Михаил Сегал

Слоны могут играть в футбол Повесть

Глава первая, в которой герой покупает цветы

Из сумерек, из вечернего тумана вышел человек, который примерно понимал, сколько у него осталось времени. Чуть раньше, за три минуты до закрытия, он подбежал к остановке канатки, запрыгнул в старую, крашеную поверх ржавчины кабинку и спустился к пляжу. Он знал, что обратно придется идти пешком, но также хорошо знал дорогу: каждый куст, каждую разбитую ступеньку. И знал, что этот вечер — единственное время, когда получится прокатиться. Плыл над парком, над детским футбольным полем, крутил головой. Потом недолго, словно это было нужно для галочки, постоял у моря и пошел наверх. Он знал, что у него есть немного времени до наступления темноты. Он не знал, что через час его жизнь изменится. Его плохо было видно из-за деревьев, а потом, когда они закончились, стало плохо видно в темноте бульвара.

Он не был в этом городе, чтобы быть точным, двадцать — двадцать один год, добрался за двадцать — двадцать одну минуту из аэропорта, бросил чемодан в номере отеля. Студентом, он любил прохаживаться здесь и рассказывать девушкам про архитектуру, всякие колонны и завитушки. Это было формой обладания сразу двумя позициями: девушками и зданиями. Казалось, что у зданий нет дверей, они не предназначены для входа, вернее — для его входа. Хотя двери были. Оттуда все время выходили какие-то люди: деловые, старые, тридцатилетние.

Теперь он сам находился внутри такого здания и, не раздевшись, лежал на кровати, в метре от окна, где заканчивался свет с улицы. Потом постоял на балконе, посмотрел на люк, с которого устраивал лекции по архитектуре, но себя прежнего там не разглядел — видимо, было уже темно.

Пошел в сторону Соборной площади, где всегда был выбор цветов. Ничего хорошего там не обнаружил и вдруг где-то во внутреннем дворе наткнулся на едва заметный «цветочный», напоминавший домик волшебника. Старинные часы и фарфоровые куклы прятались в полумраке. Он попробовал разглядеть цветы сквозь витрину, притворяясь прохожим, потому что не хотел лишний раз разговаривать с продавцом. Но его заметили. Цветочница вышла наружу.

— Здравствуйте.

— Здравствуйте.

— Вам подсказать что-нибудь?

— Спасибо, я сам посмотрю.

«Ну все, началось. Сейчас будет объяснять, что мне нужно купить». Он не любил, когда ему мешали думать самостоятельно.

— Вот, розы хорошие поступили.

— Спасибо… А есть тюльпаны?

Ему нравились тюльпаны, и он не видел в этом ничего такого.

— Нет, сейчас не сезон.

Понятно, что сезон весной. Но всегда есть надежда на чудо. Бывают же фрукты в магазинах круглый год.

— Сезон весной, — сказала цветочница и взялась за него серьезнее, — Вы кому выбираете, девушке своей?

Одет он был щеголевато, выглядел молодо, так что подумать про девушку было логично.

— Нет, не своей. Мне просто что-нибудь надо — так… на день рождения.

— Ну вот! — обрадовалась цветочница, — вот эти розы — метровые!

Они немного постояли. Темнело, и хотелось успеть на канатку.

— Или вот эти — семьдесят пять сантиметров!

И еще немного постояли. Он вглядывался в стога роз, изображал, что выбирает между метром и семьдесятью пятью сантиметрами. А хотелось тюльпаны.

— Очень красивые, — сказала цветочница. — Понюхайте.

Времени не оставалось.

— Я вижу, — сказал он.

— Понюхайте, понюхайте, они долго простоят!

Он не очень понял связь между запахом и сроком годности. Абсурд какой-то… Понюхал. Цветочница улыбалась. Розы, нужно признать, были хорошие. Кроме вялых верхних лепестков, но это называлось «рубашка», так положено было, он разбирался.

— А у кого день рождения? — не отставала цветочница.

А вот это уже слишком. Какая разница? Но ответить было проще, чем не ответить. К тому же здесь, в городе юности, куда его когда-то забросила судьба, где он проучился пять лет, он чувствовал себя прежним, юным человеком. Он тогда не научился еще быть твердым, говорить «нет» и все такое прочее. Молодая продавщица казалась взрослой, препираться было неловко.

— Э-э… У одной девушки…

Нужно было брать розы и идти. Ну, нет тюльпанов, проще надо к этому относиться. Тем более — не ахти какой повод. Случайное приглашение. Незнакомый человек. Вручит, улыбнется и уйдет бродить.

— Молодая, сколько лет?

Сейчас будет предлагать белые или красные. Если постарше — красные, если молодая — белые, цвет чистоты и невинности. Знаем, проходили.

— Какая разница?

— Ну, четное или нечетное количество?

Он сосредоточился, вспомнил.

— Вроде нечетное, — сказал он, — так какая разница?

— Большая, мужчина, я с вас удивляюсь! Если молодая и нечетное, можно очень символично сделать — подарить по количеству лет!

Он прищурился, как будто что-то решал, но на самом деле все уже решил.

— Хорошо… Если я… семнадцать роз возьму… Вы мне скидку сделаете?

— Нет, нам хозяин только от ста разрешает.

И вляпался же он в этот день рождения.

— Да? Тогда давайте… пять.

Оставил букет в отеле и быстрым шагом вышел, затем побежал. Он знал, что через три минуты канатка закроется, завтра будут дела, а послезавтра улетать. Пришлось даже надавить на контролера, чтобы тот продал билет.

— Все, закрыто, — сказал контролер.

— Но сейчас без трех.

— И что?

Этот аргумент мог сразить кого угодно, только не его. Умение вести бизнес-переговоры выработалось за двадцать лет карьеры.

— И то, — сказал он.

Контролер выдержал паузу, сохранил достоинство, продал билет.

— Обратно пешком придется идти!

Старая кабинка поплыла навстречу другим, раскрашенным волками, зайцами, матроскиными, и это должно было быть радостно в солнечный день, а сейчас, в сумраке, выглядело страшновато. Потом он недолго, будто для галочки, постоял на пляже, подтянулся на турнике, на котором подтягивался двадцать лет назад, и подумал, что не было никаких двадцати лет, что тогда он подпрыгнул, повис, закрыл глаза, а теперь открыл, разжал пальцы и приземлился. Бессмысленно было сюда идти, ведь можно было все это себе представить, а если можешь что-то представить, то какой смысл делать это в реальности? Дотронулся до бетонного пирса — без каких-то чувств, формально, как пловец касается краешка бассейна, чтобы подтвердить, что доплыл, и отправиться назад. Оставался час до момента, когда его жизнь изменится.

Глава вторая, в которой появляется Маша

Постаревший, полысевший и немного пьяный Сема обнял его. Запросто, как будто виделись вчера, как будто двадцать лет назад раскинул руки, а сейчас сомкнул их.

— Дима! — обнял мягко, по-южному, слегка упав на плечо. — Не изменился…

Гости сидели за большим столом на веранде, чтобы отыскать их, пришлось пройти ресторан насквозь. Раньше в этом здании был магазин «Молоко».

— Друзья, — сказал Сема, — секундочку внимания! Разрешите вам представить Дмитрия!

Гости начали привставать. Дмитрий несколько раз произнес: «Дмитрий» и пожал руки соответственно Володе, Ефиму Яковлевичу, Сереже и Аркадию.

— Дмитрий — мой друг-однокурсник, из Москвы, мы не виделись… Сколько, Дим?

— Ну, сколько «однокурсник», столько и не виделись. С тех самых пор.

Расцеловался с женой Семена, тоже однокурсницей. Лена вышла за Семена на втором курсе, и за следующие три года было время забыть то, что случилось на первом, заново стать с Леной друзьями. Захотелось обращаться на «вы», как будто Лена вышла, а вместо нее пришла ее мама.

Дали тарелку, нагрузили салаты. Дмитрий положил букет на комод с подарками, сел и оказался стиснутым между прокуренным свитером Ефима Яковлевича и скользкой синтетикой Лидии Аркадьевны. Что и говорить, все располагало к комфорту и хорошему настроению.

Он улыбался, шутил, искал глазами что-нибудь без майонеза; в общем, отсутствовал, находился мыслями там, на пляже с турником, а скорее всего — нигде. На веранде было свежо.

Вдруг будто открыли дверь в другое, еще одно пространство, где был другой, еще один воздух. Послышались молодые голоса, вошла девушка в белом платье.

— Мария! — объявил Семен. Судя по всему, объявил только Дмитрию, как единственному чужаку.

Дмитрий наспех вытер губы от майонеза, встал, взял с комода букет. Вручил. Соврал.

— Вот! Я не знал, сколько точно лет, решил просто подарить нечетное количество.

— Спасибо, — сказала Маша, застеснялась и прильнула к Семену. Тот поцеловал ее в макушку. Потом налил вина в бокалы.

— А ты ведь Машку живьем и не видел! Ты приезжал, когда ей год был?

— Нет, кажется. Но я был у вас на свадьбе!

— Тогда тост!

Гости притихли. Взрослые сразу, а молодежь секунду спустя, сопроводив уважительным: «Тихо! Тост говорят!»

— Я, конечно, виноват, что столько лет не навещал друзей, — начал Дмитрий, и тут же Семен прервал его:

— Ты и сейчас не навестил. Командировка не считается!!!

Все засмеялись. Еще в институте Семен участвовал в КВН и знал толк в шутках.

— Тем не менее, — Дмитрий улыбнулся, — раз я волею судеб здесь, то хочу поздравить Машу с днем рождения! Я, конечно, не предполагал, что дочь друга такая красавица. Ура!

— Ура! — закричали все.

Все. Отстрелялся. Можно было немного посидеть и уходить. Но Лена ни за что его не отпускала «до торта», а Ефим Яковлевич подлил вина и увел под локоток к фонтану. Там уже курили Аркадий и Геннадий Израилевич. Поговорили о международном положении, ценах на нефть и криптовалютах. Семен до его прихода успел нажужжать гостям о «такого уровня человеке», и Дмитрий, улыбаясь, поддерживал ученые разговоры, превратившись в эксперта по всем вопросам. Казалось, если стоматолог, профессор Геннадий Израилевич начнет расспрашивать о современных тенденциях в имплантологии, то Дмитрий его просветит.

Наконец, он попрощался и пошел вдоль ресторанов к отелю. Двадцать лет назад тут пахло соляркой, а теперь — сеном и навозом: малый бизнес возил туристов на фанерных каретах. Еще несколько шагов, и Дмитрий смешался бы с толпой ночных прохожих. За спиной послышались шаги, его нагнал Семен.

— Дима! Дима! Я же забыл!

Снова обнял.

— Ты мог бы… Буквально пять минут… Что-то посоветовать по поводу поступления?

Дмитрий стоял, ничего не понимая.

— Куда ты собрался поступать?

— Не я… Машка поступает в этом году, поговори с ней… что-нибудь… Посоветуй по своей линии… Извини, что использую тебя по назначению.

Дмитрий улыбнулся, обнял Семена и повел к ресторану.

— Ну, конечно! Конечно.

— Сейчас непонятно ничего… Стоит на «бюджет» соваться или нет… Там же, наверное, конкурс зверский?.. Не пойму ее интересов… А ты такого уровня человек…

Добрый Сема еле говорил. Щебетал что-то о работе, о Маше.

— Счастье, — заявил он, — осознаешь с ходом лет! То есть, может, имеешь и раньше, а осознаешь — с ходом!

— Конечно, счастье! Иметь семью, дочь.

Дмитрий придерживал друга.

— Не просто дочь, а взрослую дочь! — Сема чуть не заплакал. — Дима, ей семнадцать лет исполнилось! Пока маленькая — это так все мило, но когда вырастает человек… Получается такой собеседник в жизни… Поговорить…

Это была не ахти какая мысль, но еще несколько шагов Дмитрий думал об этом.

В ресторане они с трудом нашли Машу в толпе сверстников. Те ввалились, окружили ее:

— Дорогая Маша! Поздравляем! В связи с семнадцатилетием — тебе семнадцать роз!

Большой букет был поставлен на стол с подарками и загородил букетик Дмитрия. Они что, к той же цветочнице заходили, в этот штаб местного символизма? Стало неловко за свой скромный подарок.

Лена закричала:

— А теперь продемонстрируем супертрюк: как в детстве!

Семен и Маша подчинились, встали в центре зала, и начался цирк: Семен высоко поднял над головой виноградинку. Маша потянулась вверх, Семен подразнил ее, но потом все-таки опустил руку, дал схватить ртом. Маша подняла руки к груди собачьим лапками и поклонилась. Семен погладил дочь по голове, Маша зарычала, все зааплодировали. И Дмитрий еще раз вспомнил слова друга о том, как здорово иметь взрослую дочь. Как-то хорошо они смотрелись рядом. Ну и вообще, сразу представилось, какая была Маша маленькая, потом старше, потом еще старше. Так же изображала собачку, и время для нее и для Семена, чтобы оказаться вот так — близкими взрослыми людьми, тянулось долго, целую жизнь, а он, Дмитрий, увидел все сразу. Да. Хорошо.

Семен вытянул Машу из круга и отвел в соседний зал. Сиял, как будто подарки, которые он мог сегодня подарить, закончились, но он раздобыл еще один.

— Может, это так, формально, но… пообщайтесь.

— Конечно, — сказал Дмитрий.

— Дядя Дима посоветует тебе что-нибудь… — сказала Семен. — Не буду мешать.

И пошел к гостям.

Они сели на диван, который был под картиной, которая была под пальмой. Дурацкая ситуация получалась. Никому этот разговор не был нужен, ни Маше, ни Дмитрию.

— Папа попросил поговорить? — спросила Маша.

— Папа попросил поговорить, — ответил с той же интонацией.

Улыбнулись, и стало легко.

— Он помешан на моей профориентации.

— Какие вы древние слова знаете! Ну а… какие у вас интересы?

— Да вот, хотела поступать в Москву на экономический. Не знаю, куда именно.

После двух фраз, двух взглядов стало понятно, что Маша — умная девушка, независимо от пола. То есть, не «умная девушка», насколько положено быть умной девушке, а просто умный человек.

— Да, — сказал он, — с этим сейчас сложно. Есть МГУ, Высшая школа экономики… Но… Важен не столько конкретный вуз, сколько среда, в которую вы попадете, чтобы… развиваться.

Получалось очень официально, глупо, если представить, как выглядишь со стороны — иногда же бывает, что люди видят себя со стороны. Маша сказала:

— Понятно.

Говорить больше было не о чем. Пообщались, называется. Было видно, что Маше скучно и хочется к сверстникам.

— Ну а… еще какие интересы?

Не хотелось, чтобы она уходила прямо сейчас.

— Живопись, искусство. Мы в апреле в Вену ездили!

— Да? — оживился он. — Вы были в Вене? В музее? А в каком именно?

— В Бельведере.

— Да? Очень интересно! С папой?

— С мамой.

Ну, это хоть как-то напоминало разговор двух живых людей. Он уже не чувствовал себя занудой.

— Как интересно! А что-то конкретно понравилось?

Маша застеснялась.

— «Поцелуй»… Ну, я понимаю, что он для туристов…

То ли она сама все понимала и была далека от любой пошлости, то ли просто подслушала взрослые разговоры.

— Ну! Для туристов или нет — не важно! Это великая картина в первую очередь! Я бы даже сказал: она потому и стала «для туристов»…

— Потому что великая? — спросила Маша. Они были уже на одной волне. И она уже находилась здесь, не убегала.

— Я вас от дня рождения оторвал, — сказал он, — вас ждут…

— Да, — сказала она.

— Можно потом… Как-нибудь обсудить.

— Да.

Просто два раза одинаково сказала «да». И показалось, спроси он еще что-то, услышит «да» еще и еще раз. Но этот разговор уже должен был закончиться. Открытость и тепло, исходившие от Маши, как будто сменились холодом, а, может, это и был все время холод.

«Потом как-нибудь обсудить». Зачем он это сказал? Как? Когда потом? Впрочем, оставалось еще несколько секунд.

— А в опере вы были в Вене?

— Ой, нет, я не люблю оперу.

— Как так! Даже для галочки?

— Зачем? — строго посмотрела на него. — Я ничего не делаю для галочки.

Словно они были одного возраста, и весь его опыт и авторитет куда-то улетучились. Нужно было восстанавливать превосходство.

— Хорошо… правильно… Ничего не нужно делать для галочки. Тут вы правы.

Она усмехнулась очень по-детски, нелепо. Весь ее ум и утонченность вдруг показались ему собственной выдумкой.

— Мы были в музее Фрейда, — весело сообщила она.

— Очень интересно! С мамой?

Она расплылась в еще большей улыбке:

— С папой!

Он снова ушел. Улицы шумели; казалось, что еще долго получится гулять. Вдруг замер на перекрестке. Обычно он быстро решал куда идти: направо или налево. И впервые, возможно, с тех пор как в юности покинул этот город, не мог сориентироваться. Направо было людно, огни мерцали сквозь листву, а налево — тоже людно, и тоже огни. В принципе, можно было идти куда угодно. Но даже куда угодно не получалось. Как будто самый простой шаг вперед или в сторону был лишен смысла. В конце концов пришлось уступить дорогу лошади, и он был даже ей благодарен, иначе мог бы простоять так всю ночь и не выспаться перед ответственным совещанием.

И не его вина в том, что к полуночи Семен уже выложил фотки с дня рождения. Снятые приглашенным фотографом на хорошую камеру, они были очень качественные. Дмитрий вспомнил, что уже год не мог отдать одному своему московскому другу фотоаппарат, который взял «ненадолго попрактиковаться». Фотик лежал дома, а все кофе, континентальные завтраки и отражения в лужах Дмитрий снимал на всегда последний айфон.

Да, так вот… Эти, со дня рождения, были очень качественные…

Он пролистал бесконечных подружек, родственников, подарки, свечи, торт. И начались фотографии Маши: фас, профиль, с Семеном, без Семена. Задержался, перестал листать. Увеличил. Жалко, нельзя было понять, на какую камеру снимали, качество было великолепным.

Машины глаза высокого разрешения, ресничка к ресничке, смотрели прямо на него, как там, в ресторане. Он провел пальцами по ее бровям, сдвинул фотографию, провел по подбородку, по шее. А еще была страничка Маши. Тут она была другая, разная: смеющаяся, дурачащаяся с подругами; показно, по-подростковому романтичная. Вот снимок из недавнего детства, тут — совсем колючий ежик, вот — зимняя, нежная, у моря, а вот лето — пляж.

За ее спиной солнце ласкало волны, земля закруглялась, а она стояла в смешном купальнике и выжимала волосы. Закатные тени лежали на руках, на бедрах, волосы упали вниз, и они были, как стадо черных овец, спускающихся с горы, как тучи перед грозой, как ветви ивы на Тропе Здоровья под канаткой.

Глава третья, в которой герой срывает заседание, потому что хочет успеть к одиннадцати

Бес есть в каждом. Он активируется самостоятельно, и те, у кого он не активирован, считают, что у них его нет. Как люди, не страдающие аллергией, посмеиваются на теми, кто бежит от кошек, грецких орехов или молока.

Мужчины очень отличаются от женщин. Как в японском языке есть гораздо больше слов, обозначающих оттенки цветов, так у женщин есть гораздо больше слов для обозначения эмоций. И мужчины смотрят на женщин свысока, посмеиваются, не понимая, какими разными и глубокими могут быть эмоции. Например, если мужчину что-то может, максимум, бесить, то женщину — бесить, подбешивать или выбешивать. Это не одно и то же.

С утра Дмитрия бесило все: собственное лицо в зеркале, стандартный завтрак, шум машин по брусчатке. При том, что никогда раньше он не обращал на это внимания. Напротив: лицо, шум и завтраки в отелях ему нравились. Он сам не мог понять, в чем дело: запланированные на 10:00 переговоры предвещали хороший контракт, на канатке вчера он прокатился, на пляже подтянулся, даже так удачно получилось, что повидал Семена и Лену. То есть, план по проставлению галочек был выполнен. Тем не менее, на переговоры он пришел напряженный, как будто не хотел продуктивного разговора. Он думал только об одном: как освободиться к 11:00, у него были на это причины.

Вчера вечером ему позвонил кто-то из офиса и спросил, что нужно для презентации. Он еще раз, хотя и писал об этом заблаговременно, сообщил, что понадобится переходник от MacBook на проектор. Неуверенным голосом звонящий сказал, что переходник есть. Ок. И первое, что Дмитрий заметил, зайдя в переговорную, что переходника нет. Это было хорошо. Нет переходника — нет презентации.

Но помимо этого просто никого не было. Стрелки на часах показывали уже 10:03, прошло три минуты жизни, а местные коллеги отсутствовали. Вместо них, чтобы как-то скрасить неловкость, сидела женщина из другого отдела, которую попросили принять гостя, «посидеть» с ним, пока остальных нет. Было видно, как ее это подбешивает. Его тоже. Что он, маленький ребенок? Сидели, молчали. Улыбались и прятали глаза в углы. Их перед каждым было только два, так что долго это развлечение помочь не смогло бы.

— Как добрались? — спросила женщина из другого отдела.

— Хорошо, — ответил Дмитрий.

И снова левый и правый углы привнесли в утро разнообразие.

— Первый раз у нас? — спросила женщина.

— Нет, — ответил Дмитрий, — но давно не был.

Эти вопросы — «как добрались» и «первый раз у нас» ему задавали все коллеги во всех офисах всех городов, где приходилось бывать. Только знакомясь с людьми, Дмитрий уже угадывал, кто спросит: «Как добрались?», а кто: «Первый раз у нас?».

— Сейчас чай принесут, — сказала женщина из другого отдела.

— Хорошо, — сказал Дмитрий.

Посидели.

— Пардон за такой форс-мажор, мне нужно будет уйти. На другое совещание.

— Хорошо.

Его словно переклинило, и он заладил это «хорошо», все остальные слова куда-то испарились. Секретарша принесла чай в красивой чашке. Фарфор коснулся дерева.

— Пойду, — сказала женщина, — сейчас все придут… Пардон.

Дмитрий остался один. Тысячи раз он бывал на таких совещаниях, и тысячу раз кто-то опаздывал, никогда это не бесило — это было такой же частью работы, как путь в офис, оформление пропуска или рукопожатия. Он не понимал, что изменилось, почему потерянное время начало иметь значение.

Дверь распахнулась, и в комнату вошли два одинаковых молодых человека в разных костюмах.

— Добрый день, — сказал молодой человек Как Добрались.

— Добрый день, — сказал молодой человек Первый Раз У Нас.

Пожали руки, уселись напротив. Заулыбались.

— Как добрались? — спросил Первый Раз У Нас.

— Хорошо.

— Первый раз у нас? — спросил Как Добрались.

«Хитрецы» — подумал Дмитрий — «Поменялись». Его бесило, что он не угадал. Было уже 10:10. Первый Раз У Нас заботливо поинтересовался:

— Может, кофе?

— Человек чай уже пьет! — строго посмотрел на него Как Добрались.

— Пардон! — Первый Раз У Нас смутился. — Дезолé!

Свою неорганизованность местные коллеги компенсировали галантностью, вставляя через слово французский.

Вдали гудел порт, там люди работали на свежем воздухе и даже предполагать не могли, что в паре километров есть офисный центр, а в нем сотни окон, и за одним из них происходит сейчас такая наполненная смыслом, такая не съедающая время жизни история. В принципе, презентацию было делать недолго, минуты три, но все задерживались, и совещание никак не могло начаться.

Дверь открылась, вошли еще двое коллег. Постарше. Один — совсем матерый. Было видно, что это уже уровень начальника отдела. Коллеги обошли стол, пожали руку и медленно, с достоинством, вернулись. Конечно, это не было достоинством того уровня, которое вчера наблюдалось у контролера на канатке, но все же — получилось неплохо, и по результатам прошедших суток заняло почетное второе место.

— Пардон за опоздание, — сказал матерый, — моветон с нашей стороны. Давайте начнем!

Дмитрий хоть и торопился, но начинать не собирался. Он знал, что все эти «коллеги» — никто, просто наполнение офиса, которому положено сидеть на встречах, чтобы потом не говорили, что не слышали. Они выглядели, как массовка в плохом сериале, никогда еще дорогие костюмы не смотрелись на людях так дешево.

А главным был месье Донá, француз, начальник местного отделения компании. Видимо, работая с ним, местные и нахватались словечек, как дети от взрослых. Устроили тут Квебек в отдельно взятом офисе.

— Я так понимаю, — вежливо сказал Дмитрий, — что еще не все собрались.

— А! — улыбнулся матерый. — Так вы начинайте, а они попозже присоединятся!

Если бы Дмитрий был женщиной, его бы уже начало выбешивать.

— То есть, «они» не будут знать начала?

«В этом нет смысла?» — блеснуло в глазах у матерого.

«В этом нет смысла» — блеснуло в ответ в глазах у Дмитрия.

— Логично, давайте подождем! Пардон!

Дмитрий покрутил, не касаясь стенок, ложечкой внутри чашки. Белые, как в парижской квартире, стены отражали уже высокое солнце. Слева висел портрет де Голля в полный рост, справа — черно-белая фотография студенческих протестов 1968 года. Месье Дона был диалектиком.

В 10:15 он появился. Все встали, и Дмитрий встал. Пожал руку. В то время, как подчиненные были одеты в костюмы, сам француз пришел в рубашке с закатанными рукавами.

— Добрий день, — сказал он.

— Добрый день, — сказал Дмитрий.

— Давайте будьем начинать, потому что у менья не так много времени.

«А куда ты дел пятнадцать минут моей жизни?» — подумал Дмитрий. Посмотрел на шеренгу сидящих по струнке коллег. Ну, держитесь.

— Скажите, а вот вчера мне звонили по поводу переходника для компьютера…

Стало слышно биение сердец. Один из коллег виновато поднял руку, подписываясь под звонком.

— Ну вот, его нет, — Дмитрий развел руками. Он чувствовал себя доктором на обходе в кардиологическом отделении. Сердца забились сильнее. Матерый решил подойти конструктивно:

— А какой нужен переходник?

Еще можно было просто решить вопрос и провести презентацию. Ведь он для того и приехал. Но неведомая сила заставляла Дмитрия сорвать переговоры. Просто все в жизни, начиная со вчерашнего вечера, было не так, и с переходником было не так.

— А какой нужен переходник? — повторил матерый.

— Я говорил вчера.

— Может, у меня есть такой?

Дмитрий не отводил взгляда.

— А зачем мне тогда звонили и спрашивали вчера?

Помолчали немного.

— Ситуация близка к абсурдной, — заключил шепотом Как Добрались.

Месье Дона находился внутри энергетических потоков, образованных с одной стороны противостоянием де Голля и студентов, и Дмитрия и офисных работников — с другой. Потерянный в центре этого креста, он решил перейти на родной язык.

— On peut le regarder directement sur l’ordinateur?[1] — пробормотал он под нос, не ожидая ни от кого ответа.

Дмитрий чувствовал, что сейчас все решится. От того, как он поведет себя, возможно, поменяется жизнь. Посмотрел прямо в глаза месье Дона:

— C’est un projet très détaillé, on ne pourra pas le discuter correctement[2].

Еще секунду назад сомневавшийся, чью сторону занять: каких-никаких, но своих подчиненных или заезжего перфекциониста, француз поднял глаза, и в них, как в глазах Робинзона Крузо, отразились паруса родной земли, корабли пришедшей за ним цивилизации.

— C’est un 11 pouces que vous avez?[3]

— Oui[4].

Француз строго посмотрел на подчиненных.

— Давайте сделаем перерыв и все организуем на уровне! — повернулся к Дмитрию. — Хорошо?

— Хорошо.

— C’est la première fois que vous venez chez nous?[5]

Глава четвертая, в которой герой вступает на запретную тропу, а мир узнает о художнике Яцевич

Он угостил Дмитрия вином из своих запасов, извинился и укатил на другую встречу: «Раз мы имеем такую ситуасьон, я хотель бы съездить на производство. Давайте встретимся на обьед, а потом завершим вопросы?» Бог, подсказавший местному «коллеге» забыть переходник, сорвал ответственное совещание. Дмитрий вышел на улицу выбешенный и счастливый.

Безоблачный день лежал широко во все стороны, предлагая себя, ничего не требуя взамен. Дмитрий стоял у ларька с мороженым, думая, что стоит и чего не стоит делать.

Но вскоре он уже находился в условленном месте в парке, нарочно спиной к дорожке, откуда мог появиться человек. Он хотел увидеть этого человека в последний момент, смотреть на пустую дорожку было невыносимо. Утром, сам не веря тому, что делает, он написал сообщение и получил ответ: «Могу в 11».

В 11:00, тихо, почти неотделимо от шороха листьев послышались шаги.

— Здравствуйте!

Обернулся.

— Я не опоздала?

Маша запыхалась. Она была совсем не такая, как вчера. Детскость, включавшаяся при родителях, исчезла. Дмитрий удивился, насколько перед ним стоял другой человек. Она поправила волосы. И это было так: сначала рука взлетела вверх, потом волосы назад, закрыли верхушку отеля постройки 1887 года, и только после этого взлетели голуби с крыши отеля. Рука пригладила волосы, опустилась вниз.

— Здрасьте, — сказал Дмитрий, но больше было сказать нечего. — Посидим где-нибудь? Вы голодная?

Это хорошо получилось: как будто он не приглашает девушку в кафе, а хочет накормить голодного ребенка.

— Лучше погулять, — сказала Маша совсем по-детски, и снова вся ее взрослость показалась придуманной, как будто это была его собственная взрослость.

— А, ну пойдемте! Хотя я тут забыл уже все… Как родители?

— Хорошо… Устала от них вчера. Хорошо, что вы написали…

Ему стало страшно оттого, что можно стать счастливым вот так за секунду, и он небрежно сказал:

— Ну, мы же вчера не договорили… про профориентацию.

— Да, — сказала Маша.

— Да, — сказал Дмитрий, — я же обещал, а то времени не было на дне рождения.

— Да, — сказала Маша.

— Да, — сказал Дмитрий.

Они пошли из парка вдоль по улице. Платаны шумели и склонялись арками. Тени от крон то рвались и сливались со светом, то чернели и уходили в темноту ближе к домам. Дмитрий заметил, что жался к этим теням, отворачивая к стенам голову. Ему хотелось побыстрее уйти из центра, казалось, что из-за каждого угла может появиться Семен.

И вот они шли уже пять минут, десять. Два, три, а потом много перекрестков осталось позади, а разговора про профориентацию не начиналось. Кроме Семена его со вчерашнего дня в этом городе знали человек двадцать, и взрослых, и Машиных сверстников. Земля горела под ногами. Дмитрий не выдержал, остановился. Встал в самую глубокую тень.

— Вот, если посмотреть отсюда, видно надстройку над последним этажом. Сам дом построен в середине девятнадцатого века, а надстройка в стиле «модерн» сделана уже в десятых годах двадцатого.

Маша тоже встала в тень.

— Ее все никак не отремонтируют, — сказала она, — папа говорит, что мэрия деньги выделила, и все потом тихо украли.

Дмитрию почему-то не понравилось, что она заговорила про папу. Вспоминать Семена не хотелось. Маша улыбнулась во все зубы и сказала:

— Кофе хочу.

Она была на расстоянии вытянутой руки.

— Я тут кафешек не знаю, вам виднее.

— Пойдемте, покажу.

Прошли дворами, через автомобили и котов. На параллельной улице, еле заметный в кронах, над брусчаткой навис балкон с кованой оградой.

— Здесь в девяностых годах был компьютерный класс, а до этого… — Он вдруг замолчал, потому что в советское время здесь была женская консультация. Но говорить об этом Маше было неудобно.

— А до этого — женская консультация, — сказала Маша, — пойдемте.

Заказали кофе, уселись на балконе. Теперь их не было видно ниоткуда. Можно было просто сидеть, смотреть в глаза, не оборачиваясь, не чувствуя себя вором. Как ребенок, отбежавший к окну и уткнувшийся в штору, он решил, что если ничего не видит, то и его не видно, мира вокруг больше нет. Чашку кофе он заказал максимального размера, потому что по законам физики она дольше остывает, ее дольше можно пить, дольше здесь находиться.

— А что вы вчера так быстро ушли? — спросила Маша.

— Ну, вы танцевали.

— Я особо не хотела. Просто Кирилл достал уже, прям заставил танцевать.

Ему это не понравилось. Он помолчал.

— Простите, вы так говорите, как будто я знаю, кто такой Кирилл.

Она сосредоточилась, потом улыбнулась.

— Ну, это парень Наташи, они раньше с Ирой ходили.

Он удивился тому, что молодежь до сих пор использует это слово. В годы его юности так говорили: встречаться было негде, поэтому парень с девушкой не «встречались», а «ходили». В прямом смысле, по улицам. Стало приятно, что все прояснилось, и этот Кирилл, который раньше ходил с Ирой, сейчас парень Наташи. Ну, а то, что позвал танцевать, — здесь же ничего страшного нет… Ну, да… Ничего страшного… Кирилл…

— Вам, наверное, хочется сейчас с друзьями общаться, а вы тут со мной сидите.

Грубо получилось, как будто напрашивался на комплимент.

— Я… вечером должна встретиться… Но это еще не точно…

Принесли пирожное для Маши. Она устроила блюдечко поудобнее, потянулась за сахаром.

— Вы его куда-то далеко от меня поставили.

— А… Я просто думал, что раз пирожное, сахар не понадобится.

Она посмотрела на него строго, как вчера несколько раз смотрела на Семена.

— Ну вот что за логика у взрослых: если пирожное, то сахара не надо? Что за необратимые изменения в мозгу?

— Ну… Это логично. Пирожное ведь сладкое.

Она подняла глаза к небу.

— Сахар — это сахар. Кофе должен быть с сахаром! А пирожное — это пирожное. Не нужно смешивать понятия!

Вчера в цветочном магазине, который выглядел как антикварный, в витрине стояла фарфоровая кукла. Он тогда подумал, какой гладкий и красивый материал — фарфор. А теперь подумал, что лицо Маши, ее щеки и лоб еще нежнее, еще прозрачнее. Между ними был маленький столик, она сидела на расстоянии вытянутой руки. Дмитрий отодвинулся, положил ногу на ногу.

— А это ничего, что мы встретились? Может, родителям сказать?

— Ничего, конечно! — моментально ответила Маша. Ни на один вопрос до этого она не отвечала без раздумий. — А как вы так с работы ушли? Вчера говорили, что заняты до отлета.

— На работе у нас… Ерунда полная. Поэтому я на вынужденном перерыве.

Ему показалось, что он хорошо ответил, и тут же понял, что не очень хорошо. Маша ждала другого. Ей, наверное, хотелось услышать, что он специально все бросил, чтобы встретиться. Положила подбородок на металлические перила. Зевнула. Спросила.

— А кто ваш любимый художник?

Он захотел все исправить, но подумал, что любой ответ будет банальным. Если сказать, что Климт или Брейгель, то банальность будет в распространенности ответа. А если назвать кого-то редкого, то — в оригинальничании.

— Не знаю, — ответил он, — никогда не определял специально. В каждом художнике что-то есть.

Плохо получилось, уж лучше бы назвал Дали, как все нормальные люди, все было бы в порядке.

— А у меня Яцевич! — задорно ответила Маша и запустила зубы в пирожное.

Это требовало пояснения. Но пояснения не было. Она только облизывала крем с губ и запивала кофе. Какой, к черту, Яцевич?

— Яцевич! — еще раз сказала Маша даже с легким укором, мол, «как можно не знать Яцевича?» — Люба Яцевич из Минска! Подруга Ксюши, сестры Иры, с которой Кирилл ходил. Ну, она малоизвестная, учится пока.

О господи!

— Вы так говорите, как будто я могу ее знать.

Маша на секунду задумалась и улыбнулась:

— Ой, да, простите… Просто она моя любимая. У нее есть серия подоконников и котов…

Дмитрий понял трезво, однозначно, что ничего взрослого в Маше нет, что она абсолютный, стопроцентный ребенок, и говорить с ней нужно, как с ребенком… Яцевич… Он приосанился, поправил галстук.

— А какие, Маша, у вас еще интересы?

— Я на яхте хожу!

— О, прекрасно!

Но так получалось еще хуже, он слышал себя со стороны, это звучало ужасно.

— Еще английским занимаюсь.

— Это очень хорошо! Потому что английский имеет первостепенное значение не только для поступления, как предмет, а как ключ ко всем дверям. Есть английский — есть возможности!

Он так никогда не разговаривал. Так разговаривала завуч в его школе, Надежда Георгиевна. Ребенок Маша взяла салфетку, вытерла губы.

— Все главное понятно без слов. Хотите сейчас ваши мысли отгадаю? Смотрите мне прямо в глаза.

Она не жевала и не улыбалась. Детский круг лица превратился в овал. Пришло облако, и фарфор ее кожи, перестав отражать солнце, засветился изнутри. Дмитрий послушался, ровно сел. Маша наклонилась вперед — он тоже. И столик был уже не между ними, а под ними, их лица нависли над еще горячими, по законам физики испускающими пар чашками. Со стороны их никто не мог видеть, крона платана качнулась к балкону. Маша наклонилась ближе, Дмитрий тоже наклонился, взвешивая, что стоит и чего не стоит делать. Маша пыталась отгадать его мысли, а он думал о том, что их глаза похожи и, в принципе, нос похож. Почему-то было тепло от этой мысли. Маша широко улыбнулась, ее лицо опять превратилось в круг.

— В общем… Вы думаете о чем-то высоком!

В этих словах не было иронии, наоборот — почти восхищение. Он смутился, пошутил:

— О высоком?.. Точно! Знаете самую уникальную крышу в городе?

Ее глаза заблестели.

— Не знаю!

— Показать?

— Вы же сказали, что все забыли!

— Ну… Частично все!

Классная получилась шутка про «высокое» и крышу. Они пошли рядом, выше и выше, в сторону холма со старыми зданиями, и это оказалось здорово: идти рядом. Это не имело цели, время растянулось, ему казалось, что шли очень долго. Перемещались относительно домов и оставались неподвижными относительно друг друга. Он болтал о чем-то и думал: что же может означать с точки зрения физики формулировка «частично все»?

Глава пятая, в которой герой обнимает Машу, а потом они чуть не гибнут в море

Это был день открытых дверей. Сначала без кода открылась дверь заброшенного подъезда, они поднялись по пролетам. Шли медленно, переступая через доски с гвоздями и останки мешков из-под цемента. Ближе к чердаку стало слышно урчание голубей, пара из них взлетела перед самым лицом. Дмитрий молодцевато забрался по вертикальной лестнице и уткнулся головой в обитый жестью люк. Он не раз в детстве лазил на чердаки и помнил это чувство: одновременно преддверие радости и страх неудачи. Когда упираешься головой в твердь люка и толкаешь его. Иногда люк открывался, иногда был намертво заперт, и наступало отчаяние, череп больно сдавливало холодным металлом. Но вся жизнь, страх и возбуждение проносились за секунду, пока давишь головой в это твердое небо, не зная: тебе просто больно или оно сейчас откроется.

Он получше устроил подошвы дорогих туфель на скользкой ступеньке, закрыл глаза, сделал усилие. Сначала показалось, что «небо» придавило его, но в следующую секунду поддалось, отворилось. Он заулыбался: сначала куда-то вверх, в темноту, где его никто не мог видеть, а потом, обернувшись, Маше. Впервые взял ее за руку и втянул в эту темноту. Она приземлилась рядом. Уже нужно было идти ко второй двери, ведущей на крышу, но они не шли.

— Я в первый раз так по лестнице залезла, — тихо сказала Маша.

— Скорее страшно или интересно? — спросил он.

— Ну… если вы думаете о чем-то высоком… то интересно.

Вышли на крышу. В одну сторону был виден порт и театр, в другую — залатанные крыши на дореволюционных зданиях. Маша прошлась, встала у края.

— Я в первый раз так город вижу.

— Опять в первый?.. Да, все в жизни когда-то бывает в первый раз!

Это была не очень удачная фраза. Маша посмотрела на него. Потом сказала:

— Соглашусь.

И больше ничего не говорили какое-то время, Дмитрий даже испугался, что мог неправильно понять Машин ответ. С чем она согласится? Или на что?

— Грустно, — сказал Маша, — сверху все какое-то полуразрушенное… Ни фига не Вена.

И пошла бродить дальше. Он крикнул:

— Отойдите от кромки. Вы что! Это опасно! — Она обернулась. — Я же за вас отвечаю!

Она не отошла.

— Мне вчера семнадцать исполнилось… Должно было что-то измениться, а все осталось, как было.

Он крикнул:

— А что должно было измениться?

Маша сказала тихо, но он услышал:

— Хорошо, что вы написали.

Промолчал. Потом крикнул:

— Ничего, что мы встретились? Может, родителям сказать?

Она покачала головой.

— У вас шарф есть?

Кивнула. И снова — молча.

— Наденьте, а то простудитесь!

Ничего не произошло, он стал приближаться.

— Наденьте! Серьезно, а то я вас затащил черт знает куда! Я за вас отвечаю!

Она достала из рюкзака и протянула ему шарф. Ничего себе. То есть, она предлагала ему самому это сделать? Значит… Что это значит? Он несколько раз бережно обмотал шарф вокруг ее шеи, поправил. И каждый раз Маша подавалась вперед, слегка касаясь волосами его пиджака. Однако, все в этом мире когда-нибудь заканчивается, закончился и шарф. И получилось, что Дмитрий ненадолго обнял Машу. Он вспомнил слова Семена и почему-то произнес вслух:

— Интересный собеседник…

— Я? — удивилась Маша, — Я вообще не очень люблю разговаривать.

— Да?

— А что разговаривать, если и так все понятно?

Это можно было толковать по-разному. Либо как то, что все в жизни в целом понятно без слов, либо Маше было понятно, что сейчас происходит между ними.

— Все понятно? — Он сделал ставку на первый вариант. — В жизни?

Опять прекратила разговаривать и просто несколько раз кивнула, как кукла фарфоровой головой.

— То есть, слова не нужны?

Покачала головой в стороны.

— Мы в молчанку играем?

Кивнула. Улыбнулась. И он улыбнулся. Принял игру. Она взяла его за руку и повела вниз, в темноту.

С насколько сильным волнением он вел ее вверх по улицам, с настолько сильным спокойствием она повела его вниз, к морю. Если бы не игра, он бы мог рассказать разное-интересное про лестницы, по которым они спускались, про архитектора порта, про тайные выходы из катакомб. А без слов получалось очень глупо: просто семенил сзади, ничего не понимая и не контролируя. Она иногда оборачивалась, и сложно было поверить в то, что меньше, чем день назад он разговаривал с ней свысока, поучал, как безусловный, недосягаемый авторитет. Эта пропасть между ними сначала исчезла, а потом перевернулась в обратную сторону. Теперь, как будто, Маша знала гораздо больше и сама могла ему рассказать о том, как среда формирует человека и насколько важно окружение.

Цивилизация вскоре закончилась, они пересекли Тропу Здоровья. Потом через какие-то гаражи продрались к еще зеленому спуску, а там уже находился причал с яхтами. Линия берега загибалась подковой, кроны нависали над ней, отсюда совсем не было видно города.

Большинство яхт носило женские имена. Их называли в честь дочерей: считалось, что это оберегает и приносит удачу. Большие, маленькие, красные, белые, они покачивались, поскрипывали, звучали какой-то одной гулкой нотой. Маша остановилась около небольшого домика со снастями. Домик не предназначался для жизни, но там, похоже, жили, и выглядел он поэтому уныло, как дом в гетто. Из приоткрытого окна пахло жареной рыбой. У входа стоял рассохшийся венский стул. Маша села, откинула ногой сломанную стрелку флюгера. Ветер переменился, и вместо жареной рыбы запахло морем.

Дмитрий не знал, что делать, и просто смотрел на эту картину: черная кухня гетто, Маша сидит на стуле, стрелка из жести бьется на песке под ветром, — наверное, флюгер сломали дети. Справа за домом — та длинная сторона пляжа, где ветер свистит в лодках, и кажется, что свистят пули, а слева за домом — та сторона, где ветер лежит на берегу ровно, почти беззвучно. И вот оба эти ветра добрались до Машиного лица, укутали в волосы, превратив голову в черное перекати-поле. Она осталась так сидеть, ничего не поправляя. Потом встала и пошла к причалу, мимо «Елены», «Вероники» и «Царицы Тамары».

У конца пирса качалась «Мария». Она была самая маленькая, самая красивая, настолько ладная и ухоженная, что казалась не настоящей яхтой, а корабликом из бутылки. Цвет дерева был очень красивый, назывался «коньячный» — Дмитрий вспомнил, что какое-то время назад искал такой паркет, не нашел и довольствовался обычным «дубом». Маша стала отвязывать яхту. «Так не положено, — подумал Дмитрий, — в кино же в таких случаях просят разрешения у каких-то диспетчеров». Но в этот день уже много чего было не положено, к тому же он проиграл бы в молчанку, если бы заговорил. Запрыгнул на палубу, Маша оттолкнула яхту от причала, запустила двигатель.

Когда отошли метров на пятьсот, погода поменялась. В плохую сторону. Небо почернело, море почернело. Маша стояла у штурвала и держала курс в сторону горизонта. Вот уже километр-полтора отделяли их от берега. «Мили», нужно говорить «мили», подумал Дмитрий, потому что собрался прервать молчание и заговорить. Это было уже не просто опасно, это была какая-то смерть — может быть, пока маленькая, но если срочно не повернуть, то вполне настоящая. И боялся он в этот момент не смерти, а того, что их спасут и обнаружат вместе. Бросало яхту страшно, каждые несколько секунд верх и низ менялись местами, стук волн о борт был таким громким, как если бы прямо около уха стреляли из пистолета. Если бы они сейчас были внутри кино, то что-то спасительное давно бы произошло: кульминация была достигнута, стоило поберечь нервы зрителя. Но в жизни в таких ситуациях зрителей не бывает, разве что ты сам. В какой-то момент он увидел себя со стороны: ссутулившегося, вцепившегося в поручень, маленького на большой палубе.

Маша отпустила штурвал, подошла, села рядом. Мотор работал, яхту уносило в море. Маша задумчиво склонила голову, ласково посмотрела на него. Штурвал крутился в разные стороны, и по законам физики это было не очень хорошо.

Но вдруг стало спокойно. Жизнь, смерть и то, что подумают другие, перестало иметь значение. Однажды он чуть не утонул в Каме, доплыв до середины. Он почувствовал тогда страшную глубину реки, представил, сколько маленьких Дим может уместиться внутри нее. Море же изначально — настолько бездна, настолько несоотносимо с размерами человека, что не наводит на размышление о глубине. А река — соотносима, большой реки страшно, поэтому в каком-то смысле река глубже моря.

И вот они сидели рядом, вцепившись в скамью, автопилот уносил их от берега. Маша приблизилась к его щеке и прошептала на ухо слово. Он помолчал, а потом тоже наклонился и сказал в ответ свое. Но какие это были слова, никто не узнает до конца истории.

Глава шестая, в которой начинается гроза

— Пообедали? — спросил Как Добрались. — Все хорошо?

— Хорошо.

— Пардон за форс-мажор. Мы купили переходник!

Он сиял и ждал одобрения.

— Переходник! — добавил для верности Как Вам У Нас.

В хорошем настроении вернулся с производства месье Дона. Графики и презентации оказались на экране; Дмитрий вдохновенно, чтобы его уж совсем не приняли за зануду, рассказал о перспективах сотрудничества. «Коллеги», возненавидевшие его после утреннего расстрела, сейчас даже прониклись уважением, покивали. Потом все закончилось, они ушли. Месье предложил немного подождать и пойти с ним в бар «взять стакан»: «Здьесь хорошее местное вино».

Дмитрий сидел на том же месте, где сидел утром в 10:00. Если не считать женщины из другого отдела, все было точно таким же: два угла, стулья, те же стаканчики с карандашами. Невозможно было представить, что какой-то час назад он находился с Машей на грани жизни и смерти, между черным небом и черным морем, под ногами у них были километры воды, а еще до этого они смотрели сверху на крыши.

Он сидел в наскоро почищенном в туалете костюме, ничего не изменилось, только солнце било теперь в другое окно. Силуэт Дмитрия лег на стену, он покрутил головой, пытаясь увидеть свой профиль, но из этого ничего не вышло. Не прошло и суток, как появилась Маша, а казалось, что он не мог не знать ее раньше, знал всю жизнь. И даже не всю ее семнадцатилетнюю жизнь, а всю свою, уже достаточно долгую. Как будто она всегда была рядом, по частицам разбросанная между другими девушками: где-то смехом, где-то жестом, где-то — просто ожиданием себя. Но еще вернее было сказать, что не столько между девушками, сколько вообще — по окружающему материальному миру. Мы же живем в материальном мире, и даже самые тонкие наши чувства подчиняются законам физики.

Маша жила до этого в небе, в пыли переулков, в запахе крови, когда тебя бьют в нос или когда ты захлебываешься посередине Камы. В тающем снеге, в проступающей из-под него черной земле, в буквах, числах, бумаге. В азарте, в скуке, в отчаянии, в пекущих июльским полднем джинсах, в музыке с кассет в общежитии в девяностом году, в меняющей цвет листве, в улыбке матери, в улыбке отца, в каждой туче каждой грозы.

Но Маша была разложена на атомы не только того мира, в котором жил он, но и того, где его не никогда было. В шуме марсельского порта, в запахе машинного масла автомастерской на дороге из Сантьяго в Эль Монте, в лапше китайского крестьянина У Фу, которую он приготовил после напряженного рабочего дня 22 сентября 1808 года; в первом, почти случившемся поцелуе Магды Ковальчик и Анджея Маевского 30 августа 1947 года в окрестностях Вроцлава — как раз там, где стояли еще неубранные стога около поворота на Собачье Поле; в глубине океана, когда не было еще людей а только плавали киты, а до них — огромные рыбы. Маша была каждой секундой времени, начиная с того момента, когда стало возможно считать время. Только она не знала об этом, ей просто было шестнадцать, а со вчерашнего дня — семнадцать лет. Она улыбалась, а иногда не улыбалась, меняя круг лица на овал, фарфор на лист бумаги. Ходила вприпрыжку, вглядывалась в глаза, капризничала. А еще она была дочерью Семена. Вот, примерно, такая сложилась ситуация.

У месье Дона оказался дорогой спортивный автомобиль, смысла в котором при качестве местных дорог не было, разве что — ради статуса. За рулем Дона смотрелся моложаво, глаза блестели. Ускоряясь там, где возможно, он демонстрировал возможности автомобиля, строил глазки девушкам. Потом оказались в центре, на самой ресторанной улице. Здесь таких машин было много, и конкурентное преимущество француза пропадало. Они сели среди людей примерно их возраста, стали пить вино. Тут Дона снова брал верх. Местные не могли перещеголять его: он по-другому сидел, по-другому держал бокал.

— Даже жалко, что завтра ульетаете… Можете оставаться?

— Нет, мне завтра обязательно нужно быть в Москве.

Конечно, он врал. Важно было как можно скорее убежать из этого города.

— Как вам местные девушки? — спросил Дона. Разговор становился неформальным.

— Вы знаете, я здесь один день и по работе.

— Именно поэтому! Мне кажьется, дух приключений вам не противорьечит!

— А вам?.. Вы говорили, что Вы из Нанта? — спросил Дмитрий.

— Да.

— Тогда про приключения все понятно. Вы просто ужалены Жюль Верном.

Дона засмеялся.

— А я-то думал: почьему мне не сидится на месте!

Мысли о родине отвлекли его от проходящих девушек, он больше не крутил головой. Стал вспоминать улицы, трамваи, вокзал, реку с зелеными берегами и красными лодками. Потом заговорил об океане, о широких пустынных берегах. О детских мечтах и играх.

— Когда мне было семь лет, я хотель походить на гарпунщика Лэнда из «20 000 лье». И знаете, до чего дошло? Нашел на свалке какой-то железный крюк, похожий на гарпун, довольно большой, и носил его в школьном рюкзаке… Год, не меньше.

— И никто не нашел?

— Ньет, а то мне бы доставалось!

— Интересная игра…

Дона захотел ответить, но он уже устал сегодня говорить по-русски, ему не хватало слов. Улыбнулся и перешел на родной язык:

— Vous savez, ce n’était pas vraiment un jeu… Je savais que j’étais Land, c’est tout. C’était ma réalité… Quand tu joues, tu joues. Moi, j’étais simplement lui… Il n’y avait aucune dose de jeu ou de mensonge là-dedans. C’était la vérité[6].

Они выпили за капитана Немо.

Вечер тянулся долго. Стоило сразу лечь, но он так не умел. Даже был пунктик: пока светло, нужно гулять, нельзя сидеть в комнате. Сегодня попробовал нарушить это правило, но ничего не получилось: посидел у окна, посмотрел, как ходят люди, и вышел снова. Можно было еще раз прокатиться на канатке, но он вспомнил вчерашнюю прогулку: как запрыгнул в кабинку, как она под его весом нырнула вниз, поплыла в сумерки. Он так хорошо все помнил, что не было смысла совершать само действие. Зачем делать то, что можешь представить?

Вышел из отеля и замер у перекрестка. Обычно он быстро принимал решение: куда идти, направо или налево. Но теперь замер и не мог решить. Справа под колесами поздних маршруток шумела мостовая, слева, гораздо тише, погружалась в вечер асфальтированная улица. В сторону отеля в идеально отглаженном, будто цирковом, форменном костюме прошел парень, который нажимал постояльцам кнопку лифта и поднимал чемоданы в номер. В руках у него был совсем не подходящий к костюму полиэтиленовый пакет с продуктами.

Дмитрий пошел к морю. Внизу, в конце улицы виднелся огромный портовый кран. Захотелось вдохнуть атмосферу порта, отвлечься, он брел, предвкушая запах вечерних волн. Но вдруг оказалось, что это не кран вдалеке и огромный, а кран — гораздо ближе и маленький. Оказалось, что это не порт, а стройка.

Он дошел до кафе, где сидели днем, посмотрел на балкон, но их с Машей там уже не было. Поднялся, заказал кофе и посмотрел вниз. Теперь его уже не было внизу, на брусчатке. В целом, получилось увлекательно, удалось убить десять минут. Кофе остался нетронутым, и он ушел на холм, к крыше.

В подъезде поднялся по железной лестнице, уперся головой в люк и надавил, что было сил. Череп чуть не хрустнул, в глазах потемнело, снова наступила та секунда, когда путь наверх может открыться, а может не открыться. Надавил еще сильнее, вот уже две секунды прошло, три, и ничего не произошло, крышка была закрыта намертво. Странно. Почему в заброшенном подъезде, куда никогда никто не ходит, кто-то запер люк именно сегодня, может, три минуты назад? И почему он тогда был открыт днем? Как будто специально ненадолго приоткрыли этот путь для него и Маши.

Он подышал, кровь отступила от глаз. Неуклюже спустился и встал тут же, на лестничной площадке у окна. Чтобы заглянуть в него, пришлось встать на цыпочки. Крыш видно не было, — только небо, и оно уже потемнело. Значит, смело можно было идти спать. По дороге в отель деревья зашумели, приближалась гроза. Под нее он заснул.

Утром в аэропорту кофе горчил, впервые за долгое время захотелось добавить сахара. Вдруг кто-то похлопал его по спине. Он обернулся. Семен смотрел спокойно и серьезно. Таким Дмитрий его никогда не видел, потому что в молодости он никогда не был спокойным и серьезным, а теперь, в единственный вечер, когда виделись, был пьяным и добродушным. Объявили посадку, нужно было идти.

— Ты тоже летишь? — спросил Дмитрий.

— Нет, куда мне лететь? Я тут живу, у меня семья, дочь.

— А… А почему ты здесь?

— Я думаю, ты понимаешь, почему.

Нужно было уже совсем идти. Закрывали выход.

— Нет, не понимаю.

— Тогда я объясню.

Он сжал запястье Дмитрия.

Раздался слабый, потом сильный стук, напоминавший стук в дверь. Дмитрий тоже схватил запястье Семена, и они так стояли, блокировав движения друг друга. Ударил гром, и шум дождя наполнил комнату.

Дмитрий проснулся. Может, сон длился мгновение, а может, была глубокая ночь, но завтра, увы, не наступило.

За окном уже не ездили машины. Гроза никуда не ушла, стала только сильнее, и это было даже хорошо, как будто она встала стеной между ним и остальным миром. Просто нужно было побыстрее уснуть, до спасительного отъезда оставалось не так много времени. И еще хорошо, что закончился страшный сон с Семеном. Ничего плохого пока не произошло.

Глава седьмая, в которой случается невероятное

Скорчившись от боли в отлежанной кисти, он приподнялся. Постучали еще раз. Тихо и настойчиво, как стучит тот, кто не уйдет. Он в полусне, держась за стену, прошел в коридор и открыл. Мокрые от дождя руки втолкнули его обратно.

— Маша… Маша…

Она повисла на нем, прилипнув к почти обнаженному телу руками, волосами, коленями.

— Что с вами, Маша?

Она только плакала, захлебывалась слезами. Потом прошептала.

— Можно?

— Что?

— Можно к вам?

— Ну, что: «можно»? Вы уже здесь.

Попытался отстранить ее, чтобы увидеть глаза, выяснить, что к чему. Но получилось так, что просто погладил волосы.

— Можно я посплю тут? — проскулила она, легла на кровать, укуталась в одеяло. И заплакала снова.

— Так, стоп, Маша, это не очень хорошо. Давайте позвоним родителям.

Он уже проснулся, так что говорил правильно и вел себя правильно. Схватил телефон, нашел номер Семена, но вызов не нажал. Можно же нажать чуть позже.

— Не надо! — зарыдала Маша. — Ну пожалуйста!

Рюкзака у Маши не было, она промокла до нитки, совсем была не похожа на того бесстрашного бога, который вел его в открытое море.

— Что: «пожалуйста»?!! Где ваша одежда, вещи, что случилось?

— Все!!! — крикнула Маша и накрылась с головой.

Дмитрий замер. Он не хотел думать ни о чем, что ему могло не понравиться. Не хотел понимать, что это значит. Сегодня днем, в спокойной для анализа обстановке, он даже не смог понять, что означает «частично все». А в такой напряженной обстановке, как сейчас, «все», окончательное «все» — это было не для него. Что значит: с ней случилось все?.. Нет, нет, совсем не нужно. Маша подтянула ноги к груди, на простыне показалась красная ниточка крови. Дмитрий посмотрел на свою ногу и обнаружил там царапину. «Черт, неудобно перед Машей! Даже не заметил, когда ложился» — в темном подъезде, пытаясь открыть головой небо, он все же поранился об эти доски с гвоздями. Маша смотрела на него и ждала ответа. Потом тихо спросила:

— Можно я в душ схожу?

Он не отвел взгляда.

— Я сейчас звоню папе.

Она тоже не отвела.

— А я в вас поверила.

Было глупо так долго держать телефон и не звонить.

— Я просто посплю и уйду! Я не хочу домой!

Еще немного, и она опять заплакала бы. И это было бы слышно в соседнем номере.

— Чаю хотите? — спросил он.

— Хочу!

Оделся.

— Какого?

— Любого, — она устроилась в кровати уже по-хозяйски, — какого-нибудь пожирнее.

Коридоры были слабо освещены, ночной отель походил на замок с привидениями. «Пожирнее» — крутилось в голове, и он чуть так не сказал внизу девушке на ресепшене.

— Так какого? — переспросила она.

— Мне… Чая… Любого. Большую чашку.

Налили полную, нести было горячо, он на мягких ногах поднялся по лестнице, а потом еще долго плелся по коридору. «Почему — пожирнее? Это же чай, а не бульон. Так шутят теперь?» Навстречу прошел работник отеля в форме, тот самый, который вечером встретился на перекрестке, с продуктами. Он тоже нес чашку. «Кому это нужен чай в полчетвертого ночи?» Что, если он заподозрит меня? Расскажет внизу администрации? Мол, кому нужно — те в номер заказывают, а этот — сам пошел. «Что он там скрывает в номере?» Но молодой человек, как привидение, прошел почти сквозь, даже не заметив Дмитрия.

Дверь ванны была приоткрыта, шумел душ. Дмитрий громко сообщил:

— Я чай принес! Вы скоро? А то остынет!

— Можно мне футболку? — донеслось из ванной.

Лучше было поставить чашку, но он, нелепо перекладывая ее из руки в руку, нашел в шкафу футболку.

— Я на ручку повесил!

Ответа не было.

— Я на ручку повесил! — повторил он отчетливо.

Пока прошел к окну, шум дождя сменил шум душа. Гроза становилась сильнее.

«Хорошо, что Маша здесь» — подумал Дмитрий — «На улице опасно. Особенно под деревьями». Зашумел фен. «Скоро» — подумал Дмитрий. Маша вышла. Черные волосы упали на белую футболку. «Она ей коротка». Но все-таки ему нравилось, что она в его одежде. Маша подошла близко.

— Давайте родителям позвоним? — неуверенно сказал он.

— Зачем? — и сделала еще полшага.

— Они вас ищут, наверное.

— Они уехали утром. На выходные. Думают, что я сейчас дома, и вообще не волнуются.

— Да? Но сказать все равно нужно.

— Зачем?

— Потому что это не очень хорошо.

— Что не очень хорошо?

Она уже давно успокоилась, но сейчас показалось, что снова может заплакать.

— Мы с вами совсем не поговорили. Вот вы улетите утром — и все. Мы же могли сегодня погибнуть… Лежали бы сейчас на дне морском…

Раздался звонок. В четыре утра. На экране улыбался Сеня. Дмитрий взял трубку.

— Алло.

— Алло! Привет! Ты мне звонил сейчас!

— Я? Ой… Прости, ради бога. Я… Наверное случайно нажал. Разбудил тебя?

— Да нет, мы в дороге! Машку отпраздновали и решили сами отдохнуть. Ты извини, что толком не поговорили, но все равно хорошо, что встретились! Отдыхай!

Дмитрий успокоился. Выключил свет, укутался в покрывало на полу.

— Давайте спать.

Маша послушно легла. Полежала минуту, послушала дождь и шепотом сказала:

— Я вас с кровати прогнала!

— Ничего страшного.

— Давайте поменяемся?

— Да нет, все отлично.

Повернулся к стене, но знал, что она смотрит на него. Через какое-то время прошептала:

— Спокойной ночи.

— Спокойной ночи.

Это было правдой, которую он осознал только сейчас: они могли сейчас лежать на дне. Два идиота. Одна в шторм повела яхту в открытое море, другой не хотел проиграть в молчанку. Нельзя было поверить, что он, ответственный человек, уважавший в себе это качество, мог так поступить. Просто в тот момент так вопрос не стоял. Казалось, что не только кораблик был «из бутылочки», но и море, и небо — все вокруг запаяно в мутное стекло. Внутри этого мира было уютно, и ничего плохого там случиться не могло.

Еще пару часов будет темно. Маша лежит в двух метрах, живая, спит. Закончилась гроза, дождь идет тихо. Завтра утром на асфальте будет много листьев.

— Мне вчера семнадцать исполнилось, — раздалось из темноты, — должно было что-то измениться, а все осталось, как раньше.

Он долго думал, что ответить.

— А что такого должно было случиться?

Она ответила тоже не сразу.

— Что-нибудь не слабое такое.

Так и разговаривали с паузами по полминуты.

— Например, утонуть?

— Нет… Это было бы слишком… Это была бы настоящая смерть. Но нужна же какая-нибудь маленькая, чтобы жизнь поменялась… Вам там удобно?

Еще через минуту раздался шепот:

— Эй! Тут кровать огрооомная!.. Просто ложитесь на другой край и выспитесь нормально!

«Маша!» — захотел крикнуть он, но вместо этого пробурчал:

— Не такая она огромная.

Она привстала, нагнулась к нему:

— Да тут слоны в футбол могут играть! Ложитесь!

Баю-баюшки-баю. Еще пару часов будет темно. Так ли важно: находиться друг от друга в трех метрах или на расстоянии вытянутой руки? Баю-баюшки. Семен далеко, телефоны выключены. Иногда случается просто жизнь, от которой не нужно бежать… Придет серенький волчок… Она плакала, ей же необходимо успокоиться… Тепло и поддержка… Не ложися на краю… Не всегда точно знаешь, что нужно делать, но всегда точно знаешь, чего не нужно. Идти и ложиться даже на край кровати не нужно. Баю-баюшки-баю… Усталость — как будто не спал трое суток, а завтра еще лететь, работать… Конечно, хотя бы пару часов сна — лучше, чем ничего… Завтра не будет и этого. Ни вытянутой руки, ни усталости, ни сомнений. Ничего, как всегда. Так в чем его вина?.. Кровать, действительно, большая: слоны могут в футбол играть. Одному человеку такая ни к чему. Действительно… Действительно… Глупо получается: зачем-то лежать на полу, если можно лечь на край. А если не лечь — ничего не изменится. Ничего не изменится. Ничего не изменится. Просто кровать будет пустая. Нет в этом ни правды, ни морали, просто очень нерациональное использование площади матраса. Если односпальный — это девяносто сантиметров, двуспальный — сто сорок, то этот, как минимум, метра два… Не ложися на краю… Много вещей делать точно не нужно: врать, тратить свое время, тратить время других людей, верить в невозможное, ложиться на краю, убивать, красть, лжесвидетельствовать, хотеть чужого: все это даже можно сформулировать и выписать в отдельные правила, странно, что никто еще не додумался.

Маша придвинула подушку. Он лежал половиной спины на кровати, вторая половина висела в воздухе, нога стояла на полу. Как-то само собой получилось, что он оказался здесь.

Ее звали Мария Семеновна. Она была дочкой Сени, и вчера ей исполнилось семнадцать лет. И лежать, даже свесив одну ногу на пол, даже занимая тридцать сантиметров матраса из двухсот, было точно нельзя. Он представил, как это выглядит со стороны. Не поверил. Краем глаза увидел, что Маша повернулась к нему, приблизилась. Тут же встал и отошел к стене.

Это был правильный поступок, вот только непонятно, почему он теперь, упершись лбом в обои, видел не обои, а себя в полный рост. И почему так близко, прямо здесь, справа, было Машино дыхание. Значит, скорее всего, он ни к какой стене не отошел. Значит, спал. Или почти спал. Но с другой стороны, он все же стоял у стены, переминался с ноги на ногу. То есть, встал, принял правильное решение. Нельзя же сказать, что он весь полностью сейчас поступал неправильно. Конечно, на первые 100 % — да, лежал на расстоянии согнутой руки от Маши, но на вторые 100 % — встал и отошел. Обернулся, посмотрел на себя, лежащего. Эта свесившаяся нога выглядела глупо. Лучше уж поднять ее и отдохнуть спокойно. Вот так.

Красный дом напротив расплывался, сквозь узоры воды ломался на углы и овалы. Из этого красного дома напротив, скользя тротуаром все выше и выше, вдоль лестничных поручней — к крыше, напьется — и бросится вниз, рвать с деревьев афиши, этот странный полуденный сон на яхте. И теперь, в полшестого, а было уже, наверняка, не меньше, — то этот сон, то вчерашние сумерки метили, в него, полусонного, полупустого, он чувствовал, что уже на примете у спящих на параллельных улицах колоколен постройки восемнадцатого и девятнадцатого веков, у ветра, идущего с моря, у безветрия, стоящего в черных южных переулках. Он вспомнил, что днем, когда выходили в море, стало темно, уютно, но море сначала их не пускало, толкало обратно. Как будто, это было последнее предупреждение.

Вдруг близко, ближе, чем вытянутая рука, чем полруки, появились глаза Маши, и она, как будто это был сейчас самый важный на Земле вопрос, спросила:

— А кто ваш любимый поэт?

«Люба Яцевич из Минска», — подумал Дмитрий. И ночью в этой комнате больше уже ничего не произошло.

Утро получилось коротким. Вернее, то утро, которому никуда не нужно было улетать, местное, собиралось жить долго. Оно сушило листья, пахло булками. А вот его, Дмитрия, пронеслось очень быстро. Сначала он проснулся в том же положении, что заснул, какое-то время смотрел на Машу. Она тоже смотрела на него, и вообще, не было понятно, кто проснулся первым. Потом она сказала:

— Кофе хочу.

Как будто впереди была вечность, и он мог остаться. Спустился в ближайшую пекарню, взял кофе и круассанов — пожевать. Потому что перед самым выходом из номера в спину донеслось требовательное «и пожевать». Уже с бумажным пакетом в руках он пошел обратно и наткнулся на тот самый цветочный, где покупал букет на день рождения. Заметил в витрине свою дурацкую улыбку, остановился. Продавщица его узнала, вышла.

— Доброе утро! Вам подсказать что-нибудь?

— Нет, спасибо, я сам посмотрю.

Это был на удивление хороший магазин. Свежие цветы сами просились в руки. Крепкие пионы, нежные фиалки и лилии. Ирисы, хризантемы. Даже розы, восемьдесят, девяносто и сто сантиметров, выглядели не пошло.

— Вам для девушки своей?

Растерялся.

— Мне… Нет.

— Вот, тюльпаны очень хорошие поступили.

— Сейчас же не сезон.

— Я сама удивилась. Чудо природы!

Тюльпаны в «не сезон». Нужно брать.

— Дайте мне семнадцать!.. Чтобы символично получилось.

— А, дочке? Возьмите, вот, еще медведя.

Из уважения к цветам он не стал заходить, пока она собирала букет: не хотелось оскорблять цветы запахом кофе и круассанов. Но потом все равно понес все в охапке.

Он сам не знал, почему, когда она спросила про дочку, промолчал. Можно же было сказать: «Нет». Никогда до этого Дмитрию не было больнее, чем сейчас и радостнее, чем сейчас.

И если вчера ему хотелось прятаться в черные тени, то сейчас, наоборот, находил самые солнечные участки тротуара: пусть смотрят! Вот он шуршит листьями, улыбается, легко перебегает перекресток. Вот — взбегает по лестнице, толкает плечом дверь, проходит, ставит пакет. Она уже проснулась, трет кулаками такие похожие на его глаза, закидывает голову набок — он тоже так иногда закидывает. Пьет кофе, крошит круассан на простыню. Одеяло, как бутон, укутывает ее по грудь. Краешек заломан, но в верхних лепестках розы так и должно быть, это называется «рубашка». И нужно же было так волосы свалять! Он подходит сзади, расчесывает. Она хихикает, уворачивается. Он знает, что должен скоро уходить, но на часы не смотрит, так как примерно знает, сколько у него осталось времени.

Дмитрий легко перебежал перекресток, вошел в отель. В фойе чуть не врезался в толпу пожилых туристов из Европы. Поднялся, прошел коридорами, переложил поудобнее пакет, толкнул дверь.

Бутон розы, большой, изломанный, лежал у изголовья кровати. Маша могла бы поместиться там два раза. Но бутон был неподвижным, совсем не дышал, ее там не было.

— Маша?

Подошел к ванной, прошептал в закрытую дверь:

— Маша?

Тоже нет. Замер посреди номера с горячими кофе и круассанами, которые уже существовали, были горячими три минуты назад, когда она была здесь. Ее не было, а они не остыли, ничего не изменилось. Зазвонил телефон, на экране материализовался Сеня.

— Дима, привет! Ты еще не уехал?

— Я?.. Нет.

— Там ураганы какие-то, мы вернулись. Хочешь, можем позавтракать вместе, приходи! Я Машенции уже сказал срочно домой идти, а то гуляет с какими-то подружками!

Сеня был парень веселый, коммуникабельный, с чувством юмора. Играл в КВН. Конечно — не Маша. Машенция. Это же весело.

— Я…

— Что? Плохо слышно! Дим, тебя плохо слышно!

Вышел на балкон. Сеню было ненавидеть не за что, и вообще это чувство Дмитрию было несвойственно. Но вот сейчас, впервые в жизни, он ненавидел. Доброго, хорошего Сеню. По улице ходили люди, много людей, и ни один из них не был Машей. И все же он увидел того, кто был Машей. Этот человек показался между двух автобусов, перепорхнул перекресток. Как лепестками, теперь уже черного цветка, взмахнул платьем, стал удаляться. Можно было дождаться момента, когда он скроется за углом дома в итальянском стиле постройки 1906 года, а можно было отвернуться, не дожидаясь. Больше Дмитрий и этот человек никогда не встречались.

Глава восьмая, в которой сломался унитаз, а герой не может уснуть

Дмитрий примерно понимал, сколько у него оставалось времени. Короткий московский день заканчивался, он ничего не успевал. Сантехника не было уже третий час, в окне мело. Снег начал идти еще в полете, как только опустились под облака. Было непонятно: то ли самолет опускается, то ли снег идет вверх, зима забирает его обратно, как несколько часов назад солнечная южная улица забрала чужую дочь.

Встретил водитель, потом — душ, а потом оказалось, что унитаз поломался. Жизнь, отпустившая его погулять, глотнуть воздуха, притянула на поводке назад, усадила у окна в ванной и заставила ждать сантехника. Там, у моря, казалось, что никакой Москвы не существует. А теперь так же казалось, когда он пытался вспомнить город у моря. Но ведь это было?.. Точно было. Еще сегодня утром.

Сложно было представить, что такой знакомый себе, материальный (ведь мы живем в материальном мире) Дмитрий, сидящий на краешке ванны, это тот же человек, который лежал в отеле, свесив ногу с кровати или одновременно стоял у стены. Не верилось не в сам другой мир, а в то, что он в нем присутствовал. Ночи, люди, города смешались, сшитые грозой, расшитые метелью. Виски сжимало, уши с болью отпускало от полета. Клонило в сон, но спать было нельзя, потому что поломался унитаз. И если даже отключение электричества можно как-то пережить, то как пережить поломку унитаза? Жизнь предъявила настоящие, невыдуманные проблемы.

Пришел сантехник в очень элегантной, отглаженной спецодежде. Вежливо поздоровался, достал сменную обувь. Он был настолько идеален, что казалось, еще до входа в ванную уже решил все проблемы, все починил. Даже неудобно было перед таким человеком за поломанный унитаз и в целом за несовершенный мир. Дмитрий чуть не перешел на французский.

Поверилось, что все: тоска, боль пройдут с починкой унитаза. Маша не будет мелькать черным платьем ни в открытых, ни в закрытых глазах, уйдет навсегда, как ушла утром за угол старинного дома. И закончится день. Потому что все: боль, тоску легче пережить, если знать, что все случилось хотя бы вчера.

И если верить в то, что во сне от нас уходит душа, а утром приходит пусть немного, но новая, то хотелось, чтобы эта, сегодняшняя душа, поскорее исчезла, и ему вернули привычную, старую, равномерно распределенную между цветом его комнат дома и на работе, кофейными чашками дома и на работе, рукопожатиями и улыбками полузнакомых людей.

Сантехник с достоинством посвященного в рыцари поднялся с колена и сообщил:

— У всего есть свой срок службы. Лучше купить новый. Как купите — звоните, я установлю.

На это Дмитрий не рассчитывал. У него были дела вечером. Где он сейчас достанет унитаз?

Вскоре он уже подъезжал к строительному магазину. Он понимал, что у него есть двадцать минут до закрытия. На третьем этаже был большой отдел сантехники. Попробовал сначала не заходить и разглядеть унитазы из-за стекла, чтобы не общаться с консультантом. Но не тут-то было.

— Добрый день! Проходите, проходите! Себе подбираете?

Нет, на день рождения! Его бесило, когда мешали думать самостоятельно.

— Спасибо, я… посмотрю.

Он долго ходил вокруг унитазов, приближаясь к ним, как к экспонатам на выставке, удаляясь, изображая размышление. Не нравилось ничего и хотелось уйти. Но консультант перегородил выход:

— Вот, недавно голландские поступили!

— Спасибо.

— Или вот этот посмотрите, он неломающийся!

— Это как?

Консультант воодушевился:

— Смотрите, у обычных унитазов есть механизм — они могут из-за этого поломаться. А этот — неломающийся!

Бесил.

— В нем что, нет механизма? Где логика?

Консультант решил, что лучшая защита — это нападение, ответил логично:

— А вам нужен только унитаз или пара с раковиной?

— Унитаз.

— Он с вашей старой раковиной может не совпасть по цвету! Некрасиво будет!

Оставалось минут десять до закрытия, а впереди были еще другие магазины. Нельзя было покупать вот так, просто из-за спешки абы что. Унитаз — это предмет длительного пользования, лучше присмотреться.

— Это только кажется, что они все одинаковые, — не успокаивался консультант, — а так у этого белого очень много оттенков!

«Уважаемые посетители! — раздалось из громкоговорителя. — Торговый центр закрывается через пять минут. Просьба определиться с вашими покупками».

Ну вот, не успел.

— Хорошо, если я возьму «пару с раковиной», вы мне скидку сделаете?

Дмитрий надеялся, что консультант не захочет давать скидку и отпустит его подобру-поздорову. Но тот пошел вглубь.

— Смотря что! Вот, например, если этот полутюльпан, — могу сделать.

И он показал на какую-то старомодную раковину. «Точно… Они же так называются… Тюльпаны, полутюльпаны…» Он вспомнил, что говорил те же слова день назад в цветочном. Сезон… Не сезон… Нет… Чушь какая-то… Не нравится… Он не обязан покупать вот так, под напором. Он взрослый человек. Надо как-то улизнуть, обмануть консультанта.

— А тюльпанов у вас нет?

Консультант опешил.

— Нет… Сейчас нет.

Вскоре Дмитрий был не свободе, решив, что как-нибудь проживет день без унитаза. Вечером он будет на тренировке, а утром забежит в кафе. Потому что нельзя вот так приобретать предметы длительного пользования.

Даже по пробкам он еще успевал на другой конец города, где два раза в неделю играл в футбол с коллегами. Он проехал уже полпути, и позвонил Юра, его товарищ с позапрошлой работы.

— Дима! Привет! Ты чего не отвечаешь?

Точно. Юра же звонил недавно: просил вернуть фотоаппарат. Год назад Дмитрий взял у него «попробовать ненадолго» новую, очень наворочанную модель, решил заняться творчеством. И за год не сделал ни снимка, да и Юре, похоже, этот крутой фотик был ни к чему: купил так, чтобы почувствовать перспективу в жизни, получить какой-то свой угол, кусочек свободы. В общем, те они еще были фотографы.

— Ой… А вы когда улетаете?

— Ночью! Так занесешь?

Да, он же говорил, что улетают с женой отдыхать… Блин…

— Занесу! Конечно! Прости, ради бога!

Дмитрий подумал: «Как странно, что там, у моря, мне никто не звонил, я никуда не должен быть успевать и участвовать в этом сумасшедшем доме. И никто же не знал, что я уехал».

Он доехал до дома, забежал в ботинках в комнату и стал искать. На свет были извлечены вещи, о существовании которых он почти забыл: купленная и неиспользованная одежда, журналы с красивыми мужчинами и женщинами, нераскрытые подарки, ждущие случая, чтобы передарить. Этих вещей хватило бы на жизнь еще одного человека. Потом нашелся фотик. Дмитрий стер три фотографии: крупные планы себя самого с вытянутых рук, здесь же, в туалете, в прошлой жизни, когда он не встретил Машу, а унитаз еще не поломался. Вылетел на улицу, поехал к Юре. Тот открыл дверь, обнял, но тут же повернулся спиной, засуетился.

— Привет! — пробормотал Дмитрий, но Юра уже был в распоряжении жены Нины.

— Я к тебе в чемодан засуну сапоги! — донеслось из большой комнаты, и тут же Нина показалась сама, уже одетая, готовая ехать в аэропорт. Распахнула руки, обняла, прикоснулась щекой к щеке.

— Ну как, поснимал? — спросил Юра.

— Да нет… Даже стыдно. Год продержал, а все равно все снимаешь на телефон.

— Зайдешь? — проворковала Нина и коснулась второй щекой.

— Ой, нет, не буду мешать, собирайтесь. Спасибо большое!

— Ну, жаль! — Юра, сосредоточился на чемодане, уперся в крышку коленом и пытался закрыть.

— Вы на недельку?

— Да! — ответили дружно. — Как пойдет!

— Ну, ясненько.

— Свеет! — пробасил Юра. — Поздоровайся!

За спиной у Юры качнулась приоткрытая дверь, в проеме было темно. Как будто кто-то за границей этой темноты открыл еще одну дверь в еще одну темноту, и оттуда раздалось звонкое:

— Здрааасьте!

— Привет! — крикнул Дмитрий и улыбнулся супругам. — Ну, пока, хорошо вам отдохнуть!

— Спасибо, что зашел! — дружно прокричали они.

На футбол Дмитрий, конечно, опоздал. Когда надевал кроссовки, первый тайм уже отыграли. Тяжело дыша, его приятели приземлились на лавку, он поздоровался с каждым. С Сережей Васильевым, своим заместителем, с Томским, про которого знал только то, что он Томский: имя было всегда неудобно спросить; с Борей, про которого знал только то, что он Боря. После этого он крепко пожал руки Коляну, Иванычу, про которых не знал ничего, и остальным, у кого не знал даже имен. Стали играть.

Игра была очень интересной, о ней стоит рассказать подробнее.

Немолодо выглядящий лысоватый Колян, от которого всегда, даже на поле, пахло перегаром, носился быстрее молодых, непьющих, всех опережал и забивал издали. Дмитрия поставили его «держать», но угнаться за семижильным Коляном не получалось. Один раз Дмитрий почти забил, красиво упав у вражеских ворот, но все же — не забил, а им забили опять.

— Возвращаемся! — кричали все друг другу, но возвращаться в защиту уже не было сил. — Разобрали игроков!

Сережа Васильев подал вперед из вратарской, мяч попал к тому, чьего имени Дмитрий не знал, тот красиво прошел флангом, обвел двух соперников, отдал пас. Дмитрий перевел на Иваныча, Иваныч головой срезал на другой фланг, и мяч почти ушел. Но быстрый Боря выцепил его прямо у линии и залепил, не глядя, к воротам противника. Там двое защитников не очень удачно столкнулись друг с другом. На добивание подоспел другой человек без имени, но, к сожалению, попал в штангу. Хотели бить «от ворот», но наши закричали, что мяч чиркнул по ноге Коляна.

— Какой «чиркнул»! — заорал Колян. — Я в метре стоял!

Тем не менее, настояли на угловом, установили мяч. Дальше было сложно, так как соперники оборонялись хорошо, разобрали игроков, и не было никого неприкрытого, не было свободных зон. Подавать вообще некому! Тем не менее, подали низом на ближнюю штангу, Иваныч кинулся туда, поставил ногу, и мяч залетел. Но тут же все закричали, что гол не считается. Как, почему не считается?!! Потому что, якобы, кого-то наши держали за футболку. Но это вообще бред: никто никого не держал, наоборот, держали Иваныча, это все видели. По-хорошему, если бы он не забил, нужно было назначать пенальти. Потом еще бегали, потом еще бегали, потом обменялись голами: с их стороны забил молодой парень без имени, а с нашей тоже кто-то забил, но Дмитрий в этот момент завязывал шнурок и не видел. В какой-то момент, когда бегать уже никто не мог, и всем хотелось поскорее уйти домой, посмотрели, сколько осталось времени. Васильев кинулся к лавке, нажал на айфоне кнопку и прокричал:

— Три минуты!

Одни захотели уже разойтись, но другие закричали, что три минуты нужно доиграть, что «так никто не делает!». Стали доигрывать, правда потом решили играть до одного гола в любые ворота, и это растянулось еще на какое-то время. В общем, матч прошел интересно.

Дома он кинул одежду на неразобранный чемодан, лег под одеяло. Захотел вспомнить немного свою жизнь и немного Машу, но как-то не получалось. Ни жизнь толком не вспоминалась, ни лицо. Черты расплывались и напоминали нечто среднее из лиц других девушек, которых он когда-то знал. Зато резче резкого, как фотография, сделанная на наворочанную Юрину камеру, перед глазами возник Колян. Сколько Дмитрий ни ворочался, кроме Коляна никого увидеть не удалось. Сработал условный рефлекс, и в комнате даже немного запахло перегаром.

«Уходи. Уходи» — шептал Дмитрий бесконечному зимнему дню. За окном уже не ездили машины, город спал. А он — нет. Казалось бы: от такой усталости, перелета, забот и, наконец, тренировки, нужно вырубиться моментально, но сна не было. И новая душа (или старая, прежняя) не приходила, не заменяла его сегодняшнюю душу.

Утром он открыл глаза, не проспав ни секунды. Откуда-то пришла бодрость, и все, что произошло, произошло для него сегодня.

Впрочем, было очевидно, что бодрость долго не продержится, а впереди маячило совещание, так что имело смысл закинуть в себя хорошую порцию кофе. Турка, если наполнить ее до второй ризочки, а плиту установить на «четыре», закипала за три минуты. За две из них он сделал разминку, потом встал в планку. Мышцы напряглись, даже пот выступил на лбу. На сорок шестой секунде позвонила мама по скайпу. Он снял турку с плиты раньше положенного, налил себе недоваренный кофе.

— Мама!

— Саша! — закричала мама отцу. — Дима ответил!

— Иду! — раздалось издалека. Застучали тяжелые папины шаги.

Состоялся следующий разговор.

— Ну, как съездил?

— Хорошо.

— Друзей встретил или времени не было?

— Да нет, все хорошо.

— Ой, как хорошо.

— Да…

— Что ты сказал?

— Я сказал: «Да».

— А… Хорошо.

— Хорошо.

— Сейчас на работу пойдешь, наверное?

— Да.

— Хорошо… Ты тут?

— Да, мамочка.

— Ну, мы тебя, наверное, отвлекаем?

— Нет, конечно!

Он никогда раньше не обращал внимания, а тут вдруг подумал, что нужно следить за своей речью. Это же папа и мама позвонили, а он толком ничего не сказал, все время повторял свои «хорошо» и «да». Что — «хорошо»? Что — «да»? И мама стала вторить за ним, она всегда подстраивалась. Если бы он стал говорить: «плохо» и «нет» — тоже стала бы вздыхать и повторять.

Можно было сделать такую инсталляцию в музее современного искусства: посадить манекен сына в комнате, напротив — родителей, а между ними выложить стену из кирпичей, на каждом из которых написано «да» и «хорошо». Что за чушь лезет в голову? Мама продолжала говорить, но он не видел ее лица, потому что они вечно неправильно наклоняли крышку компьютера, и камера зарезала головы. Всегда было видно только от стола до шеи: крупной вязки мамин жилет и застегнутую на все пуговицы рубашку папы. И он совершенно забыл про унитаз. Сейчас ехать на работу, опять день пропадет. Кивая и улыбаясь, чтобы не вызвать подозрений, он сменил окно, и на экране возник интернет-магазин сантехники.

— Соскучились, — сказала мама.

— Да-а… — сказал Дмитрий.

Унитазы выстроились в очередь по цене, он сразу промотал самые примитивные, дурацкие.

— Может, у тебя будет время вырваться?

— Да-а…

Слишком далеко промотал. Дальше шли какие-то космические с космическими ценами, это было лишено смысла. В унитазе важен функционал: чтобы хорошо работал механизм, ну и, конечно, — нейтральный дизайн, чтобы сочетался с раковиной любой коллекции. А нюансы цвета через неделю он перестанет замечать. Да… Хорошо…

— Скажи, когда время будет нормально поговорить.

— Конечно, мамочка.

Хорошо, что никто со стороны не видит, это правда было ужасно — вот так разговаривать, смотреть на унитазы, озвученные родителями. Дорогой японский звучал низким папиным голосом, элегантный французский — нежным маминым. Но что делать, если мало времени?

— Конечно, мамочка.

Про белое… Да, это проблема, прав был консультант. Может, в целом все быть нормальным, но если цвет у одного белее, а у другого более кремовый… Как тут поступить? С собой раковину в магазин не потащишь, а на мониторе тоже непонятно.

Первая чашка кофе не взбодрила, нужно было выпить еще. Он заскочил в бар «кофе с собой» прямо около дороги. Угрюмый парень-бармен никак не сочетался с позитивным оформлением помещения. Модные картонные стаканчики, пакетики сахара в эмалированной кружке, подушечки на лавках и книжечки на полках — все призывало радоваться жизни и чувствовать себя, как в центре Европы. Казалось, за окном должны ездить на велосипедах, говорить по-английски или по-голландски. Но за окном замер на светофоре немытый камаз, а внутри еще не проснувшийся парень не очень дружелюбно наливал эспрессо.

«Грустно? Поболтай со мной» было написано у него на футболке.

— А можно еще кипятка отдельно миллилитров двадцать-тридцать, — попросил Дмитрий, когда эспрессо был готов.

Парень отвернулся, нажал кнопку на кофе-машине и налил немного воды. Дмитрий взял этот второй стаканчик, собрался уходить, но даже руками, через картон почувствовал, что вода не горячая. Попробовал губами — точно.

— Скажите… А у вас есть именно кипяток?

Снова не ответил парень. Развернулся. Нажал ту же кнопку, налил много воды. Поставил на стол. Посмотрел поверх Дмитрия куда-то в сторону Амстердама. Дмитрий посмотрел сквозь парня в сторону Сахалина.

— Скажите, а вы что, просто налили больше того же самого?

И даже не стал прикасаться к стакану.

— Да, — ответил парень.

— А зачем?

— Ну, вы же попросили.

Дмитрий сделал паузу, давая понять, что сейчас будет серьезный разговор. Взгляд парня окреп, перешел в другое агрегатное состояние. Приходилось просыпаться.

— Я попросил… — сказал Дмитрий медленно — …я попросил кипятка… Кипяток — это сто градусов по Цельсию. Ок, 98. А ваша вода — просто теплая, но не кипяток.

Вся мощь, вся рациональность западной цивилизации встали против этого невнятного газообразного парня, ему уже ничто не могло помочь. Парень ответил сильным аргументом:

— Вылить обратно?

Ок. Война так война. Дмитрий отодвинул стаканчик.

— Мне интересно: в чем ваша логика?.. Я попросил налить кипятка. Вы наливаете воду в два раза холоднее и отдаете. То есть, вы понимаете, что это не то, о чем попросили и все равно отдаете. Вас просят вторично, и вы во второй раз наливаете не кипяток. Наливаете такую же еле теплую воду, просто больше. В чем ваша логика?

Какой же этот юнец зануда! Молчит. Вопрос для него оказался не то, чтобы сложным самим по себе, просто он не предполагал, что разговоры иногда длятся долго, а в споре бывают и второй, и третий аргументы. Подумай, подумай, ты же молодой, у тебя же времени много.

— Ну… Это… — поплыл парень… — Может, если ее больше, она станет горячее?

И сам понял, что сказал чушь.

— Вы физику учили?

Все. Парень проснулся, понял, где находится, что такое масса, сила и энергия. Взгляд Дмитрия упрямо, по бычьи, уперся во взгляд парня и сдвинул его, как минимум, до Урала. Но и тот отыграл позиции, опять ослаб, развеялся, потерял плотность. Давить стало не на что. Парень ответил просто и надежно:

— Учил.

Изменить эту тупость Дмитрий не мог, но оставить парня наедине с ней — мог. Он не стал брать оплаченный кофе и воду, которая не была кипятком. Уходя, бросил через плечо:

— Она остывать будет медленнее, но температура не поднимется.

Глава девятая, в которой герой говорит про три минуты

В высоком-высоком небоскребе, на высоте трех птичьих полетов находился светлый-светлый офис. Туда вошел красивый молодой человек в костюме, который ему шел, с планшетом в руках. Секретарша Ксюша торжественно, как дорогого гостя, проводила молодого человека к креслу. Теперь все были в сборе.

— Ну, давайте начнем, — сказал Сережа Васильев, который сидел у торца стола, рядом с пустующим креслом руководителя. По правую руку от Васильева находились: начальник отдела планирования Гена, потом Аркадий, потом Нина из отдела по связям с общественностью, потом Валерий Петрович. С другой стороны стола — Аркадий, но не тот Аркадий, который первый, а совсем другой, который перешел к ним работать в апреле после разделения отделов. Рядом с ним как раз и сел молодой человек, а слева от него — Виталий Петрович, которого многие путали с Валерием Петровичем — не его лично, конечно, а путали, кого как зовут. Потом — Валентина, дизайнер сайтов, потом Андрей, про которого точно никто не знал, из какого он отдела, спросить было неудобно, но он ходил на все совещания. В конце концов, у него был пропуск, и значит, он точно тут работал.

— Давайте начнем, — сказал Васильев.

Молодой человек, без сомнения самый красивый из присутствующих, поправил галстук и произнес:

— Добрый день еще раз. Я очень рад оказаться здесь, в Москве, в головном офисе и хотел бы представить наши разработки, потому что региональные особенности очень важны, и это касается всех составляющих процесса.

Было видно, что он горд этой фразой. Долго ее придумывал, потом заучивал. Но остановился, увидев напряженные лица людей. Все вроде бы готовы были его слушать, но будто ждали чьей-то отмашки, что-то было не так. Молодой человек посмотрел на пустое кресло руководителя, понял, что его нет. В этот момент откуда-то ниоткуда, с неба, раздался голос:

— Скажите, как вы добрались к нам?

Молодой человек покрутил головой, не понял, кто говорит, ответил вверх:

— Хорошо!

— Как вам у нас?

— Хорошо!

— Первый раз у нас?

— Да!

Невидимый до этого момента, в гораздо более стильном костюме, отделившись от тени, из угла показался Дмитрий.

— В гостинице остановились?

— Да! — молодой человек обрадовался, что это не розыгрыш, что никакой чертовщины тут нет, а интеллигентный, заботливый директор компании, наоборот — есть!

— Скажите, вы сюда на такси добрались?

— Нет, просто пришел.

— Я хотел понять… — Дмитрий подошел ближе. — Вот сидит десять человек. Все пришли вовремя. Для обсуждения проекта, в котором в первую очередь заинтересованы вы… И вы опаздываете на три минуты.

Взгляд молодого человека остекленел. И в целом ему захотелось превратиться во что-то прозрачное: в стекло, в воду, в газ. Он сказал:

— Извините. Да, так получилось. Простите, что заставил всех ждать.

Васильев решил снять напряжение:

— Дмитрий Александрович, там презентация буквально из пары картинок, так что, думаю, три минуты — не страшно.

Дмитрий хотел сжать кулаки, но сдержался и просто сложил ладони, как будто собрался молиться.

— Вот, а потом мы спрашиваем, что у нас за страна!

Как только он сказал про страну, все замерли, стали смотреть перед собой на стол. Никто не собирался смотреть на стол, и спроси у каждого, он сам бы не ответил, почему это сделал. Но так получилось, что десять человек разного возраста и жизненного опыта моментально посмотрели на стол.

Дмитрий не обратил на это внимания.

— Три минуты не страшно?.. А сколько страшно? Четыре? Семь и шестьдесят две сотых? С какого момента должно стать страшно?

Он хотел сказать «четыре? пять?», но в последний момент решил, что нужно сказать еще точнее, с десятыми. И мозг подсказал почему-то калибр патрона для автомата Калашникова. Может быть, мужчинам, особенно тем, кто постарше и служил, Виталию и Валерию Петровичам, это о чем-то сказало. Но и все остальные, десять человек разного возраста, мужчины и женщины, даже не зная этого, почувствовали магическую силу цифр. И не просто стали смотреть на стол перед собой, а сделали взгляд прозрачнее, как бы говоря: «Я не то, что смотрю на стол — я даже на стол не смотрю, вообще — меня тут нет. То есть: «не я» «не на стол» «не смотрю». Дмитрий решил говорить проще, объяснить им…

— Вот у нас было написано в расписании: встреча в двенадцать. Я — очень простой человек, я это воспринимаю буквально. Двенадцать — это двенадцать, просто двенадцать. Что может быть проще? У меня нет в голове такого узла, который думает: «Наверное, двенадцать — это двенадцать ноль три»… Почему кто-то считает, что может забрать время чужой жизни?

Васильев и Гена подняли глаза на приезжего молодого человека, как бы присоединяясь к боссу и требуя ответа. Дмитрий оказался у окна, вскинул руки.

— Просто представьте себе, что это не три минуты вообще, не три минуты сейчас, а последние три минуты вашей жизни!!! Наверное, вы бы не сказали, что не страшно!

Теперь уже все подняли глаза. Его мысль выглядела бы доходчивее, если бы стены переговорной были не закатаны в белый цвет, а разрисованы сценами ада, изображающими мучения грешников.

— Представьте! Прожить еще три минуты, даже минуту!.. Но для вас, видимо, жизнь бесконечна, времени не существует…

Он отвернулся от подчиненных и посмотрел на Москву. С тридцатого этажа было видно много людей. Пусть мелко, но отчетливо. И Дмитрий не был уверен, что каждый из них куда-нибудь не опаздывает, кого-нибудь не подводит…

Так тепло и спокойно было сегодня утром, когда он шел к Маше с кофе и круассанами… Да… Сегодня… День не закончился… Хорошо, что он такой длинный. Или плохо. Зачем он сейчас толкнул эту речь? Да еще с такой театральной жестикуляцией. Ему бы пошло быть одетым в одежду священника. Дмитрий покачнулся и продолжил:

— Я понимаю, когда человек опаздывает на час — значит что-то случилось. Даже на двадцать минут — как ни странно, это нормально. Бывает. Мы же живём в материальном мире. Гигантская пробка, трубу прорвало дома, мало ли что… Но если человек опаздывает на три минуты, значит ничего этого не произошло, значит он, в принципе, пришел вовремя. Просто чуть дольше пил чай, чуть дольше сидел в фейсбуке, и у него не хватило той элементарной внутренней дисциплины, чтобы в какой-то момент встать, просто встать и совершить действие… Совершить действие.

— Как вы себя чувствуете, Дмитрий Александрович? — спросил Сережа.

Что? Им кажется, что он себя плохо чувствует? Не нужно переводить разговор на другие темы! Он подошел к молодому человеку.

— Вас же поселили в отеле прямо рядом, в нашем комплексе. Транспорта нет, трубы нет. Идти здесь десять минут по коридорам. Следовательно, нужно было выйти просто в 11:50, чтобы успеть…

— … А вы, видимо, вышли в 11:53, — закончил Сережа мысль шефа.

Дмитрия немного отпустило. Может, этот командировочный и не был так уж виноват, просто он как-то соткался в одного человека из унитазного консультанта, утреннего бармена, и еще из десятка подобных людей, которые встретились в последнее время. Что-то менялось в жизни. Если раньше Дмитрий был один, а людей — несколько миллиардов, то со вчерашнего вечера, когда он одновременно лежал на кровати и стоял у стены в отеле, он уже был не совсем один. Зато все остальные люди стали, наоборот, каким-то одним человеком, у которого менялись внешность, пол, но это было не важно. Этот один был просто «какой-то человек», который не являлся им, Дмитрием.

Проповедь удалась и хорошо, что заняла немного времени: минуты три, не больше… Что же получается? Что он, отчитывая другого за украденные три минуты, сам потратил еще три? Чем он лучше?

Зашла Ксюша, принесла чай.

— Осторожно, — сказала она, — очень горячий.

Горячий — это кстати. Кипяток (сто или, ок, девяносто восемь градусов) не нужно, а просто горячий — очень хорошо. Знобит.

Сделал пару глотков.

— Коллеги, я прошу прощения за такую назидательность, возможно, я много на себя беру… Но с другой стороны: сейчас вы рассердитесь на меня, а потом никто не будет опаздывать… Давайте начнем.

Молодой человек выдохнул, понял, что прощен, и у него есть второй и последний шанс себя проявить, сослужить службу своему региональному отделению, а там, кто знает, — может быть, и столичному.

— Я хотел бы представить наш проект, — начал он смиренно, — а как подключиться к Wi-Fi?

— Вот пароль на столе, — ответил Гена.

Молодой человек ввел пароль один раз, другой и с отчаянием произнес:

— Не работает.

— У меня тоже! — поддержал второй Аркадий. — Попробуйте через 3G!

— А у меня планшет… такой, — почти умер молодой человек, — без симки.

Ну, тут уже было очевидно, что это не его вина, а просто техническая неисправность! Действительно: проект в планшете, нужен интернет, а интернета нет. Нужно было проявить директорскую мудрость, найти какое-то решение.

— Позовите специалиста! — сказал Дмитрий.

— Я могу раздать интернет, — сказал первый Аркадий.

— Нет, — Дмитрий уперся. — Интернет должен работать. Позовите специалиста!

Позвали.

Подождали. Льдины на реке таяли, черную воду заносило новым снегом.

— А долго ждать? — спросил Валерий Петрович.

— Я думаю, — сказал Сергей, — ему сюда минуты три подняться.

— Ну, три минуты можно подождать, — согласился Виталий Петрович.

— Да! — согласился с Виталием Петровичем Валерий Петрович.

— Да! — сказал Андрей из неизвестного отдела.

— Хорошо… — сказал молодой человек. — Хорошо…

Прошло три минуты. Реку все засыпало. Валентина взяла из вазочки конфетку, Гена похрустел пальцами. Чай в большой кружке остывал медленно. Виталию Петровичу позвонили, и он спросил:

— Дмитрий Александрович, можно я схожу на первом этаже стулья принять?

Все равно еще совещание не началось толком, и Дмитрий сказал:

— Да.

— Хорошо, — сказал Виталий Петрович и вышел.

— Хорошо, — сказал куда-то перед собой Дмитрий.

Гена задумчиво сообщил:

— Кстати, может не работать из-за вчерашнего закона про Wi-Fi.

Помолчали. Но все же было непонятно.

— А что за закон? — спросил Дмитрий.

— Точно не знаю. Но они там что-то приняли, так что: может не работать.

Это уже был обмен информацией, общение, которого нам часто не хватает. Зашел техник, установил стремянку, полез куда-то под потолок, к роутеру и проводам. В принципе, он очень быстро пришел: действительно за три минуты. Стал чинить. Стремянка поскрипывала под его весом.

«На что-то это все похоже» — подумал Дмитрий и понял: на вчерашнее совещание у француза. Так же говорили ничего не значащие слова, совещание не могло начаться. Только тогда он был на месте этого молодого человека, а теперь — на месте начальника. Бесконечным потоком, с ужасающей степенью подробности, проносились сквозь него коллеги, сантехники, футбольные мячи, продавцы цветов, кофе и унитазов. А думал он о Маше.

— Абсурд какой-то, — пробормотал он.

— Да, — сказали Виталий Петрович и первый Аркадий.

— Да, — сказали Валерий Петрович и второй Аркадий.

— Дмитрий Александрович, можно я пока ненадолго отойду звонок сделать? — спросил Сережа Васильев.

Все равно еще совещание не началось. Дмитрий сказал:

— Думаю, да.

И Сережа вышел.

Ну а пока шел ремонт, можно было поговорить. Чтобы никто не скучал.

— Так что за закон? — спросил Дмитрий. — Слышал кто-нибудь?

— Это не закон! — отмер первый Аркадий — Это, может, потому что…

Но тут вошла Ксюша.

— Дмитрий Александрович, я могу ненадолго забрать людей на фото по итогам года?

— Ну, наверное, — ответил Дмитрий, — если ненадолго.

— Нет, — Ксюша улыбнулась, — буквально три минуты!

Отставленные стулья ударили в тишине барабанной дробью. В приемную вышли Гена, Аркадий, другой Аркадий, Валерий Петрович, технический работник, Валентина, Андрей и Нина из отдела по связям с общественностью. Дмитрий остался наедине с приезжим молодым человеком. Тот стал смотреть в стол, а Дмитрий, на правах начальника и старшего — в окно. В целом, совещание прошло хорошо, и жизнь нельзя сказать, чтобы уж совсем не продолжалась.

Глава десятая, в которой герой попадает в кино и вспоминает слово

Вечером он выбрал унитаз. Перед уходом на работу долго смотрел на свою раковину, сравнивая листок А4 и фарфоровую кружку. Раковина была чуть темнее листка и чуть светлее кружки. И так, держа в руках два предмета, собирая взгляды посетителей, зашел в несколько салонов сантехники. Выбрал. Договорился об установке, а пока поехал ночевать к Сереже Васильеву за город. Снег на полях сначала был, как листок А4, потом как кружка, а потом стемнело.

Васильевы любили Дмитрия с молодости. Дружили. У них была одна дружба на троих и еще две отдельных: с Сережей и с Таней. Оба любили поговорить с ним наедине, поделиться секретами, и ни разу Дмитрий не выдал Сережиного или Таниного секрета. Получалось, что если немножко не врать, невозможно оставаться честным человеком.

— Ну что, травоядные, кормите!

Под Таниным влиянием последние годы супруги не ели мяса.

Поужинали, посмотрели смешные ролики в интернете. Потом он лежал в мансарде, глядя в окно на крыше. За городом ночное небо было по-настоящему ночным. Вдруг подумалось, что чернота уйдет, если отворить фрамугу. Он встал на стул, повернул ручку и, упершись головой, надавил на стекло. Рама тяжело пошла вверх, потом вернулась на место, но за эту секунду показалось, что там есть какой-то свет. Хотя, может быть, это просто от давления что-то вспыхнуло в глазах. Перед второй попыткой Дмитрий встал поудобнее, повернул голову и посмотрел на кровать.

Он лежал на ней ровно, солдатиком, прижав руки к бокам, как мертвец или как прилежный ребенок. Отсюда, со стула, он казался таким беззащитным, захотелось подойти и обнять, успокоить. Хорошо, что здесь не было никого. Если бы Сергей или Таня увидели, как он одновременно лежит в кровати и стоит на стуле, стало бы неудобно. Сегодня утром, в цветочном магазине… Когда?.. Ну да, сегодня утром… Все еще длится «сегодня»… В цветочном… Чудо… Тюльпаны не в сезон… И злость на этого гибэдэдэшника… Дмитрий никогда не злился, но вот сегодня… Да, сегодня… вечером… Когда ехал в поселок, гибэдэдэшник махнул палочкой, проверил документы.

— А давно вы переехали из… — и он назвал город, откуда Дмитрий родом.

Дмитрий удивился:

— А как вы догадались, у меня же московские номера?

Гибэдэдэшник посмотрел недобро.

— Быстро вы, Дмитрий Александрович, свою малую родину забыли… Счастливого пути.

Вернул документы.

Дмитрий, еще не понимая, что обиделся, отъехал, но потом понял, что обиделся и задним ходом вернулся к полицейскому.

— Какие-то вопросы?

— Да, — вышел из машины, — я не очень понял вашу фразу.

— В смысле?

Гибэдэдэшник привык, что люди быстро уезжали от него при первой возможности. А этот странный тип такой возможностью не воспользовался.

— Вы сказали что-то про малую родину, про то, что я ее забыл.

— И что?

— Все просто: я не помнил, что на правах написано место рождения, и удивился, откуда вы могли его узнать. Вы же восприняли это, как то, что я стесняюсь своих корней, как попытку казаться коренным москвичом…

— Я…

— Вы — государственный служащий, такой же, как сантехник или дворник. Оттого, что у вас есть погоны, пистолет и возможность, так, «низачем» останавливать людей, от всего этого у вас возникло ощущение своей социальной исключительности, возможности управлять. Вслед за этим у вас появилось ложное ощущение своей моральной исключительности. Но по какому праву вы даете личностные оценки? Даже священник не может так делать. Это удивительно бестактно. Более того. Я мог бы сказать, что ваш комментарий был столь быстрым и реактивным, оттого что вы взвалили на случайного встречного все собственные комплексы: как минимум, комплекс провинциала. Это ясно из вашей риторики и даже из говора: я провел на Каме много времени, у вас пермский выговор.

Гибэдэдэшник молчал.

— Я мог бы добавить, что этот шансон, который сейчас доносится из вашей машины, — это попытка казаться самому себе супермужиком, и что это очень искусственный метод решения тех сексуальных проблем, в которых вы сами себе не признаетесь, включая страх неудачи в интимной жизни и латентный гомосексуализм.

Гибэдэдэшник открыл рот.

— Вы остановили меня и отняли три минуты моей жизни, вы решали: ехать мне или оставаться на месте. Вы подсознательно решили остановить именно недоступную вам модель автомобиля, в которой, наверняка, сидит мужчина, стоящий выше вас по социальным и финансовым возможностям. Вы хотели три минуты управлять им и доминировать. Любой психоаналитик скажет, что это скрытая, неосознанная форма обладания, вы сейчас испытали удовлетворение. Такой быстрый секс за три минуты. У вас тонко организованная психика, у вас сейчас кризис. И вместо того, чтобы решать эти проблемы, направить энергию освобождения внутрь, вы направляете ее вовне, получаете дозу, как наркоман, ведете себя безобразно… Все это я мог бы вам сказать, но не скажу, потому что это было бы бестактно. Такое можно сказать другу. А мы незнакомы.

Утром, возвращаясь после бессонной ночи от Васильевых, он снова проехал мимо этого поста. Там стоял уже другой полицейский. Было видно, что он хотел его остановить, но разглядел машину и не стал. Возможно тот, первый, передал «по смене», что есть очень странно ведущий себя человек, что его лучше не трогать. Мало ли: трасса понтовая, почти правительственная, себе дороже.

Третьи сутки без сна начались с того, что Дмитрий на въезде в Москву чуть не врезался в красную «шкоду», а потом чуть не упал у себя дома на лестнице. Он уделял много времени физкультуре и всегда поднимался на восьмой этаж пешком. И вот между третьим и четвертым его повело, голова закружилась, он схватился за перила. Держась за них, дошел до лифта.

Около десяти пришел идеальный сантехник. Разулся, поздоровался, стал устанавливать унитаз.

— Идеально подходит, — улыбнулся он, — у вас очень хороший вкус. Обычно, когда замену делаем, такую ерунду люди себе покупают.

— Что тут особенного? Я просто следил за оттенками белого.

— Да, но это дано не каждому, — сантехник стал серьезнее, — не растеряйте в себе это качество.

— Простите? — сказал Дмитрий.

— Что? — спросил сантехник.

— Вы что-то сказали про белый цвет?

— Я вообще молчу. Я, когда заходил, сказал, что у вас стены белые, боюсь испачкать, а сейчас я ничего не говорил.

— А… — Дмитрий облокотился о стену ванной, — хорошо.

— Хорошо, — сказал сантехник.

Нужно было уже идти на работу.

— Там все хорошо? — спросил Дмитрий.

— Хорошо, — ответил сантехник.

— Хорошо, — сказал Дмитрий.

— Слышали, в восьмой квартире что случилось?

— Что случилось в восьмой квартире?

Перед глазами замелькало море, волна накрыла палубу. Их качало, прижимало друг к другу, но лица не было видно. И вообще, все стало отдаляться, как если бы он правда утонул и видел мир сквозь прибывающую в глаза и мозг воду. Зато в ушах послышался какой-то звук. Что-то звонкое. Может быть, даже слово. Но это не был Машин голос или голос сантехника.

— Установили им раковину, а через несколько дней приходит тот, кто устанавливал, и говорит: вот еще нужно поменять это, то, а дома только жена была. Ну, оказалось в результате, что он им что-то старое поставил, а новые детали себе забрал.

— Кошмар, — ответил Дмитрий через полминуты, когда понял, что нужно что-то ответить.

— Вы нормально себя чувствуете?

Сантехник закончил работу и стоял в дверях.

— Да, а что?

— Ну, вы как-то странно разговариваете, устали?

— А… Да, спасибо большое, устал, устал.

Потом был путь на работу. Уже, наверное, не стоило вести машину в таком состоянии. Он проверил число, и понял, что не спит третий день подряд. Но все-таки поехал. Позвонила Ксюша и напомнила, что нужна карточка на визу: через месяц лететь в Канаду к партнерам. Заехал по дороге в фотостудию. Это был какой-то странный комиссионный, где продавались подержанные аппараты и объективы, но можно было сфотографироваться на документы.

— Когда готово будет?

— Через час.

— Тогда лучше завтра заеду, мне по дороге.

Снова, чтобы устоять на ногах, заехал в «Кофе с собой». Ругаться не хотелось, не было сил. Просто взял кофе покрепче. Бармен был другой, но все равно не понимал простых вещей. Дмитрий попросил его сделать два эспрессо в двух отдельных стаканчиках. Тот кивнул и сделал один двойной. На вопрос: «Почему?» долго не мог ответить, потом сказал, что, наверное, нет разницы — ведь это одно и то же. То же количество, та же крепость. На вопрос: «Зачем идти по такому сложному пути размышления, если попросили очень просто и точно — два одинарных эспрессо в двух отдельных стаканчиках» бармен замкнулся в себе, стал прозрачным, уткнул взгляд в стол. У него были несвежие манжеты на рубашке, двое посетителей сзади обсуждали трансфер футбольных звезд, опять чадил камаз за окном, как будто время остановилось не только для Дмитрия. И понятно, что этот был уже другой камаз… Не в этом дело… Как снежный ком, абсурд знакомой ему жизни разрастался и заставлял принимать в себе участие: унитазы, слова, люди, слова, Колян, гол, разобрать игроков, держать оборону.

Конечно, Дмитрий врезался в другую машину. Он думал о том, что лицо Маши ушло совсем далеко, на дно Черного моря, о том слове, которое она сказала на яхте, и чем дальше уходило лицо, чем печальнее было слово, тем ближе он слышал чей-то другой звенящий голос, и это тоже было слово, но пока неразличимое. И Дмитрий встряхивал головой, пытаясь не заснуть и услышать его. В этот момент раздался удар. Он врезался в совершенно такую же машину, как у него, той же марки, того же цвета. Оттуда вышел почти такой же человек, только выспавшийся.

— Здравствуйте, — сказал Дмитрий. — Извините. Я виноват.

Тот для порядка погундел: «Ну, что ж ты!», поматерился, и было видно, что в жизни он не матерится и не обращается к незнакомым людям на «ты», но здесь, на дороге, во время аварии, мозг ему подсказал, что так, наверное, нужно, что так все на дороге разговаривают, иначе не отстоишь своих прав. Из машины вышла девушка.

— Видишь, дочку испугал!

— Здравствуйте… Извините.

Девушка села обратно.

«Такой молодой, моложе меня, а такая взрослая дочка».

Человек стал звонить по телефону, успокоился. В его цельной, не разделенной на части жизни случилась маленькая неприятность, но жизнь не стала менее цельной, и дочь смотрела на него через заднее стекло.

Дмитрий тоже сел обратно и вытер разлившийся кофе. Если бы ему налили два в двух отдельных стаканчиках, был бы шанс, что что-то останется. Вообще, все было бы по-другому.

Только через два часа оказался на работе, пришлось отменить совещание.

— Скажи им, что я в аварию попал, — велел он Ксюше по телефону. — Буду ждать гаишников…

В офисе посидел просто так. Все равно уже все ушли.

Ксюша поохала, порасспрашивала, что там с аварией, и ушла делать кофе. Он получился хорошим, крепким. Она сказала:

— И помните, Дмитрий Александрович, я шестого числа улечу в отпуск. Вы мне напишите, пожалуйста, список: что вам нужно? Я все сделаю до отъезда.

Он сел делать список. По международным проектам подготовить документацию (это Ксюшино словечко, он пытался убедить ее говорить просто — документы), связаться с проектировщиками сайтов и так все организовать, чтобы до марта запустить новый. Что еще… Попросить Сережу разобраться с отделом кадров, так как этот вопрос висит с июля — поговорили и ничего толком не решили. Купить ему в кабинет… Нет, ничего не надо. Позвонить родителям… Заплатить за квартиру… Увеличить количество отжиманий.

Он вдруг сообразил, что стал писать не задание Ксюше, а просто список для себя.

«Скажите — что вам нужно».

Что мне нужно… Уснуть… Избавиться от ее лица… Обычно люди пытаются забыть лицо, которое стоит у них перед глазами, а Машиного лица не было, он пытался забыть то, чего не видел, — пятно где-то внутри черепа, на внутренней стороне глазных яблок… Да уж… Сходил на день рождения…

Можно было пойти к врачу, но что он скажет? Выпишет снотворное? Выпишет снотворное…

— Ксюша… Мне нужно… Мне нужно…

Он подумал, что женщины часто ведь ходят по врачам и любят всякие таблетки. Так и оказалось. Ксюша посоветовала сразу пять вариантов снотворного.

— На твой вкус, — сказал он.

Она сбегала в аптеку.

Он вышел, засунул руки в карманы и пошел вдоль улицы. Можно было взять такси, но он не подумал об этом, а подумал так: «Машина сломалась… Значит, нужно идти пешком». Можно было подумать: «Значит, нужно взять такси», это тоже был логичный вариант, но это сразу не пришло в голову, а потом уже было как-то неудобно что-то менять, раз принял решение.

Принимать таблетки стоило, наверное, дома, чтобы сразу лечь. Действие кофе закончилось, но он решил больше не пить по дороге, а то потом снотворное не подействует.

Он шел, и шел, хотя много раз мог сесть на метро. «Пока идешь и тем более — на холоде — не падаешь, остаешься в сознании» — думал он. «С другой стороны… Мне же как раз нужно уснуть. Я же хочу уснуть». Да, это было не очень логично, как-то не состыковывалось.

Вдруг перед глазами возникли цветы, посреди серого появились красный и желтый. Зашел. Было тепло, пахло какими-то индийскими штуками. Странно. Зачем еще какие-то запахи, если тут цветы продают? Продавщица возилась с букетом.

— Проходите! К нам розы отличные завезли, метровые, очень красивые!

Она была совсем не похожа на ту, сегодня… Сегодня?.. Утром. От той шло тепло, а эта сияла холодной красотой, да и запах круассанов был теплее, добрее, чем дым ароматических палочек. Но хорошо, что он зашел в цветочный. Нужно было прогнать идущий по пятам уже почти четверо суток «сегодняшний» мир, выкурить его едким восточным дымом.

— Вам какой букет? Посмотрите, у нас большой выбор.

Выбор… Он всегда быстро делал выбор…

— Спасибо, я… Просто посмотрю… Мне нужно, но не сейчас… Я к вам потом зайду.

И он долго еще шел вдоль дороги, пока совсем не замерз. У большого перекрестка, у метро забежал в торговый центр. Пока поднимался на эскалаторе, думал о том, что нужно поесть, чтобы согреться. Поэтому поднимался выше и выше, туда, где обычно бывает еда. И промахнулся, не заметил еду, уткнулся лбом в кинотеатр. Сеанс начинался через минуту, и он подумал, что это здорово, что, может быть, он уснет в зале. Это лучше, чем замерзать на улице. Или упасть на улице.

В зале было несколько человек, они утонули в креслах, и с задних рядов казалось, что никого нет.

Фильм был иностранный, интересный. Сначала какие-то люди ходили по городу, разговаривали, потом долго ехал поезд, потом герой и героиня остались в лесу, потом у моря. Это было хорошо, потому что он увидел другое море. Похожее, но другое. И то, сегодняшнее, Черное, уходило, а на его место приходило это, не пойми какое — Северное или Атлантический океан, — непонятно было в какой стране все происходит, фильм был дублирован русским.

Несмотря на громкий звук из динамиков, какой-то другой звук, звонкий голос, звучал непонятно откуда. Главные герои, парень и девушка, скинули одежду, взялись за руки и побежали навстречу волнам. Камера оказалась в воде, видимо, нам хотели показать мир их глазами. Ударило темнотой, потом светом, волны захлестывали. Даже стало укачивать. Слева и справа кричали чайки. Но Машино лицо, пусть размытое, еще было отпечатано на обратной стороне глазных яблок, появлялось короткими вспышками. Каждая новая волна, словно забравшись через рот и ноздри к нему в голову, смывала это лицо, то круглое, то овальное. Парень и девушка обняли друг друга и собрались целоваться, но камеру тут же увели в сторону. Ну здрасьте!

Вдруг совершенно ясно прозвучало слово. То самое, звонкое, которое он слышал все время и не мог разобрать.

— Здра-а-сьте.

Это было слово «здрасьте».

Нет, не так. Длиннее.

— Здра-а-а-сьте!

Что это? Где он мог его слышать? Что-то очень знакомое.

Вчера? Сегодня?

Но вчера он был далеко, чуть не отправился на дно, а бесконечное сегодня скомкалось.

Герои выбежали на песок, упали у сухого куста. Мимо их лиц пролетела стрекоза.

— То, что было вчера, — это вчера, — сказала девушка.

— Да! — сказал парень.

— Не стоит цепляться за прошлое, его не вернешь.

— Да!

— Если хочешь мне сказать что-то, не бойся, говори.

Парень наклонился к ее уху, смахнул песок.

«Здра-а-а-сьте» — зазвенело в голове у Дмитрия. Он закрыл глаза.

— Что ты делаешь! — послышался голос девушки с экрана.

Парень ничего не ответил. Шумел ветер.

«Здра-а-а-сьте!» — опять прозвенело в голове.

Откуда это? Что это?!! Не может быть, что есть только одно слово, нужна подсказка!

Он не открывал глаз, это отвлекало. Только слушал. Парень и девушка зашуршали кедами по лесным веткам. Потом открыли автомобиль.

— Я положу сумку к тебе в багажник?

— Конечно, дорогая!

Потом зазвучало радио, они уже сидели внутри. Какая-то музыка… Песня… Поехали…

«Я к тебе в чемодан засуну сапоги?»

Что это? Откуда? «Сумку в багажник»… «Сапоги в чемодан».

Песня у них в машине была на английском — даже когда из-под дубляжа вылез оригинальный звук, в какой стране происходит дело — понятнее не стало. И вдруг, когда песня закончилась, заговорил радиодиктор. Видимо, киношники упустили эту фразу, не дублировали, и она прозвучала на языке оригинала:

— Dla wszystkich tych, którzy planują podróże, mamy prognozę pogody na najbliższy tydzień[7].

«Поляки, что ли» — подумал Дмитрий. Потом и диктор, и герои что-то говорили. Но уже издали. И он услышал свой собственный голос, слова сказанные… сегодня… В это бесконечное сегодня… «Вы на недельку?»… Что это за слова?

И тут перед глазами возникло лицо Юры и Нины. Вот он стоит у них в прихожей, отдает Юре фотоаппарат, Нина засовывает сапоги в чемодан. «Вы на недельку?»… Это продлилось полминуты. Отдал, ушел.

Он открыл глаза. Машина героев пронеслась по шоссе и въехала в тоннель.

— Ты не боишься темноты? — спросил парень.

— Я боюсь света, в котором нет тебя! — ответила девушка.

Света… света… Света…

Он словно опять стоял в той прихожей. Взгляд его проник за спину Юры, в глубокий тоннель другой комнаты, туда, где света не было.

— Све-е-та! — позвал Юра. — Поздоровайся.

Из темноты показалось пятно обнаженных рук. И лицо. Увеличились в окладе дверного проема. Но не проявились окончательно, иначе он бы их запомнил. А он запомнил слово, звонкий голос.

— Здра-а-а-сьте!

— Мужчина… Мужчина, вставайте, у нас спать нельзя.

Это говорила не героиня фильма, не диктор по радио в польской машине. Это говорила женщина-контролер в синей жилетке.

— Что?

— Ну, вы тут спите, а у нас нельзя спать. Кино закончилось.

Он сбежал по эскалаторам, пошел по морозной улице.

Так. Что-то случилось. Что-то случилось.

Отойдя уже несколько перекрестков от торгового центра, он понял, что спал. Полчаса, пять минут, может минуту. Но спал. Судя по сюжету, когда парень и девушка въезжали в тоннель, у них уже было все хорошо, полная любовь, музыка пошла, и, наверняка, это был конец фильма. Так что, скорее всего, спал он минуту. Страшный день еще не ушел, но дрогнул, превратился если не в настоящее Вчера, то в какое-то очень важное Позасегодня.

И что-то еще случилось. Когда? Во сне? В фильме? Что-то такое… Из-за чего он сейчас шел быстро, почти бежал, полный надежды. Песня? Красивый пейзаж, черно-белый берег теперь уже точно Балтийского моря?.. Не вспомнить… Унитазы… Сантехник зашел в восьмую квартиру, все установил, а потом пришел через несколько дней, когда одна жена была дома… Гибэдэдэшник из Перми… Малая родина… Папа и мама… Он помнил все это, но было что-то еще.

— Здра-а-а-сьте!

Света. Майка с Микки-Маусом. Белые плечи и лицо в темноте. Все эти четыре бессонных дня она сидела в его черепе еще глубже, чем обратная сторона глаз, в той части мозга, которая находится даже не в голове, а где-то в облаке, а в голове только пароль от него. И… Она сейчас недалеко. Не у моря, не в чужом городе. Здесь — в нескольких кварталах, дома. Одна.

«Вы на недельку?»

«Да! Как пойдет!»

Юра. Нина. Друзья. Не самые близкие. Уехали. На недельку. Как пойдет. Света. Рядом. Света.

«Дмитрий Александрович, напишите, что вам нужно».

Что мне нужно…

Мне нужно ее увидеть. Зачем?.. Ну, нужно. Что значит: зачем? Просто увидеть… Не бывает так: просто увидеть. Зачем?

«На недельку». Прошло уже три дня. Ты всерьез? Света, дочь Юры и Нины, ты ее знаешь с пеленок. Восьмой класс. Ты серьезно?.. Три дня прошло, четыре осталось. Мне же просто увидеть… Восьмой класс… Восьмая квартира… Пришел сантехник, когда никого дома не было…

Стало холоднее, и он побежал, обгоняя плетущиеся в пробке машины. Потом машины обгоняли его. Но сколько он ни бежал, ничего не ушло, наоборот: Света еще больше выступила из темноты, стала резкой и отчетливой, как на фотографии с наворочанного Юриного фотоаппарата. И подумав об этом, он вспомнил, что тут рядом находится фотостудия, где утром он делал снимок на визу. Можно же сейчас его забрать и завтра уже быть свободным.

Протопал сквозь дворы, срезал путь, оказался на другом проспекте. Поднялся по ступенькам, стряхнул с туфель снег. Внутри было тихо: и не поверишь, что рядом шумит город. Работник студии, седой мужчина с увеличительным стеклом в глазу, чинил фотоаппарат. За его спиной на полках были выставлены камеры разных поколений и объективы к ним.

— Здра-а-сьте… Я хотел снимки забрать. Утром фотографировался.

Заплатил, забрал снимки, ушел.

Нет, обернулся. Сделал шаг к витрине, и, видимо, простоял какое-то время, потому что наткнулся на взгляд мужчины.

— Вам подсказать что-нибудь?

Повод для того, чтобы увидеть Свету, похоже, был найден.

— Нет, спасибо, я сам посмотрю.

Он не любил, когда ему мешали мыслить самостоятельно. Слева у окна стояли древние ФЭДы, «Смены», «Зоркие», а правее — уже современная техника. Может быть, не самая современная… Ну и не страшно! Раньше вообще, говорят, оптику лучше делали…

— Скажите, а этот объектив сколько стоит?

— Десять.

— Десять, да? Понятно…

Дороговато. С другой стороны… Подожди, ты это серьезно? Ты хочешь это сделать?.. Ну, я еще ничего не решил, я просто зашел взять фото…

— А недорогие у вас есть?

Он сам понимал, что это идиотский вопрос для человека, который пришел в магазин профессиональной техники. Еще бы на вес спросил.

— Вы к чему подбираете? Какой у вас аппарат?

— Нет, мне просто нужен самый недорогой.

Мужчина пожал плечами, мол, странно все это, но достал с полки достаточно крупный и достаточно красивый объектив.

— Вам для дизайна, что ли?

— Да… Для дизайна.

— Ясно. Сейчас многие так берут. Вот этот три стоит. Но он раздолбанный совсем.

Три — это приемлемо.

— Отлично. Возьму.

Полез в карман.

— Только если что — назад не принимаем. Вы точно решили?

— Вроде, точно, — улыбнулся и положил на витрину деньги, — назад пути нет!

Глава одиннадцатая, в которой Света получает подарок

Много лет назад, еще молодым человеком, он попал на войну. Война была не та, в которой враг на танках и без лица наступает из-за горизонта, а наша, внутренняя. И больше, чем крови и смерти, он удивился одной вещи. Вот ехали долго на автобусах по мирным дорогам, мимо магазинов и детских садиков. Деревья становились ниже, степи шире. Потом к автобусам присоединились военные грузовики, но проезжали все то же: магазины, школы, огороды. Стройки. А потом автобусы отправили обратно, всех пересадили в военные машины. Горный воздух становился свежее, и сказали, что здесь уже война. Стало страшно, но не потому, что в любую секунду теперь могут убить, а потому что вокруг ничего не изменилось: те же огороды, магазины, сберкассы, школы, дискотеки. Если бы это был «военный пейзаж», как говорил его друг художник, — окопы, подбитые танки, огни пожарищ — все было бы понятно. А тут — не поменялось ничего, даже буквы на зданиях были на русском, стройки такие же, и какое-то СМУ обещало сдать объект в текущем квартале. Война была просто словом, которое люди произнесли и разрешили себе. Он не понимал, например, почему в двадцати километрах севернее, если кто-то совершит преступление или нахулиганит, то сразу приедет милиция и «заберет» — да, так должно быть. А потом где-то в воздухе что-то меняется, меняется произнесенное слово, и законы перестают действовать, оказывается, что можно убивать людей, и никому ничего за это не будет. Казалось, если сейчас начнется бой и придет участковый, то все должны остановиться — потому что есть мир, как мы его знаем, где милиция главнее всех, нельзя не слушаться участкового! Он даже думал так и поступить в следующую ночь, когда начали стрелять: добежать до почему-то работающей будки и позвонить 02.

И вот теперь он стоял у двери Юриной квартиры, сжимал в руках объектив за три тысячи и думал о себе, как о той дороге, по которой ехал двадцать лет назад: внешне ничего не поменялось, но опустился какой-то туман, прозвучало какое-то слово, и теперь можно было то, чего раньше было нельзя.

Начать стоило с того, что он выспался. Приснилось черное море. Не Черное море, а черное море — где-то в соленой глубине и тишине последний раз мелькнуло Машино лицо, а вместо него выплыло Светино. Точно так же, как оно выплыло несколько дней назад из комнаты: забелели ладони, раздвигавшие темноту, потом показались шея и лицо. Замерли в дверном проеме, как в окладе.

Утром он долго крутил в руках объектив, придумывал правильную фразу, а потом — варианты продолжения, как будто играл в шахматы и просчитывал ходы противника: «Если я так — он так… Я так — он так…».

Решился. Поднес руку к звонку, но вдруг дверь открылась сама.

— Привет, — сказал автоматически, и все его подготовленные супер-ходы забылись.

— Здра-а-а-сьте, — протянула Света. Она была одета в спортивный костюм, шапку, старенькие кроссовки.

— А я… — первый-то ход он помнил, — я, помнишь, заходил папе фотоаппарат отдать?

— Да.

— Вот… Я от него объектив забыл… Очень дорогой. Пришел вернуть.

— А-а… Спасибо, — забрала объектив, поставила на тумбочку и вышла наружу.

Как? Столько стараний, столько риска, и всего несколько секунд? Он думал, что удастся минуту поговорить в прихожей.

— Ты куда собралась?

— Бегать.

— А-а. Ну и я побегу!

Света побежала налево от дома, а он направо, быстрее и быстрее, задыхаясь от радости. Он примерно понимал, сколько у него осталось времени. Два больших дня до возвращения Юры и Нины. И он много всего придумал, много разных ходов — как поступить, чтобы быть счастливым эти два дня, а потом долго, сколько получится, жить этим счастьем. Он был любезен с коллегами, решил кучу вопросов, которые висели уже давно. Вечером на футболе обыгрывал Борю и успевал за Коляном. Более того: Колян сам его упустил, удалось забить.

Не зная, куда себя деть от радости, светящийся, позвонил родителям. Они, как обычно, появились без лиц, как обычно, защебетали какую-то ерунду; он отвечал, а сам вывел на экран Светин «инстаграмм» и листал фотографии. Не смотря на серьезность, она была абсолютным ребенком с неразгребаемой свалкой в голове из всего умного и глупого, что в эту голову попадало. Сначала шли снимки, где Света, раскрашенная и наряженная в разных стилях, позировала с томным взглядом, потом картинки из интернета с афоризмами. От «Never give up» с фотографией Черчилля до «Розовые очки всегда бьются стеклами внутрь» на фоне с цветочками. Завершали все картинки в стиле фэнтези, где какая-то воительница с длинными ногами и лицом Светы летела к звездам на драконе.

— Да! — говорил он.

— Хорошо! — говорила мама.

— Хорошо! — говорил он.

— Да! — говорил папа.

Хорошо, что следующий день был выходной, школьники не учились. И хорошо, что у нас не Европа — все работает. Он встал пораньше, позанимался, принял душ и отправился в спортивный магазин. Если раньше продавцы всегда сами к нему подходили, сейчас, наоборот, никто не обращал внимания. Но все же поменялось, ему нужен был совет! Он выловил консультанта.

— Скажите, а вот девочке, лет четырнадцать, кроссовки — что сейчас модное?

— Лет четырнадцать или четырнадцать лет? — спросил консультант.

Он испугался. Действительно. Как можно не знать, кому выбираешь.

— Четырнадцать лет. Что сейчас модное?

— Сейчас нет какого-то определенного бренда, чтобы — прямо писк. Недавно все New Balance хотели, потом Adidas его вытеснил, а теперь как-то все ровно.

— Но New Balance — все равно хорошо?

— Конечно, — ответил консультант.

Идея сформировалась вчера не специально, сама собой, после того, как обратил внимание на Светины кроссовки, а потом посмотрел в сети, когда у нее день рождения.

Света открыла сонная, но уже завтракающая. К щеке прилипла крошка.

— Зачастил я к вам! — сказал Дмитрий бодро, — то одно, то другое.

— Здра-а-а-сьте, — сказала Света. Она все время растягивала глассные, подчеркивая, что ее в принципе достало все, даже если ничего еще не началось.

— Я на секундочку! Сейчас расскажу, в чем дело. Можно войти?

— Проходи-ите.

То ли правда она была такой суровой, то ли хотела казаться… Запер дверь. Положил шапку на тумбочку. Было спокойно, тихо. Никто не должен был прийти. Света вернулась к своей тарелке, стала жевать творог. Потом спросила:

— Чай будете?

— Буду! — сказал Дмитрий.

Хорошее было утро.

— Вам какого?

— Какого-нибудь пожирнее.

Он почему-то повторил нелепую Машину фразу.

Но Света юмора не оценила.

— Это как? — спросила она.

— Это шутка, — улыбнулся он, — можно зеленого?

Пили чай, Света смотрела в окно, нужно было что-то говорить. Он начал.

— Так, что я пришел? У тебя же недавно был день рождения?

Света съела последнюю ложку творога.

— Да. А вы откуда знаете?

Сходил в прихожую за коробкой.

— Свет! Ну откуда в наше время все знают про дни рождения?

Сделался торжественным.

— Я тебя вовремя не поздравил… Вот… Поздравляю.

Он шел напролом, а вообще, все это было глупо. В каком смысле «вовремя не поздравил»? Разве должен был? Он видел ее полтора раза в жизни, был дальним знакомым отца, она могла и не помнить, как его зовут. Но он так построил фразу, как будто имел право что-то дарить и вообще — здесь находиться. Света смотрела несколько секунд на коробку. Он добавил:

— Ты же спортом увлекаешься!

Ее глаза горели. Может, мода на New Balance давно прошла, но, видимо, у Светы их не было никогда, ее потянуло к коробке.

— Это невозможно, — безразлично сказала она, — как я родителям объясню?

— А… Ты папе говорила, что я заходил?

— Нет.

— Ну и не говори пока. Живи настоящим.

— Если настоящим жить, сдохнешь сразу, — сказала Света.

Еще немного обсудили жизнь, но скоро уже в комнате на диване мерили кроссовки.

— А вы откуда мой размер знаете?

— Ну что об этом думать? Подошло, и слава богу.

Света встала, попружинила на ногах.

— Здесь нормально? — потрогал ее большой палец сквозь замшу. — Не жмет? — потрогал другой. Было тихо, спокойно и интересно трогать пальцы Светы через кроссовки. Но долго трогать было нельзя. — Побегай немного.

Света побегала в разные стороны, он внимательно наблюдал: важно, чтобы нигде не жало.

— Нет, — Света остановилась. — Это неудобно. Они дорогие.

— Да ты что! — запротестовал Дмитрий. — Для меня это пустяки! Подарок — есть подарок!

Он чувствовал столько нежности, такой она была трогательной в этой своей серьезности — насупившийся и смешной бурундук. Так захотелось ее обнять. А когда поздравляют с днем рождения, все ведь обнимаются? Дети, взрослые, всякие друзья? Сейчас вообще все направо и налево обнимаются и целуются в щеку. Распахнул руки.

— Поздравляю!

Света подумала, сделала тот же жест, они подошли ближе друг к другу. Дальше было так: сначала правая рука Светы поднялась вверх, потом левая, и руки, поскольку были уже близко, загородили собой края окна с морозным светом. Потом свитер стал ближе, запахло кладовкой, потом ближе стали лицо и шея, потом ничего не стало видно, потому что он закрыл глаза. Совершенно непонятно зачем — ведь глаза закрывают, например, подростки, когда собираются целоваться, а он не был подростком и хотел просто обнять Свету в честь дня рождения. Но почему-то глаза закрылись сами, осталось только ее дыхание, и они подчеркнуто формально похлопали друг друга по лопаткам. Спина у Светы была ровная, плоская, звук раздался звонкий, показалось, что там внутри ничего нет. Если взять ее на руки, скорее всего, будет очень легко. Но брать на руки было нельзя.

— Здорово, что ты спортом увлекаешься, — сказал Дмитрий, когда уже точно нужно было отстраниться. — Я тоже в твоем возрасте занимался. А планку делаешь?

— Нет, это как?

— Ты что! Я каждый день делаю планку, это отлично развивает пресс, руки, а главное — волю. Показать?

— Покажите, — она заинтересовалась.

— Смотри! Становишься вот так… Давай со мной!

Он встал на локти у окна, морозный свет теперь падал на него. Света тоже встала в планку рядом.

— И стоишь так секунд тридцать. Главное не прогибаться, как говорил Черчилль!

Она не знала, что Дмитрий изучал ее страничку, а значит, подумала, что он случайно сказал про Черчилля, что такое вот совпадение мыслей. Хорошее было утро, и сейчас впереди было полминуты, когда тоже все будет хорошо. Полминуты не закончились, Света, не выдержав напряжения, упала на пол, засмеялась.

— Круто! Я теперь буду так делать! И правда волю развивает.

— Конечно! — он упал рядом. — Увеличиваешь день ото дня количество секунд и, помимо физического развития, тренируешь волю. Ведь если в такой мелочи каждый день ее тренировать, то потом и в разных жизненных ситуациях она сработает. Сначала ты работаешь на волю, потом она на тебя.

— А это кто сказал?

Видимо, она действительно коллекционировала афоризмы.

— Никто, просто я сейчас сказал.

— А звучит, как будто — кто-то великий.

Он улыбнулся.

— Готов уступить Черчиллю.

— Так это он сказал?

— Нет, но… Это ж такое дело… Когда что-то умное звучит, всегда кажется, что это сказал Черчилль.

Стала серьезнее. Развязала и завязала шнурки. Наверное, он задел ее чем-то. Может, там что-то глубоко личное связано с Черчиллем, поди разберись в ее голове: четырнадцать лет, драконы, розовые очки и майка «All you need is Ryan Gosling». Надо поменять тему.

— А помимо спорта у тебя какие интересы?

Она всерьез отнеслась к вопросу. Подумала.

— Не знаю. У меня, наверное, нет интересов.

— Как так?

— Так — так. Ничего не интересно.

— Но бегать же тебе интересно?

Опять подумала.

— Когда бегаешь, кажется, что что-то в жизни изменится, что побегаешь — и станет интересно.

— Просто бежишь и ни о чем не думаешь?

— Просто живу настоящим.

— Ты же сказала, что можно сдохнуть, если жить настоящим?

Она серьезно, почти зло посмотрела на него, ей не понравилось, что ее пытаются поймать на слове.

— Я женщина, — сказала она, — а женщина должна жить настоящим, не жалеть о прошлом и быть уверенной в будущем.

Не важно, чье это было высказывание. Не важно, чем закончился разговор. Важно, что вечером у Светы была тренировка. Он вызвался отвезти. И она согласилась. Чем она занималась, толком было непонятно. Сказала: «На спорт», в продолговатой сумке было набито что-то, он не стал углубляться. Произошло это так. Она сказала, что собирается «на спорт», он кивнул, а уходя, как бы невзначай, предложил:

— Так давай довезу. Я как раз в три часа еду в ту сторону. Практически до твоего «спорта».

Она сказала:

— Можно.

В ее словах, во взгляде не было ни капли теплоты, это «можно» прозвучало так же, как прозвучало бы «нельзя», но это было неважно, потому что все равно она сказала: «Можно». Как если бы он делал предложение женщине и услышал: «Да».

Он два часа ждал в кафе за углом, согревал эти «да» и «можно» внутри, глубоко у сердца, под ультралегким пуховиком с ультра-теплой подстежкой. Смотрел на часы, улыбался. Потом подъехал к подъезду. Свете это понравилось.

— Классно, что идти не нужно на парковку… и машина теплая.

Она ничего не сказала про Юру, но он предположил, что она именно это имела в виду — что когда папа подвозит, то приходится идти далеко и садиться в непрогретый автомобиль. Ну, конечно, у него не так. Совсем не так.

Ехали, слушали красивую музыку. Свете, похоже, нравилось, что о ней заботятся. Ухаживают. Ну да. Можно же сказать: ухаживают… Наверное…

«Можно» — еще звучало у него в голове ее слово, хотя было сказано много других слов. Иногда почти смотрели друг на друга. Дмитрий — на Свету, она — в его сторону. Приехали.

— Спасибо, — сказала Света и собралась выходить.

— Не за что, мне по пути было.

И добавил небрежно:

— А когда ты заканчиваешь?

— Часа через три.

— Так я, как раз, обратно поеду! Чего тебе на метро переться? Давай довезу?

— Можно, — сказала она, — спасибо. Сюда подойти?

— Да нет, давай я… тебя встречу? У Дворца спорта?

— Ну, если вам не сложно. Спасибо.

— Или неудобно? Вдруг тебя друзья спросят: кто это?

— Ну и что? Скажу — батя.

Она убежала, и еще какое-то время он стоял на аварийке, ему сигналили. Только когда о стекло раздалось постукивание полицейской палочки, очнулся. Закивал, отъехал. Сердце страшно колотилось, руки дрожали, он понимал, что ехать дальше не сможет. Всю свою жизнь он переживал об упущенном времени, о каждых украденных у него трех минутах, а теперь был счастлив просидеть в машине три часа, ничего не делая, просто в ожидании Светы, потому что через три часа встретит ее у лестницы и пройдет одну минуту рядом.

«Скажу — батя».

Дождался. Подростки выходили по одному, по двое, группами. Кто-то разбегался и скользил к метро по заледеневшим тротуарам, кого-то встречали родители, забирали сумки и вели к машинам. Вышла Света и прошла мимо.

— Свет! Привет! — позвал он. — Жду, как договорились!

Она не сразу поняла, в чем дело. Забыла.

— Здра-а-а-сьте.

Он забрал сумку, и они поравнялись с другими взрослыми и детьми. Какое-то время шли рядом. Только остальные разговаривали, а они молчали. Было немного страшно. Было интересно. Вдруг все дети завертели головами и крикнули:

— До свиданья, Игорь Сергеевич!

Их обогнал здоровенный мужик в спортивной одежде. Тоже попрощался со всеми. Почти ушел, но обернулся и протянул руку Дмитрию:

— Игорь Сергеевич, тренер, очень приятно.

— Дмитрий, — сказал Дмитрий, потому, что это было правдой, и он сейчас никому ни в чем не врал. И все было очень хорошо. Да. Хорошо.

— Хотел сказать, что Света все лучше и лучше занимается. Упертая, сильная, будем ее на сборы двигать. Так что, если пройдет областные, вы ее, пожалуйста, отпустите.

Света опустила глаза, а Дмитрий сказал:

— Приятно слышать. Спасибо большое.

— Подумайте! — сказал Игорь Сергеевич, уже уходя.

Обсуждать это не стали. Но когда Света вдруг оступилась на скользкой дорожке, то схватилась за него и потом не отпускала.

Так удачно получилось, что снегопад сковал дороги, и они надолго застряли в пробке. Света разнежилась на теплом сиденье.

— У вас музыка хорошая, — сказала она, — у папы обычно старье какое-то играет. Потом спросила:

— А чего вы со мной возитесь?

На этот случай ничего заготовлено не было. «Возитесь». Ну и словечко. Он нелепо заулыбался.

— Да ну, ты что! Просто по пути! Удачно совпало!

Доехали до дома, и он спросил:

— Как там родители?

— Нормально, — собралась выходить.

— По музеям ходят?

— Думаю, по ресторанам.

Он засмеялся. Света ушла…

Глава двенадцатая, в которой герой проводит со Светой ночь, а затем поступает героически и прощается с жизнью

Оставался день, и даже меньше, потому что половину этого времени Света должна была провести в школе. И в целом, сложно было уже что-то придумать: объектив, кроссовки, встреча «по дороге» со «спорта». Ну, что еще?.. Он проснулся на полу и даже обрадовался такой студенческой вольности: измотанный счастьем, упал вчера, войдя домой. Теперь очнулся в штанах, в свитере.

Деревья в небе покачивали черными линиями, снег лежал ниже — на земле и стволах, а на тонких ветках ничего не было. Горячий душ укутал его, как одеяло, он долго стоял под водой, думая о том, как медленно сейчас выходит солнце из-за крыш, как заползает во дворы. Потом завтракал, разбирал бумаги, снова смотрел в окно. Было спокойно, как бывает спокойным семейное утро. Но потом словно что-то натянулось в воздухе, и показалось, что сейчас натянется сильнее, разорвется. Короткий день подходил к середине, и вдалеке за крышами старых районов золотой цвет неба стал меняться на кирпичный, потом на стальной. Еще немного, и потемнеет, день закончится, его будет жаль. А новых идей не было.

И тут произошло чудо. Света написала сама. Они до этого не созванивались, не списывались, и до того, как прочитать сообщение, ему стало просто тепло от того, что она нашла его в мессенджере. Потом прочитал и заулыбался… Сработало.

«Вы вчера у нас шапку забыли. Если срочно — я дома».

Ни «Здравствуйте», ни «Добрый день». Но это было не важно.

«Упс. А я думал — потерял где-то. Спасибо огромное. Не напряжет, если через часик?»

«Можно».

Она открыла, одетая во вчерашний свитер, шея была замотана в какой-то даже не бабушкин, а прабабушкин пуховый платок. Походила на Гавроша, которого зимой не пускают в парижскую булочную..

— Что с тобой? Болеешь?

Кивнула.

— Голоса нет?

Помотала головой.

— Или в молчанку играем?

Пробасила:

— Голоса нет.

Не думая о том, хорошо это или плохо, он положил руку ей на лоб.

— Нормально так! — лоб был горячий. — А чего не лежишь?

— Жизнь в движении. Кто лежит — тот сдохнет.

Нужно было уходить. В принципе, забрать шапку — это же быстро. Спасла эрудиция.

— А знаешь, что говорил по этому поводу твой любимый Черчилль?

Она не сказала: «Что?» — просто смотрела в глаза, как бы говоря: «Почему хоть вы, взрослые, в загадки и викторины играете? Хотите сказать — говорите».

— Он говорил, что дожил до преклонных лет именно потому, что не двигался. «Если можно было стоять, а не ходить, я стоял. Если можно было сидеть, а не стоять, я сидел. Лежать, а не сидеть — лежал».

— Сила Черчилля не в этом, — голос у Светы и вправду пропадал, — поэтому он и мог себе позволить красивые фразы. А я женщина. Мне нужно двигаться, чтобы земля не ушла из-под ног.

— Тихо, тихо, тихо, — зашептал он и поймал ее. Света чуть не упала, осела, голова у нее закружилась. Он взял ее на руки и отнес на кровать. — Тихо, тихо, не говори.

Подышал в руки, укрыл. Потом напоил чаем. Пока искал, где чашки, улыбался, думая о том, что только что нес ее на руках.

— Часто у тебя это бывает?

— Что?

— Обмороки.

— Два раза было в жизни. В третьем классе и весной. Только вы никому не говорите, а то меня не отпустят.

Было плохо, что у Светы бывают обмороки и хорошо, что у него в руках теперь есть козырь. Да даже не в козыре дело, а просто они стали ближе.

— Куда не отпустят? На сборы?

— На день рождения… Ну и на сборы тоже.

— Не скажу, конечно, Свет. Я умею хранить секреты.

— Тогда и я не скажу.

— Что? Кому не скажешь?

Он немного заволновался, то есть — сильно заволновался.

— Родителям не скажу, что вы заходили. На фига нам все эти разговоры?

Он сжал ее руку.

— Да, лучше не говорить.

Потом было вот что. Оказалось, что в холодильнике ничего нет, и он сходил в магазин. Пока Света спала, приготовил еду, красиво все разложил на столе. Света пришла из комнаты.

— Это очень кстати, — сказала она, — так я точно к завтра выздоровлю. Спасибо.

Уткнула взгляд в тарелку, молча и с удовольствием все съела. За окном уже было темно.

— А сладкое есть что-нибудь?

— Есть!

Он вытащил из сумки пирожные.

— Вообще я не злоупотребляю, — сказала Света, — но в свете того, сколько я занимаюсь, плюс сейчас обморок — нужно устроить какую-то глюкозотерапию.

До этого она не говорила такими длинными фразами. А теперь сказала, и показалось, что вся ее подростковость — это вынужденно надетый костюм, смирительная рубашка, которую пока не снять, и приходится делать вид, что эта рубашка — ты сама и есть. Ему нравилось смотреть, как она откусывает пирожное маленькими кусочками, а запивает большими глотками.

— Скоро Новый год, — сказала она.

— Да, — сказал он.

Было хорошо. Захотелось протянуть руку и погладить ее по голове или по щеке. Он спросил:

— А чего на день рождения не пускают?

— Батя боится, что меня там испортят.

Он помолчал.

— В смысле… Плохое влияние?

— Ну да. Но там все нормально. Он преувеличивает. Я же не сплю с какими-то непонятными мужиками.

Он чуть не захлебнулся чаем, отвел глаза.

— А чей день рождения?

— Подруге из класса четырнадцать исполняется.

— О, догонит тебя!

Света подняла глаза:

— В каком смысле «догонит»? Мне же 13 исполнилось.

Он не мог в это поверить, почему-то ему казалось, что он все правильно посмотрел в интернете, и тот Светин день рождения, на который он подарил New Balance — это, как раз, четырнадцать и есть. И почему-то именно после того, как ей оказалось тринадцать (а две недели назад было двенадцать!), Дмитрий почувствовал, что она старше его, и знает о жизни больше. Дело даже не в том, что больше, а то, что нужно.

Она закончила есть и, не глядя на него, сказала:

— Пойду полежу.

Дмитрий остался один. Вымыл посуду. Посидел на кухне, из комнаты не доносилось ни звука. Ну, конечно, в таком состоянии и после вкусной еды могла заснуть. Конечно. Ей нужно спать. Прошел на цыпочках по прихожей, но из-за открытой двери раздалось:

— Не сплю.

И если несколько дней назад она сама вышла на свет, лицо и руки появились из темноты, то теперь в темноту пошел он, как будто погружаясь на дно черного моря или черного океана, если такой есть. Светлое лицо и руки появились, как появляется затопленный корабль. Ее уже совсем горячие ладони потянулись вперед, коснулись. Притянули за рукав.

— Вот что, — сказала она, — говорить мы никому ничего не будем.

У него заколотилось сердце.

— Хорошо, — сказал он.

— Да? — спросила Света.

— Да, — сказал он.

— Хорошо… Все, что произойдет здесь, останется здесь.

Он не знал, что сказать.

— Надеюсь, вы настоящий мужчина. Готовы?

Он молчал. Она стала еще серьезнее и выдала:

— Про кроссовки я знаю, что наврать, вообще не парьтесь, главное не это! Короче, я не болела, ок? И в обморок не падала! А то меня вообще закроют до каникул.

Он выдохнул и с серьезным видом подтвердил:

— Ок.

Укутал ее, обнял.

— Вы чего? — прохрипела Света. — Заразитесь.

И уже засыпала, вздувала розовые щеки. Сказала только:

— Если бабушка позвонит — не берите. Я, типа, сплю.

Уснула. Штора была немного открыта, темнота перестала быть темнотой, глаза привыкли. Два рюкзака лежало на полу, на шкафу — несколько коробок, компьютер на столе, провода, зарядки.

«Комната девочки-подростка» — подумал Дмитрий. Он не так ее себе представлял. А как же… Как же… Ну, должны же быть плакаты поп-звезд на стенах, розовые майки на стульях… Аниме-комиксы на столе. Нет? Что-то такое эмо-готическое? Глобус на полке… Нет? Не должно? Понял, что вообще не разбирается, что его представления о предмете находятся на уровне 1812 года. Какие плакаты? Какие эмо? Ему стало стыдно, хотя все это были даже не слова, которые кто-то мог слышать, а мысли, о которых никто не мог знать.

Света, конечно же, дышала, но, как будто не дышала, была похожа на мертвую Джульетту, а когда девушка спит и похожа на мертвую Джульетту, то нет большой разницы, есть ли у нее плакат на стене, эмо она или нет. Она похожа на всех девушек всех времен, и все равно — на сколько веков ты ошибся.

Потом он проснулся, и еще не было светло, потому что зимой в семь утра не бывает светло. И он испугался, что она проснется и узнает, что он просидел рядом всю ночь. Беззвучно обулся в коридоре, прикрыл дверь и спустился на улицу.

Решил сразу не ехать, прийти в себя. Приснилось, что они гуляют вдвоем со Светой, почему-то летом. Все происходило за городом, отчетливей, чем наяву, навстречу плыли дачи, железная дорога, потом они шли по полю, никого не было вокруг. Света держалась впереди, и вдруг вошли в какую-то заброшенную усадьбу с особняком, парком, скульптурами. Туман скрывал одну статую от другой, следующие только угадывались, зеленели старым и белели новым мрамором.

Когда проснулся, был уже день. Это был последний день, вечером прилетали Юра и Нина. И, конечно, всегда можно найти повод прийти в гости, но сколько раз так можно сделать? Один? Все равно уже не получится побыть рядом, подумать о том, что хорошо бы подержать за руку. Он вспомнил, сколько всего хорошего у них было вдвоем: разговоры, ужин, пробка, дорога от Дворца спорта до машины. Если еще хотя бы немного это продлить… он, наверное, был бы рад.

Сон окончательно прошел. Нужно было уезжать. Он тронулся с места, и тут из двора выбежала Света. Она была одета в теплую спортивную одежду, обута в старые кроссовки. Направилась в сторону реки.

Почему в старые? Он же подарил. Хотел, как лучше. Тем более если она знает, что наврать родителям, чтобы не было вопросов. Она увлекается бегом, это прекрасно, и он точно спросил консультанта: беговые это кроссовки или нет? Плюс консультант подтвердил, что, несмотря на изменение моды, New Balance остается достаточно актуальным брендом. И? Что не устраивает? Хотя можно было подумать по-другому, например, что ей настолько понравился подарок, что она решила не пачкать его в зимней слякоти, подождать до весны. Это хорошо. Да. Хорошо… Значит, еще несколько месяцев она будет ждать, смотреть на кроссовки и вспоминать о нем. Да?

Думая об этом, он сам не заметил, как медленно и немного отставая, едет за Светой. Так хищник — тигр, например, крадется за антилопой. Но он же не был хищником, он не специально. Просто так получилось, что пока думал о кроссовках, сам себя загипнотизировал, глядя на взбивающие снег подошвы, и ехал сначала по параллельной дорожке вдоль дворов, а потом выехал на основную.

Несколько раз Света пропадала из виду, ей приходилось останавливаться на светофорах. Он все же хотел понять про кроссовки… Да не в кроссовках дело, просто сегодня был последний день, шли последние часы, и хотелось еще немного поговорить, побыть рядом. Света бежала в наушниках, смотрела под ноги и не видела не то что его, а даже людей, идущих рядом.

Сначала по фону плыли кирпичные дома, витрины, потом началась панельная застройка. Показалась река. Нужно уже было развернуться, но когда подумалось об этом, он уже заехал на мост. Теперь предстояло ехать долго, даже остановиться было нельзя. «Назад пути нет», — вспомнил он свои слова в фотостудии. Света бежала все быстрее, даже отчаяннее, и как будто не он ее преследовал, а она тянула его за собой на невидимой ниточке, переводя на другую сторону реки. Дальше было вот что.

После моста можно было повернуть к трамвайным путям, а можно к парку. Света побежала к парку. И это означало, что дальше ехать нельзя, потому что в парк нельзя на машине. Ничего глупее с ним не случалось: ехать вот так на малой скорости несколько километров, а потом остановиться и отправиться обратно. Вот если бы догнать ее, сказать что-то. Но… Это будет очень странно: после стольких «случайных» встреч, встретиться еще и в лесу… И что там делать? Насвистывать песенку Красной Шапочки, собирать подснежники в декабре? Этому не могло быть никакого объяснения. Этого делать нельзя. Нельзя… И это нужно сделать как можно быстрее, потому что если еще подождать, то потом найти ее в лесу будет невозможно. Неизвестно же, по какому маршруту она бегает. Так вот… Этого делать нельзя.

Слава богу, в багажнике лежала спортивная одежда. Он сам не заметил, как переоделся и, бросив машину в неположенном месте, побежал через поле. Ноги скользили, потому что это были кроссовки не для бега, а для футбола в спортзале. Он уже не думал о том, что этого делать нельзя, потому что — всякое бывает, никто не может ему запретить заниматься физкультурой и спортом. Нигде. И в лесу тоже. Никто не может ему запретить случайно кого-то встретить. Вот и все. Вот и все. Да. Хорошо…

И нужно подумать, что сказать ей. В принципе, не в словах дело, но молчать будет глупо. И вот она появилась, прочертила линию поперек черных стволов, снова пропала. Он побежал вслед. Конечно, если случайно попадаться на пути, то лучше это делать спереди, в лицо. Если нагнать сзади — может испугаться. Но чтобы забежать спереди, пришлось бы делать дугу в километр или больше, да и тропинки другой не было, одни кусты и глубокий снег. Один раз ее шапка мелькнула на белом, у которого не было оттенка — даже если бегать по лесу с чашкой и листом бумаги.

Света замедлила бег, сняла наушники, отдышалась. В ушах еще шумела музыка, наступившая тишина оглушала. На мгновение показалось, что кто-то есть рядом, но она знала, что это кажется, с ней такое и дома бывало. Потом все же показалось, что не показалось — как будто еще не чувствуется дыхания, звука шагов, но воздух уже сжимается от приближения большого тела. Она решила оглянуться, и в этот момент сильная рука зажала ей рот, повалила не землю. Она только на долю секунды увидела человека, потом колесом прокатилось небо, снег обжег лицо. Руки протащили ее несколько метров уже не просто по снегу, который был на поляне, а вглубь, сквозь кусты и деревья; больно ударили ветки. Шнурок на одном кроссовке развязался, и когда пыталась тормозить, он слетел. Сильное тело навалилось на нее, ударило наотмашь, стало стягивать одежду. Кричать не получалось, настолько тело было сильное. И когда кожа на спине разодралась о корни, второе тело присоединилось к первому, оба навалились на нее. Еще сильнее. Она подумала о том, что с этим ей уже точно не справиться, и приготовилась хотя бы выжить, если получится. Одно тело зажало рот и придушило локтем, а второе навалилось сверху и стянуло одежду.

В этот момент раздался какой-то крик, похожий на слово, но ей было тяжело дышать и слышать, она не разобрала, какое это слово. Первое тело ее отпустило, исчезло. Она снова забила ногами. Удалось повернуть голову. Увидела, что подбежало третье тело и сцепилось в смертельной схватке с первым, страшным ударом повалило на землю.

Тогда второе тело отпустило ее, чтобы защитить себя. Тоже было повалено. Третье тело стало бить второе по лицу кулаком, как тяжелым молотом. Света была свободна, ей уже не нужно было умирать или чего похуже. И третье тело кричало ужасные, неприличные слова. Не то, чтобы она таких слов не слышала, но именно от него, от дяди Димы, их слышать было очень странно.

Она бросилась прочь, оставляя дядю Диму наедине с первыми двумя телами, и, наверное, так было поступать нельзя, нужно было помогать, драться, но он же был взрослый, он мог справиться, ведь взрослые со всем могут справиться, с ними не может случиться ничего плохого.

Она долго бежала в лесу, потом по дороге, и раскинув широко руки, остановила патрульную машину. Сначала кричала что-то непонятное, потому что полицейские ее хватали за куртку, пытались успокоить и даже ударили по щеке. Тогда она поняла, что им ничего непонятно, и громко крикнула:

— Там моего папу убивают.

Полицейские забурчали что-то в рацию, убежали, она долго ждала в теплой машине. Приехало еще много машин и людей, окружили вход в лес. Рядом с ней села женщина в форме, и еще долго вот так сидели: она и женщина. Вернулись первые полицейские, поехали в город. В полиции о чем-то спрашивали, записывали, записывали, спрашивали. Потом повезли к доктору, и там было ужасно. Потом вернулись и сказали, что этих двух поймали, показали ей. А потом полицейский сказал:

— Многое нужно будет оформить, подписать, но с родителями. Что же ты про папу наврала?.. Кто был этот человек?

Был? Света не знала, где дядя Дима, что с ним случилось.

— Не знаю, — тихо сказала она.

— Человек тебе жизнь спас, а ты не знаешь. Просто незнакомый?

— Дядя Дима, — задрожала Света.

— Ну вот, всегда нужно говорить правду, — сказал полицейский, — пойдем.

Дядя Дима сидел в коридоре живой. Она бросилась к нему, обняла. Он заплакал. Полицейский сказал:

— Повезло тебе с таким дядей. Как себя чувствуете?

— Нормально, — ответил дядя Дима.

— Отвезете девочку или нужен транспорт?

— Отвезу. У нее родители через час прилетят.

— В Шереметьево, — вставила Света, — чтобы было правдоподобно, с деталями, и чтобы вообще — поскорей отпустили.

— Спасибо, — сказал дядя Дима. Стали уходить.

— Чудная, — сказал полицейский, — испугалась, сказала, что вы ее папа.

Дядя Дима замер в дверях.

— Что сказала?

— Что вы ее папа… Лихо вы с ними разобрались: двое здоровых лбов, да еще с заточкой. Вы каким спортом занимаетесь?

— Я так… планку делаю, — сказал, словно очнувшись, дядя Дима, и они ушли.

Ехали в машине, молчали, дядя Дима несколько раз собирался сказать что-то, но не говорил. Наверное, злился, что соврала. Открывал и закрывал рот, как рыба, снятая с крючка и брошенная на траву. Он вообще был похож на рыбу. А потом так получилось, что родители приехали с ними одновременно. Они уже все знали, им позвонили из полиции. Охали, ахали, благодарили, обнимали дядю Диму, предлагали остаться ужинать, спать. А он шагнул к ней, качнулся, и, оказавшись близко, поднял глаза. Тут подошел папа, обнял ее сзади и притянул своими сильными руками.

Она заторможено, как в замедленной съемке, поплыла в папино тепло, стала удаляться от дяди Димы, от его холодной куртки, холодного рыбьего дыхания. Так в фантастических фильмах, космонавт, например, если вышел в открытый космос и сорвался с троса, медленно улетает во Вселенную. Только там он улетает от жизни и тепла в вечный холод, а тут как бы наоборот получилось: она оторвалась и поплыла в тепло. Получалось, что она была, как станция, а дядя Дима — как космонавт. И вот трос между ними оборвался, дядя Дима стал улетать, проводил ее взглядом, еще раз открыл рот и даже сказал беззвучно слово. И она даже поняла его. Но что это за слово, никто не узнает до конца истории.

Вдали от Светиного района, в уже празднично освещенном центре люди ходили взад и вперед. Хотя до Нового года было далеко, многие шли с подарками и цветами, как будто у половины города был день рождения. В одном из цветочных магазинов мужчина и женщина выбирали букет. Мужчина безразлично стоял, а женщина откладывала каждый цветок — она разбиралась. Им помогала женщина флорист, потому что в магазинах такого уровня в центре не бывает просто продавцов, а только настоящие флористы.

Открылась дверь, и с завьюженной улицы вошел человек: то ли бомж, то ли пьяный. Он был одет в грязный спортивный костюм, покачивался. Встал у витрины, уставился на розы. В руках он держал почему-то стаканчик кофе, прикрывал его рукой, как будто не хотел, чтобы резкий запах оскорбил цветы. Человек был очень неприятный, но, конечно, можно было просто не обращать на него внимания. Может быть, и правда пьяный: шел-шел и зашел не туда. Мужчина и женщина продолжили выбирать букет. Играла индийская музыка. И тут неприятный человек сказал:

— Здра-а-а-сьте! — как будто вошел не минуту назад, а только что.

Ему кивнули. Качнувшись, человек спросил:

— Скажите, а… Эти розы хорошие?

— Конечно! — ответила флорист.

Все это напрягало, но — не хулиганил и слава богу.

— Лепестки сверху у них вяленькие, но… это нормально, — пробормотал как будто себе человек, а потом улыбнулся, — это «рубашка» называется, я знаю!

Ему не ответили. И он опять начал:

— А… Мне вот… Нужно букет… Девушке… На день рождения.

— Выбирайте, — сказала флорист, потому что не бросать же приличных покупателей из-за пьяного. Но тот не успокаивался. Хотел, чтобы ему помогли, подсказали.

— А как вы думаете, можно дарить четное количество?

— Вообще-то, не принято.

— Хотелось роз двадцать подарить, по количеству лет… Чтобы символически…

— Роз двадцать или двадцать роз?

Человек растерялся. Действительно: как можно не знать, сколько лет тому, кому даришь.

— Двадцать… Да, точно — двадцать лет!

— Так подарите вашей девушке просто большой букет, раз двадцать, — не выдержала женщина, покупавшая цветы.

— Ну, понятно… — Пробормотал человек. — Хотелось же… Символически… Так быстро выросла…

— А, это для дочери? — неожиданно смягчилась флорист.

Человек широко заулыбался.

— Вы такой молодой, и уже взрослая дочь! — отметила женщина-покупатель.

Человек гордо кивнул в ответ.

— Да, представляете, — сказал он, — недавно, вроде, лет десять было… Десять лет… Потом одиннадцать, двенадцать… Пятнадцать… Дочка моя… Взрослая…

Его качало. Похоже, и правда, прилично набрался.

В это время по улице ходило много людей. Открылась дверь цветочного, и на мгновение впустив тепло в завьюженную улицу, вышел человек с букетом белых роз. Посередине красовалась одна красная. Перед тем, как их купить, он выдал флористу гениальную идею:

— А можно же, чтобы и символично было, и чтобы четное не дарить, купить двадцать белых и одну красную — как бы на вырост!

И вот он, в грязном спортивном костюме, с букетом в обнимку, стоял на тротуаре, покачиваясь, а прилично одетые люди обходили его. Обычно он быстро принимал решение: куда идти, а тут замер и никуда не шел. Еще он не понимал, что делать с этими цветами, которые некому было дарить. Десять минут назад, он, сам не зная для чего, зашел в цветочный, согрелся под звуки восточной музыки и зачем-то наврал, что у него есть дочь. Придумал, что ей двадцать лет. Но от этого же не было никому вреда? Им же было все равно, а ему приятно, что на несколько секунд какие-то люди так подумали. И он сам так подумал. На несколько секунд.

Он вспомнил вдруг месье Дона с его историей про гарпун: «Это была не игра, и я никого не обманывал. Я просто знал, что я гарпунщик. Просто был им… Это была моя реальность… В этом не было ни игры, ни лжи. Это было правдой».

И как только вспомнил про гарпун, острая боль пронзила тело, рана ниже ребра открылась, кровь хлынула и залила ультра-легкий пуховик с ультра-теплой подстежкой. Там, в лесу, когда он бросился на помощь Свете, увидел, как блеснул металл в руке одного из нападавших — что-то вроде гвоздя или шила. Показалось, что его задели, но, может, и не задели.

Потом он чувствовал себя хуже, внутри что-то горело. Но казалось, что это все просто от ударов: тело же может болеть после драки. Кровь, долгое время копившаяся и уже залившая всего его изнутри, теперь вырвалась наружу. Он согнулся, зажал, как мог, рану локтем, не понимая, куда деть букет. Было как-то нехорошо ронять его на землю. И вообще, хоть он и не знал для кого покупал цветы, теперь они уже были в его руках, и значит — должны были быть вручены кому-то.

«Букет для дочери», — бормотал он, хотя давно ушел из магазина, и никто не мог его слышать. Думал: «А ведь умереть вполне возможно. От таких ран люди умирают».

Еще он подумал, что умрет без взрослой дочери, что ее никогда у него не было и не будет, и это заставило его еще немного продержаться. Сколько бы он ни находился рядом с чужими дочерьми, представляя себя отцом, их у него так скоро забирали. Ему обязательно была нужна такая, которую не отнимут, и она должна была появиться сейчас, немедленно, пока кровь капает на землю. Появиться откуда угодно: слева, справа, слепиться из снега.

Было странно видеть себя со стороны: некрасивым, скорчившимся, стоящим на одном колене, роняющим кровь. Нет, тут что-то не то. «Ведь если это я стою на колене, то должен видеть снег и асфальт, и видеть расплывчато: мне же плохо. А я вижу все со стороны и резко, значит, кто-то один из этих людей не я». Как будто он был одновременно и гарпунщиком, и китом, который не мог уже жить без воздуха, поднялся со своей глубины и получил острое железо под сердце.

Вскоре недоразумение разрешилось. Он вернулся в умирающее тело и стал видеть снег, кровь, и все это — расплывчато. Оставалось не так много времени, он поднял голову и увидел идущую навстречу девушку. «Интересно, — подумал он, — только что так много людей было, а теперь все пропали. Пришла».

На улице и вправду не было никого. Девушка приближалась, он стоял уже на двух коленях, потому что — ок, это некрасиво, но стоять на одном было уже невозможно. Девушка подошла к нему, взяла букет из рук и подхватила, падающего. Он упал на нее, запачкал кровью белую куртку, часть цветов рассыпалась, но часть девушка успела удержать. Цвет белой куртки был чуть темнее роз и чуть светлее снега. Как будто он искал такой оттенок белого и ходил долго, может, всю жизнь с розами и снегом в руках, чтобы найти эту девушку.

Глава тринадцатая, в которой наступает весна

Некоторые люди любят зиму. Или просто так говорят от безысходности. Все равно ведь она есть. Можно быть молодым, старым, толстым, тонким, но каждый год зима приходит и на полгода всех замораживает. В нее, как в храм с низким входом, нужно входить смирившись, склонив голову. Смирение — это пароль, входной билет, он выдается в наших широтах при рождении. Наступает новая зима, ты его предъявляешь и живешь дальше.

С детства у него была мечта: чтобы хотя бы год не было зимы. Представлялось это так: вот на дворе осень, достаточно тепло, а потом ничего не происходит, погода не меняется, как будто длится вечное пятнадцатое октября. Все, конечно, немного удивляются, охают, но зима не наступает. А потом приходит весна. И в этом году получилось. Может быть, не для всех, а только для него, ну и хорошо: ведь это было нужно лично ему, он не хотел доставлять другим неудобство.

Он помнил немного: сначала вспышки боли от наркоза, который не действовал, потом темноту от наркоза, который действовал, долгое черное ничего, еще чернее, чем когда пытаешься головой открыть тяжелую крышку чердака. Потом много боли и много темноты. Как будто кто-то забрал тебя туда показать все оттенки черного цвета, показать, насколько ты в нем ничего не понимал, а потом вернул обратно — тебя или только цвет, уже не разберешь. И вслед за этим в глаза ударило солнце, а за окном зеленели деревья.

15 мая дверь кабинета завотделением открылась, туда вошел худой, заросший бородой человек. Завотделением осмотрел рану и стал готовить его к выписке.

— Дмитрий Александрович, — сказал он, — рад был знакомству. Сейчас все подпишу и надеюсь, что встретимся как-нибудь, но не здесь. Сюда не попадайте.

Человек вежливо улыбнулся и подумал, что врач всем это говорит при выписке. Человек не узнавал себя в зеркале и поэтому смотрел в окно, там было много всего, что можно было узнать: листья и солнце. А они уже напомнили ему лицо, которое он видел последним перед тем, как оказаться в больнице.

С папкой документов и спортивной сумкой (все вещи еще зимой привез Сережа Васильев) вышел на улицу. Было тепло. Васильев подъехал на такси встретить. Обнялись. Пока ехали, Сережа много и весело говорил о новостях, о жизни, словно Дмитрий был безнадежно больной, которого нужно отвлекать от болезни. Но он ведь уже выздоровел.

— Приезжай к нам в воскресенье! Тебе что можно есть? А в баню тебе можно?

Его слова сливались с шумом города.

— Побриться-постричься не хочешь? Тебя так по паспорту никто не узнает!

Ветер приятно обдувал через окно.

— А, тебе же все равно скоро паспорт менять!

Потом было вот что. Дмитрий сказал водителю:

— Можно вас попросить здесь остановить?

Васильев удивился.

— С тобой точно все в порядке? Сам доберешься?

Это было то самое место около магазина «Цветы», где он упал зимой, которой потом не было. Для него все случилось вчера или даже сегодня, как если бы он просто не мог уснуть. Бессонница уже случалась раньше, но, конечно, не на полгода.

— Доберусь, — сказал он, — все нормально.

И стоял какое-то время на одном месте, вспоминая лицо, которое увидел тогда, перед «смертью».

— Это, считайте, вы умерли, — сказал ему как-то завотделением, — случай один из миллиона. Тонкий острый предмет вошел вот здесь, смотрите, но, выходя обратно, сам закрыл рану. Образовалось внутреннее кровоизлияние, и вы несколько часов так ходили. Вам уже почти все внутри кровью залило, но, слава Богу, рана открылась, и все прорвало наружу. Такой случай был один раз — и то, не у меня, а у коллеги, и человек тогда не выжил.

Мимо проходили люди, в основном, молодые, или так казалось, потому что весна. Но той девушки не было по понятным причинам: человек не стоит на одном месте полгода. Он постоит, постоит и уходит. Это с ним так случилось, что время замерло, а остальные прожили зиму честно, с наклоненными головами, и теперь, распрямив их, шли по своим делам.

Дома он замер на пороге, бросил сумку, долго не заходил. Потом бережно развернул листок бумаги. Час назад, перед выпиской, он спросил у завотделением:

— Александр Соломонович, а можно спросить?.. Не осталось контактов той девушки, которая меня привезла? Которая скорую вызвала?

Доктор порылся в столе и достал вырванный из блокнота листок. На нем аккуратным девичьим почерком был написан номер телефона.

— Надо же… Поблагодарить, — сказал Дмитрий.

Старый доктор ничего не ответил, улыбнулся.

Потом было вот что. Дрожа, чувствуя себя вором в собственной квартире, Дмитрий набрал номер. Она ответила и не могла понять, кто звонит, что человеку нужно. Чувствовалось, что она не оттого растерялась, что не помнит, а оттого, что сейчас что-то в ее жизни не так, что она немного обороняется от мира. Поговорили минуту, а потом он сидел, дрожа еще сильнее, чем до звонка. Из зеркала смотрел совсем чужой человек: с впалыми щеками, бородой. Копна волос залихватски улетала набок. Этот человек был, наверное, старее, чем раньше; с другой стороны, моложе: таким резким, угловатым, с бородой он видел себя только в юности. Был похож на хиппующего коммуниста-террориста из семидесятых или на уставшего после боя гарибальдийца. Вечером никуда не пошел, а утром надел белую рубашку, галстук, купил цветы.

Ее звали Лика. Появилась она так. Минуты на три раньше, чем договорились. Он не успел начать волноваться, не успел спрятать букет за спину, а она просто вошла в кафе и нашла его взглядом, села рядом. Он даже заметил ее в окне чуть раньше, но не узнал: просто какая-то тень пробежала по другой стороне мимо человека, мывшего высоченные, размером со слона, витрины.

Сначала были на «вы». Чтобы начать разговор, стали вспоминать зимнее происшествие. Каждый смеялся и рассказывал свою версию. Потом перешли на «ты». Она сказала:

— Извините, что я пропала. Нужно было навестить Вас в больнице.

Он ответил:

— Ты с ума сошла? — и тут же извинился. — Можно на «ты»?

И по второму кругу, уже непринужденно повторяли подробности.

— Иду, никого не трогаю, и тут мне навстречу, как в фильме ужасов, идет реально зомби: с цветами, весь в крови.

— Ха-ха! Фильм ужасов «Кровавые цветы!».

Сидели рядом, было хорошо. Бывает ведь, когда с человеком хорошо сразу. Мойщик на другой стороне улицы залил стекла водой, как будто не мыл их, а рисовал акварелью. Дмитрий вручил букет. Сказал:

— Я хотел поблагодарить, и вот… Символически… Цветы.

Она застеснялась, мол, это излишне. Он замахал руками:

— Ты что! Ты же мне жизнь спасла! Я, получается, заново родился… Ты мне подарила жизнь, ты мне теперь… Как… Как…

— Как мать? — засмеялась она. Он тоже засмеялся.

Ну да, так логически получалось, раз «подарила жизнь».

— Сколько тебе лет, мать?

— Двадцать.

— Серьезно? Вот это совпадение! И цветов двадцать! Ты знаешь, что тогда тоже было двадцать? И один красный — на вырост. Двадцать… Взрослая!

Она присмотрелась к нему, как будто увидела впервые.

— А ты какой-то молодой, ты мне зимой старее показался.

Он не был ей противен. Это было хорошо. Да. Кофе был вкусный, горячий, ну вот реально: не к чему придраться. Помолчали. Она сказала:

— Можно селфи сделать.

И приблизилась к нему с цветами.

Одним селфи, конечно, дело не ограничилось. Потом долго гуляли, фотографировались, разговаривали о пустяках, и Лика менялась, ее грусть уходила. Наверное, он был ей сегодня нужен. Возможно, случилось что-то, о чем она не хотела рассказывать, но как-то все удачно совпало, и рядом с ним ей становилось легче.

И еще ему нравилось, что он познакомился с Ликой по-человечески: не через каких-то своих приятелей, а просто так. Она была ниоткуда, сама по себе. Это было хорошо. Да… Сказала, что учится в Москве, приехала из другого города, и он подробно расспросил про учебу, а про город, про жизнь в нем не стал спрашивать совсем. Они гуляли долго и простились ночью.

Потом он лежал, не мог уснуть. Холодная кровать никак не нагревалась, словно на нее положили мертвеца. Он встал сначала просто, чтобы согреться, а потом взял планшет, открыл в соцсети страничку Лики и долго рассматривал ее лицо. Выбрав самый простой портрет — без кривляний и улыбки, пошел в ванную, поставил планшет у зеркала рядом с бритвой и туалетной водой. И так, глядя то на портрет, то на себя, долго сравнивал лица.

Вечером, еще перед тем, как расстаться, он присматривался к ее чертам. Одна мысль стучала, била, как если не ты стучишься головой в черноту, а уже достучался, и чернота теперь сама стучится к тебе. До утра оставалось немного, скоро он должен будет забрать Лику и поехать на дачу к Васильевым.

Вчерашняя прогулка заканчивалась, розовое небо темнело, он вдоволь насмотрелся на Лику, и когда она заметила этот взгляд, сказал:

— Меня друзья завтра звали на дачу. Поехали вместе? Они классные.

Лика обрадовалась. Он добавил:

— И природа там офигительная.

Она выдохнула с восторгом:

— Давай…

Потом уже перед сном, лежа в кроватях, созванивались, смотрели друг на друга, он ей говорил, что брать с собой, чтобы не замерзнуть и чтобы комары не искусали.

И вот теперь считал минуты до утра. Не выдержал, стал готовить бутерброды, чай в термосе. Долго раздумывал, бросать ли лимон — ведь неизвестно, какой чай она любит. Нужен ли сахар, если есть шоколадка? Положил две ложки. Завернул бутерброды в фольгу, кинул все в сумку и, улыбаясь, долго выбирал, что надеть.

Лика тоже приготовилась, как на смотрины. Хоть он ей и говорил одеться попрактичнее, все без толку. Рубашка с кружевами, украшения. Улыбалась, ждала у подъезда.

— Я боялась, что не приедешь.

— Почему? Я ведь даже не опоздал.

— Я не сейчас боялась, а ночью. Стало страшно: вдруг мы видимся в последний раз.

Поехали, она обхватила его локоть.

— Только мне не очень поздно надо вернуться. У меня у подруги затяжная депрессия. Я обещала с ней посидеть.

Ему не очень понравилось, что у Лики кто-то есть, с кем надо сидеть. Пошутил:

— Ну, раз затяжная, то до вечера подождет?

Дорога лежала через поля, и яркие краски первых цветов, возникали справа и слева. Лика проснулась. Зевнула, налила чай, развернула бутерброд.

— Есть еще с колбасой, — сказал Дмитрий, — бери вон там.

— Я с утра много не ем.

— Я тебе дам: «не ем».

И дальше снова были поля, лес, они задышали свежим воздухом. Лика спала, ела, ему это очень нравилось. Он спросил:

— А ты больше любишь спать или есть?

— Есть.

— Почему?

— Ну как, удовольствие же испытываешь оттого, что осознаешь его мозгом. Когда я ем, я понимаю, что мне классно, а когда сплю — нет.

Он засмеялся.

— Слушай, философ, у нас с тобой носы похожи! Только сейчас заметил.

Она провела пальцем по своему, потом по его носу.

— Возможно, — и снова легла на плечо.

На пути была переправа. Тоже не без приключений, конечно. Посреди реки что-то сломалось, застряли, как будто паром не хотел перевозить их на другую сторону. Все вокруг загалдели, но Дмитрий шепнул:

— Давай сосредоточимся и загадаем, что мы уже там. Представь себя на том берегу.

— Это как?

— Ну, представь, что ты уже не здесь, что та ты, которая тут — в прошлом, закончилась, а настоящая стоит вон там.

Попробовали, сосредоточились, и паром тронулся. Лика открыла рот:

— Так бывает? Сработало! Даже страшно, это шизофрения какая-то.

— Ну, знаешь, лучше с шизофренией оказаться на том берегу, чем без нее тут застрять. Мы же едем!

Поселок Васильевых стоял на острове. Несколько километров тянулись дома, лес, а потом снова начиналась вода, сюда возвращался рукав реки. Сережа и Таня, как два садовых гнома, встретили их у калитки.

— Это Лика, — сказал Дмитрий, — знакомьтесь.

Лика осталась играть с собакой, а Дмитрий увел хозяев в дом, «поговорить кое о чем». Он так и написал Сереже вчера, что приедет с девушкой, и нужно будет «поговорить кое о чем». Васильевы улыбались, казалось, вот-вот нелепо, сально пошутят. Сережа начал:

— Ну ты дал! Ей восемнадцать-то есть?

— Есть, — ответил Дмитрий спокойно.

— Мы правда рады, что ты нашел близкого человека, не думай про возраст, — это уже Таня.

— Ну, ты дал! — Зачем-то повторил Сережа, и все остались стоять молча. Было непонятно, что говорить.

Сережа добавил:

— Красивая.

— А больше вы ничего не замечаете?

Васильевы переглянулись.

— Посмотрите на ее нос, глаза, подбородок.

Таня открыла рот, задышала глубоко.

Тогда Дмитрий сделал шаг вперед, свет из окна пересек его лицо и остановился на сердце.

— Это моя дочь, — сказал он.

Глава четырнадцатая, в которой герой становится счастливым отцом

Он готовился к этим словам всю ночь, сравнивал свое и Ликино лицо, но сейчас ужаснулся тому, что сделал. «Это ведь я на самом деле сказал, это же не у меня в голове».

Когда-то в молодости на спор он нырнул в Каму и задержал дыхание. Друзья, ждавшие его с секундомером, даже испугались: так долго он не появлялся. А он просто почувствовал: задержаться под водой надолго можно не если будешь терпеть, а если почувствуешь, что тебе не нужен воздух в принципе. Так было и теперь: сказав про Лику, он сразу оказался глубоко, у самого дна, назад пути не было, это была настолько большая ложь, что спасти могла только собственная вера в нее.

Таня разревелась, так она его любила и желала счастья. Конечно, она ждала, что он, наконец, женится, и ей удастся потискать кого-нибудь очень новорожденного. Но взрослая дочь — тоже хорошо.

— Как же похожа, — зашептала она, прильнув к окну, — даже движения.

Сережа был поражен не меньше. Замер посреди комнаты, а потом кинулся за бокалами.

— Что же ты скрывал столько лет?

Выпили и обнялись.

— Я сам недавно узнал…

— Она тебя папой зовет? — спросила Таня.

— Нет пока, — об этом он не подумал. Но тут же нашелся, — Вы вообще эту тему не акцентируйте, просто общайтесь. А то она такая эмоциональная.

Он рассказал им, что она из другого города, что все недавно выяснилось, и так далее, и так далее.

— А мама-то кто? — спросил Сережа, когда отошли на кухню за салатами. — Пардон, конечно, за вопрос.

— Сереж, ну, двадцать лет назад — это двадцать лет назад. Что сейчас об этом?

— Погоди… Ты же тогда со Светой встречался?

Сережа прекрасно знал, что у него происходило в то время. В этом была проблема. Но лучшая защита — нападение.

— А я думал, это ты со Светой встречался. Нет?

Васильев сразу напрягся, потому что, видимо, у него оставались с Таней неурегулированными многие вопросы, в том числе — со студенческих времен. Замолчал.

И вот вернулась Лика. Разулась, поставила аккуратно кроссовки и, почти не касаясь пола, прилетела к столу.

— Как у вас красиво, — сказала она и стала разглядывать картинки на стенах и фигурки на полках. Потом обернулась. Супруги Васильевы смотрели на нее завороженно, следя за каждым движением.

— Что они на меня так смотрят? — спросила она шепотом, пока садились за стол. — Ты им что-то сказал?

— Немножко, — так же шепотом ответил он.

Лика расцвела, поправила ему рубашку. Таня прижалась к Сергею, разлили вино.

— Давайте за встречу, — сказала Таня, — ой, а вам можно?

— Можно! Взрослая девушка! — заметил Сергей.

— Я разрешаю! — вставил Дмитрий и заметил, что Лике это было приятно.

— Мы так рады! А то Дима все время один приезжает!

И Дмитрий заметил, что Лике снова приятно.

Сидели долго, говорили о всякой ерунде, захмелели. Дмитрий решился и сделал то, о чем давно думал. Не то, чтобы каждую секунду, но… хотел сделать. Он оторвал одну виноградинку от грозди и поднял над Ликой с торжественным видом:

— Кто поймает?

Лика, не придав этому особого значения, улыбнулась и, потянувшись как собачка в цирке, схватила ягоду. Васильевы тоже раскрыли рты от умиления. Он следил за ними, он ждал этого. Все получилось. Стало хорошо.

Потом пошли на веранду и болтали снова. Дмитрий принес плед, укрыл Ликины плечи, она растаяла. Ротвейлер Дуня сначала носилась вокруг, потом уснула, и речь зашла о собаках, об интересах, о жизни.

— А чем вы занимаетесь, какие у вас интересы? — спросила Таня.

Это был очень простой вопрос, странно, что он ни разу не задал его Лике. Как будто ему было важна только она сама, вот эти тридцать пять сантиметров плеч, которые можно укрывать пледом, только щеки, которые можно в шутку трепать, только глаза, руки. И нет ничего вокруг, никакой ее жизни, может быть, даже матери — как будто она не была рождена женщиной двадцать лет назад, а просто появилась сейчас, выпущенная на фабрике двадцатилетних Лик.

Она рассказала, что рисует, шьет, будет дизайнером одежды. Таня одобрительно кивнула, ей понравилось. Потом шутили, даже пели под гитару, а к вечеру проснулась Дуня, стала требовать общения, заслюнявила всем ладони.

— Добрая, — сказала Лика уже уставшим голосом. — А у нас джек-рассел жил. Так он, когда ему год исполнился, стал кидаться и кусать. Думали: играется. А доктор сказал, что у него какие-то изменения в мозгу, и его нужно усыпить, а то он может насмерть загрызть.

— Они же охотники, — продемонстрировал осведомленность Сережа.

— Жалко его было, — сказала Лика и прижалась к Дмитрию. — Жил-жил, и на тебе… Изменения в мозгу.

Она уснула. Он ехал, стараясь не шевелить плечом и был зол на проносящиеся с шумом машины. Город медленно приближался. Потом, уже у нее во дворе, взял на руки. Она на секунду проснулась. Заулыбалась. Дом был старый и лифт совсем узкий — пришлось бы ставить Лику на ноги. И он пошел вверх на последний этаж, так осторожно, как никогда не ходил. На поворотах у перил останавливался, держа ладонью ее головку, чтобы не ударилась. Если бы он один поднимался, то устал бы, но сейчас даже не обратил на это внимания, настолько усталость была естественной. Дверь открыла подруга Лики, та, с которой она снимала квартиру.

— Здрасьте, — сказал Дмитрий.

— Здрасьте, — пробасила девушка, — а вы кто?

Видимо, в этом вопросе был еще один: «Почему вы держите мою подругу на руках?»

— Я Дмитрий, — сказал он. — А у вас депрессия?

Он не хотел ее обидеть, просто не знал, как зовут. Единственное, что знал, что у нее депрессия. Но девушка просто ответила:

— Да.

Вот и познакомились. Они уложили спящую Лику на кровать, сняли с нее кроссовки. Снова на мгновенье она проснулась и спросила то, что, видимо, весь вечер держала в голове:

— А ты… правда к ним всегда один приезжаешь?

— Да, — сказал он.

Подруга поставила чайник и, когда он пришел на кухню, спросила:

— Я поняла. Это вы… которого она спасла?

— Да, зимой. Она рассказывала?

Странная была эта подруга. Угловатая, выше его ростом, крепкая, как будто занимается тяжелой атлетикой, замкнутая. Даже не обращала внимания на то, что тут мужчина, а она стоит в трусах и майке. На майке розовые слонята играли в футбол, и это совсем не клеилось с ее суровым образом.

— Рассказывала, — отмерла она.

Зря он весь день ревновал к ней Лику. Она просто прилагалась к ней, как некая часть — так же, как одежда, кроссовки, полки с книгами, и поэтому автоматически являлась нужной, родной и хорошей. Просто в депрессии. Он не знал, чем отличается сильная грусть от депрессии, нужно ли веселить человека или наоборот — можно все испортить. Попили чай. Он окончательно перестал ревновать, понял, что раз Лика ему нужна, то и это существо тоже. Существо подало руку, крепко, по-мужски пожало и представилось:

— Вера.

Утром он распечатал и вставил в рамку вчерашнее фото на даче: они с Ликой накинули один плед на двоих, обнялись. Потом понял, что смотрит на фото уже час, засмеялся и вышел в город. Тело как будто легче теперь весило, несколько километров по Садовому дались, как два шага до булочной.

Есть же идиоты, которые не заводят детей! Вот у него есть дочь, взрослая… да, взрослая дочь, и это здорово, это не то, что маленькая. Это близкий друг и интересный собеседник. Да… Да… Она такая умная, тонкая.

Решил зайти на работу, где его не видели полгода. Позвонил, предупредил, но лучше бы не предупреждал: подчиненные успели купить торт и встретили его «Happy Birthday to you».

— Вы чего? У меня же не сегодня!

— Это символически! — защебетала Ксюша. — Вы же заново родились!

— А, тогда ладно!

Чтили его тут, как бога, за полгода никто не садился на директорское кресло. Сережа исполнял его обязанности, но сидел всегда на своем, это был красивый жест.

— Меня тут еще не уволили? — шутил Дмитрий.

— Вас, Дмитрий Александрович, — шутил Васильев, — убить невозможно, не то, что уволить!

Все смеялись.

— Я просто так зашел… Соскучился…

Но он не соскучился, он хотел зайти в каждый покинутый уголок жизни уже новым человеком, человеком, у которого есть дочь. Коллеги не понимали, что могло случиться с их строгим боссом. Наверное, только Васильев понимал, улыбался.

Потом пошел по магазинам. Хотел купить что-то Лике, порадовать. В одном из бутиков его взгляд упал на платье. Он долго выяснял, модное ли оно, не слишком ли вызывающее. Купил.

Делать было особо нечего. Он шел, размахивая пакетом, бумага хрустела под ветром, проминалась, выпрямлялась, так прошло какое-то время. Что-то незнакомое, вроде счастья, прошло рядом, заставило дышать.

Он сел на лавку и потом привставал, снова садился, как будто нельзя было просто сидеть. Впервые за ту жизнь, которую можно было вспомнить, ему было нечего делать. Не было плана на день, он просто сидел на лавке с платьем для любимой дочери. Так могло пройти три минуты или три часа, и в этом не было преступления, можно было просто сидеть. Нужно было запомнить эту радость, чтобы, когда она пройдет, вспоминать и снова радоваться.

Он проанализировал и разбил радость на составляющие: внутренние, внешние сенсорные и внешние визуальные. Внутренние — это нежность и разбегающееся во все стороны внимание; внешние сенсорные — холодок от ветра на коже, твердая, немного шершавая скамейка, а визуальные — ну, это понятно! Это то, что перед глазами: перспектива улицы, листва и солнце повсюду. Систематизировав картину счастья, он успокоился.

На соседнюю лавочку села девушка лет восемнадцати, он, сам того не понимая, какое-то время пристально смотрел на нее. Сначала думал о том, что ее платье ярче и воздушнее, чем то, что у него, — что, может быть, он купил не самую модную вещь. В нем боролось два чувства, и ни одно не было знакомо. С одной стороны, он хотел, чтобы Лика у него была самая красивая, с другой — ничего хорошего не будет, если непонятные мужики будут на нее пялиться.

От этой мысли стало не по себе. Да и холодно, наверное, сейчас в таком платье: девушка сидела на еще прохладной скамейке. Красота красотой, девушки любят наряжаться, но вот простудит себе все на свете, и кто будет с ней по врачам бегать? Нужно было ей это сказать. Он открыл рот, от долгого молчания раздался короткий гортанный звук, девушка почему-то встала и быстро ушла. Да, наверное, не стоило так смотреть.

«Вообще, детям не надо докучать. Отца должно быть мало». Эту фразу в шутку недавно сказал папа, когда говорили по скайпу.

— Пап, ну что тебя никогда не видно, одна рубашка! Поправь камеру.

— Отца должно быть мало, — пошутил папа.

День перевалил за середину, Дмитрий зашел в ту самую фотостудию, где снимался на визу. Напечатал детское фото Лики. Вчера попросил прислать ему.

— Зачем тебе? — спросила она. — Я там адская.

— Просто хочу, — ответил он.

— Ну, смотри. Если хочешь увидеть Буратино до папы Карло.

Дома он поставил на столе снимок так, чтобы тому было уютно. Отодвинул подальше стаканчик с ручками, развернул к свету… Нет, лучше от света: еще выгорит! Часы — заводной будильник из родительского дома, бережно перевозимый все годы с квартиры на квартиру, тоже отодвинул. Теперь фотографии было хорошо. Маленькая Лика оказалась на уютном островке, никак не пересекающимся с его настоящей жизнью. Забавная, курносая, с тонкими и, правда, похожими на деревянные, ножками.

Да, это важно, чтобы в доме были фотографии детей, и не где-нибудь в компьютере или альбомах, а вот так, все время перед глазами. Потому что дети вырастают, разбегаются, у них начинается своя жизнь, а для тебя остаются детьми. Это радует и согревает. Да… Задорная она была, непоседливая, сколько бессонных ночей ей отдано… Теперь и не вспомнишь.

За время, проведенное в больнице, он выспался, бессонница больше не мучила, но это работало только в больнице. Дома, где все стены и предметы были им наполнены, были почти им самим, старые состояния вернулись. Эту ночь он не сомкнул глаз, думал о том, как счастлив. И сейчас лег на диван, подтянул колени к животу, засопел. В закрытых глазах пронеслись облака, стемнело.

Со стороны он казался маленьким, стало даже интересно, как взрослый человек может занимать так мало места. Он внимательно наблюдал за тем, как свет падает на его тело, прислушивался к дыханию. Стало в который раз непонятно, как он может видеть себя со стороны, если сейчас лежит на диване.

Глава пятнадцатая, в которой герой живет настоящим

Белый и воздушный цветок, которым Лика появилась в жизни Дмитрия, оказался сначала нервным и колючим зверьком, а вскоре — вообще человеком. Они ходили по улицам, в кино, разговаривали. Она была еще очень юной, много боялась, всегда обо всем говорила и всегда — честно.

— Я для тебя не совсем ромашка?

— Что это за термины, объясни?

— Ну, я вот такая… Ты такой… Я не знаю, видишь ли ты меня, именно меня. Может, для тебя я просто цвету, радую… как ромашка…

— Ты что… Ты не ромашка, точно.

Ему очень хотелось, чтобы она им гордилась, и в один из дней привел к себе на работу. Ксюша чуть не упала, когда он, как бы невзначай, сказал по телефону: «В первой переговорной никого нет? Я с дочкой приеду, офис показать».

Ксюша общалась с Ликой, как с девочкой пяти лет, вздыхала, пыталась развлечь: «Вот тут в окошко можно посмотреть», «Вот, на креслице можно покрутиться». А когда вечером, в порядке исключения, он сел с Ксюшей в баре выпить пива, она обняла его и прослезилась:

— Дмитрий Александрович, можно я вас обниму?

— Ты уже обнимаешь, Ксюш!

— Она такая умненькая, воспитанная, просто прелесть, что за девочка!

— Спасибо…

— Как же я за вас рада! Вот ведь как в жизни бывает. Жили, жили, и…

«И изменения в мозгу» — вспомнились слова Лики про ее собаку, которую нужно было усыпить, чтобы насмерть не загрызла.

— …И счастье само нашло вас!

Депрессия у Веры не проходила, и Дмитрий сам предложил чаще встречаться втроем. Вера, конечно, была отдельным человеком, но все же немного частью Лики, такой же, как рука, характер, рюкзак, дорога к ее дому, дорога от дома. Это не делилось. И Вера входила в этот комплект.

Часто разговаривали втроем, он говорил, Лика говорила, Вера больше слушала, и он радовался, что у дочери такая хорошая подруга, что, когда он уезжает вечером домой, дочь под присмотром. В какой-то момент Вера попросила его о встрече, они увиделись в парке.

— Я завтра уеду, — сказала она, — ни к чему все это.

— Что ни к чему?

— Ничего ни к чему.

Отличный разговор.

— Не прошла депрессия?

Вера молчала. Видимо, не прошла. Дальше получилось еще содержательнее.

— А куда ты поедешь, Вер?

— На вокзал.

— Ок, смешно. Я имею в виду: потом.

— Откуда я знаю! — отрезала она.

— Я могу тебе чем-то помочь?

Сжала свой могучий кулак, задержала в воздухе и тихонько толкнула в плечо.

— Вы классный.

Он вопросительно смотрел на нее.

— Нормально все, — сказала через секунду, выдохнула и ушла. Больше он ее никогда не видел.

Чуть позже пришло сообщение: «Берегите Лику. И активнее давайте. Там все сложно. И еще у нее, вроде, температура. Купите еды. Она апельсины не ест, все остальное можно. P.S. За ней идет по пятам ее прошлое».

Температура? Больна? Он прервал деловую встречу в ресторане, попросил прощения:

— Дочка заболела!

Партнер понимающе кивнул: конечно, у всех дети, что же тут непонятного!

Дмитрий побежал в магазин, потом в аптеку. На все остальные детали из Вериного сообщения он не обратил внимания. Что «активнее»? Беречь? К чему все это? Непонятно. По каким пятам? Какое прошлое? Ей двадцать лет, от горшка два вершка. Ох, Вера, с виду взрослая, а ведет себя…

Но Лика, как оказалось, не болела. Просто сидела на полу, обрадовалась его приходу, прижалась. Он потрогал ей лоб, закрыл балкон.

— Давай уложу тебя.

Взял на руки. Лика обняла его за шею, чего раньше не делала. Они только трогательно обнимались при встрече и расставании. Он аккуратно высвободился, накрыл ее одеялом: понятно, что хочется отцовской ласки, но сейчас лучше полежать. Она взяла его за руку.

— Я тебе не мешаю?

— Ты что? В каком смысле?

— Ну, не знаю. Жить.

— Лик, ну что ты, как маленькая! Как ты мне можешь мешать?

— Каждый человек может мешать. Ты вот сейчас был бы где-то, где тебе нужно, мозг бы на меня не тратил. А так: приехал, возишься.

«Возишься». Что за слово… Он стоял посреди комнаты, и, вроде, нужно было разобрать сумку с едой, где не было апельсинов, а остальное было все витаминное и питательное. Но тут уже не до еды.

— Как ты мне можешь мешать? Ты же мне жизнь спасла.

Она сползла на пол, по-пластунски добралась до своего прежнего места, подтянула ноги к груди.

— Тебя мог любой бомж спасти. Ты бы ведь не ходил с ним в кино, не знакомил с друзьями… Я тебе не нравлюсь?

Бывают ситуации, когда есть что-то похуже, чем необходимость дать ответ, — необходимость дать ответ сразу. Но что он мог сказать? Врать Лике он не мог, а признаться в том, что придумал, что она его дочь, — не мог тем более. Это был бы конец всему. Получалось, он ей все равно врал все это время? Да, обманывал не ее, а других, с ней он просто был ласков и заботлив, но… Ответить сразу не получилось, и он захотел чем-то искупить свою ложь, даже если Лика о ней не знает.

— Подожди, я сейчас.

Это был почти ответ. Он сбегал в машину и принес то платье, которое хотел подарить позже, в первый день лета. Вернулся и застал Лику вытянутой по струнке, дрожащей от волнения.

— Я подумала, что мы не увидимся больше, что видела тебя в последний раз.

— Ты что? Вот держи, — он вручил ей бумажный пакет. Стал ждать в прихожей.

Через две минуты к нему из комнаты вышел счастливый человек. Лика сияла, как сияет девушка, которой парень вручил кольцо. Обвила его шею.

— Нравится? — спросил он.

— Если можно ругаться матом, — сказала она, — я знаю пару слов, чтобы выразить восторг. Приличные слова тут не работают.

Он был рад, что тот разговор закончен, и готов был поддержать любой другой.

— В таком платье сидеть дома нельзя!

Пошли гулять, и он всеми силами старался дать понять, что она не ромашка, что нравится ему всем: характером, умом, всей своей незаурядной личностью. Ей было приятно, а он вдруг вспомнил ее слова про «ругаться матом» и устроил воспитательную беседу: «Ты что, матом ругаешься? Ну-ка, не отворачивайся, смотри на меня!»

Она расхваливала подаренное платье, которое и вправду ей шло, была в нем, как оранжевый лепесток, упавший в уже яркую московскую зелень. Потом показывала свои эскизы в телефоне и говорила: «Я скоро сошью свое лучшее платье». Потом ели что-то на ходу. Это был хороший день, нужно было его запомнить, чтобы вспоминать, когда все закончится.

Он проваливался в Ликину жизнь, как армия проваливается вглубь территории противника. Сначала наступление кружит голову, а потом оказывается, что обоз отстал, патронов нет, и кольцо за спиной смыкается. Но он этого пока не замечал и просто радовался, что у него есть взрослая дочь.

В какой-то момент познакомился с ее друзьями. Такими же двадцатилетними, сложными, честными. Сначала они присутствовали только в ее речи, и то, как именно присутствовали, его подбешивало.

«Аня сказала…», «Таня пришла», «Оля мне и говорит».

— Стоп, — говорил он, — я не знаю, кто такая Оля.

— Ну, это моя подруга из института, я у нее год жила, она мне как сестра…

— Теперь понятно. Просто ты либо говори «моя подруга», можно даже без имени, и рассказывай суть дела, либо объясняй все полностью: кто есть кто. Но когда ты говоришь «Аня-Таня», а я вообще не знаю кто это, то для меня это не имя, не люди, а бессмысленный набор букв.

— Ну да, — соглашалась Лика и смеялась, — точно. Я просто так разговариваю, как будто ты знаешь то, что знаю я. Не обращай внимания, это женская логика.

И вот Ани-Тани перестали быть набором букв. Стали знакомиться, сидеть в кафе, гулять. У Ань-Тань имелись Саши-Сережи, которых было сложно различить и запомнить по именам, если это не совсем уж какой-нибудь Тимур. Тимур, кстати, тоже был, только его не было: о нем иногда говорили и тут же прекращали. Это был какой-то мистический член их компании.

Дмитрий сразу стал для всех другом, а кто он и откуда — особо никто не спрашивал. Это было хорошо. Если своим знакомым он мог говорить, что Лика его дочь, то что бы он сказал Ликиным друзьям? Просто приходил, жал всем руки, касался щекой щек, а дальше просто общались. И когда он заботливо накидывал куртку на Лику, когда, поплевав на палец, стирал соринку с ее лица, или когда она после позднего похода на концерт спала в метро у него на плече, друзья улыбались и радовались, шептали что-то друг другу.

Глава шестнадцатая, в которой все были одеты в зеленое

Сегодня собирались на день рождения, и Лика полдня рисовала, а потом сидела за машинкой, шила что-то. Оказалось, виновник торжества, которому исполнялось восемнадцать, был поклонником Толкиена, и друзья решили устроить костюмированный пикник. Странные, похожие на размежеванные огороды куски ткани мелькали в руках Лики: сначала под ножницами, потом машинка их проглатывала, а потом на свет рождались какие-то колпаки и балахоны. Смотреть на это было одно удовольствие, Дмитрий радовался, что она у него такая умелая. Ему вообще нравилась ее будущая профессия — дизайнер костюмов. Это и «творческое», и в жизни не пропадешь, и очень какое-то женское, ей шло. Он ей однажды сказал об этом и, хоть она не спрашивала, добавил:

— Я одобряю.

Ей ведь важно было знать, как отец относится к ее выбору.

День рождения праздновали за городом в атмосфере серьезной конспирации. От электрички пошли по проселочной дороге, Лика сверялась с какой-то волшебной картой, вела за собой. Он улыбался и думал, какие же они еще маленькие — все эти Маши-Сережи, с грудями и бородами, но при этом — абсолютные дети или, по крайней мере, держащиеся всеми силами за детство, сопротивляющиеся взрослому миру, который засасывал их день за днем.

Вошли в лес, где деревья стояли далеко друг от друга, и оттого воздух был особенно цветным, небо светилось не только вверху, но и впереди.

— Все, убей меня. Я заблудилась, — сказала Лика.

— «Десять шагов на север от мертвой сосны» не сработало? Говорил же: надо по айфону. — Дмитрий взял у нее листок. — Смотри, все ясно. Мы сейчас здесь, у Пещеры Свирепых Гномов.

— Да это я вижу, — Лика заводила пальчиком по листку, — а вот тут непонятно. Здесь должна быть Тропа Фродо. А тут ничего.

— Я понял! Смотри! Вот это большое дерево — это Тайник Арагорна, значит нам вниз, в ту сторону.

Пошли. Долго ли, коротко ли, дорога вывела их к Холмам Кольца, цель была уже близко.

— А у тебя бывает, что ты себя со стороны видишь? — спросила Лика.

Он остановился, как будто это был не вопрос, а разоблачение, как будто Лика следила за ним все это время. Но она продолжила просто:

— Я теперь часто думаю, что я — это не я, которая иду, а я, которая наблюдает.

— Интересно, — сказал Дмитрий.

— Мы просто сейчас очень классно со стороны смотримся, с этими мечами и вообще.

Ах, вот в чем дело. Действительно, со стороны это выглядело красиво: на нем был костюм лучника и остроконечный капюшон, а на ней что-то вроде костюма пажа и летящий плащ за спиной. Она несла большой лук, он — меч. Вся одежда была сшита из зеленой ткани, потому что это тоже входило в условие игры.

Всего на день рождения собралось человек пятнадцать. Первые пришедшие уже сидели на вершине холма, разложили холщовые мешки, мечи были воткнуты в землю. Виновник торжества Леня автоматически, даже исходя из имени, ставший Леголасом, всех встречал, загадочно щурился и вместо пожатия руки кланялся. Его девушка тихонько играла на гитаре и пела на эльфийском. Вернее, это не походило ни на один нормальный язык, даже на греческий, так что, скорее всего, было эльфийским. Повезло, и перед глазами на многие километры не чернело, не белело ни одного современного строения или линий электропередач, звуки дороги тоже не долетали. Большим сюрпризом стало появление остальных гостей.

С другой стороны холма послышались звуки дудочки, девушка Леголаса остановилась. Величественная мелодия стала громче, и вот гости показались. На стройном белом коне (сюрприз так сюрприз!) в королевском костюме сидела одна из девушек, зеленые полы одежды и шлейф спускались до земли. Позади коня, поддерживая ткань, шли остальные, как свита. Все были одеты в зеленое.

Как выяснилось потом, рядом находилась деревня с конной фермой, а один из эльфов был местный и дружил с хозяевами. Пели песни, катались на коне, устроили турнир на деревянных мечах. Дмитрий загрустил и даже смахнул слезу, отвернулся, потому что вспомнил своих друзей-толкинистов, которые вот так же благородно сражались на мечах и учили эльфийский двадцать пять лет назад, а потом кого-то убили на войне, кого-то — бандиты, кого-то посадили. Другие, и парни, и девушки, растолстели, стали изменять друг другу, не возвращать долги.

Звуки дудочки прогнали эти мысли, глупо было переживать из-за будущего, которое нельзя изменить. Музыка не летела над холмом вдаль, но стелилась по траве, звонко, с ветром в унисон разрезая ее на треугольники и трапеции, похожие на заготовки к эльфийским костюмам.

Лика расчесывала Ане волосы. Леголас, как и должно быть в хиппи-идиллии, лежал головой на коленях у своей девушки Сони. Молодежь подготовила ему подарок: танец. Соня заиграла на гитаре, а остальные выстроились в ряды и медленно заходили вперед-назад, совершая повороты, полуповороты, передавая друг другу веточки с побегами. Это длилось минут десять. Леголас встал и поклонился в знак благодарности.

— А ничего вещественного дарить не будут? — тихо спросил Дмитрий у Лики. Но Соня была рядом, она услышала и ответила.

— Эльфам не нужно ничего вещественного. Настоящую ценность носит только то, что идет от сердца к сердцу, чего нельзя взять в руки.

— Понял, — серьезно ответил Дмитрий, понимая, что должен соответствовать всей этой «В гостях у сказки».

Соня стала развивать мысль, что на самом деле все мы эльфы, а сейчас, в текущей реинкарнации, просто по нелепой случайности оказались людьми, и это не должно сбивать с ясного понимания того, кто мы на самом деле. Заспорили. Леня-Леголас вступился за свою девушку, а с ним было спорить себе дороже: он знал все жития эльфов от начала времен, кто кем кому приходится до двадцатого колена.

— В текущей реинкарнации мы не должны страдать по определению, потому что, если случается что-то неприятное, мы должны понимать, что это только путешествие, только тень истинного существования, а ты настоящий — это эльф, который не здесь и не сейчас стоит на вершине холма с натянутой тетивой, он спокоен и может поразить любого из врагов, когда будет нужно.

Молодежь завороженно смотрела на Леголаса. Конечно, нужно было поддаться и проиграть ему в споре. Он был очень красивым, и ему сегодня исполнялось восемнадцать. И у него была Соня — самая красивая из всех девушек в компании. Нехорошо, конечно, так говорить и даже думать — все девушки прекрасны, но любому ежу, и эльфийскому, и обыкновенному было понятно, что Соня красивее всех. Главный подарок, который можно было сделать Лене сегодня от сердца к сердцу, — это проиграть в споре, чтобы глаза Сони загорелись при взгляде на своего героя, на своего короля. Но (слаб человек) дело было в том, что Дмитрию тоже было важно, чтобы Лика гордилась своим отцом, ему тоже был нужен ее взгляд.

— Почему же этот вечный эльф на вершине холма не поражает своей супер-стрелой наших врагов, когда нам грозит опасность?

— У него нет задачи сохранить нам жизнь. Если пришло время погибнуть, значит нужно погибнуть, так как наша следующая реинкарнация уже ждет. Значит, там мы нужнее.

— Чем это тогда отличается от буддизма?

— Тем, что тут нет религии. Эльф — это ты сам.

— Эльф — это начало реинкарнаций или абсолют, который следит за их цепочкой, но сам в них не участвует?

— Он — абсолют.

— Тогда как он заинтересован в реинкарнациях, если он уже абсолют?

— Вернее, так: он, конечно, немного начало, точка отсчета, от которой идут остальные.

— Эльф находится в прошлом или в настоящем?

— Для него нет времени.

— Но реинкарнации-то происходят во времени. Один «ты» жил сто тысяч лет назад, другой — три, другой сейчас. Одни были раньше, другие позже.

— Да, и каждая следующая что-то меняет, ведет к реализации замысла, к твоей лучшей версии.

— Тогда снова: если эльф — это ты, и в то же время — уже абсолют, то для чего ему весь этот путь?

Все. Леня поплыл. Он был только теоретиком демагогии, не прошедшим серьезных испытаний. Он не знал, что такое убедить или умереть, болтать долго, спокойно; катком логики, строящейся на пустоте и вдохновении, менять мозг другого человека. Что такое, например, в девяносто третьем разубедить бандитов убивать твоего соседа по комнате в общаге — ночью, стоя в трусах в дверях комнаты, а в девяносто шестом — забрать своих солдат из плена, практически из-под ножа, просто поговорив три минуты с вражеским командиром.

— Если эльф участвует в реинкарнациях сам, — продолжил Дмитрий, — то он не всесилен, если не участвует — это уже не ты сам, это сверхсила, по сути — бог. И это опять религия.

— Нам не дано этого знать, — ответил Леня, — об этом будут знать наши следующие реинкарнации в будущем.

— А кто тебе сказал, что следующие — в будущем?

Об этом Леня точно не думал. Посмотрел вопросительно.

— Смотри, время в человеческом понимании развивается линейно и категории «прошлое», «будущее» — это условная шкала, которую сознание смертного способно охватить. Но если для эльфа времени не существует, то следующая по счету твоя реинкарнация может произойти по нашей шкале в прошлом. Например, сейчас у тебя какая-нибудь шестая, а седьмая будет в доколумбовской Америке, и ты будешь индейской женщиной с кучей детей. По времени это будет движение назад, а по твоему пути — вперед.

Соня завороженно смотрела на Дмитрия, Лика тоже. Все притихли. Ветер закатал зеленые рукава травы. Теперь нужно было проиграть.

— И все же… Ты прав… Индейская женщина не будет знать о том эльфе, который двигает ее от жизни к жизни, а ты узнал, ты — центральная точка всех реинкарнаций, ты можешь видеть стрелу эльфа, разговаривать с ним. И это твое личное достижение. За короля!

У всех уже было разлито вино из пакета, серебро блеснуло на пластиковых стаканчиках. Соня выдохнула, обняла Леголаса, утопив в своих волосах.

На обратном пути Лика стала мрачной, и это случилось сразу, вдруг, будто ее подменили. Не нужно было быть Шерлоком Холмсом, чтобы понять, после чего это произошло: пока сидели на холме, рюкзаки были свалены в кучу, пользоваться телефонами запрещалось. Значит, помрачнела Лика после того, как прочитала какое-то сообщение.

— Кто тебе писал, что случилось? — спросил он.

— Ничего, все нормально.

— Не нормально, говори.

Она взяла его за руку.

— Даже Вера не всегда чувствует, когда у меня депрессия начинается, а ты чувствуешь.

— Я думал, депрессия — это у нее, а у вас это, похоже, семейное. Или заразное.

Лика вымученно улыбнулась:

— У меня покруче будет. Ее депрессия — фигня по сравнению с моей.

Веселого было мало, он в который раз за последний час набросил на нее куртку, но это было ни к чему, уже стояли последние майские дни, жара. Да и бесконечно набрасывать куртку было глупо, у Лики было только два плеча.

Непонятно. Какие могут быть секреты от отца? Он же ей не чужой — кто, если не он, поможет?.. Молчит, как воды в рот набрала, и спросить не у кого. Захмелевший король спал, уткнувшись в стекло, остальные сидели в телефонах, быстро забыв недавнее эльфийское прошлое.

Глава семнадцатая, в которой герой еще раз поступает героически

А потом Лика пропала на два дня. На звонки не отвечала, один раз только прислала сообщение «со мной все в порядке» и пропала опять. Он решил найти ее друзей. Аня отмалчивалась, видимо, была предупреждена, а Соня отозвалась. Встретились в городе, она нырнула к нему в машину. После разговора на холме она его уважала.

— Короче, есть один, Тимуром зовут. Он ее то бросит, то опять позвонит. Все нервы вымотал.

— Так у нее…

— Что?

— Есть… — сковало горло, — кто-то?

— Ну, я не знаю… Был — есть… Если пропала, значит, опять ей пишет.

— И, — горло не отпускало, — в смысле… Друг? Или… Уже…

Соня посмотрела на него, как на сумасшедшего.

— Вы серьезно спрашиваете? Ей двадцать лет.

Конечно, он желал ей счастья, но отодвигал эту мысль от себя. Может быть, когда-нибудь потом, не скоро, встретится хороший человек, который внушит ему доверие, которому он сможет ее передать. Но не сейчас же…

Он звонил даже Вере, но она сначала не брала трубку, потом ответила, и на пять секунд был слышен только шум поезда. Он перестал спать. На третий день Лика сама написала и попросила приехать и «забрать».

Да уж… Девушки… Сначала воюют за то, чтобы к ним не относились, как к вещам, а как случится что-нибудь, просят «забрать». Он подъехал к одному из дальних метро, она села в машину и сначала молчала, потом пробубнила:

— Убей меня.

Отвез ее к себе. Первый раз — до этого ни разу не приглашал. Она увидела свои фото повсюду и упала лицом на диван.

— Я… — начала она, но он перебил.

— Не говори ничего.

Велел ей спать, есть и ждать. И уехал. Все про Тимура он уже узнал. О жизни — из фейсбука, о месте жительства — от знакомого фээсбэшника, к которому не обращался с две тысячи пятого. Когда забирал Лику у дальнего метро, то уже все понимал, потому что это было в двух шагах от известного ему адреса. Вернулся, поднялся на лифте, позвонил. Тимур открыл, не раздумывая, как человек, которому нечего бояться.

— Здравствуйте… Тимур Геннадьевич? — спросил Дмитрий.

Пока поднимался, два раза нажимал кнопку «стоп» и возвращался на первый. Думал, что все это глупо и сказать будет нечего. Хорошо, допустим, у них там… Это… Но это же не вина. Они молодые люди, что он ему может предъявить? Что они молодые? Ну, сошлись, разошлись, бывает… Нет, не «бывает», он ее мучает, она плачет, этого простить нельзя. Лику нужно защитить, чтобы этот подлец больше не звонил и на километр не приближался. И как представиться? Открывается дверь, и незнакомый дядька начинает орать… За что? По какому праву? А вдруг он неплохой парень? Как это понять? Можно ли ему доверить Лику?.. Да причем тут это, если она все три недели их знакомства периодически плакала, страдала, а сегодня вернулась вот такая!

Он ездил в лифте вверх и вниз, поглядывая в зеркало. На нем был костюм, потому что сегодня планировалась пара важных встреч. Он вдруг подумал, что похож в костюме на фээсбэшника, который достал для него адрес. В голову пришла идея. Он вышел, позвонил и сказал:

— Здравствуйте… Тимур Геннадьевич?

Парень стоял в трусах, рубашке и галстуке, собирался куда-то. Нагловатая улыбка, которая возникла на «здравствуйте», сразу исчезла. В глазах появился страх, который возникает у каждого советского (или ребенка советского) человека, когда незнакомец к тебе обращается по имени-отчеству.

— А… Вы… — пролепетал Тимур.

— На митинги в поддержку демократии ходил?

Дмитрий хорошо изучил досье Тимура. Для этого даже фээсбэшник не понадобился. Тимур сам выкладывал в фейсбук фотографии с протестных митингов, где с вытянутой руки фиксировал свое честное, страдающее за Родину лицо. Его страдающие лица чередовались с веселыми — с отдыха на море и с бесконечными чашками эспрессо и капучино, снятыми в разных кофейнях мира. Портрет был понятен.

Тимур молчал, его парализовало.

— Что, — спросил Дмитрий, — упало? Пострадать за убеждения не планировал?

Тимур не планировал. Дмитрий зашел в квартиру. Ему стало мерзко от того, что Лика совсем недавно была в этом притоне, а то, что это притон, было очевидно: идеальная чистота, уют и функциональность холостяцкой квартиры затягивали, создавали располагающий образ хозяина, но не оставляли места ни для кого, кроме него самого. Плюс ко всему, Тимур был старше всей этой юной компании, на его лице надолго задержалась молодость, а лет ему могло быть и двадцать пять, и двадцать семь, и тридцать.

Значит, он был не влюбившимся и разлюбившимся юношей, а вполне взрослым и сформировавшимся сукиным сыном.

— Садись, — сказал Дмитрий, и Тимур послушно сел. Он был сломлен. К нему в дом пришел человек в костюме, сказал «вы», назвал по имени-отчеству, а потом сразу стал говорить «ты». Советские гены сработали. Целостная личность и мужской характер, зревшие двадцать пять, двадцать семь или тридцать лет, в одно мгновенье исчезли.

— Ну, расскажи, Тимур, какие у тебя принципы в жизни.

Все это выглядело смешно, особенно костюм, но с другой стороны было очевидно, что паренек видел фээсбэшников только в сериалах, и для него это было в самый раз. Он замер, с ужасом смотря через плечо Дмитрия на свой открытый ноутбук. Дмитрий подошел к ноутбуку.

— Пожалуйста, не надо, — сказал Тимур.

— Что не надо?

— Смотреть… Там личное.

Дмитрий понимал, что он может там увидеть. Можно было и не смотреть.

— Тогда поехали, поговорим неофициально.

Тимур быстро надел штаны. В лифте Дмитрий протянул руку и забрал у него ключи — это его окончательно парализовало.

Поехали в сторону набережной, здесь на окраине затевалось большое строительство. Чем индустриальнее становился пейзаж, тем больше Тимур ерзал на сиденье. Ну, конечно: гэбэшники ходят в костюмах, а людей закатывают в бетон под мостами на набережных. Вышли.

— Давай, — сказал Дмитрий, — сам говори.

— Я, — начал Тимур, — ходил… Раньше… Когда было можно… В рамках закона… С друзьями… Выражал мнение… как гражданин.

— С какими друзьями? Расскажи, как гражданин.

— Ну… Там много разных было…

— Быстро, быстро!

Тимур понял, что сейчас решаются его жизнь и судьба.

— Ну… Леонид…

Он назвал по фамилии Леголаса и еще пару человек. Дмитрий не верил, что такое может быть, но молчал, сохранял каменное лицо. Тимур дрожал, и не от презрения к себе, а от страха, что назвал не всех, что его могут уличить, и дальше будет совсем плохо.

— Ну хорошо… Вижу, что ты готов помогать, как честный гражданин. А почему только парней называешь?.. Давай, давай, сам.

— Была одна… Лика…

Дмитрий ударил его. Сильно, прямым, кулаком в нос. Потом еще. Тимур упал. Дмитрий выдохнул, Тимур, закрываясь руками, встал.

— Не бейте, — сказал он.

Дмитрий больше не мог играть, схватил его, порвал рубашку.

— Вот такой ты мужик, да?

Тимур смотрел, не понимая.

— К тебе подошло непонятное чмо в костюме, и ты сразу сдал своих друзей и девушку? Я тебя что, пытал? Родственниками шантажировал?

Тимур прошипел сквозь кровь и сопли:

— А вы кто?

— Это ты кто?!!

— Тимур Геннадьевич.

— А Лика тебе кто? — оттолкнул. — Какие у тебя намерения? Ты готов жениться?

— А-а… — Тимур не поверил своему счастью. — Так вы не из…

— Я еще хуже для тебя.

— А-а!.. — Тимур заправил рубашку, стал застегиваться на оставшиеся пуговицы. — Я слышал. Говорили, у нее появился кто-то…

— Появился, появился.

Тимур выпрямился. Целостная личность и мужской характер вернулись к нему.

— Странный вы, — стал уходить. Дмитрий кинулся за ним. Он не знал, что говорить теперь, и еще раз зачем-то крикнул в спину:

— У тебя серьезные намерения?

Тимур обернулся.

— Послушайте, это мое дело. И больше ничье.

— То есть, не то, что не мое, а даже не ее? А ты в курсе, что девушки что-то чувствуют?

— В курсе.

— Ты в курсе, что она в двенадцать лет свободно по-английски говорила, в шестнадцать в университет поступила? Она уникальная личность, а не ромашка, чтобы тебя радовать! Она непрерывно учится, интеллектуально развивается, ты ее мизинца не стоишь!

— Странный вы какой-то. Устроили театр… Ок, если вы с ней — заслужил, получил по морде — все, в расчете! А это… Что вы, как отец, разговариваете? В общем, это наши отношения.

— Когда «отношения», так не издеваются. Захочу — брошу, захочу позову. Захочу — месяц не позвоню.

— Да что вы знаете? — Тимур совсем пришел в себя. — Мало ли какие бывают обстоятельства.

— Твои обстоятельства называются «другие бабы». Я мужик, я что — не понимаю?

— Нет у меня никаких баб.

— Пошли к тебе домой, — Дмитрий поднял ключи, — давай твои мессенджеры посмотрим.

Тимур опять заволновался, потянулся за связкой. Дмитрий не стал играть с ним, как с собачкой, бросил ключи на землю. Тимур подобрал их, выпрямился:

— Вы меня не испугаете.

И еще шагов десять отступал вперед спиной, только потом развернулся. Дмитрий пошел к машине.

Глава восемнадцатая. Последнее платье Лики

Разболелась рана, он зашел к доктору. Немного успокоился, лежа на кушетке, пока тот щупал его живот. Почувствовал себя ребенком, за которым следит бог и не даст пропасть, если что. Встал, спросил:

— Александр Соломонович, может посоветуете специалиста, есть такой вопрос… — и рассказал о том, что иногда видит себя со стороны. — Я понимаю, это не ваша область, но, может, знаете кого-то.

Доктор слушал очень внимательно, уточнил, было ли это раньше или появилось после ранения. Обещал поспрашивать.

— Вы, Дмитрий Александрович, пока никому не говорите — вопрос интимный. Может, ничего страшного нет, просто спать нужно больше, банальное переутомление. То есть не плохо, а даже хорошо: как температура, когда организм борется.

— И с чем он тут борется?

— Он показывает вам второго человека, который должен уйти. Чтобы остался один. Это лучше, чем когда двое живут внутри одного, и второго не видно.

Лика приготовила еду. Молчала. Он к ней потянулся успокоить, сказать, что все хорошо.

— Он больше не будет тебе звонить, а если будет, скажи, я разберусь.

— Меня нужно убить, — сказала она.

Непонятно, почему она так говорила. Чувствовала себя виноватой? Ну, не перед ним же. Он просто хотел, чтобы она была счастлива, не страдала.

Вечер тридцать первого мая становился темнее; уже, как минимум, неделю стояла жара, листвы вокруг было много. Оставалось назвать лето летом.

— Я тебя никогда не убью и не оставлю.

Она бросилась ему на шею, обхватила крепко. Он тоже. Оказались, как два боксера в клинче.

— Все будет нормально, если так, — сказала она.

— Да.

— Все всегда можно исправить.

— Да.

— Давай уедем куда-нибудь!

— Конечно…

— Я только завтра сдам экзамен, и все.

Стали ужинать. Она повеселела, стала похожа на ту Лику, которую он встретил. Оказалось, что за время его отсутствия, она навела порядок и погладила одежду.

— Ну, зачем ты? Отдыхала бы. Я всегда сам глажу.

— Ты не умеешь гладить, у тебя не стрелки были на брюках, а самодеятельность. Я тебе по всем правилам сделала.

Действительно, стрелки смотрелись потрясающе. Было хорошо. Вдруг она сказала:

— Меня надо убить, я дура.

— Что такое?

Оказалось, что завтра на их дизайнерском экзамене нужно показывать готовое платье, а помимо этого — иметь красивые фотографии платья уже на какой-то модели. Лика забыла это сделать. Теперь все пропало, и ее выгонят.

— Где платье?

— Дома.

— Когда экзамен?

— В десять.

— На кого шила?

— На Соню.

Лика немного успокоилась. Ее всегда успокаивало, когда в ответ на «все пропало», он включал в себе компьютер и подсказывал сухую последовательность действий. Она его иногда называла «человек-компьютер».

Поехали к ней домой, и Дмитрий увидел платье. Да, эльфийские плащи были легкой разминкой. Это было какое-то старинное платье, прямо как из кино.

— Ничего себе, — сказал Дмитрий, — ты настоящий мастер. Что это? Какой век?

— Девятнадцатый.

— Что-то французское?

— Английское… Но еще не готово, нужно кое-что пришить.

Шло время, а Соня не отвечала. У остальных подружек были другие размеры, да и понятно, что красивее, чем на Соне, ни на ком бы не смотрелось.

— Подожди, а попробуй сама. На тебя налезет.

Лика запротестовала, но согласилась, потому что выхода не было. Оказалось отлично.

— Я же не такая красивая.

— Давай, давай, становись.

Стали фотографировать, но в комнате был тусклый свет, получалось плохо. Лика расстроилась.

— Я уродина. И вообще, мы хотели красиво снять, в той деревне, где эльфы.

— Так поехали!

Она заохала — «как же это мы успеем», но он опять включил компьютер и объяснил, что через два часа они будут на месте, переночуют в гостинице при конном клубе, в шесть-полседьмого сфотографируются, в девять будут в городе, распечатают фото (он знает одно место), и в десять она будет у себя на экзамене. Лика улыбнулась. Ей нравилось, когда он держал все под контролем. Уже в машине она ударила себя по лбу, побежала обратно в квартиру и вернулась с цветком в горшке.

— Лик, ты чего?

— Я давно тебе купила, забывала отдать. Держи.

— Спасибо… Просто куда его сейчас?

— Бери, бери. Хочу, чтобы у тебя от меня что-то живое осталось.

Потом ехали сквозь гаснущие один за другим огни поселков. На шоссе небо было светлым, но вот свернули в лес и долго еще пробирались сквозь темноту. Наступала первая ночь, когда они оставались вдвоем. Лика один раз потянулась и проворчала сквозь сон: «Что же это я дрыхну все время?» Подъехали к конному клубу. Сладко пахло навозом. В отеле было всего несколько комнат, и все свободные. Им предложили выбрать.

— Все равно, — сказал Дмитрий, — нам до утра.

Девушка администратор понимающе кивнула и открыла дальнюю комнату.

— Вот, тут есть двуспальная.

Дмитрий не обратил внимания на эти слова, занес сумки, закрылись. Но потом подумал, что кровать-то одна, наверное, неудобно будет? Лике нужно выспаться. Нет, вроде, удобно: матрас широкий, слоны в футбол могут играть.

— Давай спать. Вставать через четыре часа.

Лика ушла в душ, вернулась торжественно в какой-то короткой распашонке, встала рядом с кроватью.

— Я ложусь?

— Ложись, конечно.

Он готов был сделать все, чтобы она перестала страдать. С завтрашнего дня все будет по-другому, он что-нибудь придумает. А сейчас ей нужен сон. Укрыл одеялом, подоткнул со всех сторон, порадовался, как тихо-мирно смотрится этот конвертик. Лика смотрела на него расширившимися от темноты глазами. И он чуть не заплакал от ее взгляда, от осознания того, что ей пришлось перенести. Он хотел ее оберегать от всего плохого, но что еще можно было сделать? Она и так уже была укутана, как малыш на выдаче из роддома, не хватало ленточки. У нее было только две руки и две ноги, невозможно было подтыкать одеяло бесконечно. Он приблизился, поцеловал ее широкие глаза, прошептал:

— Подожди.

Потянулся к своей тумбочке, Лика заволновалась, задышала. Он вернулся к ней.

— Все. Поставил на 5:30, а то проспали бы.

Засыпая и просыпаясь, они лежали долго, почти до утра, и каждый раз, когда один просыпался, другой спал. Так время для них умножилось вдвое, короткая ночь показалась бесконечной. Он радовался каждому ее появлению, то плечу, то кисти, становившимся все ближе, а перед рассветом ее лицо оказалось совсем рядом. Вот только он засыпал быстро и не успевал это запомнить, разложить на составляющие, чтобы потом вспоминать, когда все закончится.

И еще во сне он, сам того не замечая, отодвигался дальше. Отца должно быть мало. Он должен быть опрятным, хорошо пахнуть и занимать в доме как можно меньше места. Если присутствие матери или ребенка в доме измеряется множеством предметов, то присутствие отца — только несколькими. Зубная щетка, бритва, полка с носками — он весь, такой огромный, со всей своей любовью, мыслями, страхами и предыдущей жизнью, все равно должен вмещаться в несколько предметов. Должен пахнуть вымытой кожей, белизной рубашки, иногда — принесенными хлебом. Не больше.

Хорошо, что Лика взрослая. Если бы они встретились, когда она была маленькой, он не был бы ей так нужен. Ласка отца в детстве не очень нужна, строгость отцов подавляет. И не потому, что она очень уж строгая строгость, а просто потому, что это не ласка матери. Вечером дети ждут с работы матерей, а не отцов. Если мать уезжает на несколько дней, дети тоскуют, а если отец — радуются. Мать — это земля, в которой саженец растет и чувствует ее всеми корнями, а отец — просто палка, неодушевленный предмет, к которой саженец привязан. Палка должна быть просто хорошо обстругана, без заноз, нейтрально пахнуть, как будто она просто мостик в большой мир, как будто ее нет. Очень хорошо, что они встретились только сейчас.

Он проснулся от будильника, но Лики рядом не было. Вскочил и тут же обнаружил ее в ванной, уже в платье, с красивой прической. Подошел, обнял.

— Как смогла, сама сделала, — сказала она, — ничего?

— Очень здорово.

— Просто я с утра плохо выгляжу.

— Начинаются женские штучки! Ты очень красивая вообще и утром в частности.

Прошли мимо загона для коней. Они тоже не спали, провожали взглядом. Дмитрий просунул руку — погладить одну из добрых морд, но Лика остановила:

— Они живые. Зачем дразнить, у тебя же ничего нет.

И пошли дальше. Лика держалась впереди, вошли в заброшенную усадьбу с особняком и парком. Туман скрывал одну статую от другой, следующие только угадывались, зеленели старым и белели новым мрамором.

— Здесь можно, — сказала Лика, и он снял несколько кадров.

Потом пошли на луг. Лика не крутилась, как крутятся девушки на фотосессиях. Просто встала, сложила руки перед собой, и он уже должен был ходить вокруг, искать нужный ракурс. Солнце поднималось из-за эльфийского холма.

— Ты очень красивая, — сказал он. И потому что это правда было так, и потому что хотел прогнать ее грусть. Ведь известно, что при любых обстоятельствах такие слова поднимают девушке настроение. — Все обзавидуются, когда выложишь.

— Я не собираюсь никуда выкладывать, — ответила она.

— Как так?

— Должно же быть хоть что-то… только для себя… Буду смотреть, когда состарюсь.

— Ну, другие платья будут!

— Платья будут, меня такой не будет.

— Ну что ты опять! — Он отошел подальше. В своем старинном платье Лика казалась цветком серого тюльпана, скошенного и опавшего в траву вниз бутоном. — Ты не должна так думать! Ты должна просто жить, просто радоваться!

И поскольку он отошел, то не заметил, как у нее навернулись слезы.

— Должна?.. Опять должна… Живешь так… И всем должна.

— Я не это хотел сказать, — он опустил телефон.

— Мусор выкинуть должна, с собакой погулять должна, ЕГЭ сдать, в институт поступить, девственность потерять… — Она почти кричала. — Должна, должна! В какой-то момент начинаешь все это делать по списку — просто чтобы оставили в покое!

Он уже не снимал, замер и слушал. Он понял, что Лике ни на секунду не стало легче после вчерашнего дня.

И тогда она спросила:

— Я нужна тебе?

Он бросился к ней, подхватил, обнял, нужно было дать прямой ответ на прямой вопрос, например: «Да, нужна» или «Очень нужна». Оба ответа подходили, но пока обнимаешь, есть время подумать детальнее. И тут Лика задала совсем другой вопрос:

— Почему ты меня не целуешь?

Как же не целует? Он столько раз целовал ее. Вырвалось:

— Я… Очень целую.

По-дурацки получилось. «Очень целую».

— Ну что ты, как маленький? Почему ты меня по-настоящему не целуешь?

Его словно парализовало. Она спросила:

— Какой у тебя секрет?

У него не было сразу ответов на столько вопросов, он еще не ответил на первый. Решил отвечать в порядке поступления:

— Ты мне очень нужна.

Теперь можно было думать дальше. Но Лика уже коснулась его губ своими и задержалась на какое-то время, не целуя, давая сделать шаг самому. Он отдернулся и, то ли от рывка, то ли от нервного напряжения, что-то внутри оборвалось, ужалило в животе, зимняя рана дала себя знать. Показалось, что кровь опять хлынула. Он сморщился, стиснул зубы, но все же был рад, что что-то пришло на помощь, и снова есть несколько секунд подумать. Лика опустилась на колени, поцеловала ему рану. Крови не было, это была просто боль, она прошла. Лика продолжала его целовать.

— Подожди немного, — сказал он, — я объясню… Нам нельзя вот так…

Удар был нанесен в сердце. Получается… Она все это время… Думала о нем, как о мужчине? Как это? Зачем ей это нужно, она должна быть с ровесником… И не сейчас… Потом… Должна? Опять должна… Ему? Кто он ей?

Но это был первый, не самый главный удар. Потом было вот что.

— Ты мне очень нужен, — сказала она и заулыбалась, — так получилось. Но теперь все будет хорошо. Сегодня после экзамена приезжает мой папа, я хочу, чтобы вы познакомились.

Глава девятнадцатая, самая короткая, в которой все заканчивается

Это было так: сначала она отвернулась, и ее растрепанные волосы слились с цветом тумана — ближнего, который оказался похожего оттенка, и дальнего, у которого не было цвета, поэтому все растворялось в его прозрачности. Потом она подняла голову, глаза высокой четкости засияли, не стало видно ничего, кроме этих глаз. Она повторила:

— Папа.

Часто, попрощавшись с ней по видеозвонку, засыпая, он представлял, как она произносит это слово. С разными интонациями, в разных ситуациях: вот они сидят где-то, идут, молчат, а потом она говорит, чаще шепчет. И «пап», «папочка», «ну, пап» растворяются в наступившем сне, как улетевшие из-под заколки волосы.

А сейчас она впервые произнесла это слово. Еще секунду можно было не верить в то, о чем оно, просто дать ему позвучать в голове. Запомнить, чтобы вспоминать. Но секунда прошла. Получалось, что пока они сидят в этой росе, прямо сейчас какой-то человек едет на поезде или летит в самолете, а потом будет ехать на такси или в метро. Он едет к ней. С каждым часом приближается — сначала без лица, потом с лицом. И оно не будет размытым, не будет тем, что можно бесконечно отдалять в своей голове. Человек придет. Сначала протянет руку, пожмет. Это пожатие будет каменным, тяжелым, потом он отпустит руку, отпустит тебя проваливаться в ад, а сам, с улыбкой, счастливый и соскучившийся, обнимет сзади Лику за плечи, притянет к себе. Как другие отцы, он заберет от него дочь, а ты станешь удаляться, словно человек в открытом космосе, которому перерезали страховочный трос. С растерянным взглядом, в черноту, навсегда. И это случится скоро, сегодня, даже не получится еще раз заснуть, чтобы новая душа, пришедшая на смену старой, смогла как-то оправдать потерю.

— Кто приезжает?

— Папа…

Они смотрелись так красиво. Она, в своем сером тюльпане, он — весь в темном. Как цветок и нож садовника. Он залюбовался, глядя на эту картину со стороны, забыв о том, что они оба, Лика и Дмитрий, его могут заметить. Она взяла за шею того Дмитрия, который был ближе, притянула к себе.

— Мне очень приятно, что ты меня бережешь. Но всему свое время.

Потянула еще, и они скрылись в траве, стало плохо видно. Тот Дмитрий, который смотрел со стороны, привставал на цыпочки, тянулся, но разглядеть ничего не смог.

Они ушли словно в глубину реки, где совсем нечем дышать. И она дышала недолго, руки Дмитрия в траве обхватили ее шею, ей скоро не хватило воздуха.

Потом он встал, неуклюже поправил одежду. Было так странно видеть себя со стороны — хорошо, что рядом не было ни души, а то получилось бы неудобно. Причесал космы и, не оглядываясь, чуть не задев себя рукавом, прошагал в направлении усадьбы. Там он выставил в сторону руку — ту самую, которая только что сдавливала Ликину шею, и шел медленно, касаясь холодных мраморных девушек, как буддистский монах барабана. Потом захотел потрогать высунувшиеся к нему лошадиные морды, но лошади были живые, и он вспомнил, что у него ничего нет, чтобы дать им. Из живого он все-таки потрогал цветок, подаренный Ликой, стоящий на переднем сиденье — там, где недавно, живая, сидела она.

Через несколько часов он уже смотрел на облака сквозь иллюминатор самолета. Салон оказался почти пустым, так что толку от места в бизнес-классе не было — занимай любое и наслаждайся самым важным, что есть в жизни — личным пространством. Личного пространства были целые ряды влево и вправо, вперед и назад, а уж сколько его было за пределами самолета — не разглядеть и не измерить.

Иногда он с удовольствием разглядывал фотографии, распечатанные перед вылетом в той самой знакомой фотостудии. Лика на них хмурилась, улыбалась, взмахивала руками. На платье было видно каждую ниточку, каждый цветочек. Все-таки сейчас очень качественные камеры ставят в смартфоны. Это хорошо. Да. Пачка фотографий уютно устроилась на колене, на идеально отглаженной Ликой стрелке.

Кама появилась вдали нитью, потом лентой, стала совсем широкой, но тут же пропала, потому что самолет лег на другое крыло, закачал в колыбели, и еще какое-то время перед глазами виднелось только серое небо.

Он доехал на такси до знакомого пляжа за городом, но оказалось, что здесь уже тоже город: на другом берегу белели новые районы. Впрочем, этот берег оставался еще диким, и река не стала у́же. Зашел в проржавевшую кабинку. Здесь, наверное, давно никто не переодевался, кабинка выглядела, как упавший много веков назад звездолет. Переоделся, и ему показалось, что не было никакой жизни, что просто много лет назад зашел сюда, а вот сейчас вышел. День заканчивался, его плохо было видно у прибрежных деревьев, а потом, когда пошел по пляжу, стало плохо видно на пляже.

Кама — река очень широкая, холодных течений хватает, переплыть ее сложно. Он плыл, не оглядываясь, но считая взмахи рук. Сначала загадал себе оглянуться после ста, потом еще после ста. Потом решил не оглядываться. Набрал воздуха и нырнул. Тогда, в молодости, хоть это было и на спор, неподалеку шла лодка, друзья следили за ним, а сейчас никого не было: только он и глубина реки, которая глубже моря. По законам физики его стало выталкивать наружу, тогда он выпустил немного воздуха, потом еще. Глупость какая-то получалась: с одной стороны, нужен был воздух, чтобы долго продержаться и поставить рекорд, а с другой — именно воздух не давал погрузиться.

Не смотря на отдельные сложности, недочеты и недоработки, ему в целом понравилось, как прошла жизнь. Нужно было ее запомнить, чтобы вспоминать потом, когда все закончится. Получалось ли, что он сейчас сдается? Непонятно. Может быть, и нет. В конце концов, что он, Черчилль, никогда не сдаваться?

Первое июня заканчивалось, там наверху начиналось лето. Он открыл глаза, и хоть в такой воде сложно что-то увидеть, увидел: перед ним был он — молодой, худой, в новых, удачно купленных на рынке плавках — завис солдатиком, не двигался, чтобы сохранить силы, считал секунды. Тридцать, сорок, минута… Мало… Поспорил-то на три… Этот молодой, примерно понимая, сколько осталось времени, открыл глаза, увидел перед собой косматого и бородатого, очень похожего на себя человека. Рассмотрел с любопытством.

Сверху кричали. Ребята на лодке беспокоились, звали.

Можно было жить и прожить долгую жизнь, чтобы стать этим косматым, но с другой стороны: зачем делать что-то, если это можно легко представить? Молодой открыл рот, впустил воду в легкие. Пусть живут те, у кого нет фантазии.

Примечания

1

Может, посмотреть прямо на компьютере? (фр.).

2

Там проект очень детальный. Мы не сможем полноценно обсуждать (фр.).

3

У вас экран 11 дюймов? (фр.).

4

Да (фр.).

5

В первый раз у нас? (фр.).

6

Знаете, даже не игра… Я просто знал, что я Лэнд. Это была моя реальность… Когда играешь, то знаешь, что играешь. А я просто был им… То есть, в этом не было ни игры, ни лжи. Это было правдой (фр.).

7

Для тех, кто собрался в путешествие, послушайте прогноз погоды на неделю (польск.).

Content

Михаил Сегал
Слоны могут играть в футбол Повесть

Глава первая, в которой герой покупает цветы

Глава вторая, в которой появляется Маша

Глава третья, в которой герой срывает заседание, потому что хочет успеть к одиннадцати

Глава четвертая, в которой герой вступает на запретную тропу, а мир узнает о художнике Яцевич

Глава пятая, в которой герой обнимает Машу, а потом они чуть не гибнут в море

Глава шестая, в которой начинается гроза

Глава седьмая, в которой случается невероятное

Глава восьмая, в которой сломался унитаз, а герой не может уснуть

Глава девятая, в которой герой говорит про три минуты

Глава десятая, в которой герой попадает в кино и вспоминает слово

Глава одиннадцатая, в которой Света получает подарок

Глава двенадцатая, в которой герой проводит со Светой ночь, а затем поступает героически и прощается с жизнью

Глава тринадцатая, в которой наступает весна

Глава четырнадцатая, в которой герой становится счастливым отцом

Глава пятнадцатая, в которой герой живет настоящим

Глава шестнадцатая, в которой все были одеты в зеленое

Глава семнадцатая, в которой герой еще раз поступает героически

Глава восемнадцатая. Последнее платье Лики

Глава девятнадцатая, самая короткая, в которой все заканчивается

Примечания