атмосферу типичного кабака, в которой сплелись десятки миазмов и оттенков, в основном неприятных или просто гнусных, лекарка с Пустошей узнала характерный запах. Доктор меж тем закончил готовить смесь, эффектно взболтал ее в стаканчике, глядя на просвет, будто при обычных свечах мог что-то рассмотреть сквозь фиолетовое стекло. И энергично шагнул вслед за подопечной.

Твою ж мать, ясно и отчетливо подумала Елена. Твою же мать… И что делать?

Делать можно было ничего, и это, пожалуй, стало бы наилучшим решением. Какое, в конце концов, дело случайным встречным до забот благородных особ? Правильно, никакого. Елена человек презренного сословия, как сказал бы Артиго - подлого происхождения. А это – соль земли, высшая раса, и что бы ты ни сделал, все может обернуться против тебя в любой момент. Особенно если речь идет о такой сложной материи как здоровье. В особенности здоровье беременной дворянки, матери наследников, которые продолжат фамилию и род.

Внутренний голос буквально вопиял, требуя не вмешиваться. Пантин как обычно смотрел без всяких эмоций на коричневатом от непроходящего загара лице. Елена опустила глаза, вцепившись руками в края столешницы, будто желая приковать себя к месту.

Твою мать… Он ее убьет к чертовой матери…

И это совершенно не мое дело!

- В ад всех вас, - шепотом пожелала она, скорее от избытка чувств, нежели адресно. Встала и на мгновение заколебалась, выбирая меж трех целей – дама, доктор и предполагаемый муж. В конце концов, выбрала третий номер и твердо шагнула к его столу, отчетливо понимая, что сейчас, вероятнее всего, снова зарабатывает эпические приключения на подтянутый жестокой физкультурой зад.

Глава 13

Глава 13

По мере того как Елена шла к столу, ей казалось, что вместо твердого пола из деревянных досок под ногами болото, и с каждым шагом на ботинки липнет не меньше котелка грязи. Идти становилось все тяжелее, сомнения множились, а рядовой шум вокруг стихал, как шорох травы в наступившем безветрии.

Компактное и сословное общество провоцирует крайне внимательное отношение к людям вокруг, потому что любая хрень может приключиться в любую минуту. Можно неправильно посмотреть на неправильного человека – или наоборот, не посмотреть – и вот уже застолье превращается в экзекуцию или поножовщину. Так что лишь самые пьяные или занятые не увидели, как молодая высокая женщина в штанах и странной плоской шляпе невиданного фасона идет прямиком к столу, занятому благородными господами. По мере того как Елена отмеряла шаги, опускались ниже головы, сдвигались глиняные кружки с мисками – просто так, согласно заведенным привычкам, ради сохранности. А то мало ли что…

Двое телохранителей преградили Елене дорогу. На опытных наемников или боевых спутников не похожи, скорее просто вооруженные слуги, однако неплохие, довольно спорые и резкие на подъем. Один вытянул «пустую» руку, останавливая неизвестную, второй мачистски сунул большие пальцы за отделанный бронзовыми пластинками пояс, выставляя напоказ впечатляющий набор вооружения. Елена удержалась от улыбки – боевые парни демонстрировали классические ошибки телохранителей, которые привыкли работать на публику и патрона. Но все равно их было двое, и атмосфера деятельной угрозы ощутимо сгустилась.

Кто-то из посетителей еще говорил, в основном те, кому довелось сидеть к мизансцене спиной и пропустить завязку событий. Но в целом народ умолк и внимательно прислушался. На селе и в небольших городках жизнь однообразна и удивительно бедна яркими событиями, все сколь-нибудь оригинальное привлекает внимание и запоминается надолго. Так что история о том как женщина просто взяла и подошла к столу благородных, словно к собственной двери, будет пересказываться неделями. На трактирной кухне истошно орала курица, бедную птицу все пытался дорезать нерадивый поваренок. В тишине отчетливо слышалась ругань месильщицы, проклинавшей грошовое жалованье, «тяжелую» муку, а также скверный уксус, который не размягчает мясо, а развозит его к хренам в жижу. Когда невидимая тетка перешла к обсуждению собственно мяса, в котором от мясного были только жилы, ее оборвала звучная оплеуха. Кто-то уронил и разбил глиняную кружку, ее треск прозвучал оглушительно, как удар молотка.

Елена подняла руки, демонстрируя отсутствие оружия, бросила косой взгляд на беременную даму, которая остановилась на вершине лестницы и в свою очередь глядела сверху вниз. Слуги, поддерживающие даму под руки, переминались и нервничали, но явно остерегались толкать ее дальше. Лекарка сглотнула, пытаясь сымпровизировать что-нибудь вежливое и в то же время информативное. Дворянин с вялым интересом приподнял бровь, серьга на его ухе тяжело качнулась, ловя и разбивая на кристально чистые цвета радуги неяркий отблеск сальных свеч.

Сначала требовалось понять, как следует к нему обратиться. Герцогом безымянный дворянин явно не был, но и к рядовым кавалерам тоже не относился, слишком дорого выглядел для фрельса. Значит барон или граф. Возвеличить дворянина, подняв его на ступеньку выше действительно – это нормально, тем более для простолюдина, который подл, не образован и сражен великолепием высшего создания. А вот принизить – наоборот. Поэтому будем целиться выше - не попадешь, так хоть себе ничего не отстрелишь.

- Ваше сиятельство, - сказала Елена, воспроизводя формулу, выученную назубок еще в Мильвессе.

Дворянин скривил губы то ли в презрительном небрежении, то ли гримасе легкой досады. Один из вооруженных слуг повернулся к господину, ожидая приказаний. Другой тихо поправил, едва разжимая губы:

- Его милость.

Ага, все-таки барон. Что ж, началось неплохо. И пока сохраняется возможность отступить. Баронская морда выглядит не слишком злобной, скорее уставшей и нервной – есть от чего, прямо скажем. Еще можно все откатить назад, дескать, попутала, нижайше извиняюсь, извольте кушать далее, прекрасный господин…

Елена снова глянула на женщину, которая уже отвернулась и шагнула на предпоследнюю ступеньку.

«Мать! Мать!! Мать!!! Чтоб тебя…»

Она упрямо склонила голову, набычившись, отлично понимая, что выглядит это невежливо и без малого угрожающе, однако ничего не могла с собой поделать – ей было страшно.

- Ваша милость, - сказала Елена, чувствуя себя как человек, уже прыгнувший в прорубь, но еще не коснувшийся ледяной воды – сдавать назад поздно, зато уже можно вовсю представлять грядущие ужасы.

- Меня зовут… - она сделала секундную паузу, перебирая в памяти уже изрядно накопившиеся имена, вспоминая, как назвалась тут, в городке. И обмерла, только сейчас поняв, какую оплошность совершила.

- Мое имя вам ничего не скажет, - Елена быстро свернула монолог в другую сторону и сочла за лучшее согнуться в поклоне, без подобострастия, но с крайним уважением. – И я лекарь.

Она еще раз глянула в спину беременной баронессы под свободным платьем.

- Я могу помочь.

Медик, что все это время с молчаливым любопытством взирал на неожиданную гостью, скривил губы и фыркнул. Кое-кто из трактирной массовки последовал его примеру, но в основном люди молчали, старательно ловя каждое слово. Посмеяться можно будет потом, а нынче главное – не пропустить что-нибудь интересное.

- Знахарки и повитухи тут не надобны, - с откровенным презрением произнес медик, еще раз взбалтывая смертоносный пузырек. – Прочь отсюда.

Он опять сердито фыркнул и, кажется, с трудом удержался от плевка под ноги внезапной конкурентке. Во всяком случае, губы скривил очень характерно. Задрал нос и прошел как мимо пустого места, отодвинув плечом одного из телохранителей. Барон, судя по безразличному взгляду, утратил интерес к происходящему и отвернулся. Кажется, он уже отвлекся мыслями на что-то другое и не собирался развивать ситуацию дальше, скажем, плетьми. Если здраво рассудить, все повернулось неплохо… будто судьба подкинула женщине второй шанс отступить без потерь.

- Шагай отсюда, пока везет, - все так же тихо напутствовал охранник.

Тишина в трактире закончилась, шумя голосами, как накатывающая волна – все громче и громче. В атмосфере повисло неявное, однако и не злобное разочарование от ушедшей в пар интриги без шума и тем более кровопролитий. Есть, что обсудить, о чем рассказать дома, и то хорошо.

Елена стиснула зубы, наклонила голову еще ниже, глядя исподлобья. Наверное, она и в самом деле отступила бы. Наверное… Обладай чуть менее острым слухом и говори медик чуть потише. Но слух у женщины был отменный, и Елена отчетливо расслышала, как дипломированный коновал в черном балахоне важно бубнит себе под нос:

- Хамское отродье.

Елена выпрямилась, как боец перед схваткой – спина в идеально ровной «струне» - заложила руки за пояс, совсем как телохранитель барона, и сказала, будто забивая каждое слово молоточком:

- Ваша милость, эту микстуру ей давать нельзя.

По сравнению с наступившей тишиной предыдущий акт всеобщего молчания показался бы воплем толпы на гладиаторском представлении. Мухи давно перевелись, не сезон им, но если бы какая-то припозднилась и пролетела под высоким потолком, жужжание прозвучало бы оглушительно, как скрежет пилы. Барон вздернул опущенную, было, голову, так, что бриллиант закачался на золотой петле. Елена ни к селу, ни к городу подумала, что надо бы ввести в оборот не только карманы, но и настоящие серьги вместо этих дурацких пародий. Только у нее самой уши давно заросли…

Медленно, с демонстративной безопасностью, Елена открыла подвешенный к ремню тубус из провощенной кожи, с которым никогда не расставалась. Достала пергаментный свиток, исписанный красными чернилами, с печатью редкого зеленого сургуча, который дозволялся лишь привилегированным цехам и гильдиям. Сжала челюсти еще крепче – прикосновение к дорогой вещице подняло из памяти воспоминания, которые хотелось бы наоборот, загнать как можно глубже.

Я купила тебе место в гильдии лекарей, травников и аптекарей. С уплатой всех податей и взносов на семь лет вперед.

Хорошая грамота, настоящая. Только была она именной и выписана для Люнны, а в этом городке Елену знали как Сириоль, причем знали многие. Никто не поверит, что настоящий мастер с грамотой выдает себя за кого-то другого. Следовательно, документ краденый, никто даже следствия проводить не станет, и так все очевидно. То есть технически женщина буквально подняла с пола законченный состав тяжелейшего преступления. Опыт тюремного медика с готовностью подсказал меру наказания.

Достаточно лишь кому-нибудь назвать ее имя вслух и…

Да к чертовой матери!

Елена молча протянула грамоту боевому слуге, тот взял и покрутил с недоумением, видимо читать не умел. Пожал плечами и передал свиток барону, очевидно решив, что господину виднее. Медик фыркнул в очередной раз и поспешил наверх, держа пузырек с видом алхимического гранатометчика на штурме крепости.

- Остановите его, - так же звучно и жестко сказала Елена, обращаясь напрямую к барону, и повторила. – Это лекарство не для вашей жены.

Дворянин быстро пробежался глазами по пергаменту, видимо он был не только грамотен, но и привык разбирать витиеватые строчки цеховых формулировок. Положил листок на стол, позволив свернуться естественным образом, и холодно, как змея перед броском, поглядел на Елену.

А затем произошло чудо.

Мужчина показал на место против себя (которое мгновенно освободил один из слуг) со словами:

- Садитесь.

- Ваша милость! – трагически воззвал с лестницы медик. – Вы же не…

- Помолчите, мэтр, - раздраженно оборвал его барон, казалось, он продолжал некий спор, это вселяло слабую надежду. – Садитесь, - повторил он уже Елене, куда более раздраженно и нетерпеливо.

Лекарка поспешила воспользоваться щедрым предложением. Она чувствовала себя центром внимания, сейчас на высокую женщину в кожаной шляпе смотрели без преувеличения десятки глаз, включая лисичку-мышелова, что выглядывала из-под стола. Елена, проклиная про себя собственную глупость и забывчивость, торопливо сняла кепку. Села. Теперь оставалось молиться, чтобы в кабаке ни в коем случае не прозвучало имя, любое, хоть «Сириоль», хоть «Люнна».

- У меня нет университетского образования, - быстро заговорила Елена. – Но я имела обширную практику…

Пауза. Что ж, коли ввязалась в мутное дело по собственной глупости, вдевай ногу в стремя до конца.

- … На Пустошах.

Теперь у барона поползла вверх и вторая бровь, похоже, лекарка с грамотой целиком захватила его внимание. На лестнице шипел и ругался медик, вкладывая всю душу человека, чья компетенция публично оспорена каким-то гастролером.

- Извольте замолчать, - холодно и резко вымолвил барон, слабо шевельнув пальцами. Елена осеклась, не сообразив поначалу, что адресовано это не ей. Медик с пузырьком мгновенно заткнулся, будто ему прикрутили кран словоизлияния. Почти незаметно, только лишь скрипнув дверью, с улицы вошел Раньян, прислонился у косяка, сложив руки на груди. Сразу за бретером появилась и Жоакина, злющая, но молчаливая. Мечник был, как обычно, непроницаемо сдержан, зато красивое лицо акробатки пылало едва сдерживаемой яростью, словно их с бретером оторвали от чего-то важного.

- Извольте продолжать, - качнул головой барон, теперь точно Елене. – Я слушаю.

- Там я получила хороший опыт. Научилась составлять разные эликсиры и микстуры.

Елена сделала коротенькую паузу, чтобы мужчина осмыслил услышанное.

- То, что намешал ваш… «мэтр», - она не удержалась от презрительной порции яда. – Это рвотное. Очень сильное. На основе ртути, с вытяжкой «серебряного камня». И, насколько я понимаю, Ее светлость принимает его не первый день.

- Наш лекарь дает лекарство моей супруге каждый день в течение двух недель, - барон подумал немного и уточнил. – Дважды. Утром и вечером.

- О, господи… - прошептала Елена с нескрываемым ужасом.

Что ж, теперь было, по крайней мере, ясно, отчего юная дворянка имеет бледно-синий цвет. Удивительно, что у нее не лезут волосы… хотя может и лезут, под капюшоном не видно.

- Что там бормочет эта убогая мещанка!? – не выдержав, завопил едва ли не в голос дипломированный медик. – Мое лечение безукоризненно! И я не собираюсь обсуждать его с… - он сплюнул, таки не удержавшись.

Елене тоже хотелось орать в голос, но по другой причине – она ясно понимала, что очень плохо представляет себе перинатальную медицину. И как может сказаться на состоянии явно не самой здоровой женщины хроническое отравление ртутью и минералом, который даже среди бесшабашных «смоляных» считался дико ядовитым. Что с этим делать и можно ли купировать последствия?

- Ваша милость! – разорялся меж тем дипломный врач. – Гоните прочь эту знахарку и самозванку! У нее же поддельная грамота! Нельзя получить такую без университета!

Барон оперся локтями на стол и сложил пальцы домиком, взглянул на Елену с интересом и недоверием. Женщине показалось, что в глубине темных глаз колотится отчаянная, слепая надежда, но ее, как ледок на морозе, затягивала естественная подозрительность.

- Это так, - лекарка решила идти ва-банк. Ей было просто жаль несчастную женщину, которую методично убивали вместо лечения. И барона, который наверняка был, как положено члену сословия, мудаком и сволочью, но явно беспокоился о жене.

- Я лишена университетского образования. Но грамота настоящая. Это подарок моего покровителя, которого я лечила, и который счел себя обязанным.

Что ж, в конце концов, она искренне хотела следить за здоровьем Флессы, так что это почти не ложь. Ну, разве что самую малость. Во благо вообще не считается.

- И его имя?..

- Я назову имя лично вам и под честное слово никогда не предавать огласке услышанное, - твердо сказала Елена.

- Продолжайте, - холодом в голосе барона можно было промораживать свиные туши до звонкого стука, но все-таки он слушал.

Елена приготовилась продолжить, но барон внезапно передумал.

- Хотя нет… Ступайте за мной.

Не оглядываясь и, похоже, ни секунды не сомневаясь, что женщина пойдет следом, мужчина встал из-за стола и шагнул к лестнице. Медик еще что-то доказывал, но барон сдвинул его плечом к низеньким перилам и лишь недоуменно покосился с немым вопросом на лице – что это за случайная помеха, которая не поторопилась освободить дорогу? Елена зашагала следом, не забыв прибрать грамоту, Раньян проводил женщину все тем же непроницаемым взглядом, от которого на душе стало чуть теплее. Да, конечно бретер вряд ли устроит ради нее такую же бойню, как для спасения Артиго. Но… немного спокойнее, когда тебя ждет один из лучших бойцов мира, пусть и не долеченный. Жоакина дергала мечника за рукав, что-то энергично шептала ему на ухо, но, кажется, слова ее пропадали втуне. Трактирный народ все так же глазел на бесплатное и яркое представление, было ясно, что короткую историю станут пересказывать неделями, украшая все новыми и новыми подробностями.

Самая роскошная гостевая комната на втором этаже стала естественным пристанищем баронской семьи. По меркам небольшого, хоть и процветающего города она была богато убрана и велика, да еще и протоплена. Перина казалась новой, пол чисто выметен и покрыт свежей соломой, в одном из окон даже имелось настоящее стекло. Медные подсвечники, стеклянная посуда на отдельной полке. Роскошь! Но все равно баронесса казалась здесь жемчужиной в куче перегноя. Без капюшона и маски женщина до невероятия походила на Лив Тайлер времен «Армагеддона», очень светлокожая брюнетка, только не с голубыми, а черными глазами, блестящими как обсидиан.

В нескольких коротких словах барон описал диспозицию: вот лекарка, она говорит о своем опыте и возносит хулу на мэтра с его методами. Ее стоит послушать, а если что, девка отведает щедрых плетей. Сказано это было монотонно, почти без выражения и как само собой разумеющееся. Елена даже хотела обидеться, но посмотрела в глаза женщины, которая сидела на краю резной скамьи, обхватив дрожащими, немного распухшими пальцами округлившийся животик. Облик дворянки вопиял о безысходном отчаянии, смешанном с робкой надеждой. Елена тяжело вздохнула, думая, что доброта и сострадание когда-нибудь доведут ее до беды. Может быть даже сегодня. Затем подошла ближе и опустилась на колени перед баронессой, осторожно взяла в ладони нервные и ледяные пальцы беременной. Ощущение было почти таким же, как во время встречи с фрельсом, когда Елена пыталась успокоить Артиго. Да… хотелось бы, чтобы сейчас вышло удачнее, чем в то утро.

- Я не ищу награды и почестей, - сказала лекарка со всей искренностью, поскольку действительно посчитала бы за большую удачу просто мирный расход без последствий. – Я хочу помочь по заветам Отца нашего Параклета, создателя здоровья и покровителя лекарского искусства. Расскажите, как вас лечат и от чего. Возможно, я сумею подсказать что-нибудь верное.

- Лекари не работают без награды, - кажется, подозрительность вернулась к барону с удвоенной силой.

- Мой спутник был не так давно тяжело ранен, - сымпровизировала Елена. – Я молилась о его выздоровлении и дала обет, что если Господь оставит страждущего в мире живых, каждую неделю я буду совершать доброе лекарское дело бесплатно, ради милосердия божьего.

Ложь проскочила меж зубов как намыленная, гладко и без малейшей заминки. Апелляция к высшей силе сразу помогла, доброта бесплатно, просто так – странно, подозрительно, а вот обет, фактически договор с Создателем в одном из Атрибутов – это нормально. И диалог кое-как пошел, разгоняясь, будто тяжелая телега, толкаемая под горку.

Баронская чета носила двойную фамилию Лекюйе-Аргрефф, что говорило о слиянии двух семей, примерно равных по значению и родовитости. А приставка «аусф», не редкая, но и не типичная для баронов, свидетельствовала о нешуточном богатстве. Теобальд и Дессоль были молоды, состоятельны… и доведены до отчаяния, поэтому, когда словно чертик на пружинке неведомо откуда выскочила странная женщина с безумными претензиями, ее не погнали сразу, а наоборот, стали очень внимательно слушать. Причем не просто слушать, но и рассказывать вещи сугубо интимные, абсолютно и категорически не подлежащие огласке.

Семья Аргрефф оказалась благословлена и одновременно проклята, не иначе как за тяжкие грехи предков. Женщины сего благородного рода часто носили двойни, но разрешались от бремени очень тяжело, так что род не единожды оказывался на краю исчезновения.

Немудрено, подумала Елена, исподтишка оценивая субтильную фигуру Дессоль. Для любой женщины в Ойкумене беременность становилась игрой в орлянку. Роды и послеродовая горячка с одинаковой непредсказуемостью и эффективностью убивали хоть крестьянку, хоть императрицу (например, супругу покойного Готдуа). Доходило до того, что Церковь Пантократора вынуждена была метать громы и молнии в адрес горожанок, которые вполне целенаправленно отказывались от брака и любого сожительства с мужчинами, не желая регулярно кидать монетку «повезет – не повезет». И если среди Аргреффов женщины все с такими узкими бедрами, да еще наверняка с плохим тонусом мышц… Никакого проклятия, чистая анатомия и физиология, но поди объясни это жертвам генетики.

Лекюйе-Аргреффам очень нужен был ребенок, любого пола, чтобы скрепить единение фамилий. И – доброе знамение! – Дессоль понесла, судя по верным приметам, двойню, в точности по традиции. Семья отправилась в Пайт-Сокхайлхей, чтобы там принять благословение святых отцов, совершить должные пожертвования и неустанно молиться в легендарно прекрасном и священном Храме Шестидесяти Шести. Однако по пути у баронессы начались типичные симптомы токсикоза с регулярной тошнотой. Медик – обвешанный грамотами по уши, спесивый как сам дьявол, бешено дорогой (только золото, никакого быдлячьего серебра) – поставил научно обоснованный, единственно верный диагноз: нарушение баланса пяти жидкостей в организме. И начал указанный баланс восстанавливать. Чем хуже чувствовала себя пациентка, тем, вестимо, больше становились дозы «лекарства». Очевидно, что проклятие нашло еще одну жертву.

До того момента когда вдруг некая женщина встала, как настоящий вестник судьбы, и дерзко заявила, что лечение неправильно…

- Какой ужас, - искренне выдохнула Елена, уяснив общую картину.

Дессоль сжала пальцы лекарки с такой силой, что Елена подумала – останутся синяки. Баронесса неистово жаждала чуда. Теобальд воззрился на рыжеволосую с немым вопросом на породистой физиономии.

- Женское тело во время беременности становится хрупким, - Елена старательно подбирала слова, так, чтобы ее хорошо понимали. – Это сосуд, который хранит сразу две жизни. Причем одна подобна огню свечи и может погаснуть в любой момент.

Дессоль охнула и закусила посиневшую губу. Елена подумала, что, наверное, переборщила, но все равно сказанное уже сказано, поэтому едем дальше.

- Рвотное само по себе не полезно. Ведь оно суть яд, только в малой дозе. Помимо этого тошнота есть процесс спазматического, острого сокращения мышц.

«Слава богу, что я свободно владею языком! И кажется на уровне ученого…»

- Поэтому микстура, которую вы пьете дважды в день, не облегчает страдания. А наоборот, усугубляет и вредит.

- Но такое лекарство много кто пьет, - недоверчиво вымолвил барон. Елена его отлично понимала, все равно, что сказать: парацетамол не сбивает температуру, это лишь иллюзия, а еще от него выпадают волосы и приключается рак.

- Оно полезно в одном случае, - решительно сообщила женщина. – Когда пациент отравлен. Тогда один яд помогает быстро избавиться от другого, полностью очищая желудок. Для этого микстуру и берут «смоляные» на Пустошах. Если пища негодна и охотник за профитом чувствует, что занемог животом, он принимает рвотное. Ну и молится, чтобы успеть вовремя, ведь если яд ушел в кишки, это уже бесполезно. А для вас, - она красноречиво поглядела на баронессу. – Такое лечение смерти подобно. И самое главное – опасно для не рожденного ребенка… ребенков то есть.

- Странно все это, - нахмурился Теобальд. – У нашего лекаря все звучало разумно. Если организм извергает желудочные жидкости, значит, они в не полезном избытке и следует помочь телу избавиться от них. Так все делают.

- А кровопускание он прописывал? – скорее для порядка уточнила Елена и опять вздрогнула от ужаса, получив утвердительный ответ.

То есть худенькую, явно не слишком здоровую женщину, которая вынашивала либо очень большого ребенка, либо двойню, дважды в день травили ртутью и «серебряным камнем», а также регулярно пускали кровь. Неудивительно, что у Дессоль ни кровинки на лице, и она ходит, поддерживаемая слугами. Кажется, «не слишком здоровую» это заблуждение, здесь, наоборот, железная стать, которая пока выдерживала изуверское «лечение». Но вот как это сказалось на ребенке…

Елена вздохнула, пытаясь сообразить, как правильно сказать баронам, что дипломированный медик – идиот и шарлатан, пусть даже из лучших побуждений. А уличная приблуда с левой грамотой – знает истину. Не поверят ведь… Потащат бить плетьми, она естественно не позволит, вмешается Раньян. Ох, как все будет нехорошо…

- Скажите, вам стало лучше после такого лечения? – прямо спросила Елена, глядя в черные глаза дворянки. Баронесса относилась к тем людям, которых телесный недуг поначалу даже чуть-чуть красит – болезненно, извращенно, как ранняя стадия туберкулеза. Бледность еще не стала мертвенной, волосы пока не выпадали, а глаза не успели ввалиться. Поэтому исхудавшая, призрачная Дессоль казалась настоящим эльфом. Глядя на нее, рыжая лекарка вдруг почувствовала, как румянец заливает щеки, а в животе становится тепло. Бисеринки пота выступили на лбу, и Елена быстро отерла их рукавом.

Слишком натоплено… слишком. Не пожалел трактирный хозяин горючего камня.

- Нет, - сдавленно прошептала Дессоль, оглядываясь на супруга. – Только хуже…

Елена красноречиво развела руками, дескать, что и требовалось доказать.

- У меня нет диплома, только грамота. И опыт, - честно сказала она. – Этот опыт указывает мне, что такое лечение вредно. Для матери, но в первую очередь для ребенка.

Бароны вздрогнули, как по команде, очевидно вопрос потомства стоял остро и болезненно. Елена не преминула воспользоваться этим и провернула клинок сомнения в ране опасений:

- Ведь нерожденное дитя питается в утробе матери ее соками. И потому делит яд пополам.

Да, пожалуй, о плацентарном барьере тут рассказывать не нужно.

Дессоль прикусила губу с другой стороны, так, что выступила капелька темной, почти черной крови. Теобальд сжал кулаки, это стало первым настоящим, серьезным признаком обуревающих его чувств.

- Я советую бесплатно, как слуга Параклета, откажитесь от рвотного, ни в коем случае не делайте кровопусканий. Покой, спокойствие, прогулки. Можно пить отвар ромашки.

В очередной раз Елена испытала приступ злости на саму себя. Да, понятно, что когда ее выдернуло «оттуда» «сюда» - девчонке было просто не по возрасту и не по интересам кропотливо изучать ход беременности, противопоказания и прочее. Но… ведь могла бы! А сейчас гадай, например чабрец и мята беременным полезны или наоборот?

- Но лучше всего чистую кипяченую воду, - решительно сказала она. – Брать обязательно из хорошего колодца или родника, и обязательно же кипятить.

- А как же с… - баронесса жалко посмотрела на Елену, сделала характерное движение, проведя ладонью от груди к подбородку.

- Ничего, - пожала плечами рыжеволосая. – Ваше тело вмещает теперь сразу две жизни… а может и три. Такое не проходит даром. Будет непросто. Но травить себя ядами, да еще и выпускать жизненную силу с кровью, вот этого вам совсем не нужно.

Елена поднялась, отшагнула, чтобы не нависать над баронессой, чуть переминаясь с ноги на ногу, разминая колени.

- Эти советы крайне сомнительны, - прямо заявил барон, машинально поглаживая бриллиант на ухе. – Крайне!

- Тогда не слушайте их, - сказала Елена, глядя на себя как будто со стороны и удивляясь, что за чертенята двигают ее губами, выговаривая дурные, рисковые слова.

- Не слушайте, поите дальше супругу этой дрянью и лейте из нее кровь чаще, не меньше стакана за раз. Если бы я была дурным человеком, то сделала бы ставку, кого свезут на погост раньше, мать или скинутых детей. Но я не дурной человек, я лишь служу Параклету в меру скромных сил. Вы вольны в своих решениях, а я буду молиться за вас.

Если бы Елена пообещала выпустить Аргреффам кишки и станцевать на их могилах, эффект и то был бы слабее. Дессоль, кажется, впала в полуобморочное состояние, Теобальд выпучил глаза, как страдающий запором кот, и потерял дар речи. Вероятно, с ними первый раз говорил в таком тоне человек, стоящий куда ниже на ступеньках общественной лестницы. А еще Елена поняла, что наболтала себе и на обвинение в злом ведьмовстве. Если теперь с Дессоль что-нибудь случится, сразу понятно, кто ее сглазил. В общем, доброе дело само собой обернулось каким-то парадом неосторожной и непредусмотрительной глупости.

Что ж главное было сказано, теперь следовало уносить ноги. Елена попятилась к двери, чтобы не поворачиваться задом к сиятельным господам. Некстати вспомнилась крылатая цитата из «Бойцовского клуба» насчет зада и мошонки, вообще за последнее время память часто подкидывала аналогии из прошлой жизни. Баронская семья молчала, то ли пришибленная непрошеными советами, то ли еще что, но в любом случае лекарку не остановили. Прикрыв дверь снаружи, Елена с облегчением выдохнула, снова отирая лицо рукавом от горячего пота.

Кажется, пронесло… Хотя может еще и не пронесло, будущее покажет. Елена чувствовала себя странно – страх и ожидание беды причудливо мешались со спокойной, чистой совестью. Подумалось, что вот интересный момент, который надо запомнить и как-нибудь развить в «Корабле благочестивых», наверное так чувствует себя праведник – страх тела, но спокойствие души.

Дипломированный знахарь по-прежнему застрял на лестнице, мучительно переживая неопределенность. К господам его не звали, ждать было унизительно, а ломиться самому - невежливо и даже оскорбительно. Шарлатан от науки намеревался излить ярость на Елену, но женщина глянула на него так, что хулительные слова застряли в недоброжелательной глотке. Все-таки удивительно, какую уверенность и достоинство придает осознание того, что ты можешь без особых усилий накостылять оппоненту…

Кажется, внизу собрался весь театр, даже Насильник пришел, хотя искупитель не одобрял питейные заведения в любой форме. При возвращении рыжей шум возобновился, посетителям стало ясно, что представление закончено. Оставалось лишь гадать, какие странные, причудливые формы примет история в ходе многочисленных пересказов, каждый из которых что-нибудь непременно исказит, а что-то столь же непременно добавит. Заиграла флейта Гаваля, предвещая немного музыки и задушевных песен, а также звон монет в кошельке менестреля. Платили за культуру примерно так же как и за услуги писца, то есть преимущественно натурой, но случалось и серебро.

- Все хорошо? – негромко спросил Раньян, когда Елена проходила мимо. Она лишь молча кивнула. Жоакина обожгла лекарку яростным взглядом, но в свою очередь тоже промолчала. Что ж, имела на то все мотивы, случись беда, претензия господ могла в порядке коллективной ответственности обратиться и на бродячий театр.

На улице было холодно и безветренно. Комета почти растаяла, так что серебряный диск огромной луны лишь чуть-чуть подкрашивался розовой акварелью. По этому поводу – уход грозного знамения – народ уже третий день устраивал локальные гуляния в пределах нескольких домов и улиц. Но пока Церковь не сказала веского слова, праздновать всерьез как-то опасались. Вот и сейчас кучка людей обоих полов, человек десять, собрались у вдовьего дома, превращенного в питейную избу. По рукам уже ходил пивной бочонок, пахло скверно прожаренным мясом. В сумеречном воздухе повисло настроение торопливого, суетного праздника. Отчаянной гульбы, порожденной не счастьем, но страхом.

На днях Кадфаль не выдержал и попробовал разогнать сходное сборище, используя силу пастырского убеждения. Он со знанием дела толкнул короткую, но яркую, образную речь, которая сводилась к простой морали: каждое зерно, которое вы нынче сожрете, каждый мосол, который слопали вместо того, чтобы засолить - это крошка еды, которую вы не съедите весной, а она, то есть весна, в отличие от кометы придет скоро и неизбежно. Кто-то даже одумался, но таковых оказались единицы, а оратора не освистали только из уважения к его репутации божьего человека. Люди устали бояться, искали утешения в чем угодно, стараясь не думать о будущем. А еще, как однажды подумала Елена, в этом наверняка был и религиозно-мистический мотив, отголосок языческих обрядов и аналогового колдовства. Демонстративно пожертвуй что-нибудь ценное, живи так, словно у тебя его много – и мир даст еще.

Интересно, как выглядел здешний мир до того как пришла Церковь Единого?..

Елена подумала, что удивительно мало знает о вере в Пантократора. Надо восполнить этот пробел, вдруг когда-нибудь да понадобится? Тем более, что сразу два грешника-искупителя в пределах досягаемости. Но это завтра… все завтра.

Она побрела по улице, натягивая беспалые варежки, чувствуя себя бесконечно усталой. Слава богу, Пантин куда-то исчез, видимо сегодняшняя тренировка отменяется... Словно в ответ мыслям о вопросах культа, бродячий поп начал гневную проповедь о людской неправде. Такое случалось часто, несчастья и тяготы требовали объяснений, а явная последовательность «грех – гнев божий – воздаяние» выстраивалась сама собой. На этот раз предметом обличения стали новомодные верхние платья-безрукавки, которые и в самом деле были весьма далеки от чопорной сдержанности. Вырезы для рук открывались все больше и уходили все ниже, так что платья становились похожи на фартук с юбкой. Судя по энергичной речи попа, эти вырезы - «адские окна», через которые буквально просачивался грех (и соответственно вольность нравов) - были причиной всех бед.

Вопли бродячего проповедника приятно разнообразили обжорство с питьем, так что люди слушали внимательно, одобрительно кивали, время от времени подогревали накал кусочками мяса и кружкой пива. Елена думала остановиться и послушать, но решила, что незачем. От вольных платьев слишком легко перейти к женщинам в штанах, которые наверняка еще более греховны. Все-таки хорошо, что Церковь Пантократора – не христиане, хотя внешняя схожесть являлась очевидной. При поголовной религиозности нравы единобожников были все-таки помягче. Точнее божьим слугам не давали как следует разгуляться мирские владыки. И это хорошо, не хватало еще, чтобы тут начали убивать сельских ведьм, повитух и двоебожников. Церкви даже с колдовством приходилось мириться, хотя и не без скрежета зубовного.

К сараю женщина подошла уже в темноте. Технически он был двойной – непосредственно складское помещение под двускатной крышей, а сбоку пристройка для хранения всяческого инвентаря. В пристройке имелась настоящая печка, так что здесь и обитали циркачи-театралы, а представления давали в большом сарае, где могло поместиться любое число зрителей, да и акустика хорошая. Постройка, будто составленная из двух косых прямоугольников, казалась могильно-темной, лишь светились за щелочками ставен окна с промасленной бумагой вместо стекол или сланцевых пластин. Внутри было тепло и темно – свет давала только ночная лампа, пахло краской от свеженарисованных декораций «Корабля» и неизменной капустой. Помещение разделялось перегородками из тонких досок, а также просто ширмами на манер японского домика, так что уединение оказывалось в какой-то мере символическим, но все-таки можно было спокойно раздеться и умыться в относительной приватности.

Невероятно храпел Кимуц, успевший, пока Елена вела беседу с дворянами, и напиться, и приползти домой. Пантин так и не появился, от чего Елена вздохнула с потаенным облегчением. Прочие либо ушли в кабак, либо заснули. Закашлялся во сне Артиго, кашель этот лекарке не понравился, но женщина решила, что болеть юному принцу особо не с чего. А если подхватил какую-нибудь простуду, что ж, с рассветом будет виднее.

Не утруждая себя одеванием, Елена делала комплекс ежевечерней растяжки, а после самомассаж, уделяя больше всего внимания запястьям, которые у бойцов традиционно являлись наиболее уязвимой для травм частью тела. Субъективно женщина чувствовала себя здоровой и сильной, как никогда раньше, но хотелось посмотреться в ростовое зеркало, оценить изменения не наощупь. А последнее нормальное зеркало Елена видела у Флессы и вряд ли увидит в ближайшие … пожалуй месяцы, возможно годы.

Печка здесь топилась не в пример хуже, чем в комнате баронов, так что Елена во время физкультуры продрогла и поспешила натянуть ночную рубашку и чепец. Последний она терпеть не могла, но в отсутствие водопровода с горячей водой шапочка оказалась полезной. Стирать небольшую тряпочку с тесемками было проще, чем наволочку подушки, да и сами волосы засаливались медленнее.

Несмотря на усталость, засыпала женщина долго. Сказывалось напряжение от, прости господи, «консультации», а еще мысли от зеркала перескочили на Флессу и затем на другую брюнетку, Дессоль Аргрефф. Несчастную, испуганную, больную. Красивую, несмотря на явный недуг. Затем Елена подумала, что Раньян так и не вернулся, да и Жоакина тоже. И что ей, то есть Елене, это все должно быть совершенно безразлично. Да… наверное должно быть. Так, под эпизодический кашель Артиго за тонкой ширмой из старого одеяла, она все-таки заснула.

_________________________

«Серебряный камень» - Елена, разумеется, не знает, что это сурьма, но про вредоносность «лекарства» осведомлена.

Что касается воздержания женщин от брака из страха перед беременностью и родами – исторический факт, по крайней мере, в Англии.

Глава 14

Глава 14

- Да какого же дьявола!? – орал в голос Шотан, расплескивая вино из кубка.

Немногие могли похвалиться, что видели как «солдатский граф» вообще проявляет некие эмоции кроме вежливого удивления. Еще меньше было свидетелей того, как жандарм выходит из себя. И, пожалуй, впервые кто-то созерцал воочию, графа, потерявшего самообладание, отдавшегося вспышке безумной ярости.

- Это оскорбление! – возопил Шотан, плюща в ладонях тонкое серебро, будто картон.

Герцог и островитянин переглянулись. Князя не было, Гайоту пришлось отлучиться с инспекцией в Мильвесс, чтобы разрешить очередной конфликт между корпорацией ростовщиков и наемниками. Учитывая, что казна уже пропустила традиционный платеж, а второй оказался лишь в четверть оговоренного, горцы обратились к рыцарской практике: занять побольше, оттягивать расплату по долгам, а затем организовать умеренный погром и сожжение долговых свитков. Поскольку «цыплят» и заимодавцев не любили (точнее ненавидели) примерно одинаково, пока обошлось без обширных замятен, горожане в целом держали нейтралитет. Но все могло перевернуться в любой момент.

Граф орал, пользуясь тем, что старое заклинание превращало столовую дворца в глухую бочку, из которой наружу не смог бы прорваться даже рев боевой трубы. У стены пытался обернуться невидимкой личный вестник и конюший вице-герцогини Флессы Вартенслебен, который некстати оказался здесь, когда обезумевший капитан ворвался в помещение. Курцио размеренно качал головой, будто сетуя на упадок нравов государей.

- Что это вообще значит? – прокричал Шотан, немного успокаиваясь (но лишь немного).

- Это, мой любезный сотоварищ, называется «царственная придурь», - пожал сутулыми плечами герцог и сделал слабый жест, приказывая конюшему удалиться. Тот, невзрачный, но широкоплечий мужчина с неприятным лицом, поспешил исполнить указание, явно почувствовав облегчение. Он сильно хромал, опираясь на инкрустированную перламутром трость, и кособочился, как горбун, хотя вроде бы не страдал этим недугом.

- Придурь!? - зарычал Шотан, потрясая кулаком. Левой рукой он выхватил кинжал и одним движением всадил его в стол, прибив к драгоценному дубу широкое блюдо из не менее драгоценного орихалка.

- Да я посадил на трон этого…! – начал было граф, но Курцио сделал неожиданно быстрый шаг и прикрыл пальцами губы хулителя. Со стороны движение казалось доверительно-порочным, однако порока в нем не было ни на маковое зерно.

- Не каждое слово достойно того, чтобы вырваться на свободу, - строго заметил Курцио. – Некоторым лучше оставаться в плену сомкнутых уст.

Островитянин убрал руку и незаметно вытер пальцы, сжатые щепотью, о тонкий манжет рукава.

- Нас все равно никто не услышит, - сварливо гаркнул Шотан, впрочем, немного успокоившись. Граф начал расшатывать клинок, чтобы вытащить кинжал, не заботясь об испорченной столешнице.

- Здесь могли быть другие слуги, - заметил Курцио. – Пришлось бы от них избавиться. Это может вызвать ненужные пересуды. Спокойствие, друг мой, спокойствие и выдержка, вот лучшее оружие дворцовых покоев. Владеть ими бывает нелегко и неприятно, однако необходимо.

- К дьяволу слуг, - фыркнул Шотан. – Я не потерплю такого унижения от…

Он скрипнул зубами, глотая хулу на сюзерена.

- Потерпите, - холодно заметил герцог. – Мы играем по очень высоким ставкам. И это игра для команды, а не одинокого поединщика.

Граф ощерился, как боевой кабан, злобная гримаса превратила красивое, обычно маловыразительное лицо в дьявольскую маску.

- Это все ваша дочь, - выпалил он. – Это ее вина!

Герцог выпрямился, как ужаленный в седалище. Тонкие губы сжались в бледную нить, подбородок воинственно задрался, дрогнули отвисшие морщины на горле.

- Извольте объясниться, - проскрежетал владетель Малэрсида. – С большим интересом выслушаю, какие у вас претензии к моей дочери.

* * *

- Прошу вас, граф.

Оттовио широким жестом обвел пространство залы, которую сам себе назначил классной комнатой и рабочим кабинетом. Шотан склонил голову, отдав дань уважения сюзерену, и прошел в центр квадратного помещения. Оно было не слишком велико, но из-за обилия известняка, кварцита и мрамора казалась существенно больше. Идеальная полировка кварцитовых панелей отражала предметы почти как бронзовые зеркала, поэтому Шотан кабинет не любил, рыцарю иногда казалось, что здесь обитают тени предыдущих хозяев. И покойного императора в том числе.

Оттовио не предложил сесть, это был дурной знак, и Шотан счел за лучшее остаться на ногах. Левая рука сама собой опустилась рядом с кинжалом, будто на графском поясе, как обычно, висел длинный меч, нуждающийся в поддержке, чтобы не мешал, болтаясь у ноги. Шотан убрал руку и согнул ее в локте на всякий случай, подальше от оружия. Оттовио сделал несколько шагов и помолчал, глядя на мозаичное панно, выложенное многоцветной эмалью – рассветный пейзаж в горах. Несмотря на шестисотлетнюю историю, краски по-прежнему оставались такими чистыми и живыми, что изображение можно было перепутать с окном. У широких дверей кабинета застыли недвижимые статуи, точнее люди, кажущиеся изваяниями – два «стража тела» с короткими алебардами, еще два стрелка ждали снаружи. Но император и граф не обращали на них внимания, игнорируя, как предметы мебели.

Интересно, поднимутся ли когда-нибудь люди к утерянным высотам искусства, подумал Шотан. Наверное… когда-нибудь. Граф изгнал неуместные размышления и полностью сосредоточил внимание на императоре, предчувствуя неприятный разговор. Слишком неуверенно чувствовал себя повелитель, слишком старательно глядел в сторону, будто избегая встречаться глазами с верным капитаном.

Шотан еще раз перебрал в уме все возможные прегрешения и не нашел ровным счетом ничего, достойного личной беседы с императором. Рота как всегда готова к бою, отчетность составлена так, что можно точить гравировальную иглу. В отличие от абсолютного большинства коллег по нелегкой профессии, Шотан стремился к безукоризненной честности в вопросах найма и расходования средств. У него даже не практиковалась освященная веками традиция счета по головам коней вместо воинов (разумеется, с щедрыми приписками). Граф небезосновательно думал, что с его ценами отряд по миру не пойдет, а уникальная репутация честных рутьеров сама по себе - капитал.

Так могло произойти?.. Отчего правитель и гневен, и смущен одновременно?

Разве что… Да нет, не может быть!

Оттовио прервал затянувшееся молчание и посмотрел на графа, теперь уж прямо, не отводя глаз. Юноше явно было страшновато, императором овладела робость, нормальная и естественная для человека, который никогда не забирал чью-нибудь жизнь – перед лицом прожженного убийцы. Овладела… но не подчинила.

- Граф, - Оттовио обошелся без всяких «сиятельств». – Я недоволен вами.

«Вами» так же прозвучало с маленькой буквы, отчетливо маленькой. Шотан едва удержался от машинального жеста – расставить локти пошире и демонстративно положить ладонь на рукоять кинжала. Сейчас был не тот момент, чтобы изливать спесь и «самость». Да, Оттовио мальчишка, но этот мальчишка - император… А Шотан всего лишь граф и жандарм, вся его привилегированность держится по большому счету лишь на симпатии этого блондинчика.

- Ваше Императорское Величество, - Шотан в свою очередь выделил крайне почтительное обращение. – Если я вызвал Ваше неудовольствие или даже гнев, скажите, чем сие обусловлено. Я стараюсь… однако не могу припомнить за собой какую-либо оплошность.

Император подошел еще ближе и глянул на жандарма снизу вверх – граф был не только атлетичен и красив, но и отличался немалым ростом.

- Ваши пристрастия…

Оттовио чуть покраснел и опять глянул куда-то вбок, явно смущенный. Шотан стиснул зубы, убедившись, что худшие опасения все-таки оправдались. Вот же юный и глупый моралист… Но положение и в самом деле курьезное, даже конфузное, надо что-то делать. Отрицать все, попробовать смягчить или просто выразить недоумение, дескать, какое дело повелителю мира до скромных потребностей верного капитана? Причем слово «верного» здесь ключевое.

Впрочем, Оттовио не дал Шотану времени для выбора. Император чуть ли не привстал на цыпочках и выпалил, сжимая кулаки:

- Это неприемлемо! Это… недостойно!

- Ваше Императорское Величество, - граф счел за лучшее склонить голову и даже присесть в не предусмотренном, но уместном поклоне, чтобы не возвышаться так сильно над сюзереном. – Кажется, я понимаю, о чем речь… Но при этом не понимаю, отчего сия безделица привлекла столь пристальное внимание. И тем более вызвала гнев моего повелителя. Это же…

Рыцарь невольно поджал губы.

- Это обычная горожанка. Простолюдинка! Да, я нарушил букву закона, но…

Шотан замялся, стараясь подобрать нужные слова. Все-таки прямое и честное «разве для меня писаны законы?» звучало бы слишком откровенно.

- Любезный граф, - сухо отозвался молодой император. – Пусть и простолюдинка, но жена мастера цеха скорняков, добродетельная и уважаемая дама. И даже будь она последней… - Оттовио явно удержал готовое сорваться с уст недостойное и некуртуазное «шлюхой». - ... крестьянкой, она моя подданная, и ее защищает Закон! Я получил жалобу от цеха и окружного юдиката, она подкреплена следственной грамотой от суда. Ваша вина, увы, неоспорима. Должны быть последствия.

- Да, безусловно, - осторожно согласился Шотан, думая, что мальчишка все-таки неглуп. Да, надо признать, граф дал маху и не позаботился об отсутствии свидетелей или хотя бы заткнутых глотках. Слишком уж много вовлеченных… Но юноша дает провинившемуся возможность сохранить лицо и самому отмерить разумное воздаяние. Умно!

- Я постараюсь разрешить этот вопрос, - согласился Шотан со всевозможной почтительностью. – Полагаю, щедрое вспомоществование утолит скорбь мужа и охладит гнев мастеровой черни.

- Жалоба поступила от жены.

- Тогда супруги, - Шотан мысленно скривился, накинув четверть сверх изначальной суммы, которой собирался утолить претензии наглой девки.

Может их все-таки убивать?.. Так проще. Но с другой стороны, в чем тогда удовольствие? Истинная красота узоров должна проходить через годы, а иначе это простая работа ножом, вульгарное и рядовое кровопускание, не лучше убийства в темной подворотне.

- Граф, - голос императора странно изменился, но поглощенный скорбью о тяжком бремени творческой натуры Шотан этого поначалу не заметил.

- Любезный мой граф… - тихо и как-то печально, с искренней грустью вымолвил правитель. – Вы ничего не поняли?

- Что? – глупо и по-плебейски выдавил Шотан. – Простите?..

Оттовио покачал головой, и капитану не понравилась уверенность, прорезавшаяся в движениях императора. Куда-то исчезла робость юного перед мужем, безоружного перед вооруженным, островного мальчишки перед воином. Так, будто… да, словно по какой-то неведомой причине Оттовио вдруг ощутил превосходство над жандармом, причем такое, что вся мужественность и страшная сила Шотана в глазах юноши больше ничего не стоили.

- Граф, что делает нас дворянами? – все так же негромко спросил Оттовио. – «Люди чести», это звучит достойно и гордо, но что представляет собой та самая «честь», в чем ее суть?

Шотан вздернул подбородок и проклял герцогскую шлюху Биэль. Вот же паскуда, теперь ясно, что за приступ неуместного благородства. Выучили юнца красивым глупостям... Но проклял молча, вслух же отчеканил:

- Доблесть!

- Да?

- Безусловно! – Шотан вскинул голову еще выше, теперь уже не стараясь уравнять рост, граф нависал над Оттовио как осадная башня. – Храбрость на поле боя, вот главное отличие настоящего дворянина от лавочника, купившего титул. Есть люди меча, а есть слуги мантии и чернильницы, им никогда не стать вровень!

- Нет.

Короткое слово прозвучало, как щелчок арбалетной струны и казалось, что мрачное эхо перекатывается, не умолкая,под высоким потолком, который расцветал узором пластин из полированного доломита.

- Нет. Не доблесть, - снова покачал головой император, и Шотан подавил яростное желание сразу отправиться искать маркизу, чтобы вырезать ей сердце, без всяких узоров и тонкой игры бритвенного лезвия на холеной коже.

- Не доблесть, а достоинство.

- Я не вижу разницы!

Уголком сознания Шотан понимал, что его несет, будто галеру без паруса и весел в бурю. Сейчас лучше было бы промолчать, усмирить гордыню как непременно сделали бы Вартенслебен и Курцио – холодные, бездушные, словно морские гады. Но граф чувствовал себя уязвленным до глубины души, едкие слова императора жгли, будто граненый кончик кинжала, проникший в стык доспешных пластин.

- Достоинство, честь, это одно и то же. Доблесть, вот наша высшая добродетель! Нет ничего выше этого.

- Есть, - холодно вымолвил Оттовио с той же мрачной решимостью. – Простолюдин владеет лишь одной жизнью, он приходит в этот мир, чтобы затем покинуть его милостью Господней. Он живет сам в себе, для него бытие начинается с первым вздохом и навсегда заканчивается с последним.

Шотан до хруста сжал зубы, превозмогая желание язвительно спросить, бога или все же богов имел в виду император.

- А дворянин суть звено длинной цепи, которая была до его рождения и продолжится после, - вдохновенно говорил император. - Дворянин это не владелец своего имени, который может им распоряжаться, будто купец оплаченным товаром. Это хранитель, который принимает наследие предков, духовное и вещное, чтобы затем отдать его потомкам. Подлинный человек чести живет и в прошлом, и в будущем одновременно. Это наделяет его привилегиями, но и накладывает обязательства.

Молодой император перевел дух, глубоко вдохнул.

- Граф, деянием, которое недостойно человека, воина и мужа, вы очернили имя славных предков. И бросили несмываемую тень на долгую череду еще не рожденных потомков. Перед правосудием равны все. И как хранитель Империи я обязан покарать вас…

Голос правителя надломился, император ссутулился, опустив плечи. Жандарм никак не мог поверить, что действительно слышит все это, и уши не лгут ему.

- Но я помню, чем обязан вам, - сказал юноша, речь его стала тише, печальнее. - Нельзя попирать закон… тем более в начале царствования… каждое исключение умножает беззаконие… но я все-таки сделаю это.

Оттовио поднял голову, и теперь в его темных глазах осталась только решимость, никаких сомнений и колебаний.

- Корона возместит ущерб, причиненный вами той женщине и ее семье. Но с этого часа и далее вы нежеланный гость при моем дворе.

- Ч-что?.. – глупо и глухо пробормотал Шотан. – Вы действительно?..

- Граф, я отказываю вам в своем обществе. Вы можете появляться в Мильвессе и везде, где пожелаете, но лишь когда там нет меня. Я знаю, кара несоразмерна вашему проступку. Но я не могу заставить себя проявить бОльшую твердость.

- Мой… проступок?.. - Шотан покраснел, затем побагровел, даже несмотря на пудру. У графа, быть может впервые за долгие годы, не оказалось на языке слов.

- Да, здесь более уместно было бы слово «преступление». Но в память о нашей дружбе я предпочту думать о нем как о проступке. Любезный граф, - Оттовио шагнул еще ближе и понизил голос. – Нас видят. Не роняйте свое достоинство. Уходите, как сильный муж… который не нуждается в настоятельном сопровождении.

Несколько мгновений Шотан смотрел на императора расширенными зрачками, в глубине которых плескалась тьма. Бывало – и не раз – что сильнейшие и храбрейшие отступали под этим взглядом, несмотря на верных спутников за спиной, крепкую броню на плечах, острое железо в руках. Но император даже не моргнул, будучи свято уверенным в том, что совершает единственно верное деяние.

Шотан медленно, рывками поднял сжатый кулак, затем резко опустил его и, развернувшись, покинул кабинет, едва ли не высекая искры из камня подковками сапог. Оттовио грустно проводил его взглядом.

* * *

- К сожалению, я не в силах лично спросить с вас за умаление чести моей семьи, - Удолар взмахнул кулаком. Жест мог бы показаться комичным, больно уж несерьезно выглядели старческие пальцы, обтянутые сухой, как у мумии, кожей в пигментных пятнах. Однако не казался.

- Ждите герольдов. Они доставят официальный вызов и назовут имя поединщика, который будет меня представлять.

Старческий, надтреснутый голос герцога звучал, как молот, выбивающий искры из доспеха. Уже неплохо зная Вартенслебена, островной эмиссар был уверен, что никаких герольдов Шотан не дождется и с большой вероятностью не доживет до рассвета. С другой стороны граф тоже наверняка это понимает, следовательно, уже герцогу придется ходить, оглядываясь и с удвоенной стражей. Требовалось как-то спасать положение, притом делать это быстро, ведь двум заговорщикам оставалась буквально пара слов до того, чтобы окончательно превратиться в смертельных врагов.

- Мир, господа! – провозгласил островитянин. – Мир! Или хотя бы перемирие. Не стоит разбрасываться словами, которые после уже не собрать, это не зерно в руках крестьянина! И относится к обеим сторонам!

Он строго поглядел на дворян, качнул головой в осуждающем жесте.

- Стыдитесь! Мы идем по краю, делая ставки одна больше другой. Весь мир торопится наперегонки, чтобы столкнуть нас в бездну. Только сражаясь спина к спине, мы удержимся и сумеем взойти на пик власти. А сейчас, когда наша цель уже виднеется на горизонте, вы решили вонзить кинжалы друг другу в спины?! - Курцио перевел дух и дернул кружевной воротник, словно аристократа душила ткань. – Стыдитесь! – провозгласил он вновь.

Все трое замолкли. Граф покрылся малиновыми пятнами, как панцирь вареного краба, Удолар от злости посерел, Курцио же казался бледным, как покойник.

- Он оскорбил мою дочь, - проскрипел герцог.

- Ваша дочь влила яд в уши императора, - огрызнулся Шотан.

- Клянусь Двумя, еще слово, и я оставлю вас обоих! – гаркнул островитянин, как обычный плебей. – Хоть прирежьте друг друга! – Курцио эффектно пал на колени, едва не разбив коленные чашечки, возопил, обращаясь к высоченному потолку, расписанному фривольными ангелочками, что кидают друг в друга ложки. - О, Иштен и Эрдег, почему вы не отвратили меня от глупости, зачем позволили связаться с идиотами?!

Граф и герцог воззрились на островитянина, и два совершенно разных лица пометило одинаковой печатью бесконечное недоумение. Интересно, подумал Курцио, не получу ли я теперь сразу два вызова?.. Но, по крайней мере, оба сиятельных кретина хоть на несколько минут отказались от намерения поубивать друг друга.

- Что? – спросил Шотан, думая, не ослышался ли он. Удолар промолчал, беззвучно шевеля губами в коричневых пятнышках.

Курцио тяжело вздохнул, буквально сел на пятки, представив, как глупо выглядит со стороны в бесформенных одеяниях Сальтолучарда и с дурацкой прической тысячелетней давности. К черту, подумал он, завтра же закажу материковое платье. В нормальном кафтане с обтягивающими рукавами драматические жесты кажутся намного эффектнее.

- Господа, - едва ли не просительно сказал он, глядя снизу вверх. – Вы понимаете, что поставили на кон? Вы не забыли, что мы играем по наивысшей ставке? Все мы? И вы действительно готовы это разрушить парой необдуманных слов? Вот так просто развеять по ветру спесивым нежеланием выслушать друг друга? Если да, то я ошибся.

Он вздохнул и покачал головой.

- Я назвал вас предположительно идиотами. Но это ошибка, и я приношу за нее нижайшие извинения. Получается идиот здесь только я, коли счел полезным содружество с вами. Ведь у меня нет ни конной роты, - Курцио склонил голову в сторону Шотана. – Ни герцогства или хотя бы захудалого клочка земли в материковом владении, - строго выверенный кивок последовал и в сторону Вартенслебена. – Если наш договор порушен, вам есть куда отступить, но я, считай, потерял все.

Воцарилось молчание. Надо было встать, но Курцио представил, как нелепо этот жест будет выглядеть в парчовой хламиде с раздвоенным, как ласточкин хвост, плащом. И счел за лучшее остаться на коленях, трагически склонив голову. Герцог и граф молча переглядывались, все еще меча яростные молнии во взглядах, но уже малость остыв. Как и планировал Курцио, ни один из честолюбивых спутников по заговору не хотел возвращаться к прежнему состоянию. Каждый желал оказаться не просто среди первых, но единственным в своем роде, и сейчас они крайне вовремя об этом вспомнили. Шотан дернул шеей, пригладил растрепанные локоны, поправил кружева на рукавах. Герцог отвернулся и сунул длинный нос в бутылочку с перцем.

- Встаньте, друг мой, - вымолвил граф, протягивая руку островитянину. Курцио, не чинясь, воспользовался помощью, безмолвно посмотрел на герцога.

- Он оскорбил мою дочь, - повторил в третий раз Вартенслебен.

Курцио посмотрел на Шотана. Теперь все зависло от честолюбия графа и степени его желания подняться выше, чем капитан кавалерийской роты, пусть даже лучшей на восемь сторон света.

- Я… - Шотан дернул кадыком, будто воротник душил рыцаря. Глотнул и скривил губы в некрасивой гримасе. Скульптурно-бледная кожа на лице графа все еще шла красными пятнами.

- Я… - повторил Шотан и снова осекся, но затем выдавил с нечеловеческим усилием. – Извиняюсь.

Курцио с мольбой посмотрел на Вартенслебена. Удолар буквально отзеркалил жест Шотана, дернув шеей в удавке скромного воротника, и так же мучительно проговорил даже не по складам, а чуть ли не отдельными буквами:

- Возможно… я был слишком резок. Но моя дочь…

Курцио, понимая, что дорога каждая секунда и надо ковать, пока горит, протянул обоим спутникам ладони, будто предлагая соединиться опосредованным рукопожатием. Пальцы графа и герцога показались островитянину одинаково жесткими и холодными. Шотан выдохнул и, наконец, снова обернулся самим собой – аристократически-бледный, хладнокровно-отстраненный, будто не от мира сего. Только пребывающие в легком беспорядке локоны свидетельствовали о некотором расстройстве души. Самое главное было сказано, перемирие заключено, теперь ступать по тонкому льду оказалось полегче. И граф вымолвил, по-прежнему не глядя на Удолара, но уже заметно тверже:

- Я обвинил вашу дочь в том, что император дурно подумал обо мне, это было… не слишком достойно с моей стороны. Но тем не менее…

Граф позволил незаконченной фразе повиснуть в воздухе, показывая, что конфликт все же до конца не исчерпан.

- Биэль преподает его величеству мудрость правителя, - пробурчал Вартенслебен. – Не вина моей дочери в том, что мальчишка слишком юн и воображает себя рыцарем без страха и упрека. Фонарь нравственности, светоч морали, чтоб его.

- Да, - вздохнул Шотан. – Как правило, это происходит… и проходит… раньше. Ему бы послужить оруженосцем год-другой при достойном кавалере. Обычно такая школа хорошо лечит наивность.

- Господа, - Курцио слегка хлопнул в ладоши, привлекая к себе внимание. – На самом деле пока не произошло ничего необратимого.

- Я отлучен от императора, - огрызнулся Шотан. – Мальчишка не желает меня больше видеть. Это опала. Настоящая и, очевидно, долгая. Вот благодарность за службу!

- Не стоит называть его «мальчишкой» - мягко подсказал Курцио. – Никогда нельзя быть уверенным, что где-нибудь не притаились чужие, неблагожелательные уши.

Удолар молча кивнул, соглашаясь.

- Что же до предмета нашего разговора… Да, это опала, - не стал опровергать Курцио. – И незаслуженная. Но, - островитянин значительно устремил вверх палец, почти как прихожанин церкви Единого. – Оттовио еще молод, он пока не выучил все уроки правителя. И не знает, что некоторые… вольности… лучше простить, ибо настоящая верность для императора стоит превыше всего. Даже закона и правосудия.

- Мне это не поможет, - буркнул Шотан. – Он выразился более чем прямо. Мне запрещено появляться близ него.

- Так и есть. Но… - значительно поднял уже два пальца островитянин. – Во-первых, ваша рота, как и прежде, служит императору, не так ли?

Хм… - нахмурился Шотан. - Да.

- Да, - скупо улыбнулся и повторил Курцио. – Оттовио, наверное, попросту забыл, что граф Шотан это не только человек с титулом, но и его конная рота. Блестящий, верный отряд, который неустанно бдит на страже покоя и безопасности Его Величества.

- Так… - с неопределенной интонацией протянул жандарм. – Ну… да.

- Во-вторых, кто-то должен будет изнурять гетайров Его Величества неустанными воинскими упражнениями. И в-третьих, вам не дозволено разделять общество императора, однако, насколько я понимаю, никакого рескрипта по этому поводу нет. Вам не запрещено исполнять свои обязанности ни устно, ни письменно, так?

- Да, - кивнул Шотан. – Речь шла только о личной опале.

- Замечательно, - Курцио потер ладони совершенно купеческим жестом. – Следовательно, ничего по-настоящему страшного и необратимого не случилось. Наш правитель еще слишком юн и не обтесан ударами судьбы. Он пока не ценит верность в должной мере, но это не свойство души, а временный и поправимый недостаток. Да, мальчишка не желает вас видеть. Но ваши жандармы хранят его. Ваши воспитанники станут его ближайшими спутниками. И наконец, мы, ваши друзья, остаемся при душе и теле господина. Пройдет время…

Курцио улыбнулся, и Шотан в очередной раз подумал, что не боится ничего и никого, но… от доброжелательности островного эмиссара хочется повернуться спиной к стене и достать кинжал. Однако сейчас и еще какое-то время соратники по малому заговору будут скакать в одном строю, сапог к сапогу.

- Пройдут недели, месяцы, и память о страданиях мещанки потускнеет, как бронза без полировки. А тем временем наш император не раз и не два убедится, что для правителя нет ничего ценнее верности… особенно если она прошла суровое испытание царственной неблагодарностью.

- Сломанная кость оказывается прочнее? – вернул улыбку Шотан, и Курцио подумал, что никогда ему не доводилось встречать такого сильного различия между идеально прекрасной формой и черной душой внутри. Но, к сожалению, пока все участники комплота вынужденно гребут одним веслом, а дальше видно будет.

- Именно так. Правители очень любят верность. И особенно любят, если ее хранят, даже когда сам правитель такую добродетель… не проявил.

- Господа, - ощерился в старческой ухмылке герцог, доселе внимательно слушавший диалог. – Кажется, вы упустили еще один аспект.

Курцио и Шотан синхронно развернулись к старику. Улыбка островитянина была сладкой, как яд, Шотана грозной, как удар кинжалом в живот, а кривая ухмылка Вартенслебена казалась просто жуткой из-за старческих, морщинистых словно у покойника губ и стеклянно невыразительных глаз.

- Жалоба, - вымолвил герцог одно лишь слово.

Теперь все три дворянина образовали треугольник с идеально равными сторонами. Они улыбались друг другу и молча кивали здравой мысли, которая приятно разнообразила трудный день и дурную весть об опале графа.

- Да, жалоба, - повторил, наконец, за герцогом островитянин. – Настоящая жалоба Императору. Не регентам. Не островным кукловодам. А императору Оттовио Готдуа-Алеинсэ.

- Притом не частное прошение, - качнул головой Вартенслебен. – Не писулька, которую суют дрожащей ладонью вместе с мешочком золота чашнику или кравчему. А прямое обращение к правосудию Его Величества.

- То, на что мы надеялись, - удовлетворенно вздохнул Курцио. – Хотя я рассчитывал, что наша удача придет с парадного хода. Впрочем, глупцы сетуют, когда не получают желаемого, но мудрые понимают, что боги милостиво дают то, в чем смертные нуждаются, а не о чем просят. Быть может, граф, ваш нож направила высшая и благожелательная сила.

Шотан отметил, как изящно Курцио обошел вопрос двоебожия в прямом обращении к собеседнику, который молился Пантократору.

- Но умоляю, - закончил мысль островитянин. – В дальнейшем будьте осторожнее.

- Господа, - Вартенслебен чихнул, нюхнув перца с перебором. – Мне кажется, вы снова кое-что упускаете.

- Да? – поинтересовался Шотан. - Воистину, сегодня вы открываете сокрытое, разоблачаете тайное. И не могу сказать, что недоволен этим.

- Обратите внимание, - заметил герцог. - Мальчишка показал себя судией, который слышит стенания подданных и утешает страждущих. Думаю, порезанная шлюха и ее муженек теперь не будут нуждаться долгие годы. Однако…

Удолар сделал длинную паузу, словно предлагая собеседникам додумать несказанное.

- А можно избавить меня от игры в… - Шотан осекся, задумавшись, но продолжил речь все-таки Курцио.

- И в самом деле. Наш друг понес наказание, при свидетелях, которые, так или иначе, разнесут эту весть по Мильвессу. Но в то же время честь его сиятельства графа не умалена публично. Наказание не обратилось в унижение и позор, которых уже не забыть.

- О, да, - усмехнулся Вартенслебен. – Поэтому, буде император пожелает, все можно вернуть на круги своя без потерь для чьей-либо репутации. Разумеется, не сразу, не сейчас… по прошествии необходимого времени. Но можно.

Хм… - подумал вслух Курцио. – Теперь еще хотелось бы понять, это случайность, которая сыграла на пользу нам по благоволению высшей силы или…

Он не закончил, и три аристократа молча взглянули друг на друга, задавшись одним и тем же вопросом. Прошло, должно быть, полминуты, а то и больше, прежде чем Шотан подытожил раздумья короткой фразой:

- Или мальчишка быстро учится.

_________________________

Оплата по числу боевых коней, а не всадников, это скорее польская практика, относящаяся к легендарной крылатой гусарии, последним рыцарям Европы. Но я решил, что и в данном случае будет уместно

Касательно времяпровождения Шотана и его святой уверенности в своей исключительности - увы, здесь нет ничего экстраординарного. Даже в конце XVII века среди лондонской «золотой молодежи» считалось модно и спортивно забивать до смерти нищих. А в более ранние времена забавы были еще проще, например, летом 1572 года Карл IX в компании пары герцогов по ночам избивал парижан, врывался в дома и устраивал групповые изнасилования.

Глава 15

Глава 15

Новый день открылся чередой удач.

Для начала бароны Лекюйе-Аргрефф покинули городок еще до рассвета и без каких бы то ни было последствий для лекарки, предложившей плюнуть на освященные веками лечебные традиции. Елене все равно было чуточку жаль несчастную Дессоль, но скорее символически, можно сказать – абстрактно. Гораздо больше эмоций женщине доставляло шкурное понимание того, каких неприятностей она избежала, совсем как байдарочник, проскочивший по реке с низкой водой и обилием порогов. Да, на этом лекарка ничего не заработала, но и не потеряла, а ведь сложись все чуть по-иному… В общем Елена категорично зареклась когда бы то ни было пропускать чувства и жалость вперед здравого смысла и трезвого расчета. Как сказала однажды Флесса, к чему жалеть того, кто тебя не пожалеет?

Затем состоялась репетиция, и все шло по должному порядку, без форс-мажоров и сбоев. Происходящее чем-то напоминало «Влюбленного Шекспира», но Елена смотрела этот фильм давно, почти не помнила содержание и не смогла бы внятно разъяснить аналогию. Просто напоминало и все. Возможно атмосферой упорядоченного хаоса, энтузиазма любительщины, когда устоявшиеся традиции идут на слом, их меняет нечто новое, изобретаемое на ходу.

Кимуц, даром, что накануне ухрюкался вусмерть, играл так, словно живой водой окатился, все у всех более-менее получилось, и даже хозяйка бродячего цирко-театра казалась умеренно довольной. Хотя нет... правильнее было бы сказать, что Жоакина источала самодовольство и успешность, как хорек в гнезде с птенцами. Судя по всему, акробатка все же добилась своего касательно Раньяна и теперь взирала на Елену с видом Цезаря, поправшего галльских вождей на триумфальном шествии. Сценаристка не имела ничего против, рассудив, что пока Жоакина чувствует себя победителем в одностороннем состязании за комиссарское тело Раньяна, у труппы в целом и Елены в частности будет существенно меньше проблем.

Пока суд да дело, пока шлифовали реплики Марьядека, которому никак не удавалось поймать образ коварного мага, миновал полдень. Елена перевела дух и отправилась умываться холодной водой, прислушиваясь к громкому сопению Артиго. Кажется, мальчишка все таки простудился, и женщина сделала зарубку на память – надо бы вечером все-таки его осмотреть. И вообще устроить хорошую баню, прогрев императорское тельце, так сказать профилактически. А заодно…

- Пора, - сказал Пантин из-за плеча, и Елена быстро вытерла мокрое лицо драным полотенцем с бахромой лезущих нитей по краям.

* * *

В общении с магическим воином лучше всего действовал принцип «не спрашивай – сэкономишь время». Если он считал что-либо достойным внимания, то разъяснял сам, если нет, отмалчивался, будто не слышал. Поэтому Елена даже не пыталась выспросить, как наставник организовывал тренировочный зал. Они – учитель и ученица – просто шли куда-нибудь, в любое место, где не имелось посторонних глаз, и была хоть какая-то дверь. Сарай, комната, что угодно, один раз даже старый и заброшенный нужник. Дверь всегда была разной, однако, будучи открытой рукой Пантина, неизменно пропускала в одно и то же место.

Может быть, Пантин скрывал в кошеле какое-нибудь свернутое пространство, может, создавал магический портал (хотя вряд ли, если то, что Елена слышала о переходах, было истиной), а возможно все было иллюзией.. так или иначе, два человека оказывались в большом зале, который напоминал огромный стробоскопический цилиндр высотой метров десять, а то и больше. Снаружи был ярчайший свет, проникавший через вертикальные прорези и ряды мелких – как сито - отверстий, однако никаких деталей «зацилиндрового» окружения рассмотреть не удавалось. Только свет и ничего более. Нет запахов, нет стороннего шума, только лишь многоугольная площадка и гладкий пол, сделанный как будто из полированного малахита. Прекрасный тренировочный зал, впрочем, лишенный реквизита, никакого сравнения с полутемной комнатой в доме Чертежника заполненной болванами, щитами и оружием. Да и сам процесс обучения тоже радикально отличался от упражнений Фигуэредо.

Покойный фехтмейстер с первого же занятия делал упор на практику, а вот за несколько месяцев учебы Пантина Елена ни разу не бралась за оружие. Мастер и ученица почти ежедневно занимались тем, что можно было бы назвать общефизической подготовкой, которая включала специальную атлетику, культуру движений и профилактику опорно-двигательного аппарата.

- Вся жизнь человека есть борьба, - наставлял Пантин. – Борьба в первую очередь с собой, с другими людьми, с бесчисленными испытаниями, которые посылает нам жизнь. И, в конце концов, борьба с главным врагом – Временем. Эту схватку человек рано или поздно проигрывает, но уйти можно с достоинством, оставив заметную борозду на вспаханном поле истории. А можно и наоборот. Какой практический вывод из вышесказанного?

Задав вопрос, Пантин самолично и ответил на него:

- Тело бойца испытывает сильнейшие нагрузки, оно терпит ущерб и в конце концов изнашивается. Это неизбежно, как смерть. Боль в спине. Боль в ногах. Боль в коленях. Больные суставы. Все это ждет тебя, как любого, кто идет путем оружия достаточно долго. Но кто-то в двадцать лет становится развалиной и вынужден каждый день прогревать спину горячим кирпичом. А кто-то и в сорок может взгреть наглую шпану. В чем разница между ними? Сейчас я покажу тебе.

И весь первый урок Пантин истратил на то, чтобы «выставить» Елене поясничный отдел позвоночника, а также шею. На втором женщина училась правильно крутить головой. На третьем – правильной заминке, то есть растягиванию тела после тренировки, когда самую бесполезную мышцу, самую мелкую связочку следует разогреть и промыть свежей кровью.

- Плавно скручивай хребет! – командовал Пантин. – «Прокатывай» спину мягко, разглаживай ее так, чтобы вправить все неровности. И делать это нужно не через усилие, а через расслабление.

- Не понимаю, - пропыхтела Елена, крутясь, будто сумасшедший йог на довольно-таки прохладном полу.

- Поймешь, - обнадежил Пантин. – Сделаешь тысячу раз неправильно, а на тысячу первый все получится. Или на десять тысяч первый. Главное, что получится. А теперь ноги в руки.

И Елена, глотая ругательства, брала «ноги в руки», то есть садилась, ухватившись за пальцы ног, и начинала кататься с левого бедра через спину на правое бедро и обратно, как неваляшка.

- Правильность выполнения оценить легко, - поучал фехтмейстер, расхаживая вокруг. – Ты в любое мгновение можешь остановить движение и обратить его назад. Достаточно. Теперь «морж» и не вздумай касаться руками пола. Двигайся только побуждениями тела.

Может, ввести как-то в оборот понятие «инерции», думала Елена, скрипя зубами. Растягивать тело по вертикали от макушки до пят было мучительно больно… и в то же время приятно. Ощущения как у тяжелобольного, которому помогло, наконец, сильнодействующее лекарство, и он знает, что боль предвещает уже не страдания и гибель, а излечение.

Временами ученице казалось, что наставник буквально перебирает ее как механизм, заставляя крутиться мельчайшие колесики, смазывая приржавевшие шестеренки. Елена не без основания считала себя отменно здоровой и развитой, тем более по меркам Ойкумены, где для абсолютного большинства населения наедаться досыта хотя бы неделю подряд было памятным событием, а забыть про голод – несбыточной мечтой. Но только сейчас Елена стала понимать, каких чудес можно достичь, если приложить к молодости специальную практику. Боль учила, боль укрепляла. Боль делала молодую женщину сильнее и быстрее.

Шли дни, складываясь в недели, из недель выстраивались месяцы, Елена подозревала, что наставник незаметно использует магию, дабы восстанавливать тело ученицы, во всяком случае, тренировки шли непрерывной чередой, без скидок на боль, без перерывов на восстановление. При этом фехтовальщица ни разу не травмировалась, даже не растянула связки, что было бы невозможно в обычном режиме. Но Елена не спрашивала, рассудив - если «это» работает, то пусть работает и дальше.

Упражнения были разные – «пальцевая борьба», хитрые отжимания на доске и еще многое иное, но больше всего внимания Пантин уделял коленям. Он, в общем, повторял слова Чертежника относительно того, что в бою Елену спасет лишь безукоризненное маневрирование, идеальная работа с дистанцией, когда у противника изначально нет шансов прорваться в ближний бой и навязать борцунство. Но Фигуэредо учил Шагам, а Пантин шел дальше, работая непосредственно с биомеханикой.

- Самый сложный сустав это плечо, - наставлял он. – Ну, если не считать хребет. Но колени – самый уязвимый. Рука движется во всем пространстве, в любом направлении, однако развиваемое усилие для нее ограничено. А ноги всегда несут груз твоего тела, принимая его попеременно и целиком. В бою нагрузка умножается кратно. Можно быть воином без глаза, без руки, даже с больной спиной, если у тебя есть хороший корсет. Но с ущербными коленями лучше сразу купить арбалет. Поэтому делай так…

И Елена делала, сначала не понимая, в чем смысл диковинных упражнений, лишь затем – шаг за шагом - постепенно соображая, что Пантин учит ее работать с «векторами» движений, сводить к минимуму паразитные нагрузки на суставы и распределять усилия по как можно более обширной группе мышц.

- Сейчас распространилась мода опускаться как можно ниже, - говорил Пантин. – Приседать, далеко выставлять «слабую» ногу, сгибать торс под большим углом к бедру. В этом есть смысл, так легче финтить и бить снизу вверх, по «слабым», неудобным для вражеской защиты направлениям. Из такой «раскоряки» проще уколоть в живот или подсечь ноги, при этом твоя линия парирования как бы отодвигается дальше, будто стена укрепленного замка. Ты же подставляешь врагу верхнюю часть тела, где много костей, хороший мускульный корсет, а уязвимость головы зачастую ложная. Тот, кто учится новому городскому бою, достигает мастерства быстрее, его навыки изощреннее и опаснее чем у поклонника старой школы. Во всяком случае, так представляется вначале.

Все это мастер говорил, кружа вокруг подмастерья, словно акула, впечатление усиливалось благодаря свету, который отражался от малахитового пола и наполнял тренировочный зал призрачным сумраком. Наставник и ученица сражались, будто в огромном аквариуме. Пантин отвешивал Елене унизительные пощечины, одну за другой, вынуждая уходить от столкновения, рвать дистанцию и «ломать прикосновение», то есть занимать такое положение, чтобы – если контакт неизбежен – противник наносил удары из как можно более неловкой, слабой позиции. Горячий пот стекал по лицу женщины, пропитывал одежду, а наставник будто совсем не дышал, его монотонный ровный голос не сбивался даже когда фехтмейстер буквально прыгал вокруг жертвы.

- Но у всякой медали есть реверс. И цена, которую платят ученики новых школ – вынос коленей в сторону, из-под торса. Год за годом, если не убьют прежде, бретеры нагружают колени больше чем необходимо. И, в конце концов, хрящи становятся жесткими, хрупкими, стираются как передержанный сыр. Тебя тоже когда-нибудь постигнет эта напасть…

Резким ударом ладони меж ключиц Пантин сшиб Елену с ног, выбил из груди воздух и заставил больно ушибиться задом, проехав по гладкому камню. Женщина задохнулась, шевеля челюстью, как выброшенная на берег рыба, не в силах глотнуть воздух.

- Но позже чем других, - как ни в чем не бывало, пообещал наставник и безмятежно закончил мысль. – Если проживешь достаточно долго.

* * *

- Возьми клинок, - приказал Пантин.

Елена оглянулась с недоумением и в поисках оружия, а наставник уже протягивал ей меч. Эта его особенность тоже нервировала – Пантин доставал необходимый инструментарий даже не из воздуха, а вообще неясно откуда. Как Елена ни пыталась, у нее ни разу не вышло заметить непосредственно момент появления, просто оказывалось, что нужная вещь в ее руках или в руках мастера, причем как будто находилась там уже какое-то время.

- О, - только и сказала ученица, махнув для пробы мечом. Первый раз за месяцы обучения Пантин дал ей что-то, похожее на оружие, пусть даже имитацию с клинком из прочного дерева.

Фигуэредо учил молодую женщину преимущественно работе с тесаком и мессером, объясняя, что это базовое клинковое оружие, и если освоить азы работы с ним, считай, научился действовать чем угодно. Но меч Пантина имел существенные отличия, больше смахивая на простую шпагу, вернее дедушку шпаги. Строго одноручный, с длинным перекрестием, чьи усы изгибались S-образно в плоскости, перпендикулярной клинку. Гарда была дополнена несколькими кольцами для защиты пальцев и неприятно напомнила оружие красноглазой ведьмы. Меч имитировал обоюдоострую заточку, лежал в руке удобно, с точностью воспроизводя правильный вес и баланс настоящего оружия. Судя по состоянию деревянного - граб? похоже на то - клинка, он верно и надежно служил долгие годы. Интересно, кому… Были у Пантина другие ученики помимо Раньяна?

Елена машинально приняла стойку глухой защиты, Пантин кивнул, хоть и без особого одобрения, скорее фиксируя приемлемое и соответствующее моменту действие ученицы.

- Достань меня, - приказал он, вытягивая собственный деревянный клинок, очень похожий на еленин, только длиннее и шире.

Женщина шагнула по кругу, без особой надежды пытаясь затянуть мастера «в спираль». Ученица ожидала каких-то контрходов, но Пантин лишь развернулся на шестую часть окружности, сохраняя положение лицом к лицу. Никаких финтов, мастер даже клинок опустил в обманчивом безразличии. Решившись, ученица атаковала.

Схождение больше всего напомнило спарринг, открывший боевую историю Елены в здешней вселенной, когда Кай наглядно преподал ей ущербность приемов спортивного фехтования применительно к настоящему поединку. Действия были другими, а суть происходящего такая же – внезапный поворот событий и неожиданный результат. Фехтмейстер не пытался ни парировать, ни уклониться, он просто шагнул прямо на удар и нанес встречный укол, разумеется попав. Елена заученно отступила, снова закрываясь, на случай контратаки, но мастер опустил меч. Ученица, памятуя уроки Чертежника, не купилась, будучи готовой к продолжению.

- Пока хватит, - сказал Пантин. – Итак, что произошло?

- Ушли в размен ударами, - прокомментировала Елена, тоже опустив «шпагу». – Взаимное убийство.

- Нет, - покачал головой Пантин. – Мы обменялись уколами в торс, но ты не полностью довернула клинок в нужную плоскость. Будь это настоящий поединок, твой меч застрял бы у меня в ребрах, ушел в плоть от силы на три пальца. Хорошие шансы выжить.

Он сделал паузу, словно предлагая ученице продолжить мысль.

- А я получила укол в сердце, - тяжело выдохнула женщина.

- Да, - согласился мастер. – Конечно, бывает разное. Я видел, как человеку всадили кинжал прямо в сердце, а он убил противника, своими ногами пришел к лекарю и затем лишь упал бездыханным. Но сейчас не тот случай.

- Да, - лаконично согласилась Елена, понимая, что урок не завершен.

- Еще раз.

И… повторилось все то же самое.

- Правильный разворот клинка, вонзила бы, по крайней мере, на ладонь, но мимо сердца, - хладнокровно и монотонно проинформировал Пантин. – Рана тяжелая, мои шансы выжить один к одному. А твои?

- Укол в печень, - Елена была бы рада говорить столь же сухо и профессионально, если бы могла толком разогнуться. Казалось, желчь плещется где-то у основания языка, от боли хотелось упасть на колени, заливаясь слезами.

- Смерть… - она сглотнула, перевела дух. – Неизбежна.

- Сколько бы ты отмерила себе жизни при таком ранении? – уточнил Пантин, поднимая меч вертикально, острием к высокому и темному потолку.

- Четверть часа, - выдавила Елена и сразу поправилась. – Меньше. Если не повезет.

- А если повезет? – безжалостно продолжал наставник.

- Тогда добьют.

- Да, - согласился мастер. – Ранения в печень отличаются ужасающей болью. Еще раз.

Третий обмен. Четвертый… Восьмой. Елена сбилась на втором десятке, когда тело превратилось в сплошной комок боли. Мастер не пытался финтить, он вообще избегал любых приемов. Простой шаг, прямой укол без оглядки на защиту – и все. Только ученица готова была упасть на карачки от боли, а наставник поглощал вред как подушка удары палкой.

- Достаточно.

Пантин взял меч под мышку, покрутил кистью, разминая связки.

- Что ты можешь сказать по этому поводу?

Елена глянула на мастера исподлобья, на всякий случай сменила хват, перекладывая меч в другую руку. Вряд ли Чертежник этого хотел, но, сломав женщине конечность, он сделал Елену амбидекстром.

- Я скажу, что это… неправильно.

- Почему?

Елена вдохнула прохладный чистый воздух, кажущийся стерильным. По контрасту запах ее собственного пота казался особенно тяжелым.

- Потому что не бывает так. Никто не обменивает жизнь на жизнь… вот так.

- Тем не менее, я это сделал. И что же ты противопоставишь?

Елена решила, что вопрос риторический в силу очевидности ответа. Пантин криво улыбнулся и приказал:

- Семнадцать раз я сразил тебя, хоть и ценой самоубийства. Теперь придумай мне два мотива для подобного действия.

- Э-э-э…

Елена хотела было возмутиться таким издевательством, но школа Чертежника сказалась, ученица проглотила возмущение и постаралась напрячь мозги.

- Первый… хм… ну-у-у… Э…

- Я не спешу, - поощрительно, с легкой издевкой улыбнулся мастер.

- Тебе заплатили, - Елена больше спрашивала, чем утверждала.

- Уточни, - безжалостно потребовал Пантин. – Как можно оплатить заведомое самоубийство?

- Ну… скажем…

Ученица нахмурилась, склонила голову.

Думай как местная, строго приказала она себе. Думай как человек, убивший двух врагов собственными руками. Думай как бретер, чья жизнь посвящена Высокому Искусству.

- Тебя вынудили, - сказала она, поднимая голову и глядя прямо в серые пятна глаз наставника.

- Ага… - протянул тот. – Уже лучше. Но как это могли бы сделать?

- Долг чести. Угроза семье. Любой мотив, который для тебя дороже жизни. Убей, умри сам и считай, что погашены обязательства. Или родные в безопасности.

- Да, - очень серьезно кивнул, соглашаясь, Пантин. – Так бывает на юге. Еще?

- Ненависть, - Елена стиснула на мгновение зубы до хруста в челюстях. – Месть. Желание убить того, кто заведомо сильнее тебя. Настолько сильное, что ради него можно принести в жертву самого себя.

- А в чем разница?

- В первом случае тебя заставляют. Во втором это личный выбор.

- Согласен, - снова качнул подбородком Пантин. – Что ж, я доволен. На самом деле сейчас ты получила наглядный урок, который пребудет с тобой до конца жизни. А в чем его смысл, это я предоставлю тебе решить самой.

Все-таки в некоторых моментах Пантин удивительно походил на Чертежника. Мастер же тем временем сделал несколько шагов, отдающихся звучным эхом под сводами тренировочного зала.

- Фигуэредо учил тебя хорошо, - сказал Пантин с легкой задумчивостью, будто и не обращался к женщине, а скорее рассуждал вслух. – Однако не так хорошо, как мог бы. Высшая сила ему судья, мы же будем благодарны покойнику за его старание и науку.

Судя по редким обмолвкам, Пантин знал Фигуэредо лично, уважал мастерство фехтмейстера, но был настроен весьма критически к школе в целом и педагогическим приемам персонально мастера. Елена молча наклонила голову, согласившись с необычной эпитафией. Про себя же подумала: интересно, в какого бога (или богов) верит человек, проживший пять веков, а то и больше? И верит ли вообще…

- К сожалению, он был слишком привержен традиционному оружию и приемам. Я научу тебя лучше. Увы, отчасти придется переучивать, а оно всегда сложнее. Но, думаю, мы справимся. Начнем с гвардий. Напомни мне, что это?

- Гвардия в простом значении суть положение бойца, готового исполнить удар или парирование, - сразу и заученно вымолвила ученица. – Гвардия в полном значении суть положение бойца в любое мгновение времени, пока длится поединок.

- Сколько гвардий ты знаешь?

- Мастер Фигуэредо научил меня семи. Еще пять он показал, но без практики. Чертеж… Фигуэредо считал, что для настоящего боя они лишние.

- Итого двенадцать, - подытожил Пантин. – Что ж, этого действительно хватит для бретера. Но мы стремимся к подлинному, рафинированному искусству. Поэтому тебе предстоит освоить двадцать одну гвардию.

Елена обозначила поклон, как бы вынося благодарность авансом.

- Теперь возьми оружие правильно.

Мастер не уточнял, что имеется в виду, надо полагать, это был тест на сообразительность. Елена решила, что если меч похож на шпагу, его следует держать как шпагу. И перекинула указательный палец через передний «ус» гарды.

- Два пальца, - поправил мастер.

Елена молча исполнила, прибавив средний палец к указательному, и неожиданно такая манера оказалась по-своему удобна. Пантин кивнул, одобряя, и дал следующее задание:

- А сейчас покажи мне первую гвардию.

- Hir rat gynffon, - Елена позволила себе легкую, едва заметную улыбку, в которой, однако, читалась уверенность. Фехтовальщица приняла нужное положение, острие меча сверкнуло, будучи направленным в переносицу мастера. Женщина перевела со старого стиля. – «Длинный крысиный хвост».

- Неплохо, - согласился фехтмейстер. – Но это положение больше подходит для боевого ножа. Мой клинок следует держать чуть по-иному.

Пантин зашел с правого бока ученицы, критически обозрел ее сверху вниз. Елена замерла в статике, скосив глаза в сторону фехтмейстера.

- Кисть вот так, - поправил мастер, самолично двигая рукой ученицы, как у марионетки. – Чуть левее. И ниже. Это будет правильным, укол пойдет по более короткой линии. А теперь…

* * *

В сарай Елена заползла едва ли не на четвереньках, держась за стенку. Занятия Пантина традиционно выматывали до полного изнеможения, но сегодня мера усталости превзошла все ожидания. Мышцы болели, казались отекшими и каменными одновременно, так что не помогала никакая заминка. Елена выполняла типичные, давно заученные, тысячи раз повторенные движения, но теперь, под руководством Пантина, чуть по-иному, самую малость, но по-другому. И это оказалось многократно сложнее и тяжелее, чем учить с нуля. Новый стиль требовал постоянного самоконтроля, чтобы не сбиться на привычную технику, а привыкшие к определенным движениям и траекториям члены отзывались на смену режима болезненным протестом. В общем, Елена мечтала лишь о том, чтобы добраться до кровати, глотнуть подогретой воды из чашки, а затем упасть на желтую от частых стирок простыню и далее сразу в сон. Не раздеваясь. Не умываясь. Все это подождет до завтра. А сейчас просто лечь, закрыть глаза, пока суставы не развинтились окончательно, как у сломанной куклы.

Закрыть глаза…

Женщина выругалась, понимая, что случилась беда, пока не очевидной тяжести, но явственная. Больно уж мрачно посмотрел Грималь, нагруженный одеялами, больно уж скверно закашлялся через тонкую стену Артиго. И Кимуц был совершенно трезв, помешивая ложечкой варево, что готовилось в котелке на разогретой печи. Судя по запаху – молоко с медом и каплей какого-то алкоголя.

Ненавижу вас всех, привычно уже подумала Елена, осознав, что сон откладывается на неопределенный срок. Ненавижу… А теперь поглядим, что с барчуком.

Как и следовало ожидать, диагноз был поставлен быстро – «poeth bronnau», то есть, в буквальном переводе, «жаркая грудь». Увы, Елена и дома то не знала разницу между пневмонией, воспалением легких или, скажем, бронхитом. А местная «вульгарная» медицина таких различий тем более не ведала. Высокая температура, воспаленное горло и так далее. Может быть, сквозняк шею и бронхи продул, может энтеровирус, а может и грипп с осложнениями. Хотя последнее вряд ли, Елена помнила, что вроде бы от гриппа воспаляются и опухают лимфоузлы на шее, но тут все было в порядке. И кровью Артиго не кашлял, а лекарка еще по Пустошам запомнила, что это дурной признак, после которого можно собирать погребальный костер.

Оставалось сбивать симптомы, да так, чтобы не перегрузить пациента лечением, и надеяться на то, что хилый аристократический организм превозможет хворь.

- Уберите! - приказала Елена, сопроводив указание властным жестом.

- Ты рехнулась? - осведомился Раньян, крепко сжимая охапку одеял, и лекарка машинально отметила, что время идет, все течет и меняется. Еще совсем недавно лишь мысль о том, чтобы встать лицом к лицу с бретером наполняла душу паническим ужасом. А сейчас женщина с легкостью повышает на убийцу голос и ждет безукоризненного повиновения.

«Девочка-Леночка, ты определенно растешь над собой!»

- У него лихорадка, - отчеканила Елена, выкрутив на максимум лекарскую жесткость.

- И что? - огрызнулся бретер, не выпуская охапку одеял.

- Не перебивай меня! - сказала, как топориком лязгнула, женщина и повторила. - У него лихорадка. Она имеет коварную природу, внутренний жар изнуряет плоть, но телу кажется, что его наоборот, сковывает холод.

«Как легко и ловко у меня получается…»

- Если закутать больного, он может перегреться. Особенно если такой… - Елена запнулась на мгновение, прикидывая, не смягчить ли, но безжалостно продолжила. - Маленький и слабенький. Тогда не выдержит сердце.

Раньян стиснул зубы, а заодно и одеяла так, что побелели костяшки пальцев.

- Если ты не веришь мне, занимайся им сам, - холодно выкатила ультиматум Елена. - Или отойди, не мешай мне спасать твоего… господина.

Она в последний момент удержалась от запретного слова, подумала, что это, конечно, тривиально звучит, но и у стен бывают уши. Особенно когда стены тонкие. Раньян посмотрел на Елену как рептилия, немигающим взглядом темных глаз, а после шагнул в сторону, молча, по-прежнему не разжимая бледных губ.

- Найдите уксус, - властно приказала женщина. - И побольше чистых тряпиц из мягкой ткани. Будем делать компрессы. Ступайте к травнику, возьмите у него шиповник и сушеные ветки малины. Отвар поможет сбить жар.

- Сделаем, - пообещала Гамилла из-за спины Раньяна. Положив руку на плечо меченосца она сказала негромко, но с властностью женщины, которая спасает дитя, пусть чужое. - Пойдем, господин клинка. У нас есть занятие.

К полуночи энергичные меры стали приносить результат, мальчику стало полегче, жар спал, однако не полностью, крепко вцепившись в худенькое тело. Ребенок не мог заснуть, то впадая в тревожное забытье, то просыпаясь. Елена мечтала хоть об одной «зеленой таблетке», держала Артиго за руку и молча страдала, перебирая в памяти все моменты, когда была нетерпима, сурова, наконец попросту безразлична к мальчишке. Постфактум таких эпизодов набиралось прискорбно много, куда больше чем она могла вспомнить.

Скрипнул табурет по другую сторону кровати, это молча сел Раньян, отряхивая капли воды с чисто вымытых рук. Елена учитывала, что болезнь может быть вирусной, поэтому заставила носить всех подобие медицинских масок и мыть руки с мылом. Лекарка смочила в миске с уксусом очередной компресс, бретер помог сменить тряпицу. Сарай пропах запахом болезни и лечения, знакомым с детства - Дед, будучи медиком, собственные простуды и температуру лечил строго народными способами.

Банки! - подумала Елена. Ну конечно! Завтра надо пройтись по лавкам и зайти в кабак, набрать стеклянных горшочков. Они дорогие, потому что в округе нет даже речного песка и тем более хорошего, «белого», соответственно нет и стекольных мастерских, товар привозят издалека. Но хоть пяток найти удастся и можно поставить хворобушке нормальные банки. Ближе к вечеру, чтобы не переусердствовать. Как говорили греки, что чересчур, то не во благо.

Очень кстати заглянул Кадфаль, коротко прогудел сквозь «намордник» - не надо ли чего. Елена прикинула, что после утомительной тренировки, да еще бессонной ночи может проспать и забыть, поэтому кратко расписала нужное, попросив заняться. Кадфаль задал пару вопросов для уточнения и серьезно пообещал начать с рассветом.

Артиго снова пришел в себя, попил отвар малины. Мальчик выглядел получше, надрывный кашель поутих, лоб уже не обжигал пальцы, как раскаленная печка. Но обольщаться не стоило, ребенок заболел тяжело и надолго.

- Не спится, - наполовину вздохнул, наполовину всхлипнул Артиго.

- Все в порядке, - успокоила Елена, стараясь говорить как можно увереннее. - Самое страшное позади. Выздоровление будет долгим, но теперь оно неизбежно.

От взгляда мальчика захотелось плакать. Ойкумена не баловала женщину доверием и людской благодарностью, но в глазах Артиго читались отчаянный страх и столь же отчаянная надежда. Ни следа обычной для него заторможенности и невыразительной апатии.

- Расскажи… что-нибудь, - внезапно попросил маленький хозяин мира. Подумал, хмурясь, и добавил слово, которое женщина ожидала услышать от юного барчука в последнюю очередь.

- Пожалуйста…

Лекарка и мечник переглянулись, скрестив взгляды над кроватью пациента. В темных зрачках поверх маски бретера Елена прочитала явственное замешательство. Кажется, с развлекательными историями у Раньяна было плохо. Можно кого-нибудь позвать, например Гаваля, но…

Елена очень хорошо помнила сборник русских сказок Афанасьева, академическое, не цензурированное издание, одну из любимых книг детства. Однако сомневалась, что «рассказы о мертвецах» и «рассказы о призраках» это правильные сказки для больного ребенка с неустойчивой, впечатлительной душевной организацией. Требовалось другое. Может рассказать ему «Красавицу и чудовище» или еще что-то диснеевское? Нет, все-таки мальчишка, тут надо не принцесс, а что-нибудь про подвиги. Елена приопустила тряпку, закрывающую рот.

- Давным-давно… - начала сказительница, обстоятельно, негромко и очень внушительно. - В далеком-далеком королевстве… на отшибе, где земля камениста и бесплодна, жила скромная и небогатая семья.

- Фрельсов? – тихонько спросил Артиго, наверное, вспомнив не столь уж давние приключения на краю равнины у гор.

- Нет, - улыбнулась Елена и пригладила взмокшие волосы пациента. – Простых земледельцев-арендаторов.

Она положила руку на грудь мальчика, чувствуя, как бьется сердце под тонкими ребрами. Кажется, ритм чуть замедлился, уже не долбил как барабанная дробь, наверное, то был добрый знак. Хотя лекарка так устала, что боялась ошибиться, принять желаемое за действительное. Немного помедлив, Раньян накрыл ее ладонь своей. Бог знает, что хотел сказать этим бретер и хотел ли вообще, может просто выражал скупую благодарность. Было странно - сидеть так вот, держать в руках жизнь повелителя всего обитаемого мира и чувствовать теплую, жесткую, как доска ладонь величайшего бретера в своем поколении. Но сказки сами себя не рассказывают.

- Они были так бедны, что ели курицу раз в неделю, а говядину или свинину вовсе не ели. Однако не голодали, поскольку отличались честностью и трудолюбием. Их уважали соседи, любили друзья. И даже мытари считали за честь спешиться, чтобы испить воды в гостеприимном доме.

Едва слышно скрипнули доски. Елена, поглощенная рассказом, не сразу заметила Жоакину, которая подкралась чуть ли не на цыпочках, застыла, прячась за простыней, которую натянули как полог, защищая кровать страждущего от сквозняков. Акробатка кинула взгляд на сцепленные ладони, лекарке показалось, что взгляд блондинки буквально на мгновение полыхнул бешеной ненавистью. Но - действительно показалось, Жоакина мягко улыбнулась и тихим шепотом спросила у Раньяна, что нужно. Бретер тихонько встал, освободив пальцы Елены, вышел, ступая, как призрак, с носка на пятку.

- И у семьи был наследник, молодой человек. Ну, как… - Елена задумалась на пару мгновений, вспоминая родственные связи персонажей. - Его отец умер, едва сын родился. Погиб в бою. Ребенка воспитал дядя, но как родного, готовя в преемники себе. Молодой человек учился читать и писать, а обращению с лошадью и копьем не учился. Дядя думал, что воинов много, а тех, кто знает и умеет толковать законы, куда меньше. Поэтому надежды семьи были связаны с чернильницей и торговлей, а не военной службой. И случилось так, что однажды в их дверь постучался одинокий путник. Без лошади, свиты, даже без слуги. А звали его…

Память снова подвела и снова причудливым, оригинальным образом. Елена забыла напрочь имя персонажа, зато прекрасно помнила, кто его сыграл. Любимый актер Деда, считавшего, что нет в мире актерских школ кроме советской и британской.

«Дедушка… как давно я про тебя не вспоминала… Про тебя. И родителей. Друзей. Всю мою прежнюю жизнь»

Елена отвернулась, делая вид, что протирает глаз, в который попала соринка. Украдкой смахнула единственную крошечную слезу.

- … звали его Гиннесс. Алек Гиннесс.

- Наверное, он с далекого севера, - шепотом предположил Артиго. Мальчик старался не глотать, очевидно, это было слишком больно. – У них там странные имена.

- Кто знает? – загадочно улыбнулась рассказчица. – Но, так или иначе, то был не простой воин, а участник таинственного ордена, который служил добру. Последний участник, все остальные погибли в сражениях.

- Он как наши искупители? - прошептал Артиго, и Елена отметила, что мальчишка называл Кадфаля и Насильника «наши» словно членов семьи, без прежнего высокомерия аристократа, для которого есть лишь слуги, свои или чужие.

- Да. Только наши… друзья служат Церкви, они божьи люди. А тут объединялись рыцари, славные и благочестивые. И хоть не было у Гиннесса даже плохой кольчуги, под плащом у него скрывался удивительный меч. Оружие героев с клинком из чудесного синего пламени.

Синего?.. Или все же зеленого? Хотя какая разница, главное, что не красного, это Елена помнила точно.

- Меч Старой Империи? – спросил Артиго, сверкая широко раскрытыми глазами, завороженный историей.

Елена тяжело вздохнула, поняв, что сама себе выковала беду. Теперь уж точно прощай сон. Ну, вот она, расплата за невнимательность, за пренебрежение и, чего уж там, скажем прямо, черствость души. Как сказал бы отец, которого дочь, скорее всего, больше никогда не увидит - господи, спасибо, что взял за урок только сном и деньгами.

И как же болит живот с правой стороны, куда пришелся наиболее сильный удар Пантина.

Она выпила глоток отвара из шиповника и сказала:

- Да. Изящное и смертоносное оружие более цивилизованной эпохи. А затем …

Глава 16

Глава 16

«Я много раз упоминал и еще не единожды напишу о странности Хель. Она – та, кого назовут Красной Королевой и дадут сие прозвище отнюдь не за цвет волос – была необычной. Но эта странность относится к тем сущностям, которые сложно определить разумной дефиницией. Хель была… другой, и этим сказано все.

Иногда мне казалось, что эта женщина получила воспитание в очень странном доме с диковинным уставом и традициями. Ее удивляли, а зачастую и огорчали (хотя она искренне пыталась скрывать это) самые обыденные вещи, например молодецкие забавы на «лисьем празднике». И в то же время случалось (хоть и редко) так, что наша спутница творила очень странные дела. Она принимала некое решение не в силу того, что оно было наилучшим из некоторых, а потому, что ее с ее точки зрения других путей не существовало вовсе. И первый раз на моей памяти это проявилось в отношении Артиго Готдуа.

Хель не любила его, почти до отвращения (чем немало уязвила сердце Раньяна, преданного Императору, как герой из легендарной старины), и это было хорошо заметно. Почтительные отношения господина и слуги, Императора и его подданных, человека благородного происхождения и простолюдина вполне явственно были для нее пустым, ничего не значащим звуком. Хель неизменно относилась к Артиго Готдуа, как к обычному ребенку, который в силу порочности характера и дурного воспитания избегает естественной роли. Однако в тот час, когда жестокая хворь сковала члены юного Императора, та же самая Хель переступила через неприятие, буквально в один шаг и бесповоротно.

В сущности, Хель вытащила Артиго с того света великим знанием лекаря и терпеливым уходом. Она лечила Императора, заботилась о нем как о родном дитя, рассказывала удивительные истории, которых никто из нас прежде не слышал, о героях с диковинными прозвищами. И было отчетливо ясно, что делает она сие не ради будущей награды, не в силу естественного долга подданного. Нет. Она пожалела несчастного, больного мальчишку, хотя не терпела его здорового. И для нее это была вполне достаточная причина, иных не требовалось. Не имелось ни единого сомнения в том, что столь же терпеливо, упорно и милосердно Хель выхаживала бы любого иного ребенка, окажись он с нами.

Скажу лишь сейчас и лишь тебе, мой дорогой сын. Именно в те дни я впервые задумался над тем, что высокая женщина, стремившаяся казаться неприметной и невыразительной, наверное самый необычный человек из всех, кого я встречал на своем пути. А возможно и не совсем человек. Но – здесь опять же проявлю искренность – тогда мысли вроде этой утекли, будто вода в песок, не оставляя послевкусия размышлений и выводов. Время еще не пришло…»

Гаваль Сентрай-Потон-Батлео

«Пятнадцатое письмо сыну, о том, как мы приблизились к премьере Корабля Благочестивых»

Опустилась драная тряпка, на репетиции символизирующая кулису, чтобы не подвергать опасностям дорогое полотно. Кадфаль звучно ударил в медную тарелку, а менестрель исполнил первые ноты закрывающей мелодии. Полный прогон с «чистовыми» диалогами закончился. Взгляды присутствующих, всех без исключения, устремились к постановщику-сценаристу.

- Вот и все, - сказала Елена, чувствуя странное опустошение. Из души словно извлекли нечто эфемерное, но значимое, ценное. Быть может, что-то подобное ощущает родившая женщина, но может быть, и нет. Сейчас, постфактум Елена видела чертову уйму дыр, не отшлифованных диалогов, перетяжеленных монологов и так далее. И все это можно было - нужно было! - править, править и править.

«Ничего не готово! Все ужасно! Переделывать!!!» - панически надрывался внутренний голос.

- Вот и все… - повторила она, отчетливо понимая, что теперь действительно все. «Корабль» готов к премьере.

- Сделано.

Марьядек отер со лба пот. Браконьер, ставший характерным лицедеем, выдал все, что мог и даже чуточку сверх того. В подобного злодея верилось, его порочность больше не вызывала сомнений. Актерская практика сделала мрачного буку импозантным антигероем, который был неотразим для женщин, что пребывают в поисках сомнительных развлечений.

Жоакина казалась задумчивой и печальной, как призрак не от мира сего, будто все еще пребывала в роли праведной отшельницы. Кимуц присосался к фляжке, компенсируя целых полдня воздержания. Остальные члены труппы вели себя тоже как-то… потерянно, будто оказались в темную ночь у перекрестка дорог и без мудрого совета – куда повернуть. Кажется, всеми овладело чувство, описанное жадным польским дедушкой: что-то закончилось, что-то вот-вот начнется, а каким оно будет и принесет ли пользу, хрен бы знал.

- Все, закончили! – громко хлопнула ладонями Жоакина, выходя из образа мимимишной девицы, которая посвятила себя Пантократору. – Реквизит снимать аккуратно, сворачивать бережно! Мужское платье в ту корзину!

Все будто выдохнули, задвигались, включившись разом в дела и заботы настоящего момента. Гаваль заиграл что-то лирическое на инструменте, который он упорно именовал «волнистой флейтой», а Елена считала кривой и плохо сделанной дудкой. Хотя, надо сказать, менестрель выжимал годные мелодии даже из такого ущербного инструмента, и Жоакина пообещала музыканту с первого захода в большой город купить настоящую колесную лиру.

Елена натянула поглубже чепец, защищая уши от сквозняка, и отправилась проведать Артиго. Сегодня вечером предстояло снова лечить парня банками, которые показали себя очень хорошо, а также, наконец, пришло время для знаменитого «я твой отец!». Адаптация «Звездных войн» сильно помотала нервы рассказчице, главным образом за счет необходимости ловко объезжать на хромой козе политические вопросы. Оригинальная история о хорошей республике и дурной империи очень плохо звучала бы в мире, где, собственно, все было империей. Пришлось творчески импровизировать, и Елена не испытывала уверенности, что получилось хорошо, однако пациенту нравилось.

За три минувших дня Артиго пережил кризис, который едва не свел больного в могилу. Елена затруднилась бы сказать, кто сжег ей больше нервов: пациент, которого душили аритмия и мокрый, рвущий горло кашель; обезумевший Раньян, который стал опасно близок к тому, чтобы окончательно двинуться чердаком и прибить лекарку, что уморила больного или Жоакина, которая теперь уже явно воспринимала рыжую как соперницу. Елена спала по три-четыре часа в сутки, причем фехтмейстер не считал бессонницу и череду забот основанием для того, чтобы ставить обучение на паузу.

И все в итоге получилось, хотя Елена чувствовала себя постаревшей года на три-четыре.

А сколько же мне лет, невпопад задумалась она, подходя к «палате» для привилегированного пациента. Нет, ну, в самом деле, сколько? Особенно если пересчитать на местный календарь с девятнадцатью короткими месяцами…

Она подошла к пологу и остановилась, услышав голоса. Гамилла, которая не участвовала в последнем акте, развлекала больного, как могла, и получалось это хорошо. Во всяком случае, мальчишка смеялся тихо, слабо, но с искренним весельем,

- Семь… - провозгласил Артиго и сделал паузу, выбирая горизонталь. – И пять!

Он сказал это слишком громко и кашлянул. Елена сурово нахмурилась, прикидывая, как устроит пациенту словесную взбучку за нарушение инструкций – Мальчишке настрого воспрещалось нагружать глотку - но, вроде обошлось.

- Попал, - сообщила невидимая арбалетчица, и ребенок снова тихо рассмеялся. А лекарка невольно улыбнулась, думая, что в последнее время культурное обогащение Ойкумены двинулось семимильными шагами.

Артиго требовалось как-то развлекать, причем желательно попроще и поинтереснее. В поисках игры, которая была бы интересной, не слишком нагружала мозги больного и обходилась без специального снаряжения, Елена вспомнила поначалу про «крестики-нолики» - просто, удобно, можно играть на цере сколько угодно. А затем подумала – почему бы не «морской бой»? Игра адаптировалась вообще без изменений, благо корабельные сражения здесь предусматривали активную перестрелку, в том числе и зажигательными стрелами. Проблема досуга была в значительной мере закрыта.

Немного послушав за одеялом, Елена постучала костяшками пальца о перекладину, дав знать о своем присутствии. Откинула одеяло и обнаружила, что пациент заснул, выронив церу и палочку буквально на середине хода. Гамилла оглянулась на лекарку, осторожно поправила больному подушку и поднялась, стараясь не скрипеть табуретом. Елена молча кивнула, показывая, что увидела и поняла – ухудшений нет, все идет как должно. Хотела, было, отпустить Гамиллу, но вспомнила, что так и не закрыла один вопрос, совершенно не принципиальный, но все же интересный, будоражащий любопытство.

Елена жестом позвала арбалетчицу в сторону, ближе к печке. Гамилла недоуменно приподняла бровь, но присоединилась к лекарке. Елена убедилась, что их негромкий разговор никто не услышит и никого не потревожит, вежливо налила теплой воды в две мятые оловянные кружке, сперва собеседнице, затем себе.

- Я давно хотела спросить, - начала она, глотнув из сосуда. – И мой вопрос преисполнен уважения, в нем заключено только любопытство, больше ничего.

Елена честно постаралась воспроизвести формулу наиболее вежливой преамбулы, и получилось даже чересчур правильно, то есть с передозом пафоса. Гамилла подозрительно глянула на Елену поверх мятого оловянного края, который словно прихватывали зубами. Но слушала без комментариев.

- А почему «госпожа стрел»? – напрямую вопросила Елена. – И что значит этот рисунок? – она указала на синюю татуировку Гамиллы. – Я извиняюсь заранее, коли мой вопрос… сомнительный. Но и в самом деле не знаю. А спрашивать у кого-то другого не хочу, вдруг что-нибудь напутают.

Гамилла поджала губы, ее не слишком красивое, но выразительное лицо передернулось гримасой отчетливого недовольства. Арбалетчица явно не хотела углубляться в тему, но с другой стороны вопрос был задан более чем вежливо, так что и отшивать его напрямую повода не имелось.

- Это долгая история, - сказала она, в конце концов, сжимая в руке кружку так, будто хотела ее смять.

- Можешь и не говорить, - пожала плечами Елена. – Я не выпытываю. Просто интересно. Вдруг мы встретим еще кого-нибудь с таким же рисунком, а как обходиться, не знаю.

Кажется, этот аргумент подействовал. Медленно, с большими паузами, явно умалчивая о чем-то Гамилла нехотя, но рассказала. Все оказалось, в общем, просто. «Господами стрел» называли потомственных арбалетчиков из нескольких южных городов, которые много веков назад заключили своего рода коллективный договор с потусторонними силами. Отдав что-то неизвестное, но ценное, стрелки обрели удивительные возможности, передаваемые по кровному родству, а также волшебные арбалеты. Такой «господин стрел» мог кинуть болт раза в полтора-два дальше обычного, притом с непревзойденной точностью. Все они, разумеется, довольно быстро стали дворянами, хоть и невысокого полета, а также крайне востребованными специалистами. Что интересно, арбалетное волшебство прошло без какого бы то ни было ущерба через Катаклизм, убивший магическую цивилизацию Старой Империи. «Господа» сохранили навыки и как встарь передавали их потомкам. Только рождалось их все меньше и меньше, так что теперь удивительных стрелков насчитывалась от силы пара тысяч на весь континент. А синяя татуировка была чем-то вроде цехового знака, символизирующего принадлежность к привилегированной касте с наследуемым входом.

Что ж, это многое объясняло, в том числе и относительно Гамиллы. О себе арбалетчица говорить избегала, но, судя по всему, здесь имела место типичная история «за неимением наследника воспитал мальчика из девочки». Или наоборот, «откинула гендерные предрассудки и занималась, чем хотела». Но в любом случае жизнь Гамиллы явно была непроста. Елена кивнула больше своим размышлениям, нежели словам собеседницы, но, кажется, жест вышел сомнительным. Арбалетчица залилась злым румянцем, со стуком брякнула кружкой о теплый кирпич и развернулась, пылая гневом, намереваясь уйти.

- Постой, - сказала Елена, стараясь, чтобы это звучала и негромко, и в то же время внушительно, поймала собеседницу за плечо. Гамилла машинально дернулась, желая освободиться, схватилась за рукоять сломанного кинжала, который отчего-то упорно не хотела менять или хотя бы переточить, укоротив клинок. Елена быстро отступила на шаг, поднимая руки в нарочито миролюбивом жесте, сейчас еще не хватало получить в живот холодной стали на ладонь, тем более по заведомо глупому поводу.

- Знаешь… - Елена с трудом удержалась от улыбки, представив, как все это выглядит со стороны. Впрочем, улыбка сразу испарилась, едва женщина вспомнила, как однажды очутилась в сходной ситуации с Шеной, когда увидела шрамы на теле подруги. Увидев меняющееся выражение на лице лекарки, Гамилла ощутимо вздрогнула и отступила на шаг, поднимая клинок выше.

Да что ж такое, подумала сокрушенно Елена, все повадились от меня шарахаться, будто я здесь самая страшная. Вслух же сказала, по-прежнему тихо, не для чужих ушей:

- Я тебя понимаю. В самом деле.

Гамилла недоверчиво склонила голову, уставившись исподлобья, как будто Елена была менялой (разумеется, бесчестной, других не бывает) и предлагала королевскую тынфу по цене островного багатина.

- Наверняка тяжело быть женщиной и заниматься мужским делом. Воевать и убивать.

Апеллировать к «мир создан для мужчин» не хотелось, но Елена рассудила, что здесь этот оборот, наверное, пока не столь избит и заезжен. Кроме того хотелось бы сохранить с арбалетчицей хотя бы прежние нейтральные отношения, а лучше немного подружиться, ну, насколько получится.

- Женщине в мире мужчин приходится нелегко, уж мне ли не знать, - Елена красноречивым жестом ткнула пальцем в самое себя. Стало неловко и стыдно, хотя, справедливости ради, немножко, самую малость. Да, жизнь ее помотала и побила, без вопросов, но уж чего лекарка, по совести сказать, никак не могла, это того, что ей пришлось выгрызать место под солнцем в энергичной межполовой конкуренции. Но… для хорошего дела можно и чуть-чуть приврать.

- Мне ли не знать, - повторила она. – Недостаточно быть равной с мужчинами. Нужно доказывать, что ты лучше. Сильнее. Жестче. Приходится показывать жестокость и безжалостность там, где кто-то другой мог бы проявить доброту. И вся жизнь превращается в одну сплошную борьбу.

Гамилла смотрела по-прежнему зло и недоверчиво, держась за кинжал, но Елене показалось, что взгляд арбалетчицы чуть дрогнул, потеплел.

- Но со мной этого не нужно, - тихо сказала Елена, делая шаг вперед, небольшой, чтобы это не казалось вторжением в личное пространство и агрессивным давлением. – Не нужно доказывать мне, что ты сильная, жесткая и умелая. Что ты достойна уважения, как человек и стрелок. Я это и так знаю.

Она плохо представляла, что тут еще можно добавить. Вроде все было сказано, и Гамилла по-прежнему не демонстрировала особого дружелюбия. Елена вздохнула, развела руками, дескать, закончила дозволенные речи. Повернулась, чтобы уйти к постели Артиго. Арбалетчица шевельнула широкой челюстью, будто примеривалась, как вырвать кусок из елениной глотки. Пару мгновений лекарке казалось, что Гамилла все-таки скажет какое-нибудь слово, но нет, не сказала.

Ну и ладно, подумала Елена, по крайней мере, не подрались и не рассорились шумно, уже какая-то польза. Пожала плечами в третий раз и отправилась готовить банки. Опять заболели пальцы на левой руке, по которым накануне крепко заехал палкой наставник, наглядно показывая необходимость техничного парирования.

- А почему бы не усложнить гарду? - недоуменно спросила женщина, потирая распухшие пальцы. Ее выдержки хватило, чтобы проглотить стон, однако шипение сквозь зубы таки прорвалось. Было по-настоящему больно.

- Ее ведь можно сделать в виде корзинки. Так, чтобы прутья и кольца охватывали кисть, как перчатка. Или даже… - Елена сморщилась, вспоминая «Алатристе» и чумового Виго, лучшего актера и Арагорна всех времен и народов. – Закрыть перекрестие сплошной чашкой.

Она ждала критику в стиле «что хорошо для наставника, то годится и ученику», может даже насмешку. Но вместо этого Пантин кивнул, будто соглашаясь.

- Вероятно, - с абсолютной серьезностью вымолвил фехтмейстер. – И когда-нибудь ты сможешь этим заняться. Но сейчас это было бы вредно.

- Нарушает баланс?

- Нет, - слабо улыбнулся Пантин. – Закрытая гарда прощает ошибки в парировании. Ты привыкнешь к ней, и однажды придется биться чем-то иным. Тогда потеряешь пальцы, в лучшем случае.

Елена хотела возразить, но тут вспомнила меч Раньяна, доброе оружие из хорошей кузни, которое сломалось в самый неподходящий момент. Бретера это не остановило, он продолжил драться тем, что оказалось под рукой. А она смогла бы так?..

- Поэтому нам необходима строгая работа с гвардиями в парировании, их совершенное исполнение. Так, чтобы ты могла пользоваться любым оружием, хоть обычной палкой. А у палки, как известно, гарды нет и рука беззащитна. Или я что-то путаю?

- Нет, - выдавила сквозь зубы Елена.

- Станешь мастером - упражняйся в оружейном деле, сколько захочется. Но не раньше.

- Понимаю, - вынужденно признала ученица.

- Тогда продолжим.

После обеда Елена вспомнила, что надо бы поработать писцом, наверняка за минувшие дни собрался приличный список новых клиентов. Так и вышло. Собирая очередной продуктовый набор из натуральных гонораров, женщина заодно приобщилась к свежим сплетням. Главным поводом для толков и пересудов оказался конвой, который прошел через городок, не останавливаясь, лишь напоив лошадей и закупив им корм. Полтора десятка телег при мрачной и неприятной охране сразу показались местным весьма и весьма подозрительными. Немудрено, люди в пути, особенно зимой, спешат воспользоваться любой оказией для того, чтобы отдохнуть, согреться и главное – дать передышку тягловой силе. Когда странники вооружены до зубов и торопятся так, что готовы ночевать – зимой! – в чистом поле, это всегда говорит либо об ожидании барыша, либо о нечистой совести. Зачастую и то, и другое сразу.

Посмотрев на телеги, вооруженную до зубов конную охрану, очень характерные мешки с опять же характерно срезанными бирками, все дружно пришли к выводу, что это хлебный поезд, причем воровской. Кто-то где-то разграбил склад с зерном, собранным по «императорской доле», для выдачи голодающим в худую годину. Надо полагать, кто-то обогатится. А кто-то умрет, когда явится за хлебной ссудой к пустым сусекам.

Никто не решился даже наводить справки и спрашивать подорожные или грамоты на товар, тем более как-то препятствовать конвою. Мародеры ушли дальше на восток, оставив за собой тревогу, пересуды и стойкое чувство: что-то не в порядке с этим миром… Сильно не в порядке.

Тон писем тоже изменился, бытовые напутствия больше не заказывали, теперь в основном давали наказ родным придерживать еду и серебро, экономить на всем, долги стараться не платить до последнего, самим в долг не давать ни в коем случае. Часто просили отложить выплату «господской деньги», а также походатайствовать насчет заступничества перед королевскими откупщиками. Заказчики теперь часто приносили собственные дощечки с углями, чтобы не платить за бумагу и чернила. Это не слишком расстраивало Елену, свой паек она в любом случае зарабатывала, но в целом экономическая ситуация региона - причем зажиточного - стала как-то удручать.

Под завывание дудки за столик подсел Кадфаль, склонился ближе, как бы показывая, что разговор не для посторонних ушей. Елена понятливо наклонила голову, молча предложила искупителю сырое яйцо, до которых тот был ярый любитель. Кадфаль с благодарностью надколол об угол стола серо-белый шарик, проглотил содержимое, зажмурился, переживая мгновение пищевого катарсиса. Как ни удивительно, яйца в первородном виде здесь употребляли редко, главным образом в выпечке. Считалось расточительством есть то, что может превратиться в целую курицу, поэтому любимое лакомство доставалось Кадфалю не слишком часто.

- Я ухожу, - без прелюдий рубанул искупитель, насладившись вкусом.

- Чего? - не поняла Елена.

- На время, - уточнил Кадфаль.

- Чего? - повторила женщина, пытаясь сообразить, что это все значит.

- Отлучаюсь, - терпеливо разъяснил мужчина. - Есть кое-какие дела, надо их порешать. Потом вернусь.

- А Нас… твой друг? - Елена спрашивала, но все никак не могла поверить в происходящее. За минувшее время она привыкла к обществу искупителей, стала воспринимать их как нечто само собой разумеющееся. Насильник и Кадфаль казались постоянными, надежными, всегда за спиной и всегда готовы помочь. Заявление Кадфаля резко напомнило, что искупители ей не слуги, сопровождают беглецов по каким-то своим причинам и очевидно служат каким-то неведомым хозяевам.

- Останется, - прогудел Кадфаль.

- Ты нас потом не найдешь, - попробовала зайти с другой стороны Елена.

- Найду, - коротко хмыкнул здоровяк. - Такой балаган сложно как раз не найти. Любой покажет, в какую сторону идти.

- А ты надолго?

- Как получится.

Ну да, подумала Елена. Учитывая, что божьи люди, похоже, концептуально не пользуются лошадьми, да и откуда лошади взяться у нищего искупителя, в какие бы края ни отправился Кадфаль, дорога затянется на многие недели. Скорее месяцы. Так что, с большой вероятностью, несмотря на декларацию о возвращении, мужик с дубиной уходит навсегда.

Да что ж за день сегодня такой…

- Когда? - спросила она, пытаясь, чтобы это не звучало совсем уж потерянно.

- Сейчас, - исчерпывающе проинформировал Кадфаль. Он и в самом деле оказался одет как в поход, сменил халат на более теплый, с поддевкой и капюшоном на многочисленных шнурках и завязках.

- Ну… тогда… - Елена потерялась на мгновение, прикидывая, как было бы правильным распрощаться. - Удачи.

Она привстала и по-мужски протянула искупителю руку, которую тот, не чинясь, пожал.

- Береги себя, - напутствовала женщина Кадфаля.

- Ага. Вы тоже… не ввязывайтесь понапрасну во всякое, - отозвался он и ушел, закинув на одно плечо дубину, а на другое тощую походную торбу с кожаной лямкой.

Елена тоскливо проводила взглядом широкую спину здоровяка с палаческим оружием. Ойкумена, чтоб ее… Здесь все делается медленно – «к полудню», «до заката», «с рассветом», «завтра» - никто никуда не спешит, время считают многочасовыми стражами, да и то лишь в городах. Зато если уж происходит что-нибудь серьезное, то вот так, за считанные минуты, как по щелчку пальцев.

Женщина начала задумчиво и мрачно обгрызать корочку с четверти краюхи, думая, что труппа большого урона не понесла, Кадфаль играл главным образом всякую массовку и комичных спутников. А вот потеря в боевой силе куда более значимая. Но самое интересное - куда намылился мужик с дубиной? Почему именно сейчас? Простая логика подсказывала, что, вероятнее всего, боевой грешник отправился к своим покровителям за новыми инструкциями. Это наводило на разные мысли, например о том, что Елена так и не узнала, кто ее благодетели и чего хотят. Следовательно, обновленные вводные могут... не порадовать. Вчера она была интересна и зачем-то нужна, завтра все изменится и станет наоборот.

От сложных мыслей и комбинаций заломило виски. Хотелось не думать, а изображать котика или мемасного Гитлера в сентябре - завернуться в одеяло, навернуть te gyda menyn, то есть что-то вроде травяного чая с молоком, медом, солью, растворенным брусочком масла. И грустить, слушая, как потрескивают угли в печке, и легонько дышит во сне Артиго. А затем меланхолически уснуть, баюкая на груди отбитые пальцы.

Однако лимит на оригинальные встречи еще не закончился, после Кадфаля напротив Елены сел Кимуц, уже изрядно поддатый, с кувшином в руках. Уставился на женщину желто-красными белками воспаленных, но как-то не по-пьяному внимательных и умных глаз.

- Чего изволите? - с преувеличенной вежливостью спросила Елена.

В кабаке наступила относительная тишина, Гаваль как раз сделал перерыв, чтобы промочить горло и съесть бутерброд из шмата сала на черном хлебе, все полито сиропом. Елена машинально улыбнулась, вспомнив, как сама долго и мучительно привыкала к пищевой традиции смешивать жирное со сладким. Калории, прежде всего, недаром известные и популярные сказки обязательно заканчивались морями свиного жира и бесконечными колбасами.

- А знаешь… - Кимуц тяжело привалился к столу. Потертую одежду клоуна изобильно покрывали винные пятна, очевидно лицедей фляжкой не ограничился и спешил вознаградить себя за томительные часы воздержания. Глядя на пожелтевшие белки глаз и отекшее лицо Елена подумала, что этот теплый сезон явно станет для клоуна последним. Дальше либо сердце не выдержит, либо почки отстегнутся. Что, разумеется, грустно, но да и черт с ним. Устремление человека к затянутому и дорогостоящему самоубийству – его личная забота.

- Зна-а-аешь, - врастяжку повторил Кимуц. – Я вот сидел и думал… Долго думал.

Язык его заплетался, скованный вином, но профессионально поставленную дикцию легко не пропьешь, речь клоуна оставалась более-менее разборчивой.

- В общем, хотел бы я знать… откуда ты? – Кимуц громко икнул и едва не упал навзничь, но удержался-таки на ногах.

- Я издалека, - дипломатично сообщила Елена, от души желая собеседнику немедленно сломать себе шею.

- Не, этотпнятн-н-на… - Кимуц запутался в согласных, но прорвался сквозь них, как путник через болотный тростник. - Но вот к-ко-ое дело…

Неожиданно кабак посетил Грималь. Слуга бретера обычно избегал присутственных заведений и вообще напоминал чем-то алкоголика в завязке, который боится лишний раз глянуть в сторону бутылки. Но сейчас почему-то нарушил зарок и даже заказал себе пива. Раньяна видно не было, как и Жоакины. С мечником то все ясно, наверняка сидит у постели Артиго, но вот что поделывает злобная акробатка? Интригует, небось, коза паршивая.

Кимуц, тем временем, кое-как распутал язык и даже вернулся к более-менее членораздельной речи. Елена пропустила мимо ушей начало его спича, а когда прислушалась, ей стало неуютно и захотелось как-нибудь незаметно приколоть старого лицедея.

Сбиваясь, глотая слоги, временами теряя нить, зачастую не в силах найти правильные слова, но упрямо возвращаясь на прежнюю колею, Клоун вещал на тему того, что еленины истории нельзя просто взять и выдумать. За ними должна стоять мощная культура и наработанный массив сказаний, из которых можно собрать нечто новое, как из кирпичиков. Определенно ценитель дешевого вина получил хорошее образование и скорее всего, учился риторике. Кимуц не знал определений «культурный багаж», «бэкграунд», «фольклорная первооснова» и тому подобное, но довольно точно передавал их смысл имеющимся словарным запасом. А теперь он подводил к любопытному выводу: истории Елены культурной основы как будто не имеют вовсе. Они взялись из ниоткуда, сами по себе. И было бы очень интересно разузнать, где их родина, на каких сказаниях выросли такие сюжеты.

- Откуда ты? - спросил Кимуц прямо, глядя на Елену отнюдь не трезвыми, но и не совсем уж залитыми вином глазами. - А там еще такие сказания ходят? Ну, другие?

Женщина сомкнула кончики пальцев, размышляя, чего хочет клоун. Это праздный интерес, желание накопать еще полезных сюжетов или простой шантаж? А может быть прощупывание, прикидка, чего стоит рыжеволосая, кому и за сколько и кому ее следует продать? Снова, как при первой встрече с цирком, холодный и расчетливый голосок зашептал в ухо, что если немного подумать и все сделать правильно, труппа лишится второго актера еще до рассвета, причем никто и носа не подточит.

- Да черт с тобой, - тяжко вздохнул Кимуц, едва не уронив кувшин. - Не хочешь, не говори.

Он как медуза сполз с табуретки, побрел к выходу, обнимая сосуд обеими руками. Елена проводила алкоголика немигающим взглядом, прикидывая, что если выждать пару минут, затем незаметно выскользнуть сквозь черный ход, который закрыт, но не заколочен, перехватить Кимуца, благо склад-отель на отшибе… И снова, как тогда, у телег и костерка, едва ли не за руку сама себя ухватила. Так нельзя… нельзя.

Да, двух человек она прикончила своими руками, но это не считается. Их и людьми то назвать - грех. А убивать кого-то просто из-за того, что он тебе не нравится или кажется опасным… нет. Даже посреди скотства надо оставаться человеком. Ну, или хотя бы стремиться к тому.

Театральная компания как-то незаметно, один к одному, собралась в «еленином» углу. Все уже знали, что Кадфаль ушел, Насильник и ухом не вел, упорно отмалчивался, лишь пожимал плечами в ответ на вопрос - куда же? Наконец Гаваль заказал пива, чтобы выпить за здоровье искупителя, на добрую дорожку. Все дружно согласились, что идея хорошая, а Елена после мгновенного колебания выставила весь продуктовый навар, полученный сегодня, в качестве закуски. Приобщились все кроме опять же Насильника, который устроился в уголке за кружкой воды и принялся точить сменный наконечник своего копья-протазана.

Заочные проводы отчасти напоминали жизнерадостные поминки. Наверное, так сказывалась давняя традиция из времен, когда деревенский мир заканчивался у межевых камней, и странник по большому счету отправлялся на тот свет, причем вернуться мог вполне уже не человек, а какая-нибудь потусторонняя жуть в его обличье. Учитывая, что Кадфаль ушел неведомо куда и непонятно зачем, настрой «помянем братана» был удивительно к месту.

- Что-то мне... страшновато играть колдуна, - сумрачно признался Марьядек. - Боюсь, не выдюжу. Вдруг настоящий какой-нибудь увидит, что я его так приложил оскорбительно. И обидится?

- Побьем колдуна, - легкомысленно предположил Гаваль, которого с пива развезло как иного с водки. Гамилла ткнула спутника под ребро локтем, пресекая глупые речи.

- И останется с нами один Насильник, - вздохнул Грималь, кивнув по направлению к искупителю. - Некому будет певуна вышучивать и про должок напоминать.

Его тихая речь попала в мгновение тишины, когда по воле случая никто в кабаке не орал похабную песню, не требовал вина и уважения, не стучал по столу деревянными ложками, приказывая немедленно тащить заказ и так далее.

- Двое лучше одного, один лучше, чем никого, - отозвалась Елена и тут поняла, что в «их» углу воцарилась необычная тишина. Все как-то сразу и вдруг замолкли.

Женщина посмотрела на присутствующих и зацепилась взглядом за Гамиллу. Арбалетчица уже не сидела, а поднялась, вытянувшись, как струна своего баллестра, также готовая взорваться стремительной вспышкой действия. «Госпожа стрел» побледнела так, будто ее обсыпали мукой, пальцы рефлекторно вцепились в рукоять кинжала, уже второй раз за этот день.

- Что ты сказал? – тихо спросила Гамилла, и голос ее звучал по-настоящему жутко, как если бы тигр заговорил, притом стараясь звучать не громче мыши.

- Э-э-э… - выдавил Грималь, который, как и положено спутнику бретера, не отличался робким характером, но сейчас ощутимо растерялся.

- Что он сказал? - Гамилла перевела убийственный взгляд на искупителя.

Тот в свою очередь посмотрел на арбалетчицу, словно что-то взвешивая про себя и для себя. Наконечник в руках Насильника был длиной в локоть и сам по себе мог послужить как пехотный меч. Любой, кто хоть раз видел, как тренируется копейщик, не испытывал иллюзий насчет шансов Гамиллы в рукопашной. Искупитель положил наконечник и оселок, медленно и очень аккуратно, словно произошло некое малозначительное событие, требующее минимального отвлечения. Отряхнул металлическую пыль с колен под широкими полами всепогодного халата, типичной одежды странствующих монахов и паломников.

- Этот человек назвал меня Насильником, - с ужасающим спокойствием произнес боевой старик. – Таково мое прозвище.

- И как же ты его получил? - низкий, едва ли не уходящий в инфразвук голос Гамиллы звучал по-настоящему жутко. Страшнее было лишь морозное спокойствие искупителя.

- Назначил себе сам. Я был насильником… в прошлой, мирской жизни. Ныне же искупаю этот грех посильным образом.

- Насильник, - шепотом повторила Гамилла.

- Ох, - тихонько выдавила Елена, только сейчас поняв, что, несмотря на долгие недели совместного путешествия и приключений, прозвище искупителя ни разу открыто не звучало. В том просто не было нужды – маленький коллектив, все друг друга знают, тут месяцами можно обходиться без имен.

Черт возьми… Кажется, все непросто. И в голове нет даже четверти мысли, как это подровнять, не говоря уж о том, чтобы исправить. Очевидно, вот-вот прольется кровь.

Гамилла твердым, пожалуй, даже слишком твердым шагом, словно у нее тяжело гнулись колени, подошла к искупителю, глядя сверху вниз. Ее пальцы по-прежнему сжимали обложенную костью рукоять кинжала. Старый копейщик положил руки на колени, раскрыв ладони, жест выглядел естественным, как смиренная готовность принять любой удел.

- Подонок, - сказала, как плюнула, Гамилла и действительно, наклонившись, от всей души плюнула в лицо искупителя. А затем отвесила ему пощечину, с такой силой, что у всех присутствующих заныли зубы. Оплеуха едва не сбросила копейщика на пол, он помотал головой, держась за стремительно распухавшую скулу.

- Насильная мразь, - выдохнула Гамилла, по-прежнему без крика, даже не повысив голос, но звучало это столь же страшно, как если бы она вопила вовсю мочь. – Будь ты проклят. Чтоб ты сдох, поганая сволочь.

Арбалетчица развернулась и вышла, не оглядываясь, под перекрестными взглядами десятков глаз. Елена склонила голову и сжала виски, грустно думая, что, судя по всему, цирк потеряет еще, по крайней мере, одного участника, только не Кимуца. А еще о том, что вот, она узнала о неразговорчивой Гамилле еще чуть-чуть больше. Но лучше бы это знание осталось нераскрытым.

Глава 17

Глава 17

Их было тринадцать - хорошее, интересное число, что сулит необычные события и внезапные повороты судьбы. Шотан любил неожиданности, он точно знал, что ни один замысел или хитрый план никогда не идет, как задумано. А там, где вдруг наступает момент неопределенности, всегда начинается состязание чистой воли, ума и быстрых решений. Такие соревнования граф любил, небезосновательно считая себя сильным игроком в турнире, именуемом Жизнь.

Вот и сейчас, приняв под свое покровительство набранный отрядик претендентов, Шотан в точности знал, что, во-первых план хорош, во-вторых он всенепременно сломается и потребует импровизации, вопрос лишь в том, как далеко зайдут отклонения и необходимые правки. А в-третьих, это в любом случае будет интересно.

Итак, их было тринадцать, и граф видел их насквозь. Молодые, однако, не дети. Из бедных семей, но завернувшиеся в фамильную гордость, как в рваный плащ, где дырок больше чем шерсти. Надели свою лучшую одежду, вычистив и починив ее на последние деньги (а вот для пристойного вида слуг монет уже не хватило), но страшно мучаются и втайне завидуют, глядя на Шотана и его жандармов. Переживают из-за поношенной и штопаной ткани, оружия, с которого давно сняли и заложили все украшения, предательски стирающейся позолоты дворянских цепей и перстней. Очень хотят выглядеть так же, как закованный в легкую броню Шотан и его люди, так же одеваться, так же глядеть на мир с высоты роскошных седел. Готовы ради этого на многое, некоторые на все.

Они ему нравились.

Первое знакомство уже состоялось, и Шотан использовал тонкое знание этикета и дипломатии, чтобы уязвить юношей, ненавязчиво указать им на разницу в положении, указать на пропасть, разделяющую молодых, безземельных дворян и капитана, личного друга Императора. Их попытки сохранить гордое самолюбие были забавны сами по себе, но граф преследовал иную цель - сразу отсеять наиболее горячих, не способных к мудрой выдержке.

- А теперь, господа, нам предстоит… - Шотан подумал, какое слово или даже оборот подошел бы наилучшим образом, нечто красивое, броское, запоминающееся. Однако не придумал и решил, что нечего плести драгоценные кружева там, где хватит простого батиста. – Заняться делом.

Он широким жестом указал на занимательную конструкцию, созданную плотниками дворца по эскизам графа. Сооружение представляло собой комбинацию разборной крепости и скелета не очень сложного лабиринта, оно было собрано из досок, жердей, канатов и, судя по всему, могло достаточно легко переделываться или даже переноситься с места на место.

Юноши неуверенно переглядывались, стараясь понять, чего ждет наставник, Шотан же махнул рукой слугам, которые, повинуясь команде, сняли покрывала со столов, что были выставлены прямо на песок арены. Там обнаружился широкий набор тренировочного вооружения, побитого жизнью, но крепкого. Очевидно граф, не мудрствуя, приказал доставить часть арсенала своей роты. Шотан прошел вдоль стола, точнее широкой доски, положенной на козлы, провел рукой поверх испытанных снарядов, будто лаская твердое дерево, испещренное следами сотен и тысяч ударов. Некоторыми бил он, многими били его, потому что воин должен изнурять себя воинским учением от первого до последнего вздоха, и граф никогда не считал зазорным быть поколоченным на тренировке.

- Полагаю, вы ждали, что сейчас мы сядем на лошадей и предадимся забаве, долженствующей приближенным Императора, не так ли? – Шотан повернулся к нестройной шеренге и улыбнулся, чуть-чуть язвительно. – Преломление копий, красивые флаги, охлажденное вино и подогретые настои, чтобы умерить душевный пыл и согреть утомленные члены. И, разумеется, прекрасные скакуны, доставленные из конюшен Его Императорского Величества. Не так ли? Ведь ваши кони слишком плохи… если они вообще есть.

Замешательство среди молодых людей усилилось, теперь граф шагнул вдоль строя будущих воспитанников, пытливо заглядывая в лица юношей немигающим взором. Шотан уже знал, что просеет их как драгоценные крупинки золота через набор сит, отделяя пустую, бесполезную породу. Измерит и оценит каждого, словно изумруды на точных весах ювелира, оставив лишь самых лучших. Отринет негодных, пораженных непростительными для воина изъянами и грехами. И начнется этот долгий путь сегодня, сейчас.

Будто отзываясь на невысказанные мысли графа, один из дворян гордо выпрямился, отставив ногу, задрал подбородок и заложил руки за спину. То есть принял типичную позу неуверенного в себе человека, что пытается телом уравновесить смятение души.

- Да, любезный? – Шотан решил помочь ему в неизбежном, а заодно сократить ожидание.

- Ваши речи… лишены почтения, коего мы достойны в силу своего происхождения и положения, - гордо вымолвил парень. Как его… Черт, забыл, точнее и не запоминал. Шотан предпочитал не замусоривать память бесполезными до времени знаниями. Ни герб, ни семья юного дворянчика не стоили того, чтобы знать их. Пока, во всяком случае.

- Вполне возможно, если вы так считаете, вероятно, так и есть, - улыбнулся Шотан, а после широким жестом указал на выход с арены, молча и очень красноречиво, дескать, не нравится – знаешь куда идти.

Безымянный юноша дрогнул лицом, быстро скакнул взглядом направо и налево, будто вымаливая поддержку от спутников. Те молчали, даже чуть отворачивались, словно подчеркивая: нет, мы не с ним. Шотан с той же улыбкой ждал, скрестив руки на груди поверх металлической пластины. Молодой дворянин страдал, принужденный к решающему выбору своей жизни. Граф не гнал его ни словом, ни делом, а жест… движение руки это всего лишь движение руки, не более. Теперь мальчишка должен был или остаться последовательным, уйдя, или существенно потерять лицо, сразу опустившись куда-то на завершающие места в общем ранге молодых воинов.

Спесь - тяжкий грех, подумал Шотан. Нет, само по себе качество не лучше и не хуже других, более того, в разумной дозе она является необходимой для человека чести, как соль, что одной лишь щепоткой приправляет кушанье. Но следует хорошо понимать, когда и перед кем стоит ее демонстрировать. А также не путать с гордостью. Для молодого и нищего кавалера, стоящего перед узенькой щелочкой в сияющий мир властного богатства, спесь – непростительный грех и свидетельство не слишком изощренного ума.

Юноша все-таки принял решение, он молча поклонился графу, затем на обе стороны, спутникам, теперь уже бывшим. Так же молча развернулся и пошел к выходу с арены. Следует отдать кавалеру должное, он до конца старался держать марку, но удар был слишком силен. С каждым шагом плечи молодого человека опускались все ниже, а ноги стали загребать рыхлый песок.

Первый, однако, вряд ли последний. Впрочем, граф сделал пометку в памяти - присмотреться к парню, возможно, пригласить на обед и вдумчиво побеседовать. Человек, готовый поступиться всем ради чести и принципов не может быть совсем безнадежен. Просто ему следует найти разумное применение. Гетайром парню уже не стать, но послужить империи и лично графу… почему бы и нет. Надо лишь понять, в каком качестве.

Итак, их осталось двенадцать. Тоже хорошее число и опять же не окончательное.

- Вернемся к нашим занятиям, - с этими словами Шотан еще раз внимательно оглядел строй претендентов, который будто сам собой подровнялся и стал более похож на линию. Во взгляде графа читался немой вопрос – не желает ли еще кто-нибудь последовать за номером один? Но нет, таковых не нашлось. Если кто и чувствовал в душе непереносимую боль уязвленного самолюбия, то успешно скрывал ее.

- Итак, вы грезите славой, приближением к телу Его Величества, а также проистекающими из этого привилегиями, должностями, дарениями. Землей, наконец, - строго произнес Шотан.

Два пехотинца из подчиненных Гайота шли мимо, очевидно сменились после ночной стражи. Увидев происходящее, они замедлили шаг, затем вовсе остановились, заинтересованно присматриваясь Впрочем, на солидном удалении, чтобы никоим образом не помешать благородным господам.

- И все это будет вам дано, - неожиданно пообещал граф. – Однако не сразу. И лишь избранным.

Он снова двинулся вдоль строя, чувствуя на лице холодный ветерок и неяркий свет утреннего солнца. Здесь, в Мильвессе, зима заканчивалась рано, и хотя до календарной весны оставался еще месяц с хвостиком, снег почти везде сошел, притаившись в темных углах, куда не проникали солнечные лучи, да подвалах рачительных хозяек, обустроивших ледник на теплый сезон.

- Гетайры, согласно древнему уставу, есть стражи тела Его Величества. Это их главная и первейшая обязанность. Пока жив боевой спутник Императора, он готов по первому же зову или без оного встать между священной особой Хлебодара и любой опасностью. Ни возраст, ни хворь или незалеченные раны не могут быть основанием для неисполнения своего долга. Император, если на то будет Его желание, может явить свою волю и наделить верного телохранителя дополнительной обязанностью в постоянное исполнение или задачей на один раз. Но это всегда вторично после главного и первейшего обязательства. Таков закон Империи, который не может изменить даже ее владетель.

Шотан испытующе посмотрел в глаза мальчишек, убеждаясь, что создал правильное настроение и остаточно подготовил к неизбежному. Теперь время ярких слов закончилось, пришел час настоящих дел.

- Иногда владетельных особ убивают презренные заговорщики, - рубанул граф жестокую правду без намеков и кривословия. Парни начали тихонько переглядываться с немым вопросом в глазах.

- И происходит это не на турнирах, не под ярким солнцем арены, а в покоях дворцов, тиши храмовых залов и на городских улицах. Лошади, копья, блистающие доспехи, все это вам будет дано Его милостью. Но позже. А сейчас вы станете учиться ремеслу настоящего телохранителя. И это именно ремесло, тяжкое, утомительное, отзывающееся в телах болью, синяками и кровоподтеками.

Пехотинцы подошли немного ближе, один из графских слуг почтительно склонился и передал господину холщовый мешочек, в котором что-то деревянно стучало. Шотан взвесил предмет на ладони, затем продолжил:

- Первым делом вы наденете гамбезоны и шлемы, те, что вам будут даны. Затем каждый из вас вытянет литиру вслепую. На ней изображен один из трех символов. Это разделит вас на группы по трое, в случайном порядке. Первый наденет на голову мешок и будет изображать раненую особу, двое других станут его защищать. Защитники возьмут оружие из набора, - Шотан указал на столы с тренировочными деревяшками. - Однако не то, что вам нравится и привычно, а то, чем владеете хуже всего, и поверьте, я увижу, если вы попробуете схитрить. Задача – провести слепого и беспомощного человека через лабиринт. Он изображает тесную улицу или замковые покои. Вам будут мешать, вас будут пытаться «убить» мои подручные и поверьте, они весьма искушены в этом.

Шотан прекрасно понимал, что сейчас напоминает о слухах, которые тихонько циркулировали в определенных кругах, дескать, именно его жандармы сыграли наиважнейшую роль в заговоре против покойного императора Готдуа. А некоторые прямо указывали на «солдатского графа» как на убийцу, чья рука оборвала жизнь повелителя. Однако Шотану было плевать на слухи, пока они беззубы.

- После того как все тройки минуют лабиринт, вы перетянете литиры заново, чтобы поменять состав групп. И мы повторим. И снова, и снова. Лабиринт будет время от времени перестраиваться. Также станут меняться и задачи. Например, в вас могут стрелять из арбалетов со вторых этажей, болтами без наконечников, и единственной вашей задачей будет прикрывать драгоценное тело своими собственными, терпя боль.

Шотан сделал несколько шагов в обратном направлении, металл доспехов чуть позвякивал и скрипел при каждом движении.

- Таким образом, вы научитесь, что бы ни произошло, первым делом искать ближайшего товарища и объединять силы. Драться в любой обстановке и всяким оружием. Защищать вашего повелителя любой ценой, даже принося в жертву собственную жизнь. И когда вы овладеете этой наукой на достойном уровне, только тогда, не раньше, настанет пора конного боя.

Шотан замолчал, оценивая, насколько эти простые, но мудрые слова достигли цели, удобрили полезными размышлениями ниву разумов его слушателей. Для всех речь графа явилась шоком, ведь по сути им, настоящим, пусть и худородным дворянам, объявили, что станут относиться к людям чести словно к рядовой пехоте. Большинство, тем не менее, приняло озвученные правила. Большинство, однако не все.

- Вы что-то хотите мне сказать? - намеренно обострил Шотан, обращаясь к самому высокому кавалеру, который был одновременно и лучше всех одет. Более того, он единственный явился в полном (ну, почти) доспехе, даже шлем держал на сгибе локтя. Уроженец северо-востока, причем с примесью крови дикарей дальнего архипелага, если верить сочетанию блондинистой шевелюры, покатого лба и крючковатого носа.

- Я слушаю.

- Да, я желаю высказать вам… - блондин кинул мимолетный взгляд на ворота, где уже скрылся первый отсеянный, голос молодого человека едва заметно дрогнул, выдав предательское сомнение. И все-таки он решился. - Свое несогласие.

- И в чем же оно выражается? - поощрил граф.

Слушая в пол-уха энергичные, хотя и малость сбивчивые речи оппонента, Шотан думал, как развернуть дальнейшее полотно событий. Решив, наконец, что следует делать, жандарм просто щелкнул пальцами едва ли не на середине фразы блондина, призывая оруженосцев. Перчатки у графа были очень дорогие, не «варежкой», а с отдельной защитой каждого пальца тонкой кольчугой и стальными чешуйками внахлест, звук получился громким и хлестким.

- Коня, - приказал Шотан. - И копье.

Блондин исподлобья наблюдал за хамским графом. Пехота подошла ближе, не скрывая живейшего любопытства, а юноши, казалось, перестали дышать, ловя каждое мгновение, каждый звук.

- Прошу, - граф доброжелательно и радушно указал на вороного красавца, премиальное животное, которым взял оплату за одно выигранное сражение. Конь был передан вместо золота и стоил того.

- Не понимаю, - выдавил блондин, принимая копье из рук слуги. Настоящее, с граненым наконечником, предназначенным, чтобы «шить» кованую броню.

- Вы утверждаете, что упражнения в пешем строю не оправдывают затраченного времени, - терпеливо напомнил Шотан. - Ибо каждый рыцарь сам по себе идеальный воин, стоящий выше всех и всего.

Один из пехотинцев громко фыркнул, не сдержав смешок, второй сразу же отвесил более молодому коллеге затрещину, напоминая необходимость помнить о сословных различиях.

- Копье вы уже имеете, теперь садитесь на коня и убейте меня.

- Н-но… я не могу… - блондин посерел, что можно было приписать холодному ветерку, хотя граф бы на это не поставил. - Ваше сиятельство.

Юноша замолк и прикусил губу, явно решая для себя непростую дилемму. Тут не нужно было заказывать гороскоп, чтобы понять – граф откровенно провоцирует оппонента, добиваясь настоящего боя, причем в заведомо неравных условиях. Юноша уже, в сущности, проиграл, срази он Шотана, и все согласятся: не велика честь победить пешего. А если наоборот, это позор, не сказать, чтобы несмываемый, но вспоминать будут годами. Но зачем граф вознамерился поставить на это жизнь или как минимум здоровье?

Гюиссон, вот как его зовут, вспомнил Шотан. Герб - что-то цветистое на зеленом фоне, каллиграфически вычурное, как и положено символике малых семей без хорошей родословной. Кажется, это был протеже герцога. Что ж, будет забавно уколоть Вартенслебена.

- Вы находите силы чрезмерно неравными? – улыбнулся Шотан. - Что ж, давайте исправим это. Эй, сюда! - он снова подозвал слуг.

Гюиссон побледнел, затем покраснел, будто вся кровь у него закипела от ярости. Казалось, вот-вот затрещит древко, с такой силой парень сжал копье. Тем временем слуги разоблачили графа, сняв кирасу, оставив защиту рук. Бог знает почему, но сегодня Шотан надел доспех новой работы, однако сделанный по традициям столетней, а то и больше, давности. Руки здесь защищались плотными рукавами, на которые было нашито кольчужное полотно и металлические пластины размером не больше половины ладони. Рукава не крепились к кирасе, а подвязывались широкими ремнями, перекрещивая грудь и проходя под мышками. Такая конструкция обеспечивала замечательную подвижность и посредственную защиту, особенно локтей. Без кирасы Шотан казался похожим на горного демона с гипертрофированно развитыми конечностями.

- Эй, вы, - обратился Шотан к пехотинцам из охраны дворца. Добавил несколько слов на горском диалекте, больше похожем на рычание гиены. Те переглянулись, скривились в недобрых улыбках, один склонил голову и, подойдя, протянул графу алебарду. Шотан взвесил оружие в руке, примеряясь к балансу. Алебарда оказалась хорошей, впрочем, иного от высококлассных наемников ждать и не приходилось. Оружие было нового образца, короче обычного, с небольшим крюком, без четкого разделения на острие и ударную часть. Больше всего оно смахивало на широкий нож с несимметричным клинком, посаженный на шестигранное древко. Отменная вещь, не лучшая в традиционном бою, но весьма удобная для действий малыми отрядами на улицах и в прочей тесноте. Как раз то, что нужно.

- Итак, достойный господин? – поощрительно улыбнулся Шотан, ненавязчиво подчеркивая тоном низкое положение соперника. Это стало последней каплей, Гюиссону окончательно изменили выдержка и здравый смысл. Он буквально взлетел в седло, причем, не выпуская из руки копье, развернул коня и с перекошенным от ярости лицом ударил животное древком по крупу, подгоняя. Прочие молодые люди негромко зашептались, в целом неодобрительно, в то же время с неприкрытым любопытством. Горцы сразу и не чинясь, начали делать ставки. Тот, что помладше, был уверен в победе конника, а вот старший товарищ с характерным шрамом на лице – укол сверху вниз кончаром – цыкал зубами, присматриваясь к чуднОму дворянину с открытым пузом. Наконец, решившись, поставил на графа, не мелочась, серебряную цепь.

Гюиссон отдалился на пару шестов или около того [то есть метров 40], повернулся и начал разгон. Неодобрение среди юношей усилилось, даже самые неискушенные в конном бою понимали, что здесь готовится смертоубийство. Песок летел из-под копыт, молодой горец свистел сквозь зубы, подбадривая перспективную ставку, в его сторону даже не смотрели – что взять с дикаря?

Шотан крепче сжал алебарду и подумал, как же нападет неразумный мальчишка? Можно без изысков стоптать пешца лоб в лоб, это хороший, верный способ. А можно взять чуть в сторону и ударить с левой или правой руки. Перенос копья направо дает возможность ударить дальше и можно править конем левой рукой, но движения скованны, управляемость оружием низкая, да и торс более открыт для встречной атаки. Укол налево более «короткий», зато можно положить древко на левое предплечье, а то и взять обеими руками, впрочем, для этого надо уметь править коленями, зажав поводья в зубах или накинув на поясной крюк. Граф поднял оружие почти вертикально, под небольшим углом, готовясь отпрыгнуть в сторону, из-под копыт, но Гюиссон решил атаковать самым простым образом, уколом вправо, зажав копье под мышкой.

Это было страшно, по-настоящему страшно. Даже несмотря на то, что графский курсье не имел сейчас доспехов, неся лишь попону. Нет такого пехотинца, который не испытывает сумасшедшего ужаса, когда видит перед собой четвероногое страшилище. Зачастую конникам даже не обязательно пускать в ход оружие, атака «сапог к сапогу» развеивает пехотный строй, будто ветер сухие листья. Шотан почувствовал, как сердце споткнулось, пропустив один удар, а после зачастило, разгоняя по жилам горячую кровь. Есть воины, которые живут ради этих мгновений, наслаждаясь тонкой гранью – как лезвие бритвы - меж смертью и жизнью. Шотан к ним не относился, для него насилие всегда было инструментом, а не целью. Но… Отчего бы не испытать удовольствие от мгновения контролируемого риска?

И атака! Разящий укол древка из каменной яблони в крепкой и умелой – этого не отнять – руке. Гюиссон целил в середину груди, так, что при точном попадании Шотан сразу отправился бы в лучший мир, как жук на иголке. Но в последнее мгновение граф сделал длинный шаг с правой ноги, вытянул вперед и вверх алебарду, отклоняя в сторону копье всадника. Несмотря на скользящее соприкосновение, удар жестко отозвался в руках пешего бойца, дерево кратко и пронзительно скрипнуло, будто столкнулись не яблоня и вяз, а металлические напильники. Всадник понял, что вместо стремительной победы случилось нечто странное, неправильное, и попробовал остановиться. Но граф уже сделал шаг с левой, по-прежнему держа древко на вытянутых руках, «замкнув» суставы привычным напряжением мышц.

Если бы Шотан хотел убить, юноша умер бы в считанные мгновения, небогатый шлем без бугивера открывал шею, особенно для удара снизу вверх. Но граф не планировал смерть прямо сейчас, и широкий клинок лишь отзвенел плашмя о стальной купол, заставив хозяина пошатнуться в седле. Несколько секунд Гюиссон боролся с дурнотой, потерей ориентации, а также конем, за эти мгновения Шотан быстрыми, экономными движениями показал будущим гетайрам, как он мог бы уколоть противника в бедро и под мышку, а затем имитировал зацеп крюком и вытаскивание из седла. Напоследок граф схватил болтающееся копье и вырвал его, обезоружив Гюиссона.

- Я думаю, это станет для вас поучительным уроком, - Шотан кивнул пехотинцу, бросил ему алебарду. Немолодой горец осклабился, одной рукой поймав оружие, другой взвешивая новообретенный выигрыш. Цепь казалась увесистой, а молодой, проигравшийся напарник выглядел понурым и обедневшим.

- Нет безусловного превосходства и нет уязвимости, которая гарантирует поражение, - прокомментировал граф. - Все может обернуться против вас и все может принести победу.

Шотан стиснул зубы, когда боль снова прострелила давно залеченное бедро, вновь напоминая хозяину, что и пеший может уязвить конного. Впрочем, посвящать мальчишек в такие нюансы своей биографии он не собирался. Кто имел глаза, тот увидел, кто имел разум, тот понял.

Один из оруженосцев графа помог всаднику спешиться, другой отвел коня подальше, животное будоражилось и, повинуясь заученным приемам, косилось бешеным глазом, выискивая, кого тут можно лягнуть. Гюиссон справился с ремешком и снял шлем, одного лишь взгляда хватило графу, чтобы понять – нет, урок не усвоен. Слова здесь были излишни, уязвленное самолюбие напрочь отшибло парню рассудок, оставив лишь желание смыть публичное оскорбление и, разумеется, не водой. Гюиссон, вытирая мокрое от пота лицо, озирался в поисках оружия, наконец, поднял с земли обсыпанное песком копье. В руках пешего бойца оно казалось не столько смертоносным орудием, сколько несоразмерной оглоблей. Графу понадобилась пара секунд, чтобы принять решение.

- Дайте ему топор, - властно приказал Шотан.

Пожилой горец оперся на алебарду в классической позе наемника, многократно увековеченной граверами, его штаны, похожие на юбку со множеством лент (которые можно было отрывать в качестве заменителя денег или даже для перевязки в бою), обвисли живописными складками. Он подмигнул молодому, предлагая поспорить еще раз, но тот, хорошо наученный недавним конфузом, лишь помотал головой.

Шотан взял у оруженосца полэкс в рост человека с гранеными шипами на обеих сторонах и небольшим топориком, который казался игрушечным. Такой же вручили оппоненту, Гюиссон опять надел шлем, теперь не тратя время на подвязку ремешка - глупая ошибка, учитывая, что парень использовал типичный салад с забралом, а это вещь тяжелая, склонная елозить и сползать без жесткой фиксации на голове. Кто-то из молодых людей заикнулся было насчет официального обмена письменными вызовами через герольдов и уведомления Его Величества, но крючкотвора сразу же заткнули. Происходящее, конечно, далеко выходило за рамки допустимой процедуры поединка чести, но… само по себе наличие такого числа боевых дворян как бы санкционировало бой в том случае, когда соперники выступали сугубо добровольно. А добровольность имелась налицо. У Гюиссона была возможность поступить как человеку чести, уравнять шансы, тогда Шотан, окажись победа за ним, отпустил бы юношу живым. Но противник даже от шлема не отказался, сейчас для парня желание смыть оскорбление кровью заслонило все, даже соображения дальнейшей славы, точнее бесславности.

Граф крепче сжал древко, занял классическую позицию: левая нога впереди, полэкс удерживается широким хватом поперек тела, острие на уровне лица. Гюиссон встал более «узко», опустив топор ниже и выставив дальше, словно укороченное копье.

- Господа, - с ощутимым акцентом, но громко и правильно сказал пожилой алебардист. – Противники не равны в защите, - он кашлянул, кажется, хотел высморкаться, но в последний момент сдержался и закончил. – Нам-то плевать, но для порядка надо, чтобы все приняли условия.

Если у кого-то и были возражения, он оставил их при себе. Шотан скупо улыбнулся, чуть присел, проверяя, как работают колени, чтобы ноги не подвели в критический момент. Да, парень ему не ровня во всех отношениях, но поединок есть поединок, и там, где сходятся двое, Господь всегда кидает жребий, кому жить, а кому нет. Поэтому самый опытный боец имеет шанс увидеть «глаза мертвеца» на божьих костяшках. Гетайры переглядывались, что-то шептали друг другу, будто опасались нарушить мгновение тишины перед схваткой.

А славные мальчишки, вдруг подумал Шотан. Да, паршивая овца все же затесалась, но где ее нет, спрашиваю я вас? Хорошие заготовки, годный металл, интересно выковать из них достойных воинов. Тех, кто будут при императоре, не забывая, кто их наставник.

Никто не давал сигналов, не бросал на ристалище флаг или скипетр, просто бой вдруг начался, враги сошлись, скрипя металлом доспехов. Гюиссон был молод, силен и быстр, да и пеший поединок оказался ему даже более привычным нежели конный. Не иначе турнирный странник, живущий с наград за победы. Тем более удивительно, что мальчишка так ратовал за превосходство конника. Надо полагать, мечтал о том, чтобы стать настоящим жандармом и не выдержал, когда оказалось, что мечта по-прежнему далека.

Парень перехватил топор за последнюю треть древка и попробовал достать Шотана длинным выпадом. Граф не стал даже парировать, отступив на два шага. Еще один выпад… и еще. Гюиссон все напирал, а Шотан уходил от ближнего боя, затягивая противника в круговое маневрирование, понуждал оппонента расходовать силы. Легкий, к тому же не полный доспех обеспечивал графу превосходство в маневренности, зато и любой пропущенный выпад мог стать последним.

Заточенные лопасти полэксов столкнулись, отозвавшись глухим стуком. Он прозвучал как звон барабана языческих демонов, что собирают души воинов. В следующей сходке топоры зацепились, словно крючья, несколько мгновений противники нажимали друг на друга, стараясь продавить защиту силой, затем Гюиссон резко дернул на себя и едва не подловил графа, «натягивая» на встречный удар. Капитан поневоле шагнул ближе к противнику и лишь чудом избежал прямого укола в грудь. Шотан отбил удар, однако не получил по пальцам исключительно благодаря шайбе на древке, которая играла роль ограничителя и одновременно маленькой гарды специально для таких случаев. Гюиссон попробовал немедленно провести вторую атаку, но в этот раз получился даже не удар, а клевок сверху вниз, задевший наплечник Шотана без всяких последствий кроме царапины на металле.

Парень был хорош, очень хорош и быстр, но граф определил уязвимость противника, типичную для его возраста и положения – слишком бедный арсенал приемов. Очевидно, Гюиссона тренировал копейщик, он выучил мальчишку правильным уколам, но с ударами все было плохо, а управляться с «хвостом» длинного топора юноша, кажется, вовсе не умел. Последовали еще два схождения, снова опасных из-за скорости молодого поединщика, однако бесплодных из-за ловкости графа, затем Шотан решил, что пора заканчивать, а то юношеская выносливость начнет давать противнику слишком большое преимущество.

Граф сделал вид, что оступился, отвел в сторону полэкс, демонстрируя моментную уязвимость. Здесь то и проявилась разница в опыте. Воина постарше и помудрее уловка могла и не зацепить, но Гюиссон решил, что удача на его стороне, поэтому безоглядно ринулся в атаку. Он быстро и сильно ударил из высокой позиции, слишком далеко выставив правую – опорную – ногу, притом не обратил внимания на то, что кажущаяся промашка удобно вынесла Шотана в правильную стойку, идеальную для атаки. Держа древко почти вертикально, граф отвел вражеский топор в сторону, движением похожим на то, каким он ранее избежал укола рыцарским копьем, а затем ударил сверху вниз прикалывая стопу Гюиссона к песку граненым втоком на «хвосте» своего оружия. В первое мгновение юный боец этого даже не почувствовал, огонь в крови замедлял путь боли к сознанию от тела. Блондин попробовал ударить сбоку, но из-за короткого замаха без вложения работы ног и торса получилось слабо, так слабо, что граф принял удар на руку. Теперь наплечные пластины украсились царапинами симметрично, одна слева, одна справа.

Пользуясь выигранным темпом, напрягая все мышцы, Шотан вырвал наконечник из плоти врага и снова уколол, с размаху, на этот раз в голову. Юноша успел наклонить подбородок, так что заточенная сталь прошла мимо щели в забрале, со скрежетом скользя по металлу. Не давая противнику перевести дух, пользуясь тем, что мальчишка ранен и ограничен в подвижности, граф обрушил на шлем и плечи врага серию рубящих ударов, Гюиссон потерял ритм и обзор, начал просто размахивать полэксом вслепую, уже не думая об атаках. В конце концов, Шотан без изысков и сложных приемов попросту сбил оглушенного противника с ног.

На мгновение графу захотелось поставить яркий, запоминающийся росчерк на свитке этой дуэли. Руки аж дрогнули в готовности развернуть полэкс, зацепить пробойным клювом ногу сраженного и под душераздирающие вопли протащить его через ристалище, раскрашивая желто-серый песок яркими оттенками красного. Хорошая потеха, к тому же поучительная. Но… несвоевременная. Все-таки поединок чести, да еще в присутствии гетайров, которых не следует прежде времени учить вещам, кои допустимы лишь на войне, подальше от взглядов дам и не в меру памятливых летописцев.

Шотан ограничился тем, что уколол раненого в бедро, рассекая артерию и предоставляя истечь кровью поскорее, без особых страданий. Убийство обещало некоторые проблемы в будущем, новые мазки в славе душегуба, охлаждение «дружбы» с герцогом, и так весьма прохладной после недавнего конфликта. Но граф уже видел подобный взгляд стеклянных от ненависти глаз, видел последствия неразумного милосердия и решил, что все грядущие проблемы не стоят того, чтобы оставлять носителя такого взгляда живым у себя за спиной.

Встав так, что будущий покойник не смог бы достать убийцу даже в агонии, граф оперся на полэкс и подумал, что вот оно, веяние старости, как первые лучи солнца за горизонтом - пока безобидны и едва заметны, однако предвещают неминуемую полуденную жару. Усталость накапливается в мускулах чуть быстрее, дыхания уже не хватает на весь бой, так что приходится некрасиво глотать воздух ртом. И это в легкой броне! Поистине время – главный враг человека, оно беспощадно ко всем, будь ты золотарь или император. Но смертный час еще не настал, а пора старческой немощи далека. И надо сделать так, чтобы, когда члены «солдатского графа» утратят силу и подвижность, вот эти молодые люди стали ему наилучшей защитой. Вместе с императором.

Гюиссон, тем временем, умирал, не в силах подняться, стремительно истекая кровью. Крики из-под шлема становились все слабее и глуше, кровь из проколотой артерии заливала руки, обильно и на первый взгляд совсем не страшно. В таком количестве она уже не пугала, словно компот, разливаемый щедрым половником. Горцы, поняв, что других зрелищ не будет, удалились. Судя по жестам, старший со знанием дела толковал младшему, как расфуфыренный, но бойкий дворянин подловил скорого на руки, однако не на ум противника. Умный человек, впрочем, других князь на службу не берет, следует отдать должное горному дикарю – в солдатах он разбирается.

- Унесите, - приказал Шотан, и слуги потащили тело в сторону. Граф передал оруженосцу полэкс, снял перчатки, бросив их на стол, к тренировочным орудиям.

- Мои любезные господа, - сказал Шотан после долгой паузы. Она долженствовала подчеркнуть важность сказанного.

- Вы увидели, чему сможете научиться. Вы увидели, какую цену, возможно, придется заплатить. Нет урона для чести в том, чтобы отступить сейчас. Разумный муж соизмеряет силы и цель, он понимает, когда испытания лучше избежать. Те же, кто решит остаться… тяните плашки, берите оружие, надевайте мешки. И начнем.

_________________________

Хлебодар – один из первоначальных титулов Императора, из очень древних времен, когда правитель лично одаривал зерном приближенных, а также был «королем-жрецом», совмещая мирскую и отчасти религиозную власть. Служил заступником перед высшими силами, гарантом доброго урожая, то есть фактически самой жизни. Шотан с одной стороны умеряет амбиции молодых людей, но с другой – для тех, кто достаточно образован или просто умен – подчеркивает древность традиции, намекает на возможность стремительного взлета в «социальном лифте».

Глава 18

Глава 18

- Ты плохо спишь, - тихо сказал Артиго. – Я знаю.

- Да, - кратко согласилась Елена. – Есть такое.

Ей не хотелось обсуждать кошмары последних ночей.

- Мне тоже… снится, - прошептал ребенок.

Дворянское воспитание, зло подумала Елена. Парню почти десять лет, в таком возрасте местные уже работают в поле и на подхвате у цеховых мастеров, идут в барабанщики пехотных баталий, сбиваются в городские банды и грабят припозднившихся гуляк. Говорят, бывают даже оруженосцы лет одиннадцати-двенадцати. А барчук словно застрял в раннем детстве и телом, и разумом. Причем решительно неясно, удастся ли его вытащить из этого состояния. Хотя здесь опять встает прежний вопрос – надо ли к тому стремиться?

Чтобы отогнать неприятные мысли, Елена размешала в кружке лечебный отвар деревянной ложкой. Местная крапива отдавала совершенно безумной кислятиной, осенью дети собирали и сушили ее, а весной, когда истощались последние запасы и зерно, этот гербарий шел в суп и эрзац-хлеб. Кроме того по всеобщему убеждению отвар помогал от кровоточивости десен и выпадения зубов. Елена рассудила, что, судя по описаниям, в сушеной дряни, наверное, сохраняются витамины, а это как раз то, что нужно больному астенику.

- Мне снятся мои достопочтенные родители, - еще тише сказал Артиго. Немного помолчал и добавил неожиданный вопрос. – А у тебя есть родители?

- Конечно, - фыркнула Елена и, передав пациенту кружку питья, от которого мальчишку едва не вывернуло (но удержался) вдруг задумалась.

Несколько минут они сидели, в молчании размышляя о своем. Мальчик поджал ноги на свежей простыне, завернувшись в одеяло, Елена опустила руки, сгорбившись на табурете. За стенами склада гнали стадо полоумно визжащих свиней и что-то с душевной бранью пилили, наверное, свежую порцию дров. Горючий сланец последнюю неделю привозили нерегулярно. Городок с осени обсуждал всем обществом, что надо бы завести нормальную лесопилку с воздушным приводом, как у ветряной мельницы. В округе были неплохие леса, да и господа за не корабельное дерево большую цену пока не ломили. Останавливали благую идею два традиционных вопроса: кто вложится (и соответственно примет главные риски), а также как застраховать предприятие от подъема цен. В общем разворачивалась типичная проблема производителя, не владеющего источниками сырья.

- У меня были родители, - вымолвила Елена, переплетя холодные пальцы. Она провела подушечками по коротко стриженым ногтям и вспомнила, что не надевала колец и других украшений уже… да, годы. Тогда, в момент попадания, девушка оказалась без всякой бижутерии, потому что сняла ее для чистки. А затем стало, мягко говоря, не до того... Флесса хотела и была готова обвесить любовницу украшениями, как новогоднюю елку, но Елена отказывалась. Затем опять стало не до побрякушек, а если бы они и оказались под рукой, сразу превратились бы в звонкую наличность. Так и вышло, что единственным украшением остаются две разрубленные монеты на шнурке.

Может, хоть ленту красивую купить, повязать на шею… С другой стороны, а перед кем красоваться? С третьей, как будто женщине обязательно иметь какого-то партнера, чтобы стремиться выглядеть хорошо.

Елена вытянула сама себя из спирали невеселых размышлений, повторив:

- У меня были родители… Но нас разлучили. Так получилось.

От смены направления мысли не стали веселее и оптимистичнее. Далекий дом и родные, конечно, вспоминались, но… сглажено, как образы, видимые через шлифованное наждачкой стекло. Они даже не вызывали тоски, скорее теплую и преходящую память о необратимо ушедших временах, когда все казалось – и было – лучше чем сейчас. И тем более чем будет вскорости.

- А у тебя были какие-нибудь игрушки? – спросила она, чтобы как-то развеяться.

- Да.

Слово за слово и выяснилось, что под игрушками собеседники понимают разные вещи. У Елены игрушка являлась предметом, который предназначен сугубо для развлечения, веселого досуга. Как выяснилось, такая концепция была юному императору вообще неизвестна. У него имелось множество предметов, которые он считал и называл «игрушками», но... Скажем, деревянные солдатики. Казалось бы, что может быть естественнее для мальчишки, чем игрушечная армия? И у Артиго таковых имелось целых две. Только для «игры», то есть развлечения, они не предназначались.

- Вон там, - поднял руку мальчик. – Посмотри.

Елена порылась в его одежде, отметив попутно, что платье успело поизноситься, кое-что нужно бы залатать, а лучше продать и заменить. Ее пальцы наткнулись на что-то твердое, размером чуть меньше ладони, на свет появилась фигурка пешего воина. Интересно, как она оказалась у мальчика? Схватил во время бегства первое, что попало под руку? Или чем-то памятная штука?

- Ого, - искренне сказала женщина, поворачивая игрушку.

Фигурка, вырезанная с дивным искусством, и раскрашенная в пять цветов, изображала – судя по доспеху и копью - спешенного кавалериста, у чьих ног прилегла какая-то черная тварь. Елена вспомнила похожую, но куда более грубую штуковину из дома Баалы и еще раз подивилась качественной, наверняка предельно трудоемкой работе.

Судя по словам Артиго, в его покоях имелись десятки таких фигур, от жандармов до поваров. И это были не игрушки, а скорее модели, на которых юный аристократу следовало учиться практике военного дела и множеству других вещей, вплоть до обустройства замка и прочих владений. Елена заинтересовалась, и начала осторожнее расспрашивать, стараясь на поломать снова хрупкий мостик взаимопонимания, не слишком умело выстраиваемый обеими сторонами. От услышанного волосы малость привстали дыбом. Ранее женщина считала мальчишку инфантильным аутистом, теперь казалось, что перед ней сидит преждевременно состарившийся дед.

Артиго, как выяснилось, плохо понимал не только концепцию игрушки, но и вообще любого развлечения, то есть занятия, которое приносит лишь удовольствие и больше ничего. Все, что он делал в отчем доме, неизменно преследовало какую-нибудь практическую цель. Научиться читать – чтобы ребенок как можно раньше приобщался к назидательным история и хроникам, мог разбирать семейные летописи, счета, вассальные списки и так далее. Верховая езда – потому что аристократу должно путешествовать лишь верхом, а кто скверно управляется с лошадью, тот служит мишенью для насмешек. Рисование – чтобы ловко и разборчиво изображать родовые связи, набрасывать макеты гербов. Этикет «Пяти тысяч правил»... Язык… И прочая, и прочая. Только в области спорта у мальчишки зиял огромный пробел, судя по всему, после тяжелой болезни, перенесенной в раннем детстве, консилиум врачей поставил крест на любой физкультуре, как чрезмерно опасном испытании для слабого тела.

Ребенок, чинно пьющий из мятой кружки отвар, держа сосуд, будто хрустальный фужер, не был ни идиотом, ни дурачком. Его голова оказалась забита таким числом навыков и сведений, какие лекарка не получила бы за всю жизнь. И абсолютное большинство этих знаний было заточено под очень узкую специализацию дворянина высшего класса, оказавшись полностью бесполезными в обычной жизни. Прежде Елена думала: Артиго не знает, как себя вести. В действительности все оказалось гораздо хуже: юный император не знал, как теперь жить.

После этого Елена уже не удивлялась, выяснив, что Артиго никогда в жизни не обнимали и не целовали родители. Более того, мать ребенок видел, как правило, дважды в день – на совместных приемах пищи (назвать это едой язык не поворачивался) и время от времени на праздниках. Отца еще реже, от силы два-три раза в неделю, как правило, в промежутке между охотами, а также другими соответствующими его положению занятиями. У ребенка, судя по всему, развился жуткий тактильный голод и, как следствие, панический страх любого прикосновения чужих людей. В общем, перед лекаркой действительно сидел настоящий инопланетянин.

- Твою ж мать, - искренне и по-русски сказала Елена.

Да, многие вещи стали более понятными, обрели разумное объяснение. И, господи помилуй, что же бывает, когда вот такое… существо, чья психика отформатирована наиболее уродливым образом, наконец, получает возможность удовлетворять свои желания, причем любые.

Девять лет… То есть время, когда закладывается основа психики и душевного здоровья, необратимо упущено. Ничего уже не исправить, разве что немного скорректировать. И тут Елена почувствовала укол жалости, однако не к мальчишке, а скорее к его отцу. Бедный, бедный Раньян. Столько жертв, столько опасностей, риска, и все, чтобы получить на руки такое вот…. Чудо педагогической инженерии, которые невозможно перевоспитать.

Елена вздохнула и, немного подумав, повторила про себя уже ритуальный вопрос «мне то все это зачем?!» и предложила:

- Давай сделаем мяч.

- Что?

- Давай завтра сделаем мяч, - повторила Елена. - Прямо с утра. Тряпичный. И попинаем его во дворе.

- У меня нет тряпок, - грустно заметил Артиго.

- Найдем.

- Мой верный защитник будет против, - еще более грустно сказал император.

- А мы ему не скажем, - подмигнула Елена.

- Но ведь он узнает, - очень здраво рассудил Артиго. – Он снова… - мальчишка запнулся, кажется, подыскивая относительно «демократические» слова. - Не проявит ко мне… к нам должное уважение.

- Это уж точно, - согласилась Елена. – Так что, будем делать мяч?

И тут она впервые за долгие недели заметила в глазах юного аристократа что-то похожее на живой огонек, почти как у нормального мальчишки, которого выкрикивают с улицы друзья, заманивая на «погонять».

* * *

- Ему можно помочь?

- Не отвлекайся, - строго приказал фехтмейстер в зеленоватом свете.

Сегодня тренировку начали как обычно, то есть с разминки и отжимания на досках. Досок имелось две, каждая была снабжена двумя щелями, а одна из граней сходилась «на клин», как лезвие. Нехитрый инструмент позволял жестко прорабатывать руки связкой из трех упражнений: стоять в «планке»; отжиматься всевозможными способами как с упоров и, наконец, отжиматься обеими руками с одной доски, имитируя двуручный хват меча со сменой положения кистей. При этом Пантин читал живописные лекции о правильной борьбе и захватах с примерами того, как сильные руки спасали бойцов, а слабые наоборот, губили мучительными способами. Елена каждый раз сомневалась в том, что методически верно ставить изматывающую «физуху» в начало тренировки, но спорить с Пантином было совершенно бесполезным занятием.

- Хватит, - коротко скомандовал Пантин, когда ученица решила, что сейчас у нее порвутся разом все связки от плеч и ниже. – Теперь пальцы.

И они перешли к «пальцевой борьбе». Здесь тоже все было просто, требовалось встать лицом к лицу, крепко взяться за руки, левые или правые, но так, чтобы указательные пальцы оказались свободны. А затем пытаться «заколоть» противника тем самым пальцем, переборов его. Разрешались любые движения корпусом и руками, однако стопы должны были оставаться на месте.

- Слишком напрягаешься, - отрывисто заметил Пантин. – Закрепощаешь дыхание. Делай мягче. Текучее.

Каждый раунд заканчивался одинаково, Пантин сбивал Елену с позиции, заставлял оторвать хотя бы пятку, но справедливости ради стоит заметить, что время ее устойчивого положения удлинялось. По чуть-чуть, буквально секундами, но все же…

- Неплохо, - скупо вымолвил наставник. В отличие от Чертежника Пантин считал, что достижение следует поощрить, а не воспринимать как нечто самой собой разумеющееся.

- В общем неплохо. Однако недостаточно, и ты это знаешь, - безжалостно закончил фехтмейстер. Елена проглотила горький вздох. Да, успехи неоспоримо имелись, но их было недостаточно, и она хорошо это понимала.

- Бери меч.

Елена взяла, уже автоматически перекинув два пальца через гарду.

- Боковое кольцо с внутренней стороны, – неожиданно спросил Пантин. - Какое применение ты видишь для него?

- Защита большого пальца, - с легким недоумением ответила женщина.

- А еще?

Елена покрутила меч в руке, ничего не придумала. Впрочем, Пантин редко загадывал долгие угадайки, не стал тянуть драматическую паузу и на этот раз.

- Положи большой палец, - посоветовал он. – Прямо на кольцо.

Елена попробовала несколько вариантов и, в конце концов, нащупала верный подход. Действительно, если поместить большой палец на боковое кольцо, рубить оказалось очень удобно, появилась дополнительная точка опоры. Главное – успевать быстро менять хват, переходя от укола к рубке и обратно. Полезно, надо запомнить.

- А теперь бери щит, - сказал Пантин, и, разумеется, искомый предмет уже был у Елены перед носом. Странный, непривычно далекий от баклеров, которые повсеместно использовали в городских поединках. Щит Пантина имел не круглую, а трапециевидную форму, был не плоский или выгнутый, а скорее «волнообразный», с тремя ложбинами, словно кусок шифера.

- «Слабая» рука всегда должна быть чем-то занята, должна грозить противнику, - назидательно сообщил Пантин. – Она может бить, хватать, в крайнем случае, делать оскорбительные жесты. Есть мастера, которые предпочитают «пустую ладонь», потому что искушены в виртуозных захватах. Но до мастерства тебе еще далеко. Поэтому вторая рука может делать одно из трех. Ложиться на рукоять меча, помогая «сильной». Держать кинжал…

Елена и так слушала очень внимательно, а теперь буквально навострила уши. За всю бытность в Мильвессе, за все время учебы у Фигуэредо женщина не встречала ничего похожего на классическое фехтование времен европейской шпаги, то есть комбинацию длинного и короткого клинка. Только щиты или что-нибудь оригинальное, скажем боевой молот, как делал знаменитый Жнец.

- … или щит, - закончил мастер. – С него и начнем. Итак, щит в правую, большой палец на эту «таблетку»… Хорошо. Меч в левую, гвардия «защиты лица». А теперь...

- Ему можно помочь? – спросила Елена опять, когда занятие окончилось.

- Юному Артиго? – уточнил Пантин, на котором ни одна ниточка не промокла, в отличие от ученицы, словно из бани вылезшей. Хорошо, что в магическом цилиндре не бывало сквозняков.

Елена совершенно не помнила, чтобы кто-то называл магу имя мальчика или раскрывал происхождение, но… он просто знал, и все.

- Да.

- Нет.

- Ты не можешь или не хочешь? – на этот раз Елена решилась все же вступить в диспут.

- Я не могу, - отозвался мастер, ухитрившись сделать красноречивые ударения на обоих словах. – Кто-то другой, быть может, справится.

- Почему? – безнадежно спросила Елена, разминая кисти, которые болели так, словно каждое сухожилие превратилось в стальную и безжалостно растянутую струну.

- Потому что настоящая магия это договор, - внезапно ответил фехтмейстер. – Волшба по рецептам есть удел низких практиков. А истинное колдовство по природе своей обращение к силам настолько могущественным, что ими нельзя управлять, ни по наитию, ни по науке, - он помолчал немного. – Но можно договориться. Заключить нечто вроде сделки. Ты отдаешь и получаешь, при этом обмен должен быть равноценным. Хитрованство недопустимо и невозможно.

- А! – сегодня точно был удивительный день прозрений и откровений. С учетом слов Пантина многое стало на свои места. – Так вот почему ты не лечишь и не сражаешься?!

- Наконец-то поняла, - проворчал Пантин. – Да, это часть моего договора с непознаваемым и неназываемым. Я живу, неподвластный болезням и старению. Мой клинок сильнейший в мире, нет бойца, что мог бы превзойти меня в чем-либо. Но цена моего искусства – невмешательство в естественный ход вещей. Мне позволено изредка облегчать страдания людей…

Елена сглотнула, вспомнив адовы мучения, которые буквально по щелчку прекратил старый маг.

- … и не более того. А вредить людям, тем более убивать их, запрещено.

- А если ты нарушишь запрет? – не могла не полюбопытствовать Елена.

- Тогда придет время расплаты, - исчерпывающе отрезал мастер. – И она будет взыскана незамедлительно.

- Понятно.

- Вряд ли. Но, по крайней мере, ты получила ответ и перестанешь изводить меня всякими намеками, - брюзгливо отозвался Пантин. – Все, закончим на сегодня. Что с вашей компанией?

- Распадается, - честно сказала женщина. – Судя по всему, отыграем одно-два представления и разойдемся. Может… - она задумалась на мгновение. – Может и к лучшему.

Она еще немного помолчала, собираясь с силами, чтобы задать наиболее важный вопрос. Наконец, решилась.

- Ты пойдешь со мной дальше? Будешь учить?

- Не запрягай лошадь позади телеги, а повод вперед последствия, - загадочно ответил Пантин. – Не торопи ход вещей. Иди.

* * *

Возвращаться в городок не хотелось. Вернее – сейчас не хотелось. Елена предпочла немного побыть одна, гуляя в полутьме за городской стеной, точнее за некой оградой, которая давным-давно, вероятно, защищала от чего-то, сейчас же превратилась в символическую границу между пейзажами «огороды» и «огороды плюс дома».

А еще у Елены имелось настроение и намерение немного выпить. Оно, то есть желание казалось странным и совершенно для женщины нехарактерным, однако, раз уцепившись за мозги, не отпускало второй день. Тем более, что завтра, похоже, труппу ждало решающее объяснение, как жить дальше, к такому ответственному моменту следовало подходить, очистив душу от вредного напряжения.

В конце концов, утомившись в моральной борьбе, Елена решила, что лучше не бороться, а контролируемо закрыть гештальт, для чего с утра была приобретена и залита во фляжку неплохая гвоздичная водка. Таким образом, план действий вырисовался вполне определенно: сейчас прогулка, затем небольшой акт пьянства под одеялом, затем сон. Дальше – как получится.

Ночь была красивая, отчасти похожа на ту, что встретила путников давным-давно, когда Елена первый и последний раз отправилась за Профитом. Только сейчас краски были сглажены, окружающий мир выглядел менее контрастным, более уютным и чуть-чуть размытым. Лунный свет подсвечивал небо так, что казалось – закат все длится и длится. Тихонько проплывали небольшие стада туч, ветер почти утих. Было удивительно тепло, так, словно вот-вот начнется оттепель. Хотя почему бы и нет, может завтра и начнется.

Елена стянула шлык старенького шаперона, открывая волосы едва заметному ветерку, вернее даже сквозняку. Заправила за ухо непослушную прядь. Присела на корягу, которую по неведомым причинам все еще не пустили на дрова. Деревяшка неприятно холодила сквозь штаны и холщовые портки, но засиживаться гуляка не собиралась. Городок замирал, подсвеченный редкими лампами и фонарями. Дома стояли, как черные кубики с треугольными крышами – запертые ставни удерживали тепло и заодно свет. Перехрюкивались вездесущие свиньи.

Забавно, подумала Елена. Мир без кошек и собак… Зато с волшебными мяурами и страхолюдными гиенами, больше смахивающими на жеводанского зверя. Все-таки любопытно, как здесь появились люди? Из какого мира пришли несколько тысяч лет назад? Повинуясь одномоментному порыву, женщина сняла с пояса флягу в оплетке из кожаных ремешков. Да, пора бы озаботиться оловянной, но денег жалко, а стекло служит себе и служит… пока не разобьется. Дед рассказывал, стеклянные фляги даже в Отечественную использовали – и ничего.

Она глотнула, чуть-чуть, сущую каплю. Водка пошла неожиданно легко, с нормальной сивушной горечью, но без перханья, просто «трудная вода», как пел… кто-то. Да и хрен с ним, какая, в конце концов, разница. Здесь его точно уж нет, и не будет.

Трудная вода, проговорила она про себя, старательно и по-русски, затем повторила шепотом вслух и добавила:

- В подворотне нас ждет маниак…

Второй глоток аква-виты прошел еще легче, наверное, все-таки сказываются нервы. Много событий, много сложностей. Немудрено, что водка всего лишь расслабляет, а не пьянит. Главное – не перебрать и не задремать под зимней луной. Сбоку заскрипел, захрустел подтаявший за день снег, теперь снова застывший твердым настом. Кто-то идет. Елена коснулась рукояти ножа, привычно тронула подушечкой пальца шнурок для быстрого перехвата.

- Это я, - предупредила Гамилла.

Елена молча подняла фляжку в жесте, похожем на салют, немного сдвинулась, освобождая место. Лекарка не ждала, что арбалетчица присядет, но Гамилла и в самом деле воспользовалась любезностью. С минуту они сидели молча, созерцая луну, как настоящие японцы, слушая далекое похрюкивание сторожевых свиней. Отчаянно заблеяла коза. Режут ее, что ли, на ночь глядя?..

Элегия, подумала Елена. Пастораль. Полотна голландцев семнадцатого века. И протянула спутнице фляжку. Та, не чинясь, приняла, отпила, вежливо, чуть-чуть, вернула стекло, предварительно обтерев горлышко рукавом. Еще минут пять или даже больше они сидели, передавая друг другу сосуд и будто соревнуясь, кто сделает более изящный глоток. Туч прибавилось, луна чуть поблекла, и ночь стала больше напоминать действительно ночную пору, а не затянувшиеся сумерки. Елена подтянула выше пелерину шаперона, спрятала в крашеной шерсти подбородок. Она, в общем, ничего не хотела и ничего не ждала от случайной спутницы. Было что-то удивительно спокойное, несуетливо-правильное в том, чтобы сидеть, так вот, в молчании, пить по глоточку неплохую водку и смотреть в небо. Хмель подкрался тихонько, будто фенек-мышелов на мягких лапках, не туманя мозги, а скорее навеяв философское принятие мира. Елена поняла, что на самом деле ей, по большому счету, на все плевать. Труппа, постановка, Раньян, прибабахнутый Артиго. Даже периодически накатывающее желание кого-нибудь обнять и целовать, наслаждаясь теплом человеческого тела… а затем и не только лишь теплом.

Всего этого сейчас нет. Просто нет.

- Я много странствовала. В основном по юго-востоку, - сказала арбалетчица.

- Белая гора на синем фоне? – уточнила Елена, вспоминая символ королевства Закатного Юга.

- Да.

- Бывает, - по-прежнему философски заметила Елена.

Хорошо быть дворянкой, пусть бедной, пусть одинокой и свободной женщиной. Всегда можно пожить неделю-другую в гостях у кого-нибудь, да и о пропитании заботиться проще. С разносолами, конечно, не заладится, но хлеб в миску, так или иначе, положат. Отчего бы и не путешествовать, если на пальце фамильный перстень, а в сердце достаточно храбрости?

Гамилла помолчала, глотнула водки, да так, что Елена даже усомнилась, а не случилось ли чудо превращения крепкого алкоголя в воду. Но нет, водка была отменной, хоть сейчас на дезинфекцию, это, видимо, арбалетчица дошла до такого состояния, когда «мертвая вода» совсем не вставляет, перегорая на раскаленных нервах.

- И однажды я пришла в замок… сказала Гамилла в тот момент, когда Елена уже решила, что продолжения не будет. Последовал еще один глоток, длинная пауза с задумчивым созерцанием туч. Сегодня выдалась беззвездная ночь.

– И ведь что самое забавное, чуть было не прошла мимо. Не понравился он мне, слишком уж мрачный. Хотела заночевать дальше по тракту на постоялом дворе. Но сапог неудачно так лопнул на пучке, надо было или идти босиком, или ставить латку. Ну, или рвать дальше. В общем, я решила, что, почему бы и нет? Наверняка в замке есть сапожник. А прошла бы, и все повернулось… иначе.

Елена глотнула горький эликсир, посмотрела на огромную луну, подумала невпопад, что хотелось бы еще раз увидеть море. Не гигантское озеро, на котором стоит Мильвесс, а настоящее – безбрежный океан, за которым, если верить местной космогонии, ничего нет. Но ведь это невозможно, противоречит геологии. Не может быть так, чтобы на весь мир оказался только один материк. Значит, где-то есть и другие земли, кто знает, возможно, и обитаемые. И когда-нибудь здесь начнется своя эпоха великих географических открытий, только более экстремальная, чем на Земле. Там люди знали, что мир огромен, сложен и обитаем, все сводилось к поиску удобных и коротких путей в дальние края. А здесь это будет натурально прыжок в запредельное Ничто, туда, где лишь бездна и чудовища, причем настоящие.

Когда-нибудь.

Защитная реакция, подумала она, вот, что это. Нарочитые мысли о постороннем. Ведь я не хочу этого знать, не хочу слушать историю Гамиллы. Я и так знаю, о чем она будет – еще одна повесть о жестокости, подлости, растоптанном достоинстве. Не хочу. Но выслушаю, по разным причинам. И возможно попробую утешить «госпожу стрел», потому что даже в этом поганом аду надо хотя бы пытаться сохранить человеческий облик, не оскотиниться.

- Но все оказалось куда лучше, чем я думала, - продолжила рассказ Гамилла. – Замком и округой владела супружеская пара, не молодожены, но и не старики. Так, посерединке. Ему было двадцать семь. Ей девятнадцать.

- Хм… - нахмурилась Елена и подумала, что девятнадцать, это почти как ей сейчас. Наверное. Надо бы сесть с церой и пересчитать дни в годы, может быть даже назначить себе день рождения. Затем чуть вздрогнула. – А у них фамилия не Аргрефф? Или Лекюйе?

- Нет, - слабо и грустно улыбнулась Гамилла. – Не бойся, это не твоя беременная девочка.

Рыжеволосая склонила голову и недовольно засопела, очень уж прямо звучало это «твоя девочка». С другой стороны, вряд ли арбалетчица действительно имела в виду что-нибудь интимное. В конце концов за время их путешествия Елена свои пристрастия не проявляла и не афишировала, не до того как-то было. К сожалению.

- Совсем другие люди, - сказала Гамилла. - Но похожие, да. И несчастные. Семейная жизнь это своего рода искусство, в нем требуется много знаний и опыта. А еще терпения. Если их не хватает, заканчивается обычно все… плохо.

Лекарка искоса глянула на арбалетчицу, больно уж здраво и разумно та рассуждала. Нет, Елена и так знала, что женщина с татуировкой отнюдь не глупа, более-менее образована и умудрена опытом. Но Гамилла изъяснялась скорее как семейный психолог, а не убийца с волшебными навыками. Это было непривычно и странно. Впрочем, еще один урок жизни – даже, казалось бы, неплохо знакомые люди всегда могут раскрыться и удивить с неожиданной стороны.

- Одиночество вдвоем, - вспомнила и подумала вслух Елена.

- Да, - согласилась Гамилла. – Хорошо сказано. Так и было. Два человека, что делят все, включая постель, но разделены невидимой стеной. И не то, чтобы со зла или дурной волей... просто… так получилось.

Они еще немного посидели в молчании, слушая, как легкий ветерок шуршит сухим и выстуженным ковылем. Глотнули водки, Елена тряхнула флягу, прикидывая, что уговорили где-то половину, значит на разговор, скорее всего, хватит с запасом. Вряд ли это будет по-настоящему долгая история, ведь свинство, как правило, не требует долгой раскачки.

- В общем… - Гамилла задрала голову, будто советуясь с луной, как следует продолжить историю. Помолчала немного и рубанула наотмашь. – Чего тянуть. В общем, я стала любовницей.

Она прервалась, отпив из фляги. Елена с понимающим видом качнула головой, дескать, чего уж там, дело житейское.

- Жены, - закончила мысль Гамилла, и хорошо, что лекарка уже проглотила водку иначе не миновать бы конфузии. Впрочем, Елене показалось - это не последний «вотэтоповорот». Так и вышло.

- Она была красива, молода, одинока, несчастна – перечислила Гамилла, едва ли не загибая пальцы. – Я ее пожалела… Просто пожалела… а затем жалость превратилась во влечение. Настоящее, неподдельное.

Арбалетчица искоса глянула на Елену, как будто опасалась увидеть осуждение на лице рыжеволосой. Лекарка криво усмехнулась и сказала:

- Бывает. Я тоже спала с… дворянкой.

Она чуть было не сказала «с герцогиней», но в последний момент решила, что это лишнее, больно уж смахивает на похвальбу.

- Так и думала, - кивнула «госпожа стрел». - Видно было, как ты смотришь на ту девочку-баронессу.

В иной ситуации Елена удивилась бы, возможно стала отрицать, потому что - ну, в самом деле! - какое уж тут влечение?! Дессоль была всего лишь пациенткой, да еще «токсичной», опасной, как раскаленный уголь в руках. Однако место, время и обстановка не располагали, поэтому лекарка не стала ни удивляться, ни огорчаться. Женщины грустно улыбнулись друг другу, практически синхронно, с одинаковыми выражениями лиц, снова пустили флягу в обмен.

- А затем к нам присоединился муж, - с удивительным спокойствием вымолвила арбалетчица.

- Что ж, почему бы и нет, - столь же рассудительно отозвалась Елена. – Если всех устраивает.

- Да, так и было, - сказала арбалетчица. – Какое-то время.

Елена почесала кончик носа, немного подумала и предположила:

- Ты вдохнула новую жизнь в их… отношения? Освежила вином сухой кувшин? Заставила каждого снова почувствовать себя желанным?

Гамилла подозрительно и косо глянула на собеседницу, столь же подозрительно заметила:

- Ты как будто рядом была.

- Нет, не была, - Елена глотнула, тяжело выдохнула и пожалела, что под рукой нет хотя бы огурчика. Обязательно, чтобы хрустел неповторимым огуречным хрустом, который и сравнить то не с чем, настолько звук самобытный. – Просто… бывает и такое.

- Бывает, - согласилась Гамилла, успокоившись, поверив лекарке. – То есть было. Какое-то время все казалось хорошо. И еще лучше. Полгода или около того. Мы были счастливы. Конечно, против уставов и заповедей, но мы на них плевали, потому что законы человеческие и церковные не для богатых, сильных и счастливых. А дальше…

Она сделала паузу, стиснула челюсти до каменных желваков на скулах. У Елены были кое-какие предположения на тему того, что могло бы случиться дальше, исходящие из личного опыта и некоторого представления о нравах аристократии. Но женщина решила оставить мысли при себе.

- А дальше я сделала ошибку, - криво и без тени радости улыбнулась Гамилла, глаза ее чуть блеснули под лунным светом, словно подернулись тонкой пленочкой влаги.

Елене хотелось сказать что-нибудь вроде «если тяжело вспоминать – не рассказывай, молча посидим», но ее останавливало простое соображение. Гамилла затеяла этот разговор явно, чтобы выговориться, разделить с кем-нибудь давнюю, но все еще мучительную боль души. И коль уж Елена согласилась слушать, надо было доигрывать роль психоаналитика до конца. Тем более, история, в самом деле, получилась интересной. Явно жестокой, грязной, подлой, но интересной.

- Все было так хорошо, что я забыла о разнице в происхождении, - буднично сказала Гамилла. – Что я простая цин, у которой, когда я стучалась в замковые ворота, не было даже лошади. А они родовитые аусф при замке и владениях с шестью сотнями золотых годового дохода. И если мы ведем себя как равные, это их доброжелательная прихоть.

Елене сразу и отчетливо вспомнилась жесткая ремарка Флессы по сходному поводу.

Я позволяю обращаться ко мне на «ты» и опускать «госпожу». Но тебе следует помнить, что это мое позволение.

Интересно, как повела бы себя герцогиня, не пойми безродная лекарка прямой намек?.. Хороший вопрос.

- Как бы люди ни были близки… иногда у них случаются... конфликты. Непонимание. Ссоры. Нас это не миновало. И когда… - арбалетчица пошевелила чуть подрагивающими пальцами, будто нащупывая правильное слово. - Когда это случилось, я не заметила, как перешла незримую черту, которую мои… милые… видели очень хорошо. Надо сказать…

Чем дальше заходила история, тем больше появлялось пауз в речи Гамиллы, тем не менее, женщина продолжила.

- Надо сказать, - повторила она. – Они поступили по-своему благородно. Сначала деликатно указали мне на допущенную оплошность. На бестактность по отношению к тем, кто стоит много выше. Дали возможность отступить, принести должные извинения, вернуть все на прежний круг. Но… я не поняла. И тогда они преподали урок.

На этот раз Гамилла приникла к фляжке более старательно, глотнув дважды или трижды, даже не поперхнувшись

- Ну как… не совсем они, а четыре конюха по господскому приказу и указанию. Но, по крайней мере, без выбитых зубов и беременности.

Елена подавила вздох и выпила водки, не чувствуя горечи. Точнее сивушный вкус казался даже приятным, отбивая стойкое ощущение, что лекарка отхлебнула половник навозной жижи.

- И слуги забрали себе мой заговоренный арбалет, - грустно и задумчиво сказала «госпожа», лирически взирая на луну.

Интересно, это жизнь такое дерьмо или мне «везет», подумала Елена, припомнив историю Шены, в чем-то схожую, хотя и куда более трагичную (если тут вообще можно говорить о степенях зла). Наверное, все-таки первое. Или пополам.

- Ты не пыталась их убить?

- Хотела. Слишком сложно, - сказала Гамилла, будто обсуждала способ приготовления зайца, с вымачиванием в уксусе или без. – Отстреливать богатых людей или их слуг можно лишь в городе, там где новое, незнакомое лицо не бросается в глаза и не вызывает подозрений. А в город они не выбираются.

- Ты следишь за ними? Ну, то есть узнаешь новости? – поправилась Елена.

- По мере сил. Насколько получается.

- У меня есть, что тебе сказать.

- Правда? – хмыкнула арбалетчица. – Что-нибудь насчет простить и передоверить божьему воздаянию?

- Нет. Хотя и похоже. Речь о том, чтобы никого не убивать и забыть про них. Только мотив другой. Ничего возвышенного.

- Не понимаю.

- Позже. Мне надо подобрать верные слова.

- Не уверена, что позже я захочу снова говорить об этом, - честно призналась Гамилла. - Или даже вспоминать.

Елена перевернула фляжку и потрясла, не веря, что водка закончилась. Буквально только что не меньше чем на половину была полная, а теперь уже нет. Это получается, они вдвоем и даже без черствой корочки на закуску приговорили не менее чем косушку?

- Тогда будущее покажет, - сказала Елена. Искушение с ходу пересказать своими словами одну умную вещь, вычитанную в неплохой книге, было крайне велико, но лекарка сдержалась. Слишком легко напутать за давностью лет и сказать что-нибудь не то.

- Да, пожалуй, - согласилась Гамилла.

И они еще немного посидели в молчании. Небо темнело и покрывалось рваными тучами, ветер крепчал, город погрузился во тьму.

- Я бы осталась с вами, - тихо выговорила арбалетчица. – С вами непросто… но интересно. Театр опять же. С этими новыми постановками наш флейтист станет известным, а при нем и я хорошо заработаю. Со временем хватит на зачарованный арбалет и… другое.

Елене понадобилась пара мгновений, чтобы понять, о ком так пренебрежительно, но в то же время с иронической беззлобностью отзывается собеседница.

- Но ты не останешься, - не спросила, а скорее утвердила Елена, фиксируя не сказанное, однако четко подразумевающееся.

- Не останусь, - кивнула «госпожа». – Не… с ним. А он для вас важнее.

Это да, печально рассудила Елена. Какой бы сволочью не был в прошлом искупитель с неприятным прозвищем, взятым ради епитимьи, Насильник полезен. Особенно в мире, который явно двигался к большому кризису, все быстрее и быстрее с каждым днем. Конечно, по-прежнему остается не проясненным вопрос с мотивацией, чьи указания выполняет копьеносец. Но с ним гораздо спокойнее, и отказываться от общества Насильника Елена не станет, как бы ни лежала душа к немногословной Гамилле.

Печально. А что поделать.

- Пойду, - сообщила арбалетчица. – Завтра непростой день.

- Ага, - односложно согласилась Елена и добавила. – До завтра.

Что за день, тоскливо подумала она, слушая, как хрустит наст под шагами Гамиллы.

Что за мудацкий день…

Но мяч завтра делать придется. Раньян будет в бешенстве, дай бретеру волю, он сунул бы мальчишку в обложенную ватой коробку. Но, в конце концов, да пошел он, рубака чертов. Если уж довелось делить крышу и дорогу с юным психопатом, надо хотя бы попробовать что-то исправить. А побыть скотиной еще успеется, это, к сожалению, всегда легко.

Глава 19

Глава 19

Вечернее солнце метнуло последние лучи сквозь облака, так что маяк и волнорез окрасились в желто-оранжевый цвет, прочая же округа сохранила все оттенки серого. Зимнее море тяжко поднимало свинцовые волны, раскачивая далекие шхуны рыболовов. Уже почти неделю не было штормов, и Курцио решил, что это добрый знак. Конечно, дом надежно защитил бы хозяина и гостью от буйства стихий, но… красота момента могла поблекнуть, пусть в неощутимой малости, но все же.

Благородная дама прибыла с очень маленькой свитой, не более десятка телохранителей и пара самых доверенных слуг. Курцио привык, что все члены этой фамилии прекрасно управляются с лошадьми, поэтому на мгновение растерялся, увидев карету, причем неброскую, лишенную даже герба, в такой вполне могла бы путешествовать богатая мещанка. Впрочем, поразмыслив, мужчина решил, что это говорит о предусмотрительности хозяйки – инкогнито прежде всего. Или о других, куда менее лицеприятных соображениях, например о потаенном стыде и нежелании афишировать визит к не слишком родовитому и славному дворянину. Впрочем, об этом островитянин предпочел не думать.

- Согласно нашей традиции вкушать зимой яства полагается на открытой веранде, в теплых шубах, чувствуя соленый ветер, наслаждаясь силой моря. Или на палубе корабля.

Курцио в галантном полупоклоне подал одну руку маркизе Вартенслебен, заложив за спину другую. В иных обстоятельствах жест мог бы показаться без малого подобострастным, однако здесь важную роль играла разница в происхождении, а также куртуазность мероприятия. Оставалось лишь надеяться, что Биэль достаточно образована и оценит многогранность действа. Судя по легчайшей улыбке, тронувшей губы маркизы, она поняла и оценила.

- Но я рассудил, что наши обычаи слишком далеки от принятых на континенте. Поэтому решил придерживаться скорее материкового устава.

Курцио выпрямился, держа Биэль за самые кончики пальцев, обтянутых паутинной перчаткой, столь тонкой, что ткань повторяла даже морщинки на коже. Во взгляде островитянина явственно читалось неприкрытое восхищение. Да, маркизу нельзя было назвать красоткой в обычном понимании, начиная с того, что женщина была брюнеткой, а подлинно «красивыми» при дворе считались лишь природные блондинки. Но при одном взгляде на старшую дочь Вартенслебена вся эта шелуха надуманных канонов забывалась. И Курцио порадовался, что приказал обувных дел мастеру поставить на туфли утолщенную подошву с высоким каблуком. Иначе пришлось бы глядеть на женщину глаза в глаза, вровень, а этого эмиссар терпеть не мог со времен бедной юности.

- Вы забываете, любезный друг, что я родилась и выросла в Малэрсиде, - ответила маркиза, склонив подбородок в легком поклоне. – Соленый ветер мне привычен с детства.

Курцио, разумеется, отметил, как Биэль поставила ударение на слове «друг», оставалось лишь правильным образом его истолковать. С другой стороны мужчина мог позволить себе роскошь вообще этого не делать, поскольку изначально собирался насладиться лишь обществом благородной дамы и приятной беседой. А когда не строишь далеко идущих планов, не в чем разочароваться. И…

И тем более приятен какой-нибудь интересный поворот событий, ежели он, в конце концов, происходит. Как говаривал отец: рассчитывай на малое, тогда неудача не принесет большого разочарования, а успех приятно удивит. И это, пожалуй, было единственное хорошее, что Курцио мог вспомнить о родителе.

- Дочь своего отца, - скрылся он за дежурным оборотом, ведя гостью через ярко освещенную анфиладу комнат. Обычно дом Курцио ночами стоял темный, как склеп, потому что временный хозяин или пропадал по делам, или работал, а шумные гуляния островитянин не любил и не устраивал, считая бессмысленной тратой денег. В этом Курцио расходился с герцогом, который точно так же презирал обжорство и празднества, но считал их недорогими вложениями в репутацию.

Ливрейный слуга ударил серебряным молоточком в серебряный же гонг, возвещая о начале скромного ужина, вернее, согласно этикету, позднего обеда. Сразу возникла небольшая заминка, выяснилось, что маркиза не пьет вина, вообще никакого. Однако в обширной кладовой нашлась бутыль сгущенного ежевичного сока, которая спасла положение.

- Я взял на себя смелость организовать перемены по собственному разумению, - предупредил Курцио, заправляя салфетку за ворот простого, но изящно пошитого кафтана.

Теперь мужчина был одет по усреднено-континентальной моде, без столичных изысков, в его платье отсутствовали даже намеки на что-либо островное. Вычурная прическа тоже пропала, и, чтобы не выглядеть по-дурацки с обритым на треть черепом, Курцио постригся, оставив короткий ежик волос под маленькой шапочкой. Ныне лишь тонкие ниточки выщипанных бровей напоминали о его происхождении.

- Что это за блюдо? – спросила маркиза, с интересом рассматривая нечто, похожее на вытянутую грушу розовато-телесного цвета в обвязке.

- Оригинальный деликатес Сальтолучарда. Такой вы не отведаете ни в Малэрсиде, ни здесь, в столице. В переводе он звучит как «морская свинья». Задний мускул со свиной ляжки засаливают на десять дней, затем промывают в особом вине, снова солят, теперь с редкими травами. Упаковывают в мочевой пузырь и обвязывают вручную. Дальше мясо должно выдерживаться не менее чем полгода в месте сухом, тенистом и хорошо проветриваемом. Только тогда свинина раскрывает свой подлинный вкус. Я обучил моего повара этому искусству, и он добился неплохих результатов.

- Любопытно.

Повар, явившийся специально ради этого момента, самолично отрезал несколько ломтиков. Он действовал ножом, который больше смахивал на бритву и резал столь же остро, пластинки пропускали свет, как просмоленная бумага.

- Большая часть нашей кухни, так или иначе, вышла из провианта, который запасали моряки, - пояснил гостеприимный хозяин. - Воду, зерно и другие плоды земли можно купить в разных местах, но мясо дорого и не хранится долго. Десятки поколений солили мясо и сало всевозможными ингредиентами и способами, добиваясь наилучших результатов. Некоторые рецепты со временем…

Курцио запнулся, подбирая слово, и Биэль с улыбкой подсказала:

- Стали золотыми?

- Именно.

- Тонкий вкус, - отметила маркиза, отведав мясо. Не глядя на повара, обозначила поклон в его сторону, сказав. – Мой комплимент достойному творцу сего деликатеса.

Что ж, по крайней мере, один человек в этот вечер оказался полностью, абсолютно счастлив. Повар возвратился к себе, в царство огня и сковородок, обогащенный лучшим воспоминанием в своей жизни.

- В Малэрсиде тоже любят и ценят улиток, - сказала Биэль, пробуя новую перемену. – Наши негоцианты даже продают их в бочках с мокрой травой.

- Следовательно, вы знаток и ценитель, - предположил Курцио.

- Увы, не нужно быть знатоком, чтобы сказать: ваши лучше. Качественные улитки растут на свободном выгоне и только на хорошей глинистой почве, им нужны съедобные сорняки, в основном одуванчики, и обилие росы для питья. А земля нашего владения слишком богата песком и солью, улитки, что взрастают на ней, годятся лишь купцам, которые хотят сервировать столы как дворяне.

- Поистине, ваша образованность уступает только вашей красоте, - изящно польстил гостье хлебосольный господин дома.

- Я ждала от вас большего, - с убийственной прямотой сообщила Биэль, так что Курцио едва не прикусил язык.

- Простите? – нейтрально осведомился он, с легким звоном отложив на фарфоровую подставку однозубую вилку для улиток.

- Я ждала большего, - столь же прямо сказала женщина. – Мой отец отзывался о вас нечасто, весьма красноречиво и разнообразно. Если отбросить лишнее, из его слов представал образ человека целеустремленного, оригинального, чуждающегося жеманных манер… а также скучных тривиальностей.

Дочь своего отца, повторил про себя Курцио. Немилосердная жестокость в дистиллированном виде, как «мертвая вода» тройной перегонки. Только у герцога это качество все же маскируется лисьими повадками, а дочь рубит наотмашь, словно палач. Ответить можно было разнообразно и много, но эмиссар после мгновенной паузы, решил, что если уж вечеру должно стать по-настоящему оригинальным и незабываемым, пусть так и будет.

- И вы хотели видеть именно такого человека? – столь же прямо уточнил он. – Считаю своим долгом предупредить, он может быть весьма неприятен.

- Так покажите мне настоящего Курцио Алеинсэ-Мальт-Монвузена. Какого не видела еще ни одна женщина. И тогда я сочту, что ваше уважение ко мне действительно велико.

- Непростое пожелание, но... я постараюсь.

- Буду признательна.

Курцио чуть двинул пальцем, и молчаливый слуга налил вишнево-синюю жидкость в бокал собеседницы. Да, не стекло Вартенслебенов, но более чем соответствует моменту. Повинуясь следующему жесту, вся прислуга молча покинула зал. С едва слышимым стуком затворились створки высоких дверей из тяжелой лиственницы, лишенной смолы. Биэль перестала улыбаться, ее правая рука в, казалось бы, случайном движении коснулась шва на левом рукаве.

Восхитительная женщина, подумал Курцио. Никаких тебе заколок, гибких клинков на поясе и прочей мишуры. Нормальный и хорошо скрытый стилет. Настоящая Вартенслебен.

- Как обстоят дела у нашего протеже? – спросил Курцио.

- Вы уверены, что хотите сейчас обсуждать именно его? Надо сказать, в общении с дамой оная, как правило, ждет, что все мысли благородного господина будут посвящены ей, - улыбнулась Биэль, как обычно, скорее обозначив эмоцию легким движением губ. Маркизе это крайне шло, выглядело загадочно и многообещающе-коварно. Что-то было в этой улыбке от куртизанки и в то же время… убийцы.

- Вы хотели увидеть истинного Курцио Алеинсэ-Мальт-Монвузена, - мужчина едва удержался от плебейского пожимания плечами. – Поэтому мне приходится выбирать между прямо высказанным пожеланием, и… - он сделал паузу, рассеянно перебирая в пальцах золотую вилочку для маринованных фруктов. – Куртуазными правилами. Ожиданиями дамы, которые можно отрицать, однако нельзя не принимать во внимание.

- Действительно, - согласилась маркиза. – Нелегкий выбор.

- Я выбрал первое. И в настоящий момент меня крайне волнует все, связанное с воспитанием Оттовио. Так что я решил спросить об этом напрямую у репетитора.

- Хорошо.

Биэль дала краткое, но исчерпывающее описание прогресса императора, закончив словами:

- На днях мы будем смотреть портреты. Выставка уже обставляется должным образом.

- О, так эта традиция все еще жива, - почти не удивился Курцио. – Хотя, казалось бы, невеста для Оттовио уже назначена. Причем давно.

- Что поделать. В эти непростые времена каждый ловит даже крупицу надежды и выжимает ее досуха. В конце концов, чудеса иногда случаются.

- И даже если не удастся оттолкнуть будущую супругу, всегда можно подсунуть дочь благородного рода в качестве любовницы Его Императорского Величества, - подхватил Курцио. – Честно говоря, в последнее время решительно перестаю понимать резоны Совета. Как вообще регенты допустили выставку портретов?

- Скорее мне следует спросить об этом вас. Общеизвестно, что Курцио Алеинсэ-Мальт-Монвузен знает все, что происходит под солнцем и луной. Говорят, вы можете подменить чужое ухо своим так ловко, что заговорщик, шепчущий в него секреты, ничего не заметит. Неужели это бессовестная ложь?

- О, нет, разумеется, - покачал головой носитель трехсложной фамилии. – Просто суетных забот у меня больше чем ушей.

- Что ж, скорее регенты проявили полное безразличие к этому. Их можно понять, вопрос вероисповедания Оттовио и его невесты весьма… острый. Император двоебожник не может править империей, где четыре пятых молятся Пантократору, единому в шестидесяти шести атрибутах. Точнее может, но трон под ним обретет удивительную шаткость. И до сих пор не решено, как быть с визитом в Пайт-Сокхайлхей для помазания в Храме Атрибутов. На фоне таких проблем какие-то портреты…

- Да, всего лишь дочери приматоров, - пробормотал Курцио. – Сущая малость… Впрочем это нам пока не вредит.

- Хорошее начало, - сказала маркиза.

- О чем вы?

- Об истинном лице Курцио Алеинсэ, разумеется. Мне нравится ваш выбор. Вы подумали, приняли решение, и сразу перешли к вопросам дела. Интересно, что ждет нас дальше, куда приведет сей путь?

- Полагаю, к хорошей беседе и приятном воспоминании о нашей встрече. Это самое меньшее, на что я рассчитываю.

- Тогда какова же наивысшая ставка? – глаза маркизы загадочно блестели под тонкой золотой нитью, проходящей чуть выше линии лба. Будучи искушенным во всевозможных премудростях, Курцио, в общем, представлял, каких денег и трудов стоила прислуге кажущаяся простота убранных волос Биэль. На памяти мужчины маркиза впервые полностью соответствовала образу настоящей дамы высшего общества, роскошно одетой и богато украшенной. Судя по всему, женщина предпочитала красное золото и туманный александрит. Это могло говорить о желании произвести впечатление. А могло быть наживкой в древнейшей игре, которая не предполагала выигрыша и тем более награды, по крайней мере, для одной из сторон. Или не говорило не о чем. Тем интереснее было разгадывать загадку.

- Так далеко я не загадываю.

Мужчина отметил, как слегка опустились уголки губ женщины, маркиза, похоже, и не пыталась скрыть разочарование.

- Вы хотели откровенности, я откровенен. Вы нравитесь мне, сиятельная госпожа, это глупо скрывать. Но в общении с вами нельзя на что-либо рассчитывать, вы словно фея далеких островов, вы обещание, которое не дано прямо; тайна, которая не имеет разгадки; мечта, которая всегда ускользает из рук.

В непроницаемых глазах Биэль не отражалось ни единой мысли, что бы ни думала женщина о похвале, которую легко можно было счесть противоположностью комплиментам, ее соображения оставались при ней.

- Отношения с вами это корабль для путешествия за край мира, его нужно строить долго и с пониманием, что никто не обещает успешное плавание. Поэтому… - Курцио развел руками без колец и перстней, лишь странный, грубовато сделанный браслет из обычной меди охватывал запястье. – Я решил наслаждаться тем, что принадлежит мне сейчас. Вашим обществом, нашей беседой и… - он вернул женщине скупую улыбку. – Моей надеждой.

- Надо сказать, - Биэль не делала длинных пауз для обдумывания. – Отец был прав. Вы можете быть удивительно прямолинейным, хотя и заворачиваете это качество в мягкий шелк. Кажется, у мужчин это называется «прямой словно меч»?

- Да. Так говорят у нас на Сальтолучарде. Имеется в виду властелин оружия, «галерный меч» на две руки.

- Было бы интересно взглянуть.

- Хотите? – поднял тонкую бровь Курцио.

- Вы можете приказать доставить такое оружие? – Биэль не то, чтобы удивилась, скорее, отметила готовность собеседника удовлетворить ее прихоть.

- Мне нет нужды что-то приказывать и доставлять, - в голосе мужчины едва заметно зазвенели тончайшие льдинки. – У меня есть свой.

Он вытер губы салфеткой, больше для ритуала, потому что Курцио всегда был крайне аккуратен в еде, встал и обошел стол, чтобы отодвинуть стул собеседнице. Биэль изящным жестом оперлась на его руку, поднимаясь. Маркиза была явно заинтересована и даже не считала нужным скрывать это. Курцио подавил усмешку при мысли, что выглядит все более чем... двусмысленно. С другой стороны, отчего бы мужчине и не показать красивой, породистой женщине свой длинный меч?

- Ступайте за мной.

Под высокими потолками стук липовых каблуков на сапожках Биэль отдавался с удивительной, почти музыкальной четкостью. Слуги молча открывали двери по мере продвижения пары, однако не сопровождали господ, явно желавших уединения. Курцио привел гостью в зал-башню, где он имел первую беседу с князем Гайотом. Достал с полки у винтовой лестницы непримечательный на вид, очень длинный футляр из плотной кожи без тиснения и даже бисерных украшений. С видимым усилием – футляр явно был не легким – отнес к столу. Наблюдая за ним, Биэль чуть пристукнула носком сапога по мозаике на полу, словно проверяя, действительно ли это камень или все же древесный спил.

- Прекрасный дом, истинный господин, - заметила она. – Отличный выбор.

Маркиза будто намекала, что дом не принадлежит нынешнему хозяину и по сути является трофеем, даже не взятым с меча или судебной тяжбой. С другой стороны она использовала старую форму обращения, будто сглаживая «баронство» собеседника, поднимая его ближе к своему уровню. Курцио чувствовал себя очень… своеобразно. Ему редко, очень редко приходилось встречать полностью «нечитаемую» женщину, как правило, самая загадочная аристократка после четверти часа общения становилась понятна, словно букварь. Ну а про мещанок и говорить не стоило. Курцио без затруднения угадывал скрытые намерения, пути, которыми дама станет добиваться желаемого и, соответственно, самый короткий путь через лабиринт обмана и взаимной лжи. А в общении с Биэль Вартенслебен островной хитрец не видел ничего, точнее все, что казалось истиной, с легкостью оказывалось лишь маской. И это было по-своему интересно. Во всяком случае, ново, необычно.

Курцио не стал тратить время на распутывание жестких от времени кожаных завязок, футляр не открывали много лет. Мужчина просто достал кинжал из скрытых за поясом ножен и разрезал преграду, откинул крышку. Внутри, на бархатной подкладке, лежал длинный меч. По-настоящему длинный, будучи поставленным вертикально, он достал бы хозяину до подмышки. Клинок с двойным долом неярко и зловеще сверкал под светом волшебной лампы, как язык речного льда.

- По традиции его нельзя передавать из рук в руки, это предвещает беду и неудачу в битве, - сказал Курцио. – Но вы можете взять его сами.

Он едва не посоветовал «будьте осторожны», однако сдержался, коря себя за глупость. Для полного конфуза еще можно было бы добавить «не порежьтесь».

Биэль взяла меч неумело, как человек не знакомый с воинскими умениями, но правильно. Сначала достала платок и символически обтерла пальцы с золотой пылью на ногтях, затем обмахнула меч и лишь потом взялась за него. Рукоять она опять-таки держала правильно, положив левую руку на оголовье рукояти, три пальца поверх, безымянный словно подпирает торец. Биэль качнула оружие, оценив, как едва заметно вибрирует клинок.

- Очень маленькая гарда, - отметила маркиза, поворачиваясь к владельцу. – Я думала, у «галерных мечей» она шире.

- Да, уже лет десять как монтируют перекрестия не менее чем в локоть, добавляют кольца, а пяту клинка ограничивают «клыками». Но мой меч старше, он сделан по давней традиции. Тогда корабли были меньше, палубы теснее.

- Интересно… - Биэль поднесла оружие к глазам, рассматривая едва заметную вязь литир, выгравированных на полированной стали. – Здесь ваше имя. Это не фамильная ценность, а награда. Отличительный знак.

- Да.

- Кажется, я припоминаю, за что награждали таким образом, - задумчиво проговорила Биэль.

Курцио изменился, теперь островитянин казался отстраненным и холодноватым, будто в нем пробудились некие мысли и, от которых душа покинула тело, отдалившись по реке воспоминаний.

- Я благодарю вас, - с убийственной серьезностью вымолвила женщина. – Это славное оружие. Увидеть его и тем более держать в руках - большая честь.

Она с осторожностью поместила клинок обратно, Курцио так же молча закрыл футляр.

- Теперь я знаю о вас несколько больше, - с прежней улыбкой суккуба сообщила Биэль.

- Я надеюсь, вы сохраните это знание в тайне, - не то попросил, не то выразил благое пожелание островитянин, чьи мысли все еще были далеко отсюда.

- Вернитесь ко мне, - попросила Биэль, и Курцио вздрогнул, кинув на женщину недоуменный взгляд.

- Простите?

- Вы далеко отсюда, - улыбка маркизы стала чуть явственнее, заиграла новыми оттенками загадки. – Столь откровенно размышлять о чем-то ином в моем присутствии, по меньшей мере, невежливо.

- Прошу прощения, - Курцио с достоинством поклонился. – Я исправлю свою промашку и несовершенство.

Пока он убирал футляр на прежнее место, Биэль прошла вдоль стеллажей, скользя пальцами по старым полкам, совершенно не заботясь о пыли, что оседала на шелковых перчатках, стоивших дороже латных. Она заинтересовалась дубинкой, которая в свое время привлекла внимание князя, но тут взор женщины задел иную диковинку.

- Что это?

В руках маркизы покоилась очень старая игрушка, вернее часть некогда сломанной игрушки. Голова лошадки, вырезанная из тонкой доски, с отверстием от выпавшего сучка и стертыми от времени следами красок. Судя по всему, давным-давно это была недорогая «качалка», сделанная из отходов лесопилок. Курцио промолчал.

- Я вижу в вашей коллекции памятное оружие, диковины с далеких земель, - на этих словах мужчина не удержался от гримасы изумления. – Старые карты… Другие вещи, чье предназначение известно, а наличие здесь понятно, - Биэль подняла сломанную игрушку чуть выше, держа ее обеими руками, словно кубок. – Но это?

- Память, - кратко отозвался эмиссар, которому явно хотелось забрать лошадку и положить обратно, подальше в пыль и забвение, но такт не позволял.

- Расскажите.

- Нет.

- Вы перечите пожеланию прекрасной дамы?

- Да.

Биэль оценивающе посмотрела на мужчину, отметив почти незаметную, однако для опытного взгляда очевидную перемену. Курцио был разным, словно капля ртути, он всегда подстраивался под собеседника, не имея собственной формы, всегда неуловим, всегда непознаваем. А сейчас мужчина замкнулся, отстранился, как будто замерз и тем обрел жесткие контуры, о которые можно было при неосторожности даже порезаться.

- Неприятные воспоминания… - задумчиво вымолвила Биэль, глянула прямо в лицо хозяину дома. – Давайте сыграем.

- Боюсь, я скверный игрок… в любые игры, - от Курцио все еще веяло холодком. – Никогда не чувствовал в себе азарта победы в открытом противостоянии один на один, а без этого выигрывать сложно.

- Я предлагаю вам другую игру.

- Вот как… Любопытно. Какую же?

Биэль поистине королевской походкой прошла за стол, грациозно села, опершись локтем на драгоценное дерево.

- Я попробую разгадать вас.

- Любопытно… - повторил Курцио. – Такое намерение само по себе говорит обо мне плохо. Ведь оно подразумевает, что я открыт, словно книга.

- Или я чрезмерно самоуверенна.

- Для вас это не порок.

- Согласна. Итак, суть проста. Я попробую угадать что-нибудь… о вас. И если угадаю, вы исполните мое пожелание.

- А если нет? – Курцио машинально скрестил руки на груди.

- Правильным было бы уравнять ставки, но вы понимаете, что это… сомнительно.

- Такая формулировка звучит как завуалированное оскорбление, - без особого дружелюбия и очень прямо сказал мужчина. – Оно подразумевает, что, выиграв, я мог бы потребовать исполнить нечто, противное вашему желанию и чести. Меня огорчает, что я произвел столь неприятное, даже отталкивающее впечатление.

Курцио поджал губы и сделал коротенькую паузу, видимо, подбирая правильную, соответствующую этикету формулу, чтобы попросить гостью удалиться. В этот секундный перерыв Биэль вставила одну короткую фразу, которая щелкнула, как струна арбалета со спущенным рычагом.

- Вы были бедны.

Курцио вдохнул воздух, едва ли не сквозь зубы, крепче сжал руки, так что теперь не столько скрещивал их, сколько обхватывал себя, будто защищаясь от мира.

- Ваш почтенный отец позволяет себе слишком большую откровенность, - глухо вымолвил он.

- Нет. Собственно говоря, он вас не переносит… надо полагать, как и вы его, так что упоминает весьма редко, хотя с неизменной энергичностью. Это моя собственная догадка. Здесь, - маркиза подняла руку, описывая круг. – Собраны памятные для вас вещи. Среди них очень дешевая и сломанная игрушка.

- Она может значить, что угодно, - так же глухо парировал Курцио.

- Верно. Но… почему то мне кажется, это призрак из вашего детства. В котором вы могли позволить себе лишь такую игрушку. Я права?

Воцарилось молчание, тяжелое и густое, как студень из свиных костей. Наконец мужчина разорвал его одним лишь словом:

- Да.

- Она была целой, когда стала вашей? Или досталась уже поломанной?

Биэль как будто забыла собственные правила, требовавшие от нее угадывать, но Курцио все же ответил:

- Целой. Но в плачевном состоянии. Мать купила ее на долговой распродаже. Качалка стоила четверть серебряной монетки, ничего дороже мы себе позволить не могли. Все, что зарабатывала семья, откладывалось для того, чтобы купить мне выгодное место на флоте. Поэтому вы угадали наполовину. Мы не бедствовали, но жили как нищие.

- Ее сломал кто-то из родичей?

Поймав косой взгляд собеседника, Биэль улыбнулась, но в этот раз улыбка была почти человеческой, с отчетливыми нотками обычной грусти. Женщина пояснила:

- У меня две сестры. И хоть я старшая, натерпелась от них, как младшая. До тех пор, пока они не подросли настолько, чтобы их можно было попросту бить, не рискуя покалечить. Пару лет у меня вообще не было ни единой целой игрушки.

Торговля поступками, подумал Курцио. Обмен откровенностью, вот, что она делает. Истинная уроженка Малэрсида, крупнейшего порта западной части материка. Уязви, а затем поцелуй укус. Добавь соли, а когда вкушающий поморщится, уравновесь неприятный вкус сладостью. Уколи проницательностью, вытащи на свет божий то, что никому не следует знать, но взамен приоткрой собственные подвалы, где скрыты мистерии. Или сделай вид, что приоткрыла, ведь правдивее всего кажется хорошо подготовленная ложь.

Другое дело, что на одну ложь всегда может найтись другая, столь же безупречно правдоподобная. Вопрос в том, что в этой игре теней и слов неправда. Каждое слово? Некая часть? Или все говорят правду, повинуясь удивительному стечению обстоятельств и душевному порыву?..

- Соседские мальчишки, - произнес он с каменно-невыразительным лицом. – Злобные ублюдки, которым доставляло удовольствие травить последнего из Мальтов, одного из презираемых Монвузенов. Им было недостаточно того, что отпрыск благородной ветви Алеинсэ живет как портовый грузчик. Недостаточно, того, что играет старой лошадкой, за которую отдали четверть обрезанного багатина.

- И они ее сломали.

- Да, - отозвался эхом Курцио. – Они ее сломали.

- А вы сохранили. Думаю, как память и путеводный знак.

- Да. Каждый раз, когда жизнь казалась мне слишком тяжкой или опасной, когда хотелось опустить руки и отступить, я брал в руки этот обломок прошлого и вспоминал. Игрушку, тот день. Лица моих обидчиков, их имена. Можно сказать, обломок стал моим талисманом памяти и ненависти.

- Кто-то из них остался жив?

- Большая часть, - все-таки пожал плечами Курцио. – К тому моменту, когда положение дало возможность свести счеты, я уже перерос это желание. Лучшей местью было не вредить им, а оборачиваться и смотреть через плечо, сверху вниз.

- Что ж… Игра не задалась, - честно признала Биэль. - Но мне было интересно.

- Рад, что способствовал вашему развлечению, - церемонно поклонился Курцио.

- Кажется, наше общение… односторонне, - задумчиво произнесла маркиза. – Вы развлекаете меня, я же лишь беру, ничего не отдавая взамен. Надо бы это исправить. Здесь найдется что-нибудь музыкальное?

- Хм… - Курцио нахмурился, удивившись неожиданному повороту и вспоминая. – Да, один из моих слуг играет на лире. Но инструмент нашего образца, не материковый.

- Тем интереснее. Пусть его принесут.

Курцио молча хлопнул в ладоши, заинтригованный – в очередной раз за этот вечер, который отметился неожиданными поворотами.

Островная лира в целом была похожа на континентального родственника, но имела меньшие размеры, больше струн и другую форму – не рама, а доска с фигурно вырезанным отверстием на три пятых общей длины инструмента. Пучок струн шел поверх доски, а затем расходился веером над окном.

- Любопытно, - прокомментировала Биэль, весьма умело обращаясь с инструментом. – Посмотрим, годятся ли общие принципы.

Она села, примостив лиру на бедро, сняла перчатки, которые мужчина сразу предупредительно забрал. Провела длинными пальцами по струнам, извлекая атональные звуки. Биэль играла в непривычной манере, обеими руками, прижав инструмент подбородком. Поначалу хозяин дома надел маску вежливого одобрения, как и полагается, если гость пытается продемонстрировать некие таланты. Однако, едва женщина приноровилась к новому инструменту, Курцио поневоле заслушался. Благодаря обоерукой игре маркиза приглушала низкие, именуемые «гнусавыми» ноты, заставляя лиру звучать высоко и мелодично, так, что музыка будто растворялась в воздухе, насыщая эфир медовыми колебаниями. А затем Биэль тихо запела.

Я слышу шум моих лесов,

Им вторит песнь полей.

Но мне недолго слушать зов

Родной страны моей:

Уеду я ночной порой

В далекие края;

Как призрак, тающий с зарей,

К утру исчезну я.

Угаснет мой высокий род

Навек во тьме могил;

Друзья в нем видели оплот,

Врагам он страшен был.

Не будет над стеной парить

Наш гордый стяг с гербом;

Но наше дело будет жить,

И мы не зря умрем.

Пускай нам больше не дано

Одерживать побед,

С монархом нашим все равно

Мы будем в годы бед;

Пускай потомки знать о нас

Не будут ничего,

Мы ни в бою, ни в смертный час

Не предадим его.

Всегда короне верен был

Наш благородный род,

И он в награду получил

Богатство, власть, почет.

Богатство, слава, блеск венца -

Все минет, словно сон.

И только верность - дар творца -

Бессмертна, как и он.

- Все дьяволы морской бездны, - искренне выдохнул Курцио, когда песня закончилась, и последний отзвук затих под высокими сводами комнаты-башни. – Я всегда был уверен, что равнодушен к музыке. И поэзии тоже. До сего дня.

Он склонил голову, признавая совершенство исполнителя. Принял от вставшей маркизы инструмент и вернул перчатки.

- Если на то будет ваше позволение, я подарю вам такую же, - предложил Курцио. – Ее сделают по нашему уставу, который сохранился со времен Старой Империи. Серебряный корпус и струны из кишок женщины-отцеубийцы, только они дают по-настоящему совершенный звук. В качестве награды попрошу дозволения иногда слушать вашу игру.

- Я даю вам свое позволение, - мягко кивнула Биэль.

Повисла драматическая пауза. Теперь следовало или как-то возобновить трапезу, или понемногу сворачивать прием. Курцио жаждал первого, но понимал, что сообразно моменту правильнее переходить ко второму. К сожалению… И в то мгновение, когда он готов был что-то сказать, Биэль заговорила первой.

- Знаете, я не люблю слабых мужчин. Вернее безразлична к ним. Это естественно, когда растешь бок о бок с такими великолепными образчиками мужественности, как мой отец и брат. Слабые люди вызывают главным образом жалость, а я не люблю жалеть мужчин, для этого у меня есть лошади, горностаи и служанки.

Курцио стиснул зубы и машинально заложил руки за спину, чтобы скрыть побелевшие костяшки пальцев. Волшебство этого вечера, наполненное тайнами, намеками, тончайшей игрой слов – все рассыпалось вдребезги, как цветное стекло, разбитое ударом палки. Осталась лишь некрасивая рама да осколки несбывшихся ожиданий в грязи. Островитянин выпрямился, сложив руки на груди, гордо задрал подбородок, решив - он выслушает до последнего слова все, что сочтет нужным сказать маркиза. Он будет галантен и сохранит безукоризненную вежливость, глотая блестяще продуманные оскорбления как изысканный пломбир, желированный выстилкой плавательного пузыря «белых» рыб. Он запомнит каждое слово, нанижет, словно драгоценный жемчуг, на шелковую нить памяти. Обдумает каждое из них, ни в коем случае не проявляя пагубную поспешность.

А затем…

- Но и энергичные убийцы без страха и сомнений, как граф Шотан Безземельный, мне также не импонируют, - продолжила маркиза. - Они всегда любят в первую очередь себя, а я не желаю быть второй. Кроме того, они попросту скучны. В мужчине меня привлекает комбинация силы и души. Жесткость и человечность. Твердость, на которую можно опереться, и немного мягкости для контраста. Но в меру мягкости. И, разумеется, ум. Кругозор мужчины должен простираться несколько дальше, чем знание сорока пяти основных видов перевязи для меча.

Кажется, я идиот, мрачно подумал Курцио. Да не простой, а прямо-таки эпический. Эпический идиот, у которого спесь и гнев скачут впереди здравого смысла.

- Вы были интересны мне и показались сосудом, в котором указанные качества смешаны правильным образом. Что ж, я не ошиблась. А теперь отдайте распоряжение, чтобы моим слугам было дано все, что они попросят. Я предпочитаю начинать утро с контрастной ванны и массажа, их следует готовить загодя.

- Э-э-э… - вырвалось у мужчины, Курцио хлопнул челюстью.

- Друг мой, не заставляйте разочаровываться в вас, - поморщилась Биэль. – Мне тридцать шесть лет. Когда женщина в таком возрасте отправляется вечером к мужчине, глупо утверждать что предметом интереса является коллекция лютней и старые нотные записи. Думаю, вы уже заметили, что жеманство не свойственно мне.

- О, да, - искренне признал Курцио. - Ваша светлость.

- Итак?.. – иронически приподняла бровь маркиза. - Надеюсь, вы не намерены спрашивать, получила ли я дозволение у строгого батюшки?

- Сейчас, я… - Курцио внезапно почувствовал, что охрип. Мальчишеское волнение завладело им. Мужчина лишь развел руками и широко улыбнулся, признавая, что этот раунд словесной дуэли остался за соперницей.

Из глубин дома послышался некий шум, словно кто-то бежал, стуча сапогами по драгоценной мозаике и не менее дорогим паркетам. Перекрикивались слуги, торопливый шум приближался.

Его не остановили, подумал Курцио. Значит или особенный курьер, или…

- Господин, - с этими словами открыл дверь один из охранников. – Серый ворон только что прилетел. Мы не посмели бы, но вы сами приказывали…

- Простите, - Курцио повернулся к Биэль. – Срочная депеша. Из тех, которые читают даже на смертном одре.

Он ждал недовольства, но маркиза кивнула с предельно серьезным видом и ограничилась короткой фразой, причем, кажется, совершенно искренне, без тени сарказма:

- Я понимаю. Дела, прежде всего.

Курцио отослал распорядителя клети для воронов, открыл крошечный цилиндрик, развернул тончайший лист пергамента, кажущийся полупрозрачным. Вгляделся, щурясь, в незашифрованную – против всяких правил! – короткую запись. Лишь выкованная долгими годами выдержка удержала эмиссара от витиеватой брани. Он посмотрел на маркизу и, после мгновенного колебания, молча протянул ей лоскут с посланием. Биэль отрицательно качнула головой.

- Нет.

Она сделала шаг к собеседнику и легким движением коснулась его щеки.

- Я уже давно не испытываю нужды в том, чтобы утверждаться, заставляя мужчину выбирать между мной и неотложным делом. Вы хотите меня, это очевидно. И если некая забота все же заставляет отказаться от моего общества, значит, случилось нечто экстраординарное. Я не собираюсь унижать вас и в первую очередь себя, проверяя, действительно ли причина столь важна. Займитесь делом, а когда закончите, пришлите мне весть. Думаю, в следующий раз моя очередь вернуть долг гостеприимства. Не провожайте.

Вот и гадай, как это понимать, особенно последнюю фразу, подумал Курцио, глядя в ее спину под изысканным платьем, машинально скользя взглядом ниже. То ли неудовольствие, высказанное в такой изысканной форме, что граничит с произведением искусства, то ли наоборот.

Но, так или иначе, в одном Биэль Вартенслебен права, как сам Иштен, создатель неба и света. Случилось экстраординарное.

Он все же выругался, от всей души. Еще раз перечитал срочную депешу и старательно сжег ее на пламени свечи, развеяв пепел. Затем сел, один, в окружении старых вещей и обломков прошлого, чтобы надолго задуматься.

_________________________

Если кому-то показалось, что он уже видел где-то эпизод с лошадкой, так и есть, это буквальное заимствование. Привилегия автора – иногда тырить кошерное, не маскируясь.

Песня – «Прощание» Вальтера Скотта (1813)

Пломбир – не постмодернизм, как батистовые трусики, а вполне себе ренессансная еда. Изначально это не мороженое, а желированные сливки, очень жирные.

Меч:

https://www.youtube.com/watch?v=t5gL0KuGlDU&amp;list=PLMUtS78ZxryO0ClPACmFjkAnrbuowVHsJ

Глава 20

Глава 20

Три удара, повторяла Елена в ритме схватки. Три удара. Три удара…

Когда бы ты ни наносил два удара в едином ритме, всегда завершай их третьим. Первый удар смещает или провоцирует врага, второй ранит, а третий позволяет вернуться в правильную гвардию и обезопасить себя от контратаки, пусть даже она будет нанесена рукой мертвеца.

Поединщики утоптали подтаявший снег на полянке до состояния глазури, ноги скользили почти как по льду. В эти минуты Елена отчетливо поняла, что Сапковский сказочник – не могла Цири так ловко крошить злодеев, раскатывая на коньках. Тут сохранить бы равновесие… Один удар, второй… и сорванный номер три - вражеский мессер буквально примагнитился к дешевому клинку Елены, не позволяя развернуться. В литературных описаниях сталь звенит и вообще издает разные мелодичные звуки, а в реальности столкновение мечей давало лишь неприятный жестяной стук. И еще скрежет, когда металл скользил по металлу. Каждый раз Елена вздрагивала, не силах противиться инстинкту и страху смерти, женщине казалось, что лезвие скрипит по ее костям.

Вот и сбылось, подумала она, снова пытаясь провести нормальную связку из трех ударов, которую противник опять умело разбил. Вот я встала лицом к лицу с Чумой, только в руках наших не прославленные мечи из знаменитых цехов, а дешевое оружие, на которое не ставят клейм… Острие боевого ножа опять устремилось ей в лицо, и Елена сосредоточилась на парировании, чтобы не потерять жизнь.

* * *

- Вот так бароны Амброжи и Ларну закончили свое противостояние, - сказал Артиго часом ранее, плотно заворачиваясь в одеяло, хорошее, из теплой шерсти с льняной подкладкой. - Герцог Ильдефинген почтил примирение своим визитом, и все стороны обменялись богатыми подарками. Кроме того, герцог дал позволение бывшим противникам включить в свои гербы части герцогской символики, то есть когти Зверя СтрашноОбразного. Об этом было сложено впоследствии немало песен, а на замечательном пиру впервые со времен Старой Империи подавалось жареное мясо с позолотой.

Елена проверила его температуру путем наложения руки на лоб, строго напоила отваром. Она, честно говоря, опасалась последствий пинания мяча во дворе, но рассудила, что риск более-менее приемлем, а немного физической активности выздоравливающему не помешает. К тому же играли недолго, и на дворе начиналась форменная оттепель, было тепло и безветренно. Мяч получился смешной и постоянно разматывался на тряпки, но было весело.

Мальчишка в игре походил на щенка-переростка, столь же нелепый, будто конечности у него действовали каждая сама по себе. Елена с удовлетворением отметила, что повелитель мира улыбался, более того, пару раз даже попробовал рассмеяться. Получалось как-то страшненько, будто лицо Артиго закостенело, будто маска, и не могло воспроизводить ничего сверх заложенной программы. Но это все-таки лучше, чем трагическая физиономия мученика у столба с гвоздями, и Елена поздравила себя с маленьким педагогическим успехом. Раньян так и не появился, он улаживал какие-то дела с городским самоуправлением, а затем, по обмолвке Насильника, ушел буквально «в леса» с Жоакиной. Видимо о чем-то серьезно разговаривать, потому что уединиться ради плотских утех можно и в более комфортной обстановке.

После мяча Елена поручила Грималю тщательно пропарить мальчишку в бане, без фанатизма, чтобы не нагружать и так слабое сердце, но прогревая до последней косточки. Артиго перенес испытание стоически, хотя ему явно было до степени отвращения неприятно все, от плебейской «черной» баньки до прикосновений слуги.

А затем они с Еленой долго разговаривали, снова (и вполне искренне) пытаясь как-то притереть друг к другу разное понимание мира. Императору невероятно понравились «Звездные Войны», однако мальчик не понял конец. Елена завершила историю типичной победой добра с полной аннигиляцией зла, и Артиго недоуменно спросил «а зачем?». Здесь и обозначилась очередная точка непонимания, обусловленная разницей культур.

Для Елены абсолютно логичной, более того, единственно возможной формой глобального противостояния было уничтожение противника. Все для победы, тыл сражается в цехах наравне с фронтом, а в конце флаги победителей над вражеской столицей и оккупационная администрация. Соответственно, правильная империя побеждает, неправильная во главе с колдуном-узурпатором прекращает существование, чужие замки сносятся до фундамента, аристократия под неправильными гербами – те, кто остался в живых - упраздняется. Вот этого, то есть концепции тотальной войны, где в жертву победе приносится все и бьются до последнего солдата – Артиго не понимал. Точнее понимал, но в очень узком значении, как экстремальную форму кровной вражды.

Например когда ныне правящий владетель Малэрсида ни с того ни с сего по какому-то надуманному поводу взял и повесил одного из молодых Борзекков. По итогам развернувшегося побоища гордые, но бедные Борзекки закончились полностью, а императорские комиты, расследовавшие грязную историю, обогатились на поколение вперед (тут Артиго явно сконфузился, но честно пересказал слухи о грандиозных взятках, которыми, якобы, не побрезговал даже император). Елена могла бы пояснить, что это был за надуманный повод, но благоразумно решила - скромность украшает человека. Простой лекарке неоткуда знать такие подробности жизни высшей аристократии.

Почувствовав учителем в этот раз уже себя, мальчик зачитал женщине обширную лекцию о противостоянии многих благородных домов Ойкумены, включая королевские «замятни». Артиго знал буквально наизусть без преувеличения тысячи событий, имен, гербов, межродственных и деловых связей, фамильных привилегий и черт знает что еще. Причем свободно ориентировался в этой паутине, объединявшей примерно двадцать пять герцогских и королевских семейств, а также несколько сотен дворянских фамилий попроще. Елену подмывало выспросить про младшую дочь упомянутых Вартенслебенов, ведь мальчишка наверняка что-нибудь знал, но женщина снова придавила искушение, решив быть умной и сдержанной.

Если убрать словесную шелуху насчет «чести» и прочую мишуру смыслов, все истории Артиго были очень похожи. Они рассказывали об алчности, болезненной спеси, а также безудержной жестокости. Менялся лишь антураж в зависимости от локации и куртуазности участников. Бароны в диких местах выставляли посреди дороги колья с головами вражеских детей, графы в столицах устраивали подставные дуэли в стиле «десятеро на одного». Вассал убивал господина в церкви, затем рубил его жену, пытавшуюся закрыть собственным телом умирающего мужа. Настоящие честь и милосердие встречались нечасто и опять же носили специфический характер наподобие «люди чести достойно сдались в плен и пользовались большим уважением, а прочие были повешены ибо не к лицу держать слово, данное подлому сословию» или «подверг насилию жену и старшую дочь, малолетних же только убил». Но вот понятное Елене и привычное по литературе ожесточение «до последней капли крови» в этих повестях действительно встречалось редко и ограниченно.

Наверное, результат сугубо феодальной организации общества, подумала женщина. Все построено на сословиях, личных клятвах и привилегиях. Понятие нации пока отсутствует даже в теории, раса по большому счету одна, пусть с многочисленными ответвлениями. И держава опять же одна, потому что формально Старая Империя существует по сию пору, властвуя над всей обитаемой землей. Да и Церковь Единого – не католичество, попов крепко сдерживает аристократия, которой не нужны конкуренты. Поэтому настоящая вражда по большому счету может быть только личной и соответственно ограниченной возможностями ненавистника. Что ж, по-своему логично. Нет точки сосредоточения общей ненависти – нет и тотальной вражды на взаимное истребление, которая могла бы увлечь массы.

Точка ненависти… оборот ей понравился, но вылетел из памяти с той же легкостью, как возник, потому что вернулся Раньян, злющий, словно гиена. Приступы бешенства посещали бретера нечасто и выглядели ужасающе именно на контрасте с местными традициями проявления эмоций. Для мужчины в порядке вещей было кричать и рыдать в голос, бретер же как будто замыкался в себе, становясь очень грустным. В таком состоянии злобного меланхолика он походил на гранату с нестабильной взрывчаткой и выдернутой чекой.

Артиго сразу забыл про свою родовитую исключительность и завернулся в одеяло, как странник в плащ под ливнем. Да и Елена, глядя в темные глаза Раньяна, почувствовала холодок, предательски скользящий вдоль хребта в сторону копчика и ниже.

- Бери меч, - бретер не просил, а приказывал. – И ступай за мной. Посмотрим, чему ты научилась.

* * *

- Ты могла ему навредить.

Сейчас Елене стало по-настоящему страшно. Не от мертвого тона, которым была произнесена короткая фраза, и не потому, что Раньян говорил в процессе жестокого рубилова, не теряя дыхания. А из-за того, что бретер постепенно, шаг за шагом, увеличивал темп боя и, похоже, бил всерьез. Поединок, начавшийся как жесткий тест практикой, все больше походил на запланированное убийство. Типично бретерское, в соответствии с больной эстетикой цеха – прикончить красиво и стильно, как будто по правде и закону.

Женщина бы ответила, но боялась вылететь из ритма и «потерять воздух», так что ограничилась коротким, будто лай:

- Нет.

Хотя на самом деле, конечно, могла. Сейчас идея вытащить на доморощенный (да еще и зимний) футбол ребенка, только выкарабкивающегося из тяжелой болезни, уже не казалась такой хорошей. Наоборот, по здравому размышлению она представлялась более чем рискованной. Но объяснять разъяренному убийце, что женщину поразил блеск настоящего, живого интереса в глазах молодого старичка, тот момент, когда юный аристократ вдруг стал похож на обычного мальчишку… да, в сложившихся обстоятельствах пускаться в оправдания было бы неразумно.

Начинала подкрадываться усталость, меч казался тяжелее, а бретер наоборот, еще быстрее. Его мессер имел довольно сильный изгиб, нехарактерный для такого оружия, и больше походил на саблю с удлиненной рукоятью. И действовал им Раньян в классическом сабельном стиле, одной рукой, оперев другую в районе тазобедренного сустава. С каждым ударом Елена все больше уверялась, что мечник привел ее на полянку в южной стороне от города с твердым намерением здесь и оставить. Завалить просто так – было бы некрасиво, неправильно, предосудительно. А когда мастер случайно убивает не слишком искусного ученика… что ж, судьба.

- Ты хотела ему зла.

- Нет.

Послеполуденное солнце светило идеально, не слишком ярко, не слишком тускло. Температура так же располагала к бою, уберегая поединщиков от теплового удара. Поверхность вот подвела, но Раньяну подтаявший снег не мешал, бретер скользил на длинных ногах, как призрак. Елена пыталась, в соответствии с наукой Пантина, держать оппонента на расстоянии, всегда выводя клинок на кратчайшую линию между бойцами, так, чтобы любая атака противника сама по себе приводила его на острие. Но ее меч был для этого коротковат, а кроме того бретер обладал удивительным чувством дистанции и оружия, он раз за разом отбивал ее клинок своим, и Елена ничего с этим поделать не могла.

Она едва не поскользнулась, в последнее мгновение удержав равновесие. Елене все реже удавалось атаковать, в основном женщина оборонялась, причем «глухо», без возможности контратаки. Понимая, что с каждой секундой уходят силы, следовательно, и шансы на успех, поединщица отчаянно рубанула вертикально, целясь в голову, тоже по-сабельному, не с замахом, а описывая мечом круг вдоль тела, изнутри наружу. Раньян без всяких изысков принял удар на крестовину гарды, высоко, на уровне ключиц, и начал прием, когда поворот кисти дает возможность уколоть вражеское предплечье изнутри, а то и подрезать запястье фальшлезвием. Елена спаслась, лишь действуя на опережение, дернув руку вверх и в сторону, чтобы расцепить клинки. Тело все сделало само, по памяти тысяч и тысяч повторений, а сознание с фаталистичной отстраненностью подумало – вот и все. Фронтальное положение, оружная рука в стороне и парировать не может, щита нет.

Раньян как молния уколол ее в район солнечного сплетения, отступил на шаг, уперев оголовье рукояти ножа себе в грудь так, чтобы лезвие смотрело вверх. Позиция, означавшая - боец не намерен сражаться, вообще или сейчас. Обычно так показывали, что противник может поднять выбитое оружие, взять новое или просто умереть с достоинством. Елена тоже отступила, повинуясь лишь инстинктам, что требовали сбежать как можно дальше от черного убийцы. Одежда на ней вымокла, дыхание прерывалось, меч казался тяжелым, словно турецкая гиря. Свободной рукой Елена быстро ощупала рану и под пальцами оказалась лишь дырочка в куртке. Кажется, острие даже не поцарапало кожу.

- За-чем? – спросить удалось в два приема, между вдохами. Елена наклонилась вперед, опершись кулаками о бедра выше колен, глядя исподлобья на противника.

Раньян не спеша вытащил из раструба перчатки чистую тряпицу, обтер клинок мессера, убрал в ножны, едва слышно скрипнувшие деревом по металлу. Тихо стукнул кожаный клапан на устье ножен, оберегавший сталь от влаги. Лишь после этого бретер сказал:

- Я хотел тебя убить. Поначалу.

- Интересное… намере… ние, - выдохнула женщина уже более-менее ровно. Елену весьма обнадежило это «поначалу», из него следовало, что не «сейчас».

- Я не был уверен в твоих мотивах.

- Человек раскрывается лишь в бою? Только скрестив мечи, познаешь его сущность и все такое? – фыркнула женщина, более-менее отдышавшись.

- Нет, конечно, - в свою очередь скривился бретер. – Какая глупость. Просто я решил тебя убить. А после передумал.

- Ну, спасибо, - Елена обозначила поклон, не отводя взгляд и не выпуская меч. – Милостями вашими!

- Я никогда не занимался… отцовством, - по-прежнему сумрачно сказал Раньян, одергивая рукава. Елене захотелось дать ему по физиономии – даже не вспотел, скотина!

- Я не знаю, как воспитывать сына, - честно признал бретер. – А тем более, когда он император. Поэтому иногда я действую... с перебором.

- Слушай… - Елена, убедившись, что опасность позади, рискнула подойти ближе. – Я все понимаю, но, по-моему, это глупо. Не проще ли было поговорить?

- Он едва не умер. А ты заставила его дышать холодным воздухом.

- Я лекарь! – Елена решила не заканчивать короткую фразу напрашивающимся «идиот». – Пора бы уже понять, я знаю, что делать! Ты веришь мне или не веришь, все просто! Если не веришь, что я здесь делаю?!

Ничто не придает речам такую энергичность и пафос, как потаенное чувство вины, ведь, рассуждая по совести, в словах бретера определенный смысл имелся. Теперь Елена понимала, что и в самом деле поступила безрассудно, однако что сделано, то сделано, и все живы. Поэтому возмущение в ее словах звучало более чем убедительно.

- Я это учту, - пробурчал Раньян, которому гордость не позволяла извиниться.

Елена подняла с земли отброшенные в начале поединка ножны, сунула внутрь меч, попав со второго раза, руки все еще слегка подрагивали. Очень хотелось закончить беседу чем-нибудь вроде «иди в жопу!», но здравый смысл продолжал нашептывать на ухо правильные советы, и женщина ограничилась коротким:

- Не надо так больше.

Сейчас Елену стало немного потряхивать. До разума начало потихоньку доходить в полной мере понимание того, что она только что скрестила мечи с одним из лучших бретеров Ойкумены и… вроде бы, имелся повод для гордости – ее не убили на месте. Наука покойного Чертежника и здравствующего Пантина давала результат. С другой стороны, Елена отчетливо понимала - жива она исключительно потому, что у черного в голове перестали шевелить усами большие тараканы. А продлись его шиза чуть дольше, и сейчас Раньян так же меланхолично совал бы мессер в ножны над ее трупом.

Старый ужас опять колыхнулся в душе. Елена привыкла воспринимать бретера как полезного попутчика, дополнительного защитника и того, кто дал ей наставника. Сейчас она вспомнила, что Чума был убийцей, является им ныне и останется впредь. Это человек, который может просто взять меч, пойти и убить пятерых воинов, поскольку в голове у него щелкнуло что-то не то.

Жуткое это дело, неквалифицированные родители с комплексами, подумала Елена. Эх, если бы я бела педагогом…

- Я извиняюсь, - сказал Раньян, видимо заметив, как сбилась с шага и вздрогнула, проходя мимо, женщина.

Елена остановилась, глядя на него едва ли не через плечо. Интересно, есть ли среди живущих ныне хоть один, кто может похвалиться, что видел извинение Чумы? Притом, кажется, вполне чистосердечное.

- Я боюсь за него, - еще тише сказал Раньян. – И понимаю, что многое не в моей власти. Слишком многое. Да почти все, если подумать. Я даже защитить его толком не могу.

Он поднял руку, будто желая коснуться елениного плеча, и отдернул назад, видя, как снова дрогнула женщина.

- Не уходи, - попросил он. – Мне кажется, ты приносишь нам удачу. И… - бретер помолчал. – Он говорит с тобой.

- Я подумаю, - честно пообещала Елена, отчетливо понимая, что «не уходи» в данном случае следует понимать как «не бросай». Без особой охоты спросила. – Вы пришли к чему-то… с ней?

Уточнять не пришлось, бретер и так понял.

- Да. Отыграем три представления «Корабля» и разойдемся. Четыре пятых выручки тем, кто уходит, на проживание. Оставшимся отходят пьесы и слава. Никто никого неволить не станет, каждый сам решит.

Выходное пособие, решила Елена, кивнув. Да, вполне справедливо. Театр потом отобьет свое, а самозанятым надо как-то жить на первых порах. Что ж, все повернулось относительное приемлемым образом. И так, и так пора было кончать с бродячим табором и накатывающей славой… Как бы это ни было грустно. Все-таки не худшее время в ее жизни здесь, как ни посмотри. Интересно, кто останется, кто уйдет? Хотя и так все ясно.

Они шли без особой спешки, один за другим по узкой натоптанной тропке. Раньян первый, женщина следом. Елене хотелось пить и в баню, фляжка, как назло, была пустой, хозяйка забыла наполнить ее после водки.

- Надо будет нам как-нибудь скрестить мечи под луной, - хмуро пообещал Раньян, не оборачиваясь.

- Опять? – вздрогнула Елена, помня, что таким эвфемизмом обозначалось убийство, как правило, совершенное без прикрас, открытое нападение среди ночи.

- А, ты не знаешь… Первоначально «под луной» значило совсем другое. Это уже потом идиоты все испортили. Покажу. Тебе будет интересно. И полезно. Пантин не может. Я могу.

Бретер говорил короткими, рублеными фразами, отмеряя их словно жадный купец. А затем резко остановился, будто монолит из черного камня. Елена, в раздумьях, чуть было не столкнулась с ним.

- О, черт, - прошептал мечник.

Елена выглянула из-за плеча и увидела, как со стороны города бежит, отчаянно размахивая руками, темная фигурка. Человек скользил и даже падал, но упорно вставал и бежал дальше. А стремился он к поединщикам.

Мужчина. Не Насильник, тот быстрый на рывке, но не бегун – быстро перебрала в уме женщина – Кадфаль ушел, да и он тоже не марафонец. Пантин… вряд ли, этот человек никогда и никуда не спешит. Значит, остаются слуга и флейтист. Через минуту стало ясно, что, запыхавшись и покраснев от натуги, к ним спешит Гаваль.

- Там… - начал он, упав на колени, даже не переведя дыхание. – Там!..

Раньян в одно слитное движение шагнул к нему, в свою очередь опустился на колено и взял за плечи.

- Что там? – отрывисто задал вопрос бретер.

- Там… - повторил в третий раз менестрель, торопливое желание говорить поскорее плюс одышка после бега вызвали у него эффект заикания. – Т-т-та-а-ам!

Лекарка не видела лицо бретера, но судя по гримасам певца, ничего хорошего там не отобразилось. Гаваль содрогнулся, судорожно вдохнул, глубоко, чуть ли не до пупка, словно утопающий, что вырвался к поверхности.

- Там жандармы! – выпалил он. – Проехали через восточные ворота! Насильник сказал, дозорные. Грималь сказал, беги, предупреди, мы присмотрим.

- Сколько?

- Семеро.

- Это с оруженосцами?

- Нет! Боевые спутники отдельно.

Раньян машинально хлопнул парня по плечу, дескать, благодарю. Встал и так же механически подтянул перчатки. Негромко сказал, видимо больше себе, чем остальным:

- Значит, следом едет отряд числом не меньше двух десятков.

Скорее больше, добавила про себя Елена. Впрочем, даже тридцать жандармов, то есть настоящих конных латников, плюс их сопровождение… это, по крайней мере, человек пятьдесят, а то и семьдесят отлично вооруженных бронелобов. Вполне себе армия, способная выигрывать битвы и разорять города. Ответ, что могло понадобиться в местной глуши такой силе, был очевиден, и обдумывать его не хотелось.

Раньян оглянулся через плечо, и впервые женщина увидела на мрачном лице подлинную гамму человеческих переживаний. Бретер, придавленный внезапной бедой, утратил самоконтроль, его сжигали страх – но не за себя! – растерянность, непонимание, что делать. И… пожалуй обида. Не на кого-то персонально, а скорее на мироздание в целом, которое сначала отмерило скупой мерой немного тишины и спокойствия, а затем явилось взыскивать долги с очень щедрыми процентами. Чувство, хорошо – увы, пожалуй, слишком хорошо - знакомое женщине.

- Надо... спешить, - пробормотал Гаваль, не понимая, что происходит.

Бретер молча смотрел на Елену, и с каждой секундой лицо его успокаивалось, как исторгнутая из вулкана лава. Твердый камень снаружи, убийственный огонь под ним. Раньян слабо улыбнулся, левый уголок губы чуть дрогнул, превратив усмешку в зловещую ухмылку. В его глазах Елена прочитала немой вопрос или просьбу, а может быть и то, и другое сразу. Несколько мгновений Раньян молча глядел на спутницу, а затем, надо полагать, увидел в ее глазах ответ. Снова улыбнулся, на сей раз уже по-человечески, лишь очень, очень печально.

- Спешить… надо, - повторил шепотом Гаваль, непонимающе переводя взгляд с мужчины на женщину и обратно.

- Беги, - посоветовал Раньян, проверяя, как выходит клинок, не прихватился ли мессер к ножнам тончайшей пленкой льда, такое случается зимой.

- Что?..

- Просто беги. Как можно дальше. И никогда об этом не рассказывай. Никому.

Раньян обошел так и не вставшего Гаваля, двинулся к городу, ускоряя шаг, быстро перейдя на легкий бег. Елена застыла, глядя ему в спину и повторяя про себя: это не мой ребенок, это не моя война. Не мой сын, не мои разборки. Это все их заботы, уродливые отражения на мутном стекле этого мира. Не моя война. Не моя!

Она провела рукой по широкому поясу - меч, нож, кошель с горстью серебряных монет, лекарская грамота… Что ж, ей удавалось выживать с куда меньшим набором. Жаль прочих вещей, что брошены в городе, но их можно купить заново, а вот лавка, где продают жизни, явно где-то очень далеко отсюда.

- Вон, там! – Гаваль вытянул руку, показывая на дорогу восточнее городка. Там роились черные точки, похожие на безобидных мушек, и даже по беглому взгляду, не было там ни пятидесяти, ни семидесяти человек. Сотня, по крайней мере.

Елена посмотрела в небо, молча спросила у него: Пантократор, ты там? Если ты есть, пора бы как-то себя проявить. Может, послать знамение. Совершить маленькое или не очень маленькое чудо, как в ту ночь, когда она уходила по улице со сломанной рукой под градом камней. А лучше всего, конечно, вернуть ее домой.

- Что делать? – тоскливо взывал менестрель. – А что делать то?

Елена посмотрела в удаляющуюся черную спину бретера. Затем сказала:

- Беги. Как он сказал. Далеко, потом еще дальше. И никогда об этом не рассказывай. Особенно в песнях и стихах.

- Но… - юноша повел безумным взглядом человека, у которого только что рухнул мир, побились на черепки все надежды и чаяния. - Но Гамилла… мои инструменты… деньги!

Добро пожаловать в клуб, подумала, хмыкнув, Елена, глядя сверху вниз на бедного песенника. Почему то вспомнился мяч, дурацкий и все время распутывающийся. Только сейчас женщина запоздало поняла: тряпичную путаницу следовало обмотать веревками, получилось бы лучше. Странно, как мало нужно, чтобы заставить улыбаться юного старика, прочно забывшего, что такое простое детское веселье. Всего лишь глупый мяч…

- А ты? – спросил Гаваль.

А я… что же я… - повторила Елена. – Я, пожалуй, не побегу.

И она шагнула вслед бретеру, который уже миновал городские ворота.

* * *

- Я не совсем понимаю, в чем суть этого деяния, - сказал Оттовио.

Вартенслебен отметил: речь юноши стала еще более уверенной и правильной. Раньше император спросил бы «что мне следует делать?» или «какова моя задача?». Добрый знак… хотя и опасный в то же время. Но, увы, быстрая лошадь - это норовистая лошадь. Нельзя получить сильного императора, сохранив над ним полную власть. В этом отношении островные уроды правы, опасаясь того, что мальчишка обретет излишнюю строптивость. Но прибыль всегда подразумевает долю риска.

Герцог коснулся пояса под свободной мантией. Там, в крошечном футлярчике, лежало сообщение, доставленное на рассвете шпионом Курцио. Тревожное, можно сказать, «горячее» - то, что видимо потребует организации магических переходов, дабы не тратить время на птиц. Способное вызвать множество удивительных и разнообразных последствий. И… преждевременное для того, чтобы посвящать в него императора. Всему свой день и час.

- Это давняя традиция, которую многократно пытались изничтожить, тем не менее, она возрождалась, - пояснил герцог, шагая вдоль череды портретов, установленных так, чтобы свет из высоких окон освещал лица наилучшим образом, раскрывая богатство красок, мастерство художников и красоту персонажей. Впрочем, оценить сейчас все это не представлялось возможным из-за бархатных занавесей, скрывающих полотна.

- Каждое благородное семейство может в урочный день прислать Его Императорскому Величеству изображение достойной дочери. А Император невозбранно рассматривает и оценивает кандидатуры.

- Кандидатуры… - повторил вслед за герцогом Оттовио, нахмурившись. - Для чего, напомните мне.

- Формально для того, чтобы царственная персона выразила искреннее восхищение. Его можно передать устно, через гонца или специальной грамотой. Оная привилегий не обещает, но в целом радует семью.

- Дает повод для хвастовства, - уточнил император.

- Именно так, - слабо улыбнулся герцог, склонив голову перед проницательностью повелителя. - Точнее служит гирькой на очень сложных весах со множеством чаш, которые измеряют вес знатных родов и баланс их силы.

- Вряд ли эта гирька имеет существенный вес, - поморщился Оттовио.

- Сама по себе, разумеется, нет. Но внимание Императора - имеет. И поскольку чаши находятся в постоянном неустойчивом движении, даже несколько слов могут привести к удивительным последствиям.

- Хорошо. Вы говорили о формальном. А неформальное?

- Разумеется, каждый патриарх… или матриарх надеется - свершится чудо, и Его Величество заинтересуется портретом настолько, что это в итоге приведет к замужеству.

- Даже если Его… Величество помолвлено? - уточнил император, задумчиво глядя на образ своей невесты, который, разумеется, не стоял в общем ряду, а почетно висел на стене, символизируя неизбежный, однако все время уходящий в будущее союз.

Картина, выполненная в мрачно-торжественных красках, изображала худенькую и очень грустную девушку с волосами, высветленными до снежной белизны по традиции - морской солью и жестоким солнцем. На девице было простенькое платьице красного цвета с белым воротничком, без всяких украшений.

- Особенно в этом случае, - скупо улыбнулся Вартенслебен. - Помолвка означает, что Император готов к браку и зачатию наследника, но помолвленным может быть лишь неженатый человек....

Герцог сделал красноречивую паузу, отлично понятую императором.

- И подобное случалось?

- Иногда. Очень редко, но все же достаточно, чтобы питать надежды.

- Полагаю, в основном благородные дома надеются подобным образом сунуть в постель Императора новую любовницу, - цинично предположил Оттовио.

- Да, такова главная идея, - Вартенслебен снова поклонился, обозначая почтение к уму правителя.

- А почему бы не присылать девиц ко двору?

- Одно не отменяет другого, мой господин. Портрет имеет неоспоримые достоинства. Искусство живописи позволяет заретушировать изъяны и продемонстрировать в выгодном свете преимущества.

Оттовио снова глянул на будущую невесту. Ее можно было бы даже назвать хорошенькой, но художник допустил ошибку, он пытался нарисовать глаза цвета морской волны в полдень, но сделал их слишком яркими, подчеркнув и усугубив легкую пучеглазость невесты. Судя по выражению лица Оттовио, император глубоко задумался над тем, что представлял из себя оригинал до того как живописец заретушировал изъяны и оттенил преимущества.

- Итак… - намекнул Вартенслебен.

- Да, давайте покончим с этим, - решительно сказал Оттовио.

- Благородная дочь семьи Теббаль, - провозгласил герцог, подав слугам незаметный сигнал открывать номер первый. - Герб «Спасительный Корабль Веры».

- Горючий камень, строевой, но не корабельный лес, уголь, - сразу припомнил Оттовио уроки наставницы.

- Истинно так.

Благородной дочери семьи Теббаль на вид было лет тринадцать, но выражение лица делало ее старше как минимум вдвое. Платье салатового цвета выглядело куда дороже одеяния императорской невесты, а больше всего усилий художник уделил драгоценной шапочке на голове девочки. Если бы головной убор видела Елена, то поразилась – шапка оригинальной формы была один в один как большие наушники без проводов, только усыпанные жемчугом. Завершала образ изящная роза у правой ключицы.

- Какая… суровая, - не сдержал удивления император.

- Зато в ее глазах нет легкомысленности, - с постным видом произнес герцог, но во взгляде Вартенслебена прыгали чертики сдерживаемого смеха.

- Сколько ей лет?

- Двенадцать, Ваше Величество.

- Теббали готовы подложить в мою постель двенадцатилетнюю девчонку?.. - изумился Оттовио.

- Разумеется, - теперь удивился (чуть-чуть, самую малость) Вартенслебен. Удивился и подумал, что обучение парня идет большими шагами, но работы еще много.

- Ваше Величество, приматоры и бономы готовы подложить в вашу постель хоть младенца. Лишь бы это обернулось выгодой и милостью. А от Императора ждут подлинно императорских милостей.

- Ясно.

Оттовио вдруг развернулся и очень внимательно посмотрел на герцога. Казалось, император хочет задать некий вопрос, однако не решается. Вартенслебен примерно представлял, какие мысли посещают в данные мгновение правителя, поэтому не стал облегчать юноше задачу. В конце концов Оттовио так и не решился.

- Что вы можете про нее сказать? - внезапно спросил император, вернувшись к созерцанию сердитой девочки.

- Я восхищен, - поклонился герцог.

- Безусловно. А сверх того?

- Дитя с неопределенным будущим. И надежда семьи, - почти без промедления отозвался Вартенслебен. - Вернее для тех ее членов, кто еще здраво смотрит на вещи. Пожалуй, единственный человек, который достаточно умен, чтобы вытащить семью из…

С уст герцога чуть было не сорвалось «из нужника», но старик вовремя сомкнул губы.

- Их дела плохи?

- Теббали очень много потеряли за минувшие пять лет. Когда стали широко разрабатывать торфяные залежи, добытчики договорились с горцами о свободном проходе караванов самыми короткими путями. Топлива больше, цены на горючий сланец упали. Семья решила жечь на дорогой уголь свои леса, надеясь пересидеть напасть. Но лес заканчивается, а торф нет. И перекупить горцев не удалось. Сейчас Теббалей могут спасти лишь особые привилегии из рук Императора или большая реформация дома. Учитывая сложности с наследованием и здоровье патриарха, вероятнее всего этот ребенок через пару лет станет капитаном на дырявой галере в шторм.

- Ясно. Что ж, продолжим.

Следующий портрет строился вокруг широкого воротника из кружев, искусно армированных тончайшей проволокой. В это сооружение оригинально встраивалось колье-пластрон с золотым кольцом Пантократора, усыпанное рубиновой пылью. Воротник был настолько велик и тщательно выписан, что полностью заслонял темное платье, а выше него начиналось бледное лицо, украшенное гребнем из драгоценного моржового зуба. Одежда и бижутерия давались художнику явно лучше, чем живая натура. При взгляде на это лицо у Елены опять-таки возникла бы ассоциация с сельской девчонкой лет шестнадцати, у которой плохая косметика, зато хватило денег на подкачку губ.

- Благородная дочь семьи Монтейель, - сообщил герцог.

Император поднял руку, останавливая советника, и продолжил сам:

- Герб «Осадная Башня». Имеют давние привилегии на беспошлинные перевозки от королей Восходного Юга и Севера, а также торговую грамоту от Сальтолучарда. Перепродают дешевую соль Острова.

- Совершенно верно, Ваше Величество, - поклонился герцог.

- А теперь скажите то, чего я не знаю, - улыбнулся Оттовио.

- Занимаются контрабандой с архипелага. Главным образом кость и клык, в драгоценный пурпур не лезут. Пять лет назад решили умножить свои занятия и начали давать деньги в рост через посредников, чтобы не порочить фамилию. Дальше все как обычно у людей, которые гонятся за призраком чужого успеха без должной подготовки. Плохие займы, нечестные должники, неумение выбивать долги куртуазно, однако жестко и непреклонно.

- Скверное управление, - подытожил император.

- И огромные траты на роскошь. Патриарх бросался золотом, как сеятель зерном, надеясь, что это приглушит неприятные слухи.

- Очевидно, у него не вышло?

- Шпионы, Ваше Величество. Когда ты ведешь обширную коммерцию, у семьи накапливается много счетных книг, записей и писем. Надо быть очень искусным и умным, чтобы скрывать их все. Монтейели этих качеств не проявили.

- Я запомню это, - пообещал Оттовио. - Ценный урок.

- Всегда к Вашим услугам.

Вартенслебен уже и не помнил, когда последний раз столько кланялся, хоть и символически, однако не считал это в тягость. Поклон перед императором - в сладость подданному. И полезен для будущего.

- Красивая, - решил Оттовио, когда слуги в трехцветных одеждах дома Готдуа сняли драгоценную парчу с третьего портрета.

С холста на мужчин смотрела уже не девушка, а молодая женщина. Она сидела за столом, положив руку с пером на лист папируса. Черно-фиолетовое платье с пелериной было свободным, изобиловало множеством художественных складок. Воротник больше походил на широкую воронку, отделанную драгоценным мехом, судя по цвету и текстуре, из северных морей, лишь там, неподалеку от Пустошей с их вредоносным влиянием, рождались такие удивительные звери. На женщине было только одно украшение, весьма редкое - лазуритовая застежка на воротнике, соединенная длинной золотой цепочкой с погончиком-петлей на правом плече. В пику всем традициям голова модели оказалась не покрыта, а прическа безыскусна и лишена каких-либо деталей, хотя бы простенькой заколки. Впрочем, шевелюра была очень пышной и сама по себе выглядела как некий головной убор. Темные волосы опускались волнами по обе стороны лица, симметрично, почти сливаясь с мехом воротника.

- Благородная дочь семьи Фийамон.

На этот раз герцог памятливо не стал продолжать.

- Герб «Меч и Булава», - сказал Оттовио, заложив руки за спину. - Приматоры. Богатейшая семья Ойкумены… после Алеинсэ. Самые крупные откупщики, а также ростовщики.

Как и номер один, портрет был выдержан в темных тонах, самой яркой деталью казались глаза модели, только не синие, а цвета желтого агата. Чем дольше Оттовио смотрел в них, тем больше ему что-то не нравилось, но император все не мог понять, что именно.

- Семья с блестящим и безоблачным положением, - дополнил герцог. - Ссуды выдают лишь дворянам-гастальдам, оформляя их как дарение. И купеческим гильдиям с королевской жалованной грамотой. Прочих тоже ссужают, но через посредников.

- Судя по всему, со взысканием долгов у них проблем нет, - хмыкнул Оттовио, по-прежнему держа руки сцепленными за спиной.

- Никаких. Они пользуются устойчивой репутацией людей, расстраивать которых весьма неразумно и даже вредно. А мало что расстраивает столь сильно, как денежные потери.

- Девица участвует в семейном деле?

- Да. У Фийамонов мужчины и женщины равно служат общему процветанию.

Оттовио наконец понял, почему изображение, хоть написано мастерской рукой и показывает красивую молодую женщину, кажется таким странным, почти отталкивающим. Если приглядеться, возникало ощущение, что художник писал не живой взгляд, а шарики драгоценного камня, вставленные в орбиты глаз.

Оттовио сделал небрежный жест, отсылая слуг, и Вартенслебен снова отметил, насколько естественным выглядело теперь движение императорской руки. Герцог молча смотрел на правителя, ожидая дальнейшего развития событий. За окнами тяжело срывались со свинцовой крыши мутные капли. Весна приближалась, извещая о скором визите через яркий, теплый свет солнца.

- А чего я не знаю о ней? - вдруг спросил юноша, не сводя взгляд с портрета.

- Ваше Величество, здесь мы вступаем на зыбкую почву слухов и доносов, - предупредил Вартенслебен, даже бровью не поведя.

- Тогда следует сохранить их в тайне, - понимающе кивнул Оттовио. - Между нами

- В узких кругах известна нездоровой и противоестественной жестокостью. С некоторых пор дворянские семьи перестали отсылать к ней пажей и компаньонок.

- Она их бьет?

- Она их пытает. До смерти.

- И?.. - Оттовио не договорил, уместив в короткое междометие сразу недоверие, удивление и вопрос.

- Нет тела и свидетелей, нет и суда, - развел руками Вартенслебен. - Если юный паж решил сбежать в поисках приключений и лучшей доли, господин ему не розыскник.

- Но это же не простые слуги, - Оттовио поморщился, вспомнив «художества» графа Шотана, который при всех недостатках очень хорошо понимал, что грань между оригинальным пристрастием и бесчеловечным варварством пролегает очень близко к границе сословий.

- А Фийамоны - потомки сенаторов Старой Империи, - исчерпывающе ответил герцог. - И откупщики, которые собирают подать для Королевств и Двора. Им даже не надо платить отступное пострадавшим семьям, достаточно лишь немного снизить поборы на год или два.

- Такие развлечения должны дорого обходиться, - констатировал император, наконец, отведя взгляд от гипнотических глаз портрета.

- Очевидно, ее дела приносят дому столько пользы, что оправдывают некоторые… издержки.

- И чем она занимается?

- Взыскание невозвратных долгов.

- Я думал, невозвратными долги называются от того, что их нельзя вернуть.

- Ваше Величество, нет такого долга, который нельзя, так или иначе, вернуть, - скупо и неприятно улыбнулся герцог. - Это проблема скорее… времени, широты подхода, а также изобретательности взыскателя.

- Кажется, вам сей вопрос хорошо знаком, - Оттовио испытующе посмотрел на герцога. Вартенслебен выдержал долгий взгляд повелителя, не моргнув и не смутившись.

- Да, - ответил аристократ. - Я не горжусь этим, однако и стыда не испытываю. Мою семью обирали десятилетиями, пользуясь тем, что три поколения владетелей не желали вникать в сложные вопросы управления имуществом. Ведь благородные Вартенслебены выше презренного металла, они осыпали им друзей без счета, разбрасывали, как навоз. И когда я забрал причитающееся мне наследие…

Молодой император отметил про себя это «забрал» - герцог опять не стал вилять и назвал все прямо. В новых друзьях Оттовио ценил в первую очередь именно это. Регенты и островные спутники буквально душили вязкой и лживой предупредительностью, которая обволакивала, как патока, в ней терялись слова и поступки, казалось, умирала сама душа. А герцог, граф, эмиссар, князь, даже маркиза - все они были в первую очередь людьми дела. Им не требовалось оправдание для какого-либо деяния, только повод и возможность его совершить. Такие люди привлекали. Такая жизнь привлекала – и ее обещали юному императору новые друзья. Дело оставалось за малым - всего лишь научиться править, оглядываясь на достойные примеры.

- …семья растеряла все именные привилегии, - продолжал Вартенслебен, безэмоционально и размеренно, словно кукла-автоматон, в которой звук производится дивным соприкосновением шестеренок и музыкальных пластин. - Четыре пятых владения было перезаложено, долгов на восемьсот тысяч золотых, а еще четыреста тысяч оказались должны уже нам. И никто не собирался эти деньги возвращать, потому что прадеду, деду и отцу не к лицу было стучаться в чужие двери, напоминая о долгах и сроках, будто презренным ростовщикам.

Император не удержался от гримасы удивления. Суммы выглядели… головокружительно. Взгляд Оттовио сам собой остановился на бутылочке с перцем, что висела поверх белой мантии герцога. Судя по всему, теперь владетель Малэрсида не испытывал нужды в средствах.

- Да, - столь же ровно произнес Вартенслебен, перехватив императорский взгляд. - Теперь я могу себе это позволить.

- Видимо, было нелегко.

- Зато я открыл для себя правило трех попыток.

- Три попытки?

- Да. Правитель не должен управлять всем самолично, это просто невозможно и говорит скорее о глупости, чем достоинстве. Искусство власти есть умение давать правильные поручения правильным людям. И, разумеется, проверять их исполнительность. В любом, самом запущенном деле достаточно повесить одного за другим двух негодных, вороватых исполнителей, чтобы третий уяснил общую тенденцию и проявил необходимое старание.

- И это правило без исключений? - позволил себе улыбку император, обдумывая услышанное.

- Ну почему же, исключения встречаются всегда и везде. Если не получается, это говорит лишь о том, что виселиц нужно больше. Один раз их понадобилось сразу девять, чтобы хватило на всю семью казнокрада.

- Кто-нибудь назвал бы это… жестокостью, - Оттовио решил опробовать науку маркизы, способ задать достаточно прямой вопрос, не ущемляя притом гордость собеседника. Дескать «кто-то», но разумеется не я. Все все понимают, но в словесном поединке форма столь же важна, как содержание.

- Безусловно, - согласился герцог. - И называли. Но взгляните на это с другой стороны. Правильно организованная жестокость показывает неотвратимость наказания. Неотвратимость сокращает воровство. Меньше преступлений - меньше казней. Это как успешный штурм крепости. Армия теряет много людей сразу, но в итоге потери оказываются меньше чем долгомесячная осада, в которой ежедневно по нескольку человек гибнут от болезней, поножовщин и вражеских вылазок.

- Любопытный взгляд, в нем есть некое зерно истины, - согласился Оттовио, думая про себя, что советы маркизы в очередной раз оказались мудрыми и практичными.

Оттовио не мог отделаться от ощущения, что именно сейчас он видит настоящего герцога, настоящего Удолара Вартенслебена. Этот образ одновременно завораживал и отталкивал. Но больше все-таки завораживал. Так же как привлекал Шотан, отвратительный в своей извращенной жестокости, блистательный в искусстве войны. Как горский князь Гайот, настоящий дикарь, не берущий в плен людей чести, но в то же время командир пехоты, непобедимой на поле боя. Как сородич императора Курцио, скользкий, слизистый будто угорь, но ведающий многие тайны многих людей. Как маркиза, которая ничем не отталкивала и была умнее церковных патриархов. У таких людей хотелось учиться, им хотелось подражать - в тех качествах, что император считал достойными и полезными.

Капель за окном усиливалась. Хотя крышу дворца регулярно чистили от снега, и все же оставалось достаточно, чтобы таять, порождая целые ручейки.

- Думаю, остальные портреты мы изучим и оценим позже, - вынес решение Оттовио. - Обилие красоты затуманивает разум, снижает… остроту вИдения. Прекрасное надо употреблять, как лекарство, в малых дозах, делая перерывы для усвоения.

- Как пожелаете, Ваше Величество.

- Разумеется, все, кто почтил Двор этой честью, получат грамоты с выражениями моего искреннего восхищения красотой благородных дев, - продолжил мысль Оттовио.

- Живописцы Ойкумены будут Вам признательны до гробовой доски, - позволил себе капельку оригинальной лести герцог. - Ведь на следующий год портретов окажется намного больше.

- Да, следует поддерживать людей искусства, - благосклонно согласился Оттовио. Судя по легкой улыбке, император видел и другие бонусы своего решения, но решил не озвучивать их.

- А теперь… - император на мгновение задумался. - Время обеда. Составьте мне компанию. И… развлеките историей. Познавательной, назидательной, дающей полезные уроки.

- Какого рода историю Вы желали бы услышать?

Вартенслебен был уверен, что повесть о любви и рыцарских подвигах - последнее, что повелитель желал бы услышать от спутника. И не ошибся.

- Расскажите мне о том, как взыскивать долги, - Оттовио коснулся плеча старика под мантией - честь, за которую масса дворян по всей Ойкумене с радостью отдали бы ту самую руку, что пережила императорское прикосновение.

- Почему то мне кажется, что эта забота… станет крайне значимой в очень скором будущем. Также меня интересует, как все же следует избегать выплат, сохраняя честь и достоинство, хотя бы внешне. Боюсь, и этот навык может пригодиться.

- Как пожелаете, - герцог с некоторым удивлением заметил, что поклоны даются его больной пояснице уже довольно-таки легко. Во всяком случае они не вызывают чувство унижения, как бывает, если оказывать внимание приходится людям недостойным и мелким.

- Но сочту своим долгом предупредить, Ваше Величество. Эта повесть весьма… неприятна в своей откровенности. Если ее рассказывать в оригинальном виде.

- Я прошу, мой друг, - молодой император увлек герцога дальше, в лабиринт изысканных зал. - Я настаиваю.

Герцог позволил себе тщательно отмеренную улыбку. Вероятно, при чуть иных обстоятельствах Вартенслебен даже почувствовал бы себя немного счастливым - если бы не кожаный футлярчик на поясе, где лежало зашифрованное сообщение, начинающееся словами «Нашли А-Г-П»

_________________________

Цитата Пантина взята (в измененном, конечно, виде) из трактата Пьетро Монте «Exercitiorum Atque Artis Militaris Collectanea» (1509)

Глава 21

Глава 21

Елена до последнего надеялась, что Гаваль напутал, и глаза ее обманывают, но, увы, все оказалось в точности как было увидено и описано. К городку кирпичников и горшечников приближалась настоящая армия, и передовой дозор уже расположился внутри, перекрывая возможные пути бегства. Женщина редко видела рыцарей-жандармов так близко и никогда не видела в таком количестве. Это впечатляло и, наверное, должно было пугать, но страха Елена пока не ощущала. Мысль «это за нами» еще не прочувствовалась в полной мере.

Вся труппа уже собралась в сарае… нет, не вся. Елена оглянулась в поисках Жоакины и Кимуца, не увидела и все поняла. Не то, чтобы женщина удивилась, скорее, отметила с мрачным спокойствием, что продали их все-таки близкие люди.

Актеры выглядели совершенно по-разному, демонстрируя весь спектр эмоций, от мрачного ожидания (Гамилла и Марьядек) до еле-еле сдерживаемой паники (Гаваль, который хрен пойми зачем притащился следом вместо рекомендованного бегства). Насильник стоял прямо за спиной Артиго, положив одну руку на плечо императора, другой же взявшись за верное копье. Елена отметила, что искупитель надел не привычные тапки из соломы, а добротные ботинки, похожие на берцы с пуговицами. Мальчик снова перешел в режим невыразительной статуи с каменным лицом, отстраненного свидетеля базара житейской суеты.

А еще женщина заметила то, что случалось редко, а злило бесконечно. Все, так или иначе, глядели на нее, кто-то прямо, как Насильник, похожий в своей невозмутимости на киборга-убийцу, кто-то искоса, нехотя, как Марьядек или Грималь. Но, так или иначе, именно от Елены ждали неких решений и указаний. Кроме, пожалуй, Пантина, который, в соответствии с традицией, опять занял позицию стороннего наблюдателя.

- Его надо увести, - отрывисто сказал Раньян.

- Нет, - ни с того, ни с сего Пантин счел необходимым вступить в беседу. – Их слишком много. И верховые. Выследят. Догонят.

- Тогда… - бретер осекся, не закончив очевидную, однако весьма неприятную мысль.

Город как-то сразу наполнился шумом, топотом и лязгом железа. Отрывистые голоса передавали короткие команды, снова что-то гремело. Быстро и угодливо подвизгивал градоначальник, демонстрируя верноподданичество и готовность к сотрудничеству. Хрюкали свиньи, но хрюк звучал непривычно, слишком низко, глухо, будто в городе завелись дикие, злобные кабаны. Видимо это и были знаменитые боевые свиньи, заменявшие собак, натасканные на вынюхивание и драку.

Судя по звукам, сарай быстро, профессионально окружили. Чем больше Елена думала над происходящим, тем хуже понимала суть. Все это было… неправильно. В таком важном деле как убийство императора – по ее разумению – следовало поступать совершенно иначе. По крайней мере, сама Еленаорганизовала бы процесс по-иному. Несколько тихих незаметных убийц, в крайнем случае, стремительный налет кавалерии со столь же быстрым отходом. Здесь же все делалось напоказ, для красивой демонстрации граду и миру. И совсем не походило на окончательное решение вопросов престолонаследия.

А тем временем на нее продолжали смотреть в ожидании указаний. Елена тоже глянула на коллег и честно пыталась придумать какой-нибудь особенный план, но думалось главным образом о том, что если бы она смазала пятки салом еще в лесу, то сейчас была бы уже далеко отсюда, в начале новой интересной жизни. Женщина чувствовала себя полной дурой, которая выбрала пафосное деяние, а вместо пафоса и благородства получилась какая-то порнография и вообще космическая глупость. Снаружи, тем временем, заиграла громкая и неприятная дудка. Трубач выдувал быстрый сигнал, будто в фильме про индейцев и кавалерию из-за холмов. Заржало сразу несколько лошадей.

- Спешиться и быть готовыми к бою, - перевел Насильник, явно знакомый с дудкой не понаслышке.

Сигнал изменился, искупитель прокомментировал:

- Бой только по приказу.

- Не успеем, - глухо отозвался Грималь, глядя на мальчика. – Никак не спрятать.

- Это точно, - без всякого энтузиазма согласилась арбалетчица. Она держала в руках баллестр, однако не спешила его взводить. Довольно разумно, учитывая, что свинцовый шарик сталь доспеха не пробьет никоим образом.

- К сожалению, бежать нам некуда, - подытожил Раньян, положив руку на плечо Артиго. - Долго вилась бечевка, но конец все же нашелся. Господа, вы ничем не обязаны мне, так что если решите устраниться, это будет понятно и не предосудительно.

- Да кто он такой?! – буквально возопил Марьядек.

За все время совместных «гастролей» тема побоища, которое учинил Раньян в городке бортников, не то, чтобы оставалась под запретом… скорее путешественники ее старательно избегали. Поначалу не желая обострять, затем уже в силу естественного хода вещей и сложившегося положения дел. Лишние вопросы и знания могли сломать хрупкое равновесие, театральная жизнь по большому счету всех относительно устраивала. До сего часа…

- Он император Артиго, - Елена больше не видела оснований хранить тайну, в любом случае эта «сюжетная арка» на всех парах летела к однозначному финалу.

- Но император… - Марьядек запнулся, начал загибать пальцы, словно что-то высчитывая. – Император же… - горец окончательно запутался, растерянно переводя взгляд с бретера на мальчишку, затем на Елену и в обратном порядке. Вытащил из кошеля серебряную монетку, посмотрел на аверс, ища в чеканном облике какое-то сходство.

- Он император, - негромко повторила Гамилла. – Надо же… Я думала, вы прячете сына кого-то из столичных дворян… тех, что не угадали с правильной стороной в перевороте.

- Ну, как-то вроде того и получилось, - отметила Елена. – Он сын своих родителей и так далее.

- Да, - согласилась арбалетчица. – Но что дальше?

- Что дальше… - повторила Елена. – Дальше за ним все-таки пришли.

- И отвесят нам пряников цельную корзинку, - горец затравленно мотал головой, словно примерялся, не удастся ли, как сказочной нечисти, спрятаться в щелях и тенях.

Гамилла, будто решившись на что-то, опустила так и не взведенный арбалет. Отступила сама и дернула за шиворот менестреля. Гаваль суетливо мотнул головой, посмотрел на спутницу, тоже сделал шаг назад. В руках песенник сжимал кривую флейту, словно музыкой хотел остановить беду.

- Извини, - тихо, но решительно вымолвила «госпожа стрел». – Не наша война. Не наш бой.

Елена хмыкнула, оценив, как Гамилла, не зная того, процитировала саму же лекарку.

- Не-не-не! – заторопился Марьядек, буквально скача на одной ноге к арбалетчице и менестрелю. Хотя рану Елена подлечила и сделала это хорошо, горец снова захромал, видимо от расстройства и опасений.

- Это все без меня! Я честный бра… короче, я тут не при чем! Я характерный злодей!

- Да, ты не государственный преступник, а честный разбойник, - рассеянно согласилась Елена, посмотрев на искупителя. Насильник замер, как вырезанная из прочного дуба статуя, немного рассохшаяся от времени, но крепкая. Лекарка не сомневалась, что копейщик исполнит любое указание, а если понадобится – умрет, защищая мальчика, причем сделает это добровольно, скорее всего, в религиозном экстазе, оценивая смерть как желанный конец, как искупление неких ужасных грехов. Еще лекарке подумалось, что ей так и не довелось - пока не довелось - увидеть Насильника в бою. Поэтому, если подходить к вопросу со строгой объективностью, о боевых качествах копьеносца можно лишь гадать.

Грималь стал рядом с господином и так, по большому счету, определились все участники театра.

- Надо выйти с поднятыми руками, - предложил Марьядек. – И кричать, что мы тут посторонние.

- Даже не думай, - посоветовала Гамилла. – Слушать не станут. Рубанут сразу в дверях, просто так, на всякий случай. Надо ждать и ловить момент, вдруг им нужен только... – арбалетчица запнулась, видимо не очень понимая, как теперь следует именовать Артиго.

Тем временем армия приступила к делу. Стукнула распахиваемая дверь, загремели рыцарские сабатоны. Один за другим жандармы входили в сарай, пригибаясь под низкой притолокой. Они казались представителями иной расы – заметно выше и шире в плечах, нежели типичный горожанин или работник сельского труда. Все в доспехах, но большинство без шлемов, будто каждый хотел отметиться, быть замеченным для последующего отличия и награды. Разные и в то же время похожие, с бритыми лицами, а также характерными прическами людей, которым волосы не должны закрывать обзор. Среди воинов не было двух одинаковых, сразу видно, что каждый снаряжался сугубо индивидуально.

Елена впервые увидела столько «бронелобов» сразу и так близко. С каким-то философским спокойствием женщина оценила их как противников и поняла, что это, в общем-то, все, конец. Даже один-на-один каждый из них был бы смертельно опасным врагом – доспехи предоставляли слишком серьезный бонус. А против целой банды шансов не имелось вообще.

Предводитель рыцарства сиял во всех отношениях. Все в нем было подобрано и сделано так, чтобы кричать в голос: вот кто самый главный. Сияли - несмотря на довольно тусклый свет - полированные доспехи, закрывавшие тело от пяток до ушей, так, что даже подбородок скрывался за бувигером. Сияли медь, серебро и немного золота, украшавшие сталь, полированную до зеркального блеска. Сияла физиономия, преисполненная важности, ответственности, а также плохо сдерживаемого счастья, как у человека, который наконец-то затащил сложное дело, рассчитывая на значимую награду. Впрочем, зеркальный предводитель боевого дворянства был тут не единственной шишкой.

Из-за сверкающего плеча выдвинулся… мужик, назвать его по-иному не получалось. Мужик был своеобразен, в какой-то мере он являлся антитезой блестящему во всех отношениях предводителю, а также прочим воинам. Не молод и не красив, лицо малость одутловатое, нос переломан. Снаряжен скромно, шпор нет, кирасы нет, под кожаной курткой без рукавов лишь обычная кольчуга, которую благородному человеку носить как-то даже неловко. И шлем тоже отсутствует, вместо него голову пришельца накрывала вполне обычная шляпа с одним заломленным полем, совсем как у мушкетера-левши. На шляпе тускло светилась желтая – возможно золотая – довольно грубо сделанная бляха с изображением то ли звезды, то ли солнца. Зато, будто в искупление дефицита аксессуаров и брони, на плече мужик держал по-настоящему громадный меч в ножнах, очень близкий к привычной Елене форме классического двуручника. Без малого в рост человека, с развитой гардой и клыкообразными выступами у основания клинка.

Рыцари посматривали на мужчину как-то… странно. Правильнее сказать, косились, будто не уважали его ни на грош, однако были вынуждены - причем очень значимой волей – оказывать некие знаки внимания и почтения. А еще любой жандарм из прибывшей армии без всяких затруднений определялся как член какой-либо фамилии, но мужик с мечом единственный, кто не был отмечен явной символикой. Только золотая бляха со звездой или солнцем.

Также среди воинов затесались уже знакомые лица – Жоакина и Кимуц явно чувствовали себя неуютно, находились тут против собственной воли, однако были жертвами предложения, от которого нельзя отказаться.

Жандармы внимательно, без особого дружелюбия, но с явным любопытством рассматривали театральных. После недолгой паузы сверкающий рыцарь спросил, даже не глядя в сторону Жоакины:

- Они?

Акробатка рассыпалась в уверениях, что да, они, они, кто же еще. Рыцарь досадливо поморщился, обрывая поток словоизлияний, затем столь же лаконично приказал в пустоту:

- Приведите.

Из-за спин жандармов появился еще один странный человек, выглядящий поразительно неуместно в убогом антураже маленького городка и вооруженных бронелобов. Елене тут же вспомнился пожилой слуга, тот, что провожал мать Артиго, а после дал аристократке яд. Этот казался моложе и пузатее, но было в нем что-то сходное, неуловимое и в то же время очень говорящее – вот потомственный слуга, который не мыслит себя в отрыве от господской фамилии. Мужчина был одет в очень дорого пошитый костюм, выглядевший как совокупность надутых баллонов из-за многочисленных лент, буфов и прочего декора. Платье разделено строго по серединной линии – черная и белая половины, причем на белой искусно вышиты черные символы и наоборот. Присмотревшись, Елена поняла, что символика одна и та же – стилизованное изображение крыла и паломническая клюка с загнутым навершием для подвешивания фонаря. Знакомый рисунок, однако, не более того. Впрочем, Насильник будто чувствовал затруднения женщины и пробормотал, очень тихо, лишь для ее ушей:

- Крыло Благочестия. Герб тетрархов Закатного Юга.

Какая прелесть, подумала Елена, вот и короли появились в этой истории.

Черно-белый слуга, переваливаясь на каждом шагу, словно утка, подошел к Артиго. Мальчишка, не произнося ни звука, глядел на прибывшего, как маленькая статуя. Елене показалось, что она слышит, как заскрипела кожа на перчатке Раньяна, с такой силой бретер сжал кулак на рукояти мессера. Черно-белый томительно долго смотрел в лицо Артиго, щурясь и хлопая тяжелыми веками, будто разбуженная сова днем, а затем бухнулся на колени с такой силой, что коленные чашечки фарфорово хрустнули.

- Господин! - даже не проговорил, а провыл слуга, биясь лбом о не струганные доски пола. – О, прекрасный господин!

- Наконец-то, - с удовлетворением произнес блестящий рыцарь.

Раньян потянул мессер из ножен, Елене показалось, что это был длинный, очень длинный процесс. То ли у женщины так изменилось восприятие, то ли бретер неосознанно тянул время, раздвигал коротенькую паузу между жизнью и смертью, момент, когда все еще живы и кровавым побоищем с – увы! – предсказуемым итогом.

Елена посмотрела на блестящего рыцаря, на простого мужика в шляпе с имперской бляхой, на слугу, обшитого символикой одного из четырех королей-губернаторов Ойкумены. На бронелобов, раздувавшихся от пафоса, так, будто все, что происходило в этот момент, записывалось на скрижалях истории, отзываясь в вечности. Снова на тяжеловесного мечника, выглядевшего так, словно его неделю кормили незрелыми лимонами.

Комит, неожиданно и очень к месту вспомнила Елена, вот как это называется. Бляха с восьмиконечной звездой – имперский символ. Тот, кто ее носит, представляет императора, защищает его интересы. Можно сказать, спецпредставитель Ставки, комиссар. И явившиеся бронелобы носителя бляхиочень сильно не любят…

Мозаика в ее голове сложилась, точнее, в ослепительной вспышке понимания женщина увидела общий контур, основную схему рисунка. Без деталей, разумеется, но достаточно, чтобы совершить стремительное действие, продиктованное скорее наитием, а не сознанием.

Раньян вздрогнул, когда Елена в одно слитное движение шагнула к бретеру и накрыла собственной ладонью его руку на мессере, помешав достать оружие. Мужчина двинул плечом, стремясь избавиться от помехи, но Елена придавила сильнее, сжав пальцы так, что суставы побелели. Бретер повернул голову, взгляды соприкоснулись, и произошел мгновенный обмен… не мыслями, а скорее безмолвными намерениями.

Я убью их, буквально кричал темный взор мечника. Всех, кого смогу. Я не спасу мальчика, но к нему они прикоснутся, лишь переступив через мой труп и своих мертвецов. А их будет много. Не вмешивайся.

Верь мне, ответили карие глаза Елены. Хотя бы на этот раз. Пусть даже сейчас ты не понимаешь, что происходит, просто доверься.

Преодолевая сопротивление бретера, буквально воспевая в душе тренировки Пантина, давшие женщине по-мужски сильные руки, Елена задвинула обратно в ножны вытащенный уже на два пальца клинок мессера. Повернулась к неровной линии рыцарей и, как могла, изобразила поклон. Сбоку от нее склонил голову (и копье) Насильник. Раньян со свистом втянул воздух сквозь зубы, как раскаленный чайник.

- Господин.

С этими словами блестящий рыцарь сделал шаг вперед, позвякивая ботинками из металлических пластинок, похожих на чешуйки панциря сколопендры. Постоял мгновение, а затем преклонил колено – правое. Правое!

Можешь опуститься на колено. Если не знаешь как, подскажу, на левое, я не королевского рода...

Елена выдохнула, понимая, что выиграла, во всяком случае, этот раунд и еще сколько-то жизни для всей компании. Возможно…

- Господин, - повторил коленопреклоненный, и за его спиной загремела сталь, один за другим бронелобы склонялись, по примеру начальства. В числе последних опустился на колено мужик с мечом, с явной неохотой и полным отсутствием уважения во взгляде умных, очень внимательных глаз.

- Достойный сын своего рода, - произнес командир. – Я с почтением передаю Вам приветствие от Его Высочества короля-тетрарха из благородной семьи Сибуайенн; губернатора в пятом поколении Закатного Юга и многих иных земель. Покровителя славного града Пайт-Сокхайлхейя, поручителя негоциантов, милостью Императора чеканщика доброй монеты и справедливого судьи в делах простых и сложных. Защитника Церкви Единого, а также носителя многих достославных и добродетельных титулов, кои будут названы полностью в нужное время и правильным образом.

Артиго, маленький и сжавшийся, вытягивался буквально с каждым словом, расправляя хилые плечи. Елена не видела его лица, но была уверена, что физиономия ребенка светится, как намазанный маслом блин. Рыцарь меж тем продолжил:

- Его Высочество король-тетрарх, преисполненный любви и почтения к особе императорской крови, принимает ответственность и облекается в решимость, дабы прервать досадную цепь недоразумений, кои вынудили Вас предпринять сие путешествие по неподобающим местам в неподобающей компании.

Козлина, подумала Елена, но проглотила ругательство. Было уже очевидно, что мальчишку убивать не станут, во всяком случае, сейчас и открыто. А вот насчет его спутников – тут возможно разное… Но как старательно рыцарь избегает прямого титулования Артиго! Стараясь притом быть безукоризненно вежливым.

- И почтет за великую честь принять Вас в качестве гостя. Я Марцель аусф Блохт, гастальд и знаменосный фо-ишпан, готов сопровождать, хранить душу и тело, заботиться о всевозможных удобствах и предупреждать желания.

Фо-ишпан, кажется это вроде графа в запутанной системе дворянства Ойкумены, перевела про себя Елена. Сэров и пэров на квадратный метр уже с избытком. Хотя логично, да, представлять короля какому-нибудь барону невместно.

Ее взгляд то и дело возвращался к мужику с двуручником. Скромно одетый – даже бедно, если сравнивать с военными аристократами из свиты Марцеля – лишенный гербов и родовых знаков (уж не простолюдин ли?) дядька со сломанным носом… напрягал. А привитый Чертежником и отточенный Пантином навык оценки противников буквально вопил на ухо: бойся! Инстинкт подсказывал, что среди прибывшего воинства именно тяжеловесный, неловкий на вид мечник в шляпе был самым страшным. Как по заказу «ломаный нос» сделал шаг вперед и чуть глуховато, будто намеренно приглушал голос, вынуждая прислушиваться к словам, вымолвил:

- Его Императорское Величество Оттовио Готдуа, родственный детям морской волны, благородной семье Алеинсэ, выражает надежду, что пребывание Его Высочества Артиго Готдуа-Пиэвиелльэ в гостях у достойной семьи Сибуайенн не затянется сверх меры. Мой повелитель с нетерпением ждет сына, чтобы заключить его в любящие отцовские объятия и обсудить неотложные дела. А также предоставить Его Высочеству Артиго Готдуа-Пиэвиелльэ все, что причитается ему по праву наследника безвременно и трагически усопших родителей.

Несмотря на выдержку юного аристократа, мальчишка вздрогнул, плечи его снова поникли.

Да, она угадала! Чудом, интуицией, промыслом божьим, но все же угадала. Между императорской и королевской властями явно жесткая контра, и, если повезет, странникам удастся протиснуться в зазоры между ними. Хотя бы сейчас, а завтра потому и называется так – «завтра», не «сегодня».

- Безусловно, - Марцель из Блохов… или Блохтов, как там правильно… церемонно опустил подбородок, определенно уважая не «шляпу», а власть, которая стояла за его спиной. – Господин Дан-Шиен, так и будет, моя честь, мое слово, также как честь и слово всех моих спутников из благородных семей, тому порукой.

К чему был этот пассаж, Елена не поняла, но видимо шляпоносец «Дан-Шиен» понял и принял услышанное, потому что склонил голову в ответ и сделал шаг назад с видом, дескать, не верю ни на грош, но пока сохраним шаткое равновесие.

Теперь, когда вопрос непосредственно с Артиго был урегулирован, повисла коротенькая, однако неловкая пауза. Взгляды присутствовавших обратились на участников бродячего цирка, надо полагать, ту самую «неподходящую компанию». Похоже, никто толком не представлял, что делать со спутниками беглого претендента, которые никуда не побежали. Как ни странно, затруднение разрешил сам Артиго.

- Это мои… - на мгновение женщине показалось, что мальчишка все-таки скажет «друзья», но это было бы слишком. – Защитники. Малые люди, они принадлежат к незнатному дворянству и низкому сословию, но в трудные дни исполняли свой долг, как умели. Возьмите их в свиту, пусть им окажут прием, достойный усилий.

Ах, ты ж, паскудник малолетний, почти с умилением подумала Елена. Нет, дворянскую спесь и дурь, видимо, ничем не выбить, безнадежный случай. Но какое-то понятие о благодарности у мелкого имеется, этого не отнять.

Очевидно, внезапное пожелание (просьбой это назвать было трудновато) «брата» оказалось неожиданным для Блохта, надо полагать,бывшим спутникам предназначалось разве что строгое конвоирование. Но знаменосный рыцарь быстро сориентировался и коротко сказал:

- Как будет угодно любезному господину. Ваши спутники – наши спутники. Им будет оказан прием, достойный их положения.

И все снова пришло в движение. Появились слуги, как один в черно-белых ливреях, Артиго неожиданно оказался в центре круговорота почтительной суеты и внимания. Его прямо здесь переобували, в шесть рук избавляя от поношенных ботинок и натягивая сафьяновые туфли. На плечи мальчику лег плащ, обшитый каким-то мехом, безумно дорогим по виду.

- Соблаговолите пройти за мной, - поклонился Блохт, указывая рукой на дверь. – Сейчас будут готовы покои для Вас. Конечно, сие пристанище заведомо убого и недостойно особы столь благородной крови, но уверяю, в столице Вы увидите, как выглядят подлинное уважение и гостеприимство.

Рыцарь по-прежнему красиво и настойчиво избегал титулов. Артиго с важностью кивнул и позволил прислуге увлечь себя к выходу. Раньян стиснул зубы и остался на месте, даже сумел оторвать руку от мессера.

Будто вспомнив о чем-то, рыцарь Блохт махнул рукой, один из его соратников подошел к Жоакине и высокомерно бросил к ее ногам увесистый кошель, наполненный под завязку, опечатанный красной печатью и прошитый нитью. Если кошель был заполнен серебром, награду следовало считать не то, чтобы королевской… скорее графской, то есть очень и очень щедро, хотя за императора могли бы дать и больше. А если золотом, цирк мог надолго забыть о том, что такое нужда, работая исключительно «в охотку». Как ни странно, Кимуц отступил на шаг с потерянным выражением на испитом лице, будто сам вид мешочка с деньгами обжигал клоуну глаза. Акробатка наоборот, торопливо схватила кошель, взвесила на сомкнутых ладонях.

Лекарка посмотрела на Жоакину долгим, очень внимательным взглядом. Акробатка, судя по ее потерянному виду, никак не ожидала такого поворота событий. От самодовольства и удовлетворения содеянным не осталось и следа, теперь девушка, не выпуская деньги, переводила взгляд с лекарки на бретера и обратно, а на красивом и злом лице явственно читалась растерянность – «как же так?!». Бретер этого, кажется, не заметил, а Елена сделала в памяти глубокую зарубку на будущее. Очень глубокую. Лекарка ответила акробатке долгим и внимательным взглядом, а после одними губами проговорила короткую фразу. Жоакина даже не побледнела, нет, девушка в мгновение ока стала белой, как мел. Подхватила Кимуца за руку и потащила вслед за мальчиком и слугами, как баржу на буксире. Клоун еще успел виновато глянуть через плечо, старого актера-пьяницу определенно мучила совесть. Однако не настолько, чтобы отказаться от шальных и больших денег.

- Что это значит? - растерянно вопросил Гаваль, когда театральная команда снова осталась одна одинешенька, кажется всеми забытая… Хотя вряд ли. Елена предполагала, что за сараем хорошо и плотно следят. И снаружи, если верить звуковому фону, разворачивался эпический содом. Несколько десятков жандармов с прислугой требовали комфорта и пожрать, городку светило много денег и еще больше забот, а также серьезная убыль в скотине, хлебе и других припасах. Кому-то уже били морду, указывая, что хамское мужичье должно знать свое место.

- Это значит, ждет нас дорога дальняя, - сказала Гамилла, откладывая так и не взведенный арбалет. Теперь было видно, что пальцы «госпожи стрел» побелели и едва заметно подрагивают.

- О-о-ой… - выдохнул Марьядек, присаживаясь прямо на доски пола. - Охо-хо-хо.

Раньян подошел к Елене, посмотрел ей в глаза долгим непроницаемым взглядом. Затем опустился на колено и взял ее руку жестом настолько изящным, что позавидовал бы и какой-нибудь барон.

- Спасибо, - произнес бретер. - Определенно, меч твой не так быстр, как мой. А вот мысли наоборот, куда стремительнее.

Он встал и закончил комбинацию искренним поклоном.

- А я ничего не понимаю! - возопил Гаваль. - Объясните, кто-нибудь!

Все опять посмотрели на Елену, но дал ответ Насильник:

- Жоакина продала нас тому, кто был ближе и богаче. И, по-видимому, не вчера, ведь отсюда до Пайта неделя пути.

- Вот чего паскуда крутилась вокруг видного парня, - криво, одной половиной рта, улыбнулась Гамилла, покосившись на Раньяна. - Давала последний шанс выйти из-под стрелы. А остальных она списала в убыток. Что ж, все получилось.

Елена снова поймала на себе долгий и внимательный взгляд Пантина, однако мастер ничего не сказал, женщина тоже сочла за лучшее промолчать. Про себя лекарка-фехтовальщица уже решила, что если останется в живых, деньги Жоакине впрок не пойдут. В конце концов, пора, как приличному человеку, заводить собственных кровных врагов и долги чести.

- А зачем комит называл мальчика сыном императора? – спросила Елена. – Они же не родственники.

- Конечно, родственники, - едва заметно улыбнулся искупитель. - Все приматоры, так или иначе, в родстве между собой. Но здесь другое. «Сыном» принято называть того, кто является следующим в череде наследования. А император, соответственно, «отец». Когда у Оттовио родится собственный наследник, Артиго станут называть «братом».

- То есть комит подчеркивает, что в Мильвессе Артиго считают не соперником нынешнего правителя, а лишь наследником? И ждут того же от местного короля?

- Да. Именно так. Комит назвал его «высочество» и «сын», то есть принц, дитя царской крови, преемник в цепи наследования, однако императору не ровня.

- Попали как в силок, - пробормотал горец, потирая вылеченную ногу. – Вот ведь попали…

- А тетрарх, судя по всему, решил сыграть своими костями, - продолжил Насильник. - Он мог передать мальчика комиту и заслужить признательность Двора. Но вместо этого пригласил в свою столицу особу императорской крови, при многочисленных свидетелях. Теперь Артиго - дорогой и уважаемый гость, о котором все знают. Король - достойный и гостеприимный дворянин, чье поведение лишено нареканий. А императорский комит…

Искупитель перевел дух, пользуясь этим, в разговор опять вклинился Марьядек с предположением:

- В заднице?

- В трудном положении. У него явно приказ убить мальчишку или передать своему господину. Но сделать это после такой демонстрации - значит навлекать на императора лишние неприятности. Открыто убивать или похищать приматора… нет, на это он пойти не может. Во всяком случае, сейчас, при стольких свидетелях.

- Да и не факт, что получилось бы, - прикинула Гамилла. - Королевских рыцарей то побольше.

Будто вспомнив, с кем говорит, она обожгла искупителя злобным взглядом. Впрочем, тот, кажется, этого даже не заметил.

А еще, подумала Елена, «шляпный» откровенно и четко противопоставлял себя остальным, дескать, в отличие от других, он служит не королю, а высшей инстанции. И высказанная надежда, что мальчишка не задержится в гостях у короля, очень смахивала на требование. Но требование такого рода, которое нельзя проговорить со всей откровенностью, чтобы не нарваться на столь же откровенный отказ, после которого все потеряют лицо и будут вынуждены давить педаль до упора. Или стремя, если пользоваться терминологией окружающего мира.

- В общем, сейчас и какое-то время юному Артиго ничто не угрожает, - подытожил Насильник. Впервые на памяти Елены он говорил так долго и такими длинными фразами. - Тетрарх будет держать его в коробке с ватой, сдувая пылинки, и торговаться с Двором.

- Деньги? - спросил Марьядек. Судя по виду, браконьер и характерный злодей сам бы с удовольствием продал мальчика и очень жалел, что не знал о его сущности.

Насильник поморщился, будто сама лишь мысль о столь дешевой сделке оскорбляла его, и сказал:

- У Сибуайеннов дочь на выданье. Говорят, злобная и капризная тварь, хуже Фийамонов, к тому же посватанная. Но красивая. А любое сватовство можно оборвать.

- А-а-а… - протянул Гаваль, наконец-то сообразивший. - Да, супружество, это, пожалуй, дороже золота и привилегий.

- Значит, тетрарх будет охранять Артиго как собственного сына, и выбивать из императора достойную плату за его голову, - предположила Елена, проговаривая часть прежней догадки, а также мысли, навеянные объяснением Насильника. - Регенты будут занижать цену и пытаться убить конкурента. Рано или поздно что-то из двух получится…

- Да, - согласился искупитель. - Артиго не жить в любом случае. Но теперь у него есть несколько месяцев. Если охрана проявит бдительность, и мальчишка по недосмотру повара не съест опасных грибов, например.

- Месяцев? - удивилась Елена.

- Конечно, - в свою очередь удивился (чуть-чуть, самую малость) Насильник. - Магическим переходам такие переговоры никто не доверит. Гонцы будут скакать неделями, торговля окажется жесточайшей. А вопрос… сложный. Сибуайенны постараются не продешевить. Алеинсэ будут сбивать цену. Так что месяцы. Может полгода. Но не дольше четырнадцати месяцев.

- Четырнадцати? Но почему… - Елена осеклась. – Ну да, конечно… Этот, как его… Товио будет стараться завести собственного ребенка, чтобы отодвинуть Артиго дальше от престола.

Насильник молча кивнул. У Елены голова шла кругом от хитросплетений династических вопросов, здесь требовалось чертить схему, чтобы понять, кто кем и кому приходится.

- Что ж, так или иначе, пора выбирать снова, куда направиться, - подвела итог Гамилла. Глянула на искупителя и пробормотала. – Я так уж точно свою дорогу знаю.

- Боюсь, что нет, - печально склонил голову Насильник. – Если я верно понимаю, никто нас не отпустит. Разве что с боем. Король захочет узнать все подробности этого… путешествия. Потом – возможно, если мы станем не нужны и неинтересны. Но не сейчас.

- Дорога дальняя, - мрачно повторил браконьер.

- Увы.

Насильник посмотрел на Гамиллу едва не извиняющееся, та снова от всей души плюнула под ноги искупителю и вышла, чеканя шаг. Гаваль потерянно оглянулся, пошел за спутницей, не в пример более тяжело и медленно, без всякой уверенности. Елена сглотнула, только сейчас почувствовал иссушающую жажду. Дуэль с Раньяном, затем чудесное явление королевских бронелобов – и ни капли воды.

- Что ж, - сказала она. – Столицу мира мы уже видели. Теперь, видно, пора глянуть на столицу королевства.

- Хорошее место, - вдруг произнес доселе молчавший, словно камень, Грималь. – Сердце веры в Единого. Только сейчас там резня идет без перерыва. Две благородных семьи делят город. Но все равно красиво. И чудесный храм. Зайдешь, душа сама собой очищается от грехов, кажется, что летишь к небу. И к Нему.

Казалось, что Раньян сейчас взорвется, сорвавшись на слуге, но Елена снова опередила Чуму, накрыв его ладонь своей.

- Месяцы, - негромко напомнила она, одним лишь словом заменяя долгий монолог с перечислением шансов и возможностей.

Бретер вздрогнул, порывисто двинул плечом, накрывая, в свою очередь, еленины пальцы собственной ладонью. Как обычный человек, потерявшийся в необычных обстоятельствах и обретший точку опоры под ногами.

Мы его спасем – вот, что хотела сказать Елена, однако промолчала. Она очень сомневалась, что теперь им удастся хотя бы увидеть Артиго, тем более спасти ребенка от печального удела разменной монеты в игре королей. Но свой долг женщина, в общем, считала выполненным. Они живы, а впереди ждет новое интересное место где, быть может, все станет лучше, чем прежде, потому что хуже точно некуда.

- Идем, - сказала она, глядя на дверь сарая, за которой гремел металл, стучали топоры, резво колющие дрова на готовку и баню, ржали настоящие боевые кони.

- Идем…

«Так мы и отправились в одну из столиц мира, славный и удивительный Пайт-Сокхайлхей, сердце единой Церкви, место императорских коронаций и свадеб. Да не просто так, но в окружении подлинно королевской свиты. Скажу честно, в те дни я испытал облегчение. Когда стало очевидно, что нас – во всяком случае, пока – не намерены убивать, мне, да и не только мне, показалось, что злоключения позади. Впереди ждал огромный, богатый город, королевское гостеприимство и – о, наконец то! – возможность продемонстрировать мое искусство перед по-настоящему взыскательными и в то же время благодарными (а также щедрыми, не забудем этот важный нюанс) слушателями. В мечтах я уже видел себя фаворитом какой-нибудь скучающей (и, разумеется, прекрасной) аристократки, способной оценить все мои достоинства, в том числе и те, что раскрываются лишь в продолжительном и весьма личном общении. Каждый из нас (или, по крайней мере, большинство) кем-нибудь себя видел, пока лошади королевских рыцарей топтали камень большого тракта, а мечтательные ожидания, разумеется, были прекраснее прошлого и настоящего.

Но как же мы ошибались…

Счастье бытия уклончиво, как истинная любовь, как упоение беззаботного детства. Пока дитя избавлено от тягот жестокого мира, оно еще не в силах осознать этого. Когда же развивается понимание, заканчивается и детство. Таков жестокий парадокс, установленный Божьей волей. И мы отведали его полной мерою, хоть давно вышли из надлежащего возраста.

Пора нашего совместного бегства - то были трудные месяцы, уместившие в себя конец осени, а также большую часть зимы. Бесконечно тянулись дни, с лихвой заполненные делами, суетными и одновременно пустыми, как овощной суп без единой косточки. Мы вели жизнь бродячих лицедеев и фокусников, полной опасливых тревог, каждодневного ожидания неминуемой беды. Неправильно было бы сказать, что мы опасались невзгод, скорее мы в точности знали – беда придет с неизбежностью зимнего хлада, вопрос лишь – с какой стороны нанесет разящий удар судьба. Однако…

В действительности то была тихая гавань, пристанище между «до» и «после», когда заботы казались понятными и разрешались как у всех прочих людей, упорством, терпением, также смиренной верой в Бога. Как дети, счастливые в своей беззаботности, однако не ведающие своего счастья, мы также не ценили удачу и даже не подозревали о ней. Увы, никому не дано знать свое будущее, и лишь Господь мог сказать, что покой, отмеренный им для Маленькой Смешной Армии – необратимо истекает. Для всех нас… для нашего мира, каким он был. И никогда более не станет»

Гаваль Сентрай-Потон-Батлео

«Семнадцатое письмо сыну, о том, как истекало время безмятежности»

* * *

- Прежде ты обходился без этого, - Юло взглядом указала на трость.

- Прежде я был моложе, - усмехнулся половиной рта Курцио, сжимая выполненное из драгоценного моржового зуба оголовье трости. – И старые хвори не догоняли спустя годы.

- Нога?

- Да. Суставы начали болеть.

- Что ж, никто из нас не молодеет, - с мужской прямотой согласилась Юло.

Эмиссар подумал, что вот, они снова собрались здесь, в зале Синего дворца, где ничего не изменилось. Даже искусно выполненная доска для игры в «Галеры» покоится на том же месте, рядом с графином, полном чистой воды. Многое изменилось за прошедшие месяцы… Пожалуй, слишком многое.

- Все возвращается к истокам, - усмехнулся Курцио. – Здесь мы говорили о том, что надо превратить Оттовио в настоящего Императора. Кажется, здесь и закончим этот… проект.

Юло поджала и без того тонкие, бескровные губы, качнула головой. Женщина казалась искренне опечаленной и, хорошо зная ее, Курцио готов был даже поверить в искренность этого чувства. Одновременно мужчина не сомневался ни единой секунды, что любая печаль не остановит и не задержит Юло в исполнении планов.

Эмиссар пригладил манжет рукава, думая о том, как забавно поменялись ролями собеседники. В прошлый раз он был одет как истинный сын Острова, а Юло щеголяла платьем по континентальной моде. Теперь все было наоборот, мужчина казался неотличим от обычного дворянина с материка, лишь короткий ежик отраставших волос немного выбивался из образа. А женщина приняла подчеркнуто островной вид, консервативный даже по строгой мерке Сальтолучарда. Фигуру, словно капустный кочан, скрывали несколько бесформенных покрывал, нарочито лишенных вышивки и украшений, здесь имела значение дороговизна ткани, а не внешняя красота. Сложная обмотка из белоснежных бинтов охватывала голову, закрывала подбородок и лоб, будто человек смотрел на мир через крошечное оконце. Словно этого казалось недостаточно, по самые уши была нахлобучена широченная шляпа с «корабельным» силуэтом, а шляпу, в свою очередь, закрывал капюшон в виде положенного на ребро конуса. Ткани недоставало собственной жесткости, поэтому, чтобы не приминать шляпу, капюшон имел проволочный каркас.

Еще год назад Курцио, глядя на все это, увидел бы в первую очередь невероятное богатство и власть, которую воплощало платье, скроенное по фасону тысячелетней давности. Увидел и соответственно испытал бы почтительную оторопь. Сейчас же дворянин машинально сравнил Юло с Биэль и поймал себя на том, что видит лишь жуткий крой и бессмысленную трату дорогой ткани. В нормальном платье глава Совета Золота и Серебра выглядела куда интереснее.

- Ты всегда был очень умен, - прервала затянувшуюся паузу Юло. – Я не сомневалась, что ты все поймешь.

Курцио глянул за ее монструозный капюшон, туда, где у двери томились в ожидании два телохранителя. Судя по одежде и вооружению, опытные моряки и бойцы. Что ж, по-видимому, доверие между старыми друзьями уже не столь прочно, как ранее.

- В этом не было нужды, - добродушно хмыкнул Курцио, дернув подбородком в сторону защитников. – Согласись, глупо душить тебя подушкой в сердце Империи, где наших уже чуть ли не больше, нежели аборигенов.

- Да, - кивнула женщина, осторожно и с вымученной грацией, которую требовали головные уборы с хорошей инерцией. – Но это была не моя идея. От тебя ждут… эксцессов. Хотя, разумеется, все надеются, ты примешь будущее с достоинством.

- Проговорим для точности, чтобы не вышло путаницы, - сомкнул пальцы в замок мужчина, изобразил волнистое движение, словно разминая кисти. – Не будет никакого Сената, правильно? Вы не станете договариваться с сословиями и реформировать налогообложение по проекту Вартенслебенов.

- Да. Мы не станем, - эхом отозвалась Юло.

- Почему?

В одном лишь слове Курцио дал слабину, из-за хорошо выдержанной маски прорвался человек, обуреваемый страстями – гневом, обидой, растерянным непониманием. Скорее это прозвучало как «за что?!»

Юло вздохнула, сложив ладони на животе, который, благодаря многослойному платью, выдавался вперед колоколом, так, что руки легли почти горизонтально, как на стол.

- Видишь ли, мой друг, это бесполезно.

Курцио молча налил воды из простого стеклянного графина, себе и женщине, в такие же простые стаканы из хорошего стекла. Поймав неприятный, подозрительный взгляд Юло, так же молча поменял стаканы местами. И все же она проверила питье магическим перстнем, единственным украшением на пальцах.

- Совет изначально не собирался созывать собрание? Или передумал по ходу событий? – спросил Курцио, сделав вид, что не заметил скрытую демонстрацию недоверия.

- Передумал. Мы хотели. Действительно хотели. Но после долгих раздумий наши мудрецы сочли, что это затратно и бессмысленно.

- Разве? – хотя Курцио предполагал именно такой ответ и был к нему готов, мужчина все-таки чувствовал опустошение. И грусть. А еще злость, что разгоралась в глубине души, под слоем холодного пепла из выдержки и рассудительности.

- Увы, да. Рассуди сам. Для начала сам по себе созыв займет не меньше года. При этом все сколь-нибудь родовитые особы станут затягивать, как могут, чтобы, упаси Двое, не уронить достоинство, чтобы показать - ждут их, а не они. О приматорах и говорить нечего, эти просто не явятся, потому что выше презренной толпы. Они станут вести дела через представителей, то есть с недельными задержками на обмен курьерами. При этом столица мгновенно заполнится нищими дворянчиками, которые начнут творить бесчинства и вносить смуту.

- Да, - неожиданно согласился Курцио. – К этому стоит добавить, что, в отсутствие владельца, чьи-нибудь земли обязательно разграбятся наглыми соседями. Но это лишний повод показать императорское правосудие!

- Как только начнется собрание, - Юло будто и не услышала ремарку. – Дворянство сразу поймет, куда ветер дует. И, как важнейшее сословие, немедленно выдвинет бесконечные претензии, но главное - требования новых привилегий. И взяток, разумеется. Вопрос, который нужно решать очень быстро и окончательно, потонет в бесконечных дрязгах и торговле. Прочие сословия, конечно, сообразят, кто станет оплачивать этот праздник жизни. Причем распустить Сенат, единожды созвав, просто так, одним решением, уже не выйдет. И благородное собрание превратится в бесполезную, но слишком дорогую игрушку. Кинжал, надолго воткнутый в седалище Двора.

- Но… - начал было Курцио, но женщина прервала его властным жестом.

- О, да, разумеется, вы на это и рассчитывали. Ты и склочная герцогская семейка. Чтобы как-то все разрешить, понадобились бы дипломатические таланты и политическое чутье. То есть качества, в которых вы могли бы проявить себя с лучшей стороны и завоевать недосягаемое ранее положение.

- Мы могли бы, - буркнул островитянин. – Да, риск велик, но у нас были хорошие шансы на успех. Всеобщий страх перед грядущим кошмаром выступил бы тараном. Никогда не следует пытаться уговорить всех. Всегда достаточно правильно определить главных и договориться с ними.

- Да, соглашусь. Возможность была. Но в конце концов мы сочли риск чрезмерным. Даже вероятность один к одному в данном случае неприемлема. Поэтому – смирись. Хватит радикальных реформаторских идей. Сенат созываться не будет.

- Откуда же вы намерены доставать золото и серебро? – скептически изогнул бровь Курцио. – Неужели все-таки новые налоги прямой императорской волей?

- Да.

- Подушная подать, я полагаю. Привилегии откупщикам. Что еще? Подъем стоимости «ссудных должностей»? Вы ведь понимаете, результатом станут повсеместные бунты низших сословий и чудовищное казнокрадство.

- Да, разумеется. И к этому мы тоже прибегнем.

- И к этому… тоже, - повторил, хмурясь, Курцио, явно в поисках скрытого смысла, а затем посерел, будто надкусил пирог с подгнившей начинкой.

- О, господи… - прошептал он. – Я до последнего не верил слухам, но… Не может быть… слишком глупо и резко... Даже для вас.

- Хорошо, что здесь нет чужих ушей, - безрадостно улыбнулась женщина, не заметив странной оговорки насчет «господи». – Иначе это «глупо и резко» могло бы тебе дорого обойтись. Но в будущем, прошу, проявляй бОльшую осторожность.

- Церковные конфискации и проскрипции нелояльных семейств, - проговорил мужчина, будто пробуя на зуб отравленные виноградины. - Вы не боитесь, что станете заливать костер маслом?

- Боимся, - прямо сказала Юло. – Но это меньшее зло. И только так мы соберем денег в должном количестве за разумные сроки.

- Забавно, - скривил губы Курцио. – Не так уж давно ты витиевато и образно расписывала мне, как безразличны Совету континентальные дела. Теперь же…

- Все ошибаются, - пожатие плеч Юло казалось почти незаметным под многослойной мантией. – Достоинство сильных в том, что они признают ошибки, а затем исправляют их. Деятельно и, если необходимо, с должной жестокостью.

Она кашлянула, чуть повернула голову набок, опустив уголки губ.

- Я всегда говорил, - Курцио посмотрел в окно и тяжко оперся на трость, будто сила оставила его ноги. – Семья Алеинсэ замкнулась в себе, утратила понимание сути вещей. Тайный Совет не сумел изжить местечковость. Не научился видеть мир по-имперски, как державные правители. Они пришли на берег волнующегося океана без лодок, сетей и лоцманов, думая, что сейчас наловят рыбы удочками.

- Я не расслышу твои слова. В память о верной службе и многом ином. Но сделаю это в последний раз, - сумрачно пообещала женщина. – Распорядись даром с присущей тебе осмотрительностью.

- Да, я понимаю, - сказал Курцио, перекладывая трость в другую руку, глядя, как Юло пытается сдержать внезапный кашель. – Что теперь будет со мн… с нами?

- Вы сделали то, что следовало. Но цель утратила смысл, и в том нет вашей вины. Вартенслебен, кажется, плох здоровьем, он сможет удалиться в свое владение, избавившись от утомительных сует. Разумеется, старик получит новые земли, а также привилегии от семьи.

- От Алеинсэ, - уточнил Курцио. – Не императора.

- Да. Добрую службу следует вознаграждать, однако не нужно привязывать владетелей Малэрсида к трону слишком сильно.

- Шотан и князь, очевидно, получат военные назначения, - сардонически улыбнулся Курцио. – Подальше от столицы, там, где их таланты раскроются наиболее ярко. Угадал?

- Да.

- Оттовио вернется к роли цепной марионетки регентов.

- Так и будет.

- А… я? – голос Курцио все же чуть-чуть дрогнул, самую малость, но выдал разочарование и, пожалуй, обиду.

- Мы найдем тебе применение, соответствующее проявленным талантам. И для начала ты организуешь покушение на императора.

- Да вы… - чуть не задохнулся Курцио, затем осекся. – Ну да, конечно… Чтобы разграбить Церковь Пантократора, нужен повод. Неудачное покушение, нити от которого приведут к церковникам?

- К Демиургам, - поправила его глава Совета Золота и Серебра. – Эту секту должно не просто репрессировать, но истребить до последнего человека. С прочими иерархами мы договоримся, так или иначе. Но Демиургам следует исчезнуть.

- И, судя по тому, что я услышал, гетайрам тоже?

- Истинно так, - одобрительно кивнула женщина, стараясь не потревожить шляпу. – Всю защиту, что ему требуется, императору обеспечат его верные и достойные подданные Алеинсэ. А ваши игрушечные солдатики могут смутить юный, неокрепший разум. Внушить Оттовио нездоровые мысли, побудить к неосмотрительным решениям.

- Молодые герои погибают, защищая императора от коварных убийц, - Курцио постучал тростью о пол. – Что ж, красивое решение.

- Рада, что ты оценил. А теперь… - Юло чуть пошатнулась, как очень уставший человек, которого подводят ноги.

- Нездоровится? – заботливо спросил Курцио. Женщина промолчала, выпрямившись опять, что впрочем, было едва заметно под капустными слоями одежды.

- Эй, вы, - Курцио властно махнул рукой, приказывая телохранителям. – Госпожа чувствует недомогание!

Оба звероподобных бойца шагнули в сторону собеседников. Курцио же наоборот, отступил и оперся на трость, демонстрируя, что безоружен и совершенно не препятствует охране исполнять долг. Сапоги охранников мягко ступали по навощенному паркету.

- Быстрее! – властно поторопил эмиссар.

- Хватит, - прорычала женщина. – У меня нет…

Она глянула в холодные, безжизненные глаза Курцио и поняла, что происходит. Юла открыла рот, начала поднимать руку, намереваясь что-то сказать, однако не успела – ослабевшие члены отказывались повиноваться, наливались сонной тяжестью, а бойцы подошли уже вплотную, их подгоняло осознание, что с хозяйкой происходит непонятное.

Первого Курцио ударил в висок тростью, которая благодаря прочности, а также металлической отделке, служила еще и отличной дубинкой. Не убил и даже не проломил кость, но крепко оглушил, заставив упасть на колено. Второй противник успел реагировать и схватился за рукоять меча. Бойцу хватило бы мгновения, чтобы извлечь оружие, но эмиссар оказался чуть быстрее, он устремил наконечник трости в лицо противнику и нажал скрытый рычаг. Мощная пружина, усиленная дополнительно небольшим волшебством, метнула ствол вперед и попала в нос телохранителю. Хлынула кровь, боец пошатнулся, закрывая лицо рукой, а Курцио быстро шагнул вперед и одним взмахом скрытого – а теперь, соответственно, открытого – клинка пронзил оппоненту горло. Еще несколько мгновений понадобилось, чтобы прикончить первого телохранителя, классическим ударом сверху вниз, у ключицы, как раненого гладиатора.

Юло отступила на дрожащих, плохо повинующихся ногах, ее мокрые губы подрагивали, глаза расширились в гримасе неподдельного страха.

- Паршивое… отродье… Монвузенов, - прошипела женщина. – Грязная кровь… большой земли.

Убийца быстро вытер клинок о куртку мертвеца, обозначил салют единственной свидетельнице стремительного поединка.

- Все почему-то забывают, что я три года отходил на галере, которая охотилась за пиратами, - светски сообщил эмиссар. – Закончил службу старшим в абордажной команде. Полезный опыт, пригождается редко, однако по-крупному.

Юло схватилась за краешек стола, пытаясь удержаться на ногах.

- Отравил… паскуда… - просипела она.

- О, нет, - заботливо опроверг поклеп мужчина, подхватывая ее под руку. – Ни в коем случае. Хотя с другой стороны, как посмотреть. В конце концов, разница между ядом и не-ядом лишь в концентрации.

Курцио помог ей дойти, вернее силком сопроводил к низенькой тахте с двумя валиками, набитыми мягчайшей шерстью.

- Я не рискнул обманывать твой перстень-ядолов. Кроме того надеялся до последнего, что вы не передумали, а я дую на воду. И наконец, смерть от яда – не эстетично, да и слишком заметно. Посиневшее лицо, язык распухает, красные глаза... Нет, это не годится. Поэтому я добавил лишь немного снотворного в питье. Пойди разговор в правильном направлении, ты испытала бы желание отдохнуть, вполне естественное для человека нашего возраста и твоих забот. Не более того. Но, увы… чаяниям свойственно не сбываться.

- Сволочь, - прошептала женщина, пытаясь сопротивляться, но безуспешно. Курцио с мягкой настойчивостью уложил ее на тахту, стараясь, чтобы позолоченные ногти жертвы не сломались о твердое, например пуговицу или пряжку.

- Мне жаль, подруга, - очень серьезно, вполне искренне вымолвил Курцио, нависая над женщиной. Он взял подушку, крепко сжал в руках, обманчиво кажущихся мягкими, изнеженными.

- В самом деле, жаль. Я бы предпочел другой исход.

- Тебя… накажут, - выдохнула она. – Не скрыть…

- Это да, - согласился Курцио. – Но я и не собирался все скрывать. Нужно лишь выиграть немного времени. Пусть ждут, что сейчас я начну интриговать, стараясь утопить бывших подельников и отвоевать новое место, не упав слишком низко. А мы начнем действовать. Да…

Он оглянулся на трупы

- С ними придется повозиться, убрать кровь. Но это, в конце концов, простое мясо. Его быстро не хватятся. Главное, чтобы на тебе не было следов. А их не будет. Хватил удар, случается, увы, даже с лучшими из нас.

– Двое не простят, - сделала еще одну отчаянную попытку женщина.

- Ты опоздала, - слабо улыбнулся Курцио. – Вчера я вошел в истинную веру. Пантократор велик, и нет другого бога над Ойкуменой. Он простит мне борьбу с язычниками, коварно злоумышляющими против Императора и Церкви.

Юло задохнулась от подобного святотатства, выпучила и без того выкаченные глаза. Захрипела, не в силах молвить что-то связное.

- Увы, традиционного платка у меня все равно нет. Да и вряд ли по чину его тут использовать, все-таки я не экзекутор Совета. Обойдемся чем-нибудь попроще.

Курцио замолчал, поняв, что боится. Все-таки боится и болтовней оттягивает момент, после которого пути назад не будет. Юло посмотрела на своего убийцу снизу вверх и прошептала, уже не надеясь выиграть жизнь, одно слово:

- Почему…

В голосе женщины осталась лишь тоскливая обреченность, капля достоинства на пороге неминуемой смерти. И непонимание. Курцио спешил, была дорога каждая минута, однако немного искренности – то, что он мог подарить единственному человеку, которого, пусть и с натяжкой, звал другом детства.

- Мне надоело быть игрушечным рыцарем – достают из ящика, чтобы поиграть, а затем бросают обратно, едва игра наскучила. Никто не ценит мою работу, никто не собирается дать мне награду, достойную трудов. Я долго терпел и надеялся. Но сейчас…

Лицо бывшего двоебожника, а теперь верного прихожанина Церкви Единого, исказилось злой гримасой.

- Сначала вы превратили заговор в жестокий балаган, убив Готдуа. Но я исправил ваши ошибки, я подарил семье новую Империю, которой мы могли бы править напрямую, как хозяева нового мира. А вы… снова испоганили все. Алеинсэ так и остались… лавочниками. Просто очень богатыми. Вы подожгли улицу, чтобы не платить налог на дом. И я понял, что с меня хватит. Не стану больше ловить жалко протянутой ладонью крошки с господского стола. Семья держит меня за батрака? Пусть. Но есть люди, которые считают меня ровней себе. И есть господин, который ценит мою верность и ум. Мы сохраним Империю. Но уже без вас.

- Ты…

Но Курцио больше не слушал. Закончив короткую речь, полную долго вынашиваемой, свирепой злости, он бросил последний взгляд на такое знакомое лицо главы Совета Золота и Серебра. Лицо единственной девчонки, которая дружила с юным и нищим Мальтом…

И решительно накрыл его подушкой.

- Ну, положим, тела сейчас уберут, - сказал, входя, Шотан. Лицо опытного убийцы не дрогнуло даже на волосок. – Замыть кровь будет труднее, но можно кинуть на пол ковер.

Он критически обозрел комнату.

- Конечно, выбьется из стиля и ансамбля, однако сойдет… как временная мера.

- У меня есть верные люди, - Курцио перевел дух, поправил сбившиеся манжеты и подумал, что вспотевшее лицо нужно срочно припудрить, однако, не слишком усердствуя, иначе останутся потеки.

- Гайот на месте, как договаривались, - сообщил «солдатский» граф. – Его баталии подняты в алебарды. Но все происходит стремительно. Сейчас придется искать мальчишку и быстро его наставлять.

- Я уже просил не называть его так, - огрызнулся Курцио, поднимая подушку и оценивая, как выглядит удавленница. Получилось неплохо, такой труп вполне можно выдать за жертву сердечного приступа.

- Да, вы правы, - неожиданно согласился граф, когда островитянин уже приготовился услышать энергичную отповедь. – Следует обзаводиться верными привычками. Но все равно, слишком быстро. Придется ставить Его Императорское Величество перед немедленным выбором.

- Это мы уже обсуждали. Предполагалось, что у нас в запасе по крайней мере две-три недели. Но видимо Тайный Совет припекло, и тянуть хотя бы первого тепла они уже не могли.

- Что ж, - Шотан привычным жестом поправил тонкую прядь залакированных волос. – Мои люди сейчас уберут ее сопровождение, тех, что снаружи, при карете. Боюсь, этого уже не скрыть, будет грязно и кроваво. А дальше…

Курцио отжал пружину, соединил трость, решив, что полезный инструмент еще когда-нибудь да сгодится. Посмотрел на графа, затянувшего многозначительную паузу, и сказал:

- Господь с нами. Сила Его велика, и по воле Его наш Император найдет в себе решимость сделать все, что необходимо. Если же нет…

Дворяне обменялись понимающими улыбками.

- Да, - кивнул Шотан. – Когда императоров несколько, есть в этом одна хорошая сторона. Всегда можно найти другого.

- Кстати, - вспомнил бывший эмиссар Сальтолучарда. – Давно хотел спросить, но прежде это было бы неуместно. Теперь же, учитывая степень… доверительности, которая связала нас, рискну. Правду ли рекут слухи, что именно вы окончили земной путь Готдуа?

Шотан очень красноречиво поморщился, всем видом указывая, что приличные люди не обсуждают столь тонкие и неоднозначные материи.

- Хм… Тогда попробую угадать. Не вы, но при вас?

Шотан снова красноречиво промолчал, Курцио вгляделся в холодно-красивое лицо графа, стремясь прочитать ответ в невыразительной мимике. Видимо прочитал, потому что кивнул, а затем бывший двоебожник сказал:

- Теперь за дело. Время перевернуть этот мир.

КОНЕЦ I ТОМА

Дополнительные материалы можно смотреть здесь:

https://author.today/work/148038

Как обычно, весьма благодарен за всевозможные пожертвования на борьбу с голодной смертью, это помогает в делах пейсательских и приближает неминуемое продолжение истории J

Content

Дворянство, т.I

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21